Расследования Корсакова. Комплект из 3 книг (fb2)

Расследования Корсакова. Комплект из 3 книг [сборник litres] 4656K - Игорь Евдокимов (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Игорь Евдокимов Расследования Корсакова. Комплект из 3 книг

Тайный архив Корсакова Оккультный детектив

Карта на форзаце и внутренние иллюстрации Александры Чу

* * *

Действующие лица

Главные герои и постоянные персонажи второго плана

Владимир Николаевич Корсаков – граф, младший сын, ставший единственным наследником рода.

Павел Афанасьевич Постольский – молодой жандармский поручик.

Полковник – глава тайного жандармского подразделения по борьбе с потусторонними угрозами, имя не раскрывает никому.

Петр Николаевич Корсаков – старший брат Владимира.

Дело о проклятых портретах

Гаврила Викторович Родионов – уездный исправник, глава полиции.

Сергей Стасевич – художник, рисующий проклятые портреты.

Серебрянская – дочь помещиков, единственная оставшаяся в живых из дворян-чернокнижников, имя забыто.

Баронесса Ридигер – жертва Стасевича, дочь мсье N.

Екатерина Ридигер – ее дочь семи лет, внучка мсье N.

Дело о безутешном отце

Мсье N., он же Федор Иванович Назаров – товарищ (заместитель) министра внутренних дел, инициатор ритуала.

Василий Викторович Нораев – жандармский ротмистр, правая рука полковника, руководит расследованием исчезновения в доме Ридигеров.

Сергей Семенович Решетников – околоточный надзиратель сыскной полиции.

Амалия Штеффель – медиум, подруга Корсакова.

Олег Нейман, Владимир Мартынов, Антон Сомов, Андрей Танчаров, Василий Брохов, Яков Кузнецов – участники ритуала.

Дело о призрачном юнкере

Иван Павлович Сердецкий – генерал, начальник Дмитриевского училища, первая жертва.

Николай Сергеевич Панин – полковник, эскадронный командир, замначальника училища.

Алексей Осипович Красовский – военврач при училище, друг Сердецкого и Панина.

Ротмистр Чагин – кавалерийский офицер, наставник юнкеров по верховой езде.

Богдан Юрьевич Белов – вахмистр, каптенармус училища.

Зернов, Карпов, Макаров, Капьев и Свойский – юнкера, оставшиеся в училище на праздники.

Афанасий Афанасьевич Арапов – книготорговец, владелец тайной оккультной библиотеки.

Часть 1 Дело о проклятых портретах

I

21 июля 1880 года, ночь, борт парохода «Княжич», верховья Камы

– Разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились, и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей ^[1].

Бубнящий голос набожного старика оторвал Владимира Корсакова от размышлений. Молодой человек недовольно посмотрел на причитающего соседа по каюте, взял плащ и вышел на палубу. Приходилось признать, что причины для молитв у старика имелись: необычайный ливень накрыл пароходик вскоре после отхода из Перми и непогода лишь усиливалась по пути на север. Стихия налетела в один миг, не успела команда и глазом моргнуть. Корсакову оставалось только проклинать свою судьбу, ведь «Княжич» он выбрал самостоятельно. Не только потому, что пароход направлялся на север, туда, куда вел его ускользающий след человека, за которым он охотился. Нет, «Княжич» вселял уверенность – двухпалубный колесный пароход американской системы, с каютами третьего и второго классов. Владимир предпочел бы первый, но выбирать не приходилось. Так он и получил беспокойного соседа. Стоило налететь первым волнам, как старик изменился в лице и принялся бормотать молитвы с расторопностью старообрядческого начетчика. Стоит ли говорить, что после целого дня, проведенного взаперти с таким субъектом, Корсакову отчаянно требовался свежий воздух. Пусть и сопровождаемый порывами ветра с непрестанным ливнем.

Крепкое и ладное судно товарищества братьев Каменских бросало на волнах, словно бумажный кораблик. Корсакову пришлось схватиться за перила, чтобы не перелететь через них и не сгинуть в бушующих водах Камы. Стоило ладоням коснуться деревянных поручней, как в глазах помутилось, и он увидел…

Та же палуба. Тот же пароход. Погожий летний день. Человек, глазами которого Корсаков смотрит на мир, бегло окидывает взглядом свое отражение в блестящем на солнце иллюминаторе. Он не похож на Владимира: незнакомец чрезвычайно высок и красив особенной, дьявольской, красотой. Щегольский темный сюртук облегает фигуру, а бороду и длинные, черные как смоль, кудрявые волосы легонько треплет ветер. Человек переводит взгляд с иллюминатора на нос корабля. Там, впереди, среди заросших густым лесом холмов, приютился городок, упрямо карабкающийся вверх по отвесным скалам. Над городом нависает утес, увенчанный исполинскими валунами и старой деревянной церковью. Немногочисленным пассажирам, вышедшим на палубу, неведомо то, что открылось незнакомцу: камни говорят с ним. Манят его. Повинуясь минутному импульсу, человек в черном сюртуке решает: он должен сойти на берег.

Видение покинуло Корсакова так же быстро, как налетело. Ночь, непогода и застилающие глаза потоки дождя скрывали берег из виду, но сомнений не оставалось. Он стоит сейчас на том же месте, где стоял человек в сюртуке, и пароход подходит к той же пристани. А значит, погоня Корсакова близка к концу. Вот только… Телеграфа в этом городишке наверняка нет. И что делать теперь? Не получилось ли так, что задача окажется для него непосильной?

Он вернулся в каюту и под немигающим взглядом старика собрал свои вещи, особо тщательно убедившись, что револьвер надежно спрятан на дне дорожной сумки. Пароход причалил полчаса спустя.

– Постойте. – Корсаков уже собирался покинуть каюту, но услышал надтреснутый голос. Сосед смотрел на него слезящимися старческими глазами. – Не знаю, что за нужда выгоняет вас в эту дьявольскую ночь, но смею надеяться, что вас ждут дела праведные. Храни вас Бог, – с этими словами старик перекрестил его. Молодой человек не нашелся с ответом, молча кивнул и вновь вышел в непогоду.

Пароход с трудом причалил и, как только Владимир перебрался на сушу по трапу, тут же отошел от берега. Миг – и судно скрылось за пеленой дождя, оставив его в одиночестве. Корсаков оказался единственным пассажиром, сошедшим на берег, и вообще единственным человеком на пристани. Ни рабочих, ни извозчиков – казалось, все живое спряталось в поисках крова, спасаясь от ветра и потоков воды, льющих с небес. Там, где этот кров остался, конечно. Ураган прошелся по прибрежным складам, лишив их крыш и даже части стен. В здании, где, по виду, размещалась портовая контора, не хватало стекол, лишь хлопали на ветру ставни. Звенели и лязгали цепями портовые краны. Снаружи не горел ни один фонарь, внутри – ни одна лампа. Корсаков еще не забирался так далеко от столиц, но этого и не требовалось, чтобы понять – с портом что-то не так. И вряд ли только с портом…

Городишко был захудалым, что для такого медвежьего угла и неудивительно. Корсаков прикинул, что до ближайшего соседнего города отсюда в лучшем случае пятьдесят верст, и это по прямой. Река, скорее всего, служила его единственной связью с губернским центром. Как показывала погода – не самый надежный вариант.

Жителям хватило усилий (или средств) замостить только главную улицу да центральную площадь, где стояли немногочисленные кирпичные дома, и теперь поселение расплачивалось за беспечность. Взбирающемуся вверх по холму Корсакову повсюду попадались картины запустения. Бегущие вверх по склону боковые улочки превратились в бурные грязные реки. Кое-где потоки, видимо, оказались столь могучими, что увлекли за собой несколько изб, превратившихся сейчас в печальные груды бревен, исчезающие в темноте у подножия холма. Оставалось только порадоваться, что Владимир не попал сюда, когда это произошло.

К моменту, когда Корсаков оказался на главной площади, он промок до нитки и был покрыт толстым слоем грязи. Владелец единственной в городе гостиницы, открывший ему дверь после двух минут безуспешного стука, мог бы принять его за отрывшегося из свежей могилы покойника. К счастью, «четвертная» ^[2], как и ожидалось, сняла все вопросы, и гость с величайшим пиететом был препровожден в «лучший номер», который, на взгляд Корсакова, не сильно отличался от худшего, но, по крайней мере, давал крышу над головой. Путешественник скинул с себя мокрую и грязную одежду, переоделся в чистое (в комнате было необыкновенно холодно для середины лета), проверил кровать на предмет клопов (насекомых не заметил, но веры в условия проживания ему это не прибавило) и улегся спать. Снились ему валуны, нависшие над городом, и исходящий от них отвратительный шепот на неведомом языке.

II

Два месяца назад, Санкт-Петербург

Катеньке не спалось. Огромный дом, столь теплый и знакомый ребенку, в последние несколько недель стал чужим и пугающим. Maman отпустила всех слуг, кроме кухарки и дворецкого, да и те выставлялись за дверь, стоило огромным часам в холле пробить семь вечера. Коридоры, некогда освещенные яркими свечами, были темны. Привычный шум засиживающихся до утра гостей сменился свистом ветра в дымоходах да стонами старого опустевшего особняка. Мамина комната, в которой всегда пахло свежими цветами, а холодными ночами горел камин, превратилась в мрачную пещеру, которой избегали и Катенька, и немногие оставшиеся слуги.

Их особняк изменился не сам по себе: он угасал вместе с маменькой. Самая красивая и ласковая женщина на свете, которая, даже поглощенная работой по дому или организацией званого вечера, всегда находила время сказать Катеньке доброе слово или нежно взъерошить волосы, куда-то исчезла. Вместо нее появилось злобное и раздражительное привидение, худое и изможденное, проводящее каждую свободную минуту перед висящим на стене портретом. Катенька несколько раз пыталась поговорить с ней, разрушить наваждение, вернуть обратно родного и доброго человека. Последняя попытка закончилась пощечиной, сбившей девочку с ног. Искаженное злобой лицо, окаймленное редеющими сальными волосами, приблизилось к Кате, обдало смрадным дыханием и прошипело:

– Пош-ш-шла вон!

Сегодняшняя ночь была самой страшной за несколько недель. За окнами бесилась гроза. Ветер в дымоходах выл, словно в страшных книгах из маминой библиотеки, которые Катеньке по возрасту не полагалось читать. Но к раскатам грома, барабанящему по стеклам дождю и свисту ветра снаружи добавился еще холодящий жилы звук внутри дома. Катенька с головой спряталась под одеяло, но отгородиться от него не удавалось. В доме кто-то плакал.

Меньше всего Катеньке хотелось выбираться из постели, ставшей единственным островком, где она чувствовала себя в безопасности. Но мама воспитала ее смелой девочкой, напутствуя: «Если человек нуждается и в твоих силах помочь ему – нет в мире такой причины, что может заставить тебя пройти мимо».

Катя осторожно вышла из комнаты. Плач наполнял весь дом, что само по себе было невозможно: особняк был слишком большим, чтобы такой тихий звук достигал всех его уголков, отражаясь от стен и потолков. С величайшей осторожностью, стараясь не дать скрипнуть ни единой половице, девочка двинулась по коридору.

Рыдание доносилось из маменькиных покоев. Воспоминания о последнем визите были еще свежи, поэтому Катенька на мгновение помедлила перед закрытой комнатой. Вновь раздавшиеся всхлипы заставили ее устыдиться. Мама там, ей плохо, ей нужна помощь. Девочка потянула за ручку двери.

В комнате было темно. Единственным источником света становились всполохи молний, разрезающие мрак сквозь неплотно зашторенные окна. Состояние маминых покоев поразило Катю: словно буря на улице ворвалась в дом, разметав бумаги, перевернув мебель и повалив книжные шкафы. С потолка текли струйки воды. Очередная вспышка молнии за высоким французским окном осветила противоположную стену. Стоящий там силуэт Катенька узнала бы из тысяч.

Маменька застыла перед своим портретом, подаренным несколько недель назад. Кате он тогда не понравился. Она не разбиралась в искусстве, хотя, если бы кто-то спросил девочку, ответила бы: внешнее сходство поразительно, однако на картине художник изобразил кого угодно, но не ее маму. Дело в глазах. Абсолютно чужих, словно лучащиеся из них свет, добро и ласку кто-то вывернул наизнанку, оставив пустоту и злость.

Снова вспыхнула молния. Катя присмотрелась: мама рыдала, спрятав в ладонях лицо. Что так расстроило ее? Портрет?

– Мамочка? – неуверенно прошептала девочка. Силуэт не обернулся. Плачущая женщина будто не слышала вопроса. Катенька сделала шаг. Потом другой. Чем ближе она подходила к содрогающейся от рыданий фигуре, тем страшнее ей становилось. Комнату словно накрыла зимняя стужа. Катю била дрожь, ей хотелось закутаться в теплый плед у огня. Но сначала нужно было помочь маме.

Под ногами что-то звякнуло. Девочка нагнулась и подняла с пола крохотный серебряный колокольчик. Любимая безделушка матери, подарок ее отца, Катиного дедушки. Мама не раз говорила ей, что колокольчик немного волшебный. Когда становится грустно или страшно, достаточно разок позвонить в него, услышать нежный переливчатый звон – и все заботы мигом улетучатся. Но почему же сейчас мама плачет? Почему не звонит в свой любимый колокольчик?

Решено! Катенька должна вернуть колокольчик! Маменька позвонит в него – и наваждение спадет! Любимый, добрый, бесконечно нежный человек вернется, а ужасное плачущее чудовище исчезнет! Катенька подошла к матери вплотную. Девочка протянула дрожащую руку и коснулась ее плеча. Рыдания стихли, и Катя отпрянула, опасаясь, что жуткая женщина, подменившая родного человека, снова набросится на нее. Силуэт медленно повернулся. Все звуки стихли. Не слышно было ни воя ветра, ни стука капель, ни грохота грома. Даже сердце перестало стучать, словно остановившись.

Женщина опустила руки – это Катя видела, но разглядеть скрывающееся в темноте лицо не могла. Молния на секунду развеяла мрак, осветив маменьку и портрет за ее спиной. Катя закричала – закричала так, как никогда не кричала в жизни. Женщина на картине двигалась, повторяя все движения ее мамы. И та прятала в ладонях не заплаканное лицо. Вместо слез по щекам стекали струйки крови. Капли падали с пальцев. Плачущая женщина в свете молний срывала с себя лицо.

III

22 июля 1880 года, утро, город в верховьях Камы

Утром дождь не закончился – просто стал менее библейским. Карманные часы показывали одиннадцать. Урчащий пустой желудок настоятельно рекомендовал Корсакову отбросить сомнения по поводу качества гостиничной пищи и позавтракать. На первом этаже его ожидал сюрприз – за одним из трех грубых столов, символизирующих, видимо, местный ресторан, расположился рослый мужчина в форме уездного исправника ^[3], с солдатским орденом на груди.

– Доброе утро, – поприветствовал Корсакова визитер. Чуть выше роскошных рыжих усов блестели хитрые глаза, внимательно изучавшие приезжего.

– Доброе, господин полицейский. – Корсаков вспомнил наполеоновскую максиму, что лучшей защитой является нападение, и спокойно уселся напротив. – Составите компанию за завтраком? Что порекомендуете попробовать?

– У Михайлова? – Исправник демонстративно обвел глазами убогий зал. – На вашем месте я бы не рисковал. Хотя… Если очень голодны, попробуйте кашу – ее испортить сложнее. Михайлов, принеси гостю, будь добр. – Корсаков успел увидеть крысиную мордочку хозяина гостиницы, на секунду высунувшуюся из дверей соседней комнаты и тут же скрывшуюся обратно. – Позвольте представиться. Родионов Гаврила Викторович, здешний исправник.

– Очень приятно, Гаврила Викторович. Корсаков Владимир Николаевич, – он протянул исправнику руку. Тот осторожно пожал ее – и перед глазами молодого человека снова мелькнула картина из прошлого.

Родионов приветствует бородатого незнакомца в щегольском сюртуке на главной площади, тогда еще не залитой дождем. Ярко светит солнце. Справные домишки лучших людей города сияют белизной в его лучах. Люди беззаботно бегут вокруг по своим делам, в лавках идет торговля, звонят колокола новой, каменной, церкви, что на площади. Незнакомец ловит на себе заинтересованные взгляды горожан – гости сюда забираются редко. Ах, если бы они знали, какую беду впускают они в свой дом, привечая заезжего художника.

– Какими судьбами оказались в нашем богом забытом городишке? – Вопрос исправника в голове Корсакова прозвучал эхом, молодой человек словно услышал его дважды: здесь и сейчас, так же как и несколько недель назад, на площади.

– Путешествую, Гаврила Викторович. Grand tour совершаю по городам и весям нашей империи. Проматываю родительское состояние помаленьку да статьи для петербургских газет пишу. – Владимир улыбнулся и, не сдержавшись, повторил слово в слово ответ незнакомца в сюртуке: – Привлекла меня та маленькая древняя церквушка над городом, и я не смог отказать себе в удовольствии осмотреть ее повнимательнее.

Исправник впился в него удивленным взглядом и заметно напрягся.

– Да неужели, господин путешественник? – Родинов придвинулся к столу, упершись в него локтями, явно рассчитывая припугнуть собеседника своими впечатляющими габаритами. – Как же вы смогли ее разглядеть-то, ночью и в непогоду?

– Одарен феноменальным зрением, Гаврила Викторович. К тому же товарищ мой высоко отзывался о вашем городке в письмах. Сергей Стасевич, художник. Слыхали о таком?

– Предположим, – исправник внимательно разглядывал лицо собеседника, пытаясь понять, куда тот клонит.

– Только, дырявая голова, забыл он мне написать, где остановился. Явно не в гостинице, иначе бы мы с ним уже встретились. Может, подскажете?

– Может, и подскажу, да только позвольте увидеть ваш паспорт. Хотелось бы убедиться, что вы тот, за кого себя выдаете. Не сочтите за оскорбление, да только городок у нас маленький и тихий, приезжих мало, а уж чтобы с разницей в несколько недель – так вообще не помню, когда такое случалось. Служба у меня такая – следить, чтобы порядок никто не нарушал.

– Какие оскорбления, Гаврила Викторович, все прекрасно понимаю. Только паспорта, увы, не имею ^[4]. А вот дворянскую карту – извольте. – Корсаков сходил в номер, извлек из походной сумки плотную папку с документами и, вернувшись за стол, предоставил исправнику удостоверение личности.

– Графы у нас появлялись и того реже, – хмыкнул Родионов. – Ну что ж, друг ваш действительно появился две недели назад. Пожил пару дней при гостинице, набросал пару этюдов, а потом отправился в усадьбу Серебрянских. Это шесть верст ^[5] от города, как раз в лесах за старой церковью. Только вы вряд ли туда доберетесь: дороги размыло ливнями. Сами видите – стихия у нас разгулялась.

– Я, пожалуй, испытаю удачу. А что за Серебрянские?

– Когда-то им принадлежала вся округа. – От Корсакова не укрылось, что исправник невольно понизил голос, словно боялся, что его услышат. – Древний род, скрытный к тому же. В городе почти не появлялись, только присылали слуг. Последние несколько лет о них вообще ничего не слышно было. Я художника предупредил, но он почему-то был уверен, что они его примут.

– Любопытное семейство приютило моего друга, значит. У вас тут все такие затворники?

– Можно и так сказать, – ответил Родионов. – Сами видите, мы в глуши. Рельсов до нас не проложили. Дороги такие, что не всякий конный проедет. Волей-неволей затворником станешь.

– Простите за любопытство, но в таком случае уместнее было бы жить в городе, а не посреди леса?

– При их усадьбе когда-то стояла большая деревня, так что опасаться зверей или лихих людей не приходилось. Что же до города… Не привечали их тут. Люди у нас простые, суеверные. Сами понимаете, коль рядом живут такие баре, нелюдимые и надменные, разговоры пойдут…

– О, местный фольклор, обожаю! – потер руки Владимир. – И что же за разговоры?

– Чернокнижники они! – нервно вякнул хозяин гостиницы, появляясь в дверях с горшочком. – Повелись с идолопоклонниками, что до нас в здешних краях обитали…

– Михайлов, тебе что, кто-то слово давал? – мрачно покосился на него Родионов. Хозяин почел за лучшее исчезнуть с глаз долой. Корсаков подозрительно понюхал поставленный перед ним завтрак и признал, что пахнет тот не слишком аппетитно.

– А я предупреждал, – усмехнулся полицейский.

– Все же рискну! Спасибо за помощь, Гаврила Викторович.

– Рад, что смог быть полезен. – Исправник поднялся из-за стола. – Если понадоблюсь, то можете найти меня здесь же, на главной площади. Следующий дом за гостиницей.

– Благодарю, обязательно.

Исправник был уже у дверей, когда его остановил вопрос Корсакова:

– Позвольте полюбопытствовать: а когда у вас ненастье разыгралось?

– Дайте подумать. – Родионов помедлил, а затем удивленно поднял глаза на гостя: – Да вот как ваш приятель появился, те же две недели назад. А что?

– Праздный интерес.

IV

Полтора месяца назад, кафе «Доминик» ^[6], Санкт-Петербург

«Доминик», первое кафе Санкт-Петербурга, открывшееся еще в 1841 году, не теряло своей популярности и бурлило жизнью даже сорок лет спустя. Неудивительно – располагалось заведение на самом Невском проспекте, в желтом здании при лютеранской кирхе, а значит, неизменно привлекало состоятельных (и не очень) господ, фланирующих по главной артерии столицы. Кто-то заглядывал ради знаменитых пирожных и кофе. Кто-то читал газеты. Кто-то играл в бильярд или шахматы. Подальше от входа резались в карты, причем часть игроков отчаянно шельмовала. Поговаривали, что особо ловкие на руку шулеры как-то лишили последней сотни рублей самого Федора Михайловича Достоевского. Но иногда в «Доминике» обсуждались дела. Причем из тех, о которых не принято упоминать.

Вошедший солидный господин преклонных лет сразу заметил человека, которому назначил встречу. Тот вальяжно расположился за отдельным столиком у одного из шести окон, выходивших на Невский проспект. Перед ним стояло блюдце со сладостями и чашка кофе, а сам гость рассеянно листал газету. На вид молодому человеку было меньше тридцати. Среднего роста. Густые темные волосы, лежащие в художественном беспорядке. Внимательные голубые глаза, которыми он то и дело оглядывал кафе, отвлекаясь от газеты, скрывались за круглыми очками для чтения. Одет молодой человек был в двубортный пиджак из дорогой ткани, жилет и белую рубашку с темно-зеленым шейным платком. На вид – классический столичный повеса. Лентяй и бездельник. Но внешность бывает обманчива.

– Владимир Николаевич? – осведомился пожилой господин, остановившись у столика.

– А, таинственный мсье N. – Молодой человек отвлекся от газеты. – Присаживайтесь, прошу.

– Благодарю, что откликнулись на мое приглашение.

– Оставьте! Даже не знаю, что меня заинтриговало больше – ваше письмо или приложенный к нему аванс. У вас, безусловно, эффектный способ вести дела. Только… Чем же я привлек ваше внимание?

– Я навел справки, – пожилой господин внимательно разглядывал собеседника. – Несмотря на возраст, вы успели заработать в определенных кругах двух столиц репутацию человека, разбирающегося в делах… Скажем так, неестественных.

– Давайте уж не будем изъясняться эвфемизмами – оккультных.

– Люди, которым я доверяю, сказали мне: «Помочь вам могут лишь Корсаковы». Насколько мне известно, из вашего семейства лишь вы сейчас квартируете в Петербурге. И у вас отменная репутация, даже для столь юного возраста. Поэтому перейду сразу к делу. Слышали вы об эпидемии самоубийств, которая случилась в столице этой весной?

– Если бы я о ней не слышал, у вас было бы полное право встать и уйти отсюда прямо сейчас. Она унесла как минимум три жизни.

– Пять. Еще два случая не афишировались. И вы знаете, что их объединяет?

– Некий модный художник, я полагаю. – Корсаков взял театральную паузу, отпил кофе и зажмурился от удовольствия, а затем продолжил: – Стасевич. В трех случаях, о которых я справлялся, будущие жертвы за несколько недель до своей преждевременной кончины становились не слишком счастливыми обладателями портретов кисти этого автора. А также внезапно упоминали его в своих завещаниях.

– Что еще?

– Способы самоубийств вышли очень уж оригинальными. Особенно у наследника торгового дома Гуревичей. – Молодой человек откинулся на спинку стула, словно оценивая, сколько подробностей ему следует рассказать, дабы вывести собеседника из равновесия. – Надо же, сервировать ужин из собственных внутренностей, да еще и прожить достаточно долго, чтобы начать его есть…

– Довольно. Вы знакомы со Стасевичем?

– Нет. Знаю, что он получил известность в особо экзальтированных кругах высшего общества, но мне среди этих недалеких особ скучно. Предположу, что художник разделял мою невысокую оценку – судя по тому, какой эффект производят портреты на моделей, его таланты связаны с живописью лишь отчасти, и пользуется он ими явно не во благо. Если вы желаете знать, как он создает свои картины, то, увы, этого не подскажу. Я имел возможность изучить один из портретов: Стасевич явно черпал силы в сферах, куда здравомыслящему человеку путь заказан. Но их эффект распространяется лишь на того, кто изображен на полотне. Я чувствовал исходящую от картин силу, но определить, как именно она воздействует на людей, не смог.

– Мне неинтересно знать, как он создает свои богопротивные портреты.

– Тогда что вы хотите от меня?

– Найти его. Мои люди были близки к этому, но несколько недель назад Стасевич словно испарился. Все, что мне известно, – он купил билет на поезд до Москвы, дальше его следы теряются.

– Найти его и?..

– И остановить! – Пожилой господин понизил голос, чтобы их не услышали, но даже так в его словах прозвучали стальные нотки: – Сделайте так, чтобы он никому больше не причинил вреда своими картинами.

– Я не наемный убийца, мсье N., – покачал головой Корсаков. – И вы это прекрасно знаете, раз наводили обо мне справки. Но я понимаю вас. И разделяю ваши опасения касательно того, что он может натворить своими портретами. Поэтому я даю слово, что найду его и отобью вам сообщение с ближайшего телеграфа. Не скажу, что моя совесть будет чиста, но… Переживу. Только не приставляйте ваших людей присматривать за мной – я такого не выношу. Вон тот бабуин в углу за шахматной доской, который маячит рядом со мной с момента получения аванса, успел порядком мне опостылеть. Вы согласны с такими условиями?

– Вполне. Просто найдите его и дайте мне знать. Остальное вас не касается. – Пожилой господин встал, достал из кармана конверт и положил его на стол. Корсаков мимоходом обратил внимание, что в другой руке его собеседник держит неуместное для его образа украшение. Маленький серебряный колокольчик. – В моей работе это называется «прогонными». Надеюсь, данная сумма компенсирует ваши переезды. Честь имею.

Он развернулся и двинулся к выходу из кафе.

– Постойте, – окликнул его Корсаков. – Позвольте полюбопытствовать. Бывшая фрейлина Ее Величества, вдовствующая баронесса Ридигер, что недавно умерла после скоротечной болезни и оставила после себя безутешную дочку Екатерину. Она приходилась вам…

– Если жизнь дорога вам, Владимир Николаевич, не продолжайте этот вопрос. – В голосе господина N. почудился могильный холод. – Никогда!

V

22 июля 1880 года, день, город в верховьях Камы

Многие старые дворянские семьи славились своими, отличными от окружающих, призваниями. Орловы разводили рысаков. Шереметевы управляли крепостным театром. Нарышкины оставили свой след в архитектуре. Одна из побочных ветвей рода Корсаковых тоже имела свое призвание, но знали о нем немногие.

Началась их история зимой 1612 года, когда будущий государь Российский, юный Михаил Федорович Романов, жил в своей костромской вотчине. Однажды, когда он ехал по лесу, путь его саням преградил зверь, существо сколь диковинное, столь и ужасное на вид. Свита в страхе покинула молодого Романова. Вся, кроме одного человека. Боярин Корсаков выхватил саблю и встал между зверем и будущим царем. Битва вышла жестокой. Корсакову удалось победить чудовище, но сам он едва не скончался от ран, оставшись калекой до скончания своих дней.

Михаил Федорович не забыл своего защитника. Став царем, он вызвал Корсакова с сыновьями в Москву и дал им тайный наказ – впредь хранить государей Романовых, присных и державу их от врагов невидимых. Тех, что в народе называли «нечистой силой».

Так началось незаметное служение Корсаковых. Их знания о потусторонних силах и существах передавались из поколения в поколение, умножались и проходили регулярную проверку делом. О царском указе знали лишь сами государи да избранные сановники. Но слухи тонкими ручейками растекались по высшему свету. И рано или поздно человек, столкнувшийся с тайнами, объяснить которые наука или здравый смысл были не в силах, слышал доброжелательный шепот: «Помочь вам могут лишь Корсаковы». Крепостные тонут в пруду и испуганно поминают русалок? Белая дама ночами скользит по фамильному кладбищу? Странные костры полыхают ночами на курганах, что стоят вокруг усадьбы? Пошлите письмо в имение Корсаковых под Смоленском, и однажды один из них появится на вашем пороге. Услуги их стоят дорого, но, когда они закончат свою работу, в пруду вновь смогут купаться дети и стирать белье прачки, белая дама никогда больше не напророчит смерть домочадцам, а огни на курганах погаснут, перестав вселять холодящий ужас в сердце.

Владимир был самым юным из Корсаковых. В иных обстоятельствах на охоту за Стасевичем вышел бы его отец или брат, но… Мсье N. оказался прав – лишь он сейчас квартировал в Петербурге. О причинах же такого стечения обстоятельств Владимир вспоминать не любил. Как и о том, откуда взялся его редкий и странный дар – видеть мир глазами других людей. Возможно, более разумным выходом было бы отказаться от предложения нанимателя. Однако Корсаков слишком долго разменивался на мелкие дела и пустяковые поручения. Не говоря уже о том, что в противном случае художник-убийца имел все шансы уйти безнаказанным. И вот Владимир здесь, в захолустном городе посреди бескрайних лесов, мрачно взирает на худший завтрак в своей жизни.

Кое-как поклевав подгоревшую гречневую кашу, Корсаков попросил хозяина гостиницы найти ему провожатого, который согласится за несколько рублей показать дорогу к церкви и монолитам. Вскоре в дверь номера постучал бойкий вихрастый мальчуган. В его чертах просматривалось несомненное фамильное сходство с Михайловым – эдакий маленький крысенок при большом жирном крысе-папе. Видимо, хозяин гостиницы считал, что все деньги должны оставаться в семье.

Серый свет пасмурного дня не добавил красоты главной площади. Дома, такие чистые и опрятные в его видении, сейчас казались посеревшими и усохшими. Будто больными. Площадь стояла абсолютно пустой – кроме Владимира и мальчишки не видно ни души. Исправник сказал, что Стасевич прибыл в город всего две недели назад. Неужели Владимир недооценил его? Как художник, рисующий проклятые портреты, мог обрушить такое ненастье на целый город? И если дело действительно в нем, то осталось ли еще время, чтобы его остановить?

Проходя мимо дома исправника, Корсаков увидел в окне тень, тотчас отпрянувшую за занавески. Владимир не сомневался – бдительный служитель закона следит за каждым его шагом. Сам виноват. Заявившийся в город посреди стихии путник в любом случае вызвал бы пристальный интерес, а Корсаков еще и не отказал себе в желании покрасоваться.

«Глупо, – сказал бы его старший брат Петр. – Очень глупо с твоей стороны!»

– Слушай, малец, а давно эта церковь стоит на вершине холма? – поинтересовался Владимир.

– Давно, ваша светлость! – Провожатый, по незнанию, несколько возвысил Корсакова в обществе, что вызвало у молодого человека легкую ухмылку. – Мой дед говорил, что это еще во времена его деда строили. Только странное то место для церкви.

– Почему?

– Сам не знаю, только говорят так. Наша церковь в нижнем городе стоит, вона она, – он указал на храм, который, как обычно, выглядел самым богатым строением в городе. – А к той никто не ходит уже давно. Боятся. Нехорошее, говорят, место.

– Дай угадаю, из-за камней? – уточнил Корсаков. Они вышли за околицу и оказались на опушке леса. Подъем вверх по размокшему склону оказался куда труднее, чем он ожидал. Почва становилась все более коварной, уходя из-под ног, а молчаливая стена леса подступала все ближе, пока ветви елей не скрыли небо полностью.

– Ваша правда, барин, из-за них. Дед говорил, что истинно верующий никогда рядом с такими бесовскими местами церковь не поставит!

– А кто же тогда ее построил?

– Баре, из большого дома, что за лесом.

– Серебрянские?

– Они самые. Раньше им целая деревня принадлежала, но как государь наш людей освободил ^[7], так все и сбежали помаленьку. Переселились в город, аж целую слободу новую отстроили.

– А чего сбежали?

– Да, говорят, свирепые баре были. Особенно старая тетка-помещица. Я ее видел, когда еще совсем малой был. Она в город приезжала, с головой ругаться, как раз когда последние крестьяне сбежали. Ведьма ведьмой! Как глянет – хоть сквозь землю провались. Но давно уже в городе не появлялась. Да и из дома тоже никто не приходил. Видно, некому стало.

– Когда дожди пошли? – Корсаков боролся с мелочным желанием вручить беззаботно карабкающемуся вверх подростку тяжелую намокшую походную сумку, которая упорно тянула его вниз.

– Не, барин, раньше, уж почитай года три. Когда дожди пошли – совсем не до того стало. Недобрая погода, никто такой в здешних краях не видал. Зверье это чует, бесится. И народ совсем странно вести себя начал.

– Это как?

– Да по-разному. Озверели за две недели так, словно не жили дружно столько лет.

– В каком смысле «озверели»? – допытывался Корсаков.

– А в самом прямом, барин. Злые стали. Чуть что – готовы друг другу в глотки вцепиться. Батька мне говорил, чтобы я носу на улицу не казал в темноте – мало ли что. Уж и батюшка чудить стал, и без доктора мы остались, и голова ^[8] из дому нос не кажет. Один исправник старается. Он солдат же бывший. Батька говорит, такого ничего не берет. Когда первые драки начались, Гаврила Викторович трактир закрыл да погреб опечатал. Сказал, кто полезет за хмельным – в кутузку посадит.

– И что, помогло?

– Куда там! Заперлись по домам да продолжили меж собой цапаться. Исправник тогда к батюшке, а тот…

– Что?

– Застращал народ проповедью, вериги на себя навесил да в лес ушел, точно сгинул, – отозвался провожатый с детской непосредственностью.

– Достойный пастырь, – хмыкнул Корсаков.

С городской площади церковь на холме выглядела близкой, вот только крутизна холма не позволяла подняться к ней напрямую. Окольный путь по глухой лесной тропинке занял без малого час. Теплым днем да в солнечную погоду такая прогулка доставила бы Корсакову удовольствие. Сейчас же ощущалась сущей пыткой. Сапоги вязли в глубокой черной грязи. Ветви деревьев вымокли настолько, что не давали укрытия от ливня, поэтому струи воды застили глаза. Возможно, поэтому Владимиру чудился в темной чаще неясный силуэт, словно кто-то неотступно следует за ними, стараясь не попадаться на глаза.

– А расскажи-ка еще про усадьбу, – попросил провожатого Корсаков, чтобы отвлечься. – Много их там было, Серебрянских?

– Ой, не знаю, барин, – мальчишка притих. – Те, кто сбежал, баяли, что трое – отец, мать да дочка, молодая и красивая. Но злобная, что бестия. Только, дескать, не менялись они с годами-то. Будто бы еще прадеды тех крестьян хозяев такими застали, а то и прадеды прадедов. Колдуны баре были, не иначе. Страшные. Потому и сидели здесь – стакнулись с духами лесными, которым безбожники раньше кланялись, пока Христово слово сюда не принесли. И церковь поставили для отвода глаз, шоб народ думал, что баре у него набожные, а сами по ночам там жуткие непотребства творили.

– А далеко от церкви до их дома?

– Сам я не ходил, – признался провожатый. – Туда рази что голова отваживался соваться, остальных беглые крепостные застращали. Но, говорят, к Серебрянским вела старая дорога, если не заросла совсем.

Когда они достигли вершины, лес расступился, а ливень обрушился со всей свирепостью. Церковь стояла у самого обрыва, казалось, готовая рухнуть под натиском стихии и времени. Рядом с ней возвышались серые, покрытые лишайником могучие валуны, непонятно какими усилиями здесь поставленные, создавая откровенно жутковатую картину на фоне пасмурного неба. Корсакову они виделись клыками древнего гиганта, пытающегося прогрызть себе дорогу из подземного царства обратно на землю. И, к сожалению, он допускал, что очень недалек от истины.

От покосившегося здания в лес уходила размокшая колея, видимо, являвшаяся до недавнего времени дорогой к усадьбе Серебрянских. Корсаков подошел к краю утеса. Отсюда были видны и городок, змейкой спускающийся к пристани, и крутой поворот широкой реки. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались глухие леса. В другую погоду и при других обстоятельствах вид был бы красивым и захватывающим дух, сейчас же складывалось ощущение, словно церковь и монолиты довлеют над хлипкими человеческими жилищами и осуждают пришлых чужаков, нарушивших их вечный покой.

– Внутрь заходил? – поинтересовался у провожающего Корсаков.

– Нет! – замотал головой мальчишка.

– Да ладно! Ни за что не поверю. Даже интересно не было?

– Было, барин. Да только боязно так, что никакого интереса не хватит!

– Хорошо, тогда верю. Подожди меня здесь, я загляну буквально на пару минут.

Дверь в церковь отворилась на удивление легко и тихо, словно кто-то смазывал петли. Внутри также оказалось куда меньше следов запустения, чем ожидал Корсаков. При взгляде на здание снаружи складывалось ощущение, что оно готово рухнуть от малейшего ветерка. Однако внутри было сухо – все окна целы, и даже крыша не прохудилась. Никаких птичьих гнезд, никакой паутины. Лавки расставлены вдоль стен, иногда друг на друге в три-четыре ряда, словно импровизированные лестницы или леса. Потолок скрывала темнота.

Владимир опустил походную сумку на пол и извлек из нее самый тяжелый предмет – переносной фонарь, напоминающий те, что используют путевые обходчики на чугунке ^[9]. Чиркнула одна из старательно оберегаемых от непогоды спичек – и полумрак церкви разрезал яркий желтый луч света. Молодой человек повел фонарем вокруг себя, а затем поднял его выше, чтобы разглядеть стены и потолок. Открывшаяся ему картина пугала и завораживала.

VI

22 июля 1880 года, день, город в верховьях Камы

Исправник Родионов проводил пришельца взглядом. Как и ожидал Гаврила Викторович, молодой человек в сопровождении сына Михайлова отправился по раскисшей от непогоды тропе вверх по холму. К старой церкви.

Гости в их город приезжали редко. Раньше хоть какой-то поток путешественников давал сплав древесины на юг, но уже лет двадцать как тучные купеческие времена ушли. Чего уж говорить – исправнику по штату полагаются помощники, а Родионов, почитай, уже пятый год трудился один. Город медленно, но верно хирел. Скоро и уездный статус потеряет. И то верно – деревень в округе почти не осталось. Основанный как форпост Московского государства, с движением границ дальше на восток он утратил свою важность. Мало кто захочет жить в таком далеком краю. Родионов отдавал себе отчет в том, что еще пара десятков лет в том же духе – и город можно будет стирать со всех карт. Если только его быстрее не смоет в реку нынешнее жуткое ненастье.

Что там говорил батюшка, прежде чем увешался крестами и ушел в лес? «Через семь дней Я пошлю на землю дождь – он будет литься сорок дней и сорок ночей, – и Я смету с лица земли всех, кого Я создал». Родионов не увлекался кликушеством или «эсхатологическими пророчествами», как сказал бы Корсаков (исправник и слов-то таких не знал), но волей-неволей задумывался – а ну как этот ливень накрыл не только его город, но и весь мир? И куда от такого бежать? Ответ был пугающе прост – бежать некуда. На много верст вокруг непроходимые леса, которые даже опытные охотники вряд ли пересекут. В то, что вернется пароход, исправник не верил – уж слишком разгулялась непогода. Чудо, что пристал вчера ночью. Хотя… Быть может, лучше бы и не приставал. Предыдущий гость принес им ливень. Чего ждать от нового?

В дверь постучали. Нервно, неуверенно. Не к добру.

– Войдите, – пробасил Родионов.

На пороге возник Семенов из городской управы. Вид человечек имел жалкий: насквозь вымок под дождем (под ногами мгновенно набралась лужа) и дрожал, словно его вот-вот начнет бить пляска святого Витта. Но страшнее всего выглядели глаза. Воспаленные, в красных прожилках, с дергающимися веками. Глаза человека, который толком не спал уже несколько ночей. Как и все в городе. Потому что ночь и сон приносят кошмары. Такие, что люди зарекаются спать и проводят дни в напряженном полузабытье. Если не пытаются удавить ближнего своего…

– Гаврила Викторович, беда, стал быть, – прохрипел Семенов. – С головой-та!

– С головой? – переспросил исправник, а про себя чертыхнулся. Если городской голова тоже сдался, то из здравых и облеченных властью людей в городе никого не осталось, кроме самого Родионова.

– Ага, с ним, – закивал Семенов. – Я ить захожу к ним, а он стоить посреди комнаты и…

Вместо продолжения человечек замолчал и начал истово креститься.

– За доктором послал? – спросил было исправник, но осекся. Нет у них в городе больше доктора. Выбрал легкий конец и выписал себе нужную микстуру… – Так чего он там, говоришь, делает?! – рыкнул Родионов, вставая из-за стола.

– Эта… Сами сходите, поглядите! Я туда больше ни ногой! – Семенов начал пятиться к выходу. – И эта… Жонка его… Видать, тоже того! Ну, я побег!

И прежде чем исправник успел его остановить, человечек выскользнул из дверей и скрылся на улице. Родионов вновь ругнулся сквозь зубы, сорвал с крючка плащ и отправился в дом городского головы, Силы Игнатьевича Безбородова.

Тот жил в солидном двухэтажном каменном особняке, одном из немногих в городе. Окнами здание выходило на главную площадь, которую дождь превратил в залитый непроглядно черной водой грязный пруд.

Сила Игнатьевич обнаружился в своей гостиной. Вел он себя и впрямь диковинно. Перед ним стояла картина, развернутая тыльной стороной к вошедшему исправнику. Городской голова вглядывался во что-то на холсте, медленно переступая взад-вперед и вправо-влево, чуть покачиваясь. Затем он несколько раз повернулся в разные стороны. Родионов замер, пытаясь понять, что происходит с его давним другом. Его пронзила жуткая и абсолютно неуместная в нынешних обстоятельствах мысль. Безумная. Но… Безбородов двигался перед картиной так, словно глядел в зеркало. Глядел и ждал. Ждал, что отражение перестанет повторять его движения…

– Сила Игнатьич, – позвал его Родионов. – Ты чего?

– А, Гаврила Викторович, пришел все-таки, – не отрываясь от занятия, произнес Безбородов. – Поздно, брат, поздно. Нагрешили мы с тобой. Ведь чуяли, что не так чего-то. С художником этим. Но дали остаться. Платим вот теперь.

– Сила Игнатьич, да ты приди в себя! – громко сказал исправник, но даже сам не услышал должной уверенности в собственном голосе.

– Ты же тоже их видишь? Кошмары? Чуешь, как веет холодом замогильным от этой проклятой церкви? Слышишь, как шепчет что-то? Внутри холмов. В реке.

– Сам знаешь, вижу, что творится у нас что-то нечистое, – ответил Родионов. – Но с голосами – это ты хватил!

– А, ну да, ты ж умный, ты картину не взял… – протянул Безбородов. – А мы с Тонюшкой взяли себе на беду…

Эта последняя фраза исправнику очень не понравилась.

– Сила Игнатьич, где жена твоя? Чего случилось?

– А вон там лежит, сам глянь, – Безбородов указал куда-то за спину Родионову, не прекращая своего медленного жуткого танца.

Исправник повернулся туда, куда указал его друг. На полу в углу лежала женщина, связанная грубой веревкой. Стараясь не выпускать голову из вида, Родионов подошел к ней и опустился на колени. Лицо женщины распухло так, что опознать в ней жену Силы Игнатьевича было невозможно. Она не дышала.

– Свел с ума ее проклятый портрет! – проговорил городской голова. – А ведь так он ей нравился. Наглядеться не могла. Даже разговаривать со мной перестала. А сегодня приходит ко мне, смотрит так… Странно… И за спиной что-то держит… Тут-то я и понял, не Тонюшка это уже, не моя жена. Понял еще до того, как это из-за спины достала…

Сила Игнатьевич протянул руку и поднял со стола здоровенный кухонный нож.

– Пришлось поучить ее уму-разуму. По-супружески, так сказать. Только не она это больше, Гаврила Викторович, не она. И портрет этот – не мой. Долго на него смотрел. Вот похож как две капли воды. А не я. Тут ты пришел – и я все понял. Красного не хватает… – Он поднял глаза на друга и грустно улыбнулся: – Прощевай, брат. Дальше уж ты сам.

С этими словами он провел ножом по горлу. Кровь алым фонтаном брызнула на картину. Исправник бросился к нему, попытался закрыть руками рану, стараясь не обращать внимания на страшное клокотание. Но все усилия были тщетны.

Родионов поднялся с колен. Бросил взгляд на картину. Содрогнулся, но быстро взял себя в руки. Резко схватил ее за край, бросил на пол – и топтал. Топтал, пока не треснула рама и не порвался до лохмотьев холст. Затем, не оборачиваясь, вышел из дома.

Отменным сыщиком Родионов не был. Да и как им стать в таком медвежьем углу, где из всех преступлений кража скота и пьяные драки? Но нюх, чутье у исправника никто бы не отнял. Пришла пора получить ответы на вопросы. Все началось с художника. А теперь за ним приплыл еще и столичный щеголь. Вот ему-то и пора объясниться!

VII

22 июля 1880 года, день, церковь на краю холма

Потолок церкви был закрыт туго натянутым полотном, которое раньше могло быть парусом. Украшала его незаконченная картина, выглядевшая в этой церкви словно богохульная оскверненная фреска. По спине Корсакова побежали мурашки. На картине, несомненно, был изображен пейзаж, открывающийся с обрыва. Монолиты, лес, петляющая дорога, городок у подножия холма и изгибы реки. Над пейзажем застыло самое жуткое небо из тех, что ему доводилось видеть: темное, пурпурное и зеленоватое одновременно, словно пронизанное жилами, а в центре небосвода раззявил ненасытную пасть вихрь, напоминающий небесный водоворот. Вниз на землю низвергались потоки воды. Городская колокольня кренилась к земле, готовая упасть. Вода в реке будто вскипела, из нее ввысь тянулись сотни рук. Нет, даже не рук, а лап, с острыми когтями. Им навстречу из небесного водоворота уже показались кончики пальцев – огромные настолько, что воображение Корсакова отказывалось представить истинные размеры твари целиком. Надев очки для чтения и забравшись на одну из лавок, он смог разглядеть среди камней тщательно выписанную фигуру: высокий худой человек с развевающимися на ветру волосами и одеждой, стоящий у мольберта.

– Что ж, – пробормотал себе под нос Корсаков, снимая очки, и вздрогнул от звуков собственного голоса. – Это объясняет обезумевшую стихию.

Он вышел из церкви и огляделся в поисках провожатого. Мальчишки и след простыл. Корсаков сверился с часами – и не стал злиться на него. Вместо пары минут он провел почти час, осматривая церковь и жуткую работу Стасевича.

Владимир перевел взгляд на камни. Он хорошо помнил шипящий шепот, исходивший от валунов в ночи. Сейчас они молчали, но по-прежнему излучали смутную угрозу. Корсаков осторожно подошел к монолитной конструкции и неуверенно протянул к камням руку.

С момента обретения дара три с лишним года назад Владимир старался не злоупотреблять им. Но талант ему достался своенравный. Иногда он предпочитал молчать. А иногда, стоило Корсакову коснуться человека или предмета, как он на несколько секунд обретал возможность видеть мир чужими глазами. Вспышки видений были непродолжительными, и Владимир никак не мог их контролировать, но дар, похоже, сам определял, какую картину хочет продемонстрировать своему хозяину. Даже для Корсакова, которого с отрочества готовили к будущей стезе, некоторые из мелькающих перед глазами сцен были подобны шрамам, оставленным на душе. И сейчас Владимир не сомневался – что бы ни увидел он, коснувшись старинных камней, приятным это зрелище не будет.

Ночь. Он стоит рядом с кругом камней. По обе руки от него – домочадцы, жена и дочь. Их взгляды устремлены на человека, прикованного к одному из монолитов. Он молча истекает кровью, лишившись последних сил к сопротивлению. Тело пленника покрывают многочисленные надрезы, но он все еще жив.

– Они довольны? – спрашивает Серебрянский, чьими глазами смотрит на мир Корсаков.

– Да, господин, они довольны… – подобострастно кивает припавший перед ним на колени крестьянин. Русые волосы, глубоко посаженные серые глаза и вздернутый нос выдавали в нем коренного обитателя здешних земель.

Серебрянский принимает из рук холопа старый грубый нож, выполненный из камня, но острее любой стали. Он делает шаг к пленнику – и резко наносит ему последний удар, пронзая сердце. Серебрянскому не надо спрашивать, довольны ли их покровители, что спят под камнями. Он сам слышит их благословенный шепот и чувствует, как вновь обретенное могущество разливается по венам. Он оборачивается – и видит столь же удовлетворенные улыбки на лицах жены и дочери.

Еще одна жертва. Еще один месяц. Цикл, дарующий слугам спящих покровителей вечную жизнь, продолжен.

– Тоже слышите его дьявольский голос? – спросил кто-то за спиной. Корсаков резко развернулся и оказался лицом к лицу с высоким незнакомцем. Его одежда представляла собой мокрые обрывки некогда черного одеяния, грязные волосы спутались, а из-под кустистых бровей с детской беспомощностью и взрослой тоской смотрели усталые покрасневшие глаза. С шеи на тяжелых цепях свисали многочисленные грубо сработанные кресты. Перед Владимиром стоял пропавший городской батюшка, якобы сгинувший в лесах. Хотя, судя по внешнему виду священника, сын хозяина гостиницы был недалек от правды.

– Я брел и брел, но бесовская сила каждый раз возвращала меня обратно, – сказал батюшка. – Наказание мне ниспослано за слабость. Что бежал, оставив паству, тщась спасти собственную шкуру.

– Это не повод себя со свету сживать, – заметил Корсаков, снимая с плеч плащ, чтобы накинуть его на плечи собеседника. – Зайдем в церковь, там хотя бы сухо.

– Нет! – Батюшка в ужасе отшатнулся. – Ноги моей там не будет! Это не церковь, а капище язычников! Тут не возносят хвалы Господу, лишь поклоняются демонам!

– Вы знали про обряды Серебрянских? – спросил Корсаков.

– Да простит меня Бог, знал! – горько ответил священник. – Их крестьяне, что ушли из деревни, каялись мне на исповеди. Но я был глуп, самонадеян в гордыне своей! Считал, что коли построим мы церковь истинную, а безбожников покинут их слуги, то падет власть нечестивая. Но то была ложь. Я убедил во лжи свой приход, ибо слаб. Не было во мне должной храбрости, чтобы бросить вызов Серебрянским. Понадеялся, что без крестьян они вымрут во мраке своего мерзкого дома…

Судя по голосу, батюшка рыдал. Но с неба ему на лицо лилось столько воды, что различить слезы и капли дождя Корсаков не мог. Он оставил безуспешные попытки укрыть священника плащом и просто выслушивал его горестную исповедь.

– Эти камни оставило здесь племя жестокосердных язычников, что поклонялись и приносили им жертвы. С приходом государевой власти их истребили под корень. По крайней мере, так казалось. Но они выжили. Выжили и заполнили уши Серебрянских своими гнилыми верованиями. Обратили их к дьяволу! И все в городе знали об этом. Знали или хотя бы догадывались. Но боялись выступить против них. Лишь косились ненавидящими взглядами да шепотом пересказывали страшные слухи. И никто – никто не задавал вопросов, почему их всегда трое. Почему поколения рождались и умирали, а деревней Серебрянских по-прежнему правили отец, мать и дочь?

Батюшка обошел каменный круг, проведя рукой по шершавой поверхности валунов, и остановился на краю утеса, взирая вниз, на город.

– Я виновен, – глухо произнес он, сжимая в руках крест. – Виновен в том, что подвел паству. Виновен в том, что не разглядел волка в овечьей шкуре, что пришел к нам в дом и принес с собой библейскую напасть. Виновен в том, что спящие скоро пробудятся. Нет мне прощения. И спасения тоже нет.

Корсаков, завороженный рассказом священника, слишком поздно понял, что должно совершиться на его глазах. Его собеседник раскинул руки. Звякнули цепи. Священник занес ногу над бездной и приготовился сделать шаг. Владимир метнулся к нему, отчаянно вытягивая руку вперед, но его пальцы ухватили лишь воздух. Священник камнем рухнул вниз на острые скалы. Корсаков распластался на краю обрыва, бессильно глядя на лежащую внизу изломанную фигуру в драных остатках рясы. Боль городского священника оказалась столь сильна, что он предпочел обречь себя на вечные страдания.

– Корсаков! Отойдите от края и поднимите руки! – окрикнули его. Голос Владимир узнал. Он перевернулся на спину, чтобы разглядеть угрожающего ему человека.

На фоне леса застыла могучая фигура исправника, завернувшегося от непогоды в прорезиненный плащ, что придавало ему сходство с изображениями мрачного жнеца на старинных гравюрах.

Корсаков медленно встал с мокрой земли и отошел от края. Меньше всего ему хотелось сейчас неловко поскользнуться и улететь вниз, следом за священником.

– Держите руки на виду, пожалуйста, господин Корсаков, – сурово напомнил ему Родионов.

– Не знаю, что вы видели, Гаврила Викторович, но прошу, поверьте, я не толкал его, – увещевающим голосом обратился к исправнику Владимир.

– Вы не коснулись его и пальцем, – согласился Родионов. – Но вам не кажется, что слишком уж много трагических случайностей произошло в моем городе с тех пор, как вы со своим другом заявились сюда?

– Стасевич мне не друг! – крикнул Владимир.

– Я не люблю, когда меня принимают за дурака и врут в лицо, Корсаков, – заявил исправник, шаг за шагом подходя к собеседнику. Его рука пряталась в кармане плаща. Владимир не сомневался, что Родионов навел на него свой револьвер.

– Я вам не врал… – попытался оправдаться Корсаков.

– У нас не забирали почту с самого начала потопа. – Исправник остановился, вытащил из кармана оружие и навел ствол на Корсакова. – Так что вы никак не могли получить письмо от своего художника. Более того – вся корреспонденция до сих пор лежит в почтовом доме, и я даже почел за труд бегло ее просмотреть. Там нет ни одного письма, подписанного Стасевичем, и ни одной весточки, которую бы пытались отправить из усадьбы Серебрянских. Так что советую прекратить мне врать и ответить, за каким чертом вас принесло в мой город?!

– Чертом? Очень правильный вопрос! – Даже находясь на мушке, Владимир не мог не усмехнуться над иронией обстоятельств. – Боюсь, вам будет сложно мне поверить. Но если все-таки хотите послушать – давайте укроемся внутри. Эта непогода меня утомила. А вам будет легче понять, о чем я говорю.

VIII

Две недели назад, усадьба Серебрянских

– Поверьте, выслушать меня в ваших интересах!

Софья Николаевна Серебрянская никогда не видела человека, который не просто выдерживал на себе тяжелый взгляд, заставлявший трепетать крестьян, но даже позволял себе разглядывать ее в ответ, дерзко и спокойно. Высокий чернобородый незнакомец в изящном сюртуке прошествовал от дверей столовой и уселся на массивный стул на другом конце длинного, накрытого порядком истрепавшейся скатертью стола.

– Подплывая к этому чудесному городу, я не мог оторвать глаз от восхитительной натуры, открывшейся мне. Древние камни, а рядом с ними – старая, покосившаяся церквушка. От валунов исходила такая зловещая сила, что я задал себе вопрос: кому же пришла в голову мысль построить рядом с ними храм? Сойдя на берег, я попросил утолить мое любопытство и хозяина гостиницы, и местного исправника. Оба ответили мне: церковь строил род Серебрянских. И я понял, что именно вы, драгоценная Софья Николаевна, – вы-то мне и нужны!

– И чем я могу помочь, молодой человек? Учтите, древность моего рода не стоит равнять с его богатством. Денег от меня вы не дождетесь!

Гость усмехнулся и обвел глазами комнату. Пол, когда-то выстланный надраенным до блеска паркетом, теперь покрыт пылью и мусором. Тяжелые бархатные шторы, которые когда-то защищали окна от света и сквозняков, свисали с карнизов лохмотьями, слабо скрывая немногие уцелевшие стекла. Ветер свистел через щели в стенах и гулял по комнате, заставляя трепетать пламя немногочисленных свечей. Но страшнее всего выглядели останки маленького лесного зверя, лежавшие на битой фарфоровой тарелке, в окружении серебряных столовых приборов. Этот вид говорил о Софье Николаевне все – как ее гордыня сталкивалась с необходимостью выживать в пустом заброшенном доме, затерянном глубоко в лесу.

– Помилуйте! – наконец продолжил Стасевич. – Ведь мы оба знаем, что богатство Серебрянских – не в деньгах. Оно покоится на краю холма и, вот тут вы правы, пребывает в запустении. – Его длинные пальцы изящным жестом пробежались по столешнице, словно по клавишам рояля. – Скажите, ведь невзгоды начались, когда император отнял у вас крестьян? И они лишились причин жить в страхе перед вами. Шептаться в своих убогих лачугах о тех, кто посмел провиниться перед барыней – и исчез. Как сквозь землю провалился.

– Молодой человек, то, на что вы намекаете…

– Чудовищно, но необходимо! – нежно остановил ее художник. – Ведь те силы, ради которых ваше семейство осталось здесь, в богом забытом углу; те, что даровали вам жизнь, близкую к вечной; те, что позволяли вам править своей вотчиной силой крестьянского страха, – они требуют жертв. А если нет крепостных – нет и жертв, так? Перед тем как зайти в дом, я не мог не обратить внимания на могилы у беседки в старом парке. В городе шептались, что-де старуха Серебрянская, жена хозяина имения, приезжала в город и требовала у городского головы вернуть крестьян. – Он поднялся со своего места и, не торопясь, подошел к женщине, продолжая вкрадчиво шептать: – Но люди глупы. Это была не ваша мать. Это были вы. Вы – дочь хозяев, красавица, разбивавшая сердца. Вы смотрели, как ваши старшие родичи обращаются в прах. Вы видели, как стареете, с каждым днем все больше, хотя раньше оставались молодой десятки лет. – Пальцы незнакомца любовно скользнули по недвижимому лицу хозяйки дома. – Какая несправедливость, терять такую красоту…

– Чего вы хотите? – прошептала женщина.

– Я хочу помочь вам! Вернуть благосклонность покровительствующих вам сил. Вернуть вашу молодость!

– И что вы просите взамен?

– Всего ничего – лишь кусочек тех сил, что может дать круг камней. Видите ли, изучая в одной библиотеке старинные труды об искусстве, я случайно наткнулся на преинтереснейшую книжицу, переведенную с одного из мертвых языков. Очень полезный трактат. Он открыл мне глаза на те стороны нашего бытия, которые принято не замечать, и наделил одним полезным художественным талантом. Талантом, блага которого я готов предложить вам.

Хозяйка молчала, вглядываясь в лицо гостя. Ей смертельно хотелось поверить, что незнакомец говорит правду, но его слова были слишком сладки…

Софья Николаевна помнила былые времена. Помнила, как отец, в безграничном любопытстве своем, начал вызнавать у крестьян, потомков первых обитателей их земли, о назначении валунов на утесе. Помнила свой испуг, когда тот принес их новым покровителям первую жертву. Помнила чувство беспредельного восторга и неукротимой силы, разливающейся по телу, когда сердце крестьянина пронзил ритуальный нож. Помнила наслаждение, которое доставляла беспрекословная покорность испуганных крепостных. Помнила, как они с родителями выходили на темные улицы деревни по ночам, заглядывали в окна – и наугад, повинуясь мимолетным капризам, выбирали новую жертву. Усадьба и деревня были затерянным царством, а они – их богоизбранными властителями. Только бог был не один. Их было много. И они жаждали крови.

Но помнила она и горе. Помнила, как городской голова приехал в усадьбу с указом лживого царя. Помнила, как крестьяне, столь покорные и безвольные, в одну ночь покинули их. Остались лишь самые слабые и самые верные. Те, что готовы были отдать свою кровь спящим под камнями богам. Но их хватило ненадолго. И однажды утром, расчесывая свои роскошные волосы, она увидела первую морщинку на лице, что ранее казалось вечным и прекрасным, будто лик античной статуи. Это было лишь начало. Начало конца их некогда вечного рода и безграничной власти.

– Что вы намерены сделать? – наконец спросила Серебрянская.

– Вернуть владыкам каменного круга то, чего они были лишены все эти годы, с лихвой. Видите ли, мой талант – наделять жизнью свои картины. То, что сокрыто на вашей земле, способно усилить этот талант стократно. Я начну с того, что напишу ваш портрет. Картину, которая вернет вам молодость и красоту. А затем я обращусь к хозяевам каменного круга и предложу им жертву: весь этот жалкий городишко, укравший власть у них и у вашей семьи. Все это – лишь за кров вашего дома и возможность ощутить всего кроху той силы, что могут дать ваши покровители. Что скажете, Софья Николаевна?

Она смерила художника взглядом, в котором вновь разожглась искра той властности и гордыни, что была свойственна роду Серебрянских. Ее старческий рот, почти лишившийся зубов, осклабился в плотоядной ухмылке:

– Когда желаете приступить, господин художник?

IX

22 июля 1880 года, вечер, церковь на краю холма

– Итак, позвольте уточнить, правильно ли я вас понял: наш потоп вызвал беглый столичный художник, который пишет картины, сводящие людей с ума. Прячется он у бывших помещиков Серебрянских. Которые на самом деле то ли язычники, то ли дьяволопоклонники. И церковь свою построили, чтобы незаметно приносить жертвы неведомым существам, оставившим после себя валуны на вершине обрыва. Ничего не пропустил? – насмешливо спросил исправник.

Они сидели на лавке посреди заброшенной церкви. По крыше беспрестанным барабанным боем стучал дождь. В воздухе повис сырой запах подгнившего от времени и отсутствия ухода дерева. Родионов слушал Владимира внимательно, не перебивал, однако еще до его итогового замечания молодой человек понял – убедить исправника ему пока не удалось. Но первый камешек брошен. Гаврила Викторович не дурак. Он видел, что происходило в городе, не мог не видеть. Нужно лишь пробиться через стену его отрицания.

– Я предупреждал, что вы мне не поверите, – устало покачал головой Корсаков. – Да только в глубине души вы знаете, что я прав. Что все слухи о Серебрянских, ходившие в здешних местах, появились неспроста. Что все страшные истории о них, которые принесли бежавшие крестьяне, правдивы. Что не зря вы ощущаете внутри странный тоскливый испуг, стоит вам поднять глаза на круг камней и старую церковь.

– Вот вы какого мнения обо мне?

– Вы смелый человек, Гаврила Викторович. Я же вижу медаль у вас на груди – Святой Владимир третьей степени. По времени выходит, что за Бухарский поход, не так ли?

– Откуда?.. – вскинулся исправник, но затем махнул рукой и кивнул: – Да, за Самарканд ^[10].

– Но даже вы испытываете страх перед этим местом. И ведь стало только хуже, когда полил дождь, не так ли? Хуже, чем вы видывали за все годы службы.

Корсаков намеренно положил руку на плечо исправника – и увидел его глазами события предыдущих недель.

Увидел звонаря, повесившегося на веревке колокола; связанную и забитую до смерти жену городского головы; доктора с посиневшим лицом у пустого шкафа с лекарствами – он принял все, что хранилось в кабинете. Исправник страдал: город, защите которого он посвятил всю свою жизнь, пожирал себя изнутри под напором неведомого врага, противостоять которому обыкновенный служака не в силах.

Кошмарные картины, пронесшиеся перед взором Корсакова, придали ему уверенности.

– Позвольте вопрос, – продолжил Корсаков. – Перед тем как перебраться в усадьбу, Стасевич ведь не просто этюды малевал? Он оставил после себя портреты. Давайте я даже попробую угадать – серия набросков первых людей города. Семья городского головы. Доктор. Батюшка. Не уверен только насчет вас…

– Нет, – покачал головой Родионов. – Он предлагал. Я отказался. Мне такие подношения ни к чему.

– Ну, я бы не был так уверен на вашем месте, – усмехнулся Владимир. – Талант у Стасевича, безусловно, есть. Он вполне мог написать ваш портрет по памяти. И картина сейчас просто ждет своего часа.

– Вот только стращать меня не надо, – раздраженно отмахнулся исправник. – Ваша история, сколь бы неправдоподобной она ни была, не рассказывает главного – в чем ваш интерес?

– Ваш город сходит с ума, Гаврила Викторович, и вот причина, – уверенно заявил Корсаков и указал на жуткое полотно под потолком: – Это работа Стасевича! Остановить его – вот мой интерес. Я гонюсь за ним второй месяц, от самого Петербурга. Он бежал в Москву, где оставил еще несколько проклятых картин, и сделал все, чтобы убедить меня и других преследователей в том, что он направляется в Польшу. А на самом деле бросился на восток – в Нижний Новгород, Вятку, Пермь…

Прошедшие два месяца действительно превратились для Корсакова в одну сплошную погоню. Стасевич, безусловно, догадывался, что результаты его работы в Петербурге обязательно привлекут к нему внимание, а потому, в ожидании обязательной погони, перебрался в Первопрестольную. Владимир не успел настичь его в Москве, однако ему удалось вовремя уничтожить несколько портретов, оставленных художником. Если бы не дар, Корсаков, скорее всего, повелся бы на оставленный Стасевичем ложный след, ведущий в Варшаву. Этой уловки хватило бы для преследователей, ограниченных обычными приемами сыска. Но Корсаков лично осмотрел каждый гостиничный номер, где художник останавливался; каждую студию, где он работал; каждый дом тех, кто чуть не стал жертвами убийцы с кистями. И дар помог ему. Он взял след, словно породистая охотничья собака. Владимир отправился поездом до Нижнего Новгорода, где Стасевичу вновь почти удалось затеряться в разгар ярмарки, среди сотен тысяч приезжих со всей империи и окрестных стран. Беглец учуял его – возможно, уловил слух о том, что питерский гость разыскивает недавно приехавшего в город художника. В результате Стасевич получил несколько дней форы и отправился экипажем в Вятку, а оттуда все дальше и дальше, на восток. К Перми Корсаков понял, что безнадежно запаздывает. Ему несколько дней пришлось прождать парохода, направлявшегося вверх по Каме тем же маршрутом, что и беглый художник. И вот, по воле случая, он вновь почти настиг свою добычу.

Корсаков не кривил душой, когда говорил своему нанимателю, что не собирается работать наемным убийцей. Более того, за двадцать шесть лет своей жизни он ни разу не отнял чужую. Но теперь обстоятельства изменились. Подмога не придет. Он не сможет отбить телеграмму мсье N. и затем просто закрыть глаза на дальнейшую судьбу Стасевича, тем самым немного успокоив свою совесть. Нет. Его задача – сделать так, чтобы художник перестал творить свои проклятые картины. Раз и навсегда. Чего бы это ни стоило.

– Гаврила Викторович, какой бы небывалой ни казалась моя история, я говорю правду, – продолжил Владимир. – Не могу объяснить вам всего, ибо сам не знаю многих деталей. Намеренно ли Стасевич прибыл в ваш город или это лишь несчастливое стечение обстоятельств? Был ли род Серебрянских отмечен печатью порока изначально или они обрекли себя на вечное проклятие, поддавшись на обещания уцелевших идолопоклонников? Но у меня нет сомнений – в этих камнях заключено зло. Оно впало в спячку после того, как Серебрянские лишились возможности приносить крепостных в жертву. И Стасевич сейчас хочет пробудить его вновь. Если художника не остановить, то еще несколько дней или от силы неделя – и ваш город перестанет существовать, смытый ливнями и помешательством. А Стасевич в лучшем случае обретет силу, с которой сможет творить еще более страшные дела.

– А в худшем? – с сухим смешком уточнил Родионов.

– А в худшем он заигрался с материями, которых не понимает сам, и за рукой, что вы видите на картине, последует ее хозяин. Целиком. И тогда ваш город станет только началом.

– Ваши слова звучат как полное безумие, – констатировал исправник.

– Это легко проверить. Пока еще не поздно – идемте к Серебрянским. К черту непогоду и распутицу. Если я ошибаюсь, то нас просто будут ждать недовольные бывшие помещики и испуганный столичный художник, которого случайным ветром занесло в ваши края. Если же я прав, то лишь мы с вами способны остановить то зло, что готово вырваться на свободу.

X

22 июля 1880 года, ночь, усадьба Серебрянских

К деревне, прилегавшей к усадебному дому, они подошли, когда уже совсем стемнело. Владимир сверился с часами – одиннадцать часов вечера. Дорога действительно стала почти непроходимой из-за ливней и многих лет запустения, поэтому путники совсем выбились из сил. Корсаков чувствовал, как улетучивается уверенность его спутника. Родионов решился поверить ему в церкви, под жуткой картиной на потолке. Сейчас же его волновало, что скажут Серебрянские, у которых на пороге на ночь глядя окажутся уездный исправник и странный гость из Петербурга, утверждающий, что хозяева укрывают у себя художника-колдуна.

Деревня представляла удручающее зрелище. Большинство домов совсем обветшали и стали непригодными для жилья. Крыши провалились, стены покосились, окна разбиты. Никто даже не удосужился заколотить их. Заброшенные сады и огороды заросли сорняками, а фруктовые деревья стояли голые и сухие. Немногочисленные фонарные столбы покосились, а то и вовсе валялись на земле. Посреди всеобщей разрухи оставалось несколько домов, выглядевших более крепкими, – их покинули позже остальных.

– Я так понимаю, от Серебрянских ушли не все крестьяне? – спросил Корсаков.

– Большей частью ушли, конечно, но кто-то остался, – ответил ему Родионов.

– Тогда где они? Вас не волновала их судьба?

– Стыдить меня вздумали? – кинул на него колючий взгляд исправник. – Поймите, Владимир Николаевич, Серебрянских навещали только городской голова и я пару раз. Те крестьяне, что решили остаться, утверждали, что сделали это по собственной воле. А когда Серебрянская появилась в городе лет десять-двенадцать назад и потребовала вернуть часть бывших крепостных, ее вежливо отправили восвояси, сказав, что делать этого никто не будет. С тех пор она не возвращалась, из усадьбы никто не приходил и мы их не беспокоили. Так было легче для всех.

– Ну да, перед тем как броситься с утеса, ваш священник мне примерно то же самое говорил… – едко заметил Корсаков.

Владимир бегло осмотрел те дома, что покрепче. Даже они выглядели покинутыми много лет назад. Корсаков гадал, что могло заставить крепостных остаться с жестокими помещиками, даже когда большая часть деревни снялась с места и ушла в город. Первым на ум приходил страх. Серебрянские вселяли в крестьян такой лютый ужас, что некоторые не смогли найти в себе воли их покинуть, даже если знали, что им грозит смерть. Но видение у камней показало Корсакову и другую сторону медали. Потомки первых язычников, что поставили на обрыве свои монолиты, вполне могли остаться с Серебрянскими по собственной воле и даже без колебаний дать принести себя в жертву своим жутким богам.

Миновав деревню, Владимир с исправником оказались у самой усадьбы. Старый дом посреди леса выглядел запущенным. Когда-то это был настоящий дворец, яркий, в два этажа, с парадным портиком из шести белых колонн, стоящий в глубине разительно отличающегося от окружающего леса липового сада. Сейчас же стена деревьев подошла вплотную к особняку, присвоив еще недавно окультуренные угодья и превратив парк в лабиринт из скрюченных безлистных ветвей, склонившихся к поросшей мхом земле. Часть окон зияла провалами, крыша местами прохудилась. Стены укрывали спутанные ветви мертвого плюща, а свет горел лишь в двух окнах на первом этаже.

Подходя к крыльцу, Корсаков обратил внимание на полуразвалившуюся деревянную беседку, когда-то белую и ажурную. Перед ней из земли выступали три небольших холмика. Он подошел, коснулся их рукой – и тут же ее отдернул.

Мертвецы, здесь погребенные, были очень старыми и очень жестокими. Бросившие их крестьяне обрекли бывших хозяев на судьбу живых покойников, медленно гниющих и рассыпающихся в прах. Первым умер отец. Следом – мать. Оставалась лишь их дочь – самая молодая, она каким-то чудом цеплялась за жизнь, оставшись совсем одна в заброшенном доме. Корсаков готов был поспорить, что питала ее лишь свирепая ненависть к предавшим семейство Серебрянских бывшим крепостным, бежавшим от них после императорского указа, да крохи старого колдовства.

– Сын хозяина гостиницы говорил, что Серебрянских было трое. Похоже, остался кто-то один, – Корсаков указал исправнику на могилы, словно размышляя вслух. Делиться со спутником своими видениями было бы глупо.

– Не может быть, – покачал головой Родионов. – Если бы кто-то из них умер, то оформлялись бы документы о наследстве, готовились похороны. Весь город бы узнал.

– При условии, что вы правы, а я просто сошел с ума, – возможно.

Они поднялись по ступенькам на крыльцо, исправник уже было потянулся к дверному молотку, чтобы постучать, но Корсаков остановил его.

– Гаврила Викторович, запомните еще очень важную вещь: увидите в доме картину, хоть даже краем глаза, – тут же отвернитесь.

– Не понял!

– Когда поворачиваете за угол или открываете дверь – не смотрите туда прямо. У Стасевича было достаточно времени, чтобы написать ваш портрет. Те портреты, что я видел в Петербурге и Москве, сводили своих жертв с ума за недели. Но здесь, присосавшись к силе каменного круга… Стасевич смог лишить разума чуть ли не весь город и обрушить на него библейский потоп в придачу. Боюсь, теперь вы можете потерять рассудок сразу же, стоит вам увидеть портрет.

– А не боитесь, что он и ваш уже написал?

– Нет. Он знает, что его кто-то преследует, иначе бы не пустился в бега. Но мы ни разу не встречались лицом к лицу. Не знаю, что ждет нас внутри, но хотя бы собственного портрета я могу не бояться.

Исправник постучал. Затем еще раз. Некоторое время было тихо, а затем за дверью раздались шаги. Им открыла молодая женщина в черном бархатном платье. Она была бы невероятно красива, если бы не острые скулы и злые колючие глаза, придававшие ей сходство с хищной птицей.

– Чем обязана в столь поздний час, господа? – поинтересовалась хозяйка. Корсаков не дал исправнику открыть рот и бросился в атаку:

– Прошу нас простить, мадемуазель. Я прибыл в ваш чудесный город сегодня днем, чтобы повидать своего старинного друга, Сергея Стасевича, и узнал, что он остановился у вас. Не корите строго вашего исправника, Гаврилу Викторовича, он согласился проводить меня в столь поздний час лишь после долгих увещеваний. Позвольте представиться – граф Корсаков, Владимир Николаевич. Очарован, положительно очарован! – Он протянул руку ладонью вверх, и сбитая с толку его напором хозяйка дома машинально протянула свою руку для поцелуя. Перед глазами Корсакова мелькнуло очередное видение.

Художник заканчивает портрет сухой кошмарной старухи, позирующей ему в полутемной комнате. Вот он наносит последние штрихи – и ее лицо, на картине и в реальности, начинает плыть и меняться, словно восковая маска. Сквозь нее проступают черты молодой красавицы.

Хозяйка почувствовала что-то в прикосновении Владимира. Десятки лет, проведенные рядом с могучим источником потусторонних сил, сделали ее гораздо чувствительнее обычного человека. И сейчас она безошибочно разглядела в Корсакове угрозу. Женщина оскалилась, зашипела, словно дикий зверь, и попыталась захлопнуть перед ним дверь. Ценой прищемленной ноги Корсакову удалось этому помешать. Серебрянская яростно закричала, взмахнула рукой, целя ногтями в глаза незваному гостю, и, промахнувшись, бросилась в глубь дома, исчезнув в темных коридорах.

– Надо было биться с вами об заклад, Гаврила Викторович, – морщась от боли в ноге, проворчал Корсаков. – Был бы сейчас богаче. Идемте.

Владимир и исправник оказались в полутемной прихожей. В нос ударил затхлый запах запущенного и брошенного людьми дома. Свет горел лишь в помещении справа – это была столовая. На стенах огромной комнаты плясали отблески свечей в одиноком канделябре. Длинный стол был накрыт на двоих. Корсаков брезгливо тронул рукой содержимое одной из тарелок – еще теплое.

– Господи, чем же она питалась здесь все эти годы, совсем одна? – почти сочувственно прошептал исправник.

– У меня есть правило, которое стоит взять на вооружение, Гаврила Викторович: не задавать вопросов, ответы на которые могут вам не понравиться, – поморщился Корсаков. Судя по блюду на столе, последние несколько лет старуха трапезничала червями и прочими ползучими гадами, что кишели в окрестностях усадьбы.

Владимир извлек из сумки фонарь, зажег его и протянул исправнику:

– Возьмите. Разделимся. Нужно найти Стасевича и хозяйку дома.

– А как же вы?

– Я же говорил – я одарен феноменальным зрением, – криво усмехнулся Владимир. – К тому же у меня будет это.

Он поднял со стола тяжелый канделябр.

– Возьмите на себя левое крыло, я осмотрю правое. Увидите художника или Серебрянскую – стреляйте.

– Не забывайтесь, Корсаков! Вам почти удалось меня убедить, но убивать без суда и следствия я не готов.

– Не забываюсь, господин исправник. И перспектива лишить кого-то жизни мне тоже немила. Но они смертельно опасны. Что художник, что Серебрянская. Дадите им приблизиться к себе – пожалеете.

XI

22 июля 1880 года, ночь, усадьба Серебрянских, левое крыло

С фонарем в левой руке и револьвером в правой Родионов аккуратно ступал по темным коридорам старинного барского дома. Дело было не только в скрывающихся в темноте беглецах: особняк гнил и разваливался на глазах. В какой-то момент раздался треск, нога исправника провалилась сквозь трухлявые доски, и лишь чудом ему удалось сохранить равновесие.

Родионову было страшно – так страшно, как никогда в жизни. Даже когда в проломы самаркандской цитадели лезли обезумевшие от крови бухарцы, потрясающие своими кривыми клинками, он так не боялся. В те минуты его движения были спокойны, уверенны и доведены до автоматизма – он стрелял, пока в револьвере не кончились патроны, а затем парировал, рубил и колол шашкой, пока напор нападающих не иссякал. Да, было не по себе, но враги его были людьми из плоти и крови, а сам бой шел днем. Сейчас было страшнее. Фонарь не мог полностью развеять темноту дома. За каждым поворотом, за каждой дверью таилось нечто пугающее. Может, портрет, готовый свести его с ума. Может, красавица Серебрянская с искаженным безумной улыбкой лицом, заносящая нож у него над головой. Исправник поборол желание бросить все и бежать. Если странный, но убедительный Корсаков прав, то бежать ему было некуда. Оставалось лишь крепче сжать мокрой от пота ладонью рукоять револьвера и проверять комнату за комнатой, коридор за коридором.

Следуя указаниям Корсакова, исправник осматривал каждое новое помещение сперва краем глаза, а затем еще раз – внимательно и пристально. Ему начинало казаться, что все усилия тщетны: комнат было слишком много, они были связаны между собой и коридором, и внутренними анфиладами, да и фонарь не давал достаточно света, чтобы быть уверенным в тщательности обыска. Родионов замирал каждый раз, услышав подозрительный скрип гнилых половиц, ожидая, что художник или хозяйка дома обошли его со спины и сейчас подкрадываются, таясь в темноте.

Открыв очередную дверь, он подавил в себе желание зажмуриться. За ней оказалась художественная мастерская: комната была заставлена законченными портретами и набросками. Городской голова. Священник. Доктор. С замиранием сердца Родионов пытался угадать в выхватываемых лучом фонаря изображениях одно-единственное лицо – его собственное. Вместо этого он увидел какое-то движение в дальнем углу. Ему на миг показалось, что это худая женская фигура в черном платье. Выставив вперед револьвер, он сделал шаг внутрь комнаты и попытался высветить силуэт фонарем. Луч света отразился, бросив россыпь бликов во все стороны, и Родионов с ужасом понял – перед ним зеркало, а значит, увиденная им женщина в черном на самом деле у него за спиной.

Лишь инстинкты, ставшие за годы армейской службы второй натурой исправника, спасли ему жизнь. Он успел повернуться, и в результате нож, грозивший впиться в шею Родионова, вспорол левое плечо, оставив длинную кровоточащую рану. Исправник оказался лицом к лицу с Серебрянской. Глаза ее были широко распахнуты, лицо кривилось в гримасе ненависти – Родионову даже показалось, что оно идет трещинами, словно старая картина, и из-под личины молодой красавицы проступает образ жуткой старухи. Хозяйка дома уже заносила нож для второго удара. Не теряя ни секунды, Родионов перехватил ее руку и ударил рукояткой револьвера в висок. Тело Серебрянской обмякло. Нож выпал из руки. Исправник аккуратно опустил ее на пол и проверил пульс. Черт! Напуганный внезапным нападением, он перестарался с силой удара. Хозяйка дома была мертва.

Родионов глубоко вздохнул и вытер испарину с намокшего лба… Осмотрел рану на плече. Выглядела она жутковато, но, кажется, перспектива истечь кровью ему не грозит. Исправник обернулся к двери, намереваясь продолжить осмотр, – и замер.

То ли от недостатка свободного места, то ли из желания поймать его в ловушку, но художник повесил завершенный портрет Родионова на обратную сторону двери. Ужас внутри исправника боролся с восхищением – настолько точно и красиво была написана картина. На ней Родионов стоял в полной униформе – начищенных до блеска сапогах по колено, перекинутых через грудь ремнях, в черной шапке и с орденом Святого Владимира на груди. В позе чувствовались гордая сила и уверенность в себе. Настоящий солдат, русский орел! Как тогда, в Самарканде! До того, как один из фанатиков вскользь ударил его саблей по голове. Господи, как же она болела! Прямо как сейчас! Исправник схватился за виски, пытаясь унять пульсирующую боль в голове, но все усилия были тщетны.

Что там говорил врач в полевом госпитале? Пилюли! Нужны пилюли от головной боли! Что угодно, лишь бы унять ее! Исправник озирался, пока взгляд не упал на жестяную коробочку с пилюлями, которую он держал в руке. Как удобно! Он аккуратно достал одну и положил в рот. Почувствовал привкус металла на языке. Что это, кровь? Запить лекарство было нечем, поэтому, несмотря на болезненные ощущения, исправник заставил себя проглотить первую пилюлю просто так. Голова не унималась. Сколько там можно было выпить зараз? Неважно! Сколько угодно, лишь бы боль отступила! Вторая пилюля. Третья. Четвертая. Глотать становилось все тяжелее. Желудок бунтовал. Пятая! Пятая оказалась лишней! Она застряла в горле, перекрыв дыхание. Отчаянно содрогаясь от приступов кашля, исправник упал на колени, ища глазами что-то, что угодно, лишь бы помогло проглотить лекарство. Он заметил, что жестяная коробочка исчезла, вместо нее он держал в руке верный револьвер. То, что надо! Преодолевая жуткую боль, он засунул ствол как можно глубже в горло, стараясь протолкнуть застрявшую пилюлю. Стало только хуже. Оставалось последнее средство. Самое верное. Родионов надавил на спусковой крючок.

XII

22 июля 1880 года, ночь, усадьба Серебрянских, правое крыло

Корсаков вздрогнул, услышав выстрел. Он прижался к стене и замер, выжидая. Дом молчал. Владимир не мог быть в этом уверен, но сердце подсказывало – исправника настигла смерть. Корсаков остановился, надеясь разве что на продолжение стрельбы, однако дом замолчал. Владимир скрипнул зубами, мысленно кляня себя последними словами. Не потяни он служаку с собой… С другой стороны, если Корсакова постигнет неудача, исправник в любом случае погиб бы вместе с городом.

Опасность усиливалась. Не зная, что погубило полицейского, Владимир был вынужден ожидать, что обитатели дома сейчас объединят силы для охоты на него. Первым делом молодой человек задул свечи: островок света в темном коридоре слишком явно выдавал его. Закрыл глаза и медленно, про себя, досчитал до десяти. Конечно, он преувеличивал, когда говорил Родионову про феноменальное зрение, но ориентироваться в потемках ему действительно удавалось лучше многих. Владимир прислушался. Откуда-то из глубин особняка доносился глухой гул, заставляющий стены слабо вибрировать. Сомнений не оставалось: Стасевич должен быть там, рядом с источником этого звука.

Корсаков двинулся вперед. Чем ближе он подкрадывался, тем сильнее становился шум и тем заметнее дрожали стены и половицы под ногами. Одно обнадеживало: если сохранять осторожность, то за этим гулом проклятый художник не услышит его приближения. Наконец он увидел свет, пробивающийся по краям двери в конце коридора. Владимир взвел курок револьвера, приник к стене справа от входа, тихонько потянул за ручку и заглянул внутрь.

Сложно было понять, что находилось в комнате раньше: сейчас это был просто огромный пустой зал без единого окна, обставленный десятками свечей, которые отбрасывали длинные тени на стены. В центре его у мольберта застыл Стасевич. Он рисовал быстрыми, резкими движениями, явно торопясь. Художник действительно был дьявольски талантлив – с момента прибытия Корсакова и Родионова прошло не более получаса, но Стасевич за это время успел практически закончить огромный холст. На нем была изображена громадная приоткрытая дверь, словно врезанная в каменную породу. От холста исходило тошнотворное зеленоватое свечение, отбрасывающее жутковатые отсветы на фигуру художника. Более того, Корсаков понял, что гул, ставший практически оглушающим, тоже доносился от незаконченной картины. Стасевича нужно было остановить.

Владимир решительно шагнул внутрь зала и выстрелил в воздух из револьвера – даже в таких отчаянных обстоятельствах он не мог заставить себя стрелять в спину безоружному человеку, хотя он сам и советовал Родионову обратное.

– Остановись! – велел молодой человек. Стасевич даже не дрогнул – ни выстрел, ни окрик Корсакова не заставили художника обернуться.

– Тебя послал этот старик из министерства? – поинтересовался Стасевич. – Далеко же ты забрался! Извини, я не могу остановиться, иначе все мои труды пойдут прахом.

Корсаков уже и сам понял, что художник идет ва-банк – у него не оставалось времени ждать, пока его картина в церкви принесет в жертву божествам каменного круга город. Сейчас своей работой он пытался срочно открыть дверь туда, где спящие существа обитали, чтобы напитаться дармовой силой. Что ж, Владимиру ничего не оставалось, кроме как остановить безумца.

Он уже навел на художника пистолет, когда чутье буквально спасло его от верной смерти: он даже не услышал, а почувствовал, как что-то шевельнулось у него за спиной. Корсаков кувыркнулся вперед, вскочил – и развернулся лицом к новой угрозе. Перед ним стояли Серебрянская и Родионов. Мертвые, в этом сомнений не оставалось. У женщины была пробита височная кость, у исправника разворочено выстрелом горло. Корсаков мог лишь предположить, что в движение эти жуткие создания приводила воля безумного художника, который управлял ими через портреты даже после смерти моделей. Владимир опустил револьвер – пули против покойников были бессильны.

Труп Родионова, страшно клокоча разорванным горлом, поднял руки и бросился на Корсакова. В последний момент молодой человек, подражая испанскому тореадору перед быком, отступил в сторону. Бывший исправник пролетел мимо и упал прямо на груду свечей у стены. Не теряя ни секунды, Корсаков схватил оказавшийся под рукой канделябр-трехсвечник в половину своего роста и, орудуя им, словно трезубцем, встретил уже тянущую к нему скрюченные пальцы Серебрянскую. Платье на ожившем трупе мгновенно занялось от прикосновения горящих свечей, пламя распространилось по всему телу. Невероятным усилием воли он оттеснил покойницу ко входу в зал и вытолкнул ее в коридор, а затем захлопнул и заблокировал дверь своим импровизированным оружием.

Полыхающий Родионов поднялся с пола. Огонь распространялся вокруг него и опрокинутых свечек, охватывая пол и стены. Но самым страшным было не это. Стасевич закончил свою картину. Чернобородый художник протянул руку в глубь холста, взялся за нарисованную створку и приотворил дверь, за которой уже ожидали хозяева каменного круга. Счет шел буквально на мгновения. Не обращая внимания на приближающегося к нему Родионова, Владимир вскинул револьвер и начал стрелять. Наполовину вошедший в картину Стасевич вздрогнул, медленно обернулся и с пораженным выражением лица перевел взгляд с оставленных пулями дыр в сюртуке на Корсакова. Кажется, он не верил, что его могут остановить в момент величайшего триумфа.

С отчаянным криком Владимир бросился вперед и толкнул художника внутрь написанной им картины. Тот провалился сквозь холст – и оказался за дверью, посреди источника зеленого сияния. Одного взгляда на существ, ждавших художника за порогом, почти хватило, чтобы лишить Владимира рассудка. Корсаков утопил руки в стремительно твердеющей картине, упер их в нарисованную створку и изо всех сил толкнул. Дверь начала закрываться – медленно, слишком медленно. Из-за нее выскользнула дрожащая рука Стасевича и попыталась ухватить молодого человека за рукав. Из последних сил Корсаков надавил на нарисованную дверь и отпрянул от холста, вытянув руки из картины. Ладонь художника, похожая на отвратительного белого паука из мертвенной плоти, шевеля длинными пальцами, показалась следом. Но картина, поглотившая создателя, уже теряла свою силу. Дверь на ней захлопнулась, отрубив руку художника по самое плечо, а затвердевший холст отсек кисть, бессильно рухнувшую на пол.

Окружающий хаос резко вернул Корсакова к действительности. Чудом ему удалось увернуться от обрушившегося на мольберт безжизненного горящего тела Родионова. Марионетка лишилась своего хозяина. Пламя стремительно распространялось вокруг, грозя поглотить молодого человека. Он бросился к уже загоревшейся двери, вышиб ее плечом, перепрыгнул через горящее тело последней из Серебрянских в коридоре – и бежал, бежал, бежал, пока не оказался на свежем воздухе. За его спиной огонь пожирал трухлявые внутренности усадебного дома. Лишь отсыревшие стены и крыша пытались ему сопротивляться, но пламя уже лизало и их. Уцелевшие окна лопались одно за другим. А затем в глубине усадьбы что-то ухнуло – и особняк сложился внутрь, словно карточный домик под рукой неловкого игрока. Пылающие бревна завалили тела погибших и проклятые картины.

XIII

23 июля 1880 года, раннее утро, церковь на краю холма

Чувствуя себя опьяненным пироманом, Корсаков сорвал с потолка холст Стасевича, облил его керосином из запасной фляги (фонарь сгинул вместе с Родионовым) и запалил второй за сутки пожар, сжигая проклятое полотно вместе с оскверненной церковью. Нетвердой походкой молодой человек добрался до края обрыва и без сил уселся на мокрую землю. Подозрительно покосился на древние валуны, но те хранили молчание. Владимир трезво оценивал свои шансы покончить с этим проклятым местом – вряд ли его сил (да и сил всех горожан, если уж на то пошло) хватило бы, чтобы уничтожить каменный круг, а значит, оставалось лишь надеяться, что с гибелью последних Серебрянских и Стасевича в живых не осталось никого, кто мог бы обратить его силу во зло. Но Корсаков был в меру циничен (сам себя он почитал, конечно, реалистом) и не сомневался, что рано или поздно пароход доставит на городскую пристань очередного безумца, который почувствует могущество монолитов и попытается заполучить его. Но – в другой раз. И хотелось бы верить, не на его, Корсакова, веку.

Владимир старался не думать о вопросах, оставшихся без ответа, главный из которых звучал просто: «Откуда у Стасевича взялись знания, даровавшие ему способность вдыхать губительную силу в свои портреты?» Художник не происходил из знакомых Корсакову старых семейств, хранивших оккультные тайны. Не состоял в учениках у известных чернокнижников. Так что же сподвигло его переступить за черту, где его дар стал проклятием? Одно было ясно – сегодняшнее происшествие стало его первым самостоятельным успехом. Да, доставшимся потом и кровью. Да, ему не удалось спасти всех. Но главное – он смотрел, как медленно расходятся тучи, скрывавшие голубое небо. А значит, из небесного водоворота не появится рука злобного бога, которому поклонялись язычники, а воды реки не расступятся, обнажая его ненасытное воинство. И Корсакова это вполне устраивало.

Дождь потихоньку заканчивался, впервые за две недели. На горизонте, за рекой, выглянуло солнце. С того места, где сидел Корсаков, было видно, как первые люди, казавшиеся отсюда муравьишками, высыпали на городскую площадь, встречая рассвет и завершение ненастья. Жаль только, что эту картину не успел в последний раз увидеть храбрый исправник Родионов, ценой своей жизни давший Владимиру шанс покончить со Стасевичем и вызванным художником потопом. Вряд ли кто-то узнает о его подвиге, а если и узнает – то, скорее всего, не поверит. Людям вообще свойственно закрывать глаза на все, что выбивается из простой и понятной картины их мира. Иначе Корсаковым не удалось бы так просто скрывать свое фамильное дело от обывателей. Много лет спустя горожане вспомнят лишь, как две недели подряд лили дожди, а старая церковь да пустая усадьба просто сгорели однажды ночью. Только молчаливый круг валунов нет-нет да напомнит о бабкиных страхах…

Молодой человек невольно улыбнулся, глядя на спасенных ими жителей, перевел взгляд на разгорающийся сруб церкви – и позволил себе улечься на землю, которая, несмотря на холод и влагу, казалась сейчас самой мягкой периной на свете.

– Господи, – пробормотал он. – Пусть какой-нибудь пароход уже плывет обратно к цивилизации! Нескольких дней стряпни в здешней гостинице я просто не выдержу…

Интермеццо 1

Обратный путь занял у Корсакова несколько недель. Владимир постарался компенсировать себе все невзгоды, вытерпленные за время погони. Никакой больше тряски в экипажах по бездорожью! Нет уж, от Перми до Нижнего – только пароходы и каюты первого класса, только лучшие номера гостиниц во время ожидания следующего корабля. Неторопливое путешествие бальзамом лилось на растревоженные сложным расследованием нервы. С палубы парохода он смотрел, как суровый северный лес уступает место песчаным утесам и дубравам средней полосы. Солнце, будто извиняясь за долгое отсутствие, светило весело и ярко. В Казани Корсаков сошел на берег и переночевал в знаменитых меблированных комнатах «Франция» на Воскресенской улице, когда-то привечавших Некрасова и Гончарова. В Нижнем Новгороде он даже позволил себе задержаться – в городе продолжалась ярмарка, а такое мероприятие пропустить было грех. Пока купцы торговались за сукно или чай, Владимир навещал совсем уж неприметные лавочки персов и китайцев, пополняя запасы алхимических элементов и порошков, назначение которых было ведомо только ему да продавцам.

Несмотря на заслуженный отдых, Корсаков уделял несколько часов в день работе. Он устраивался за столом в каюте или гостиничном номере, порой выбирался на палубу парохода в погожий день – и писал. К творческим порывам или дружеской корреспонденции этот процесс не имел никакого отношения. Нет, каждый Корсаков с детства учился вести дневники, причем не абы как, а лаконично, но при этом подробно, безошибочно отмечая важные детали. Маленького Владимира необходимость описывать события каждого дня угнетала, и лишь в отрочестве он понял, для чего отец и мать (а иногда и дядя) устраивали над ним эту ежевечернюю экзекуцию.

Корсаковы вели Архив. Под этим неброским словом скрывалась летопись многих поколений семьи Владимира. Том не просто хранил в себе историю Корсаковых, он спасал жизни. Их роду выпала задача столь трудная, сколь и непостижимая. В результате Корсаковым пришлось стать одновременно и теоретиками, и практиками. Они неутомимо искали древние трактаты и изучали мертвые языки, копались в церковных записях, организовывали экспедиции в поисках шаманов и знахарей из отдаленных уголков мира. Но, в отличие от историков и этнографов, полученные знания им приходилось применять на практике, изгоняя злочинных духов, истребляя опасных хищников не от мира сего.

Очень быстро Корсаковы пришли к неутешительному выводу – угроза не всегда исходила от того, что народ именовал чудовищами и нечистой силой. Нет, все чаще и чаще они сталкивались с людьми, что обращали во зло свои познания о потусторонних явлениях. На каждый нехороший дом, осаждаемый привидениями, они встречали двух колдунов-чернокнижников, насылавших проклятия, изводивших плоды в утробе матерей или пытающихся подчинить духов и тварей своей воле.

В своих странствиях и расследованиях предки Владимира регулярно противостояли врагам, о которых молчали старые книги и легенды. Кто-то погибал в схватке с неведомым, кто-то выживал. Дабы упростить труд будущих поколений, Корсаковы начали записывать все подобные случаи и способы, которые помогали им сохранить жизнь и выйти победителями из непредсказуемых дуэлей с темными силами. Так родился Архив. И, делая заметки, которые ему предстояло перенести в первую самостоятельную запись для летописи Корсаковых, Владимир невольно перенесся на дюжину лет в прошлое. В тот день, когда ему впервые открылась фамильная тайна…

До тринадцати лет Владимир жил обыкновенной счастливой жизнью дворянского ребенка. Его семейству принадлежало большое имение к северу от Смоленска, незамысловато именуемое Корсаково. Его семья состояла из четырех человек – отца Николая, матери Милицы (из старинного рода свирепых сербских воевод), брата Петра и его самого, младшего ребенка. Частенько их навещал дядя, Михаил Васильевич, большую часть года проводивший в городе.

Усадьба была самая обыкновенная. Она стояла на гребне небольшого холма, окруженного зелеными рощами, а по границе владений протекала мелкая речушка. Обширный белый особняк с пятиколонным портиком отстроил дед Владимира, Василий, на месте старого дома, сожженного французами в 1812 году. Корсаковы слыли богачами – не чета лучшим семействам Петербурга или Москвы, но их родовое гнездо все же служило предметом зависти для многих малопоместных дворян из округи. Не то чтобы родители Владимира жили затворниками, но много друзей у них не водилось, хотя на обязательные балы и съезжались многие знатные смоляне, включая даже губернаторское семейство.

Маленький Володя не находил ничего странного в том, что его родители проводили много месяцев в разъездах, иногда вместе, иногда – порознь. В такие дни за сыновьями Корсаковых присматривал заботливый камердинер, хромой француз Жорж Верне. Когда Петру исполнилось тринадцать лет (он был старше Володи на четыре года), он стал присоединяться к родителям. Младший брат к этому моменту поступил в Смоленскую гимназию и жил в пансионе при ней, иногда перебираясь в особняк дяди на Большой Дворянской. Но на лето всегда возвращался в усадьбу.

Больше всех других комнат в отчем доме маленький Володя Корсаков любил библиотеку. Хотя ребенком ему и запрещалось в ней появляться одному, сорванец проникал туда тайком, пока никто не видел. В его воображении зал превращался в настоящий затерянный мир. Шелковые обои с цветочным мотивом становились таинственной стеной из непроходимых джунглей. Лампа с изящным абажуром, стоявшая на столе с зеленым сукном, разгоняла тени, давая оазис света даже в самые пасмурные дни. Именно сюда мальчик приносил книги, каждая из которых была его маленьким сокровищем, найденным в бескрайнем святилище знаний.

Володе нравилось, как в погожие летние деньки солнечный свет, льющийся из витражных окон, освещает огромные, уходящие к высокому потолку шкафы. Он обожал ползать вверх-вниз по рельсовым лестницам. Крутить огромный старинный глобус. Смотреть, как кружится в солнечных лучиках пыль. Брать с полок, до которых мог дотянуться, старинные тома и листать их в поисках картинок, вдыхая неповторимый запах. Особое внимание привлекал большой шкаф, стоящий в углу комнаты. Ручки его были украшены инкрустацией из слоновой кости и перламутра, а на его дверцах изображены сцены из средневековых легенд и мифов. Шкаф запирался на ключ, но, чего уж тут скрывать, Володя рос мальчиком проказливым и смышленым не по годам… Тем более что именно здесь хранились книги, вызывавшие его живейший интерес. Те, что ему нельзя было не то что читать, а даже просто брать в руки.

С годами любовь к этой комнате осталась, но пришло и понимание, что с их домашней библиотекой что-то не так. Ни в одной другой ему не встречалось таких книг, как в шкафчике с перламутровыми ручками. И таких гравюр… Да, особенно гравюр! Некоторые рисунки изображали такое, от чего сердце маленького Володи сжимали острые когти ужаса. На них прекрасные девы поедали сердца наивных юношей, кошмарного вида создания поджидали путников в дебрях лесов, а духи в виде черных туч заставляли своих марионеток совершать жестокие деяния. Но была в этом ужасе и своя прелесть. Оттого-то он раз за разом и возвращался сюда, вновь и вновь перелистывая страницы, находя все новые поводы для сладостного испуга. Иногда он даже позволял себе взять понравившуюся книгу, аккуратно положить ее в круг света, отбрасываемый лампой, забраться с ногами в глубокое кресло – и изучать, трепетно вслушиваясь, не скрипнут ли половицы в коридоре и не раздастся ли чей-то голос. В этом случае Володя быстро тушил лампу, хватал книгу и прятался в дальний угол, за огромный фикус, и сидел тихонько, как мышка. Иногда в библиотеку заходили отец с дядей и долго что-то обсуждали тихими, едва слышными голосами. И эти истории казались куда страшнее, чем все рисунки из старых книг. Тогда-то Корсаков впервые и подумал, что его отец, скорее всего, писатель, навроде господ Булгарина или Гоголя. Ведь бесы, призраки и колдуны существовали только на страницах их книг, а никак не в реальности.

Когда ему исполнилось тринадцать, Володя вернулся на лето из Смоленской гимназии в усадьбу Корсаковых в двадцати верстах от города. Он рад был вновь увидеть и обнять мать, обменяться колкостями со старшим братом и выпить сладкого чаю, заваренного старым камердинером Жоржем. Не хватало только отца, который в тот день уехал куда-то по делам и не возвращался до поздней ночи. По крайней мере, так думал Володя. Возможно, именно поэтому он так быстро набрался смелости (и наглости, если уж на то пошло) и в первую же ночь решился на очередную вылазку в библиотеку.

Ночью в коридорах старой усадьбы царили тишина и темнота. Мягкий ковер скрадывал шаги юного Корсакова. Лишь изредка можно было услышать скрип половиц или приглушенный звук ветра за окном. Ночь превращала знакомый дом в таинственное и неизведанное пространство. Не встретив по дороге ни одной живой души, Владимир прокрался к дверям библиотеки и осторожно повернул ручку.

Комната встретила его молчанием: сквозь витражные окна скупо пробивался лунный свет, библиотека казалась пустой. Но только казалась. Владимир понял это слишком поздно, когда в кресле у стола шевельнулась темная фигура.

– Кто здесь? – спросил хриплый, слегка сонный голос. Володя замер, боясь пошевелиться. В тишине чиркнула спичка, осветив мужской силуэт в кресле. Человек зажег лампу – и Володя с облегчением увидел отца. Правда, эта радость быстро уступила место испугу, когда юный Корсаков вспомнил, что находится там, где находиться ему не следовало.

– Попался, разбойник? – усмехнулся Николай Васильевич и устало потер глаза. – Кажется, я задремал. На дворе ночь, да?

– Да, отец, – неуверенно ответил Володя.

– Печально, – сказал Николай Васильевич. – Видимо, старею. Садись, раз уж пришел.

Он приглашающе указал на кресло напротив себя. Владимир опасливо уселся, но, глядя на спокойное и внимательное лицо отца, впервые ощутил, что этой ночью он переступил порог комнаты как полноправный хозяин, а не таящийся гость.

– Во-первых, если ты думаешь, что твои визиты сюда являлись для меня тайной, то зря, – лениво заметил Николай Васильевич. – Следы своего присутствия нужно скрывать лучше. Тщательнее. Тут надобно умение. И об этом мы тоже однажды поговорим. Но не сегодня. Ты ведь опять хотел заглянуть в запретный шкаф?

– Да, хотел, – смущенно признался Владимир.

– А замки вскрывать где научился?

– В гимназии, – у юного Корсакова вырвался невольный смешок. – Давно уже.

– Да, когда я отдавал тебя туда, то рассчитывал немного на другие знания, ну да ладно. Однажды тебе и эти пригодятся. Неплохо, кстати, получилось. Не сразу заметно, что кто-то повозился с дверцами. Но когда я обратил на это внимание, то пришлось найти более надежный тайник для книг, с которыми тебе знакомиться еще рано.

– Но… – замялся Володя. – Это же просто книги. Что в них такого?

– В некоторых книгах можно найти знания, что спасут тебе жизнь, – задумчиво молвил Николай Васильевич. – Или сведут с ума. Или убьют. Или чего пострашнее…

– Что может быть страшнее смерти? – с замирающим сердцем спросил Володя.

– Не-жизнь, – ответил отец. – Но об этом мы тоже поговорим в другой раз. Пока тебе достаточно помнить, что и книги могут быть опасны. Не сами по себе, конечно. Все зависит от того, кто их читает – и как распорядится открывшимися тайнами. – Затем он внезапно перевел тему: – Скажи, ты никогда не задумывался, отчего у нашей семьи такой герб?

Он указал в темноту над глобусом, туда, где висел невидимый сейчас геральдический щит. Но Володе не требовался свет, чтобы знать, что скрывает ночь. Там, на черном фоне, был изображен ключ сложной и изящной формы, который обвила зеленая змея.

– Ты сам учил меня, – ответил Володя. – Мы хранители знаний. Ключ открывает дорогу к ним, а змея сторожит его от недостойных людей.

– Да, – кивнул отец. – Но знания бывают разными. Одни несут свет. Другие – тьму. И те и другие в руках недостойных людей грозят гибелью. Когда-то очень давно государь призвал к себе твоего прапрапрадеда и возложил на него долг, тяжкий, но благородный. Мы, Корсаковы, собираем и приумножаем знания о материях, невидимых глазу и неведомых обыкновенному люду. И если надо – защищаем их от тех, чей разум может обратить эти знания во зло.

Он поднялся из кресла, подошел к глобусу и надавил на невидимую посторонним деталь. Раздался щелчок. Глобус раскрылся, явив огромную старую книгу, возлежащую на бархатной подушке. Николай Васильевич бережно взял ее в руки, поднес к столу и положил перед замершим Володей.

– Здесь жизнеописание каждого Корсакова с тех самых времен. Эта книга расскажет тебе о наших славных деяниях и о тех опасностях, которые грозят России и миру, если мы забудем про свой долг. Да, Господь выбрал для нашего рода стезю не из легких, но Корсаковы никогда не бежали от тяжких испытаний, а с честью их выдерживали.

Понимая, что сейчас испытывает его сын, Николай Васильевич тепло и ободряюще улыбнулся:

– Когда-то давно, когда я был в твоем возрасте, этот разговор состоялся между мной и твоим дедом. А ему нашу книгу и историю передал его отец. Пришла пора и тебе узнать, отчего Корсаковы, пусть и уступая в знатности и древности другим родам, имеют такой вес среди знающих людей. Однажды, когда вы будете готовы, ты и твой брат продолжите наше дело. Вы станете тем ключом, что открывает дорогу знаниям, и тем змеем, что охраняет их от нечестивых. Добро пожаловать, сын. Сегодня начинается твоя настоящая жизнь.

Много лет спустя, взирая с волжской набережной на знаменитый нижегородский закат, Владимир Корсаков вспомнил этот разговор и подумал – а мог ли он отказаться от фамильной стези? Нет, не тогда. Тринадцатилетний Володя был в восторге от перспектив провести всю свою жизнь в приключениях и борьбе со злом. Сейчас, уже зная, чего эти приключения стоили ему, отцу и брату…

Ответ пришел быстро. «Нет». Владимир никогда не поступил бы иначе. Отчасти потому, что его воспитание гласило – долг превыше всего. На протяжении сотен лет Корсаковы хранили покой России, ее царей и простых жителей, от сил зла. Никто, кроме них, не обладал необходимыми для этого знаниями и навыками. Остановиться сейчас – значит обречь десятки, если не сотни, людей на верную смерть.

Вторая причина была куда более сокровенной, и Владимир вряд ли был готов в ней признаться. Даже себе. Долг и сопутствующие ему способности возвышали Корсаковых над простыми смертными. Что те знали о созданиях из иных вселенных, тщетно грызущих границу меж мирами? О существах из сказок и легенд, что на самом деле продолжали таиться в темных уголках Земли? О том, что Владимиру Корсакову довелось увидеть и пережить? Нет. Эти знания он бы не променял ни на что…

Утренний поезд унес его сначала в Москву, а оттуда – обратно в Петербург. Сходя с подножки поезда на Николаевском вокзале, Корсаков пребывал в твердой уверенности, что история Стасевича закончена, а их пути после получения причитающегося вознаграждения более не пересекутся. Судьбе, однако, было угодно распорядиться иначе.

Часть 2 Дело о безутешном отце

I

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Из задумчивости ее вывел голос нанимателя:

– Амалия, вы готовы?

Она в очередной раз поразилась, с какой тщательностью и торжественностью пожилой господин подготовился к сегодняшнему вечеру. Седые волосы до плеч аккуратно зачесаны назад. Черный бархатный костюм идеально отглажен и, несмотря на запустение осиротевшего уже как полгода дома, где они собрались, кажется, что на него не упало ни пылинки. Туфли надраены до зеркального блеска. Наниматель, господин Назаров, словно готовился к высочайшей аудиенции. «Или к собственным похоронам», – мелькнула мысль у нее в голове.

– К такому нельзя быть готовой. Вы уверены…

– Амалия, вы не первая, кто задает мне этот вопрос, даже за сегодняшний вечер, – отвечая, мужчина баюкал на ладони блестящую безделушку-колокольчик. – Я уверен, более чем когда-либо. Возможность увидеть ее еще раз… Последний раз… Это стоит любых усилий, любого риска. Будь у вас… – он осекся, поймав ее взгляд на колокольчике, и пояснил: – Я подарил его Марии, когда она была еще девочкой. Дочь обожала эту безделушку. Словом, вы бы меня поняли. Но я вижу неуверенность. Вы же не хотите бросить нас в самую последнюю минуту?

Его холодные глаза оглядели молодую женщину с головы до ног. На мгновение ей захотелось тряхнуть головой, сказать: «Да, я отказываюсь участвовать в вашей безумной затее», хлопнуть дверью, оставить за спиной этот мертвый дом, этого неприятного старика, этот жуткий вечер. Но разум возобладал над эмоциями. Наниматель шел на этот риск ради своего прошлого, она – ради будущего.

– Нет. Я готова. Мы приступаем?

– Да, ждали только вас.

В зале, просторном настолько, что многочисленные свечи не могли полностью разогнать царящий в нем мрак, собрались еще шестеро гостей. По роду своих занятий Амалия знала каждого из них, однако вместе эти выдающиеся в своих областях люди собрались, на ее памяти, впервые. Несомненно, каждый из них был привлечен щедростью Назарова. Не бескорыстной, конечно же.

В центре зала стоял громадный прямоугольный стол. Вокруг него по полу расползлись причудливые узоры, символы и письмена на языках, последние носители которых канули в Лету сотни и тысячи лет назад. Линии сплетались между собой в сложные геометрические фигуры. То тут, то там в глаза бросались знакомые элементы – пентакли, символы стихий или северные руны. В фигуры были вплетены восемь защитных кругов, для каждого участника ритуала, дополнительно укрепленные именами ангелов и демонов на арамейском. Результат нескольких месяцев упорной работы шестерых опытных мастеров, что сейчас собрались в этой комнате. Амалия принимала в их изысканиях лишь опосредованное участие. Ей предназначалась другая роль – пожалуй, куда более важная. И опасная.

В центре стола покоился длинный узкий предмет, укрытый белой тканью, похожей на погребальный саван. Амалия догадывалась – нет, знала, – что скрывается под покровами. По спине пробежали мурашки. Вновь захотелось развернуться и бежать отсюда как можно скорее. Над столом и его ужасным содержимым, почти невидимое в темноте, нависло огромное старинное зеркало в дорогой оправе, удерживаемое толстыми канатами. Убранство комнаты дополнял еще один столик, кажущийся настоящим карликом на фоне обеденного монстра. Его занимали стопки книг, а также поднос с семью хрустальными бокалами, наполненными мутной жидкостью.

От группы гостей отделился единственный, с кем Амалия работала в прошедший месяц, – Олег Нейман, болезненно худой тип с длинными сальными волосами и орлиным носом. Неприятный человек, но безмерно образованный и талантливый – она успела в этом убедиться.

– Госпожа Штеффель, спасибо, что присоединились к нам. Без вас сегодняшний вечер не имел бы смысла. Начнем?

– Пожалуй, – с этими словами наниматель отправился к столу. Он ненадолго остановился перед свертком. Его ладони скользнули под ткань, а затем занял свое место во главе.

Амалия последовала за ним, почти уже уверенная, что тем самым предопределяет свою участь.

II

19 октября 1880 года, Санкт-Петербург, Адмиралтейский проспект

– Вы весьма интересный человек, господин Корсаков, – медленно, словно смакуя каждое слово, проговорил жандармский полковник, не переставая сверлить взглядом сидящего напротив Владимира. Они находились в маленьком душном кабинете без окон. Где-то рядом, за этими стенами, шумел Невский, плескалась Нева, звенел колоколами Исаакий, но в комнатушке царили мертвая тишина и затхлость. Убранство отличалось редчайшим аскетизмом: стол, два стула (один занимал хозяин кабинета, второй – сам Корсаков), книжный шкаф, забитый папками и старинными книгами. Не то монашеская келья, не то склеп.

Молодой человек ощущал мерзкий холодок, скользящий по спине. Не сказать, что жандарм выглядел устрашающе – обыкновенный мужчина, разменявший шестой десяток. Тронутые сединой редеющие волосы, тонкие усы, крупный нос – ничем не примечательное лицо. Да, очень высок, настолько, что вынужден слегка сутулиться под низким потолком. Да, могучие руки, которыми, казалось, можно крошить в песок кирпичи. Да, с неприятным низким скрипучим голосом и колючим взглядом. Владимир, несмотря на свою молодость, успел столкнуться с такими ужасами, что свели бы с ума (или в могилу) и более зрелого мужчину. Однако сейчас он сидел на стуле перед внешне обыкновенным жандармским полковником – и чувствовал себя кроликом, которого удав вежливо пригласил посетить свои охотничьи угодья.

– Двадцать шесть лет. Единственный сын действительного статского советника, графа Николая Васильевича Корсакова. Внук героя Отечественной войны Василия Корсакова, – полковнику не нужны были записи, он не сводил глаз с лица собеседника, извлекая факты из памяти. – Родился в Смоленской губернии. Обучался на дому, затем в гимназии. По окончании отправился в кругосветное путешествие. В 1874 году поступил своекоштным ^[11] студентом в Московский университет. И вдруг – пуф! Исчез перед самой войной ^[12] без объяснения причин. Вернулся в 1878-м с именным письмом графа Милютина ^[13], без малейших препятствий восстановившись и закончив обучение. Перебрался в столицу, где и пребывал до июня сего года, когда ему удалось снова пропасть из виду на несколько месяцев. Да вы просто маэстро исчезновений, Владимир Николаевич!

– Вы так много знаете обо мне, а я – ничего о вас, господин полковник, даже вашего имени. Несколько несправедливо, не находите? – Несмотря на нервозность, которую внушал ему полковник, Корсаков заставил себя невежливо ответить вопросом на вопрос.

– Не нахожу, за справедливостью вам к народникам! – весело оскалился жандарм. – Не воспримите как побуждение, Владимир Николаевич, это я так, озорничаю. Что же касается имени… «Что в имени тебе моем», как сказал поэт. Отмечу лишь, что в министерстве у нас есть общий знакомый, премного вам благодарный за предпринятое летом путешествие.

Корсаков постарался сохранить бесстрастное выражение лица, хотя больше всего ему хотелось досадливо поморщиться. «Мсье N.»! Владимир надеялся, что чиновник сохранит его участие в охоте на художника-убийцу Стасевича в тайне, ведь его поручение не имело никакого отношения к государственным делам. Якшание с Корсаковым, имеющим репутацию оккультиста, простительно развращенному свету, но не пристало могущественному бюрократу. Пусть он представился как «мсье N.», но в миру его должность звучала более чем солидно – товарищ министра внутренних ^[14] дел Назаров. Неудивительно, что наниматель так пекся о своей анонимности при встрече. Зря, конечно, – Корсаков умел пользоваться семейными связями и к моменту встречи в кафе «Доминик» прекрасно понимал, с кем имеет дело.

– Не судите его строго, – словно прочел мысли Владимира полковник. – Ваш знакомый отличался образцовой скрытностью, но так уж получилось, что подобные события не имеют ни малейшего шанса пройти мимо меня.

– И вы вызвали меня сюда потому, что… – начал Корсаков и выжидающе замолчал. Он обратил внимание, что полковник сказал «отличался». Означает ли это, что его бывший наниматель внезапно стал излишне разговорчив? Или что его уже нет в живых?

– Потому что мне интересны обстоятельства исчезновения одного петербургского художника и гибели уездного исправника из Пермской губернии. – Жандарм выдержал паузу, пристально рассматривая резко вспотевшего (то ли от духоты, то ли от напряжения) Корсакова, а затем громко и хрипло расхохотался. – Видели бы вы себя в зеркало, Владимир Николаевич! Будьте покойны, ваш вояж имеет к сегодняшнему разговору исключительно опосредованное отношение. При условии, что вы не откажетесь выполнить одну мою просьбу, конечно, – сказано это было спокойно, но Корсаков прекрасно понимал, на что хозяин кабинета намекает на самом деле. – Скажите, вы встречались с упомянутым господином из министерства после возвращения?

– Я даже не знаю, о каком господине вы говорите, – Владимир призвал на помощь весь карточный опыт, дабы сохранить спокойное лицо. – Но могу сказать, что, вернувшись в Петербург, я совершенно точно не имел сношений с чиновниками министерства внутренних дел.

Это было даже отчасти правдой. Полагавшийся Корсакову гонорар передал ему молчаливый посыльный, похожий на обезьяну. Тот самый, что следил за Владимиром в кафе «Доминик» при его первой и единственной беседе с нанимателем. С самим мсье N. с тех пор Владимир не встречался.

– Изящно. Принимается. – Полковник с одобрительной ухмылкой откинулся на жалобно скрипнувшем стуле. – Бьюсь об заклад, что либо он действительно к вам не обращался, либо вы сказали, что не в силах ему помочь.

– Помочь в чем?

– Видите ли, наш общий знакомец – я буду называть его так, несмотря на ваши увертки, – в последние несколько месяцев чрезмерно увлекся метафизическими материями. Конечно, на него повлияла потеря единственной дочери, вдовствующей баронессы Марии Ридигер, господина из министерства в этом можно понять. И его стремление к мести я тоже одобряю. Но вот следующий шаг оказался… предосудительным, скажем так. Видите ли, вы были не единственным знатоком оккультных дел, к которому он обратился.

– Считайте меня оскорбленным в лучших чувствах… – пробормотал Владимир. Направление разговора нравилось ему все меньше.

– Согласен. Его духовные поиски отнимали у нашего знакомца все больше времени, и вскоре он начал пренебрегать не только судьбой своей внучки Екатерины, но и делами службы. И тут, словно тень отца Гамлета, на сцене появляюсь я. Видите ли, когда надежный и зарекомендовавший себя годами беспорочной службы чиновник такого ранга начинает вести себя несообразно должности, это вызывает пересуды. Я был вынужден установить наблюдение за нашим знакомцем, установить круг его общения и интересов. Но две ночи назад произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Что же? – Владимир подался вперед, заинтригованный против своей воли.

– Во-первых, он собрал круг из семи приближенных и закрылся на ночь в стоящем пустым особняке своей дочери на Большой Морской – дом, как и все ее средства, отошли к нему до достижения внучкой совершеннолетия. Круг гостей был… Своеобразным. Во-вторых, некто осквернил склеп его дочери на Волковском кладбище. Останки несчастной пропали. Правда, узнали мы об этом несколько позже. Зато тем же вечером мои офицеры, дежурившие у черного входа, сообщили, что некие непрезентабельные личности доставили в особняк предмет, завернутый, как им показалось, – полковник выдержал паузу, – в саван.

Корсакову почудилось, что волоски на затылке готовы встать дыбом, наэлектризованные внезапно охватившим его порывом ужаса.

– Но интересно даже не это, – невозмутимо продолжил полковник. – Как вы уже поняли, все выходы находились под полным нашим наблюдением, но весь следующий день из дома никто не выходил. Войти пытались трое сотрудников министерства, лично преданных сами знаете кому. Но мы их задержали и продолжили наблюдение. Сегодня утром я отдал приказ проверить особняк. Внутри было пусто. Восемь людей, вошедших в него, включая нашего знакомца, словно исчезли с лица земли. Владимир Николаевич, я вызвал вас потому, что мне чертовски интересно, куда они могли подеваться…

III

За две недели до ритуала, Санкт-Петербург, дом тайного советника Назарова

Нотариус оторвал взгляд от прочитанного документа и, не в силах побороть удивление, воззрился на хозяина кабинета.

– Если вы позволите себе замечание о здравом уме и твердой памяти, я прикажу вышвырнуть вас отсюда и предприму все от меня зависящее, чтобы лишить вас права практиковать не только в столицах, но и во всех крупных городах империи, – товарищ министра Назаров даже не потрудился повысить голос. Обещание было высказано буднично, однако у нотариуса не осталось сомнений, что угрозу приведут в силу без малейших раздумий.

Вопрос, ради которого нотариус прибыл на эту встречу, получался щекотливый и требовал соблюдения всех формальностей. Правила составления завещаний строго регулировались десятым томом «Свода законов Российской империи». Согласно ему, «духовное завещание есть законное изъявление воли владельца о его имуществе на случай его смерти». Документ, лежащий перед нотариусом, безусловно, имел все признаки духовной. Единственное нетипичное, хоть и допустимое, отклонение от привычных правил – отсутствие душеприказчика. Согласно завещанию Назарова, исполнителем завещания выступал непосредственно наследник. С точки зрения Свода законов все приличия соблюдались. Обыкновенно заявитель присутствовал бы в конторе нотариуса, однако ввиду статуса Назарова юрист почел за лучшее прибыть к нему домой вместе с экземпляром актовой книги. Помимо них, в кабинете присутствовала необходимая тройка свидетелей – все как на подбор мрачные, молчаливые и вызывающе серые. Доверенные лица, подчиненные Назарова. Еще один мужчина, с длинными сальными волосами и крючковатым носом, расположился в темном углу за спиной гостя.

Сомнения возникали именно в части, которую озвучил сам Назаров. Нотариус видел завещания, в которых все наследство раздавалось на благотворительность. Видел завещания, оформленные в порыве злобы или в качестве мерзкой шутки из могилы. Но товарищ министра не выглядел ни меценатом, ни шутником. А личность одного из наследников нотариуса беспокоила. Отсюда – и сомнения в здравом рассудке хозяина кабинета, ведь душевнобольные не имели права оставлять духовные. Что же делать?

– Что вы, у меня и в мыслях не было усомниться! – пробормотал нотариус. – Позвольте лишь еще раз уточнить: в своем завещании вы хотите разделить все наличные и имущество на две равные части. Одна из них достанется вашей внучке Екатерине. Обязанность по распоряжению данными капиталами до достижения ею совершеннолетия, а также вторая часть наследства полагается…

– Лицу, указанному в завещании, – закончил за него Назаров.

«Безумен! Он положительно безумен!» – подумал нотариус. Но как это доказать? И, главное, стоит ли рисковать ради этого своей карьерой? С другой стороны – репутация. Утвердить завещание душевнобольного? Его же на смех поднимут! Нотариус судорожно перебирал в голове известные ему статьи законов, которые могли бы снять с него ответственность, – и, наконец, светлая мысль посетила его голову!

«Отстранение от наследования по недостойности»! Внучка Назарова, которой, по закону, должны были достаться все средства и имущество, или же ее опекуны могли бы подать иск и доказать, что второй наследник принуждением или обманом побудил товарища министра вписать свое имя в завещание. А учитывая репутацию указанной личности – они без труда выиграют дело. Да, это выход!

– Да-да, конечно, простите меня, – просветлев лицом, забормотал нотариус. – Профессиональное, знаете ли. Во всем хочу быть уверен.

Он вздрогнул, когда за спиной раздался сухой смешок. Обернувшись, нотариус заметил, как недвижимый господин с длинными волосами смерил его презрительным взглядом.

– Конечно, – милостиво кивнул товарищ министра, не обращая внимания на веселье неизвестного гостя. – И теперь, когда вы во всем уверены, в присутствии троих свидетелей вы внесете данный текст в актовую книгу, я заверю его своей подписью и получу на руки выписку, которая и достанется означенному лицу. Я ничего не упустил?

– Э-э-э… – Глазки нотариуса перебегали с хозяина кабинета на черновик завещания и обратно. Либо он сейчас заявляет, что не может удостоверить подобное сумасбродство, либо… – Вы ничего не упустили, ваше высокопревосходительство. Мне потребуется буквально несколько минут.

«Безумен, – думал нотариус, внося текст в актовую книгу под тяжелым неотрывным взглядом Назарова, – он положительно безумен!»

IV

19 октября 1880 года, Санкт-Петербург, Адмиралтейский проспект

Из кабинета полковника Корсаков вышел в крайне задумчивом настроении. До встречи с жандармом он пребывал в уверенности, что государственным служащим абсолютно не интересны дела оккультные. Да, его семью не раз просили о помощи и высокопоставленные сановники, и приближенная ко двору знать, и даже сам императорский дом нет-нет да и призывал Корсаковых. Но ему и в голову не могло прийти, что паранормальными делами могут заниматься жандармы. Политическая полиция охотилась на нигилистов, присматривала за вольнодумцами и занималась охраной императорской фамилии. Но полковник, учинивший ему эдакий дружеский допрос, явно хорошо разбирался в вопросах, которые Владимир всегда считал прерогативой Корсаковых. Жандарм ничего не говорил прямо, предпочитая изъясняться аккуратными намеками, но легче от этого не становилось. Он знал, что мсье N. нанял Корсакова. Знал про Стасевича. Знал про смерть Родионова. И, конечно же, знал, что бесследное исчезновение восьми человек – это загадка как раз для Корсакова.

Перед входом в управление градоначальства и полиции на углу Адмиралтейского и Гороховой улицы Владимира уже ждал экипаж. Молодой жандармский поручик распахнул перед ним дверь.

– Если возможно, заедем сначала ко мне. Перед тем как заняться вашим делом, мне нужно забрать кое-какие вещи, – попросил Владимир.

– Как скажете, – кивнул поручик. Экипаж тронулся. Погода стояла неприятно осенняя – промозглый холод и дождь. Мойка и выстроившиеся вдоль нее дома из-за туч приобрели раздражающий глаз мышиный оттенок. Владимир отвернулся от окна и с любопытством воззрился на соседа по экипажу.

– А у вас-то имя есть? – поинтересовался он, памятуя о скрытности полковника. У молодого офицера напротив было добродушное, открытое лицо, голубые глаза и обязательные усы – такое ощущение, что без них в жандармы просто не брали. Светлые волосы зализаны назад. Форма, несмотря на непогоду, каким-то чудом (или, что вернее, невероятными усилиями) оставалась безукоризненно чистой.

– Постольский, Павел Афанасьевич, прикомандирован к вам Жандармским полицейским управлением железных дорог! ^[15] – Поручик улыбнулся и протянул Корсакову руку. – Хотя если быть точным, то прикомандирован к ведомству господина полковника, а он уже приказал сопроводить вас.

Следом за рукопожатием перед глазами Владимира привычно мелькнула яркая картинка – вот он, гордый и светящийся от счастья, стоит в идеально сидящем голубом мундире посреди бедной и скромной, но содержащейся в образцовом порядке комнаты. Пожилая женщина напротив охает и причитает, утирая материнские слезы. Владимир любил такие простые и понятные картинки – в случае поручика она исчерпывающе объясняла идеальный внешний вид и энтузиазм молодого офицера.

– Рад знакомству, Владимир Николаевич, – продолжил Постольский, не подозревая о видении собеседника. – А насчет имени господина полковника… Не берите в голову. Анонимность – часть его профессии, и он очень ею дорожит.

– Так бы и сказали, что сами не знаете, как зовут начальство, – поддел собеседника Корсаков. Тот еще раз улыбнулся, но промолчал. «Неужели и правда не знает?» – мелькнула у Владимира шальная мысль. Что же это за полковник такой, что не раскрывает имени даже подчиненным?

Экипажу пришлось сделать порядочный крюк. Особняк на Большой Морской располагался очень близко к управлению градоначальства, а вот жилище Корсакова – совсем в другой стороне. В Петербурге Владимир снимал просторную квартиру на втором этаже новенького, только что построенного доходного дома в Манежном переулке, за Спасо-Преображенским собором. Звон колоколов, лившийся в открытые окна, радовал Корсакова весь остаток лета и теплые деньки сентября. Сейчас, конечно, ставни нараспашку он уже не оставлял – желание выстудить или, того хуже, затопить квартиру у него отсутствовало.

Корсаков жил один. Ни постоянного лакея, ни кухарку он нанять себе так и не удосужился. Все слуги были приходящими и никогда не задерживались дольше необходимого. Род занятий Владимира неизбежно вызвал бы лишние шепотки и пересуды, которых он предпочитал избегать. Мужчины из рода Корсаковых еще со времен его деда признавали только слуг из одного семейства. Дед Владимира, Василий Александрович, когда-то спас жизнь своему врагу, су-лейтенанту наполеоновской армии, Жозефу Верне. С тех пор француз и его потомки верой и правдой служили Корсаковым. Но внук Жозефа, Шарль, сейчас учился в Варшавском университете, оставив место личного слуги Владимира временно вакантным.

Уютными и обжитыми его холостяцкие апартаменты назвать было сложно. Лишь одна комната была приведена в относительный порядок – рабочий кабинет, уставленный книгами и необходимым оборудованием. Гостей, пусти их Владимир на порог, несомненно, поразило бы разнообразие собранных предметов. Новенький цейсовский микроскоп соседствовал с алхимическим тиглем. На верстаке у стены притулился натуральный оружейный станок для снаряжения патронов разного калибра. Еще один столик занимала миниатюрная химическая лаборатория. За стеклянными стенками серванта виднелись ряды необыкновенного вида свечек. С крючков для одежды свисали цепочки с амулетами, одного вида которых хватило бы, чтобы отлучить Корсакова от церкви. Словом, не зря Владимир отказывался от постоянных слуг, запирал кабинет на замок, а ключ хранил всегда при себе.

Погоня за Стасевичем, в которую он ринулся с одним лишь пистолетом и уцелел, скорее, чудом, заставила Корсакова основательно задуматься о подготовке на случай, если такая ситуация возникнет вновь. Поэтому в кабинете ждал своего часа заранее собранный тяжелый саквояж, под завязку набитый предметами, которые могли бы пригодиться при столкновении с непознанным – начиная от обыкновенного мела и заканчивая футлярчиком с пузырьками из разноцветного медицинского стекла.

Владимир уже собирался спуститься к ждущему его экипажу, когда из угла полупустой гостиной раздался знакомый голос, заставивший молодого человека вздрогнуть от неожиданности:

– Я смотрю, на этот раз ты основательно подготовился.

– Петр… – в выдохе Корсакова раздражение соседствовало с облегчением. – Я же просил не являться ко мне так.

– Как «так»? – Дотоле незамеченный гость, привольно развалившийся в любимом корсаковском кресле у окна, вопросительно взглянул на Владимира.

– Без приглашения. Что ты здесь забыл?

– А что, мне нужен повод, чтобы проведать младшего брата и поделиться родственными наставлениями? – ухмыльнулся Петр Корсаков.

Владимир унаследовал скорее черты отца – средний рост, густые темные волосы, голубые глаза. Он мог по праву считаться в меру симпатичным молодым человеком, особенно когда с годами прошли юношеские пухлость и нескладность, придававшие ему одно время сходство с толстовским Пьером Безуховым. Но его старшему брату досталась резкая балканская красота матери. Когда Корсаковы оказывались вместе на балу или званом обеде, все женское внимание безраздельно доставалось Петру, заставляя Владимира в раздражении сидеть за столом и заедать обиду. Что, собственно, и объясняло его юношескую пухлость.

– Где были твои родственные наставления, когда я, на свою голову, согласился найти Стасевича?

– О, я был уверен, что ты справишься! – беспечно махнул рукой Петр. – К тому же это был твой первый самостоятельный концерт. Можно сказать – боевое крещение. Я решил не мешать.

– А теперь ты считаешь, что я не справлюсь?

– Я считаю, – посерьезнел старший брат, – что погоня за Стасевичем толкнула тебя на путь, откуда нет возврата. Допустим, тебе нужно было вновь почувствовать азарт погони. Но в первую очередь стоило бы задуматься, чего эта стезя может стоить. Если ты хочешь продолжать – то теперь уже прекрасно знаешь, с чем столкнешься. Если, конечно, тебе нужны были напоминания. Еще есть время отказаться. Поручение жандармов – это следующий шаг. Почти окончательный. Сделаешь его – и во всем, что последует дальше, будешь виноват ты, и только ты один. Тогда, на Балканах, со мной и отцом, ты впервые увидел, что таится по ту сторону порога. Затем – снова, когда заглянул в картину Стасевича. И мы оба знаем, чем может обернуться жандармское поручение. Как думаешь, сколько раз тебе будет везти, пока что-то с той стороны не посмотрит на тебя в ответ?

– Твои советы, как всегда, бесполезны и запоздалы, – грустно покачал головой Корсаков-младший. – Думаю, не стоит тебе говорить, чтобы ты уходил так же, как пришел.

Не дожидаясь ответа, он вышел из квартиры и сбежал по лестнице.

– Как-то вы долго для одного саквояжа, – заметил Постольский, переминавшийся с ноги на ногу у входа. Зонт не спасал поручика от ветра и брызг дождя, но ожидать в экипаже ему не позволяли представления о службе.

– Mieux vaut bonne attente que mauvaise hâte ^[16], – раздраженно бросил Корсаков. – Будьте любезны!

Саквояж он мстительно вручил Постольскому. Пусть потаскает, раз уж жандармам потребовалась его помощь.

Экипаж, обогнув собор, вновь вывернул на Литейный. Вдоль проспекта, служившего одной из главных магистралей столицы, тянулись вереницы доходных домов и магазинов, мелькнули училище ордена Святой Екатерины и растянувшийся напротив массивный корпус Мариинской больницы.

Всю дорогу поручик старательно смотрел в окно, но нервно постукивающий по полу носок жандармского ботинка подсказывал Корсакову, что Постольский отчаянно хочет задать ему какой-то вопрос. И, судя по всему, скоро его терпение иссякнет. Произошло это, когда экипаж свернул с Литейного проспекта на Невский.

– Владимир Николаевич, не сочтите за назойливость, но мне было сказано, что вы выступите партикулярным консультантом ^[17], – наконец начал Постольский. – Вот только ни словом не обмолвились про область ваших, э-э-э… консультаций.

– Объяснение необъяснимого, – ответил Корсаков. Молодой поручик ему нравился, но упустить шанс для ерничества он просто не мог. Остаток пути до Большой Морской они ехали молча.

V

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Тайный советник Назаров занял место во главе стола. Он напоминал дирижера, требующего внимания от своих музыкантов. Амалия остановилась у противоположного конца стола, в центре защитного круга, вплетенного в одну из начертанных фигур. Пятеро участников ритуала также заняли свои места – трое с одной стороны, двое с другой. Остался лишь Нейман, который поднял со столика в углу поднос с бокалами и направился к ним.

– Олег, я должен быть первым, не перепутай, – хрипло напомнил Назаров.

– Уж не сомневайтесь, – с мрачным смешком ответил Нейман. Амалию удивила эта фамильярность – похоже, Олег и их наниматель общались между собой куда чаще, чем ей думалось.

Назаров внимательно осмотрел бокалы, после чего взял свой. Амалия заметила, что колокольчика у него в руках уже не было. Неужели оставил под саваном?

Она еще раз обвела взглядом зал. Высокий потолок, кажущиеся черными дубовые панели на стенах, огромное старое зеркало под потолком, отражавшее стол, собравшихся и пол, выстланный идеально ровным паркетом. В этот момент Амалии почудилось, что она стоит под сводами мрачного собора, посвященного странным и страшным богам.

Нейман оторвал ее от размышлений. Он обошел вокруг стола, подавая каждому участнику ритуала нужный сосуд, после чего занял последнее свободное место, по правую руку от нанимателя. Оглядев присутствующих, он начал:

– Я не буду подробно описывать, что требуется от каждого из вас, как не буду напоминать и о гибельности малейшей ошибки. Круг открывает врата, госпожа Штеффель призывает искомый дух. Контакт необходимо поддержать всего несколько мгновений, чтобы его высокопревосходительство мог проститься с дорогим человеком. Эти мгновения потребуют от вас напряжения всех душевных сил, но если никто не дрогнет, то к концу этой ночи каждый из здесь присутствующих сможет гордо сказать: «Я прикоснулся к тайнам мироздания, узреть которые тщетно мечтали выдающиеся умы прошлого». И, – тут он позволил себе лукавую улыбку, – станет значительно богаче.

Он поднял свой бокал и обвел взглядом собравшихся.

– До дна!

– До дна! – повторили гости.

– До дна! – сухо произнес Назаров последним.

Каждый участник ритуала осушил свой бокал. Напиток Амалии был отвратителен на вкус, но она заставила себя проглотить горькую жидкость. За дурманящие зелья, призванные облегчить работу медиума, отвечал Нейман.

Назаров простер руки в стороны. Один за другим участники ритуала поставили бокалы перед собой и образовали кольцо, встав вокруг большого стола и едва касаясь кончиками пальцев ладоней друг друга. Амалия почувствовала, как физические ощущения покидают ее, однако разум обретает небывалую остроту. Она подняла взгляд вверх, на зеркало. В нем отражались она сама, стол и чудовищный сверток в его сердцевине. Амалия закрыла глаза и мысленно назвала имя: «Мария». Затем шепнула:

– Мария Ридигер, приди!

Она не столько услышала, сколько почувствовала, как что-то ответило на ее зов с другой стороны зеркала. В ушах нарастал низкий, вибрирующий гул, способный, казалось, раздробить кости. Что-то приближалось – огромное, неизмеримое. «Врата», – сказал Нейман, и Амалия только сейчас поняла, насколько это слово тускнело в сравнении с тем, что открывалось ее внутреннему взору. Ей виделось, как участники ритуала стоят на внезапно обмелевшем морском берегу, а где-то вдали, у горизонта, встает волна, высоту которой не способен оценить ни глаз, ни разум. И рокот подсказывал ей, что вал грядет. Это был не гул, не шум – это были голоса. Голоса мертвых, всех мертвецов этого мира за тысячи лет существования. И ей нужно было уловить в этом чудовищном хоре один-единственный, и закрыть брешь в мироздании, пока сонм беснующихся духов не вырвался на волю, поглотив все сущее.

– Мария Ридигер… – вновь прошептала Амалия.

«Я здесь», – шепнул женский голос совсем рядом.

Амалия вновь открыла глаза и взглянула на отражение. Оно шло рябью, словно озерная гладь на ветру.

– Что про… – начал было участник, стоящий слева от нее, молодой вихрастый парень по имени Антон, которого она запомнила как непревзойденного знатока тибетских погребальных обрядов.

– Молчать! Не разорвите контакт! – прошипел Нейман.

– Но так же не должно…

– Тихо!

Рябь становилась все более сильной, вскоре разглядеть отражение в зеркале станет невозможно – но в последний момент Амалия увидела стол и собравшихся вокруг него людей.

Ритуал начали восемь…

Теперь их стало девять…

Женский силуэт застыл у нее за плечом…

А затем поверхность зеркала выгнулась, исказив отражение – словно что-то пыталось вырваться наружу, порвав тонкую пленку.

– Господи… – вновь выдохнул Антон.

– Держать круг! – прохрипел Нейман. – Держать круг, если вам дорога жизнь!

Жидкая поверхность зеркала образовывала огромную каплю – как ртуть, уж слишком вязкой и непрозрачной она была, чтобы казаться водой. Изо рта участников ритуала шел пар, будто зеркало высасывало все тепло из огромного помещения. Капля все ниже и ниже склонялась к поверхности стола.

К тому предмету, что лежал в его центре.

С другого конца стола раздался страшный хрип. Присутствующие оторвали взгляд от чудовищной капли и посмотрели на Назарова. Тот заходился в отчаянном кашле, изо рта его текла кровь. Внезапно он вскинул голову – и и стол облетел испуганный вздох. Волосы Назарова не то чтобы встали дыбом – они просто медленно колыхались в воздухе, словно старик внезапно оказался под водой и шел ко дну. А потом все его тело выгнулось и начало медленно подниматься, как будто притягиваемое непреодолимой силой, исходящей из зеркала. Это было зрелище, кошмарное в своей неправильности, – тонущий человек должен идти ко дну, а не взмывать ввысь.

Свечи в зале начали стремительно гаснуть, погружая комнату во тьму. На полу что-то задергалось. Амалия успела увидеть, как фигуры на полу, с таким трудом начерченные Нейманом, начинают двигаться. Нарисованные линии шевелились, как клубок змей. Ей почудилось, что эту жуткую свору притягивает нечто, лежащее в середине стола, – словно гигантская промокательная бумага, впитывающая разлитое на полу чернильное пятно. Фигуры, призванные дать им защиту, исчезали на глазах. Вскоре разглядеть их стало невозможно. Тьма сгущалась. Первым она накрыла левитирующего Назарова, который уже взмыл вплотную к зеркалу.

– Держите кру… – начал было Нейман, но в этот момент начерченные на полу линии окончательно втянулись в центр их круга, оставив участников ритуала без защиты.

Тьма оборвала его фразу на полуслове, а затем поглотила и Неймана, и стоящего напротив человека. Половину комнаты будто укрыл тяжелый, невозможно черный театральный занавес. И, что самое страшное, половиной комнаты он не ограничился. Темнота медленно качнулась вперед, подобная холодной водной пучине, заполняющей собой трюм тонущего корабля. Возможно, участники ритуала были бы рады броситься врассыпную, подобно крысам, но неведомая сила, жадно пьющая их силы, сцепила их нерушимой связью.

– Да что же это? Чьи это голоса? – вскричал сосед Амалии, с бесплодной надеждой вглядываясь в ее лицо.

Амалия не могла выдавить из себя ни звука. Да даже если бы смогла – ее ответ не понравился бы паникующему Антону. Она была уверена, что в комнате на самом деле царит полная тишина, однако их головы раскалывались от постоянного шума миллионов голосов, говорящих, хрипящих, кричащих, сипящих, стонущих в унисон. Вместе с черным пологом на них надвигалась смерть, а за ней, по ту сторону занавеса, шли мертвецы.

Миг – и темная волна скрыла следующую пару. Их голоса, возможно, добавились к жуткому хору, но разобрать этого медиум не могла.

– Пожалуйста, сделайте что-нибудь! – умоляюще закричал Антон.

Волна тьмы вновь качнулась вперед. Миг – и она проглотила соседей Амалии. Девушка почувствовала, как руки других участников ритуала вырвали из ее ладоней.

Амалия осталась одна, в полной темноте и тишине.

Но так продлилось недолго.

Тишину оборвал жуткий хриплый вдох.

Затем еще один.

Совсем рядом кто-то… Нет, что-то – что-то не от мира сего пыталось дышать.

А следом за всхлипом – тоненький звон. Динь-динь. Колокольчик.

Оттуда, где с самого начала ритуала под белым полотном лежало (Амалия была в этом уверена) мертвое тело.

VI

19 октября 1880 года, ранний вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Несмотря на непогоду, Большая Морская была полна людей: петербуржцы сновали по магазинам, выходили из банков, от кирхи неслась немецкая речь, а небольшая группа зевак уже собралась перед магазином готового платья Флорана в ожидании сумерек, когда хозяева зажгут диковинные электрические лампы в витринах – даже спустя пять лет после установки они привлекали приезжих, словно религиозное чудо.

Искомый дом находился южнее Исаакиевской площади с памятником Николаю Павловичу. На фоне соседних зданий он не выглядел таким уж впечатляющим, но, присмотревшись, внимательный прохожий обязательно оценил бы мастерство зодчего. Два этажа, оба – с высокими, скругляющимися к верхушке окнами. Аллегорические барельефы в античном стиле. Легкие, будто воздушные, колонны, украшающие фасад. Под крышей замерли, будто стражи, два крылатых льва. Словом, дом свидетельствовал о достатке и вкусе его владельца. Точнее – владелицы. Теперь уже покойной.

У ограды особняка вдовствующей баронессы Марии Ридигер стояли двое. Первым бросался в глаза жандармский офицер в чине ротмистра, на вид – значительно старше Постольского. Долговязый, с кожей, изборожденной морщинами настолько, что она напоминала кору старого дерева. Рядом с ним неловко переминался с ноги на ногу неприметный серенький господин с подозрительно красным носом, средних лет, в штатском. От внимания Корсакова не укрылись еще несколько людей – по одному или группами они стояли на удалении от дома. Один разглядывал витрины, другой – с букетом цветов – будто бы ждал свою пассию. Но все они неизменно бросали взгляды в сторону особняка. Люди полковника?

Павел вытянулся по струнке перед старшим по званию, щелкнув каблуками.

– Ваше высокоблагородие, поручик Постольский в ваше распоряжение прибыл!

– Вольно, Павел Афанасьевич, рад видеть, – кивнул ему офицер. – А вы, должно быть, наш партикулярный консультант, господин Корсаков? Я Нораев Василий Викторович, это, – он кивнул на серенького господина, – околоточный надзиратель Решетников Сергей Семенович, он будет участвовать в расследовании от петербургской сыскной части.

Корсаков недоверчиво нахмурился:

– Я уточню – вы в курсе, почему меня привлекли? Не уверен, что такие вопросы входят в компетенцию сыска…

– На данном этапе мы не исключаем никаких версий, – покачал головой ротмистр. – Если исчезновение окажется неким преступным трюком, опыт Сергея Семеновича может оказаться полезным.

– И, полагаю, полезнее вашего, – скрипуче добавил Решетников. – Наслышан о вашей репутации, Корсаков. Я был против вашего приглашения, но раз уж вы здесь – не мешайтесь под ногами и не дурите голову своим обскурантизмом. Поняли?

– Понял. А вот чего я понять не могу, так это как вы вообще выговорили слово «обскурантизм»… – Сыщик уже открыл рот, чтобы ответить, но Корсаков развернулся к Нораеву: – Полагаю, вы ждали только меня? Что ж, я здесь, можем войти и осмотреть место исчезновения.

Не дожидаясь ответа, Владимир взялся за дверную ручку – и на мгновение ему почудилось, что он ослеп, настолько беспросветной оказалась тьма, мелькнувшая перед глазами. Корсаков вздрогнул, отдернул руку и уставился на ладонь. Видения, которые подкидывал ему дар, не всегда были приятными или осмысленными, но такой черной и непроницаемой пустоты ему еще не открывалось.

– Да вы взгляните! Уже актерствует! – вывел его из транса насмешливый голос Решетникова за спиной. Корсаков тряхнул головой, сжал кулак и отступил от двери.

– Сергей Семенович, окажите честь?

Сыщик фыркнул, открыл дверь и исчез внутри особняка. Корсаков несколько секунд смотрел ему вслед и разочарованно вздохнул – казалось, он надеялся, что дом проглотит околоточного прямо у всех на глазах. Нораев окинул его ироничным взглядом и последовал за Решетниковым. За ним вошел Постольский, а Владимир задержался: его внимание привлек причудливый, едва заметный рисунок у порога, перекрывающий дверной проем. Эфирный барьер, ловушка для духов, причем созданный с видимым тщанием и знанием дела. С каждой секундой история нравилась ему все меньше и меньше. Закрывая за собой дверь, Владимир увидел, как дежуривший у витрины человек переместился поближе ко входу в особняк.

* * *

Каждый пустой дом пуст одинаково, независимо от богатства или бедности бывших обитателей. Особняк Ридигеров, доставшийся Марии от безвременно почившего мужа, еще год назад считался одним из самых роскошных в Петербурге, но сейчас в его коридорах и залах царила тьма, мебель была укрыта плотной тканью, а воздух дышал затхлостью. Где-то свистел ветер – неизвестный гость забыл закрыть окно. С высоких потолков, наполовину скрываясь во тьме, свисали громадные бронзовые люстры, напоминающие металлических осьминогов. Наборные полы под ногами практически не скрипели. Стены забраны тяжеловесными деревянными панелями с искусной резьбой. Внешне – ничего общего, но Корсакову почудилось, что он вновь оказался в насквозь прогнившей усадьбе Серебрянских, угасающей вместе с последней представительницей проклятого рода, но по-прежнему смертельно опасной для любого посетителя. Над особняком Ридигеров в самом центре Петербурга не было таблички «Оставь надежду всяк сюда входящий», но где-то внутри, в хитросплетении комнат и коридоров, таилось что-то неведомое, но безусловно опасное.

Следовало учесть, что Корсаков знал – дом уже омрачила одна страшная смерть. Баронесса Ридигер под воздействием проклятого портрета убила себя: красавица собственными руками содрала кожу с лица и выскребла глаза. Корсаков, исполняя волю отца баронессы, свершил возмездие, отправив художника-убийцу Стасевича в адское задверье, которое тот сам нарисовал на картине.

Его спутники, не зная этих подробностей, чувствовали себя спокойнее. Нораев, остававшийся в прихожей, осветил стены переносным фонарем. Рядом с дверью оказалась квадратная медная панель с многочисленными кнопками. Ротмистр быстро надавил на верхний ряд. Раздалась серия щелчков, а затем полумрак развеялся – вдоль стен медленно начали разгораться газовые светильники.

– Центральное освещение, – пояснил ротмистр, присоединяясь к спутникам. – Очень дорогая вещь, скажу я вам.

То ли из-за долгого простоя, то ли по причине пасмурного дня, лампы горели трепещущим, мертвенно-бледным светом, словно болотные огоньки. Сумрак они развеяли, но теперь придавали лицам мужчин покойницкий оттенок, а отступившие было тени лишь сгустились там, куда не доставала иллюминация.

Вошедшие миновали несколько коридоров и оказались в просторной комнате, которая раньше, очевидно, служила торжественной гостиной.

– Ну как, Корсаков, уже видели духов? – поинтересовался околоточный.

– Нет, увы, их распугал исходящий от вас стойкий аромат зеленого змия, – не удостоив сыщика взглядом, ответил Владимир. Он внимательно изучал комнату. В отличие от других помещений, через которые они прошли, здесь явно чувствовалось присутствие человека. Вдоль стен стояли не до конца прогоревшие свечи в высоких канделябрах. Стены скрывали темные, почти черные дубовые панели. Центр комнаты занимал длинный стол, на котором стояли семь пустых бокалов. Восьмой упал и откатился на дальний край. Чехлы с мебели сдернуты, на втором столе, поменьше, в углу, лежало несколько раскрытых книг, вокруг расставлены массивные дорогие кресла. Рядом с книгами стояла фотография красивой женщины лет тридцати с маленькой девочкой на коленях. Лица обеих просто излучали счастье. Мария и Екатерина Ридигер, дочь и внучка исчезнувшего мсье N.

– Утолите мое любопытство, Сергей Семенович, – обратился к околоточному Владимир, не отрываясь от осмотра. – А какова ваша версия произошедшего? Куда делись хозяин дома и семь его гостей?

– Все просто – деньги! – откликнулся Решетников, не желающий упускать шанс блеснуть сыскным опытом. – Послужите в полиции с мое и сами узнаете, что корень всех преступлений – деньги. А коль возьмете за аксиому… – услышав это, Корсаков скорчил притворно-пораженную физиономию. Наблюдавший за ним Постольников закашлялся, маскируя смех. Решетников смерил его тяжелым взглядом и закончил фразу: – Значится, если за аксиому возьмете то, что деньги всему виной, то могло случиться одно из двух…

– Не томите, Сергей Семенович! – взмолился Корсаков. Околоточный уловил насмешку в его тоне, однако продолжил:

– Мы точно знаем, что после смерти дочери товарищ министра Назаров…

– Давайте не будем называть должностей и фамилий, – Нораев опоздал со своим замечанием буквально на мгновение и поморщился, словно от зубной боли. Корсаков решил оставить при себе замечание, что данная конспирация и так была бесполезна.

– Да, конечно, – стушевался Решетников и продолжил никому не нужный уже маскарад: – Хозяин дома начал якшаться со всевозможными гадалками, медиумами, черными магами и прочими шарлатанами, отдавая им значительные суммы из личных средств. Это нам известно. Возможно, таким образом он маскировал собственные хищения министерских фондов. Когда он понял, что привлек излишнее внимание и ревизия неизбежна, то собрал подельников и решил скрыться.

– Пока что ревизия в министерстве никаких растрат со стороны господина Назарова не выявила, – покачал головой ротмистр. Упоминанием фамилии мсье N. он дал понять, что его истинное имя уже стало секретом Полишинеля и дальнейшие шарады бессмысленны. – Однако работы продолжаются.

– Либо, – назидательно поднял палец Решетников, призывая к молчанию, – он понял, что мошенники просто вытягивают из него деньги. Тогда он собрал шарлатанов и сообщил, что фонтан изобилия иссяк. Кто-то из гостей, а может быть, и все вместе, убил несговорчивого товарища министра в разгар спора.

– Что не объясняет, куда в таком случае все эти люди подевались, – вставил Корсаков, внимательно изучая книги на столе. Ожидая худшего, он аккуратно провел указательным пальцем по корешкам. Затем еще раз, настойчивее. Тщетно – дар, регулярно бомбардирующий его разум видениями, стоило лишь неосторожно коснуться предмета или человека, молчал. Словно неведомая могучая сила пронеслась по дому, вытравляя все следы, оставленные людьми, здесь исчезнувшими.

– А это просто! В доме есть подземный ход, позволяющий скрытно его покинуть, не пользуясь парадным или черным выходами. Так злоумышленники и обманули бдительных жандармов, – последнее замечание буквально сочилось ядом. – Нам нужно просто этот ход найти – и все встанет на свои места.

– Даже это? – уточнил ранее молчавший Постольский, указывая куда-то вверх. Над длинным столом, под самым потолком, нависало громадное, в человеческий рост, зеркало. Его удерживали крепкие канаты, прикрученные к гардинным крючкам на стенах.

– Ну, – стушевался Решетников, а затем обратил внимание на Владимира в углу зала: – А что скажет на это наш консультант по мракобесным вопросам?

– Пока просто поинтересуюсь, известны ли имена тех семерых, что исчезли с Назаровым… – тут он издевательски ухмыльнулся. – То есть, простите великодушно, хозяином дома?

– Владимир Мартынов, Антон Сомов, Андрей Танчаров, Василий Брохов, Яков Кузнецов, Олег Нейман, Амалия Штеффель, – зачитал по бумаге ротмистр. Услышав последнее имя, Корсаков едва заметно вздрогнул. – В последние несколько месяцев Назаров неоднократно встречался со всеми семерыми в отдельности, однако, насколько мы знаем, ни разу еще не собирал их вместе.

– В таком случае должен отметить ожидаемое от чиновника подобного статуса прилежание. – Корсаков закончил изучать книги, плюхнулся в кресло и обратил все внимание на зеркало под потолком, продолжая лекторским тоном вводить собравшихся в курс дела: – Указанные вами, ротмистр, господа являются наиболее уважаемыми теоретиками и практиками в петербургской мистической среде. За свои услуги они берут очень дорого, но вопреки мнению драгоценного Сергея Семеновича, шарлатанами не являются. Если обратите внимание на книги, лежащие на столике, то поймете, чем они здесь занимались. «Символы и эмблемата» 1705 года. Аллан Кардек. Unaussprechlichen Kulten – «Безымянные культы». И это только то, что можно относительно законно найти в современных книжных лавках. Здесь герметизм, шаманизм, черная магия, демонология, древнеегипетские ритуалы. Что-то я даже опознать не берусь. А за обладание некоторыми гримуарами из этой коллекции в Средние века уважаемого товарища министра ждал бы костер. Он не просто увлекся оккультизмом. Его интересовал один-единственный вопрос.

– Какой? – внезапно осипшим голосом спросил Постольский.

– Можно ли вернуть мертвых с того света, – отчеканил Корсаков.

VII

13 октября 1880 года, за четыре дня до ритуала, кафе «Доминик», Санкт-Петербург

– Съешь еще пирожных, успокойся и расскажи мне, что тебя так беспокоит.

Внутри Корсакова регулярно разгорался конфликт между двумя несовместимыми чертами его характера – рыцарственностью по отношению к дамам и абсолютным неумением с ними разговаривать. Вот и сейчас, видя, в каком состоянии пребывает сидящая напротив Амалия Штеффель, он не придумал ничего лучше, чем предложить ей угоститься знаменитыми «доминиканскими» пирожными.

Вопреки обыкновению, Владимир разместился в левой, столовой, части кафе, заняв столик у окна с видом на заливаемую дождем площадь перед кирхой. Прохожих, решивших бросить вызов стихии, можно было пересчитать по пальцам, но в зале было тепло и уютно, горел камин. Из соседнего помещения слышались стук бильярдных шаров и оживленные голоса.

Не сказать, что оживленная атмосфера и изысканная кухня «Доминика» разгоняли мрачные мысли Амалии. Она выглядела осунувшейся, мертвенно-бледной и озиралась с беспомощной тревогой загнанного лесного зверька.

– Чувствую себя словно в западне, – наконец сказала она, не глядя на Корсакова.

– Из-за того таинственного работодателя, о котором ты отказываешься рассказывать?

– Да. Из-за него. И его помощника.

– Они… – Корсаков замялся. – Они ведут себя непристойно? Или угрожают?

– Нет, что ты! – Амалия даже рассмеялась, хотя веселья в этом смехе было мало. – Наоборот. Они носятся со мной словно с писаной торбой. Словно я… не знаю… какая-то хрупкая драгоценная вещь. Понимаешь? Дорогая, но вещь. Не человек.

– Амалия, – тихонько позвал Владимир. Штеффель впервые за разговор посмотрела прямо на него. – Ты всегда можешь отказаться. Можешь уйти.

– Отказаться? Ты не представляешь, насколько хорошо он платит.

– Если дело в деньгах, то я могу…

– Помочь? – фыркнула Амалия. – Володя, мне не нужны твои подачки. Мне не нужны ничьи подачки. Сейчас они есть, а завтра… Скажи, ты когда-нибудь бедствовал?

– Я… – Корсаков запнулся.

– Нет, конечно. Твоя семья баснословно богата. Тебе даже не нужны деньги, что ты получаешь за свои услуги – чем ты там занимаешься? Поиском древних книг, разоблачением шарлатанов, консультациями? Ты просиживаешь дни в «Доминике» просто потому, что тебе здесь нравится. Все знают – Владимира Корсакова ищи за чашкой кофе в «Доминике». Ты мог бы каждый день питаться в самых дорогих ресторанах Петербурга ^[18]. Боже, Володя, когда ты неуклюже пытался меня добиться, то просто заказал экипаж и повез меня в загородный сад, сорить деньгами.

– И не горжусь этим, – пробормотал Корсаков.

– Именно поэтому я считаю тебя другом и мы продолжаем видеться. Ты не думаешь, что фамильное богатство делает тебя особенным. Но ты относишься к нему как к данности. Тебе никогда не понять, что значит расти в голоде, когда твои младшие братья и сестры умирают в младенчестве. Что значит просыпаться каждое утро и думать, будет ли у меня достаточно денег, чтобы оплатить кров и пищу. Да, ты можешь сказать, что своим даром я зарабатываю сейчас такие деньги, что и не снились моим родителям. Но это все может исчезнуть в один миг! Мне достаточно попасть в скандал. Или отказать ухажеру, который считает, что мой род занятий делает меня еще и куртизанкой. Знаешь, кем я стану? Сломанной игрушкой, никому не нужной, выброшенной на обочину жизни. Я окончу свои дни жуткой, бормочущей себе под нос согбенной старухой, которая гадает наивным девицам по ладони, плетет привороты и пугает детвору в каких-нибудь трущобах.

– Я смотрю, ты уже все распланировала, – пробормотал себе под нос Корсаков, за что получил дружеский шлепок по макушке.

– Не смешно, Володя, – отчитала его Амалия и продолжила: – Если все удастся, то мне заплатят столько, что, если захочу, я смогу не работать десятки лет. Понимаешь? Задуматься о семье, детях. Сделать так, чтобы они не росли в той же нищете, что довелось ощутить мне.

– Я могу тебе хоть как-то помочь?

– Ты уже помогаешь. – Амалия тепло улыбнулась, напомнив Корсакову о том, насколько же она красива. – Тем, что выслушал меня. И пирожными, конечно. Спасибо тебе. Мне стало легче. Знаешь что? Давай встретимся здесь же через неделю. Моя работа будет закончена, я отдохну, и мы сможем отпраздновать мое внезапное богатство. И пирожные будут за мой счет.

Неделю спустя Владимир пришел в «Доминик» к самому открытию и уселся за тот же столик. Прошло несколько часов. Амалия так и не пришла. Вместо нее у столика возник жандармский офицер, объявивший, что Корсакова ожидают на Адмиралтейском.

VIII

19 октября 1880 года, поздний вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Зеркало на потолке понадобилось им для ритуала, – продолжил Владимир, подойдя к столу. – Здесь, под ним, что-то лежало. И я более чем уверен, что это были останки баронессы Ридигер.

Он простучал по столешнице костяшками пальцев – отчасти чтобы развеять повисшую тишину, отчасти чтобы еще раз попробовать «поймать» видение, способное пролить свет на случившееся в зале. Бесполезно.

– Но зачем нужно было зеркало? – Из всех присутствующих Павел единственный смотрел на него с завороженным восторгом. Решетников слушал разглагольствования Корсакова с кислой миной, Нораев же сосредоточился на осмотре комнаты. Владимиру показалось, что ротмистр и сам вполне осведомлен о ритуальном смысле найденной ими конструкции.

– Вы же знаете, когда в доме покойник, принято занавешивать все зеркала. Существует множество гипотез, зачем это делается. Но если упростить, то зеркала могут выступать своего рода окном в загробный мир. Если оставить их открытыми, то сам покойный может отказаться уходить. Либо с той стороны к нему может присоединиться кто-то еще. А некоторые мистики считают, что раз душа усопшего может уйти в зеркало, то, в исключительных случаях, можно таким образом вернуть ее обратно. Кто-то даже пробовал повторить это на практике.

– И что у них получалось? – заинтересованно спросил Постольский.

– Ничего, – медленно ответил Корсаков, не сводя глаз с зеркала. – Либо ничего вообще. Либо ничего хорошего. И сдается мне, что мы имеем дело именно со вторым случаем.

– Да вы только послушайте этого фигляра! – вскричал Решетников. – Это же бред сумасшедшего! Его надо отправить в приют для умалишенных! Или… – оборвал тираду сыщик, озаренный внезапной мыслью. – Или он сам в сговоре с этими шарлатанами и пытается сбить нас со следа!

– Василий Викторович, – не обращая на него внимания, Корсаков повернулся к ротмистру, безошибочно определив, кто является главным в их маленькой компании. – Предположу, что ваш безымянный полковник догадывался о чем-то подобном, поэтому и послал меня с вами.

– Может быть, – спокойно кивнул Нораев. – Но, как я и сказал вам, пока мы не отбрасываем никакие версии. Постарайтесь предоставить доказательства того, что вы правы. И к вам, Сергей Семенович, – он повернулся к опешившему Решетникову, – это тоже относится.

– Я не уверен, что кому-то из нас стоит здесь задерживаться, – покачал головой Корсаков. – Нужно покинуть этот дом и никого сюда не впускать.

– А я не уверен, что властей предержащих устроит объяснение, что товарищ министра в чине тайного советника необъяснимым образом исчез с лица земли в ходе какого-то оккультного ритуала. Как не уверен, что санкт-петербургское градоначальство устроит предложение установить пост перед домом на одной из главных улиц города и никого не пускать внутрь по той же самой причине. – Голос ротмистра был спокоен, но тверд. – Голословного мнения партикулярного консультанта по оккультным практикам для этого недостаточно. Помогите нам понять, что здесь произошло на самом деле, – и мы сделаем так, как вы скажете. Для этих целей, господин Корсаков, поручик Постольский в полном вашем распоряжении. А мы с Сергеем Семеновичем попробуем найти тайный ход, в существовании которого он так уверен. Встречаемся здесь же через час. Что-то срочно понадобится – кричите. В доме кроме нас никого нет, мы услышим. И, Владимир Николаевич, это не просьба – не пытайтесь покинуть дом до окончания расследования. Мои люди не дадут вам этого сделать. И церемониться они не станут.

Сказав это, Нораев четко, по-военному, развернулся и вышел из зала. Решетников счел за лучшее просеменить следом. Корсаков и Постольский остались одни.

* * *

– Позвольте вопрос: у вас, жандармов, всегда принято обращаться с людьми, которые добровольно вызвались помочь, как с дезертирами, сосланными на вечныя галеры? – ворчливо осведомился Корсаков, вернувшись в кресло.

– Боюсь, что такое случается, – дипломатично ответил Постольский. – Чем я могу вам помочь?

– Ну, для начала принесите мой саквояж из прихожей, s’il vous plait ^[19]. – Владимир водрузил на нос очки для чтения и задумчиво перелистнул несколько страниц лежащей перед ним книги. Затем следующей. В каждой из них, без всякого почтения к древним (и безумно дорогим) текстам были безжалостно подчеркнуты отдельные абзацы, а на полях теснились заметки на русском, сделанные одной и той же рукой. Похоже, неизвестный читатель пытался найти общие звенья в десятке оккультных гримуаров, параллельно отмечая, кому из участников будущего ритуала поручить каждую часть. Перед глазами мелькали фамилии – Мартынов, Сомов, Танчаров, Брохов, Кузнецов… Не хватало двух – Неймана и Штеффель. Почерк Амалии был Корсакову знаком. Оставалось предположить, что пометки оставлял Олег Нейман, который и руководил ритуалом. Окончилось все трагедией – в этом у Владимира сомнений не было. Но почему? И была ли это ошибка, или исход был спланирован заранее…

От размышлений его оторвал вернувшийся Постольский. Владимир взглянул на него поверх очков, став похожим на строгого преподавателя гимназии:

– Скажите, как у вас обстоят дела с латынью? Арамейским? Древнеегипетским?

– Прескверно, – невозмутимо ответил поручик, водрузив на стол корсаковский походный набор.

– Что ж, тогда мы здесь надолго, – тяжко вздохнул Владимир. – Для начала наденьте-ка вот это.

Он кинул молодому жандарму извлеченный из саквояжа медальон на цепочке. Павел поймал его на лету и с интересом начал разглядывать.

– Колдовская звезда?

– Пентаграмма, или же пентакль, вообще-то, но называйте как хотите, – фыркнул Корсаков. – Наденьте и не снимайте, пока мы не выйдем отсюда.

– Зачем?

– Затем, что всевозможные бесплотные духи очень любят использовать людские тела как комфортабельные транспортные средства. С амулетом им будет сложнее это сделать. И не беспокойтесь, от церкви вас за это не отлучат, а грех ведьмовства я возьму на себя.

Павел не был уверен, смеется ли Корсаков или говорит серьезно, но амулет после секундного размышления все-таки надел. Владимир же, убрав очки обратно в карман, творил что-то непонятное для поручика – он прошелся до внешней стены, опустился на колени и начал внимательно осматривать пол. Его догадка, которой он решил пока не делиться с жандармом, подтвердилась – паркет и здесь был испещрен сложными мелкими рисунками. Кто-то постарался, сделав стены дома непроницаемыми для духов и эфирных сущностей.

– Что вы думаете делать? – отвлек его от изучения пола Постольский.

– А это зависит от того, как вы относитесь к уже рассказанному. Кому вы больше верите, мне или Решетникову?

– Ну, – задумался поручик. – Вы говорите убедительно, но, согласитесь, в наш просвещенный век в такие вещи поверить сложно.

– А это потому, что вам не доводилось их видеть своими глазами. – Корсаков поднялся, вернулся к саквояжу, извлек оттуда пузырек из толстого медицинского стекла и решительным шагом направился к столу в центре зала.

– Скажите, вы не преувеличивали, когда говорили, что опыты по воскрешению мертвых через зеркала уже предпринимали?

– Нет. Самый известный случай произошел где-то в 1551 году. У первого короля Речи Посполитой, Сигизмунда Августа, умерла безумно любимая жена Барбара. Глубоко опечаленный, он пригласил в свой дворец двух алхимиков, Твардовского и Мнишека, которые создали для него особое зеркало. В нем Сигизмунд видел свою ненаглядную Барбару и, как говорят, мог даже с ней беседовать. Единственное правило, которое поставили алхимики, – не пытаться коснуться любимой.

– Но Сигизмунд коснулся? – угадал Постольский.

– Конечно. Зеркало лопнуло, а воздух в замке наполнился трупным смрадом.

– Напоминает истории Анны Ратклифф! ^[20]

– Да, есть что-то общее. Понимаете, Павел, к сожалению, оккультисты – люди одновременно скрытные и тщеславные. Свои секреты они хранят надежно, а вот россказни об успехах многократно приукрашивают. – Рассказывая это, Корсаков сосредоточенно рассыпал содержимое флакона вокруг стола. – Поэтому полностью с вами согласен – в наш просвещенный век поверить в подобное сложно. Даже больше вам скажу – большинство якобы загадочных и необъяснимых явлений, которые мне довелось видеть самостоятельно, оказывались не более чем трюками или просто плодами возбужденного воображения.

– Но здесь вы уверены, что мы имеем дело с чем-то настоящим?

– Боюсь, что так. Полюбуйтесь!

Павел внимательно обошел круг, образованный серым корсаковским порошком. На полу вокруг стола медленно проступали обугленные очертания геометрически сложных фигур, рисунков и надписей на десятках древних языков. В центре кругов вдоль длинных сторон стола обнажились пятна, неопрятный внешний вид которых контрастировал с искусно проведенными линиями вокруг. Похоже, что нечто, стоявшее внутри фигур, было выжжено мгновенной яркой вспышкой.

– Кажется, мы знаем, куда делись шестеро из восьми пропавших, – констатировал Корсаков.

– То есть они… – попытался подобрать подходящее слово поручик.

– Скажем так, испарились. Скорее всего, в процессе ритуала. А теперь скажите мне, чего и кого здесь не хватает?

– Э-э-э, – задумался поручик. – Двоих людей. Судя по пустым участкам на рисунке, один должен был стоять во главе стола, второй – напротив.

– А еще?

– Ну, если вы были правы в своей гипотезе и на столе под зеркалом лежали останки баронессы Ридигер, то они тоже исчезли.

– Bravo! – хлопнул в ладоши Владимир. – А значит, наша следующая задача – понять, куда делись оставшиеся неизвестные из нашего уравнения. И что-то мне подсказывает, один из них точно мертв. Не считая баронессы, конечно же.

– Тот, кто стоял…

– Здесь, – Корсаков указал на опрокинутый бокал. – Я отсюда чувствую до сих пор не выветрившийся запах миндаля.

– Цианистый калий? – пораженно спросил Постольский.

– Он самый. Как минимум один из участников ритуала был отравлен. Причем доза была… скажем так, гарантированной.

Оба замолчали. Обнаруженные подробности отказывались складываться в единую картину. Таинственные письмена и рисунки вкупе с обугленными пятнами указывали на правоту Корсакова. Но яд… Яд – это уже продуманное убийство, вотчина Решетникова. Наконец Постольский прервал молчание:

– Владимир Николаевич, простите меня за вопрос, но все же… Вы правда верите в эти вещи? Ритуалы? Амулеты? Неведомые силы, способные мгновенно сжечь человека, оставив лишь черное пятно на полу?

– А вы правда верите, что Земля вращается вокруг Солнца? – иронично покосился на него Корсаков.

– В каком смысле «верю»? – возмутился Постольский. – Это же научный факт!

– И вы можете потрогать этот научный факт? – осведомился Корсаков.

– Зачем мне его трогать?

– Чтобы убедиться самостоятельно, например. А то получается, что какие-то умные люди вывели некие умозрительные законы со своей системой измерений, после чего заявили, что им известны правила, по которым существует Вселенная.

– Вы что же, хотите оспорить законы физики? Математики? Химии? – Постольский недоверчиво уставился на него.

– А дальше вы скажете что-то вроде: «Вы казались мне разумным человеком»? – ответил вопросом на вопрос Владимир. – Нет, я ни в коем случае не собираюсь оспаривать законы. Более того, они мне часто помогают в работе. Просто демонстрирую вам, что все ваши знания о мире основываются на правилах, значительную часть которых вы не можете зримо подтвердить. Помните, в экипаже я сказал, что моя задача – объяснить необъяснимое? Так вот, то, что вы считаете невозможным или, скажем, потусторонним, для меня реально. Я понимаю и принимаю незримые законы, которым эти явления подчиняются. Поэтому, чтобы не затевать здесь философских диспутов, я просто прошу вас: пока мы находимся в стенах этого дома, отриньте свой скепсис. Тем более подозреваю, что в ближайшее время вы еще не раз получите доказательства моей правоты. К сожалению.

– Ну, пока вы не пытаетесь убедить меня, что земля плоская и стоит на трех слонах верхом на ките…

– Вообще-то черепахе, – с серьезным видом поправил его Корсаков. Постольский очень быстро понял, что его дурачат, поэтому ограничился вопросом: – Итак, вы думаете, что этот дом опасен?

– Да, и мне бы хотелось как можно быстрее его покинуть, – признался Корсаков.

– Но в таком случае вы же можете сказать Нораеву, когда он вернется, что у вас ничего не получилось, и выйти отсюда.

– Сдается мне, что ваш ротмистр – хитрый лис. Его не проведешь, прикинувшись дурачком. Но даже это не главная наша проблема. Вот она.

Он вновь обернулся к столу и обошел его по кругу, внимательно вглядываясь в постепенно бледнеющие контуры ритуальных фигур на полу.

– Что вы пытаетесь там разглядеть? – спросил поручик.

– Пытаюсь понять, оказался ли ритуал полностью неудачным, что и стало причиной гибели его участников, или им удалось все же призвать что-то с той стороны. Они явно рассчитывали на успех. Если кто и мог бы провернуть такой фокус – это Нейман. И он здорово подготовился. Даже убедился, что без его участия призванный дух не сможет покинуть дом.

– Не буду притворяться, что в этом разбираюсь, но разве духи не бесплотны? – подал голос Постольский. – В таком случае как их могут удерживать стены дома?

– О, это очень обширная тема для обсуждения, – закатил глаза Корсаков. – Но в нашем случае Нейман нанес вдоль стен защитный круг, подобный тому, что вы видите вокруг стола. Пока он не разомкнут, духи остаются запертыми здесь. Поэтому сразу должен предупредить – что бы вы ни делали, не нарушайте целостность круга.

– Это так важно?

– Вы же у нас призваны с кем бороться? Со всякими террористами-бомбистами? – Корсаков добавил в вопрос куда больше раскатистых «р», чем подразумевалось на бумаге.

– Ну да.

– Вот и представьте, что один террорист-бомбист открыл секрет изготовления взрывчатки – в кратчайшие сроки, дешево, буквально из подручных средств. Не надо возиться ни с химией, ни с испытаниями. Что он сделает дальше?

– Если идейный – то поделится со своими товарищами по борьбе.

– А потом?

– А потом мы будем иметь дело с десятками и сотнями новых бомб по всему Петербургу, а затем – и по всей стране.

– Отлично. А теперь представьте, что один покойник нашел лазейку и проник из загробного мира обратно к нам. Это существо – уже не человек. Оно чуждо нашей реальности, которая стремится его отторгнуть. Само его присутствие – как гангрена, которая распространяется и поражает здоровую плоть. Сейчас оно может быть заперто здесь, в этом доме, совсем рядом с нами. Но если мы не выясним, как оно сюда попало и открыта ли еще дверь на ту сторону, то очень скоро столкнемся с десятками и сотнями подобных существ, которые готовы на все, чтобы поменяться с нами местами.

В пустом доме раздался зычный бас ротмистра, призывающего Корсакова и Постольского к себе.

IX

17 октября 1880 года, ранний вечер перед ритуалом, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Пути назад нет. – Назаров бросил последний взгляд на сгущающиеся за окном сумерки и задернул занавеску.

– Что вы сказали? – Олег Нейман отвлекся от изучения лежащей перед ним книги и посмотрел на товарища министра. Они находились в гостиной, которую освещал неверный свет множества свечей – не то чтобы в них была какая-то необходимость. Никаких препятствий для использования газовых светильников Нейман не видел, но Назаров не хотел рисковать. На подготовку помещения к ритуалу ушло несколько дней. Самым физически сложным было закрепить огромное зеркало над парадным столом. Но затраченные усилия не шли ни в какое сравнение с напряженной работой по составлению ритуала из десятков обрывочных упоминаний в древних книгах; по приготовлению необходимых напитков для каждого участника; по начертанию на полу символов, призванных сфокусировать силу семерки оккультистов.

– Я сказал, что пути назад нет.

– Пока еще есть. – Нейман обвел глазом все приготовления, еще раз мысленно сверяясь со списком необходимого. – За последние несколько сотен лет никто не пытался совершить то, что нам предстоит. Малейшая неточность, малейшая ошибка может стоить нам жизни. И это лишь при самом благоприятном исходе. Не говоря уже о том, какую роль вы отвели…

– У тебя появились угрызения совести, Олег? – вкрадчиво поинтересовался Назаров.

– Вы платите мне достаточно, чтобы распоряжаться и моей совестью, и моей душой, – криво ухмыльнулся Нейман. – Я просто напоминаю, что никто не в силах предсказать последствий. Вы все еще хотите рискнуть?

– Я приношу самую большую жертву из всех. Если бы не был готов рискнуть… – договаривать Назаров не стал.

– Кто-то еще в курсе? – уточнил Олег.

– Нет. Подробности знаешь только ты. В том числе за это я и плачу тебе столько, чтобы купить со всеми потрохами. – Нейман поморщился от ощутимого пренебрежения нанимателя, но смолчал. – Мои доверенные люди знают свою часть. Твои, с позволения сказать, коллеги – свою. Уверен, что никто из них не догадался?

– Нет. Они талантливы, но не способны видеть дальше своего носа. Моих объяснений им хватило. Помогло и то, что с каждым мы работали в отдельности, так что полной картины нет ни у кого. Вот только… Когда все случится, они поймут. И я не поручусь…

– Я поручусь. О последствиях предоставь думать мне. Внешний барьер установлен?

– Да, пока его не разомкнут, ни один дух не сможет покинуть этот дом или проникнуть в него без приглашения.

– Тогда беспокоиться тебе не о чем. Проведи ритуал. Убедись, что он сработал как должно. Разомкни круг, позволив ей выйти, а затем впусти моих людей. Сделаешь это – и ты волен идти на все четыре стороны, дабы распорядиться вознаграждением так, как считаешь нужным.

В дверь гостиной постучали.

– Войдите! – бросил наниматель.

В комнату заглянул обезьяноподобный подручный Назарова. Его одежда была насквозь мокрой и запачканной комьями грязи, словно мужчина долгое время копался в сырой земле. Хотя… Почему словно?

– Хозяин, мы готовы.

– Хорошо, несите ее сюда, – голос Назарова дрогнул то ли от волнения, то ли от внезапного испуга. Подручный скрылся, а наниматель повернулся к Нейману: – Говорил же тебе, пути назад нет. Гости скоро прибудут.

Колокольчик, который он не выпускал из рук, тихонько прозвонил.

X

19 октября 1880 года, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Чертовщина какая-то! – дрожащим голосом констатировал Решетников.

Околоточный и Нораев нашлись в очередном гостевом салоне на втором этаже, расположенном рядом со спальней, где полгода назад нашла свою смерть баронесса Ридигер. Это была узкая комната, оформленная в зеленых тонах. Окна, как и везде, занавешены тяжелыми гардинами. Мебель состояла из удобных кресел и диванов, расставленных в порядке, подразумевавшем оживленное общение.

Четверо мужчин стояли перед большим зеркалом. В нем отражался салон – со всей мебелью, бархатом, подушками на диванах, гардинами и даже фортепьяно в углу. А вот чего в отражении не было – так это их самих. Зато на кресле в центре, которое располагалось как раз за их спинами, в зеркале восседала полупрозрачная девушка. Казалось, что она просто дремлет.

– Господи Иисусе, – пробормотал Решетников, медленно проведя рукой перед собой, словно надеясь, что этот жест развеет морок – мужчины появятся в отражении, а призрачная дама, наоборот, исчезнет. Звонкий смешок Корсакова заставил его вздрогнуть.

– Сергей Семенович, для человека, видящего кругом шарлатанов, вы пугающе легковерны! – объявил Владимир. – А меж тем данное явление куда ближе к вашей гипотезе, чем к моей.

– Объяснитесь, – приказал Нораев.

– Avec plaisir ^[21]. Если бы глубокоуважаемый господин Решетников не был так поражен дивным образом в зеркале, он бы мог обратить внимание, что эта гостиная, даже на вид, в два раза меньше соседней комнаты, что наводит нас на определенные мысли…

– Стена фальшивая! – хлопнул себя по лбу околоточный. Владимир почти ожидал услышать громкий гулкий «бум» пустого медного сосуда и был разочарован, когда этого не произошло.

– Именно. Вы сейчас наблюдаете феномен, известный как «призрак Пеппера». – Купаясь во всеобщем внимании, Корсаков вновь перешел на менторский тон: – Он был очень популярен в британских театрах пару лет назад, но у нас так и не прижился. Разве что в качестве диковинки для развлечения гостей. Вероятнее всего, поэтому его и обустроила баронесса Ридигер. Фокус дорогой, но уникальный. Как центральный пункт включения газового освещения. В духе хозяйки дома, очевидно. Это, – Владимир постучал по зеркалу, – просто стекло, пусть и способное отражать при определенном освещении. За ним – точная копия комнаты, в которой мы находимся. А где-то чуть в стороне находится абсолютно обыкновенная дама, из плоти и крови, которая и отражается сидящей в кресле ^[22]. Ротмистр разбудил этого «призрака», когда зажег газовое освещение в доме. Где-то здесь скрыт механизм, открывающий дверь, но, боюсь, у нас нет времени его искать. Сергей Семенович, раз ваш интеллект нам не пригодился, то, может быть, поделитесь физической силой?

Корсаков приглашающе кивнул в сторону зеркала. Решетников, скрипя зубами, взялся за ближайший стул. Явно представляя на месте зеркала издевательски ухмыляющегося Корсакова, околоточный со всей силы ударил по стеклу. С громким треском оно разбилось, открыв проход в тайную комнату. Аккуратно, стараясь не оцарапаться об осколки, четверо мужчин проникли в зазеркалье. Владимир оказался прав: в углу комнаты, частично отгороженная еще одним стеклом и под ярким светом газового театрального фонаря, в кресле находилась молодая рыжеволосая женщина в темно-зеленом бархатном платье с длинными рукавами и в перчатках. Глаза ее были закрыты. Владимир коснулся ее запястья, а затем резко потребовал:

– Постольский, саквояж, пожалуйста!

Павел так и выступал при нем в роли носильщика. Корсаков извлек очередной флакон, на этот раз – с нюхательной солью, и поднес его к лицу женщины без сознания. Спустя несколько секунд она встрепенулась, открыла глаза и с ужасом взглянула на обступивших ее мужчин, инстинктивно вжавшись в спинку кресла.

– Амалия, тихо, все хорошо! Ты в безопасности! – успокаивающе зашептал Корсаков.

– Что?! Кто вы?! – пролепетала женщина.

– Владимир Корсаков. Мы познакомились на пятницах у Полонского ^[23], помнишь? Играли в шахматы у «Доминика»? Ездили в загородный сад? Ну?

– О боже, Володя! – Из глаз Амалии брызнули слезы, и она бросилась Корсакову на шею. Нораев спокойно изучал плачущую женщину, Постольский вежливо отвернулся, а Решетников, презрительно фыркнув, вышел обратно в зеркальный проем. Наконец Амалия отстранилась от Корсакова и вытерла слезы.

– Господа, позвольте представить вам мадемуазель Амалию Штеффель, – излишне церемонно, чтобы скрыть смущение, сказал Владимир.

– Очень приятно, поручик Постольский, к вашим услугам! – стукнул каблуком Павел.

– Ротмистр Нораев, – сухо представился офицер. – Госпожа Штеффель, вы можете сказать нам, что здесь произошло?

Амалия ответила не сразу. Она закрыла глаза и начала мотать головой, будто пытаясь что-то вспомнить.

– Сударыня, если вам требуется время… – неуверенно начал поручик Постольский.

Его голос словно вывел Амалию из транса. Ее глаза распахнулись, а лицо исказила гримаса ужаса. Она зашептала:

– О, нет-нет-нет-нет-нет, нам нужно бежать отсюда, сейчас же! Оно найдет нас!

– Кто найдет? – не понял Нораев.

– Я все расскажу, только, прошу, уведите меня отсюда!

– Сударыня, боюсь, что пока мы не узнаем, что произошло с другими гостями, никто из нас этот дом не покинет, – сказал Нораев.

– Да, кстати, про других гостей… – пробормотал Корсаков, переглянувшись с поручиком. Они не успели сказать Нораеву о находке в гостиной.

– Они все мертвы! И если мы сейчас же не уйдем отсюда, то последуем за ними! – шелестящим шепотом объявила Амалия.

XI

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Амалия металась, не разбирая дороги, безнадежно заблудившись в коридорах и залах пустого особняка.

Тварь гнала ее, словно хищник – добычу. Мертвое тело, почти мумифицированное, не должно было двигаться с подобной прытью. Однако, как быстро ни бежала Амалия, существо, которое они призвали из зазеркалья, постоянно было где-то рядом. Медиум слышала его хриплое дыхание, уже само по себе вселявшее ужас своей неестественностью, ненужностью – трупам не нужно дышать. Но тварь об этом, похоже, не подозревала. Или… или существо, приводящее в движение истлевшие суставы, пыталось имитировать человеческие повадки. Просто по привычке.

И этот звон… Чистый, детский, наивный звон маленького колокольчика, подаренного дочери любящим отцом, сейчас предвещавший приближение не-мертвой и не-живой твари.

Вбежав в очередную комнату, Амалия нащупала дверь и с силой захлопнула ее за собой. Что же делать? Бежать дальше? Или попробовать спрятаться? В комнате царила непроглядная темнота. Если она сможет забиться в угол, не дышать, не издать ни звука – возможно, тварь бросится в погоню дальше, в следующую комнату. При условии, что она видит и слышит так же, как обычные люди.

За дверью раздался скрежет, она содрогнулась – существо уже близко, времени думать не оставалось. И Амалия решила прятаться.

Она метнулась в сторону. Под ноги ей попался какой-то предмет, к счастью – довольно мягкий, диван или кресло. Она потеряла равновесие, но, перелетев через спинку, смогла аккуратно приземлиться. Не вставая, медиум поползла дальше, пока не уткнулась в бархатную портьеру. Амалия нырнула под занавесь и, вытянувшись, как струна, прижалась к стене.

Удары в дверь, чередуемые со скрежетом ногтей по дереву, продолжались еще несколько секунд, а затем затихли. В наступившей тишине дыхание Амалии казалось ей самым громким звуком в доме, поэтому она судорожно набрала в грудь воздуха и замерла. Теперь ее выдавал лишь отчаянный стук сердца, но с ним она поделать ничего не могла. А вот чудовищу вполне по силам было его остановить.

Тишину прервал звук. Тихий, но его было достаточно, чтобы кровь застыла в жилах медиума. Сначала скрип. За ним щелчок. Затем снова скрип, уже громче.

Тварь перестала тщетно биться у входа. Она повернула ручку, открыла дверь и уже зашла в комнату. Из последних сил задерживая дыхание, Амалия старалась не выдать себя.

Динь-динь…

Судя по хрипам и звону, существо проследовало от двери к центру комнаты и остановилось. Несколько раз скрипнули половицы, словно оно оглядывалось, переступая с ноги на ногу. Затем дыхание снова сместилось – тварь двинулась к противоположной двери. Снова скрипнули петли, а потом все затихло.

Выждав еще несколько мгновений, Амалия наконец смогла дать отдых болевшим от натуги легким и тихонько втянуть спертый воздух.

Сперва ей показалось, что ее тихий вдох отдался эхом. Но Амалия быстро поняла, что этого быть не могло. Реальность оказалась куда страшнее. Нечто по ту сторону портьеры снова хрипло вздохнуло.

ДИНЬ-ДИНЬ!

– Нашла! – раздался сиплый голос. Амалия рванулась в последней, отчаянной попытке спастись, прежде чем костлявые руки схватили ее за шею.

XII

19 октября 1880 года, вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Ты помнишь, как здесь оказалась? – спросил Владимир.

– Как в тумане… – покачала головой Амалия и зажмурилась, силясь вспомнить. – Мы должны были… открыть врата и призвать дух Марии… дать Его Высокопревосходительству проститься с дочерью… увидеть ее еще раз…

– И что произошло?

– То, что откликнулось с той стороны… Что бы это ни было – это была не баронесса Ридигер. Оно пришло сквозь зеркало. Мы не были готовы к встрече с этим кошмаром, – голос Амалии дрогнул. Невидящим взглядом она буравила разбитое стекло. – Я бежала. Оно следовало за мной. Почти настигло. В полутьме я наткнулась на потайную дверь – не знаю, как мне это удалось. Но будто бы фальшивое зеркало спасло меня. Эта тварь билась в него, словно мотылек об стекло. Силы покинули меня и… Когда я очнулась – вы уже были здесь.

Она зябко поежилась и поправила перчатки.

– Сударыня, – откашлялся Нораев. – А как выглядело существо, которое вы, кхм, вызвали с того света?

– Разве вы не поняли? Оно сейчас носит на себе останки баронессы, словно жуткий карнавальный костюм!

* * *

Пока никто не видит, Решетников прислонился к стене в салоне и извлек из внутреннего кармана флягу с коньяком. Его мутило от самодовольства Корсакова, раздражали и бьющаяся в театральной истерике Штеффель, и подчеркнуто подтянутый Постольский, и особенно утомлял не терпящий пререканий Нораев. Если жандармы хотят слушать бредни двух шарлатанов – пусть. Обнаружение потайной комнаты лишь укрепило его уверенность в том, что где-то в особняке есть ход наружу, а значит, нужно было его найти и утереть нос этим профанам! И зазеркалье подало ему отличную идею.

Решетников начал с комнаты, в которой находился – салона перед разбитым зеркалом, – двинувшись вдоль стен по часовой стрелке. Ему казалось, что шаг его был упругим и ритмичным, словно метроном. Однако глоток перед зеркальной комнатой был не первым, да и, чего уж греха таить, далеко не последним за сегодняшний день, и это явно сказывалось на движениях околоточного, который и так не отличался излишней грацией.

Возможно, именно поэтому, заворачивая за роскошный диван, Решетников зацепился ногой за его ножку и упал. К счастью, сделал он это без излишнего шума – не хватало, чтобы надменные жандармы прибежали на грохот и увидели его валяющимся на полу. Сил тут же подняться не хватало, и Решетников задумчиво скользнул взглядом по полу вокруг себя. Его внимание привлек предмет, блеснувший в свете газовых светильников за спинкой дивана. Околоточный приподнялся и подполз, чтобы разглядеть предмет поближе. И лучше бы он этого не делал…

Предмет оказался украшением в виде золотого колокольчика, а находился он на иссохшей руке трупа, валяющегося за спинкой дивана. Глаза Решетникова расширились от ужаса, он застыл, не до конца понимая, откуда здесь взялось мертвое тело и что ему делать. Он только перевел взгляд с руки на застывшее в жутком оскале лицо, смотрящее куда-то вверх, как совсем рядом раздался тихий звон.

Это рука трупа шевельнулась…

Невозможно! Ее обладатель явно был мертв уже долгое время, но…

Сглотнув, Решетников опустил глаза обратно на руку, почти ожидая, что она уже ползет к нему, как жуткий костяной паук. Вопреки его страхам ладонь с украшением оставалась в том же положении. Или все-таки нет? Или все-таки чуть-чуть сдвинулась?

Решетников снова посмотрел на лицо – и жуткий оскал уже не глядел в потолок! Голова трупа повернулась и, казалось, смотрит прямо на околоточного.

Решетников открыл рот, чтобы закричать от ужаса, но не успел издать ни звука. Пальцы покойницы метнулись к его лицу, целя в глаза. Последней собственной мыслью Решетникова оказалось осознание, что насчет не последнего глотка он ошибся.

* * *

– Что ж, тот факт, что дух был привязан к останкам, крайне интересен, – задумчиво сказал Корсаков.

– Чем же, если не секрет? – обратился к нему Нораев. Владимир в очередной раз заметил, что ротмистр будто бы заранее знает ответ, просто хочет услышать его от собеседника.

– В таком случае дух не является вольным, – все же подыграл ему Корсаков. – Для того чтобы существовать в нашем мире, ему нужна свободная оболочка.

– Свободная? – теперь спросила уже Амалия.

– Ну да, пустое тело, – мрачно пояснил Владимир. – Не занятое, так сказать, другим духом. Или в нашем случае душой…

– Покойник, – прошептала медиум.

– А куда запропастился Решетников? – внезапно спросил Павел.

– Я видел, как он вышел обратно в салон, – ответил ему Нораев. – А вот дальше…

– Думаю, мы все согласимся, что ходить по дому в одиночку в таких обстоятельствах не лучшая идея? – хмуро оглядел спутников Корсаков.

– Ну, рассказ госпожи Штеффель, конечно, подействовал мне на нервы, но поверю я в него, только когда увижу это страшилище своими глазами, – холодно парировал ротмистр.

– Боюсь, оно станет последним, что вы увидите вообще, – вновь подала голос Амалия. Она наконец-то встала из кресла. Судя по дрожи, любое физическое усилие давалось ей с трудом. – Прошу вас, я не могу больше находиться в этом чертовом доме…

– О, господин Решетников! А мы вас потеря… – радостно начал Постольский, но быстро осекся.

Силуэт околоточного занял весь проем, где было зеркало. Он пригнул голову, так что лица не было видно, и шагнул внутрь комнаты. В воцарившейся тишине отчетливо слышалось хрипящее дыхание сыщика – от него мурашки бежали по спине. В этом звуке словно бы слились свист проколотого легкого и истерический плач безумца. Сделав два нетвердых шага, Решетников поднял голову. Амалия в ужасе всхлипнула. Корсаков инстинктивно сделал шаг назад. Постольский выглядел ошарашенным. И только Нораев, казалось, соблюдал спокойствие.

На щеках сыщика, словно белок сваренного всмятку яйца, застыла беловатая слизь, еще недавно бывшая его глазами. Вместо них зияли две окровавленные дыры. Рот Решетникова был открыт не то в глупой и абсолютно неуместной усмешке дегенерата, не то в отчаянном крике о помощи, который никто не слышал, ведь из горла его все еще рвался свистящий истерический хрип. Все внимание собравшихся было настолько приковано к изуродованному лицу околоточного, что никто не обратил внимания на зажатый в его руке револьвер, пока ужасный гость не вскинул его и не направил в сторону застывших людей. Решетников был слеп – он просто не должен был видеть вытекшими глазами, но трясущийся ствол пистолета безошибочно развернулся в сторону Амалии. Молодую женщину спасли две вещи – отчаянно гуляющий прицел околоточного и мгновенная реакция собравшихся мужчин.

Рявкнул первый выстрел. Пуля просвистела у самого уха Амалии. Владимир рванулся к ней и повалил на землю. Второй выстрел – пуля врезалась в стену, перед которой Амалия только что стояла. Постольский бросился навстречу околоточному. Нораев же, все с тем же поразительным спокойствием, выхватил из кобуры свой пистолет и, практически не целясь, выстрелил в Решетникова. Специально ли он старался не задеть жизненно важных органов или это вышло случайно, но его пуля попала Решетникову в левое плечо. От ранения тот покачнулся, удар развернул его вполоборота, но револьвер в правой руке уже вновь целился в Амалию. В этот момент в него, словно британский регбист, врезался поручик Постольский. Решетников, теряя равновесие, взмахнул руками – грянул третий выстрел, никого, к счастью, не задевший, – и рухнул назад. Прямо на опасно торчащие из рамы осколки фальшивого зеркала. Брызнула кровь. Шею Решетникова пробил острый край осколка. Околоточный задергался в конвульсиях, пытаясь зажать рану руками, но вместо этого лишь изрезал стеклом ладони. Отвратительное бурлящее клокотание из пробитого горла продолжалось несколько секунд. Наконец Решетников затих. А ад – разверзся.

* * *

Газовые светильники вспыхнули синим пламенем, их плафоны лопнули, разметав вокруг сотни осколков, и погрузили комнату во тьму. Где-то рядом вскрикнула и тут же затихла Амалия. Хрустнули чьи-то шаги по битому стеклу. Затем воцарилась тишина.

– Свет, бога ради! Дайте свет! – испуганно воскликнул Постольский откуда-то из темноты. – У кого есть спички?

– Никаких спичек! – судя по голосу, Нораев все еще был спокоен и собран. – Если через светильники вытекает газ, мы взлетим на воздух!

– Я не чувствую запаха газа, – сказал в темноту Владимир.

– А я не хочу рисковать! – отрезал Нораев. – Поручик, вы все еще рядом с дверью?

– Да!

– Оставайтесь там. Говорите с нами. Мы идем на ваш голос, к выходу. Корсаков, сможете?

Владимир кивнул, потом понял, что в темноте этот жест никто не разглядит, и сказал:

– Да! Думаю, да!

– Госпожа Штеффель? – спросил ротмистр следом. Ответом ему была тишина.

– Амалия? – еще раз позвал Корсаков. Вновь молчание.

– Выходим, – не стал тратить время на третий окрик Нораев. – Поручик, говорите с нами!

– О чем? – потерянно спросил Павел. Владимир медленно двинулся на его голос.

– О чем угодно. Мы идем на ваш голос. Решетников еще рядом с вами?

Постольский помедлил с ответом, видимо, ощупывая пространство вокруг себя, а затем отозвался:

– Да, его тело здесь. Господи, я убил его!

Владимир двигался вперед, выставив руку, пока не наткнулся на стену. Дверь должна была находиться правее. Ощущая под ладонью вырезанный на деревянных панелях узор, Корсаков аккуратными шажками начал перебираться к выходу, пока под ногами не хрустнуло стекло. Следом носок его ботинка уткнулся во что-то мягкое.

– Эм… Поручик, я вас не пнул? – спросил Владимир.

– Нет. Видимо, это Решетников.

– Мерзость какая, – пробормотал Корсаков и сделал шаг назад. – И не беспокойтесь. Думаю, он был мертв еще до того, как вошел в комнату.

– Но он же стоял! Он двигался! Он стрелял в нас!

– Он стал куклой, – раздался совсем рядом голос Нораева. Он тоже почти достиг выхода. – Что бы ни встретило его в этом доме, оно убило Решетникова, а затем подчинило своей воле словно марионетку.

– Но тогда почему он остановился? Или… или он сейчас…

– Без паники, Постольский, – скомандовал ротмистр. – Даже с учетом вселившегося духа, у тела должна остаться физиологическая возможность двигаться. Осколок перебил Решетникову позвоночник. В таком виде он духу бесполезен.

– Вы удивительно спокойны, Василий Викторович. Не впервой? – спросил у темноты Корсаков.

– Можно и так сказать, – с неприятным, неуместным смешком подтвердил Нораев. – Хотя, должен признать, такое я вижу действительно впервые.

– А я вот, кажется, сталкивался с подобным совсем недавно, – вид околоточного с застывшим в жутком оскале лицом вызвал в памяти Корсакова образ восставшего из мертвых исправника Родионова – храброго служителя закона, который ценой своей жизни помог Владимиру спасти маленький город от разбуженных безумным художником потусторонних сил из старого кургана. Неприятное воспоминание сменила мысль еще более пугающая – даже зная, что Решетников сейчас лежит под его ногами, Корсакову все равно чудилось, что мертвый сыщик бесшумно поднялся и уже стоит рядом ним. С вытекшими глазами и безумной улыбкой. И ему не нужен револьвер, чтобы разделаться с Владимиром.

Ойкнул Постольский, чуть не устроив Корсакову разрыв сердца.

– Спокойнее, Павел, это я, – Нораев, для разнообразия, звучал почти заботливо. – Дайте мне руку. И вы, Корсаков.

Кто-то несколько раз щелкнул пальцами в темноте, совсем рядом. Владимир вытянул руку, пытаясь нащупать ладонь ротмистра. Наконец ему это удалось. У него оказалась на удивление деликатная рука. Почти женская…

– Корсаков, долго вас ждать? – раздался голос Нораева. Совсем не там, где его ожидал услышать Владимир.

«Но если ротмистр там, то кто…»

Корсаков похолодел от ужаса и не успел закончить мысль. Неизвестная рука дернула его вперед, в провал на месте зеркала. Владимир потерял равновесие и вывалился в соседнюю комнату.

XIII

19 октября 1880 года, в то же самое время, где-то на окраине Санкт-Петербурга

– Вы не имеете права! Я подчиняюсь товарищу министра внутренних дел!

Прозвучало на удивление жалко. Видевшие этого человека ранее Олег Нейман или Владимир Корсаков здорово бы удивились, застав грозного обезьяноподобного мужчину плачущим и дрожащим от ужаса. А вот полковник удивлен не был. После пары часов настойчивого общения с ним такой непрезентабельный вид принимали гораздо более уверенные в себе и опасные люди. Жандарм просто воспринимал это как данность. Их беседа в доме, о существовании которого знали лишь полковник да пара его самых верных подчиненных, продолжалась уже довольно давно. Подручный Назарова держался стойко.

– А я повторюсь, что он тебе не поможет. Я ценю в людях личную преданность, но всему есть предел. Если долго хранить верность мертвецу, можно и самому стать мертвецом. Я же не прошу о многом. Ты разумный парень. Ответь мне на два вопроса – и ты свободен. При условии, что все произошедшее останется между нами. Смотри, я даже уберу нож.

Полковник тщательно вытер лезвие, положил кинжал на землю, а сам уселся на пол по-турецки. Глаза жандарма и подручного Назарова оказались на одном уровне. Правда, обезьяноподобный мужчина видел мир несколько перевернутым. Такое случается, когда человека подвешивают за ноги.

– Что вы принесли в дом на Большой Морской и зачем вы пытались туда попасть на следующее утро?

– Пожалуйста… – шмыгнул мужчина.

– Давай я даже упрощу тебе задачу. Ты и двое твоих сообщников побывали на Волковском кладбище, вскрыли могилу баронессы Ридигер и привезли ее останки в дом на Большой Морской. По приказу ее отца и своего начальника, товарища министра Назарова. Видишь, я уже это знаю. Тебе просто надо сказать: «Да». Ну?

– Да, – простонал подручный.

– Вот видишь, сразу бы так, сколько сил и времени мы бы сберегли, а? Осталось совсем чуть-чуть, самая малость. Какой приказ тебе отдал Назаров? Что вы должны были сделать на следующее утро?

Собеседник не смог ответить. Его душили рыдания. Полковник вздохнул, подошел к лебедке в углу и аккуратно опустил подручного на пол. Грубые, не до конца выструганные доски показались тому периной. Жандарм снова сел рядом с рыдающим мужчиной, поднял с пола кинжал и почти нежно повторил вопрос:

– Что вы должны были сделать утром?

– Убить… – выдавил из себя подручный. – Мы должны были убить тех, кого хозяин собрал ночью в доме. Чтобы они не начали трепать языками.

– А сам хозяин?

– Не знаю, – мужчина сплюнул кровью. – Мне показалось… что он не верил, что переживет ночь. Это была его последняя просьба.

– Хорошо, почти закончили. Скажи только, вы должны были убить всех?

– Нет. Всех, кроме… – Подручный закашлялся. Полковник крутанул нож на ладони и недобро прищурился:

– Кроме кого?

XIV

19 октября 1880 года, ночь, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Заботливые руки не дали ему упасть. Корсаков схватился за незнакомца, ощутив под руками бархат платья.

– Это я. Бежим, – шепнула ему на ухо Амалия.

– Корсаков! – грозно окрикнул его из-за спины Нораев.

– Не слушай его, – умоляюще попросила Амалия и потянула Владимира дальше в темноту. Она двигалась поразительно быстро, словно не боясь споткнуться о предмет мебели или наткнуться на препятствие. Щелкнул замок. Несмотря на полный мрак, Владимир догадался, что они выбрались в салон за зеркалом и сейчас находились у двери в соседнюю комнату. За спиной раздался хруст стекла под сапогами – следом за ними пытался выйти ротмистр. Амалия остановилась, а затем захлопнула дверь за ними, увлекая Владимира в глубь дома. Здесь уже горел свет – похоже, что светильники лопнули только в комнате с зазеркальем.

– Стой, – попытался остановить ее Корсаков. – Зачем мы бежим?

– Разве ты не понимаешь? – не останавливаясь, бросила Амалия. – Это он. Дух, который мы призвали. Он пришел за мной в теле Решетникова.

– Я догадался.

Они влетели на половину для прислуги. Роскошные парадные и хозяйские комнаты уступили место тесным коридорам и комнаткам, вызывающим приступы клаустрофобии. Мимо Корсакова тянулась анфилада дверей, за которыми, должно быть, скрывались крохотные спальни с двухъярусными койками, тусклыми свечами вместо ярких газовых ламп, лишенными красивых росписей парадной стороны печами и небогатым скарбом.

– А как ты думаешь, куда он делся, когда твой жандарм убил его оболочку? – поинтересовалась Амалия, наконец-то остановившись и прислушавшись, не преследуют ли их.

Сердце Корсакова неприятно заныло. Действительно, оставшись без тела Решетникова, дух должен был либо покинуть этот мир и вернуться в свой, либо найти нового хозяина.

– Ты явно слишком смышлен, чтобы сунуться сюда без защиты, – повернулась к нему Амалия. – А вот жандармы…

– Я дал поручику защитный амулет, – сказал Владимир.

– Поручик? Это тот светловолосый мальчик? – В устах Амалии такое обращение к их с Корсаковым ровеснику звучало забавно. – Что ж, допустим. Тогда дух либо должен был вернуться обратно в останки баронессы, либо…

– Найти новую оболочку, – прошептал Корсаков.

– А значит, сейчас ротмистр Как-там-его, возможно, уже не владеет своим телом. Восхитительно, потусторонняя сущность в жандармском начальнике, – фыркнула Штеффель, прислонившись к стене. Она переводила дыхание. – Нам с тобой нужно срочно выбраться из этого дома, пока этот лжеротмистр не нашел меня.

– Но зачем ему это? И почему он не превратился в такую же безумную марионетку, как Решетников?

– Не знаю! Но я единственная, кто уцелел после ритуала, понимаешь? Думаю, существу, которое сейчас поселилось в жандарме, нужно это исправить.

* * *

Постольский и Нораев тоже выбрались в освещенную часть дома. Павел, подавив предательскую дрожь, облокотился на стену – если бы не ротмистр, державший его за руку, будто несмышленого ребенка, он бы вряд ли смог покинуть комнату за зеркалом. Нораев же спокойно переступил через лежащий в темноте труп Решетникова и на ощупь, натыкаясь на кресла и столики, нашел дверь, через которую они вошли в салон не более получаса назад.

На своего начальника Постольский смотрел другими глазами: ротмистр был слишком спокойным, словно явление сошедшего с ума Решетникова с вытекшими глазами – это нечто обыденное и само собой разумеющееся.

– Что это было, Василий Викторович? – наконец нашел в себе силы спросить поручик. – Куда подевался Корсаков? И где госпожа Штеффель?

– Сейчас не время и не место для этих разъяснений, – покачал головой Нораев. – Идемте за мной.

Он быстрым шагом направился в парадную часть особняка, и Постольскому ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Они пересекли гостиную с подвешенным зеркалом и стопками книг и вскоре оказались у главного входа. Ротмистр извлек из кармана униформы связку ключей, нашел нужный и решительно повернул его в замке, заперев дверь. Затем он обернулся к подчиненному:

– Слушайте меня внимательно, поручик! Эта дверь теперь – ваш пост! Никто не должен покинуть дом, пока я не отдам такого приказа, понятно?

– Но… – неуверенно начал Павел.

– Поручик Постольский, смирно! – рявкнул Нораев, впервые за вечер повысив голос. Павел машинально вытянулся перед ним по струнке. – Старший по званию офицер отдал вам приказ! Вы завели привычку спорить с начальством?

– Никак нет!

– Никак нет… – выжидающе повторил Нораев.

– Никак нет, ваше высокоблагородие!

– Отлично. Если появятся Штеффель или Корсаков – вы не беседуете с ними, вы стреляете!

– Ваше высоко… – начал было Павел.

– Отставить! Они будут пытаться запутать вас. Обмануть. Рассказывать всевозможные небылицы. Не слушайте их. Не верьте им. Они сейчас – ваши враги. Поняли?

– Так точно, – поручик попытался придать своему голосу уверенности, которой на самом деле не испытывал. Нораева, похоже, его ответ все-таки удовлетворил. Ротмистр развернулся и двинулся обратно во внутренние помещения. Постольский осмелился крикнуть ему вслед:

– Разрешите вопрос?

Нораев остановился и, не оборачиваясь, бросил:

– Один. Разрешаю.

– А что будете делать вы?

Нораев обернулся вполоборота. Его лицо было практически скрыто в полумраке, но на секунду Павлу показалось, что губы ротмистра растянулись в мрачной усмешке.

– Охотиться.

Нораев растворился в пустых коридорах, оставив Павла в одиночестве у дверей.

* * *

Ротмистр осматривал дом со всем тщанием, но особняк Ридигеров был слишком большим, чтобы в одиночку загнать добычу. Оставалось лишь неутомимо прочесывать пустые комнаты и закоулки, надеясь, что рано или поздно он столкнется с Корсаковым или Штеффель. Револьвер в его руках был вновь заряжен, а курок взведен. Он оставил служебные сапоги со шпорами ^[24] в гостиной и теперь крался по дому практически бесшумно.

Именно поэтому лишь везение позволило Владимиру вовремя увидеть тень в коридоре, прежде чем Нораев завернул на кухню, где находились они с Амалией. Он схватил подругу за руку, и Штеффель мгновенно поняла, в чем дело. Безошибочно она рванулась в неприметную нишу в углу комнаты, распахнула, на их счастье, не скрипнувшую дверь чулана и увлекла за собой Корсакова. Сквозь щелку они видели, как долговязый морщинистый ротмистр, словно призрак, скользнул в центр комнаты, внимательно озираясь. На долю секунды Владимиру показалось, что вот и настал конец – им не скрыться от этого пронизывающего взгляда, словно бы подмечавшего каждую мелочь. Однако вновь повезло – ротмистр не обратил внимания на чулан и аккуратно двинулся дальше, в соседнее помещение. Корсаков позволил себе выдохнуть.

– Может, нужно его убить? – шепнула Амалия.

– Что? – удивленно переспросил Корсаков. – Нет! Во-первых, как? У него револьвер. У меня тоже есть, конечно. Но не с собой. Остался в саквояже.

– Гениально.

– А что ты предлагаешь? Выстрелить ему в спину? А если ты ошиблась?

– Я не ошибаюсь, Володя, уж можешь мне поверить! – Амалия была непривычно уверена в себе. – Ты точно знаешь, что жандармы сторожат обе стороны дома?

– А ты знаешь, где расположен черный ход? – удивился Корсаков.

– Да, мы через него заходили прошлым вечером, – сказала Амалия. – Так что там насчет жандармов?

– У меня нет оснований не верить Нораеву. И проверять особо не хочется. А тебе?

– Мне не хочется играть в прятки с одержимым ротмистром. Рано или поздно удача изменит нам и мы попадемся.

– Значит, нужно самим перейти в нападение! – решительно произнес Владимир. Они снова вышли из чулана на кухню, стараясь не дать зазвенеть оставшейся на ней утвари.

– Без оружия?

– Ну, мое предложение в любом случае подразумевает возвращение к саквояжу.

– А где ты его оставил?

– В гостиной, где вы проводили ритуал.

– Что? – Амалия осеклась, чуть было не вскрикнув. Ее лицо исказилось от ужаса. – Нет, я туда больше не пойду, даже не предлагай!

– Послушай, наш единственный шанс – это загнать вселившуюся в Нораева тварь обратно туда, откуда она появилась. Так он сможет отозвать своих людей, а мы избавимся от преследующего тебя духа. Но для этого нам нужно понять, что произошло во время ритуала, где вы допустили ошибку.

– А почему ты думаешь, что мы допустили ошибку? – резко спросила Амалия, поправляя перчатки.

– Ну, если только ваш ритуал не ставил цель оставить после себя шесть испепеленных мертвецов…

– Шесть?

– Да. И это тоже не дает мне покоя. Шестеро погибли, двое исчезли. Тебя мы нашли. Куда делся еще один человек?

* * *

По долгу своей службы Нораев не раз видел покойников. Некоторых даже отправил на тот свет сам. Но подавляющее количество мертвых тел было, если можно так выразиться, свеженькими. Распростертые на полу останки, освещенные неярким светом керосиновой лампы, подобранной в одном из подсобных помещений, были явно довольно старыми.

Ротмистр вернулся обратно к зеркальной комнате. Несмотря на его опасения, лопнувшие светильники не наполнили комнату воспламеняющимся газом. Нораев чувствовал, что должен был сюда вернуться, что в первый визит сюда какая-то деталь скрылась от его взгляда. И теперь все вставало на свои места.

Если бы Решетников сразу не привлек его внимания к фальшивому зеркалу, не дав тщательно осмотреть кабинет, он бы несомненно увидел тело раньше. Останки уже начали мумифицироваться, но явно принадлежали женщине. Нораев нагнулся ниже, внимательно осматривая тело. Он обратил внимание на руки и ноги – они были вывернуты под неестественным углом, местами кости треснули и торчали в разные стороны. Как будто неведомая сила привела в движение уже не предназначенную для этого бренную оболочку, а затем выбросила за ненадобностью, словно сломанную куклу. Вокруг руки трупа была повязана цепочка с позолоченным колокольчиком.

Ротмистр был невероятно спокойным человеком, который сталкивался с, казалось бы, необъяснимыми явлениями столь часто, что удивился бы даже Корсаков. Но в этот миг по его спине скользнул холодок страха. Бездарь Решетников спас ему жизнь, не дав первым обнаружить мумию баронессы Ридигер. Закончи ротмистр осмотр кабинета – и безглазой ухмыляющейся марионеткой стал бы сам Нораев.

Находка лишний раз убедила его в своей правоте. Останки явно пришли в негодность, как и тело околоточного с практически отрубленной головой. Круг сужался.

Напоследок Нораев еще раз осветил труп Решетникова. В глаза бросилась еще одна деталь – крайне неприятная. Револьвер околоточного исчез.

* * *

– Амалия, – шепнул Владимир. Крадущаяся перед ним Штеффель не обратила на его оклик внимания.

– Амалия, – чуть громче позвал Корсаков и сам поморщился от того, как гулко его шепот раздался в пустом помещении. Его подруга наконец обернулась, в первый момент посмотрев на него непонимающим взглядом.

– Чего тебе?

– Как ты думаешь, кто это может быть? Восьмой, потерянный, гость?

– Я же сказала тебе, не знаю. Все, что произошло до того, как вы разбудили меня в шутейном салоне, для меня как в тумане.

– Шутейном салоне?

– Да, кажется, так эта комната должна называться. Вроде бы баронессе Ридигер эта идея с зеркалом казалась очень смешной.

Они находились в картинной галерее. Амалия, уже бывавшая в особняке Ридигеров, утверждала, что отсюда можно было легко попасть в гостиную. Большинство картин со стен уже было снято, но оставшиеся несколько портретов, видневшихся в полутьме, вселяли в Корсакова смутный страх. После истории со Стасевичем он вообще старался не появляться на выставках и в художественных салонах. Никак не мог отделаться от мысли, что люди на портретах в любой момент придут в движение и, неестественно вывернув шеи, уставятся прямо на него.

Амалия подкралась к дверям в дальнем конце галереи и чуть приоткрыла их, всматриваясь в соседнюю комнату в поисках Нораева. Не отрываясь от щелки, она шепнула:

– А ты как думаешь?

– Доказательств у меня нет, но это либо Нейман, либо Назаров.

– Назаров? – пораженно переспросила Амалия.

– Да, твой наниматель. Не знаю, представился ли он тебе настоящим именем, но это был товарищ министра Назаров. Оказывается, я тоже видел его, один раз, правда. Но сейчас не об этом. Нейман кажется мне более вероятной кандидатурой – если ошибка в ритуале была намеренной, то кроме него ее сделать было некому. Но зачем? И кто из них выпил отравленное вино? Неужели в доме, кроме нас четверых, остался кто-то еще?

– Подумаешь об этом потом. Идем.

Амалия скользнула в двери гостиной. Корсаков последовал за ней.

* * *

Меньше всего Постольскому хотелось оставаться в одиночестве, но приказ есть приказ, и поручику совсем не улыбалось открыто перечить решениям старшего по званию. Из прихожей вело только два пути – лестница на второй этаж и дверь слева, через которую они начали осмотр первого этажа. Было пугающе пусто – ни движения, ни звука.

Пентаграмма, которую ему передал Корсаков, практически жгла кожу на груди, под одеждой. Не буквально, конечно. Скорее, своей неправильностью, неуместностью, непонятностью. Владимир утверждал, что амулет должен спасти его от невидимых духов, которые, возможно, прямо сейчас, в этот самый момент, окружают его. Стремятся пробраться в его тело – через ноздри, через рот, через глаза. Превратить его в осклабившуюся гротескную куклу в мундире с белой жижей на щеках. Павел нащупал пентаграмму и вытянул ее поверх одежды, крепко сжав в кулаке. Это придало ему уверенности.

Ненадолго. Нораев сказал ему, что Корсакову нельзя доверять. «А можно ли доверять самому ротмистру?» – спросил мерзкий голосок у Павла в голове. В поведении Нораева было что-то неестественное – странный охотничий азарт и кривая ухмылка не вязались с образом всегда спокойного и бесстрастного жандарма. И сейчас они с Корсаковым, не говоря уже о странной Амалии Штеффель, играют в смертельно опасные прятки в пустом особняке, который уже унес жизни как минимум семи человек.

«А куда делся оставшийся участник ритуала?» – спросил все тот же голос. Если в доме уже есть одна тайная комната, то почему не быть второй? Где сейчас сидит настоящий кукловод, только и ждущий… Чего? Он мог покинуть дом до прибытия людей Назарова и до жандармского оцепления. Что держит его здесь? Амалия Штеффель, которой удалось спрятаться? Или он ждал их? И сейчас, когда четверо гостей разбрелись по дому, они удобная добыча, чтобы убить их, одного за другим.

А если… Тут он сглотнул. А если кто-то из трех его спутников в сговоре с этим восьмым гостем?

На самом деле не так уж важно было, какая версия окажется правдой. Беда заключалась в другом – сейчас он единственный, кто торчит на видном месте, словно оловянный солдатик из сказки. Приходи – и убей!

– К черту! – пробормотал Павел. Он не собирался оставаться удобной добычей для злых сил этого дома, сверхъестественных или нет. Его неудержимо влекло обратно в зал с зеркалом – словно голос в голове произносил фразу, знакомую со школы, с уроков Закона Божия. «Иди и смотри». За выходами в любом случае следят жандармы из оцепления, а у него есть дела поважнее. Поручик Постольский впервые в жизни нарушил приказ – и покинул свой пост.

* * *

Корсаков сидел на полу, обложившись старинными книгами. Дверь в гостиную они с Амалией заблокировали подсвечником, а от двух оставшихся входов его скрывали кресла и столик. К тому же за ними должна была следить устроившаяся рядом Амалия.

– Я не знаю, как ты это сделала, но, похоже, ты приняла единственно верное решение, – объявил Владимир, откладывая очередную книгу. Штеффель словно не слышала его – она подняла со стола фотографию баронессы с дочерью и внимательно ее изучала.

– Амалия? – напомнил о себе Корсаков. – Эй, ты же собиралась присматривать за выходами!

Напоминание отвлекло его подругу от фотографии. Она, спохватившись, вновь осмотрелась, но гостиная с подвешенным над столом зеркалом была пуста.

– Извини, – она смущенно улыбнулась. – Я просто увидела фотографию и подумала… Бедный ребенок. Сначала потерять отца, затем мать, а теперь еще и дедушку, единственного оставшегося родственника. Одна-одинешенька. – Штеффель умолкла и вновь перевела взгляд на Владимира: – Что ты говорил?

Владимир странно посмотрел на Амалию, словно видел ее впервые.

– Что такое? – озадаченно поинтересовалась она.

– Так. Ничего. Я говорил, что ты чудом спаслась.

Корсаков показал ей разворот старинного итальянского тома. На левой странице привлекал внимание подчеркнутый абзац с пометками Неймана. На правой – жутковатая гравюра, изображавшая молодого человека в одежде средневекового студента. Тот отшатывался от зеркала, за которым раскрывало свою пасть жуткое, отдаленно похожее на человека существо.

– Олег все-таки был гением, – продолжил Корсаков. – Он собрал ритуал буквально по крупицам из десятков трудов, древних и не очень. Видимо, раньше для призвания духов из царства мертвых использовалась недвижимая гладь воды, но это было чертовски сложно. Поэтому уже в Средние века воду начали заменять на зеркала. В одном из относительно недавних источников – арабском манускрипте XIV века – венецианцы наткнулись на упоминание о зазеркальном скитальце. Это существо – своего рода хранитель врат в царство мертвых. Нет, скорее даже тюремщик. Он следит за тем, чтобы души не пытались вырваться обратно, а если такое все-таки происходит – пускается в погоню, чтобы вернуть беглеца и закрыть дверь в свой мир.

– А почему я спаслась чудом?

– Потому что проходом для скитальца может являться только одно зеркало, через которое пытались установить контакт. Остальные… Они для него как запертые двери. Поэтому оно не смогло достать тебя в зазеркальной комнате. Так что венецианцы оказались правы. Хотя… В части зеркал им вполне можно доверять.

– Но зачем я ему нужна? – в отчаянии спросила Амалия, зябко натягивая перчатки потуже на ладони.

– Не уверен, что ты конкретно. Своим ритуалом, попыткой вступить в контакт с баронессой Ридигер, вы распахнули дверь в царство мертвых, и, видимо, пока жив хоть один участник ритуала, она остается открытой. Поэтому скиталец и ищет тебя.

– Ты что же, предлагаешь мне убить себя, чтобы захлопнуть врата на тот свет? – сухо усмехнулась Амалия, хотя глаза выдавали, что ей ни капли не смешно.

– Никто больше сегодня не умрет. Кроме тех, кто уже умер, конечно, – поправился Корсаков. – Нет, все куда проще. Нам нужно лишить дух физической оболочки.

– Нораева?

– Если скиталец сидит в нем – да. Пока не знаю как, но… Смотри, мы знаем, что на нашей стороне зеркала дух должен быть привязан к физической оболочке, иначе он бессилен. Сменить оболочку, судя по всему, он способен лишь при близком контакте, иначе бы вселился в моих спутников, стоило им войти в дом. Решетников, видимо, столкнулся с его предыдущей оболочкой, осматривая салон. Когда тело околоточного стало бесполезным, он начал поиск новой. Думаем дальше! Тебя он забрать не может, ты часть ритуала, – Владимир начал загибать пальцы. – Я защищен пентаклем, Постольский тоже щеголяет с моим запасным амулетом. Не уверен, что останки баронессы еще в состоянии принять скитальца обратно. Похоже, остается только Нораев. Ведь без нового сосуда скитальцу останется лишь одна дорога.

– Обратно в зеркало! – поняла Амалия.

– Именно! Если мы разобьем зеркало сейчас, то вернуть дух обратно будет невозможно и он навсегда останется в нашем мире. Но если сделать это, когда скиталец будет изгнан, то мы отрежем ему путь обратно. Захлопнем дверь прямо перед его мерзкой загробной физиономией!

– Но если, как ты говоришь, в доме мог остаться восьмой гость, то…

– В доме нет никого, кроме нас четверых, – после их перешептываний голос Нораева отразился от стен и потолка пустой комнаты, словно выстрел из револьвера. Впрочем, в ближайшие несколько мгновений они могли сравнить их самолично – ротмистр стоял у дверей в гостиную, наведя оружие на их импровизированную баррикаду.

* * *

– Выходите оттуда, – потребовал ротмистр. – Только медленно, и держите руки на виду!

Корсаков посмотрел на Амалию, прижавшуюся к спинке соседнего кресла. Она упрямо покачала головой.

– Зачем, ротмистр? – громко спросил Владимир, стараясь не показываться из-за спинки кресла. – Чтобы вам удобнее было в нас стрелять?

– Нет, если бы я хотел вас застрелить, то не тратил бы время на разговоры и мебель вас бы не спасла. У меня осталось несколько вопросов, на которые я хочу получить ответ.

– Как и у меня! – Павел, появившийся в противоположных дверях, выглядел не слишком уверенным, но револьвер в руках поручика не дрожал.

– Постольский! – рявкнул ротмистр. – Вы в своем уме? Я приказал вам оставаться на посту!

– А я не уверен, что могу вам доверять в сложившихся обстоятельствах.

– Поручик! – крикнула Амалия. – Вы правы! Это Нораев! Он опасен для всех нас!

– Помолчите! – Нораев сделал шаг к укрытию Корсакова и Штеффель, но Павел предупредительно взвел курок своего револьвера.

– Василий Викторович, пожалуйста, не делайте резких движений.

– Господа, прошу вас, сохраняйте спокойствие! – призвал их Корсаков, медленно поднимаясь из-за своего укрытия. Амалия сделала попытку его удержать, но молодой человек не обратил на нее внимания. Револьверы жандармов как по команде нацелились на него. – Давайте будем благоразумны и постараемся не пополнить список мертвецов, которых в этом доме и так многовато. Если позволите – я попробую ответить на ваши вопросы.

– Что ты делаешь? – прошипела Амалия, но Корсаков вновь ее проигнорировал. Нораев сверлил его внимательным взглядом. Постольский неуверенно переводил револьвер с ротмистра на Владимира. Наконец Нораев медленно опустил свой пистолет.

– Благодарю. – Даже в столь опасной ситуации Корсаков не смог побороть желание излишне церемонно поклониться жандарму. Затем он повернулся к Постольскому: – Павел? Револьвер, будьте добры?

Постольский нехотя опустил оружие. Корсаков медленно и осторожно вышел из-за импровизированного укрытия и прошествовал к столу, над которым нависло старинное зеркало. Амалия, в отличие от него, свое убежище покинуть не спешила, но провожала его настороженным взглядом. Чувствуя себя актером в спектакле, от которого зависит его жизнь, Корсаков начал монолог:

– Я только что понял, что у нас есть все необходимое, чтобы разгадать эту тайну. Нужно лишь восстановить цепочку событий, чтобы все встало на свои места. Поправьте меня, если я где-то ошибусь.

Владимир аккуратно присел на столешницу и обвел взглядом собравшихся: нервничающего Постольского и спокойного Нораева у противоположных дверей и опасливо поднявшуюся из укрытия Амалию. Руки он намеренно держал на виду, дабы не провоцировать вооруженных жандармов.

– Итак, восемь человек собрались здесь, чтобы провести некий обряд. Инициатором был товарищ министра Назаров, его основным консультантом и правой рукой – Олег Нейман, который разработал ритуал и самолично распределил участников и их роли. Цель – открыть врата в царство мертвых и вызвать дух погибшей дочери Назарова, баронессы Марии Ридигер. Ритуал, вольно или невольно, оказался не вполне удачным. Как минимум шестеро из участников погибли в процессе, однако им удалось вызвать с той стороны некий дух. А точнее…

– Два, – удовлетворенно кивнул Нораев. Выглядел он при этом довольным, словно преподаватель, ученик которого успешно сдал сложный экзамен.

– А точнее два, абсолютно случайно, – подтвердил Владимир. – Дух баронессы Ридигер и так называемый зазеркальный скиталец, отправившийся за ней в погоню. Столкнулись мы с обоими, но сейчас в доме остался лишь один. В связи с чем позвольте вопрос. – Корсаков еще раз обвел собравшихся тяжелым взглядом, прежде чем остановиться на одном-единственном человеке. – В этом теле осталась хоть одна искра сознания, принадлежащая Амалии Штеффель?

* * *

– Владимир, я не понимаю… – начала было медиум.

– Не утруждайтесь, баронесса, прошу вас, – покачал головой Корсаков. Постольский изумленно переводил взгляд с него на Амалию. Нораева эта картина, кажется, забавляла.

– Володя, ты в своем уме? – вновь попробовала начать Штеффель.

– Полностью, госпожа Ридигер. Я полностью в своем уме. А вот вы не в своем теле.

– Как это понимать? – спросил Павел.

– Признаков было много. Поначалу они были очень мелкими, и на них можно было не обратить внимания, что со мной и произошло. Но чем дальше – тем больше их становилось. Во-первых, какова вероятность, что из всех находившихся в доме медиумов и оккультистов чудом уцелеете лишь вы? Она мала, но – допустим. Во-вторых, как Амалия, абсолютно случайно, смогла проникнуть в зазеркальную комнату, не зная механизма потайной двери? Нам для этого пришлось разбить стекло. А меж тем решение было единственно правильным и изящным – зеркало чудесным образом спасло вас от твари из зазеркалья. В-третьих, потеря памяти. Очень удобно для вас и крайне неудобно для нас, но – допустим. В-четвертых, несчастный одержимый Решетников почему-то стрелял именно в вас. Совпадение? Допустим. В-пятых, когда я звал вас по имени, вы каждый раз отвечали с задержкой, словно вам требовалось время, чтобы понять – обращаются именно к вам, пусть имя и кажется незнакомым. Можно списать на шок. Допустим. В-шестых, ваше внимание к фотографии. В наших обстоятельствах у Амалии не было ни малейшей причины переживать за судьбу Екатерины. Зазеркальный скиталец искал вас не потому, что Амалия осталась последним участником ритуала. Он пришел забрать свое – беглянку с того света, которая очутилась в этом теле.

– Я не… – голос медиума предательски дрогнул. В поисках сочувствия она переводила взгляд с Павла на ротмистра Нораева: – Неужели вы верите в эту чушь?

Молодой жандарм, казалось, был готов ей поверить, однако его старший коллега лишь холодно покачал головой.

– Я верю в факты, сударыня, – ответил ротмистр. – И готов добавить к умозаключениям господина Корсакова еще одно поразительное совпадение. За несколько недель до своего исчезновения Назаров заверил завещание, по которому до совершеннолетия его внучки всем его наследством будет распоряжаться Амалия Штеффель. Надо сказать, что этот факт поставил в тупик оформлявшего документы нотариуса.

– Дух, который вызвали погибшие, не расхаживает в останках баронессы Ридигер, – Владимир топнул ногой, вновь требуя всеобщего внимания. – Готов поспорить, что они сейчас валяются где-то в доме, ненужной и бесполезной грудой костей, – краем глаза Корсаков заметил, как Нораев утвердительно кивнул, подтверждая его слова. – Это был лишь первый этап ритуала – притянуть дух Марии к знакомой оболочке. О втором этапе Назаров и Нейман умолчали, и, думаю, Олег бы получил щедрое вознаграждение за молчание, если бы пережил эту ночь. Только он мог придумать эту дьявольскую комбинацию. Амалию Штеффель, единственную женщину, выбрали не просто так. Она должна была стать новым сосудом для духа баронессы. Вот только господа не учли два неприятных момента. Можете снять перчатки?

– Кажется, у меня нет другого выбора. – На протяжении корсаковского монолога на лице Амалии испуг и удивление постепенно сменились ледяным спокойствием. Сейчас голос медиума звучал устало и безэмоционально.

Амалия – нет, Мария Ридигер – стянула с левой руки перчатку. Ладонь под ней была покрыта отвратительными язвами.

– Как я говорил Павлу, потусторонний дух в нашей реальности – что гангрена, – Владимир смотрел на руку медиума с нескрываемым отвращением. – Плоть отторгает его, в вашем случае – буквально. Без помощи Неймана вам осталось существовать буквально несколько дней.

– А второй… – Постольский подавился воздухом и закашлялся. – А второй неприятный момент?

– Плата. Ты не можешь отобрать что-то у смерти, не предложив ничего взамен. Вот только обмен не может быть равноценным. Назаров предложил себя в обмен на возвращение дочери. Его не отравили – он покончил с собой, принеся себя в жертву и добровольно заменив Марию в царстве мертвых, телом и душой. Именно поэтому мы не смогли найти труп. Но жизнь на жизнь – это, знаете ли, мелко. В таких вопросах счет должен идти на десятки или даже сотни за одну-единственную. Поэтому мир мертвых, что остался за зеркалом, очень хочет баронессу Ридигер вернуть обратно. И воспользовался той же лазейкой, чтобы протянуть за ней свои цепкие лапы. Отдача от ритуала испепелила его участников, что оставило для последовавшего за Марией скитальца только одну пустую оболочку.

– Останки баронессы, – догадался Павел.

– Именно. Эдакая жуткая игра в музыкальные стулья между двумя духами, соревнующимися за пустые оболочки. Когда Мария Ридигер овладела Амалией, ее труп, в свою очередь, стал вместилищем для зазеркального скитальца. Баронесса разумно скрылась от этого существа за двусторонним зеркалом, через которое твари проникнуть не удалось. А дальше началась игра в выжидание. Чье тело придет в негодность первым? И тут – удача! В доме появляемся мы. Три новых потенциальных вместилища. Амалии нужно выбраться и отправить скитальца обратно, чтобы тварь не утащила ее с собой. А зазеркальному гостю нужна новая оболочка, чтобы продолжить погоню. Ему везет первым – на останки баронессы натыкается Решетников. Покойник – не лучшее вместилище, особенно учитывая, что им успели попользоваться и баронесса, и ее преследователь. Но скитальцу хватает остатков энергии, чтобы прикончить околоточного и воспользоваться его телом. Единственная цель этого существа – лишить баронессу нового тела, чтобы ее дух вернулся обратно. И Решетников начинает стрелять. Но скиталец вновь терпит неудачу – Нораев и Постольский, по счастливой случайности, приводят тело околоточного в негодность.

Корсаков медленно провел пальцем по горлу, отчего Павел, вспомнив осколок, пробивший шею Решетникова, брезгливо скривился. Правда, его внимание быстро привлек новый вопрос.

– Но почему дух, покинув его тело, затем не вселился, скажем, в меня? – спросил Постольский. Вместо ответа Владимир молча постучал себя по груди и направил на Павла указательный палец. Поручик опустил глаза – и увидел свисающий с шеи амулет, который Корсаков передал ему в этом же зале.

– У меня такой же, – пояснил Владимир.

– Но тогда…

Поручик запнулся и настороженно посмотрел на Нораева. Тот поймал его взгляд, чуть усмехнулся и закатал рукав униформы, обнажив несколько витков серебряной цепочки, испещренной незнакомыми символами.

– Из дома без нее не выхожу, – невозмутимо пояснил ротмистр.

– Значит… – Павел перевел взгляд на Корсакова. Похоже, у него входило в привычку общаться короткими незаконченными предложениями.

– Да, – кивнул Корсаков. – Он не мог покинуть дом в поисках новой оболочки. Назаров и Нейман окружили дом защитным кольцом, которое не позволяло духам проникать сквозь него, как раз на случай, если баронесса окажется не единственным гостем с того света. Предположу, что, удостоверившись в успехе, Нейман должен был разомкнуть барьер и позволить ей выйти из дома. Когда скиталец лишился всех возможных оболочек, ему осталось лишь одно – покинуть наш мир и вернуться обратно в зеркало. С момента окончательной смерти Решетникова мы шарахались от собственной тени. Скиталец ушел, оставив в доме лишь один дух, которому здесь не место. Марию Ридигер.

– Но тогда зачем Амалии… То есть баронессе потребовалось сбегать из салона? Она ведь добилась своего? – спросил Постольский.

– Спасибо, поручик, вы весь вечер задаете исключительно правильные вопросы, – поклонился благодарной публике Корсаков. – Вы упускаете из виду барьер. Он на месте и по-прежнему не выпускает духов. Пусть даже и имеющих телесную оболочку. Не может же Амалия остановиться у входа, сделать вежливый книксен и, очаровательно улыбнувшись, попросить уважаемых господ убрать мешающую ей преграду. Что я, что Нораев мигом заподозрим неладное. Отсюда и спектакль. Нораев не дает ей покинуть дом, а я знаю настоящую Амалию. Каждый может разгадать ее маскарад. Как пикантно! – Корсаков даже хрипло хохотнул. – Значит, нужно настроить нас с Нораевым друг против друга, не дав обменяться подозрениями, а затем убедить Павла, как наименее опытного, стереть барьер, и спокойно покинуть дом, чтобы найти способ поддержать новое тело в жизнеспособном состоянии. Ведь Амалия, как мы теперь знаем, унаследовала все деньги и баронессы, и тайного советника Назарова. Мария не может просто взять и переселиться в кого-то еще.

Корсаков закинул ногу на ногу, продолжая сидеть на столе. Сейчас он смотрел только на Амалию/Марию, и лицо его отражало такую злость, что Постольскому, даже после всего увиденного в особняке ранее, стало не по себе.

– Вы уготовили мне роль своего сообщника, баронесса, – сказал Владимир. – Я убиваю ротмистра, дабы защитить вас, – не знаю, самостоятельно или же вы просто обставили бы дело таким образом. Затем вы своими руками или с помощью ни о чем не подозревающего поручика Постольского избавляетесь от меня.

– Владимир Николаевич, вы себе льстите, – спокойно сказал молчавший дотоле Нораев. – Меня не так просто убить, как вам кажется. И, осмелюсь заметить, вам повезло, что я решил дать вам еще один шанс после бегства из салона вместе с госпожой Ридигер. Данный мне приказ был прост – не допустить, чтобы дух баронессы покинул этот дом. Любыми средствами. Поэтому, столкнись мы в иных обстоятельствах, вы бы не оставили мне выбора…

«Охотиться», – всплыли в памяти Постольского слова его командира. Сейчас, глядя на Корсакова, который в ответ на замечание ротмистра лишь беззаботно пожал плечами, Павел подумал, что Владимир сам не понимает, как близко он подошел к смерти.

Корсаков же решил закончить свое выступление, вновь обратив внимание на баронессу.

– И теперь, зная все сказанное, я, честно говоря, не вижу причин мешать скитальцу забрать причитающееся. План Назарова и Неймана мог бы сработать, но, к сожалению, Амалия – дорогой мне человек. И я не собираюсь оставлять в ее теле существо с того света!

– Вот уж нет… – прошипела баронесса. Покидая в темноте зазеркальную комнату, все забыли про лежащий на полу револьвер Решетникова. Все, кроме Амалии, то есть Марии. Она выхватила оружие, застав присутствующих врасплох. Корсаков мигом перекатился через столешницу, уходя с линии огня, и упал на пол. Он помнил, что околоточный выстрелил трижды. А это означало, что в револьвере оставалось еще три пули. Владимир ожидал, что Ридигер сразу же начнет стрелять в него или замешкавшихся жандармов, но таким образом ей не удалось бы решить проблему барьера и ждущего по ту сторону зеркала скитальца. Баронесса вскинула оружие и, прежде чем кто-либо успел отреагировать, трижды выстрелила в зеркало, оставив три дыры, от которых трещины начали распространяться по всей поверхности.

– А вот это вы зря, – ухмыльнувшись, констатировал Корсаков, поднимаясь из-за стола. – Думаете, закрыли дверь назад и вас не получится отправить обратно? «Если мы разобьем зеркало, то дух навсегда останется в нашем мире», – он издевательски передразнил сам себя. – В тот момент я уже был уверен, что передо мной не Амалия, – улыбка сошла с его лица, ставшего смертельно серьезным. – И, знаете ли, соврал.

* * *

С жутким треском зеркало лопнуло. Вот только вместо доски брызнувшие осколки обнажили окно в бесконечную и безграничную тьму – ту самую, частичку которой увидел Владимир, взявшись за дверную ручку. Поднялся леденящий ураганный ветер, словно дыра в мире начала выливать из себя мертвый воздух.

А затем из тьмы появилась ладонь и мертвой хваткой вцепилась в раму.

Затем еще одна.

Словно провалившийся под лед рыбак, вытягивающий себя из полыньи, с ощутимым усилием из изнанки зеркала начал появляться человек.

Из присутствовавших в зале людей его лицо было знакомо лишь двоим. Корсаков застыл в страхе. Амалия-Мария закричала.

Человек полностью показался из зеркала, а затем опустился, нет – стек на столешницу. На нем был роскошный костюм, в котором он покинул наш мир две ночи назад. Длинные седые волосы почти парили над головой, словно у утопленника под водой. Надраенные до блеска туфли коснулись столешницы. Покойник повел шеей, медленно поправил манжеты, стряхнул с плеча воображаемую пылинку – и осмотрелся.

Когда его тяжелый взгляд скользнул по вжавшимся в дальние концы зала мужчинам, их сердца чуть было не остановились. Но не они интересовали зазеркального гостя. Он наконец обратил внимание на застывшую в круге Амалию-Марию.

Господин N. – а точнее, зазеркальный скиталец, принявший его облик, – осклабился и направился к ней походкой, которая могла показаться развязной, танцующей, отчаянно смешной, – если бы его ступни касались столешницы, а не парили в паре дюймов от нее.

Мария не переставала кричать.

Мертвец приблизился к ней и оценивающе смерил взглядом сверху вниз. Обошел пару раз вокруг. Опустился на корточки. Провел пальцем по очерченным Нейманом фигурам, в одной из которых оказалась Мария. С неподдельным любопытством скользнул ладонью за границу рисунка – и тут же отдернул, словно ожидая, что рука вспыхнет ярким пламенем.

Ни у кого даже на секунду не возникло мысли, что паясничающий мертвец хоть немного боится защитных фигур. Это было представление. Спектакль для одного человека. Баронессы Марии Ридигер, которая была очень близка к тому, чтобы обмануть смерть. Но не обманула.

Внезапно, резким движением покойник схватил женщину за руку и дернул на себя. Амалия осела на пол, когда Мария Ридигер, бесплотная и прозрачная, вылетела из чужого тела. Словно опытный танцор, мертвец крутанул ее вокруг себя раз, другой, а затем, без видимых усилий, зашвырнул отчаянно, но уже беззвучно кричащую женщину во тьму зазеркалья.

Ветер резко сменил направление – черная дыра перестала изливать его из себя, начав с ревом втягивать обратно. Нораев, Постольский и Корсаков были вынуждены схватиться за оказавшиеся под рукой тяжелые предметы, чтобы не взмыть в воздух. Казалось, даже мертвому Назарову это доставляет некоторые неудобства. Он разочарованно обвел комнату взглядом, словно бы убеждаясь, что ничего не забыл, – а затем уставился прямиком на Владимира.

«Почему? – мелькнул в голове Корсакова отчаянный вопрос. – Он сделал свое дело! Он должен вернуться обратно! Почему же он смотрит на меня?»

Танцующими шагами, преодолевая влекущую его назад силу, покойник приблизился к Корсакову. На его лице расцвела хищная улыбка, а мертвые глаза на секунду словно бы блеснули узнаванием. Он замер буквально в полуметре от Владимира. Занес ногу, чтобы сделать последний шаг, но не смог сдвинуться с места. Поднятая нога неуместно-комично дернулась назад, словно за нее кто-то потянул. Притяжение зазеркалья стало непреодолимым и утягивало его обратно. Владимир, и без того полуживой от ужаса, смотрел, как на лице покойника появляется выражение… Чего? Легкой, граничащей с удивлением досады! Словно говорящей: «Что ж, обидно, конечно, но еще увидимся!» Господин N. вновь улыбнулся, простер в сторону Владимира руку, легонько коснулся его лба вытянутым указательным пальцем – и в мгновение ока втянулся обратно в зеркало. Осколки полетели следом, со звоном вставая на свои места, затягивая дыры от пуль и застывая в первозданной чистоте.

Ветер прекратился. Мужчины в изнеможении упали на пол. Раздался треск лопающихся канатов – и огромное зеркало рухнуло на столешницу, вновь разлетевшись на тысячу маленьких осколков. На этот раз – навсегда.

Воцарилась тишина.

Нораев медленно поднялся с пола, нетвердой походкой приблизился к столу – и, рыкнув от напряжения, перевернул раму. На этот раз никакой дыры там не оказалось – обыкновенная глухая доска.

Корсакова не интересовало зеркало. Сил на то, чтобы встать, у него не было, поэтому он на четвереньках дополз до круга, где лежала Амалия, и попытался нащупать пульс. Тщетно. Она была мертва.

Закрывшаяся зазеркальная дверь словно бы сорвала покров с корсаковского дара. В его разум, сметая все преграды, ринулись картины последних часов жизни Амалии Штеффель. Владимиру ничего не оставалось, кроме как закричать от боли, бессильного гнева и разрывающей душу скорби.

XV

19 октября 1880 года, ночь, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Перед домом их ждал полковник, недвижимый словно статуя. Казалось, что он стоял здесь все это время, не испытывая ни малейших неудобств. Застывшего перед ним по струнке Постольского он отослал ленивым взмахом руки. Нораев удостоился фразы «Жду ваш доклад завтра утром». И если Павел остался явно обижен пренебрежением начальства, то ротмистр, судя по всему, не ждал ничего иного, поэтому на удивление тепло улыбнулся Корсакову, взял молодого коллегу под локоть и увлек его за собой, в сторону Невского проспекта. Внимание полковника же занимал буравящий его гневным взглядом Владимир.

– Вы знали все с самого начала! – Корсаков подавил в себе яростное желание ткнуть пальцем в грудь жандарма. Или съездить по его самодовольно улыбающейся роже.

– Помилуйте, Владимир Николаевич! Никто не может знать всего! Но, скажем так, я подозревал, что дело здесь нечисто.

– Вы проверяли меня, да? Нораев знал, чего ждать. Он не удивлялся ни мертвецам, ни духам из зеркала. У него даже был с собой защитный амулет. Не удивлюсь, если у вашего ротмистра опыта побольше моего. Он справился бы самостоятельно. Но вы послали его просто для того, чтобы присмотреть за мной. Как справлюсь я.

– Предположим.

– Вы рискнули жизнью своих офицеров. Из-за вас погиб околоточный Решетников. А если бы я не справился? Нораев должен был меня…

Полковник не дал ему закончить.

– О, Владимир Николаевич, я с самого начала был в вас уверен. – Похвала прозвучала издевательски – жандарм не скрывал, что ему доставляло удовольствие видеть, как бесится Корсаков. – А если бы вы не оправдали моего доверия… Что ж, поверьте, у меня были другие планы на случай, если баронесса Ридигер сможет покинуть свой дом в новом теле.

– Вы… вы… – Владимир не мог подобрать слов. Полковник чуть склонил голову, словно ожидая, как же его обзовет молодой человек. Не дождавшись, он пожал плечами:

– Насчет Решетникова – прискорбно, но, думаю, в душе вы согласитесь, что это был довольно гадкий человечишка. А в остальном все образовалось как нельзя лучше. Постольский получил бесценный опыт, который ему пригодится в будущем. Вы разгадали тайну. Будь я сентиментальнее, сказал бы, что у вас в долгу.

– Будь я сентиментальнее, – выдавил из себя Владимир, – спросил бы о судьбе Екатерины.

– Кого? – кажется, ему удалось удивить полковника.

– Дочери Марии Ридигер и внучки Назарова. Она потеряла отца, затем – мать, а потом и деда. Одна-одинешенька. У вас же достаточно власти, чтобы позаботиться о ней. Чтобы она не оказалась на улице без гроша в кармане. – Корсаков вспомнил разговор с Амалией неделю назад. Пусть в доме ее устами говорила совсем другая женщина, но… «Сделать так, чтобы дети не росли в той же нищете, что довелось ощутить мне», – сказала Амалия в кафе «Доминик». Владимир не знал другого способа сохранить память о подруге, мечты которой никогда уже не сбудутся.

– Хорошо. Я прослежу за тем, чтобы о ней позаботились, – впервые за разговор жандарм говорил серьезно и без тени издевки. – Даю слово.

– Я очень надеюсь больше никогда вас не увидеть, – отчеканил Корсаков.

– Не рассчитывайте на это, Владимир Николаевич, – усмехнулся полковник.

– Но за обещание – спасибо.

Корсакову очень хотелось развернуться и бежать подальше от жандарма. Вместо этого он пересилил внутреннее отвращение и протянул полковнику руку для рукопожатия. Ему очень не хотелось взглянуть на мир глазами жандарма, но это было необходимо. К его испуганному изумлению, тот перевел взгляд на протянутую ладонь, затем на лицо собеседника и… Вряд ли этот издевательский оскал можно было назвать улыбкой. «Он знает!» – содрогнулся от панического ужаса Владимир.

– Господин Корсаков, – проскрипел полковник. – Либо вы забылись, либо держите меня за дурака. Ради нашего с вами дальнейшего сотрудничества я склонюсь к первому варианту. И дам совет – аккуратнее со своими способностями. Однажды вы можете увидеть такое, что больше не сомкнете глаз.

Жандарм не пошевелился, однако, словно по команде, к ним подкатил экипаж. Не прощаясь, полковник скрылся внутри, возница щелкнул кнутом – и карета самого страшного человека из всех, с кем сталкивался Владимир, скрылась в ночной тьме.

* * *

Петр сидел в том же кресле, где его оставил Владимир. Он скользнул по вошедшему брату обеспокоенным взглядом и сокрушенно покачал головой:

– Я предупреждал тебя, Володя.

– Твои советы, как всегда, бесполезны и запоздалы. – Владимир поставил на пол саквояж, опустился рядом, и лишь присутствие старшего брата не дало ему разрыдаться, словно маленькому ребенку. Хотя нос предательски шмыгнул. – Что будет дальше?

– Дальше? – Петр покачал головой. – Дальше будет хуже. Но интереснее. Поговорим об этом утром. Ложись спать, брат. Я посторожу твой сон.

Владимир тяжело поднялся, доковылял до кровати и, не раздеваясь, повалился на нее. Увы, Петр не был властен над его снами. Проваливаясь в глубокую дрему, Корсаков вновь увидел отца и брата. Совсем маленького себя. Мрачную башню и голодную тень. Его первую охоту. Первое столкновение с потусторонним существом.

Интермеццо 2

Тень даже не считала нужным красться. Она скользила по стене, несмотря на то что ее ничего не отбрасывало в неверном свете стоящей у кровати лучины. Тень не заботили приличия или законы природы. Она была голодна и готовилась насытиться.

Тень обитала в башне при усадьбе Епифановых – готическом сооружении, которое прадед нынешнего владельца повелел пристроить к фамильному гнезду после возвращения из Европы. Вскоре после постройки об этом месте пошли слухи, передаваемые из уст в уста, сначала между крестьянами, потом – от соседа к соседу, а вскоре доползли и до уездного города. Да и можно ли укорить неграмотных мужиков, в этих ваших Европах не бывавших? Для них тонкая островерхая конструкция с арками и горгульями под черепичной крышей выглядела истинно сатанинским порождением.

К тому же времена тогда были вольные для помещиков, что ни в грош не ставили жизни своих крепостных. Вот и появились легенды. Самая безобидная утверждала, что при строительстве несколько рабочих погибли, сорвавшись с крыши, когда башня была уже почти закончена. Самая расхожая – что верные владельцу усадьбы люди по-тихому избавились от немца-архитектора, чтобы никому не разболтал о хозяйском тайнике, и лежит теперь колбасник на дне пруда. Самая жуткая – что предок Епифановых то ли вскрыл глотки трем крепостным девицам над ведром с закрепляющим раствором, то ли просто замуровал живьем в фундамент. В конце концов, в старых поверьях не зря говорилось, что кровь скрепляет кирпичи надежнее, чем любая постель ^[25].

Тень не знала, какая из этих историй правдива. Она просто однажды появилась в комнате на вершине башни. Однако своим присутствием существо дало почву для новых слухов. И на этот раз все до единого были правдивы.

Тени были чужды эмоции. Она не знала печали, гнева или страха. Только голод. Тень хотела есть. Ее ненасытную утробу могла ненадолго успокоить лишь искорка человеческой жизни.

Первой жертвой стал первенец жестокого помещика. Детей с тех пор тень жаждала больше всего, взрослые оказались куда менее питательными. Поэтому жена Епифанова, можно сказать, просто попалась под руку. Однажды вечером мать и дитя поднялись на башню с телескопом, полюбоваться звездами. Их нашли в башне, сцепившимися в отчаянном смертном объятии, выжатыми и усохшими, с застывшими на изможденных лицах гримасами страха. Помещик скорбел, убитый горем… Но не так долго, как пристало бы менее жестокосердному человеку. Он женился во второй раз, вновь стал отцом, а двери в башню надежно заколотил и наказал родным никогда их не открывать. Тени ничего не оставалось, как кружить по комнате на вершине башни, которая по неведомому стечению обстоятельств стала ее тюрьмой – стены оказались непреодолимым препятствием даже для бесплотного существа.

Усадьба перешла по наследству сыну Епифанова. А у того, в свой черед, родилась красавица-дочка. Девочка обожала волшебные сказки, буквально жила ими, представляя себя маленькой волшебной принцессой. А каждой принцессе нужна своя башня. Под напором любимого чада новый хозяин усадьбы презрел заветы отца. Он открыл башню и превратил ее в настоящее волшебное царство, достойное маленькой принцессы: кроватка с балдахином, мягкий густой ковер на полу, стол с принадлежностями для рисования, кукольный домик – и игрушки, целое море игрушек. Когда работы были закончены, девочка провела здесь незабываемый день, а вечером улеглась спать в комнате на вершине. Она завела разноцветный калейдоскоп, и чудесные тени побежали друг за другом по стенам комнаты, сопровождаемые нежной мелодией музыкальной шкатулки. Здесь были добродушные увальни-медведи, ловкие и проворные лисы, худые и голодные волки, но ни один из зверей не мог догнать шустрого милого зайчика. Маленькая принцесса слишком поздно увидела, как среди силуэтов на стене появился еще один. В отличие от веселых зверей, он не двигался, а висел черным пятном под самым потолком. Девочка попыталась приглядеться, но в этот момент калейдоскоп издал последнюю трель и погас. Свет давала только луна, заглядывающая в расположенные по периметру круглой комнаты окна. Черная клякса медленно и бесшумно капнула с потолка, с тихим шелестом пересекла пол и накрыла собой маленькую принцессу, словно жуткое холодное одеяло.

Говорят, что гувернантка, зашедшая утром будить девочку, тронулась рассудком.

Вновь открыли башню несколько десятилетий спустя. Очередной Епифанов любил многолюдные разнузданные гулянки, и в какой-то момент старый дом перестал вмещать всех желающих. Башню наскоро переоборудовали в гостевой домик, в котором однажды ночью уснуло несколько опьяневших гуляк. Когда погасли последние свечи, а опустевшие бутылки выпали из ослабевших ладоней, тень почти сладострастно перетекала от одной жертвы к другой, забираясь в открытые храпящие рты и обвиваясь вокруг упавших с дивана рук. Однако перезрелые повесы, увы, оказались не в силах унять гложущий бесконечный голод.

Со смертью гостей званые ужины закончились. Усадьбу Епифановых стали избегать даже обедневшие соседи и многолетние друзья семьи. Закрепившиеся за башней названия вроде «Чертовой» или «Проклятой» тень не трогали ни в малейшей степени, однако обрекли ее на новое голодное существование. Какое-то время ей приходилось довольствоваться крысами и птицами, но вскоре даже эти твари почли за лучшее избегать охотничьих угодий жуткого существа.

Вторая половина XIX века (хотя, конечно, тень не мыслила подобными категориями) стала противоречивым временем, когда твердая вера в чудеса прогресса столкнулась со столь же упорным интересом к материям, которые наука объяснить не в силах. Последний из Епифановых вырос болезненным и пугливым молодым человеком. Его приводил в ужас один лишь взгляд на башню. Он несколько раз порывался снести жуткое строение, но что-то всякий раз останавливало молодого человека. Возможно – запретный интерес, который рождали страшные фамильные легенды. Епифанов отчаянно желал узнать наверняка, есть ли правда в этих историях. Желательно – не ценой собственной жизни.

Однажды утром в усадьбу прибыла примечательная компания: отец и два сына-подростка. Один был высок и красив чуть диковатой красотой, выдавая нездешнее происхождение. Другой был немного полноват и нескладен, почти незаметен на фоне старшего брата. Переговорив с гостями, Епифанов приказал слугам привести башню в порядок. Работа оказалась тяжелой и заняла несколько дней, но вскоре старое строение было готово принять новых жильцов. Гости все это время не отходили от слуг, осматривая каждый квадратный дюйм башни, однако ни разу не оставались внутри на ночь, лишь дразня аппетит тени.

И вот наконец час пира настал. Отец и старший сын улеглись на втором ярусе, оставив комнату под крышей младшему. Тень это абсолютно устраивало. Быть может, они даже поднимутся этой ночью проведать спящего мальчика. О да! Это насытило бы тень, позволив протянуть еще несколько десятков лет в ожидании новой добычи.

Итак, существо стекло со стены на пол и неслышно скользнуло к кровати мальчика. Поравнявшись с ней, тень выпрямилась и нависла над спящим подростком. Форма, которую она приняла, могла даже сойти за человека, ведь потусторонняя тварь уже привыкла к соседству с людьми. Она вытянула неестественно длинные руки с гибкими шевелящимися пальцами и приготовилась наброситься на ребенка, накрыть его собой и выпить досуха, но…

Тень не могла сдвинуться с места. Она застыла черной лужицей чернил, прилипнув к полу. Если бы существо могло удивляться – обязательно бы это сделало. Но так как тени был ведом только голод, она попыталась бороться, выбраться из странного рисунка на полу, в который она случайно угодила. Однако узор превратился в узилище, тюрьму, и, несмотря на близость добычи, тень не могла до нее добраться.

Мальчик на кровати открыл глаза. Увидев перед собой застывшую тень, он не испугался, не стал кричать, не забился в самый дальний угол. Вместо этого он дотянулся до лучины у кровати, осветил существо и, скрестив ноги по-турецки, принялся его рассматривать.

– Позволь вопрос? – обратился он к тени. – Ты явно не призрак. Непохоже, чтобы ты вообще когда-то было живым человеком. Откуда же ты здесь взялось в таком случае?

Тень сделала еще одну яростную, но безуспешную попытку дотянуться до подростка. Когда Владимир Корсаков будет рассказывать эту историю много лет спустя, он скажет, что остался спокоен и недвижим. Но чего не отнять у этого замечательного человека, так это стремления покрасоваться. На самом деле Владимир таки дернулся и чуть отпрянул от рванувшейся к нему тени, однако быстро посерьезнел и взял себя в руки.

– Пап, Павел, – звонко позвал он. – Мы его нашли! Что дальше-то делать?

* * *

На следующее утро Епифанов получил ответ на мучивший его вопрос, ради которого он и призвал Николая Васильевича Корсакова и двух его сыновей, Петра и Владимира. Сие славное семейство не гналось за славой и чаще скрывало свое призвание, чем выставляло его напоказ. Но если кто-то сталкивался с бедой, неподвластной законам этого мира, то рано или поздно он слышал шепот: «Иди к Корсаковым, только они могут тебе помочь». И Николай Васильевич помог – развеял фамильное проклятие и заверил последнего из Епифановых, что башня боле ничем ему не грозит. Порекомендовал лишь снести ее от греха подальше. Тщательно разобрав кирпичик по кирпичику. Засим Корсаковы, сопровождаемые благодарностями успокоенного владельца, покинули его поместье.

– Так что же мы все-таки видели этой ночью? – нетерпеливо спросил Владимир.

– Редкость, – ответил Николай Васильевич. – Очень большую редкость. Такую, что даже немного жаль было от нее избавляться.

– Но в чем ее отличие от тех, что мы видели раньше?

– Большинство подобных существ не появляются случайно. Например, они липнут к местам, где граница между нашим миром и тем, что мы тщимся познать, истончилась. Чаще всего – в результате какого-то поистине ужасающего злодейства, оставившего шрам на материи осязаемой реальности, способный ранить даже неодушевленные предметы.

– Но мы ничего такого не обнаружили, – заметил Владимир. – Легенды о строительстве оказались враками!

– Именно. Тогда какова вторая самая распространенная причина появления подобных сущностей?

– Их призывают, – ответил вместо младшего брата Петр Корсаков. – Должен найтись кто-то, кто самостоятельно оставит прореху между мирами и приманит к себе обитателя чуждой нам вселенной.

– Но мы не нашли никаких следов ритуалов или принесенных жертв! – резонно возразил Владимир.

– Именно поэтому я и говорю, что мы столкнулись с исключительной редкостью, – подытожил Николай Васильевич. – Держи это в уме, но помни – силы из запределья могут быть пугающими, казаться всемогущими и сводить с ума. Но они очень редко действуют сами по себе. Чаще всего их призывают злоба и коварство простых смертных людей, вольно или невольно. Поэтому пока не получишь неопровержимых свидетельств обратного – ищи злодейство. Или, что вероятнее, злодея.

Часть 3 Дело о призрачном юнкере

I

20 декабря 1880 года, полночь, Дмитриевское военное училище, Москва

Часы пробили полночь. Наступило время мертвецов.

Они смотрели на него с картин, украшающих кабинет. С корешков книг о военном искусстве и славных победах русского оружия. Осуждающе глядели с деньеровского ^[26] дагеротипа, стоявшего на столе рядом с револьвером и бокалом арманьяка.

За окном мягкими хлопьями падал снег.

Хозяин кабинета не считал себя старым, но отчего же так по-стариковски ломит кости и холодеют руки? Неужели это страх? Нет! Страх – спутник любого солдата, который успел понюхать пороха. Он как дикий зверь, либо пожирает тебя, либо подчиняется руке сильного. А начальник Дмитриевского военного училища, генерал Иван Павлович Сердецкий имел все основания считать себя сильным человеком. Возможно, не добродетельным или честным, но сильным – точно. Он давно научился побеждать страх, сжимать его в безжалостный кулак и не давать воли. Так откуда дрожь? Откуда ожидание, что фигура в старой униформе, запечатленная на дагеротипе, вот-вот придет в движение и шагнет из рамы в кабинет, дабы поприветствовать старого друга?

Он раздраженно опрокинул рамку изображением вниз, схватил бокал и осушил его одним глотком. Раньше за ним такого не водилось – дорогой напиток принято было смаковать. От резкого прилива неприятной сладости арманьяка его передернуло. Но задачу свою глоток выполнил – привел в чувство. Сердецкий поставил бокал обратно, прошелся по скрипучему паркету и опустился в огромное удобное кресло. Смешно! Видел ли он себя почти тридцать лет назад, в пылу сражений, скучающим стариком с собственным кабинетом и полным достатком? Хотя… Себя не обманешь! Видел, конечно! Поэтому и делал то, что делал, не задумываясь о последствиях.

Шаги раздались в пять минут пополуночи. Их было слышно издалека, из конца коридора. Пустого коридора. На всем этаже не было ни души, кроме него самого – он специально отдал такой приказ, и не было в училище человека, который бы посмел ослушаться. А значит, оставалась лишь одна пугающая возможность: шаги за дверью человеку не принадлежали.

Кто-то шел по коридору, медленно, но неумолимо вбивая каблуки солдатских сапог в паркетный пол так, что их стук гулким эхом отдавался от стен. С четкой монотонностью метронома. В такт маятнику огромных напольных часов. Неотвратимо.

В панике он потянулся за револьвером, неловко смахнув со стола бокал. Тот с противным звоном упал на пол и раскололся. Испуганный Сердецкий не обратил на это никакого внимания, он отчаянно пытался взвести револьвер, но силы будто покинули его. Пришлось схватить рукоятку обеими руками и надавить двумя большими пальцами на курок. Если бы так опустился офицер в его подчинении, он бы не дал паникеру отмыться от позора. Однако сейчас было не до самоуничижения.

– Кто там? – спросил Сердецкий, стараясь звучать грозно. Тщетно: голос предательски дрожал. Ответа не последовало. Да и не нужен он был. Хозяин кабинета прекрасно знал, кто пришел по его душу. Невидимый гость сделал два последних шага и остановился прямо перед дверью.

– Кто там? – повторил он уже куда жалобнее. Как ни странно, это помогло. Он словно посмотрел на себя со стороны – и чуть не содрогнулся от омерзения! Жалкая старая развалина! Разве так встречает врага боевой генерал?

Он вскочил из кресла, решительно пересек кабинет и распахнул дверь, готовый без промедления выстрелить в тот ужас, что ждал за дверью.

Но встретил его лишь пустой коридор. Чьи бы шаги ни сотрясали его несколько секунд назад, сейчас в нем не было ни души. Хозяин кабинета поймал себя на том, что рука с револьвером нервно качается из стороны в сторону, пытаясь выцелить врага в полутьме. Сердецкий выдохнул, опустил оружие, закрыл дверь и бессильно привалился к ней спиной. Снова пустота! Который это раз? И почему он ждал, что сегодня что-то изменится?

Сердецкий достал из кармана ключ, повернул его в замке и отошел от двери. На дрожащих ногах генерал прошаркал к шкафу, извлек из секретера графин, новый бокал и щедро плеснул себе целительной жидкости, не выпуская из руки револьвер. Из зеркала за дверцей на него взглянул старик с всклокоченными волосами, глазами, покрытыми сеткой красных лопнувших сосудов, и трясущимися губами.

– Я стал тем, кого презираю, – хрипло прошептал он себе под нос. Забрал бокал, зло захлопнул дверцу и прошаркал к окну. Там по-прежнему крупными хлопьями меланхолично падал снег. Но не он завладел вниманием Сердецкого.

На заснеженном плацу кто-то стоял. Стоял жутко и неподвижно. В фигуре было что-то неестественное. «Снег!» – пронеслось у него в голове. Как бы густо тот ни шел, за фигурой должна была тянуться цепочка следов! Но ее не было! Стоящий на плацу не оставлял отпечатков.

Зрение у хозяина кабинета было не то что в молодости. Пришлось щуриться и болезненно вглядываться в снежную тьму. Фигура оставалась размытой, и, быть может, все дело в воображении, но…

Стоящий на плацу когда-то был одет в офицерские брюки и белую рубаху. Когда-то он был даже похож на человека. Но сейчас это была ужасная ярко-алая масса из мяса и крови. Остатки кожи свисали с него лохмотьями. Волосы слиплись, покрытые алой коркой. Но самым ужасным были глаза. Хозяин кабинета не мог, не должен был видеть глаз этой жуткой фигуры – слишком велико расстояние, слишком темно на улице, слишком подводит собственное зрение. Но глаза окровавленного человека на плацу смотрели прямо на него, старика в мундире, обрамленного теплым желтым светом единственного горящего окна в здании! Страшный гость видел его! И в глазах его было столько боли и ненависти, что старик с жалобным криком отшатнулся от окна, выпустив из рук бокал. Тот упал и разбился – второй за каких-то пять минут.

А затем произошло самое страшное. Окровавленный гость больше не стоял в центре плаца. Он был уже здесь, прямо за окном! Невозможно! Неправильно! Человек не способен в мгновение ока преодолеть такое расстояние! Да что там, человек не способен стоять за окном на высоте третьего этажа!

Хозяин кабинета вскинул револьвер, но выстрелить не успел. Раздался хлесткий свист – и руку пронзила обжигающая боль. Пальцы разжались, оружие с тяжелым стуком упало на пол. Старик распахнутыми от ужаса глазами взирал, как на тыльной стороне ладони проступает алая полоса. А затем свист раздался вновь. И еще раз… И еще…

II

20 декабря 1880 года, утро, кафе «Доминик», Санкт-Петербург

Петербург ночью тоже накрыл снег. Утром город проснулся укрытым девственно-белым одеялом. Снег не делал отличий между богатыми и бедными, одинаково засыпая и Сенатскую площадь, и Вяземскую лавру ^[27], и горный хрусталь заледеневшей Невы и каналов. Все неудобства можно было простить за одно то, что исчезла вечная грязная слякоть под ногами. Даже дощатые павильоны с очагами, собранные для согреву простого люда, не успели еще распространить вокруг себя мерзостное месиво из тающего бурого снега. Над крышами в безветренном морозном воздухе вился дым из печных труб. Из постоянно открывающихся и закрывающихся дверей кафе «Доминик» на Невском валил густой пар.

После октябрьских событий в доме баронессы Ридигер Корсаков бывал здесь все реже и реже. Скорее по привычке, чем от большого желания. Особенно он избегал левого зала, с окнами на площадь перед кирхой – там они в последний раз виделись с Амалией Штеффель. Владимир оставался лишь в правом, кофейном, зале, да и там не задерживался надолго. К несчастью, он действительно создал негласную традицию – «Корсакова ищи в “Доминике”». Nobless oblige ^[28]. Вот и сейчас, водрузив на нос очки для чтения, он закрылся от окружающих сегодняшним выпуском «Нового времени», который рассеянно изучал, допивая остывающий кофе.

Номер выдался скучным. В разделе «Объявлений» предлагалось поучаствовать в распродаже движимого имущества купца Сорокина, нанять две квартиры на углу Невского и Караванной или приобрести рояль. В Москве арестовали пару сотен студентов медицинского факультета, устроивших дебош в анатомическом зале, но всех вскоре отпустили. Корсаков фыркнул – университет он окончил не слишком давно и помнил, как его агитировали поучаствовать в разнообразных обществах и протестах. Зачинщики очень обижались, когда Владимир объяснял, что у него есть дела поважнее, чем бойкотировать лекции и горланить на улицах. Под Москвой сгорел вагон-салон поезда, следовавшего в Курском направлении, никто не пострадал. Премьер-министр Румынии удалился в свое имение поправлять здоровье. Театральный критик проехался по новому спектаклю с участием госпожи Делиа. В кафешантане «Пале-де Кристаль» появилась акробатка Алиса, «каучуковая женщина, проделывающая невероятные вещи». Хм, а вот на это можно было бы и посмотреть…

– Здесь свободно, – казалось бы, фраза должна была звучать как вопрос, однако в устах остановившегося у его столика господина больше походила на констатацию факта. Голос Владимир узнал еще до того, как посмотрел на гостя: хриплый, неприятно скрежещущий, словно металл о металл. Безымянный жандармский полковник – высокий, с могучими плечами, тонкими усиками и неприятно поблескивающими глазами – уселся на стул напротив, не дожидаясь приглашения. У столика тотчас же материализовался бледный нервный официант с шахматной доской, которую он водрузил между Корсаковым и офицером, торопливо расставляя фигуры. Любители этой интеллектуальной игры относительно недавно сделали «Доминик» своеобразным клубом. Партии в основном разыгрывались в дальних комнатах – в кофейном зале играть было не принято. Но, учитывая, что половой молча и нервно заканчивал выставлять черные фигуры, сделать замечание жандарму никто не осмелился. Полковник все это время лениво поглядывал в окно на бесконечно спешащий Невский. Наконец официант удалился, и жандарм перевел взгляд на Владимира.

– Говорят, вы неплохо играете. Не мог отказать себе в удовольствии предложить вам партию.

– Предложение подразумевает, что от него можно отказаться, – недружелюбно ответил Корсаков.

– И вам никто не мешает сейчас встать и уйти, – ухмыльнулся полковник. – Главное, не забудьте счет.

Владимир посмотрел на жандарма, затем на доску, затем снова на лицо собеседника. Полковник был опасен. Страшен даже. Немного уступал в этом жуткой твари из зеркала, которая, казалось, обратила внимание на Корсакова в тот памятный вечер на Большой Морской, – но однозначно не было среди знакомых Владимира человека более пугающего, чем этот, внешне не выделяющийся, господин. Молодому человеку очень хотелось и вправду встать и уйти, но что-то его удерживало. Возможно, поистине месмерический магнетизм жандарма. Возможно, опасения касательно того, что он может сделать с Корсаковым, если общество Владимира перестанет его забавлять. По крайней мере, так он для себя рационализировал решение остаться. Но если бы Владимир прислушался к себе, то столкнулся бы с неприятным фактом – в глубине души ему было любопытно, зачем он понадобился полковнику на этот раз.

– Меняться не будем? – уточнил он. Сейчас перед Корсаковым стояли белые фигуры, перед жандармом – черные.

– Нет, меня такой расклад абсолютно устраивает.

Корсаков пожал плечами и двинул вперед королевскую пешку на е4.

– Е7 – е5, – сказал полковник, сложив руки на груди. Корсаков встретился с ним взглядом. Жандарм был одним из очень узкого круга лиц (их можно было пересчитать по пальцам), которые были в курсе: стоит Владимиру прикоснуться к человеку или вещи, которую тот держал в руках, как перед мысленным взором Корсакова вставала яркая картинка, позволяющая заглянуть в какой-то эпизод из прошлого собеседника. Видения не всегда были понятными и осмысленными. Владимир не мог их контролировать, но его противоестественный талант, словно повинуясь невыраженному желанию хозяина, часто подкидывал ему именно те моменты, которые давали ответы на важные для молодого человека вопросы. Полковник об этом знал – хотя Владимир и не представлял себе, откуда, – поэтому отказывался подавать ему руку. А сейчас – прикасаться к шахматным фигурам, ожидая, что за него это сделает соперник. Несколько мгновений они разглядывали друг друга. В конкурсе на самое непроницаемое лицо опытного картежника жандарм побеждал с большим отрывом. Корсаков вздохнул и двинул пешку собеседника в центр поля, напротив своей. Некоторое время они играли молча – не считая озвучиваемых полковником ходов.

– Вы давно были в Москве? – наконец прервал молчание жандарм.

– Проездом – сравнительно недавно, – ответил Корсаков, угрожая ладье соперника.

– А вот представьте, намедни там произошел прелюбопытнейший случай. F5 – f4. – Полковник, словно не заметив хода Владимира, предложил ему двинуть пешку на противоположном фланге. – В ночь на субботу был убит начальник Дмитриевского военного училища.

– Très intéressant parce que… ^[29] – Владимир не закончил фразу и вопросительно посмотрел на собеседника.

– Во-первых, способ убийства. Знакомы со шпицрутенами?

– К счастью, лишь понаслышке. – Владимир все-таки забрал ладью полковника. О шпицрутенах знали все, кто был хоть немного знаком с армейскими нравами. Рядового, пойманного на провинности или нарушении дисциплины, могли «прогнать сквозь строй»: его сослуживцев выстраивали в две шеренги и давали им прутья, зачастую вымоченные в соленой воде. Затем осужденный должен был пройти меж двух рядов, а каждый солдат – ударить его прутом-шпицрутеном по спине. При достаточной длине строя такое наказание могло служить смертным приговором. Официально шпицрутены отменили в 1863 году.

– А вот генерал Иван Павлович Сердецкий познакомился с ними, так сказать, на собственной шкуре, – полковник плотоядно усмехнулся собственной шутке. – Моего ферзя на a5, будьте добры, и вам шах.

– В чем провинился генерал? – поинтересовался Владимир, анализируя ситуацию на доске.

– Не могу знать, так как сквозь строй его никто не прогонял, хотя травмы, им полученные, указывают именно на этот вид наказания. Однако это не самая любопытная часть истории. Она заключается в том, что тело генерала было найдено в собственном кабинете. Запертом изнутри.

Владимир удивленно оторвал взгляд от доски и посмотрел на полковника. Кажется, тот был доволен тем, что ему удалось заинтриговать собеседника. Корсаков заставил себя вновь сконцентрироваться на партии и преувеличенно скучающим голосом уточнил:

– А что же вы не пошлете туда своего ротмистра? Думаю, он мигом разберется в обстоятельствах случившегося.

– К сожалению, Нораев у меня один, и сейчас он занят другим делом государственной важности. А в Дмитриевском училище, вот ведь совпадение, открылась временная вакансия. Их преподаватель истории сказался больным, а нескольким воспитанникам требуются дополнительные штудии в рождественские каникулы.

Корсаков снова оторвался от доски, уже догадываясь, куда клонит полковник.

– Профессора из университета и некоторые сокурсники отмечали ваш живой интерес и широкие познания в данной науке, – продолжил жандарм. – Конечно же, вам не составит труда провести несколько занятий для будущих офицеров, м?

– И одновременно попробовать установить, каким образом начальник училища подвергся такой экзекуции, не выходя из собственного кабинета?

– Если вас не затруднит. Училище на каникулах, там остались несколько старших офицеров и горстка воспитанников, так что подозреваемых немного. Вместе с вами поедет уже знакомый вам поручик Постольский. Он возьмет на себя официальную часть дознания, вместе с московской полицией. А вам просто представится шанс понаблюдать за жизнью училища изнутри и составить свою картину произошедшего.

– И почему же вы считаете, что я на это соглашусь?

– Ох уж мне этот прогрессивный век, – скорбно покачал головой полковник. – Никакого «за государя и отечество», все хотят более существенных стимулов. Что ж, извольте. 1877 год. Балканы. Событие, которое оставило вам на память столь удобный дар и забрало кое-что очень дорогое…

Владимир окаменел. Шум «Доминика» с его бильярдистами, спорщиками, студентами и официантами словно затих. Его заслонил невыносимый звон в ушах. Окружающий мир померк, перестал существовать. Осталась только шахматная доска перед ним, лежащая рядом ладонь, которую Корсаков машинально сжимал и разжимал, да лицо жандарма.

– Вы же до сих пор не находите себе места? – вкрадчиво продолжил полковник. – До сих пор гадаете, с чем таким вы столкнулись? Не в моих силах дать вам ответы на все вопросы, но, по крайней мере, могу намекнуть, где эти ответы искать. Как вам такая плата за услугу?

Жандарм, не дожидаясь ответа, встал из-за стола.

– Постольский будет ждать вас на Николаевском вокзале с билетами на вечерний поезд. Первого класса, конечно же. Он же сообщит все интересующие подробности. Да, и последнее – прекратите искать варианты спасения. Это мат.

Полковник покинул ресторан. Корсакову даже на мгновение показалось, что людская толпа расступается перед ним, словно морские воды перед Моисеем.

На дрожащих ногах Владимир поднялся из-за стола, оставил деньги за кофе и десерт и, перед тем как выйти самому, коснулся стула, на котором сидел собеседник. Дар молчал. Стул оставался холодным, словно на нем сидел покойник.

III

20 декабря 1880 года, вечер, Николаевский вокзал, Санкт-Петербург

Корсаков понятия не имел, сколько ему придется пробыть в Москве, а ехать неподготовленным он очень не любил. Особенно после летнего путешествия через всю Россию до Пермской губернии с одной-единственной дорожной сумкой. Поэтому перед поручиком Павлом Постольским он предстал в сопровождении дюжего носильщика, который, тяжело дыша, катил перед собой тележку с несколькими дорожными кофрами, портпледами и чемоданами. Саквояж с предметами первой необходимости Корсаков тащил сам. Удивление молодого жандарма отразилось у него на лице, поэтому Владимир счел за лучшее ворчливо пояснить:

– С вашей службой приходится быть готовым ко всему! – Сочтя долг перед собственной сварливостью выполненным, он протянул руку и искренне улыбнулся: – Рад вас снова видеть, Павел!

Постольский ответил на приветствие неуверенно. «Этого следовало ожидать», – подумал про себя Владимир. Они не виделись с октября, когда оба оказались заперты в особняке баронессы Ридигер, и в тот раз юный поручик успел увидеть живого мертвеца, вселившийся в чужое тело дух, а в довершение всего – тварь, которую древние тексты называли зазеркальным скитальцем. Многие люди после таких встреч становились постоянными обитателями приютов для душевнобольных, но Павел не только выглядел вполне пристойно, так еще и продолжал служить по жандармской части. Владимиру оставалось лишь внутренне порадоваться за душевную стойкость нового знакомого.

Их поезд уже стоял под крышей дебаркадера, которая защищала перрон от зимней непогоды и искр локомотива. Сдав многочисленные корсаковские пожитки в багажный вагон, прицепленный позади паровоза, молодые люди нашли свободное купе в «синеньком» ^[30] и расположились с максимальным комфортом. Они были разительно непохожи: среднего роста, чисто выбритый, с пышными черными волосами, в щегольском костюме Корсаков и высокий, будто всегда готовый застыть по стойке «смирно» блондин Постольский, с обязательными усами из комплекта «юный жандарм», одетый во всегдашнюю униформу, пусть и зимнюю. Павел оглядывался с неподдельным интересом, впервые оказавшись в вагоне первого класса, – если бы не купленные службой билеты, он бы явно не мог себе позволить такую роскошь.

В купе их ждал огромный мягкий диван бордового цвета с поднимающейся спинкой. Корсаков мигом объяснил, что таким образом раскладывалась вторая полка, на которой предстояло провести ночь Постольскому. Дабы упростить ему задачу, у стенки нашлась вмонтированная лесенка. Напротив дивана стояло кресло, посредине купе – столик с белоснежной скатертью, на нем – лампа с абажуром. На стене висело зеркало. Боковая дверь вела в миниатюрную комнатку с умывальником и туалетом. Под потолком разместился газовый рожок, который можно было включать и выключать отдельно от центрального освещения в вагоне.

– Любите поезда? – спросил Корсаков.

– Обожаю, – с энтузиазмом подтвердил Павел. – Многие считают, что попасть в железнодорожные жандармы сродни ссылке, но я был только рад.

– А за что вас определили на «чугунку»?

– Это долгая история, – уклончиво ответил молодой жандарм.

– А мы до самой Москвы никуда не торопимся. – Владимир откинулся на мягкую, обитую бархатом спинку купейного дивана.

– На самом деле я у вас хотел спросить… – неуверенно начал Павел, меняя тему. Он присел на краешек кресла, поэтому вышло у него это куда менее вальяжно, чем у Корсакова.

– Слушай, давай уже на «ты»! Ни к чему нам выкать. А спросить ты, верно, хотел про события в особняке Ридигеров. Что, ротмистр с полковником не сочли нужным что-либо объяснять?

Поручик смутился:

– Да. Полковника я с тех пор и не видел, а ротмистр… Он и сам занят постоянно, и меня загонял. Хоть и старался, но все объяснения давал на бегу, урывками.

– Боюсь спросить, чем ты в таком случае занимался с октября?

– Книгами в основном, – сконфузился Павел. – Самая жандармская работа. Шатался по книжным лавкам и искал запрещенную литературу по спискам ротмистра.

– Только книги явно были не с революционным душком? – понимающе хмыкнул Корсаков.

– Да уж! Лавочки тоже не похожи на подпольные типографии. Я и не знал, что такие существуют! А книги… Чудные они, эти книги, – как те, что мы нашли в гостиной Ридигеров. Не знаю почему, но уверен – не должны они продаваться свободно. От некоторых у меня мурашки по спине бегают, особенно от гравюр. Там такое паскудство иногда изображают…

– Могу себе представить, – подтвердил Владимир.

За окном раздалось два удара колокола и громкий голос станционного служителя:

– Господа! Машина ^[31] готова! Потрудитесь занять места в вагонах!

– И что ты хочешь знать? – спросил Корсаков.

– Все! – выпалил Постольский. – Как такое вообще возможно? Почему об этих вещах никто не знает? Даже не так – откуда о них знаешь ты и мое начальство?

– Ну, на первый вопрос я тебе не отвечу, – ухмыльнулся Владимир. – Вернее, отвечу цитатой – «Есть многое на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам». А относительно того, почему об этом никто не знает, – так это неправда! Во все века находились люди, которые посвящали свою жизнь исследованию изнанки нашего мира и всех тех ужасов, что она скрывает. Некоторые передавали свои знания по наследству. Вот и с моей семьей так – из поколения в поколение мы собираем по крупицам знания о неведомых силах, стараемся понять законы, по которым они существуют, и отличить правду от домыслов. Я узнал эти тайны от отца, ему рассказал дед и так далее. Можно сказать, это фамильное призвание Корсаковых.

– Но почему о вас никто не слышал?

– Во-первых, кому надо, те слышали, – усмехнулся Владимир. – Во-вторых, мы не склонны афишировать свою деятельность. Излишнее внимание только помешало бы нам. Ну и в‑третьих, я никогда не слышал, чтобы жандармы интересовались всяческой чертовщиной, но вот мы с тобой едем в Москву по заданию твоего полковника. Кстати, у его епархии есть какое-нибудь официальное название?

– Боюсь, что нет… Вернее, я его не знаю. Я служил при одной из станций на Финляндской железной дороге, когда к моему начальству явился Нораев с официальным документом о моем переводе в Губернское управление. Не успел прибыть, как в октябре оказался с тобой на Большой Морской и понял, что деятельность полковника не имеет никакого отношения к обычной жандармской службе. Так с чем мы все-таки столкнулись?

– Со стихией, – коротко ответил Корсаков. – Стихией, которую не можем понять и обуздать. В мире всегда было что-то, чего мы не могли объяснить, – погодные явления, болезни, вращается ли Солнце вокруг Земли. Разгадка этих тайн мироздания заняла многие столетия. То, чему мы были свидетелями, то, что мы называем призраками, проклятьями, месмеризмом, магией, – явления того же порядка. У нас нет приборов, чтобы их измерить и классифицировать. Все, что мы имеем, – это опыт. Отчасти – свой, отчасти – предков. То, что хранится в тех самых книгах, за которыми тебя посылают.

– А как же Бог?

– Я не буду убеждать тебя, что Его нет. Больше скажу – моя семья, Корсаковы, верует. Но увы, то, с чем мы сталкиваемся, не приблизило нас к разгадке вечных тайн. Существа с той стороны, какими бы они ни были, не являются ни ангелами, ни демонами. Хотя многие хотели таковыми казаться. Так что есть ли на небе рай и есть ли в недрах земли адское пекло – сказать не могу. Своими глазами я видел иные миры лишь дважды – и, увы, они ближе к преисподней. Второй раз ты наблюдал вместе со мной. Вряд ли в мире мертвых все замечательно, раз баронесса Ридигер так сильно не хотела туда возвращаться. В моих семейных летописях наберется еще с десяток упоминаний о подобных встречах с потусторонними прорехами. Но все иные пласты бытия, что видели Корсаковы, чужды и опасны для человека. Предположу, что во всех религиях так или иначе разбросаны крупицы истины, которые, увы, невозможно собрать воедино. – Он усмехнулся. – Думаю, виновата Вавилонская башня.

– Но ведь то, что мы видели в особняке Ридигеров, – это зло! Чистое зло!

– Нет! – резко оборвал молодого жандарма Владимир. – Еще раз – это стихия. Она может быть страшной, разрушительной, беспощадной. Соблазнять могуществом. Стереть нас с лица земли. Но у нее нет своей воли, нет плана, нет умысла. Зазеркальный скиталец убил Решетникова не потому, что хотел этого или испытывал к околоточному злобу. Нет, просто это был самый легкий способ исполнить свое предназначение – забрать баронессу обратно. То, что мы видели, в итоге – дело рук людей. Назарова и Неймана. Они попробовали направить стихию в нужное им русло – и заплатили за это своими жизнями и жизнями невинных. Если бы не их ритуал – Амалия Штеффель и околоточный остались бы в живых, а нам не пришлось бы срочно латать дыру из нашего мира в жуткое задверье. Стихия может убивать – но куда ей в этом плане до людей?

IV

20 декабря 1880 года, вечер, поезд Санкт-Петербург – Москва

После отповеди Корсакова какое-то время молодые люди ехали молча. Владимир устыдился своей вспышки, а Постольский то ли опасался задавать новые вопросы, то ли пытался переварить услышанное. За окном тянулись безрадостные зимние пейзажи: густые хвойные чащи, изломанные линии деревьев с облетевшей листвой да бескрайние, занесенные снегом поля. Скоро и их скрыли ночная тьма и свирепая вьюга. Снег пошел так плотно, что обеспокоенный поручик даже сходил до кондуктора поинтересоваться, ждать ли задержки в пути. Вернулся неуспокоенным – служащий гарантий дать не смог.

На первой большой станции Владимир накинул пальто и вышел вдохнуть свежего воздуха после душного вагона. Постольский остался, опасаясь, что поезд тронется быстрее, чем ожидалось. Корсаков же пребывал в самоуверенном убеждении, что без него уж точно не отправятся.

В длинном округлом станционном здании приветливым теплым светом горели окна пассажирской залы. Корсаков решил не отказывать себе в удовольствии и заглянул в просторный станционный буфет, поэтому в вагон он вернулся с ароматными, еще горячими пирогами. По дороге, сунув гривенник кондуктору, отправил того за кипятком в кубовую ^[32]. В купе Владимир плюхнулся на свое место и протянул один пирог попутчику. Перед самым отправлением запыхавшийся кондуктор вернулся с двумя стаканами обжигающе горячего чая.

– Итак! – прожевав первый кусок, поинтересовался Корсаков. – Полковник обещал, что ты введешь меня в курс дела. Изволь. Что ты мне можешь рассказать об училище?

– Дмитриевское – одно из старейших в стране, – благодарно откликнулся на предложение продолжить разговор Павел. – Готовит в основном кавалеристов. С Высокой школой ^[33], конечно, ему тягаться не по силам, но ценится оно повыше других, нестоличных. Сам я учился в другом, но порядки везде одинаковы. Полковник передал мне, что вас… тебя планируют отправить инкогнито, как учителя, но не сказал, по какому предмету.

– История.

– А… – протянул Постольский. – Тяжело тебе придется.

– Почему? – не понял Корсаков.

Лицо Постольского резко переменилось, приняв снисходительно-брезгливое выражение.

– Понятно все, – высокомерно протянул поручик и прошипел: – Сугубый…

– Прости? – опешил Корсаков, не ожидавший такой перемены.

– Боюсь, именно такой прием тебе стоит ожидать, – надменность слетела с Постольского так же быстро, как появилась. Молодой жандарм грустно улыбнулся. – Учти, что и юнкеры, и большинство преподавателей из армейских презирают гражданских. Все люди и все науки делятся на две категории: военные и сугубые. История относится к сугубым. Сиречь – гражданским и заслуживающим презрения. А уж если ее преподает штатский – тем более.

– Интересные у вас там нравы, – был неприятно удивлен Владимир.

– Не нравы, – отрезал Павел. – Цук!

– Что?

– Цук. Это такой кавалерийский прием – резко дернуть поводья, чтобы заставить лошадь бежать вперед или встать на дыбы. А в училищах так называют «славные традиции», – последние два слова Постольский намеренно выделил голосом. Получилось презрительно. – Подобие «цука» есть везде, но в училищах и кадетских корпусах он самый строгий. Юнкера похваляются, что их традиции восходят к французскому Сен-Сиру, а основателем у нас был чуть ли не Лермонтов. Это… Как бы тебе объяснить… Система подчинения. Спайки. Осознания, что сейчас ты самое бесправное существо на земле, и только выполняя приказы старших, ты заслужишь право через год повелевать другими. Такими же, как ты когда-то. Первый год ты будешь «сугубым зверем», «молодым», «вандалом», «пернатым», «хвостатым». На второй – станешь «корнетом».

– Не рановато ли для чина? – фыркнул Корсаков.

– О, поверь, среди юнкеров ты встретишь и майоров, и полковников, и генералов, – мрачно пообещал Павел. – Сегодня ты – «зверь», «вандал» и «скиф», трепещущий под зорким взглядом благородного корнетства, едва садящийся на учебного коня, и представляешь собою только подобие юнкера кавалерии. А через год – ты сам уже благородный корнет и хранитель всех традиций школы! Но до этого тебя будут унижать. Бить. Объяснять, какие кровати в общей комнате «корнетские». Как пересекать курилку. По каким лестницам ходить. Стегать розгами. Тебя разбудят и спросят: «Молодой! Пулей встать! Как имя дамы сердца господина корнета? Какие подковы в четвертом эскадроне лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка? Что такое жизнь сугубого вандала?»

– И что это такое? – заинтересованно спросил Корсаков. Вместо ответа Постольский резко встал, вытянулся по струнке и отрапортовал:

– Жизнь «вандала» – есть громадный стеклянный шар, на тонком волоске висящий и разбивающийся при малейшем дуновении благородного корнета!

Он упал обратно на диван:

– Надо же, до сих пор это помню… Понимаешь, это ломает человека. Ломает больше, чем все, что ему довелось вытерпеть в кадетском корпусе. Говорят, что узы братства среди корнетов благодаря «цуку» становятся нерушимыми, но это не так…

– И ты через все это прошел? – сочувственно спросил Корсаков.

– Не совсем, – покачал головой Постольский. – Понимаешь, у «зверя» есть возможность обратиться к благородному корнетскому комитету и потребовать, чтобы в отношении него «цук» прекратился. И если господа корнеты сочтут нужным, то так оно и будет.

– Так просто?

– Почти. Тебя не будут трогать и издеваться. Все станут крайне вежливыми. Ты можешь ходить где хочешь и делать что вздумается. Но никто после этого не подаст тебе руки, не назовет другом и не поможет в трудную минуту. Ты перестаешь существовать. И после училища это не прекратится – каждый твой сослуживец в полку будет знать, что ты пошел против славных традиций, а значит, недостоин ни уважения, ни продвижения по службе. Ты спрашивал меня, как я оказался в Жандармском управлении железных дорог? А вот так. После того как я потребовал прекращения цука, после окончания учебы путь в гвардию, армию или даже в обычные жандармы мне был заказан. Я не знаю, что полковник во мне разглядел, но если бы не он – я бы сейчас служил на одной из пригородных станций, без надежды на перевод или повышение. Теперь ты понимаешь, куда мы едем и с какими трудностями тебе придется столкнуться в поисках убийцы?

V

21 декабря 1880 года, утро, Николаевский вокзал, Москва

Несмотря на опасения Постольского, поезд прибыл на московский Николаевский вокзал ^[34] без опозданий. Молодые люди спустились на перрон и поежились от утреннего холода. Сквозь пар, особенно густой в морозной полутьме, когда солнце еще не поднялось над вокзалом, сновали рабочие, артельщики, пассажиры и встречающие. Вдоль вагонов с важным видом прогуливался коллега Павла, железнодорожный жандарм. С дальних путей раздавался свист паровозов. От соседнего перрона, сотрясая платформу, отбыл грузовой паровик с закутанным в полушубок и несколько шарфов заиндевелым машинистом.

Другой коллега Павла, посланный московским жандармским отделением встречать прибывших, безошибочно определил Корсакова в дорогом пальто и Постольского в униформе, представился и предложил проследовать за ним. Он явно торопился, но, к его неудовольствию, Владимир потребовал найти носильщика и доставить от багажного вагона до саней всю свою многочисленную поклажу. Заняло это добрых полчаса, особенно учитывая, что Корсаков самолично пересчитал все чемоданы и портпледы, да еще и проверил, не вскрывались ли они. Дорожный саквояж он никому не доверил и держал при себе.

Наконец основательно просевшие сани двинулись от вокзала. Корсаков вспомнил, как приезжал сюда совсем еще маленьким ребенком, когда площадь перед красивым зданием с часовой башенкой еще представляла из себя один огромных размеров пустырь – Рязанский и Ярославский вокзалы тогда еще не были построены. Сейчас же кругом было не протолкнуться от служащих, пассажиров, биржевых и ломовых извозчиков.

Путь приезжих лежал еще дальше, на самую окраину Москвы, к Проломной заставе. Лошадка бодро тащила сани сначала в сторону центра, затем они свернули на Новую Басманную улицу и ехали до широкой площади Разгуляй. Корсаков здесь никогда не был, но без труда узнал бывший дворец Мусина-Пушкина – огромное розоватое здание, отданное Второй московской гимназии. По легенде, на фасаде дома располагались солнечные часы, проклятые то ли еще Яковом Брюсом, то ли французским аббатом из церкви Святого Людовика. Слухи настолько пугали юных учеников, что директор вынужден был обратиться к Корсакову-старшему, дабы развеять их. После тщательного осмотра Николай Васильевич постановил, что никакой чертовщины со зданием не связано и солнечные часы (несмотря на не вполне удачные очертания, смахивающие на крышку гроба) угрозы для гимназистов не представляют. Историю эту Корсаков-старший смеясь рассказывал подрастающим сыновьям.

За Разгуляем сани повернули направо, на главную улицу бывшей Немецкой слободы ^[35]. Район этот сильно выгорел в 1812 году и сейчас мало походил на европейский городок, заставший великого преобразователя – Петра I. О прошлом напоминала только старая лютеранская кирха Святого Михаила, люд же сюда переехал обыкновенный, купцы да мещане. За Немецкой сани вновь повернули, теперь уже налево, и, перевезя приезжих по Дворцовому мосту ^[36] через замерзшую Яузу, покатили вдоль леса.

– Это уже часть училища, – крикнул сопровождающий их жандарм. – Бывший дворцовый парк.

– Дворцовый? – переспросил Корсаков.

– Да. Строили для сподвижников Петра Великого, но они все перебрались в Петербург. Старое здание меняло хозяев, перестраивалось в усадьбу, потом стояло заброшенным, пока его не отдали училищу во времена правления государя Александра Павловича.

Сами корпуса училища вскоре показались из-за леса, представляя величественное зрелище в свете яркого зимнего солнца. Владимир прикинул, что от границы города школа находилась в 6–7 верстах. Корсаков, не выпуская из рук саквояжа, ступил на хрусткий свежий снег и осмотрелся. Они стояли на плацу перед парадным входом в училище. Главное здание действительно представляло собой бывшую усадьбу, расширенную и перестроенную для нужд военных. Это был настоящий барочный дворец с двумя этажами, розоватыми стенами и высокими полукруглыми окнами почти в человеческий рост. Над главным входом высился явно более поздний пристрой, увенчанный изящной часовой башней.

– Под часами расположен кабинет начальника училища, – проследив за его взглядом, подсказал сопровождающий. – Там его и нашли…

Жандарм с помощью извозчика с трудом выгрузил корсаковские вещи, передал Постольскому папку с документами, запрыгнул в сани и умчался. Владимир и Павел направились к главному зданию. У парадных дверей их ждал мрачный пожилой офицер в полковничьей униформе.

– Панин Николай Сергеевич. Эскадронный командир. Исполняю должность начальника училища, – строго представился он.

– Корсаков Владимир Николаевич, командирован к вам заменить преподавателя истории, – протянул руку Владимир. Полковник смерил его холодным взглядом, но на предложенное рукопожатие не ответил.

– Следуйте за мной. – Военный четко, словно на плацу, развернулся и направился внутрь здания. Переглянувшимся Корсакову и Постольскому не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

Они поднялись по скользким ступенькам крыльца и оказались в огромном полутемном холле. В глубине виднелись мощные дубовые двери, по обе стороны от которых ввысь уходили две лестницы. Справа, у дежурки, стоял кудрявый ротмистр с острыми чертами лица в форме Смоленского уланского полка, молча провожающий их взглядом. Полковник Панин, не оглядываясь, чтобы посмотреть, успевают ли за ним гости, чеканным шагом проследовал к левой лестнице.

– Бьюсь об заклад, что это «корнетская», значит, правая – для «зверей», – шепнул Постольский.

Второй этаж встретил их огромной площадкой – на ней можно было выстроить всех воспитанников училища. Панин проследовал мимо, не останавливаясь. Двери в крыло для учащихся были плотно закрыты.

На третьем этаже их встретил короткий сумрачный коридор, упирающийся в строгие тяжелые двери. Перед ними Панин остановился.

– Полиция уже закончила осмотр. Тело доставлено в морг. У вас будет двадцать минут. Затем я пришлю офицера вас проводить, – рублеными фразами объяснил командир эскадрона. Он извлек из кармана ключ и отпер двери в начальственный кабинет. Распахивать их Панин, видимо, почел ниже своего достоинства и проследовал обратно к лестнице.

– Николай… э-э-э… Сергеевич, – окликнул его Корсаков. Полковник застыл, словно статуя жены Лота, не оборачиваясь. – Позвольте вопрос?

Владимир практически слышал скрежет зубов военного. Тот промолчал, но все-таки развернулся к гостям, сохраняя каменное выражение лица.

– У кого еще есть ключ от двери кабинета?

– Он существует только в двух экземплярах, – ответил Панин. – Один у генерала, один у дежурного офицера.

– То есть, чисто теоретически, у кого-то была возможность открыть кабинет Сердецкого?

– Чисто теоретически – была, – ответил полковник, скрывая мимолетную презрительную ухмылку. – Но, прошу, продемонстрируйте, как можно открыть и закрыть дверь, оставив ключ в замочной скважине изнутри?

Владимир чуть склонил голову набок, словно бы разглядывая собеседника, и ответил на усмешку военного своей, не менее мерзкой. Затем он поставил саквояж на пол, прошествовал к полковнику и молча протянул руку ладонью вверх. Панин постарался сохранить бесстрастное выражение, но Постольскому показалось, что на его лице мелькнуло мимолетное удивление. Он все еще не шевелился.

– Позвольте ключ, – вежливо попросил Корсаков. Панин снова достал ключ из кармана и с превеликой осторожностью положил его на протянутую ладонь.

Перед глазами Корсакова привычно мелькнуло видение. Кабинет. Персидский ковер, промокший от крови. Бесформенная, иссеченная груда мяса, бывшая когда-то начальником училища. Владимир приложил усилие, чтобы не вздрогнуть от увиденного – уж точно не перед полковником. Вместо этого он сжал ключ в ладони, четко (откровенно передразнивая Панина) развернулся на каблуках и проследовал к двери. Постольский, уже немного привыкший к его театральным эффектам, с интересом следил за действиями Корсакова. Командир эскадрона сохранял невозмутимость.

Владимир распахнул дверь. В нос ему ударил мерзостный запах крови – кабинет, видимо, не проветривался. Вдохнув ртом и задержав дыхание, Корсаков вставил ключ в замочную скважину изнутри и закрыл дверь обратно. Затем он опустился на корточки перед саквояжем, порылся в нем несколько секунд и извлек небольшую металлическую подкову. Ее он приложил к замочной скважине и аккуратно провернул два раза. Замок щелкнул. Корсаков встал и демонстративным жестом фокусника подергал дверь. Она не поддалась. Затем он повторил манипуляции еще раз, в обратном порядке. Замок снова щелкнул, дверь открылась.

– Et voilà! Магнит, – самодовольно объявил Корсаков. – Трюк старый, но, как видите, эффективный. Не утверждаю, что он применялся в ночь убийства, но, согласитесь, «загадка закрытой комнаты» может иметь вполне разумное объяснение.

Он снова извлек ключ из скважины и бросил полковнику. Тот невозмутимо поймал его одной рукой, развернулся и начал спускаться по лестнице. Корсаков проводил его почти восхищенным взглядом.

– Откровенно говоря, я думал, что ты преувеличиваешь, – вполголоса сказал он Постольскому. – Я был в составе действующей армии, когда воевали с турками, но таких экземпляров мне не попадалось.

– Правда? – удивился Павел. – Не думал, что ты участвовал в боях!

– А я и не участвовал, – помрачнел Владимир. – То, что я тебе сейчас расскажу, не знает никто, кроме моей семьи. Думаю, ты понимаешь, что знатоков оккультных практик хватает не только в нашем отечестве. Среди османов они тоже есть. Мы с отцом и братом сопровождали нашу армию, искали оставленные османами ловушки, делали свои. Одним словом – держали ухо востро. Но однажды нам пришлось начать охоту за одним существом, что оставляло за собой след из истерзанных жертв – турок, болгар, наших солдат. И… В общем, закончилось все плачевно. Мы столкнулись с этой тварью в горах. Уцелели не все. И, что самое странное, я не помню, как это произошло.

– Не помнишь? – удивленно переспросил Павел.

– Будто кусок моей памяти кто-то отрезал, – кивнул Корсаков. – Есть, правда, одна зацепка. В особняке Ридигеров, когда скиталец вышел из зеркала…

– Он попытался коснуться тебя, ведь так? – Павел испытующе взглянул на Владимира.

– Не только, – ответил Корсаков, а потом нехотя добавил: – Мне показалось, что он меня узнал… – Он отвернулся от Постольского и с наигранной бодростью объявил: – Что ж, давай посмотрим, что могла упустить доблестная московская полиция.

Угол кабинета за рабочим столом у окна был весь в брызгах крови. Она же, как подсказывало видение Корсакова, пропитала персидский ковер на полу, застыв хрусткой коркой. Часть книг из шкафа и вещей со стола были в хаосе разбросаны вокруг – жертва металась по кабинету под градом ударов, но, похоже, очень быстро утратила возможность сопротивляться. Постольский извлек из папки лист осмотра места преступления и зачитал вслух:

– «По освидетельствовании всего тела врачом Красовским установлено, что убитому нанесены удары, по характеру сходные с наказанием шпицрутенами. Врач показал, что нанесено было никак не менее трех тысяч ударов, однако состояние тела не позволяет ему установить точное число. Кожа на спине и руках покойного багрового цвета, покрытая лоскутами изрубленного мяса и запекшейся крови. Следов сопротивления установить не удалось. Рядом с телом был обнаружен 4,2-линейный револьвер системы Смита-Вессона, вероятнее всего принадлежавший покойному. Выстрелов из него, очевидно, не проводилось, поскольку все патроны были найдены в барабане, а офицеры и учащиеся звука выстрелов не слышали. Полагаем необходимым отметить, что дверь кабинета была заперта изнутри, следов взлома не обнаружено, столь же необыкновенным представляется отсутствие в помещении предмета, коим могли быть нанесены подобные раны».

– Ну, с запертой дверью мы уже разобрались, – продолжая осматривать кабинет, констатировал Корсаков. – Что, правда, не объясняет, как генералу могли нанести несколько тысяч ударов палкой. Батальон солдат в кабинете не поместится. Один человек, полагаю, не способен так избить жертву – просто сил не хватит, да и время на это требуется. Экзекуция бы длилась не один час. Действительно любопытно…

Он подошел поближе к окну, стараясь не наступать на засохшие кровавые лужи, и внимательно огляделся.

– Я читал подобную историю, – подал голос Постольский. – У господина Эдгара По. Там тоже было убийство в запертой комнате. Оказалось, что совершила его обезьяна, прятавшаяся в дымоходе. Орангутан, по-моему!

– Ну, дымохода я в кабинете не вижу. Да и единственный человек, которому мог бы желать смерти орангутан, – это «Американец» Толстой, – Владимир весело фыркнул, довольный собственной шуткой, но наткнулся на непонимающий взгляд Павла. – Забудь, случай занятный, но для другого раза. Да и мертв его герой уже лет сорок ^[37]… – Корсаков осекся – его привлек блеск на полу. – У окна лежит разбитый бокал. – Владимир нагнулся и принюхался. – Запах почти выветрился, но угадывается арманьяк. В осмотре указано, где нашли пистолет?

Постольский зашелестел бумагами:

– Да, на полу, недалеко от бокала.

– Значит, мы можем предположить, что в момент нападения генерал стоял у окна. Он обронил бокал и, очевидно, пистолет, а затем отшатнулся от окна к шкафу, где его и настиг убийца. Судя по беспорядку, Сердецкий пытался подняться, схватившись за шкаф и стол, но снова был опрокинут на землю. Это какой силищей надо обладать, чтобы так быстро лишить человека возможности сопротивляться?

– Значительной, – голос, раздавшийся от дверей кабинета, заставил Корсакова и Постольского вздрогнуть. – Простите, не хотел вас напугать.

У порога стоял добродушного вида полноватый офицер небольшого роста с седыми редеющими волосами и красноватыми глазами.

– Позвольте представиться. Красовский Алексей Осипович, старший врач училища, к вашим услугам. Ваши коллеги привлекли меня к осмотру бедного Ивана Павловича.

Корсаков и Постольский поочередно представились.

– Значит, это вы заключили, что генерал Сердецкий был забит шпицрутенами? – спросил Владимир.

– Именно так. Я ведь военным врачом служу с 1843 года, еще до приказа по военному министерству об отмене телесных наказаний ^[38], поэтому, увы, насмотрелся на подобное с лихвой и ни с чем не спутаю, уж поверьте.

– Но как человек может получить несколько тысяч ударов прямо здесь, в кабинете?

– А вот этого не могу знать, простите покорно, – ответил Красовский. – Только прошу вас поверить, что ничем иным, кроме как прогоном сквозь строй, такие раны не нанести. Загадка сия велика. Вы вот спросили про силу нападавшего. Это я могу вам сказать – даже самые стойкие не выдерживают более шести тысяч палок зараз. Судя по ранам, сохранившимся на более нетронутых частях тела, удары наносились весьма тонким прутом. Несмотря на свой возраст, Иван Павлович был крепким стариком, как и подобает военному. Богатырского телосложения, если позволите. То, что он так быстро утратил способность к сопротивлению, означает, что удары были необычайно сильными и быстрыми.

– Благодарю за ваши знания, Алексей Осипович, – уважительно кивнул Корсаков.

– Да что вы! – смущенно махнул рукой врач. – А теперь, если вас не затруднит, давайте покинем кабинет. Николай Сергеевич послал за вами и будет страшно сердит, если я не смогу уговорить вас уйти. Вы же увидели все, что хотели?

Корсаков еще раз внимательно обвел глазами кабинет, но не встретил ничего, за что бы мог зацепиться взгляд. Он переглянулся с Постольским, однако жандарм только пожал плечами.

– Да, конечно, пойдемте, – согласился Владимир. Перед выходом на глаза ему попался перевернутый дагеротип на столе. Пока Красовский возился с ключом, Корсаков поднял рамку и бегло осмотрел изображение. С фотографии на него смотрели четыре офицера в парадной униформе середины века. В центре гордо возвышался человек-гора, очевидно – Сердецкий, тогда еще полковник. Справа и слева от него безошибочно угадывались два человека, которые встретили их в училище, – Панин и Красовский, тоже молодые и ниже по чину. Четвертый офицер стоял чуть поодаль, с задумчивой улыбкой на губах.

На секунду перед глазами Владимира эта сцена ожила: троица смеется, пытаясь принять сколь возможно солидные позы перед фотоаппаратом, Сердецкий машет рукой стоящему поодаль молчаливому другу. Тот качает головой. К полковнику присоединяются его спутники и буквально вталкивают четвертого в кадр.

Видение кончилось. Корсаков положил дагеротип на место и поспешил покинуть кабинет.

VI

21 декабря 1880 года, день, Дмитриевское военное училище, Москва

– Буду с вами предельно откровенным, – отчеканил Панин. Они находились на квартире командира эскадрона, рядом с дежуркой. Обставлена она была с показной скромностью и спартанством, от безукоризненно заправленной кровати до скрещенных под идеальным углом трофейных турецких сабель на стене. Помимо полковника, Постольского и Корсакова в кабинете присутствовал только доктор Красовский, смущенно переминавшийся с ноги на ногу за спиной Панина. – В иных обстоятельствах я бы не потерпел тайного дознания в стенах училища, – продолжил командир эскадрона. – Более того, будь моя воля – я бы приказал дежурному офицеру вышвырнуть вас на плац и гнать пешком обратно до вокзала…

– Но мы с вами прекрасно знаем, что на это не ваша воля, – оборвал тираду Корсаков, порядком уставший от полковничьего высокомерия. – Вы, насколько мне известно, получили приказ оказать нам всяческое содействие в установлении истинных обстоятельств гибели генерала Сердецкого. Посему, пусть я и не могу рассчитывать на вашу вежливость и гостеприимство, вы обязаны это содействие оказать. Не думайте, что мне хочется находиться в вашем училище больше, чем вам хочется меня здесь терпеть. Так что в наших с вами общих интересах сделать так, чтобы я с превеликой скоростью исполнил свое поручение и избавил вас от своего общества. Мы договорились?

Постольскому, который стоял чуть позади Владимира, по побелевшим костяшкам пальцев на сжатых кулаках полковника показалось, что тот сейчас вызовет молодого наглеца на дуэль. Или ударит. Или прикажет выпороть. Или, чего уж там, схватит одну из сабель со стены и зарубит Корсакова на месте. Владимиру же явно доставляло удовольствие дергать старого льва за усы, будучи уверенным в собственной неприкосновенности. Павел опасался только, что его новый друг заиграется и ощутит на себе всю глубину панинского гнева.

– Договорились, – вместо этого процедил Николай Сергеевич.

– Parfait! Благодарю. – На этот раз в тоне Корсакова не было ни капли издевки, ее сменила спокойная уверенность. – Прошу, подскажите, сколько человек находилось в училище в ночь убийства?

– Девять. – Полковник, по-видимому, тоже поборол злость и был настроен на деловой лад. – Пятеро воспитанников и четверо офицеров: я, врач Красовский, дежурный офицер Чагин и каптенармус Белов. Белов квартирует отдельно, в одном из учебных корпусов.

– И никто не видел и не слышал ничего подозрительного?

– Нет. Иван Павлович проживал в отдельном флигеле на территории парка. Мы условились, что утром я предоставлю ему доклад об успеваемости воспитанников по итогам первого полугодия. Наутро, однако, дома его не было. Дежурный офицер доложил мне, что генерал остался на ночь в своем кабинете на третьем этаже училища. Когда Иван Павлович не открыл дверь на стук, я взял запасной ключ у дежурного. При попытке вставить его в скважину я услышал, как с другой стороны упал небольшой предмет. Оказалось, что это ключ генерала. А дальше я увидел Ивана Павловича, вызвал Красовского и отправил каптенармуса в лефортовскую полицейскую часть. Остальное есть у вас в документах.

– Тогда следующий вопрос. Доктор Красовский полагает, что убийца Сердецкого орудовал шпицрутеном. Есть ли у вас предположения, где он мог раздобыть сей предмет для экзекуций? – Владимир сложил пальцы домиком и внимательно уставился на Панина. Тот легко выдержал его взгляд, даже бровью не повел.

– Понимаю, что вы человек штатский, но все же, что вы знаете о шпицрутенах? – едко поинтересовался полковник.

– Ну, это палка… – начал Владимир, но быстро заметил, как на лице Панина расплывается презрительная усмешка.

– Это, господин Корсаков, не палка, – излишне медленно, словно непонятливому ребенку, пояснил полковник. – Когда-то для шпицрутенов использовались только прутья ивы. Они давали нужную комбинацию гибкости и прочности.

Корсаков против воли поежился, представив, как хлесткий прут ударяет его по спине.

– Однако впоследствии их заменили на штатные ружейные шомпола, – продолжил лекцию Панин. – Что удобно. Не требует дополнительных интендантских усилий. Можете мне поверить, я служил по этому делу. Так вот, отвечая на ваш вопрос – не знаю, мог ли убийца найти ивовый прут необходимого качества. Думаю, вполне. Что же касается шомполов, то в училище имеются старые ружья для отработки основных навыков обращения. Не то чтобы это требуется. Ружья – это по части пехоты. Но шомпола к ним прилагаются. Вполне возможно, ими даже пользовались для экзекуций. Но позвольте вас прервать, потому что я знаю ваш следующий вопрос. Нет, первым делом после обнаружения тела Ивана Павловича я приказал провести проверку оружейной комнаты. Она не вскрывалась. Убийца не мог воспользоваться нашими шомполами.

– Благодарю, – кивнул Корсаков. Он бросил взгляд на доктора, застывшего в углу комнаты. – Кто еще знает, что я прибыл сюда для участия в расследовании?

– Только я и Красовский. Мы вместе были юнкерами, вместе служим уже почти сорок лет, у меня от него секретов нет.

– Хорошо, пусть так и остается. Если я пойму, что дежурный офицер, каптенармус или учащиеся знают об истинной цели моего присутствия здесь, мне будет очевидно, кто им об этом сообщил.

– Это что, угроза? – вновь был готов закипеть Панин.

– Николай, пожалуйста… – начал было успокаивать его Красовский, но Владимир прервал его:

– Нет, господин полковник. Просто напоминание, что чем проще мне будет работать, тем быстрее я вас покину. Меж тем я был направлен сюда как преподаватель истории для юнкеров, поэтому примите мои заверения, что и к этой части своих обязанностей буду относиться со всем вниманием.

– Премного благодарен, – преувеличенно вежливо ответил Панин. – Я поручил каптенармусу доставить ваши вещи в учебный корпус – преподаватели проживают там. В комнате вы найдете записки вашего предшественника по темам, которые необходимо будет рассмотреть. Дежурный офицер проводит юнкеров в исторический кабинет к восьми утра ровно. Опаздывать у нас не принято. Ни воспитанникам, ни наставникам. Надеюсь, это ясно?

– Кристально. Также еще попрошу не чинить мне препятствий при перемещении по училищу. Увы, я не могу заранее знать, какие помещения мне придется посетить.

– Насколько это возможно по уставу. Но учтите, что вы не имеете права находиться в эскадронных помещениях, где проживают учащиеся, без сопровождения дежурного офицера. То же самое касается личных комнат преподавателей – они будут закрыты. Впрочем, большинство помещений училища заперто на время каникул.

– Позволите позаимствовать ключи?

– Нет, – отрезал полковник. – Если в ходе своих… изысканий вам потребуется открыть какую-либо дверь, извольте обратиться ко мне. Я приму решение и отправлю с вами дежурного. – Он увидел, что Корсаков уже собирается открыть рот, поэтому сразу же добавил: – Внутренний распорядок училища не обсуждается.

– Ваша взяла, Николай Сергеевич, – не стал спорить Корсаков. – Тогда последний вопрос: вы не замечали в последнее время ничего… странного?

– Вам придется яснее выражать свои мысли, – не преминул съехидничать полковник.

– Необычное поведение генерала, или кого-то из офицеров, или, быть может, воспитанников? Шумы по ночам? Двери, которые вы обнаруживаете открытыми, хотя могли бы поклясться, что запирали их?

– А какое это отношение имеет к кончине Ивана Павловича?

– Ваня… – подал голос доктор Красовский. – Иван Павлович в последнее время жаловался на бессонницу. Кошмарные сны. Я прописал ему успокоительное, но состояние генерала не улучшалось. Он начал слышать…

– Состояние начальника училища не имеет ровным счетом никакого отношения к его гибели! – рявкнул полковник. – У вас есть еще вопросы?

– Нет. Благодарю за помощь, мы с Павлом Афанасьевичем вас покинем.

– Свободны, – по привычке отозвался полковник. – Да, и, Владимир Николаевич, если не затруднит – пользуйтесь, пожалуйста, правой лестницей, если понадобится подняться на верхние этажи.

По скрытой усмешке Панина Владимир понял, что его друг был прав и правая сторона лестницы была припасена для «зверей» и «сугубых». Корсаков и Постольский откланялись и вышли обратно в холл. Чуткий слух Владимира, прежде чем дверь закрылась, уловил торопливую речь доктора Красовского:

– Только не говори, что тебе последние дни не снился…

– Тихо! – оборвал его полковник.

Дверь закрылась, и Корсаков вынужден был с сожалением последовать за Павлом. Дежурного офицера на посту не оказалось, поэтому молодые люди сочли возможным вполголоса обсудить увиденное и услышанное.

– Ты спросил полковника о том, кто присутствовал в училище в ночь убийства, – начал Павел. – Думаешь, кто-то из офицеров может быть причастен?

– То есть воспитанников ты исключаешь? – усмехнулся Владимир. – Не совсем, дружище. Тем более что установить убийцу – это работа московской полиции, конечно же, и твоя заодно. Я здесь для того, чтобы понять, является ли смерть Сердецкого делом рук особо сильного и жестокого безумца или способ умерщвления проходит по моей епархии. Выясню это – смогу сказать вам, на что обратить внимание при поиске подозреваемых. А уж с причинами, доказательствами и арестом разбирайтесь сами. Я намерен в этот момент быть уже на поезде обратно в Петербург.

– И как ты установишь причины произошедшего?

– У меня есть свои способы, – уклончиво ответил Корсаков, машинально сжав и разжав правую руку. – Что будешь делать ты?

– Поеду в Лефортовскую часть, выясню, как идет дознание, а потом наведаюсь к коллегам в жандармское на Малой Никитской.

– Хорошо. По правде сказать, не знаю, как тут добираться до города, поэтому, если не составит большого труда, пришли кого-нибудь за мной ближе к двум пополудни или заезжай сам. Кстати, не в курсе, здесь вообще как-то кормят?

VII

21 декабря 1880 года, вечер, Дмитриевское военное училище, Москва

Кормили в юнкерской столовой, которая занимала длинное помещение в полуподвале, разделенное на две равных части арками и колоннами. Едой на время каникул заведовал на все руки мастер, каптенармус Белов, оказавшийся улыбчивым дюжим малым на вид тридцати с небольшим лет. Возможно, его старили абсолютно роскошные моржовые усы, плавно переходящие в бакенбарды. Вручив Корсакову тарелку щей, пироги и чай, он беззаботно рассказал, как из простого уланского рядового дослужился до вахмистра в гвардии и даже надеялся получить офицерское звание, но был списан по ранению после Русско-турецкой войны. Бравого гвардейца взяли каптенармусом в Дмитриевское училище, где он дружелюбно присматривал за «молодыми барчуками», по выражению самого Белова. Он же, как выяснилось, без особых усилий перетаскал багаж Корсакова в его комнату, куда и проводил нового преподавателя.

Следуя за Беловым, Владимир впервые за день попал во внутренний двор училища. За главным зданием было еще два корпуса, расположившихся амфитеатром вокруг площади с засыпанным снегом фонтаном посередине. В левом размещались учебные классы на первом этаже и преподавательские квартиры – на втором. В правом жили каптенармус и главный врач, располагались лазарет, библиотека и разные подсобные помещения. С главным зданием корпуса соединялись крытыми, но не застекленными галереями, так что укрытия от зимнего ветра они не давали. На полпути обе галереи образовывали небольшие беседки, в каждой из которых находилась пушка – учебное орудие с горкой ядер. На них кавалеристы должны были получать минимальные знания об артиллерийском деле.

Зайдя в преподавательский корпус, Корсаков не ощутил особой разницы с температурой на улице.

– Извиняйте, Владимир Николаевич, на каникулах не топим, надобности нет, все выстыло, – смущенно пояснил Белов. – Но у вас голландка есть, и дровишек я оставил. Комната быстро согреется.

Комната действительно должна была прогреться быстро – настолько маленькой она была. Корсаковский багаж занял значительную ее часть. Перед окном, заледеневшим настолько, что разглядеть что-то через него было невозможно, стоял письменный стол. В углу – узкая односпальная кровать. Помимо дров для печки, Белов оставил Владимиру еще полностью заправленную лампу-керосинку. Вторая такая же болталась под потолком. На счастье Корсакова, за первые холодные месяцы, проведенные в петербургской квартире без постоянных слуг, он все-таки научился пользоваться печкой, так что унижаться перед Беловым не пришлось. Следом Владимир зажег тусклые лампы, достал из чемодана привезенные книги по истории из домашней библиотеки и быстро пробежался по заметкам, оставленным на столе постоянным преподавателем. К счастью, большинство тем, которые предстояло повторить с юнкерами, были ему знакомы – действия партизана Сеславина, гибель Гулякова на войне с персами, восстание Кази-Муллы. Наученный с детства впитывать любую печатную информацию и зубрить ее наизусть (как говорил отец, «увидишь гостя с той стороны – листать книжки будет поздно»), Корсаков помнил все, что довелось ему прочитать. Конечно, не все его знания были полезны для воспитанников военного училища – им не расскажешь, как горцы призывали Мать Болезней или о ритуалах наполеоновского «особого корпуса» на смоленских кладбищах. Но и просто сведений о ходе военных кампаний должно было хватить.

Успокоенный Корсаков решил заняться тем, ради чего и прибыл в училище. Вооружившись лампой и закутавшись в пальто, он отправился исследовать учебный корпус. Света в коридорах было мало – сказывались вечер и замерзшие окна. На стенах в позолоченных багетах висели портреты прославленных воспитанников училища и копии работ Джорджа Доу. Как и утверждал Панин, все двери, кроме его комнаты, были заперты, и Владимир не горел пока желанием вскрывать их одну за другой. Пока он не находил свидетельств того, что именно в этом корпусе творилось что-то сверхъестественное. Он прошел оба этажа, мельком касаясь дверных ручек, картинных рам и мебели, но на большинстве из них не запечатлелось действительно сильных воспоминаний, которые мог бы уловить его дар, а остальные были обыкновенными: юнкерские и преподавательские радости и горести, ссоры, драки, интриги. У Корсакова разболелась голова от чужих мыслей и воспоминаний. Так случалось каждый раз, когда он слишком активно пытался пользоваться своим даром.

Чтобы прочистить голову, он вышел из корпуса на сверкающий в лунном свете заснеженный двор. Окружающие здания были темны и молчаливы. Светилось два окошка в соседнем здании – там, где были квартиры Красовского и Белова. Горели окна на первом этаже главного корпуса – еще не спал Панин. Свет пробивался со второго этажа, из юнкерского крыла. За окнами то и дело мелькали тени воспитанников. Башня с начальственным кабинетом была темна.

Корсаков поежился от вечернего мороза. Хотелось побыстрее вернуться обратно, в натопленную комнату, но он решил напоследок заглянуть за учебный и хозяйственный корпуса. Из разговора с каптенармусом он уже знал, что там уходил к берегам Яузы огромный старый парк, разбитый еще в екатерининские времена, но сейчас за ним практически не следили. В результате казалось, что к училищу вплотную подступает черный густой лес, куда уходила только одна расчищенная, но уже полузасыпанная дорожка. В ее конце, на самой опушке, располагался изящный двухэтажный флигель, слегка напоминающий небольшой французский замок. Здесь проживал начальник училища. Свет в нем ожидаемо не горел, а двери были заперты. Неудивительно, ведь единственный жилец был мертв.

За хозяйственным корпусом располагались еще теплые конюшни, но туда Владимир решил уже не ходить. Он вернулся обратно в комнату и с наслаждением сбросил пальто и промерзшую уличную одежду. Белов не обманул, голландка очень быстро справилась с задачей отогреть маленькое помещение. Переодевшись, Корсаков открыл дорожный кофр, в котором находились припасы для оккультной части его расследования. Пока ничего из увиденного, помимо жестокости самого убийства, не давало Владимиру оснований утверждать, что в училище он действительно столкнулся с чем-то сверхъестественным. Но пренебрегать мерами безопасности не стоило. Он взял мел и начертал два защитных круга – один по периметру комнаты, второй – вокруг кровати. Защиту он усилил сложным набором символов на арамейском, латыни, арабском и старославянском языках. Не забыл он и о малоприметных хитростях, которые не позволят проскользнуть незамеченным убийце из плоти и крови. Работа заняла около получаса. Владимир сверился с карманными часами – время подходило к 10 вечера. Учитывая ранний подъем завтра, нужно было ложиться спать. Корсаков щелкнул крышкой часов, задержавшись, чтобы в очередной раз задумчиво оглядеть гравировку. Она была выполнена в виде ключа, вокруг которого обвилась змея. Символы запретного знания. Своего рода фамильный герб исключительно их ветви Корсаковых, мастеров тайных наук и исследователей потустороннего. Часы были подарком отца. Точно такие же получил Петр, старший брат…

Тряхнув головой, Владимир отогнал от себя эти мысли и нырнул под одеяло, предварительно захватив со стола том «Описания Отечественной войны» Михайловского-Данилевского. Витиеватый слог прославленного генерал-лейтенанта, однако, очень быстро утомил Корсакова, да так, что он даже не заметил, как уснул, уронив книгу на грудь и не затушив лампу.

На новом месте ему всегда спалось тревожно и чутко. Несколько раз Владимир просыпался, пытаясь вспомнить, где находится, но затем переворачивался на другой бок и быстро проваливался обратно в дремоту. Именно во время одного из таких пробуждений он услышал шум, подсказавший, что в здании он более не один.

Что-то тяжелое громыхнуло в недрах дома. Затем еще раз. Гулкое уханье и стук постепенно становились ближе. Корсаков присел на кровати, нашарил у ее подножия саквояж и достал револьвер. Он не опасался потусторонних визитеров – несмотря на свою простоту, его охранные круги были достаточно надежны, чтобы обнаружить и задержать большинство сверхъестественных тварей, купив драгоценное время, за которое он бы успел возвести новые защитные редуты. А вот если убийца из плоти и крови вздумает вломиться в комнату Корсакова… Что ж, получит неприятный свинцовый сюрприз.

Тем временем характер звуков сменился. На этот раз по коридору из дальнего его конца словно бы катился огромный тяжелый шар. Он пронесся мимо комнаты Корсакова и вылетел на мраморную лестницу, скатившись вниз. Каждый удар по ступеньке оглашал пустой дом диким грохотом. К звукам падающего шара добавился еще один скрипучий треск – кажется, распахивались окна в коридоре. И наконец дверь Владимира содрогнулась от трех могучих ударов, после которых все затихло.

Корсаков по-прежнему держал вход на мушке, но стрелять не торопился. Выждав для верности несколько минут, он вновь разжег успевшую погаснуть лампу, накинул пальто и, не выпуская пистолета из рук, аккуратно подкрался к двери. За ней было тихо. Владимир поставил лампу на пол, стараясь не шуметь, отпер замок и распахнул дверь так, чтобы гарантированно ударить любого, кто имел глупость попытаться за ней спрятаться. Не медля, он выскользнул в коридор и повел револьвером в разные стороны. Вокруг не было ни души.

Корсаков забрал из комнаты лампу, запер дверь и обошел весь корпус, внимательно присматриваясь к дверям. Подготавливаясь к ночевке, он предусмотрительно наклеил на каждую комнату узкие полоски бумаги, чтобы убедиться, что никто не мог войти и выйти незамеченным. Пришлось повозиться с окнами – некоторые действительно были распахнуты, впуская внутрь здания ночной мороз. Удача улыбнулась ему на первом этаже – импровизированная печать на входной двери оказалась сорвана. Владимир спрятал револьвер в карман и вышел в морозную ночь. Во дворе училища также не было ни души. Владимир наклонился и внимательно осветил землю вокруг входа. В нападавшем за ночь снегу четко виднелись следы нескольких пар ног.

VIII

22 декабря 1880 года, утро, Дмитриевское военное училище, Москва

Щедрый Белов не поленился разбудить Корсакова в 6.30 утра и принести ему персональный завтрак. Обрадованный Владимир с нежностью оглядывал тарелки с кашей и яичницей, готовый броситься на шею каптенармусу.

– Ну вы умеете порадовать! Слушайте, а как зовут-то вас, вахмистр? – поинтересовался Корсаков.

– Богдан Юрьевич, – усмехнулся дюжий гвардеец. – Только меня так все равно никто не называет, да и вам нечего, вашбродь.

Владимир, который в графском достоинстве был все-таки «сиятельством», решил внимания на это не обращать.

– А чего так?

– Дык нет у меня отца, – просто ответил Белов. – Нашли на крыльце приюта в Юрьев день в белую простыню завернутым. Вот и назвали.

– Ну да, Юрьевич, Богом данный. Сочувствую.

– Да чего уж там! Мы привычные, – отмахнулся каптенармус.

– Слушайте, вы же всех тут знаете, вахмистр, – продолжил расспросы Владимир. – Что можете рассказать про оставшихся на каникулы юнкеров?

– Это вам к доктору надо или к полковнику, – покачал головой Белов. – Я-то здесь, почитай, второй год только.

– Зато мужик головастый и ответственный, – не отставал Корсаков. – Я же их вообще в первый раз увижу, так что вы уж точно лучше меня знаете.

– Ну, – задумался вахмистр. – Ребята нездешние, поступали из разных городов, поэтому и не разъехались по домам. Они все первогодки, «молодые», как принято говорить. Кроме одного, юнкера Зернова. Этот у них «майор».

– Майор? – не понял Корсаков.

– Ну, оставшийся на второй год за неуспеваемость. У них это, почитай, за доблесть сойдет. Вы его остерегайтесь – злобный он мальчишка, прости господи, злой и хитрый, что твоя змея. У начальства на хорошем счету, хоть и второгодник, но своих «зверей» мучить любит. Дежурные офицеры знают, конечно, считают, что так он других ребятишек муштрует и им это на пользу. Так говорят. Молодые его недолюбливают, конечно, но слова поперек сказать боятся, так что он ими верховодит.

Без двух минут восемь Корсаков со стопкой книг под мышкой вошел в учебный класс. Стены аудитории были убраны деревянными панелями. На крючках висели многочисленные карты сражений и военных кампаний. Дальнюю стену закрывал массивный шкаф, набитый книгами и документами. Помещение было достаточно большим, чтобы разместить до ста учащихся, поэтому оставшаяся на каникулы пятерка юнкеров выглядела в нем сиротливо. Четверо будущих офицеров шептались в кружке о чем-то своем, оставшийся сидел по другую сторону от прохода меж партами и с ленивым интересом рассматривал учителя. Одеты они были в простые шинели из темно-зеленого сукна, шаровары и высокие сапоги.

– Доброе утро, господа! – громко поздоровался Корсаков.

Юнкера не удостоили его вниманием. Тогда Владимир прошел к учительскому столу, грохнул на него стопку книг и еще громче повторил:

– Я сказал: «Доброе утро, господа!»

Все еще ноль внимания. Только сидевший отдельно юнкер со все тем же ленивым любопытством склонил голову набок и предложил:

– Хотите, я их построю?

– Извольте, – раздраженно кивнул Корсаков.

– Вандалы, внимание! По местам – пулей! – рявкнул юнкер. Четверка бросилась врассыпную, мгновенно заняв свои места за партами и уставившись на учителя.

– Благодарю, – сказал Корсаков. – Юнкер Зернов, как я понимаю?

– Так точно, – со всегдашней ленцой протянул тот. Сверившись со списком, Владимир быстро удостоверился, что все его подопечные были на месте. Юнкера Карпов, Макаров, Капьев и Свойский выглядели на одно лицо – все молодые, подтянутые, с одинаковыми стрижками и сходными выражениями лиц. Разве что последний отличался классической чухонской бледностью. Выделялся на общем фоне Зернов – он был крупнее, старался отрастить усы (безуспешно), а в чертах его лица сквозили властность и скрытое презрение.

Первый же урок начисто разбил все корсаковские иллюзии. Он полагал себя отличным рассказчиком, способным завладеть вниманием большой аудитории, да и к лекции подготовился достаточно основательно. По памяти, без запинок, с датами и со всей возможной художественностью он рассказывал юнкерам про героизм Сеславина при Бородино, про обнаружение им наполеоновской армии у Малоярославца и взятие Борисова. Аудитория к его рассказу оставалась демонстративно глуха. Юнкера листали какие-то книги под партами, перебрасывались записками, а на вопросы о только что рассказанном материале отвечали расплывчато либо не отвечали вовсе. В общем, к полудню, когда занятия заканчивались, Корсаков подошел утомленным, разочарованным и с полным пониманием отношения воспитанников военных училищ к тому, что Постольский называл сугубыми науками. Единственный вопрос юнкера задали в самом конце урока – и он был совсем не по корсаковской лекции.

– А вы слышали, что случилось с директором Сердецким? – подняв руку, спросил Карпов. Владимир был готов поклясться, что перед этим он получил записку от Зернова.

– Я знаю, что он недавно умер, – ответил Корсаков.

– А видели как? – не унимался Карпов.

– К счастью, нет. – Корсакову не нравилось направление этого разговора.

– Его призрачный юнкер забрал! – присоединился к обсуждению Макаров.

– Кто?

– Призрачный юнкер! – повторил Карпов.

– Говорят, он приходит к тем, кто нарушает традиции нашей славной школы, – добавил Свойский.

– И как он выглядит? – спросил Владимир.

– Он одет по парадной форме, в начищенных до блеска сапогах, – объяснил Капьев. – Только у него нет головы!

– И у коня его тоже нет головы! – закивал Макаров.

– Его турки убили в Чолокском сражении ^[39], – добавил Карпов. – Коню пушечным ядром голову снесло, а юнкера хотели в плен взять.

– Но он не сдался! – продолжил Свойский. – Погиб с оружием в руках. Даже когда ему отрубили голову, туловище махало саблей, пытаясь достать супостата.

– Тело гусары отбили у турок и вернули в Москву. Но юнкер был сиротой, поэтому похоронили его прямо здесь, в парке, – указал на окно Карпов. – Только без головы! Ее так и не отыскали!

– И теперь он рыщет на своем безголовом коне по лесу и вокруг училища, ищет тех, кто позорит своим присутствием честь дмитриевцев, – торжественно объявил Капьев.

– А если найдет – то придет за ними! – мрачно прошептал Макаров. – Сначала они услышат, как катится его голова по коридору, выискивая жертву мертвыми глазами!

– А как пробьет полночь – так и придет за предателями! – повысил голос Свойский. – Громко будут стучать его сапоги! Вот так!

Он начал топать по полу, словно на ритм марша. К нему присоединились остальные юнкера, включая даже Зернова. Они топали все громче и быстрее, пока Карпов не вскочил и не закричал:

– Найдет, отрубит голову и унесет с собой!!!

Юнкера зловеще в унисон расхохотались. Правда, при виде скептической ухмылки на лице Корсакова их смех как-то понемногу утих.

– Это, безусловно, страшная история, господа, – признал Владимир. – Только позвольте вопрос – если его голову не нашли и она осталась в Грузии, то как сей зловещий предмет может кататься по коридорам в поисках жертвы?

IX

22 декабря 1880 года, день, Дмитриевское военное училище, Москва

В час пополудни юнкера в сопровождении ротмистра Чагина отправились в конюшни для «репетиций» – учебных выездов. Пользуясь отсутствием офицера, Корсаков проник в дежурку и изготовил оттиски висевших там ключей. Он не собирался зависеть от прихотей полковника при исследовании училища.

Для начала Владимир решил открыто осмотреть главный корпус, поэтому тихонько выбрался из дежурной комнаты и с невинным выражением лица постучал в кабинет Панина. Полковник, судя по всему, был не занят, однако на просьбу провести краткий экскурс по училищу предсказуемо отреагировал с энтузиазмом человека, у которого утром разболелся зуб.

– Десять минут, – сказал он. – Больше не выделю, так что потрудитесь все запомнить сразу.

За огромными дубовыми дверями в конце прихожей залы располагался гербовой зал, где проводились торжественные мероприятия. По стенам были развешаны щиты, раскрашенные в полковые цвета кавалерийских подразделений императорской армии, с указанием истории каждого из них, их отличий и особенностей. Юнкера должны были знать каждый и без запинки отвечать на вопросы «корнетов» или офицерского состава. Помимо гербового зала, квартиры полковника и дежурки на первом этаже располагались дисциплинарные карцера для особо провинившихся и цейхгауз – склад обмундирования и материалов, вотчина вахмистра Белова. Почти весь второй этаж был отдан юнкерам – половина кавалеристам, половина казачьей сотне (отсутствовавшей в полном составе). Исключением была часовня, двери которой с подвешенной над ними лампадкой выходили прямо на лестничную площадку. По обе стороны от часовни висели массивные мраморные доски с именами и тремя датами.

– Это посвящение самым выдающимся воспитанникам училища, – с неподдельной гордостью пояснил Панин.

– А даты? – уточнил Владимир.

– Выпуск, рождение, смерть, – был краток командир эскадрона. Корсаков еще раз всмотрелся в имена и даты на досках. Одна запись привлекла его внимание.

– Позвольте… Юнкер Авалов, погиб в 1854 году. Вы его знали?

– Лично – нет, в то время я находился в действующей армии, в училище заступил вместе с генералом Сердецким и Красовским в 1865 году. Но все офицеры и воспитанники училища знают его историю.

– Героически погиб при Чолоки?

– А, юнкера уже потрудились посвятить вас в славные страницы школьной истории, – удовлетворенно кивнул Панин. Владимир обратил внимание, что каждый раз, когда разговор заходил про училище и его воспитанников, полковник забывал про свою враждебность и словно светился изнутри – столь дорога ему была честь вверенного заведения.

– Если можно так выразиться, – усмехнулся Корсаков. – В их версии героический Авалов стал… Как там это называется…

– Призрачным юнкером, – фыркнул полковник. – Да, это одна из школьных легенд, которыми старшие воспитанники стращают младших. У вас меж тем осталось пять минут. Продолжим!

– Только один вопрос – юнкер Авалов действительно похоронен в парке на территории училища?

– Да. У нас нет достаточных средств, чтобы ухаживать за парком, увы, но его могила у пруда всегда поддерживается в образцовом порядке. Раз в неделю назначенные приказом юнкера выполняют задачу по уборке и уходу за местом последнего упокоения их предшественника.

На третьем этаже, помимо начальственного кабинета, находились две гостевые комнаты, где размещались высочайшие визитеры, если в ходе парадных смотров и инспекций они изъявляли желание остаться на ночь. Двери в эти комнаты располагались по обе стороны от коридора.

– Все, осмотрелись? В таком случае пройдемте обратно вниз, – закончил экскурсию Панин.

– Конечно, – кивнул Корсаков. Они спустились обратно на первый этаж, и полковник уже собирался вернуться на квартиру, но Владимир остановил его: – Позвольте вопрос? В кабинете Сердецкого я обратил внимание на дагеротип на столе. Там были сам генерал, вы, Красовский и еще один офицер, которого я не видел в училище. Кто он?

Панин обернулся. На его лице ходили желваки, а глаза опасно сузились. Он приблизился к Корсакову вплотную и яростно прошептал:

– Он никто! Поняли?! Не смейте поднимать эту тему при мне!

После чего полковник скрылся в своем жилище, яростно хлопнув дверью.

– Простите его, – за спиной Корсакова невесть откуда возник смущенный Красовский с бумажным свертком в руках. – Ах, и меня тоже, Владимир Николаевич, не хотел вас напугать, хотя это, похоже, входит у меня в привычку.

– Что вы, – отмахнулся Корсаков. – Какими судьбами здесь?

– Заглянул навестить нашего каптенармуса, – толстенький доктор заговорщицки понизил голос. – Вместе с продуктами для рождественского ужина ему доставили мои любимые пирожные. Поддался греху чревоугодия на старости лет.

– Панин со всеми так суров или он делает исключение для меня?

– Николай Сергеевич человек строгий, это правда. Но сейчас особенно. Мы тяжело перенесли смерть Вани Сердецкого. Сами понимаете, не разлей вода уже много лет…

– Алексей Осипович, – обратился к врачу Корсаков. – Вы вчера сказали, что генерал в последнее время нервничал, ему снились дурные сны. О чем?

– Ох… – Красовский задумался. – Какие еще дурные сны могут сниться старому солдату? Войны. Битвы. Смерть.

– Но вы сказали, что он начал слышать что-то наяву?

– Нервическое, – покачал головой доктор. – Если человек в нашем возрасте страдает бессонницей, то рано или поздно это окажет влияние и на часы бодрствования.

– А вам? – наконец задал интересующий его вопрос Владимир. – Вам в последнее время ничего не снится?

– Мне? – переспросил Красовский. Он отвел глаза и на мгновение задумался, а затем потряс свертком: – Только эти пирожные. Райское наслаждение! Прошу меня простить…

Он быстрым шагом направился к выходу из холла, оставив Владимира в одиночестве.

От вынужденного безделья Корсакова спас поручик Постольский, прибывший на извозчике ровно в два часа, как и договаривались.

– Куда изволите? – спросил «ванька».

– К Ильинским воротам, – велел Корсаков.

– Что удалось узнать? – нетерпеливо спросил расположившийся рядом Павел.

– Пока немного, – не стал кривить душой Владимир. – Я до сих пор не уверен, что мы имеем дело с чем-то неестественным. Хотя ночью меня и попытались убедить в обратном. – Он поделился с Постольским историей о ночных шумах. – У меня есть определенные соображения по этому поводу, но делиться ими пока рано. А что там полиция и жандармы?

– В замешательстве. Их основное предположение, что Сердецкий был убит группой людей, которые незаметно проникли в его кабинет.

– Ну да, незаметно подкрались к военному училищу, незаметно зашли в главный корпус, незаметно поднялись на третий этаж, незаметно забили генерала шпицрутенами и так же незаметно вышли!

– Не совсем, – осторожно заметил поручик.

– А! – понимающе кивнул Корсаков. – Тогда сговор господ юнкеров или господ офицеров, так?

– Пока других предположений у них нет, – признал Постольский.

– Ну, это уже смахивает на плохой бульварный роман, – фыркнул Владимир. – Я понимаю, что это довольно странно звучит из уст человека, который возится с вопросами оккультизма, но ma fois ^[40]… Да, пока не забыл – будь добр, изготовь копии этих ключей!

Он протянул Постольскому оттиски. Поручик был слегка ошарашен:

– Но это же не…

– Необходимо для расследования, ты абсолютно прав! – прервал приятеля Корсаков, не дав ему закончить слово «незаконно». – Сам сказал – все, кто находился в училище, в списке подозреваемых. Я же не могу рассчитывать на их помощь, верно?

Сани везли их к центру Первопрестольной. Пассажиры заинтересованно крутили головами, несмотря на колючий ветер и снег в лицо: Корсаков не был толком в Москве уже два года, Постольский – никогда. Город разительно отличался от Петербурга. Вместо прямых ординарных улиц – лабиринт из стихийно переплетающихся узоров, похожих на причудливые людские реки. Вместо взмывающих ввысь дворцов – домишки в два, от силы – в три этажа. Вместо закованных в бетон Невы и каналов – неблагоустроенные берега Яузы и речушек поменьше. Москву называли «большой деревней» потому, что древняя столица таковой и оставалась – просторной, невысокой, привычной.

Современность, однако, вторгалась в тихий и привычный уклад, оставляя за собой неприглядные следы. Город сдавливало кольцо многочисленных дымных и вонючих заводов, где в казармах ютились сотни и тысячи рабочих, тянувшихся из деревень за скудной платой. То тут, то там встречались «благоухающие» бойни и кожевенные мануфактуры, сбрасывающие ненужные остатки прямо тут же, в зловонные ямы. Язвами на теле города расползались трущобы, подобные страшной Хитровке, буквально в двух шагах от центра. Приличный вид сохраняли только Китай-город (средоточие купеческого достатка, настоящий «Сити») ^[41], да привычно богатые и хорохорящиеся Арбат с Остоженкой. Действительно, если не выбираться из этих районов, то Москва казалась прогрессивным городом – с богато одетой публикой, конкой, вечерней иллюминацией. К сожалению, Корсаков и Постольский ехали в центр с окраины, так что иллюзий у них не оставалось.

Жизнь у Ильинских ворот, или «Пролома», как их называли москвичи, кипела. Носились в разные стороны ломовые извозчики, покрикивая друг на друга, если кто преграждал дорогу коллеге. Другие «ваньки», в оборванных картузах, с облезлыми крупными лошадьми, завлекали пассажиров. За китайгородской стеной свершались сотни сделок, суливших богатство одним, разорение – другим. Но Корсакова интересовала совсем иная торговля. Выезд из Китай-города облепили десятки лавочек книжников, торговавших бульварными романами, лубками и картинами. Если москвич или гость города искал в Первопрестольной какую-то книгу и если эту книгу можно было вообще обнаружить в Москве, то обитатели «Пролома» либо уже имели на нее цену, либо знали, где ее найти.

Выбравшись из саней, Корсаков прошелся вдоль покосившихся торговых рядов, безошибочно найдя дверь со скромной табличкой: «А. А. Араповъ, книготорговец». Перед входом он остановился и повернулся к Постольскому:

– Павел, я более чем уверен, что полковник и Нораев прекрасно знают про Арапова и его лавку, но просто в качестве предосторожности: обещай, что все увиденное и услышанное здесь останется тайной, хорошо? За Афанасия Афанасиевича я ручаюсь.

Помедлив, поручик кивнул. Удовлетворенный Корсаков открыл скрипнувшую дверь и нырнул внутрь. Там царил полумрак, разгоняемый парой керосиновых ламп. Имевшиеся окна были заложены рядами книг так, что снаружи не мог проникнуть даже лучик света. Делалось это явно из какого-то умысла – просто в магазине книгами было заставлено все. Они лежали на подоконниках, на столах, стульях, креслах, высились опасно накренившимися зиккуратами просто посреди зала. На звякнувший колокольчик у входа из недр лавки возник примечательный господин. Возраст его угадывался только по начавшей седеть куцей бороденке. Глаза разглядывали мир из-за огромных круглых очков с толстыми линзами. Возможно, он даже был высок, но угадать его рост было сложно из-за крайней сутулости. Постольский, оглянувшись, попытался понять, был ли этот дефект врожденным или человечек просто привык находиться под низкими сводами своей лавки.

– А, Владимир Николаевич, весьма рад, весьма! – обрадованно воскликнул господин. – Давненько вас не видел. – Он на мгновение задумался. – Впрочем, как и ваших матушку и батюшку… Они в добром здравии, надеюсь?

– Насколько это возможно, – улыбнулся Корсаков. – Тоже рад вас видеть, Афанасий Афанасиевич. К сожалению, я здесь по делам.

– Конечно-конечно! Чем могу помочь? О, а вы кто? – только сейчас заметил Постольского хозяин лавки.

– Это мой друг и в некотором роде коллега, Павел Постольский. Прошу, не обращайте внимания на мундир. Павел, скажем так, посвящен.

– Вашего слова мне достаточно, – кивнул Арапов. – Значит, в катакомбы?

– В катакомбы, Афанасий Афанасиевич! – подтвердил Корсаков. Книготорговец снова кивнул и, ловко лавируя между штабелями книг, вывел их к неприметной дверце в глубине лавки. Отомкнув ее ключиком, Арапов сгорбился еще больше и нырнул в низкий лаз. Корсаков и некомфортно высокий Постольский последовали за ним.

– Что за катакомбы? – вполголоса спросил поручик.

– Громадная коллекция старых книг и бумаг на, скажем так, слегка запретные темы, – пояснил Корсаков. – Говорят, там даже запрятана библиотека Ивана Грозного.

– Увы, чистое вранье, – услышал их Арапов, ведущий гостей по узкому лазу. – Ее я продал еще в 1871-м.

Постольский так и не понял, шутит хозяин лавки или нет. Наконец они очутились в огромной подземной зале. В отличие от лавки наверху, тут царил образцовый порядок. Размеры и помещения, и хранящейся в нем коллекции поражали. Часть книг находилась в запертых чугунных клетках. Часть – в шкафах, стекла которых украшали странные письмена.

– Что ищете, Владимир Николаевич? – поинтересовался Арапов.

– Все, что касается истории местности за Проломной заставой, где сейчас стоит военное училище. И, если найдется, что-то по призыву мстительных духов.

– Гм… Любопытный заказ, – хозяин лавки погрузился в задумчивость, а затем с пугающей поспешностью рванулся куда-то в дальний угол хранилища.

– У Афанасия Афанасиевича есть очень любопытная черта, – пояснил Владимир Постольскому. – Сказывают, что он либо не умеет читать, либо не особо в этом заинтересован. Поразительно для книготорговца. Хотя… Учитывая природу некоторых книг, которые он хранит, – может, оно и к лучшему. Но содержание каждой он знает, так что его задача – найти книгу, задача читателя – в ней разобраться.

– Но зачем тебе книги по истории? – спросил Павел.

– Не просто истории. Легендам. Ритуалам. Убийствам. Понимаешь, сверхъестественные вещи никогда не происходят просто так. Для этого нужна своего рода прореха в реальности. Она может быть стихийной либо появится стараниями людей, с чьим-то умыслом. Такую мы с тобой видели в доме Ридигеров. Если Сердецкий действительно был убит чем-то неестественным, то этому может быть два объяснения. Либо по какой-то причине открылась ранее дремавшая прореха и генерал стал ее случайной жертвой. В этом случае нам нужно понять природу прорыва и как-то его закрыть. Либо…

– Либо кто-то распахнул дверь для потусторонних сил и направил их на Сердецкого, – закончил за него Постольский. – И тогда мы ищем убийцу!

– Именно! – радостно объявил Корсаков. – Смотри, быстро учишься.

– Вот! – возник перед ними Арапов со стопкой книг и каких-то подшивок. – Не буду утверждать, что найдете необходимые сведения, но если они есть – то они здесь. Могу предложить чаю или кофе?

– Буду крайне признателен. – Корсаков уселся за стол перед принесенными материалами. – Присоединяйся, Павел, мы здесь надолго.

Он оказался прав. Штудирование книг, летописей, чьих-то дневников, газетных вырезок и невесть откуда взявшихся копий указов и документов городской думы затянулось дотемна. Наконец-то они вышли в стылую московскую ночь, предварительно попрощавшись с милейшим Афанасием Афанасьевичем. Постольский с наслаждением втянул свежий воздух, а Корсаков зло пнул попавшийся под ноги ком снега.

– Не могу поверить! – возмутился он. – Ни языческих капищ, ни сражений маломальских, ни помещиков-извергов! Ни-че-го!

– А как же императорские дворцы, там наверняка хватало… – начал было Павел.

– Возможно, конечно, что записи Арапова оказались не полными, но сомневаюсь. Не нашел я ничего такого, что могло бы напитать место, где стоит училище, до полноценного стихийного прорыва на ту сторону.

– Значит, нужно искать убийцу?

– Да, – мрачно подтвердил Корсаков. – Так или иначе…

X

24 декабря 1880 года, день, Дмитриевское военное училище, Москва

Вторник прошел в хлопотах, но без видимых результатов. Утром Корсаков пытался хоть как-то достучаться до юнкеров на занятиях. Днем и вечером – когда открыто, когда тайком – исследовал территорию училища. Плодов его вылазки не дали. Логика указывала, что если один (или несколько) из обитателей училища задумали убить Сердецкого, так сказать, конвенциональными методами, то возможность была у каждого. Их алиби (или «инобытия», как выражался Постольский) подтвердить не представлялось возможным. В лучшем случае они находились каждый в своей квартире, в худшем – вместе заявились в кабинет генерала, договорившись покрывать друг друга.

Еще хуже дело обстояло с оккультной частью расследования. Странные шумы по ночам больше не повторялись. Других указаний на то, что в училище нечисто, тоже не появлялось. Проблемы создавал даже необычный дар Корсакова. Какой прок от руки, дарующей видения, если для военных он – человек нерукопожатный? Владимир подозревал, что к Новому году он будет готов просто хватать каждого обитателя училища и надеяться, что дар подкинет столь нужные видения.

В скитаниях по училищу пригодились копии ключей, привезенные Постольским на следующий день. Корсаков обшарил все кабинеты и все комнаты учительского блока. Дождавшись занятий юнкеров и отъезда по делам Панина, побывал в дежурке и квартире полковника. Залез в гербовый зал. Мельком обыскал юнкерский этаж (обнаруженные фривольные картинки, бездарные стихи, курительные принадлежности, запасы сладостей и алкоголя свет на тайну убийства не пролили).

Попытка осмотреть флигель, где жил генерал Сердецкий, отчасти закончилась неудачей. Подойдя к дверям домика, Корсаков вовремя заметил, что они уже отперты. Это заставило Владимира отпрянуть от входа, чтобы не столкнуться с тем, кто находился внутри начальственного флигеля. Вместо этого он крадучись подошел к единственным окнам на левой стороне, куда можно было добраться, не оставив следов на девственно-чистых сугробах. Его взору открылся кабинет, в котором – вот удача! – хозяйничал посетитель. Без особого удивления Владимир узнал в нем Панина. Командир эскадрона, сидя спиной к окну, перебирал бумаги на рабочем столе. Окно не пропускало звуки, но по резким и торопливым движениям Корсаков понял, что Панин явно раздражен. Не дожидаясь, пока заместитель Сердецкого обернется, Владимир отошел от окна и вернулся в учительский пристрой.

С подозреваемыми пока не ладилось. Панин и Красовский виделись наиболее вероятными кандидатами – давние знакомцы, при этом подчиненные, из таких отношений тихая ненависть вырастает чаще, чем крепкая дружба. Ротмистр Чагин, дежурный офицер и наставник по верховой езде, был натуральным шифром – за все три дня он не обронил более десятка слов, предпочитая начисто игнорировать Корсакова. Белов был настолько добродушен и спокоен, что Владимиру очень хотелось вычеркнуть его из списка, но это было бы непрофессионально. Оставались еще юнкера – и вот что творилось в их головах, Корсаков даже не брался представить.

В среду утром занятий не было – канун Рождества. Двери гербового зала были раскрыты с самого утра, в центре (несомненно усилиями Белова) установлена пахнущая смолой и морозом ель. Четверо юнкеров, словно скинув с себя напыщенность будущих кавалеристов, с шутками и детским энтузиазмом принялись ее наряжать. Зернов, естественно, принимал деятельное участие со стороны, развалившись на стульях вдоль стены и отдавая бессмысленные указания, куда, по его мнению, следовало перевесить то или иное украшение. Выглядело все довольно беззлобным весельем, пока Свойский не посмел ослушаться «майора». Это заставило Зернова вскочить с места и закричать:

– Молодой, пулей ко мне!

Свойский испуганно метнулся к старшему товарищу. Тот отвесил юнкеру увесистый подзатыльник и рявкнул:

– Не сметь ослушиваться старшего! Зверь сугубый! Ну-ка ответьте мне, что есть прогресс?

– Э… – замялся Свойский. – Прогресс есть движение человечества вперед…

– Ничего подобного! Кру-угом! Выясните, что такое прогресс, и явитесь мне доложить! – Когда Свойский выполнил команду «кругом», Зернов не преминул пнуть его ногой под зад, отчего молодой юнкер чуть не налетел на ель. Корсакова, наблюдавшего эту сцену из дверей зала, воспитанники не видели. Зато увидел его Чагин, вставший рядом.

– Вы, верно, думаете, что это неправильно? – поинтересовался он у Владимира. – Зря. Не научившись подчиняться, они не научатся командовать.

Не дожидаясь ответа, он проследовал дальше.

– Целых два связных предложения, – пробормотал себе под нос Корсаков. – Кажется, он начинает проникаться ко мне симпатией…

Хлопоты рождественского сочельника словно развеяли хмурую атмосферу училища. Паркетные полы блестели. Коридоры наполнял солнечный свет. Даже грозные генералы на парадных портретах будто позволили себе слегка расслабиться. У Корсакова же остался только один неосмотренный участок училища, куда он мог свободно попасть, – могила юнкера. Он решил обратиться по этому поводу к Панину, рассчитывая-таки заглянуть в начальственный флигель ночью, когда обитатели училища будут праздновать или спать.

Владимир застал эскадронного командира в кабинете. Компанию полковнику составлял доктор Красовский, прихлебывающий чай, от которого явственно веяло коньячным духом. Лицо у полноватого врача было исключительно благостным.

– Что-то хотели, Корсаков? – поинтересовался командир эскадрона.

– Да. Вы говорили про могилу юнкера Авалова и что за ней присматривают. Боюсь, самостоятельно я в этом вашем лесу заблужусь, а посмотреть бы хотелось. Сможете выделить сопровождающего?

– Хорошо. – Панин переглянулся с Красовским. – Распоряжусь, чтобы вас проводили.

– Буду премного благодарен.

– Чагин! – крикнул полковник. Молчаливый ротмистр возник на пороге. – Прикажите одному из юнкеров сопроводить господина Корсакова к могиле Авалова.

– Будет сделано! – Чагин развернулся на каблуках и направился к выходу. Корсаков последовал за ним, краем уха услышав тихий смешок Красовского:

– Коля, ты на мундир-то свой посмотри! Куда пуговку дел? Ух тебе Ваня бы всыпал!

– Как? Где? – вскинулся Панин, разглядывая китель. – Действительно! Вот холера!

Владимир вышел из кабинета следом за дежурным офицером, сопровождаемый дружелюбным хихиканьем доктора. В холле он столкнулся с юнкерами, одетыми в теплую униформу. Подростки переминались с ноги на ногу у входных дверей. Корсаков вопросительно взглянул на ротмистра. Оказалось, что с десяти часов юнкерам было предоставлено свободное время с условием вернуться к вечерней службе – Панин ожидал отца Василия, училищного священника. Молодежь с радостью готовилась отправиться в город. Вокруг них суетился Белов, собирая подписи за выдачу парадных шашек.

– Ваше благородие, разрешите обратиться, – выступил вперед Зернов.

– Слушаю, – кивнул ротмистр.

– Юнкер Свойский изъявил желание остаться, дабы исправить упущения в занятиях верховой ездой, – отрапортовал «майор».

По лицу Свойского было видно, что он такого желания не изъявлял. Это была месть Зернова за ослушание в гербовом зале.

– Господин Свойский, это так? – уточнил Чагин.

– Так точно, ваше благородие! – без лишнего энтузиазма подтвердил юнкер.

– В таком случае в полдень жду в конюшне, – ротмистр покосился на Владимира. – По окончании занятий проводите господина Корсакова до могилы юнкера Авалова.

– Будет исполнено! – понуро согласился Свойский. Остальные юнкера, хихикая и шушукаясь, оставили его. В парадных двубортных шинелях из черного меха с эполетами и высоких шапках с султаном из белого конского волоса они выглядели слегка несуразно – вчерашние дети, играющие в офицеров.

– Вашбродь, оставьте росчерк, будьте любезны, – обратился к ротмистру Белов. – За лошадку с санями.

Чагин не глядя подмахнул документ, кивком попрощался с каптенармусом и Корсаковым и удалился к себе в дежурку. Свойский понуро поплелся на второй этаж по правой лестнице.

– Зря они так, – грустно проводил его взглядом вахмистр.

– Не одобряете? – поинтересовался Владимир.

– А чего ж там одобрять? Сам кадетом был. Знаете, как эта традиция называется?

– Да, цук.

– Угу. Не все выдерживают. Свойский-то – не жеребенок, а дрессируют, как животину. Притом ребята, которым полагается быть его друзьями. А они вместо этого танцуют под дудку второгодника. Майор, тоже мне!

С лестницы донесся мелодичный звон башенных часов. Белов спохватился:

– Батюшки, это уже половина, что ли? Простите покорно, Владимир Николаевич, служба!

Корсакова тянуло потратить время с пользой и залезть-таки в генеральский флигель, но на улице был слишком солнечный зимний день, а дверь в дом, как назло, отлично просматривалась из учебного корпуса. Перед Владимиром встал вопрос, мучивший еще Чернышевского, – «что делать?». К его счастью, в холл вышел пребывающий в приподнятом настроении Красовский.

– А, Владимир Николаевич, вы еще здесь? Не будет ли у вас желания отведать чудесного дара новоаквитанских виноградников в моей компании?

– Это вы про коньяк, Алексей Осипович? От таких предложений не принято отказываться.

Комната Красовского располагалась в хозяйственном корпусе сразу у входа. В отличие от спартанского жилища полковника, доктор жил крайне уютно. По стенам были развешаны фотографии и дагеротипы, на полочке у окна ютились всевозможные безделушки, в основном – с Кавказа.

– Воспитанники училища присылают, – проследил за взглядом Корсакова врач. – Не забывают старика!

– А это ваша супруга? – уточнил Владимир, разглядывая единственный нефотографический портрет. На нем неизвестный художник изобразил юную красавицу с мечтательным взглядом.

– Нет, – коротко ответил врач. – Сестра. Она умерла.

В его голосе Корсакову почудилась едва заметная капелька затаенной злобы, но продолжать доктор не стал.

– Простите, Алексей Осипович.

– Будет вам… Это было давно.

Врач неловко улыбнулся, демонстрируя, что тема закрыта и зла на собеседника он не держит. Толстячок извлек из тумбочки коньяк и два бокала, артистично разместив их на столе.

– Николай Сергеевич компанией особенно не балует, – пожаловался Красовский. – Сегодня только, в виде исключения, под Рождество.

– Странно, я видел его утром, и он показался мне слегка раздраженным.

– Да? Где это вы столкнулись?

– Не то чтобы столкнулись. Он выходил из генеральского флигеля…

– Неужели? – Доктор попытался переспросить небрежно, но Корсакову показалось, что в его голосе мелькнула нотка беспокойства. – Ну, он, верно, по своим, начальственным, делам. Все училище теперь на нем…

Красовский замолчал, уставившись на пустые рюмки. Владимир испугался, что маленький врач сейчас замкнется в себе, поэтому спросил:

– Скучно вам тут?

– Нет-нет, что вы! – опомнившись, замахал рукой доктор. – Наоборот. Мне очень нравится здесь трудиться. Увы, хоть я и был военврачом, причем, осмелюсь заметить, не последним, шум битв и стоны раненых все же не по мне. Тихий быт в училище куда приятнее. К тому же Богдан составляет компанию. Вахмистр Белов. Он живет в соседней комнате. Замечательный молодой человек! Ну, за что выпьем?

В привычки Корсакова не входило распитие коньяка в одиннадцать утра, но доктор, похоже, скучал и был настроен поговорить. Упускать такой шанс узнать побольше об училище и его обитателях было нельзя. Поэтому Владимир прилежно присоединился к первому тосту за училище.

– Николай Сергеевич сказал, что вы с ним знакомы еще с юнкерства, – закинул пробную удочку Корсаков после нескольких минут отвлеченной беседы.

– О да! Мы же оба дмитриевцы. Из этих самых стен выпустились! Он, я, покойный Сердецкий и… Впрочем, неважно.

– Значит, нравы «зверей» и «корнетов» хорошо знаете?

– Конечно! Славные были времена, скучаю по ним. Нет дружбы крепче, чем дружба выпускников военного училища. Традиции связывают. Мы даже вписали свои имена в историю корнетства!

– Как это?

– Ну, как же! У каждого училища есть своя книга, передаваемая из поколения в поколение среди воспитанников. Зовется сей труд «Звериадой». Книга Дмитриевского училища начата в 1827 году, представьте себе! Каждый курс вносит в нее свои достижения, курьезы, чаяния. Не знаю, где книга хранится сейчас – юнкера держат это в тайне, конечно же. Но если посмотреть записи за сорок первый и сорок второй годы, то вы найдете там имена Сердецкого, Красовского, Панина…

Он оборвал ностальгическую речь на полуслове, как будто в списке должна была идти еще одна фамилия, которую доктор не хотел произносить. Владимир понял, что задать вопрос напрямую значит насторожить Красовского, поэтому сделал вид, что не обратил внимания на эту оговорку.

– А как же «цук»? – вместо этого спросил он. – Думаю, о нем у вас менее восторженные воспоминания?

– Вы гражданский, Владимир Николаевич, простите покорнейше, вам не понять, насколько он важен для воспитания будущих офицеров. – Доктор пригубил коньяк и довольно рассмеялся: – К тому же какой сейчас «цук»? Так, шалости! Вот в наше время…

И Красовский ударился в пространную лекцию о своих школьных годах. Как корнеты-второгодники катались на спинах «сугубых вандалов», стегая их плетками. Как заставляли первогодок стоять зимними ночами под открытыми форточками и докладывать, чем пахнет с улицы. Как отправляли «зверей» в путешествие из Петербурга в Москву – заставляли высчитывать время и расстояние, пройденное поездом, и рапортовать о прибытии на каждую станцию. Владимир слушал, находя подобное отношение к учащимся унизительным, но Красовский, судя по всему, вспоминал о юнкерских годах с ностальгией и умилением. В результате за пару часов в компании доктора Корсаков не узнал ничего полезного, но, по крайней мере, лучше представлял, что творится в головах офицеров и воспитанников. Что касается головы самого Владимира, то она гудела от коньяка, поэтому он почел за лучшее перебраться в свою комнату и задремать.

Свойский постучал в его дверь, когда на улице уже начало смеркаться.

– Владимир Николаевич, мне приказано показать вам могилу Авалова, – переминаясь с ноги на ногу, сказал он. – Это из-за нашего рассказа?

– Нет, просто любопытствую, – беззаботно ответил Корсаков. – Она далеко?

– Не очень. Летом можно было бы пройти напрямки, но сейчас там все завалено снегом, придется в обход. Полегче будет.

Даже маршрут «полегче» оказался для Корсакова и юнкера почти испытанием. Снег валил почти неделю, поэтому тропинку, на которую рассчитывал Свойский, совсем занесло. Юноша несколько раз предлагал повернуть назад, но Владимир был непреклонен. В запущенном парке быстро темнело – солнце давно скрылось за верхушками деревьев. На ложбину, через которую пытались пройти молодые люди, опустился синеватый зимний полумрак. Вскоре он грозил вообще укрыть все непроглядной тьмой. Корсаков уже даже был близок к тому, чтобы послушать юнкера и повернуть назад.

Могила открылась внезапно. Лес, практически сомкнувший вокруг них свои изломанные ветви, отступил. Не успевшее окончательно потемнеть зимнее небо освещало берег пруда последними отблесками дня.

Место последнего упокоения юнкера Авалова было окружено черной чугунной оградой, достававшей Корсакову до пояса. Могила выглядела почти занесенной снегом, отчего торчащие из-под белого наста острые пики казались зубами готового закрыться капкана. Над могилой возвышался черный четырехгранный обелиск с золотыми буквами: «Он умер за Царя и Отечество. Александр Ан. Авалов, 1834–1854». Летним днем монумент, возможно, выглядел бы скромно и живописно, но в зимних сумерках смотрелся откровенно зловеще. Кругом установилась звенящая тишина – стих ветер, ни звука не раздавалось из чащи леса, в который превратился старый парк. Корсаков сделал шаг к могиле. Хруст снега под ногой показался оглушающим.

– Владимир Николаевич, – раздался испуганный шепот Свойского. – Давайте уйдем. Пожалуйста.

– Да, сейчас, – рассеянно ответил Корсаков, подойдя вплотную к ограде.

– Смотрите, совсем стемнело! – не унимался юнкер. – Нам будет сложно вернуться обратно!

– Я же сказал, сейчас пойдем, – отрезал Корсаков. Он протянул руку, нерешительно помедлил несколько мгновений, а затем приложил ладонь к обелиску.

Тишину разорвало истошное конское ржание.

Владимир отпрянул от могилы, натолкнувшись на Свойского. Бедный юнкер упал в снег и отполз на несколько шагов назад.

Ржание повторилось. В маленькой лощине у пруда было невозможно определить, откуда идет звук, – казалось, что он окружает их.

– Это он… – дрожащим голосом пропищал Свойский.

– Кто? – переспросил Корсаков, настороженно озираясь.

– Призрачный юнкер! – еле выговорил юноша.

Ржание раздалось в третий раз. За ним последовал топот копыт. Казалось, от него вздрагивает сама земля. Владимир продолжал оглядываться, пытаясь понять, откуда приближается неведомый всадник. На мгновение ему показалось, что сейчас разверзнется земля и сам Авалов выскочит из могилы верхом на истлевшем костяном коне. Но движение мелькнуло не со стороны могилы, а в лесу. Что-то белое неслось среди деревьев на опушке, приближаясь к ним.

– Мамочки! – истошно завопил Свойский и бросился обратно в лощину.

Из леса вылетел жуткий всадник. Белая масть коня ярко выделялась на фоне черного леса, но на месте, где должна была оказаться голова скакуна, зияла темная пустота.

Как и у седока – над парадным мундиром тоже ничего не было.

Безголовый наездник на безголовом коне.

Кошмарный всадник скакал прямо на Корсакова, подняв над собой кавалерийскую саблю. В последний миг Владимир бросился в сторону, избежав столкновения с наездником. Конь и его безголовый седок промчались мимо, оглашая округу низким жутким хохотом.

XI

24 декабря 1880 года, вечер, Дмитриевское военное училище, Москва

Юнкеру Зернову потребовалось почти полчаса, чтобы проскакать вокруг парка. Он описал длинный крюк и остановился на опушке недалеко от конюшен за хозяйственным корпусом. «Майор» внимательно озирался, пытаясь понять, не увидит ли его кто. Наконец он громко ухнул, подражая ночной сове. Из конюшен раздалось ответное уханье, затем ворота отворились. Их придерживали Капьев и Макаров. Зернов спешился и, ведя лошадь под уздцы, быстро пересек открытое пространство от опушки до конюшен. Другие юнкера споро закрыли ворота. Их разбирал хохот, но Зернов строго приказал:

– Отставить! – Он хлопнул коня по крупу. – Помыть Верного и в эскадрон!

Действительно, и морда скакуна, и голова самого юнкера были измазаны черной сажей, из-за чего Зернов внешне напоминал карикатуру на африканца, разве что в крайне дурном вкусе. Младшие юнкера принялись оттирать коня. «Майор» сунул голову в бадью с водой, стуча зубами от холода, тщательно смыл сажу и насухо вытерся принесенным полотенцем. Саблю он предусмотрительно спрятал в глубине конюшни, под стогами сена.

– За мной! Ни звука! – приказал он. Юнкера выбрались из конюшни и снова дали крюк по опушке леса, стараясь никому не попасться на глаза. Они вынырнули из-за деревьев с другой стороны от главного корпуса. В неприметном закутке у дороги их ждали сани с закутавшимся в покрывало от холода Карповым на козлах.

– Ну как? – стуча зубами, спросил возница.

– Вставили клистир сугубому! – довольно объявил Зернов. – Возвращаемся. И помните, ни слова, пока не вернемся в эскадрон! Никто не должен догадаться, что мы вернулись раньше! Там сейчас наверняка переполох стоит!

Погода стремительно ухудшалась – снег летел почти параллельно земле из-за диких порывов ветра. Юнкера подъехали к парадному входу, зашли в главный корпус и, выстроившись в ряд, отрапортовали Чагину о своем возвращении. К удивлению юнкеров, тот воспринял их возвращение абсолютно спокойно. Зернов, нарушив собственный приказ, даже осмелился полюбопытствовать:

– В наше отсутствие ничего не произошло?

– Нет, господа, – ответил дежурный офицер. – А что, должно было?

– Никак нет! – поспешно ответил Зернов. Юнкера проследовали на второй этаж («майор» – по левой лестнице, остальные – по правой). Они вошли в эскадронное помещение – сначала в «курилку», отделяющую комнаты первого и второго годов, а затем – в свою спальню. Это был длинный зал с двумя десятками кроватей, отделенных друг от друга высокими тумбочками. Спальня сейчас стояла пустой, лампы под потолком не горели, отчего углы комнаты были темны.

– А где Свойский? – спросил, оглядываясь, Макаров.

– Неважно, – отмахнулся Зернов, проходя в глубь комнаты. – Должно быть, еще бегает по лесу! Что ж, – он обернулся к другим юнкерам, раскинув руки на манер магистра масонской ложи. – Звери, сугубые звери, хвостатые, пернатые, мохнатые! Земля трескается, камни лопаются, воды выходят из берегов при виде вас! Помните, звери, что, вступив под своды славной Школы, вы становитесь жалким подобием ее юнкеров! Но сегодня вы сделали первый шаг к тому, чтобы стать господами корнетами!

– А я бы сказал, что экзамен вы провалили, господин Зернов, – раздался голос из темного угла. Юнкера испуганно вскрикнули и обернулись к говорившему. Из тени выступил неприятно ухмыляющийся Корсаков. – Предположим, я поставил бы вам «удовлетворительно» за изобретательность. Но воплощение даже на «балл душевного спокойствия» не тянет!

– О чем вы, Владимир Николаевич? – попытался изобразить неведение Зернов.

– Полагаю, услышав, что Свойскому было поручено проводить меня до могилы Авалова, вы решили организовать оригинальную пакость, в продолжение ваших историй о призрачном юнкере. Не скрою, на более нервическую личность задумка могла бы и подействовать. К сожалению, я еще в первую ночь догадался, что меня хотят напугать. Весь этот топот, хлопающие ставни ночью, вроде как катающиеся по коридору головы. Кстати, вы же использовали ядро для учебной пушки. – Он резко повернулся к побледневшему юнкеру: – Не так ли, господин Макаров?

– Да! – машинально ответил юнкер.

– Молчать! – запоздало рявкнул Зернов.

Владимир удовлетворенно кивнул.

– На случай, если бы глупый сугубый преподаватель ничего не понял, вы разыграли передо мной спектакль на первом занятии. А уж когда подвернулась возможность подкараулить меня у могилы…

Корсаков начал расхаживать вдоль замерших юнкеров, самодовольно улыбаясь и лениво жестикулируя. Он явно наслаждался тем, что, в отличие от занятий, сейчас внимание слушателей безраздельно принадлежало ему.

– Предположу, что план оформился сразу, как вы услышали приказание Чагина проводить меня до могилы. Перед уходом вы шепнули Свойскому, чтобы он повел меня туда как можно позже. Судя по реакции бедного юноши – о своей задумке вы его не предупредили.

– Что с ним? – подал голос Карпов.

– Натерпелся, конечно, но сейчас с ним все хорошо, он под присмотром доктора Красовского. Вернемся к плану господина Зернова. Вы возвратились в училище раньше назначенного срока, пробрались в конюшни и подождали, пока Свойский поведет меня к пруду. Очевидно, один из вас, предположу, что сам Зернов, намазал лицо и морду коня чем-то черным. Он верно догадался, что в темноте будет казаться, что у скакуна и всадника нет головы. Особенно если заранее напугать зрителя легендой, ржанием из леса и скакать достаточно быстро. Повторюсь, как показывает пример бедолаги Свойского, с нервической личностью план мог бы сработать. Увы, это не первый подобный трюк, с которым я столкнулся, и уж подавно – не самый изобретательный и не самый качественно разыгранный. Хотя сабля меня действительно несколько напугала – мало ли, как вы ею будете махать, – Владимир издевательски изобразил в воздухе несколько фехтовальных пассов. – Так что пришлось брать Свойского за шкирку и возвращаться обратно в училище. Поэтому ваше роскошное тактическое отступление от конюшен я имел удовольствие лицезреть лично, так что не отнекивайтесь, пожалуйста.

– Что с нами будет? – спросил Капьев.

– Оставлю это решение полковнику Панину. Я доложил ему о вашей выходке менее получаса назад, дальше дело за ним, – пожал плечами Корсаков, прежде чем повернуться к Зернову и угрожающе сощуриться. – Но вот на вашем исключении, молодой человек, я буду настаивать!

«Майор» открыл было рот, чтобы ответить, но в это время с лестницы донеслись чьи-то торопливые шаги. На пороге спальни возник ротмистр Чагин. Всегдашнюю невозмутимость сменила неподдельная обеспокоенность.

– Господин Корсаков? Беда! Идите за мной!

XII

24 декабря 1880 года, вечер, Лефортовская полицейская часть, Москва

К вечеру жизнь в Лефортовской полицейской части, монументальном двухэтажном доме с пожарной каланчой, начала затихать. Потихонечку расходились по домам чиновники, получив и распределив меж рядовыми сотрудниками праздничные подношения окрестных купцов и промышленников. Никаких взяток, боже упаси, исключительно добровольные дары бравым сыщикам за неусыпную охрану покоя и правопорядка. Погода портилась. Вновь пошел снег, да с такой силой, что грозил скрыть из виду возвышавшуюся над частью пожарную каланчу.

Благостному предпраздничному настроению не поддавался поручик Постольский. Ему выделили маленький стол в углу общей комнаты на втором этаже, где он и разбирал в свете лампы с зеленым плафоном стопку документов, присланных из Петербурга. Еще в первый день по приезде Павел отбил телеграмму своему непосредственному начальнику, ротмистру Нораеву, и запросил сведения по офицерам и учащимся, которые находились в училище в ночь убийства. Сегодня запрошенные бумаги наконец прибыли в сопровождении хмурого молчаливого фельдъегеря, который исчез так же быстро и тихо, как появился. Высланные Нораевым сведения содержали как официальные документы, так и откровенные сплетни, собираемые III отделением, что называется, «про запас».

Чтобы упростить свою задачу, Постольский вооружился чистым листом бумаги, на который вписал всех девятерых обитателей Дмитриевского училища. Постепенно вычитывая присланные бумаги, он вносил рядом с каждым именем необходимые пометки, добавлял стрелочками связи, года, должности. Павел обладал необычайно аккуратным и разборчивым почерком, поэтому, несмотря на обилие комментариев, вскоре у него на столе лежала вполне удобочитаемая схема, смахивающая немного на изображение сложного девятиугольного созвездия.

Меньше всего связей и заметок досталось юнкерам. Карпов, Макаров, Свойский и Капьев поступили в училище из самых разных военных гимназий – кто из Нижнего Новгорода, кто – из Орла, и так далее. Их отцы все как один были военными, но при этом также служили в разных подразделениях и в разных уголках империи. Особняком стоял юнкер Зернов – он приходился младшим сыном чиновнику военного министерства, который начинал службу в полку генерала Сердецкого, однако их пути тоже довольно быстро разошлись.

Кавалерист Чагин, 27 лет, из смоленских уланов. Оказался личностью интересной. Блестящий офицер и знатный бонвиван имел виды на карьеру в гвардии после войны с турками, однако, судя по всему, несколько переоценил свою значимость после головокружительных успехов на личном фронте, закрутив роман с замужней дамой. Отправка его в Дмитриевское училище была то ли ссылкой, то ли тихой гаванью, дабы пересидеть бурю, начатую возмущенным и могущественным супругом.

Вахмистр Белов, недавно отпраздновал 28-й день рождения. Сирота, сведений о родителях не сохранилось, однако в возрасте 8 лет был определен в Александровский кадетский корпус для малолетних сирот. После упразднения корпуса переведен в Первый кадетский, как «подающий надежды». Его успехи, видимо, были действительно выдающимися, потому что Белов начал службу кавалеристом гвардейского корпуса. Дослужился до вахмистра – высшего унтер-офицерского чина, помогая командиру эскадрона. Был ранен в Русско-турецкой, с 1879-го стал каптенармусом Дмитриевского училища. Мог ли он пересечься с Чагиным во время войны с османами, и если да – то что их объединяло?

Больше всего связей было между Красовским, Паниным и покойным Сердецким. Они были неразлучны с середины 1840-х. Когда Сердецкий получил свой собственный полк, за ним сразу же последовали оба его друга. Во время Дунайской кампании Иван Павлович отличился в сражениях с турками и даже был произведен впоследствии в генералы, но уже очень скоро его карьера по неизвестным причинам замедлилась. В 1865 году Сердецкого назначили начальником училища, где он со товарищи и провел следующие 15 лет. В заметках Нораева нашлась приписка, что генерал отметился чем-то предосудительным во время Крымской войны. Доказательств не нашлось, со временем история подзабылась, но подозрения остались, поэтому чин и хлебную должность Сердецкий в результате получил, но являлись они, скорее, почетной ссылкой. В действующую армию генерала не возвращали ни для подавления польского восстания, ни для недавней войны с турками.

Постольский потер уставшие глаза и еще раз обвел взглядом получившуюся схему. В ней очень четко вырисовывались три группы, не связанные между собой, – юнкера, офицеры и начальство. Это было похоже на мозаику, которой не хватает одного элемента. Павел встал и раздраженно прошелся по пустому помещению, разминая затекшие ноги и спину. Он еще раз взял с соседнего стола конверт, принесенный фельдъегерем, и тряхнул его в пустой надежде на чудо. И чудо произошло. Из конверта выскользнул и медленно спланировал в круг лампы лист бумаги, дотоле застрявший внутри. Не особо рассчитывая на удачу, Постольский пробежал его глазами.

Письмо было направлено на имя князя Горчакова, командующего войсками во время Дунайской кампании в 1853-м, от некой Натальи Шеляпиной. По мере чтения глаза Постольского расширялись все больше и больше. Все были здесь: Сердецкий, Панин, Красовский. Взгляд Постольского метался от строки к строке, перескакивая со слова на слово: «заговор», «саботаж», «кражи», «мой собственный брат». Новая связь. И новая причина, по которой кто-то может желать генералу смерти. И не только ему. Постольский схватил свою шинель и бросился из комнаты в поисках служащего, который бы мог подсказать ему, где находится ближайший телеграф.

XIII

24 декабря 1880 года, вечер, Дмитриевское военное училище, Москва

Погода стремительно ухудшалась и вокруг славной военной школы. В коридорах училища царил холод и гуляли сквозняки. Из-за плотных стекол слышался дикий свист вьюги, а из окон виднелась лишь белая круговерть. Но не от этого похолодела спина и застыли все жилы Корсакова, стоящего в дверях квартиры полковника.

Только благодаря лохмотьям, сохранившим следы полковничьих регалий, в окровавленной фигуре на полу кабинета можно было признать командира эскадрона Панина. В реальности нанесенные ему травмы выглядели куда страшнее, чем в сухом описании осмотра места преступления. Корсаков подавил позыв тошноты.

Самым страшным было то, что полковник еще был жив. Его грудь часто, но слабо вздымалась. На губах пузырилась кровь. Рядом с ним на колени припал доктор Красовский. Чагин остановился за дверью и встал на страже.

– Как он? – только и смог спросить Владимир.

– Боюсь, с такими ранами не живут, – горестно заключил Красовский. – Я могу лишь попытаться облегчить его страдания.

Панин захрипел. Корсаков, подавляя желание отвернуться, опустился рядом с полковником. Тот искал глазами кого-то, явно не различая склонившихся над ним людей. Наконец его взгляд сфокусировался на Красовском.

– Леша… Это он… – тихо прохрипел полковник. Каждое слово причиняло ему дикую боль, но военный продолжил: – Он… вернулся… за… нами…

Усилием воли он поднял дрожащую окровавленную руку. Владимир аккуратно накрыл ее своими ладонями. Перед глазами встал образ офицера, того самого, четвертого, с дагеротипа в кабинете Сердецкого.

Он стоял в бежевой форме уланского майора посреди окруженной осенними деревьями поляны в лесу, утопающем в утреннем тумане. Затем Корсакова словно отбросило назад – он летел сквозь строй солдат, каждый из которых вздымал и опускал хлесткие пруты, рассекая воздух. Полет Владимира закончился резкой остановкой на другом конце солдатского ряда. Майор в бежевой шинели исчез вдали – и вдруг он с неправильной, нечеловеческой скоростью оказался перед Владимиром. Форма его начала рваться и расходиться по швам, обнажая кожу, на которой проступали кровавые полосы. Плоть сползала с него лоскутами, оставляя лишь красное мясо. Нетронутыми оставались только глаза. Но они выражали не боль. В глазах казненного офицера плескалась кошмарная, обжигающая, разрывающая душу ненависть.

Корсаков выпустил руку Панина, оборвав видение, и отпрянул, чуть не повалив гостевой стул. Панин еще раз со свистом втянул воздух и затих окончательно.

– Алексей Осипович, – хрипло обратился он к Красовскому. – Кажется, нам нужно поговорить.

Корсаков наказал Чагину закрыть дверь и никого не пускать. Владимир понимал, что затея эта бессмысленная – в училище остались только испуганные юнкера в своей спальне, ротмистр, Красовский, Белов и он сам. Кто может заглянуть в комнату полковника? Кто вообще захочет это сделать, зная, что там лежит?

Вместе с Красовским он переместился в гербовый зал. Украшенное к Рождеству помещение с елью по центру сейчас выглядело издевательски празднично.

– Это вы нашли Панина? – спросил Корсаков.

– Да, – подтвердил врач. – Я попросил Белова приглядеть за Свойским в лазарете и пошел к полковнику.

– Зачем?

– Спросить, остается ли в силе праздничная служба. Вы сами видите, какая там вьюга. Я опасался, что отец Василий до нас не доберется.

– Значит, Белов и Свойский остались у вас… А где был Чагин?

– У себя, в дежурке. Я позвал его, когда обнаружил Николая Сергеевича.

– А местонахождение юнкеров могу подтвердить я, – кивнул Корсаков. – Значит, пока что мы не знаем, где находился и что делал наш дорогой ротмистр…

– Неужели вы подозреваете… – начал доктор.

– Алексей Осипович, убиты начальник училища и его заместитель. Простите, но мне сложно поверить в то, что неизвестный злоумышленник дважды проник к вам извне. Боюсь, что убийца сейчас здесь, в этом училище, и находился тут с самого начала.

– О господи… – прошептал полненький врач.

– Позвольте вопрос: кто такой этот «он», о котором говорил Панин? Откуда он вернулся?

– Неважно. Это невозможно. Просто бред умирающего.

– Алексей Осипович, – Корсаков подошел вплотную к Красовскому и навис над ним. – Я видел фотографию в кабинете генерала. Два человека с нее уже погибли. Легко предположить, кто должен стать третьей жертвой, ne s’est pas? ^[42] Когда я попытался спросить Панина, кем был четвертый офицер с дагеротипа, он побледнел и послал меня вон. Поэтому прошу вас, будьте откровенны. О ком говорил Панин?

Красовский сглотнул и отступил на шаг от Корсакова. Маленький доктор, казалось, резко сдулся, как воздушный шар, лишенный горячего воздуха. Он прошаркал к стульям вдоль стены и грузно опустился на один из них.

– Виктор Шеляпин его звали. Дагеротип, что вы видели, был снят в 1853 году, незадолго до отправки нашего полка на Дунай. Командовал им Сердецкий, я заведовал походным госпиталем, Панин служил по интендантской части.

– А Шеляпин?

– Шеляпин, увы, был адъютантом Ивана Павловича, обладая его безусловным доверием. Замкнутый человек, себе на уме, но отличался безоговорочной преданностью и смелостью. По крайней мере, мы так думали… Хотя… Почему мы? Все так считали! Сердецкий, Панин и Шеляпин даже боролись вместе за сердце одной прекрасной юной особы, но она предпочла Виктора. Это разбило сердце Ване и Коле, но они приняли удар как должно и желали молодым самого лучшего. Потом наш полк выступил в Валахию. Несколько месяцев мы провели на позициях, ожидая, чем закончатся переговоры. Конечно же, все желали им провала, чтобы мы наконец-то смогли бить османов. Но дни шли один за другим, недели сменялись неделями – а команды все не было. Начались болезни. Мелкие стычки, в которых мы теряли разъезды убитыми и ранеными. Тогда все и завертелось…

Доктор извлек из кармана флягу и приложился к ней.

– Что завертелось? – нетерпеливо спросил Корсаков.

– Мы начали замечать проблемы со снабжением. Не хватало патронов, обмундирования, продовольствия, медикаментов. Мы с Паниным провели ревизию, и вскрылось, что мы недополучаем выделенные полку средства. Сердецкому было доложено… – Красовский глубоко вздохнул, собираясь с силами. – Виктор, человек, которого мы почитали за друга, который был практически нашим братом, торговал полковым имуществом. Вскрылись случаи контрабанды, концессионерства, даже контактов с османами. Приближалась зима, турки готовились перейти в наступление… Понимаете, у нас не было другого выхода!

– Понятно, – кивнул Корсаков. – Шеляпин был разжалован в рядовые и пущен сквозь строй, верно?

– Истинно так, – по пухлому лицу доктора потекли слезы. – Самое тяжелое решение в нашей жизни. И самая страшная картина, которую мне доводилось видеть.

– Теперь Шеляпин вернулся, чтобы отомстить, – пробормотал под нос Владимир. – Черт, зачем я только гонялся за этим призрачным юнкером, только терял время…

– Но как он мог вернуться?! – вскричал Красовский. – Он умер! Я сам засвидетельствовал его смерть двадцать семь лет назад!

– Смерть, знаете ли, останавливает не всех… – хмуро пояснил Корсаков. – Но почему именно здесь и сейчас? И кто ему помогает?

– О чем вы? – пораженно спросил Красовский.

– Пока неважно! – отрезал Корсаков. – Если все так, как вы говорите, то мы знаем следующую жертву. Надо срочно увезти вас отсюда. Идемте!

В холле к Чагину присоединился вахмистр Белов в теплом тулупе. Вернувшихся Корсакова и врача он встретил взволнованным взглядом.

– Это правда? Полковник Панин убит?

– Боюсь, что так! А куда вы дели Свойского?

– Отправил его к юнкерам. Чем я могу помочь?

– Нам нужно как можно быстрее покинуть училище. Всем. Но в первую очередь – удалить отсюда доктора Красовского.

– Владимир Николаевич, да как же это сделать! – сокрушенно покачал головой каптенармус. – Видали, какая буря налетела? Мы околеем прежде, чем доберемся до города!

– А если на санях? Или верхом?

– Дороги не видно, собьемся с пути!

– Боюсь, у нас нет другого выбора! Сможете запрячь сани и оседлать лошадей?

– Слушаюсь! – кивнул Белов, хотя уверенности в его голосе не добавилось. Он запахнул поплотнее тулуп, с видимым усилием открыл входную дверь (столь сильным был ветер) и вышел в пургу.

– Простите, что вмешиваюсь, господа, – вступил в разговор Чагин. – Но из здесь присутствующих я лучший наездник. Погода, безусловно, отвратительная, но я справлюсь. Доберусь до Лефортовской части и вернусь с полицейскими.

– Не стоит, ротмистр, – сказал Владимир, стараясь не выдать голосом своих подозрений. – Вы отвечаете за юнкеров. Пожалуйста, убедитесь в их безопасности и подготовьте их к отъезду.

– Будет исполнено, – ротмистр щелкнул каблуками и отправился на второй этаж. Он даже не подумал перечить или обратить внимание, что приказания ему отдает штатский – настолько Владимир был окружен аурой спокойной уверенности.

– А что делать мне? – спросил Красовский.

– Держаться поближе ко мне и честно отвечать на вопросы, – велел Корсаков.

XIV

ТЕЛЕГРАММА

ПЕТЕРБУРГ, УПР. ГРАДОНАЧАЛЬСТВА, НОРАЕВУ

ПРОШУ СВЕДЕНИЙ О ШЕЛЯПИН ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ зпт ШЕЛЯПИНА НАТАЛЬЯ ОСИПОВНА ТОЧКА ПОСТОЛЬСКИЙ

ТЕЛЕГРАММА

МОСКВА, ЛЕФОРТОВСКАЯ ПОЛ. ЧАСТЬ, ПОСТОЛЬСКОМУ

ШЕЛЯПИН ОБВИНЕН В 275 3 ^[43] ТОЧКА ПРЕДАН ВОЕННОМУ СУДУ 1853 В ЧЕТАТИ ВАЛАХИЯ ТОЧКА СКОНЧАЛСЯ

ШЕЛЯПИНА ТОЧКА СУПРУГА ТОЧКА ОБВИНИЛА СЕРДЕЦКОГО В ИЗМЕНЕ И УБИЙСТВЕ МУЖА ТОЧКА УМЕРЛА РОДАМИ 1853

ТЕЛЕГРАММА

ПЕТЕРБУРГ, УПР. ГРАДОНАЧАЛЬСТВА, НОРАЕВУ

ШЕЛЯПИНА ФАМИЛИЯ В ДЕВИЧЕСТВЕ

ТЕЛЕГРАММА

МОСКВА, ЛЕФОРТОВСКАЯ ПОЛ. ЧАСТЬ,

ПОСТОЛЬСКОМУ

КРАСОВСКАЯ

XV

24 декабря 1880 года, вечер, Дмитриевское военное училище, Москва

Голова Владимира раскалывалась от боли, но к разгадке он так и не приблизился. Красовский исправно отвечал на все вопросы, которые придумывал Корсаков, но ни один из них не мог пролить свет на причину возвращения Шеляпина. С момента гибели прошло чуть больше 27 лет – число не круглое. Дата смерти тоже не совпадала – адъютант подвергся наказанию и умер в октябре. Несмотря на свой проступок, Шеляпин был похоронен по христианскому обычаю недалеко от Четати.

– Так в чем же дело… – мерил шагами холл Корсаков. – Воинские почести он хотел, что ли? Считал наказание несправедливым? Но почему сейчас, черт возьми?! Почему здесь и сейчас?

– Но вы не объяснили, как возможно, что Шеляпин вернулся? – Красовский встряхнул свою флягу, но она оказалась пустой.

– Ваш Шеляпин – это неупокоенный мертвец. Злой дух, если пожелаете.

– Но это невозможно!

– Невозможно незаметно нанести полковнику Панину несколько тысяч ударов шпицрутенами меньше чем за полчаса. Это просто математика! Tout simple! ^[44] Здесь должно быть что-то, что притягивает Шеляпина! Или кто-то…

Красовский открыл рот, чтобы что-то сказать, но Владимир уже отвлекся на шаги со стороны лестницы. В холл спустился Чагин в сопровождении утеплившихся юнкеров. Они совсем не походили на самоуверенных юнцов, менее часа назад отмечавших удачную шутку над заезжим учителем. Владимир машинально отметил, что четверо юнкеров, включая Свойского, явно держались вместе, а вот «майор» Зернов оказался исключен из их компании.

Двери холла распахнулись, впустив снег и завывание ветра. Внутрь ввалился вахмистр Белов. Его роскошные усы и бакенбарды покрылись инеем, а сам каптенармус, кажется, от холода был готов отдать богу душу. Но Корсакова куда больше обеспокоило застывшее на лице служаки выражение страха и растерянности.

– Кони пропали! – Корсаков едва различал слова Белова, настолько стучали зубы вахмистра. – Я прихожу – а ворота настежь. Все пропали. Ускакали в ночь. Я пытался пройти по следам, но куда там… – Каптенармус обвел глазами собравшихся и неуверенно продолжил: – Они же не сами. Я за конюшнями слежу. Не могли они сами открыться. Их выпустил кто-то!

Корсаков заскрипел зубами от злости, обводя глазами собравшихся вокруг него военных. Ни один из них до конца не понимал всю серьезность нависшей над ними опасности. Но каждый мог выбирать цели для мести Шеляпина. Более того – кони! Юнкера божились, что те были живы, когда воспитанники покинули конюшни. Была у них возможность отпустить всех коней? Вряд ли. Красовский? Мог, у него было время. Чагин? Аналогично. Белов? Вполне мог это сделать только что. Получалось, что доверять сейчас он мог только юнкерам, да и спасать нужно было в первую очередь их и Красовского, который явно должен стать следующей жертвой.

– Господа! – принял решение Владимир. – Боюсь, что мы все в опасности. Сейчас я не имею времени и возможности раскрыть все обстоятельства угрозы, но поверьте мне – она значительная. Поэтому прошу проследовать за мной, – он увидел, как Чагин открыл рот, чтобы возразить или что-то спросить. – Прошу, пока без вопросов. Я был прислан сюда от жандармского отделения расследовать убийство генерала Сердецкого. Все объяснения – потом!

Совместными усилиями Белов и Чагин вновь распахнули дверь в снежную непогоду. Вахмистр по указанию Корсакова, несмотря на слепящий снег и постоянно растущие сугробы, провел цепочку людей к учебному корпусу. Внутри они поднялись вслед за Владимиром в его комнату, по-прежнему защищенную оберегающими фигурами по периметру.

– Господа, прошу вас оставаться здесь и не выходить из комнаты ни при каких обстоятельствах! – обратился он к юнкерам.

– Владимир Николаевич, – выступил вперед бледный, но уверенный Карпов, который после молчаливого остракизма Зернова принял на себя роль старшего среди воспитанников. – Мы будущие офицеры. Если нам угрожает опасность – мы готовы встретить ее лицом к лицу. У вахмистра в цейхгаузе есть шашки, которыми можно вооружиться. Если убийца генерала и полковника Панина здесь, мы поможем вам его найти!

– Благодарю за предложение и храбрость! – Несмотря на собранность, Корсаков нашел в себе силы добавить в голос теплоты. – Но убийца крайне хитер. Если мы устроим поиски, то сыграем ему только на руку. По одному он нас перебьет, а держась вместе, мы никогда не обыщем училище. У меня есть план, но для успешного его воплощения я должен быть один. Ротмистр, вахмистр, – он обернулся к Чагину и Белову. – Прошу остаться с юнкерами и проследить за их безопасностью. Доктор Красовский, на два слова!

Он вышел в коридор, дождался врача и плотно затворил дверь.

– Алексей Осипович, подумайте хорошенько, – понизив голос, обратился он к Красовскому. – В училище должна остаться какая-то вещь, принадлежавшая Шеляпину. Без нее призвать его дух невозможно. Что это может быть?

– Я не зна… – начал было доктор, но внезапно остановился. На его лице отразилась напряженная работа мысли. – Если только… У Володи… У генерала Сердецкого оставалось обручальное кольцо Шеляпина. Он хотел отдать его супруге Виктора, но Наташа… – он перевел дух. – Но она была на девятом месяце. Известие об измене Виктора разбило ей сердце и вызвало преждевременные роды. Она умерла… Насколько я знаю, кольцо так и осталось у Володи.

– Где оно может быть? – нетерпеливо спросил Корсаков. – В его кабинете?

– Нет, это личное, – покачал головой Красовский. – Если Володя его не потерял, то хранится оно во флигеле.

XVI

24 декабря 1880 года, ночь, Дмитриевское военное училище, Москва

Пробираясь сквозь пургу к генеральскому флигелю, Корсаков поймал себя на том, что в голове у него роятся какие-то совсем уж глупые и неуместные мысли. Например, стоило перед выходом поспорить с офицерами, что случится быстрее: его сдует и унесет ветром? Засыпет снегом так, что он замерзнет насмерть, не пройдя и ста шагов? Или его убьет поваленным деревом? Делайте ставки, господа! Желательно все-таки на бедного упорного Корсакова – Владимир был уверен, что если он не уничтожит источник проклятия, которое притягивает Шеляпина к училищу, то никакие охранные фигуры не спасут следующую жертву от мстительного духа. Казненный шпицрутенами адъютант явится и не уйдет, пока не сдерет заживо кожу с очередного несчастного. Поэтому главное – найти кольцо. С помощником Шеляпина из мира живых, который сейчас сидит в комнате с юнкерами и другими офицерами, придется разбираться потом. В обществе семи человек и без поддержки своего призрачного сообщника он явно не решится напасть на свою жертву.

К своему удивлению, Корсаков все-таки не сбился с пути и не был унесен стихией. Он достиг генеральского флигеля, последнего здания училища, где еще не успел побывать. Пришлось повозиться с дверью – сначала долго подбирать нужный ключ, а затем пытаться отворить ее, заваленную снегом по колено. Внутри было холодно. В сумрачной прихожей витал спертый запах. Владимир достал из-под шинели захваченную керосиновую лампу и подкрутил фитиль так, чтобы он давал максимум света.

В отличие от своего заместителя, Сердецкий явно жил на широкую ногу. Все комнаты были завешаны картинами, украшены изящными вазами, завалены пышными коврами и обставлены дорогой мебелью. Искать в этом довольно безвкусном царстве роскоши одно маленькое кольцо было довольно сложно. Но чем дальше продвигался Корсаков, тем больше он понимал, что оказался не первым посетителем флигеля со дня смерти генерала. Личные комнаты начальника училища несли следы обыска, причем не методичного и аккуратного, как сделала бы полиция. Нет, кто-то распахивал и не утруждался потом закрыть дверцы шкафов. Бумаги валялись в беспорядке, частью на столах, частью на полу. Некоторые стулья лежали так, словно кто-то просто отшвырнул их в сторону. С рабочего стола в кабинете смахнули все документы и письменные принадлежности, оставив только один лист, видимо, заинтересовавший человека, устроившего обыск. Корсаков мельком пробежал его глазами – прошение о приеме на работу за подписью Красовского. Имя человека, за которого просил врач, также было знакомым. Но главная находка ждала Корсакова в комнате, которую генерал использовал в качестве столовой.

Здесь тоже царил беспорядок, только уже другого характера. Скатерть была сорвана и валялась скомканной в углу. На столешнице кто-то изобразил заключенную в круг пентаграмму, каждой вершине которой соответствовала черная свеча. По диаметру фигуры бежали символы, знакомые Владимиру по отцовским урокам и старым гримуарам. Внутри линий пентаграммы был нарисован еще один круг, на этот раз совсем маленький.

– Для кольца, – пробормотал себе под нос Корсаков, внимательно изучая узоры на столешнице. Работа была грубой, ученической, но, как доказывали два трупа, вполне эффективной. Самого украшения внутри узора не было.

Внимание Владимира привлек маленький блестящий предмет, лежащий между нижними лучами звезды. Пуговица от мундира. Что там говорил Красовский? Что у Панина не хватало пуговицы на кителе?

– Так вот как ты указываешь жертвы! – снова прошептал Корсаков. – Кольцо для призыва Шеляпина и объект, чтобы привязать дух к мишени. Умница… И для второго ритуала выбрал закрытый флигель, где тебя точно никто не потревожит!

Он протянул руку к пуговице на столе:

– Посмотрим, кто же ты на самом деле!

Видение вновь перекинуло его в тело другого человека. Вот он сталкивается с Паниным в холле. Вот он произносит: «Прошу меня простить, ваше высокоблагородие!» Вот он удаляется, сжимая в кулаке оторванную пуговицу. Говорят, что человек слышит свой голос иначе, чем его собеседники. Возможно, это и правда, но голос человека с пуговицей Корсаков узнал сразу.

* * *

Когда Постольский потребовал у сыщиков Лефортовской части коня, на него посмотрели как на сумасшедшего: «В такую погоду на улице-то околеть можно, а вы собрались за город сунуться!»

Уже подъезжая к Дворцовому мосту, он пожалел, что не послушался полицейских. Метель свирепела даже не час от часу, а от минуты к минуте. Дороги перестали существовать. Не видно было ни неба, ни земли. Глаза застилал снег, в ушах стоял остервенелый свист ветра. Павел даже не сразу понял, что выехал на мост, – Яузу занесло снегом, сравняв берега и полотно переправы в единую ледяную пустыню. Спасала память да немногие оставшиеся видимыми ориентиры – верхушка наполовину засыпанного верстового столба или особо приметное дерево. Поворачивать назад было поздно. Конь под ним еле волочил ноги. Падет он – пропадет и Павел.

Огромный корпус училища, заметный издалека при свете дня, возник перед ним словно из-под земли, когда Постольский уже оставил надежду найти его. Снег начал заносить окна первого этажа, а в здании не горело ни огонька, хотя внутри должны были праздновать Рождество. Павел постучал в массивные двери, но никто не ответил. Он оглянулся на многострадального коня, который почти околел, и принял решение. Двери открылись с трудом, но Павел все-таки провел животное под уздцы внутрь парадного холла. Внутри царили холод, темнота и тишина. Сквозь распахнутые двери гербового зала виднелись неясные очертания праздничной ели, но на этом следы присутствия людей заканчивались.

– Эй! – громко крикнул Павел. – Есть кто-нибудь?!

Слова эхом отразились от пустых сводов холла и затерялись где-то в невидимых чертогах второго этажа. Здание по-прежнему не подавало признаков жизни, только копыта коня, переминающегося с ноги на ногу, громко цокали по мраморному полу. Павел заметил приоткрытую дверь справа, рядом с дежуркой, ведущую в квартиру Панина. Жандарм аккуратно приблизился к ней и заглянул внутрь – и почти сразу отшатнулся, разглядев в тусклом свете, пробивающемся из окна, тело полковника. Постольский извлек из кобуры служебный револьвер и взвел курок.

Быстрый обыск холла показал, что двери дежурки и цейхгауза были заперты, а гербовый зал и комнаты юнкеров стояли пустыми. Новых жертв, к облегчению Павла, не нашлось. Он помнил, что помимо главного здания во внутреннем дворе училища располагались еще два корпуса, поэтому с превеликим усилием распахнул вторые двери в холл и выглянул наружу. Сквозь вьюгу пробивался слабый огонек, блестевший на втором этаже левого дома. Павел помнил, как Корсаков объяснял – там находятся учебные классы и преподавательские комнаты. Это вселило надежду, что Владимир еще жив. Павел затворил за собой двери, чтобы не дать замерзнуть коню, и вышел наружу. Закрывая глаза от снега, летящего в лицо, и утопая в нем по колено, Постольский добрался до левого корпуса.

На первом этаже также было пустынно, но только на первый взгляд. Стоило Павлу сделать несколько шагов, как с боковой лестницы раздался щелчок взводимого револьвера и строгий голос окрикнул:

– Стой, кто идет!

Павел поднял вверх руки, чтобы не нервировать часового, и четко произнес:

– Поручик Постольский, жандармское! Участвую в расследовании убийства генерала Сердецкого!

Из теней на лестнице выступил ротмистр Чагин, опуская свой револьвер:

– Господи, поручик! Как вы добрались до нас в такую погоду?

– Если вкратце – то чудом, – ответил Павел, отметив, что часть ехидных корсаковских манер начала передаваться ему. – Где Владимир Николаевич?

– Корсаков? – переспросил вахмистр Белов, спустившийся следом за Чагиным. – Он отправился во флигель генерала, а что?

– А Красовский?

– С нами, на втором этаже. Юнкера там же.

– Не спускайте с него глаз! – потребовал Постольский. – Не выпускайте его из виду ни на минуту! Мне нужно во флигель!

– Я проведу, – вызвался Белов.

– Нет, останьтесь с юнкерами и Красовским, – отрезал Чагин. – Идемте, поручик, я покажу дорогу.

Снег почти занес цепочку корсаковских следов, но они еще угадывались на девственно-белом покрывале, укрывшем землю. Дверь генеральского флигеля осталась открытой, и в коридор уже намело небольшой сугроб.

– Проходите, я за вами, – прокричал сквозь метель Чагин. Постольский вступил в коридор, тревожно озираясь. Мокрые следы ботинок уходили в глубь дома.

– Владимир, ты здесь? – крикнул поручик. – Это я, Постольский.

– Павел?! – раздался недоверчивый голос откуда-то из дальней части флигеля. – Я в столовой. Идите по следам.

Постольский застал коллегу изучающим стол с нарисованной на нем оккультной фигурой.

– Как ты меня нашел? – удивленно спросил Владимир.

– Меня проводили, – ответил поручик, но в этот момент из-за его спины показался Чагин. Корсаков молниеносно вскинул большой черный револьвер и взял ротмистра на прицел.

– Стой! – крикнул Павел. – Это не он! Убийца – Красовский!

– А, ротмистр, это вы! – опустил оружие Владимир. – В вас я, пожалуй, стрелять не буду. – Он повернулся к Постольскому: – Ты ошибся, Павел. Красовский не убийца, он следующая жертва.

– Нет! – нетерпеливо оборвал его поручик. – Ты не понимаешь! Когда полк Сердецкого был в Валахии, адъютанта генерала…

– …по фамилии Шеляпин обвинили в воровстве и наказали шпицрутенами, знаю!

– Да дослушай же! – топнул ногой Павел. – Жена Шеляпина, Наталья, направила на имя командующего армией письмо, в котором утверждала, что на самом деле в хищениях виновны Сердецкий, Панин и Красовский. У нее не было доказательств, поэтому делу не дали ход, но одно подозрение поставило крест на дальнейшей карьере генерала. Шеляпина умерла при родах, но у нее остался брат. Ее девичья фамилия была Красовская! Наталья Осиповна, Алексей Осипович. Они родня. Врач мстит за свою сестру!

– Брат… – пробормотал Корсаков. – Это многое объясняет. Только Красовский не убийца, по крайней мере – не главный.

– Но кто тогда? – вскричал Постольский.

– Белов, – с тяжелым сердцем ответил Корсаков.

* * *

В комнате Корсакова их встретили настороженные юнкера, рассевшиеся по углам – кто на кровати, кто на стуле, кто на подоконнике. Старшие офицеры отсутствовали.

– Где Белов и Красовский? – рявкнул Владимир.

– Ушли, – ответил Карпов. – Сразу после ротмистра. Вахмистр зачем-то вызвал доктора Красовского, но с тех пор они не возвращались.

– Черт! – выругался Корсаков. Он молитвенно сложил руки у рта и начал нервно расхаживать по комнате. – Если они успеют… Если они успеют… – Он резко остановился, придя к какому-то решению, и ткнул пальцем в Чагина: – Ротмистр! От вас зависит безопасность юнкеров! Убедитесь, что они не сделают ни шага из этой комнаты, и сами оставайтесь с ними! Заприте дверь! Открывайте, только если вернусь я или поручик Постольский. Если явятся Белов и Красовский… – он задумался, – то лучше стреляйте в них через дверь!

– Но… – начал было Чагин.

– Сейчас не время! – остановил его Владимир. – Я не имею права вам приказывать, поэтому прошу… Нет, умоляю! Сделайте так, как я сказал. Хорошо?

Ротмистр смерил его недоверчивым взглядом, но затем кивнул и молодцевато отрапортовал:

– Будет исполнено! Дверь запереть, юнкеров не выпускать, Белова и Красовского не пускать!

– Спасибо! – прочувственно сказал Корсаков и одобрительно хлопнул Чагина по плечу. На секунду у него перед глазами мелькнула очередная вспышка чужой памяти.

Юнкерская спальня, утро. Вытянувшийся по струнке Свойский, оставшийся один в училище.

– Господин Свойский, – говорит Чагин, из глаз которого Владимир смотрит на мир. – О чем вас спросил юнкер Зернов?

– Что… – Свойский осекся. – Что есть прогресс, ваше благородие!

– Запоминайте, Свойский: «Прогресс есть константная эксибиция секулярных новаторов тенденции коминерации индивидуумов». А лучше запишите и зазубрите! Понятно?

– Так точно!

– То-то же! О том, что я вам помог, – тссс! Но если Зернов скажет, что вы ответили неправильно, – потом доложите мне!

– Спасибо! – отвечает тронутый юнкер.

– Выше нос, Свойский, – усмехается ротмистр. – Не посрамите честь воспитанника Дмитриевского училища. В двенадцать жду на занятиях!

Видение закончилось. Корсаков задержал руку на плече Чагина, ища нужные слова.

– Вы хороший человек, ротмистр! – наконец сказал он. – Берегите себя и юнкеров. Павел! За мной!

XVII

24 декабря 1880 года, ночь, Дмитриевское военное училище, Москва

Красовский лежал, привалившись к дверям хозяйственного корпуса, уже припорошенный снегом, но живой. Мороз, медленно убивавший маленького пожилого доктора, по крайней мере ослабил потерю крови. Постольский быстро осмотрел раненого и заключил:

– Его ударили ножом в живот, несколько раз. Похоже, задета печень.

– У Белова не было времени провести ритуал, – констатировал Владимир. – Давай затащим его внутрь.

Когда Корсаков коснулся врача, перед его глазами возникло лицо вахмистра. Он сидит в комнате Красовского, на другом конце маленького стола. Перед самим доктором – наполовину пустая бутылка. Голос Красовского прерывается, словно доктор плачет:

– Прости нас, прости нас, пожалуйста!

– Что такое, Алексей Осипович, за что простить? – непонимающе смотрит на него Белов.

– Ты вырос без родителей, без отчего дома, без имени… Мы так виноваты… Но, понимаешь, так было лучше! Только так! Это единственный выход! Они не знают о тебе! Только я! И я должен тебе рассказать!

Корсаков вынырнул из видения, чуть не уронив доктора, но спохватился и благополучно внес его в протопленный хозяйственный корпус. Помня, что комната Красовского была по соседству с жильем Белова, Владимир прислонил врача к стене, метнулся к двери вахмистра и вышиб ее. Как и ожидалось, внутри преступника не оказалось. Корсаков вернулся обратно в коридор. Они с Павлом внесли умирающего доктора в его комнату и положили на кровать. Постольский распахнул шинель Красовского и внимательно осмотрел рану, сокрушенно покачав головой.

– Старый дурак, – грустно прошептал Корсаков. – Павел, ты же изучал личные дела офицеров? Я знаю, что Белов сирота, и подкинули его на Юрьев день, но год рождения мы знаем?

– Да, 1853-й, – кивнул Постольский. – Родители неизвестны, возможно – он сын военного. Его в Александровский сиротский корпус определили, когда подрос, а это без протекции армейских невозможно.

– Тогда все сходится, – кивнул Владимир. – Ты сказал, что Наталья Шеляпина умерла при родах. А что случилось с ребенком?

– Как я понял, родился мертвым, – пожал плечами Павел. – По крайней мере, о его дальнейшей судьбе ничего не известно. Постой… Ты хочешь сказать, что…

– Да. Наш Богдан Юрьевич Белов – урожденный Шеляпин. Когда ты сказал, что Красовский был братом Натальи, все встало на свои места. Он отдал племянника в приют – вина Сердецкого в хищениях не была доказана, поэтому официально приговор Шеляпина остался в силе. Мальчик мог вырасти сыном предателя или сиротой. Красовский выбрал второе. Бьюсь об заклад, он организовал Белову протекцию для поступления в корпус. А в бумагах Сердецкого во флигеле я нашел прошение о приеме вахмистра каптенармусом в училище, за подписью и с рекомендациями Красовского.

– То есть он приютил племянника и в какой-то момент рассказал ему о том, что на самом деле произошло с его отцом! – заключил Постольский.

– Да… – раздался тихий шепот от постели умирающего. Глаза Красовского были открыты и полны слезами. – Я рассказал ему… все…

XVIII

1853 год, Валахия, экспедиционный корпус Русской императорской армии

– Ты в этом уверен? – грозно спросил полковник Сердецкий.

– Иначе бы не посмел бросать тень на друзей, – с сожалением подтвердил Шеляпин.

Они были одни в командирской палатке. Снаружи опускалась промозглая осенняя ночь, но внутри шло тепло от походной печки. Палатка вообще была на редкость уютной – с железной кроватью под мягким плюшевым одеялом, складным столиком и несколькими полками, забитыми бумагами и всякими безделушками, включая старое зеркальце в красивой серебряной оправе. Занавесь в углу ограждала походный умывальник.

– Впервые разговоры я услышал от солдат и младших офицеров около месяца назад, – продолжил адъютант. – Естественно, не поверил. Я же знаю, какие у нас проблемы со снабжением. Но со временем шепотки стали только громче, я даже слышал призывы к бунту. Чтобы не допускать дальнейшего распространения слухов, я решил проверить все сам.

– И что ты выяснил? – поторопил друга командир полка.

– Что Панин и Красовский обманывали тебя! Из штабной палатки этого не видно, но полк в бедственном положении! И если оружие и боеприпасы еще в более-менее пристойном состоянии, то в остальном все ужасно. Теплого обмундирования не хватает. Продуктов тоже – некоторым солдатам просто нечего есть, и они ночами пытаются выкопать картофель с полей. В лазарете у Красовского не лучше – солдаты и офицеры просто боятся туда попадать. Говорят, лучше сразу под пули и сабли турок голову подставить, чем там издохнуть. Не хватает перевязок, лекарств. От госпитальной кормежки сводит животы.

Сердецкий поднялся из-за стола и начал мерить палатку шагами.

– И, говоришь, Панин с Красовским просто продают все налево?

– Да. Сам видел в соседних деревнях местных, одетых в наши зимние шинели с отпоротыми знаками отличия. И документы по интендантской и медицинской части тоже посмотрел. Не сходятся они!

– Ты понимаешь, чем это грозит? – после долгого молчания спросил полковник.

– Да, понимаю, – подтвердил Шеляпин. – Прошу проявить к ним снисхождение, но воровство должно прекратиться. Иначе либо мы получим бунт, либо небоеспособный полк, который османы сомнут в мгновение ока.

– Хорошо, – кивнул Сердецкий. – Пока свободен. Завтра первым делом утром ко мне! И… Виктор, спасибо, что открыл мне глаза. Без тебя я бы ни о чем не узнал. Ты с кем-то еще делился этими сведениями?

– Нет. Только… Наталье писал о своих подозрениях, но тогда у меня не было доказательств.

– Понятно, – протянул полковник. – Кстати, как она поживает?

– Хорошо! Говорит, что совсем скоро стану отцом. Жаль, не увижу первенца своими глазами… Ну да ладно, тем больше причин побыстрее разбить турок и домой, да?

– Это точно! – расхохотался Сердецкий. – Счастливый ты человек, Витя! Удачливый, чертяка! Все бы отдал, чтобы Наташа выбрала меня… А, чего уж там! Ступай. Завтра тяжелый день…

Шеляпин кивнул, откинул полог палатки и вышел в ночь. Полковник выждал несколько мгновений, а потом спросил:

– Все слышали?

Из-за занавеси появились Панин и Красовский. Лицо интенданта было привычно сухо и сосредоточенно, полненький доктор выглядел испуганным.

– Что делать будем? – обратился к подчиненным Сердецкий.

– Все пропало! – всплеснул руками Красовский. – Надо… надо ему предложить долю! Так? И пообещать, что прекратим.

– Согласен, Коля? – повернулся к интенданту Сердецкий.

– Нет, так просто мы не отделаемся, – покачал головой Панин. – Витя совестливый, он наших подачек не примет. Попробуешь замять это дело – прыгнет через твою голову. Нас с Лешей точно под суд, а будут копать – так поймут, что без тебя тут точно не обошлось. Не знаю, как тебе, а мне на виселицу рановато.

– Хорошо, – кивнул полковник. – Тогда так! Следы подтереть. Тщательно! Оставьте парочку, но аккуратно. Так, чтобы вели к Шеляпину. Когда он придет утром ко мне докладывать – ждите снаружи с караулом. При обыске все его находки я уничтожу.

– А как же жена? – спросил Панин.

– А что жена? Кто ей поверит, без доказательств-то? – Полковник ухмыльнулся. – Может, даже удастся убедить, что это он сам все придумал, для отвода глаз! В конце концов, мы же его друзья! Надо будет поддержать вдову. – Он мечтательно улыбнулся. – А то и утешить…

XIX

25 декабря 1880 года, Рождество, Дмитриевское военное училище, Москва

Только исповедь держала Красовского на этом свете. Выложив все как на духу, маленький доктор закрыл глаза, словно уснул. Даже на лице у него появилось совсем умиротворенное выражение. Владимир, сидевший у изголовья кровати, взглянул на часы – с момента возвращения в его комнату прошло чуть больше пятнадцати минут, но казалось, что вечность. Стрелка перешагнула за полночь.

– С Рождеством, – тихо произнес Корсаков. – Я опять пришел слишком поздно… Я опять не смог их спасти… – он осекся и решительно встал. – Идем, нужно найти Белова!

– Но ведь он должен остановиться, так? – спросил Постольский. – Все виновные в гибели его родителей уже мертвы?

– Боюсь, что не все так просто. Ты не представляешь, что с человеком делает власть над потусторонними силами. Тем более что убийц он наказал, но… В его глазах виновата система. Его отца ложно обвинили и казнили люди, которых он считал своими друзьями. Их словам поверили, его матери – нет. Он сам так и не прыгнул выше головы, остановившись в одном шаге, остался обычным унтером. Офицерское братство. Братство, выкованное цуком…

– Ты думаешь, что он теперь начнет охоту на юнкеров?

– Не только. Он знает, что мы раскусили его. Раз он не сдался сразу, после убийства Красовского, то сейчас думает, как бы остаться безнаказанным.

– А сделать это можно, только если умрут все, кто о нем знает, – закончил за друга Павел.

– Или исчезнут. И он вместе с ними. Был Белов – станет Шеляпин. Начнет жизнь с чистого листа. Мне жаль вахмистра, но мы должны его остановить.

– Но где он может быть?

– Явно не здесь – он оставил Красовского у дверей и не мог не думать, что мы его найдем. Не в учебном корпусе – его легко обыскать силами юнкеров. Не во флигеле – место предыдущего ритуала мы нашли, он побоится туда возвращаться. Остаются конюшни и главное здание. Я туда. Ты осмотри сначала конюшни, а затем догони меня.

– Хорошо, – кивнул Павел. – Кстати, что у тебя за револьвер такой? Выглядит… чудовищно.

– А, этот, – на ходу усмехнулся Корсаков. – «Ле Ма». Его придумали французы, а усовершенствовали американцы. Как-то я столкнулся с человеком, который даже после нескольких пуль из обычного револьвера чуть не открыл путь древнему божеству… Долгая история. В общем, я решил найти оружие, после попадания из которого на ногах не устоит никто. А уж как я намучился, приноравливаясь к отдаче… Но оно того стоило! К тому же, – он хитро сощурился. – Есть в нем еще один полезный сюрприз!

Они снова вышли в зимний буран.

– Белову терять нечего! – крикнул другу Владимир. – Будь осторожен!

– Ты тоже! – ответил Павел. – Я тебя найду!

* * *

Владимир решил не рисковать и не лезть через главный вход. Вместо этого он подкрался к окнам квартиры Панина (благо сугроб упирался практически в них), ударил рукояткой револьвера по стеклу и просунул руку к шпингалету, стараясь не порезаться об осколки. Внутрь он спрыгнул, окруженный ворохом влетающего через открытое окно снега. Труп полковника лежал на том же самом месте. Из холла раздалось конское фырчание. Владимир аккуратно выглянул из комнаты. Конь Постольского продолжал стоять посреди зала. Белова не было видно.

Корсаков как можно тише вышел в холл, прижимаясь к стене и направив пистолет в сторону лестницы и гербового зала. Он прокрался до комнаты дежурного офицера – она оказалась открытой, но внутри никого не было. Аналогично с цейхгаузом – Белова там не оказалось, но Корсаков обратил внимание на отпертый и распахнутый шкаф, где хранились револьверы. Двух не хватало – значит, вахмистр вооружен. Это усложняло дело. Корсаков умел стрелять и делал это неплохо, но при столкновении с опытным военным преимущество было бы на стороне Белова. Еще его обеспокоила груда ружей, лежащих на полу. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что в каждом из них не хватает шомпола.

Владимир снова, насколько возможно тихо, пересек комнату, провожаемый безучастным взглядом коня Постольского, и заглянул в гербовый зал. К счастью, все стулья располагались вдоль стен, и кроме как за елкой прятаться вахмистру было негде. Оставались юнкерские комнаты, гостевые и кабинет начальника училища. С револьвером на изготовку Корсаков начал подниматься по лестнице. Двери в помещение казачьей сотни были закрыты, а вот часовня и юнкерская спальня распахнуты настежь. Корсаков остановился и прислушался. Из курилки-прихожей слева раздавался скрип мела по полу. Владимир подкрался к углу и уже собирался обогнуть его, как грохнул выстрел и пуля высекла осколки из мраморных перил лестницы.

– Владимир Николаевич, это вы там крадетесь, что ли? – крикнул вахмистр. – Не приближайтесь, пожалуйста, я не хочу вас застрелить!

– Лучше нашлете на меня злобный дух своего отца? – поинтересовался Корсаков.

Из прихожей раздался сдавленный смешок:

– Да, согласен, неловко получается. Простите великодушно! Я не хотел, чтоб так вышло.

– Послушайте, Белов, у вас еще есть время остановиться!

– Раз уж вы обо всем догадались, то используйте уж мою настоящую фамилию, – попросил вахмистр. – Я Шеляпин. Белов – это символ всего, что у меня отняли.

– Хорошо, – согласился Владимир. – Ваша месть закончена. Убийцы вашего отца мертвы. Вы должны остановиться сейчас же.

– Боюсь, что это уже не выход. Раз вы знаете, какие силы я призываю, то представляете, насколько сложно держать их в узде. К тому же… Они сами виноваты! Я ведь не хотел их убивать сначала, никого. Когда я только-только научился… – он замялся, – научился управлять этим, я хотел лишь напугать. Заставил отца приходить к своим убийцам во снах. Только во снах. Я надеялся, что этого будет достаточно, чтобы они раскаялись. Признались в своих злодеяниях. Думаете, они сделали это? Нет! Они тряслись от страха! Срывались друг на друга! Напивались вусмерть! Но ни один из них не решился взять на себя ответственность за гибель моего отца! Я думал, что Сердецкий близок, подслушал их разговор с Паниным. Генерал чуть было повинную записку не написал, представляете? Понятное дело, Панин был не в восторге. Я вас, кстати, видел сегодня утром, у флигеля. Вы еще в окно подсматривали, пока Панин внутри был. Уверен, он записочку искал. Да только у генерала оказалась кишка тонка, не стал он ее писать. Что ж… Теперь они на своей шкуре ощутили, каково пришлось моему отцу…

– Они узнали! Они мертвы! Хватит!

– Э, нет! Я наказал только часть виновных. Вы ж мне все испортили, Владимир Николаевич, знаете? С Сердецким я поторопился, признаю, но затем я хотел дождаться возвращения остальных барчуков и господ офицеров. Когда я понял, что вы разнюхиваете здесь, – пришлось поторопиться. Жаль, Панин с утра заявился во флигель, так бы начал раньше. Ну да ничего, еще придумаю, как наверстать.

Корсаков выставил руку с револьвером за угол и дважды нажал на курок. Отдача чуть не вывернула ему запястье. Взвизгнули рикошеты. Из прихожей раздался издевательский смех вахмистра – излишне веселый, на грани истерики.

– Вашбродь, кто ж так стреляет? К тому же вы уже опоздали. О, спутник беспросветной тьмы, вкушающий кровь людскую, даруй слуге твоему власть твою!

Корсаков выскочил из-за угла, вскидывая пистолет. Белов-Шеляпин стоял перед очередной пентаграммой, начерченной на полу. Ненужные уже револьверы лежали рядом. В одной руке он держал кинжал, со второй на магический рисунок падали капли крови. В центре пентаграммы на охапке металлических шомполов покоилось кольцо его отца, меж двух нижних лучей – лист бумаги, на котором каптенармус собирал подписи юнкеров и ротмистра.

Корсаков выстрелил еще два раза, и пули устремились к застывшему вахмистру. Когда они уже должны были войти в его тело, Белова закрыла возникшая перед ним фигура. Окровавленные останки человека, прошедшего сквозь солдатский строй. Шеляпин-старший вернулся, чтобы завершить месть своего сына. Но затем рядом с ним возник еще один силуэт. И еще один.

– А что, вы думали, что дух моего отца – единственный, кто жаждет поквитаться с офицерами? Нет, Владимир Николаевич, я выучил новые фокусы, – хохотнул из-за их спин вахмистр, наслаждаясь удивлением, написанным на лице Корсакова. Затем его глаза закатились, и вахмистр провалился в транс.

* * *

В учебном корпусе за дверями комнаты, где прятались юнкера и Чагин, раздались тяжелые шаги. Призраки казненных солдат шли за будущими офицерами. Дверь содрогнулась от их могучего стука.

– Господа, за меня! – скомандовал Чагин, становясь между входом и воспитанниками. Испуганные юнкера сгрудились у него за спиной. Стук повторился.

– Стой, кто идет! – скомандовал ротмистр. В его позе, в его голосе не было ни тени страха и сомнений. Стук повторился в третий раз. Чагин не стал повторять – он просто открыл огонь. Пули проделали дыры в двери и, судя по звону, выбили окно за ней. Кто бы ни стоял снаружи, он был сделан не из плоти и крови.

А затем дверь взорвалась, разбросав обломки во все стороны. Чагин отшатнулся и прикрыл лицо ладонью. Разлетевшаяся импровизированная шрапнель оставила на нем множество порезов и разодрала форму, но ротмистр остался жив и практически не ранен. Дико закричал стоявший позади Зернов, укрыв ладонями лицо. Судя по сочащейся между пальцев крови, в него прилетела острая щепка.

За дверью стояли окровавленные призраки. Чагин вновь вскинул револьвер и нажал на спусковой крючок, но оружие издало сухой щелк – кончились пули. Запасных у ротмистра не было. Он с сожалением отбросил ставший бесполезным револьвер и сделал шаг навстречу фантомам, все еще закрывая собой юнкеров. Но призраки казненных солдат не торопились входить в комнату. Что-то останавливало их. Как и рассчитывал Корсаков, оставляя защитные барьеры, его фигуры, очерченные по периметру комнаты, давали драгоценное время.

* * *

Владимир смотрел, как вахмистр раздраженно повел головой и что-то прошипел вполголоса. Часы тикали. Песок сыпался. Настало время для полезного сюрприза. Под основным стволом тяжеленного револьвера «Ле Ма» находился еще один – заряженный одним дробовым патроном. На этот заряд у Корсакова ушло несколько дней работы. В домашней лаборатории на Манежном он выплавил серебряную дробь, а затем под лупой кропотливо наносил тонкой кисточкой на каждый металлический шарик сложные символы. Опробовать его на практике по понятным причинам Корсакову не доводилось, поэтому, взводя курок второго ствола, он просто надеялся, что затея сработает. Револьвер громыхнул. Серебряная дробь влетела в сомкнутые перед вахмистром ряды призраков и развеяла их как дым. Владимир не питал особых надежд на то, что ему удалось изгнать их насовсем, поэтому сразу же рванулся вперед. Выстрел вывел Белова из транса, он успел увидеть бросок Корсакова и потянулся за своим револьвером. Но слишком поздно. Владимир больно упал на пол, но дотянулся правой рукой до внешнего кольца пентаграммы. Пальцы скользнули по полу, стирая границу рисунка.

– Не-е-ет! – крикнул вахмистр. Освобожденная сила вырвалась из круга и отбросила Корсакова обратно на лестницу. Его полет успел увидеть ворвавшийся в холл Павел, вернувшийся из конюшен. На полной скорости Владимир ударился в огромное старое зеркало на площадке и сполз на пол. На поверхности стекла, где ударилась его голова, остались кровавые брызги. Само зеркало не разбилось, но пошло трещинами.

– Корсаков! – позвал Павел.

– Ах ты… – прорычал вахмистр, переступая через ставшую бесполезной фигуру. Он уже поднял пистолеты, намереваясь разрядить их в лежащего Владимира, но остановился как вкопанный.

Корсаковых стало двое. Один осел под зеркалом без сознания. Но отражение показывало другую картину. В зеркале Корсаков отражался, стоя спиной к вахмистру. Брызги крови на поверхности постепенно втягивались внутрь отражения. С последней впитанной каплей трещины на зеркале словно по мановению руки заросли. Отражение Корсакова медленно начало поворачиваться к Белову. Тот застыл словно зачарованный.

Зазеркальный Корсаков не обратил никакого внимания на то, что человек, чьим отражением он должен служить, лежит без движения на полу. Он сделал несколько шагов вперед, оказавшись вплотную к стеклянной глади. Наблюдающий эту сцену со стороны Постольский застыл от ужаса. Она была ему тошнотворно знакома. Такая же застывшая ухмылка на лице. Те же издевательски плавные, осторожные движения, словно фигура в зеркале не является человеком, а просто изображает его, мимикрирует, дотошно пытаясь подражать людским движениям. И от этой неправильной, неестественной похожести становилось лишь страшнее. Да, Павел Постольский уже видел это существо два месяца назад, в полутемной обеденной зале особняка Ридигеров на Большой Морской.

Не-Корсаков приложил ладони с другой стороны стекла, легонько упершись в него, будто пытаясь толкнуть непослушную дверь. Глаза его, зверино поблескивая в темноте, жадно впились в вахмистра. Белов оправился от транса и жутко закричал. Вскинув оба револьвера, он всадил все оставшиеся патроны в зеркало. Вместо ожидаемого звона разбивающегося стекла наступила тишина. Пули завязли в зеркале как в желе, постепенно растворяясь. Поверхность стекла колыхнулась, подобно воде, и снова застыла. Зазеркальный Корсаков отступил на шаг назад, с притворным осуждением покачивая головой. Если бы зеркало передавало звуки, сейчас слышалось бы недовольное цоканье его языка.

А потом анфилада комнат от площадки перестала быть пустой. Вдоль обеих стен выстроились ряды призрачных солдат – окровавленных, оборванных, с глубокими, сочащимися кровью ранами, выбитыми глазами, висящими на лоскутах кожи ушами и спутанными волосами. И каждый держал в руке длинный хлесткий прут.

Зазеркальный Корсаков лениво взмахнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. Вахмистра подняло в воздух и отбросило в самый дальний конец анфилады юнкерских спален. Удар об стену выбил из него весь дух, и Белов мешком свалился на пол. Но долго лежать ему не дали. Неведомая сила подняла его и потащила обратно к зеркалу меж рядов молчаливых фантомов. Каждый призрак вскидывал руку с прутом и резко опускал его на Белова. Сначала тот кричал и пытался закрываться от ударов, но каждый из них оставлял на его теле ярко-алые отметины. Чем дальше волокло его неумолимое притяжение, тем тише становились его вскрики и страшнее раны. Обратно к зеркалу дополз не Белов – просто еле трепыхающийся комок плоти, внешне неотличимый от его жертв. Он упал перед лежащим без сознания Владимиром и испустил дух. Стоящий за стеклом не-Корсаков с видимым удовлетворением осмотрел результат своих трудов, театрально отряхнул руки, вновь повернулся спиной к зеркалу – и неловко осел на пол, как марионетка, которой оборвали нити. Отражение застыло, вновь показывая только то, что на самом деле должно быть перед ним.

XX

25 декабря 1880 года, вечер, Шереметьевская больница, Москва

Вьюга улеглась к утру. Прибывшие в училище сыщики Лефортовской части застали картину, которую никто из присутствующих не мог толком объяснить. В выстуженном кабинете полковника Панина, превращенном в импровизированный морг, лежали три тела – сам командир эскадрона, училищный врач и каптенармус. Первый и последний были испороты, как и погибший ранее генерал Сердецкий. Доктор Красовский – зарезан. Выживших нашли в учебном корпусе. В тепле первого этажа обнаружился конь, привязанный к перилам лестницы. Наверху, в комнате Корсакова, собрались студенты и сопровождающие их офицеры. Напуганные юнкера молчали (кроме покалеченного Зернова – тот был способен лишь слабо стонать). Ротмистр Чагин и поручик Постольский в один голос утверждали, что училище подверглось нападению неизвестных лиц. Якобы они попытались проникнуть в училище под покровом ночи и непогоды, чтобы заполучить хранящиеся в цейхгаузе шашки и револьверы. На все остальные вопросы поручик отвечал требованием отбить телеграмму своему руководству в Петербург, которое и должно было решить, какие сведения жандарм имеет право разгласить московским коллегам.

Корсаков ничего из этого не застал. Он пропустил трогательную заботу юнкеров о раненом товарище. Возможно, Чагин и Красовский оказались правы и «цук» действительно выковал нерушимые узы братства между будущими офицерами. Свойский даже вызвался сопроводить Зернова в военную гошпиталь ^[45], что находилась на берегу Яузы, где врачам предстояло оценить серьезность раны «майора». К радости юнкеров, их кони пережили ненастную ночь, хотя процесс их поиска затянулся. Вплоть до самого марта жители окраинных районов Москвы и окрестностей с удивлением натыкались на роскошных породистых животных, выходящих к человеческим жилищам. Самих юнкеров военное начальство решило отправить по домам, ведь повторное открытие училища явно откладывалось.

Не застал Владимир и нервной активности поручика Постольского. Тому пришлось нелегко – его внимания требовали и упавший без сознания друг, и замерзающий внизу конь, и тело каптенармуса, лежащее посреди ритуального узора. К его чести, Павел справился на отлично. Обморочного Корсакова и несчастное животное общими усилиями доставили обратно в теплый преподавательский корпус, где постарались разместить со всем возможным удобством. Сам же Постольский кропотливо зарисовал на бумаге оставленные вахмистром письмена, а затем с не меньшим тщанием уничтожил все следы ритуала и упаковал в отдельные сумки кольцо, кровавый кинжал и шпицрутены. С ними предстояло разобраться его начальству в Петербурге. Чего ему обнаружить не удалось, так это книг или записей, которые научили Белова/Шеляпина призывать мстительных призраков.

Корсаков был жив – это единственное, о чем можно было говорить наверняка. Он дышал ровно, сердце билось спокойно и ритмично. Казалось, что он просто спит, только разбудить его не получалось. Чагин и Постольский уложили его на кровать, перевязали ссадину на затылке и укрыли одеялом. Никто не знал, что делать дальше. Утром его перевезли в Шереметьевскую больницу ^[46] на Садовом, разместив в отдельной палате. Вокруг Владимира собрался целый консилиум светил медицинской науки. После долгих препирательств и обследований врачи пришли к согласию лишь в одном – он либо проснется, либо нет. А когда это «либо» настанет – неизвестно.

Впервые Корсаков пришел в себя после заката. В палате было темно, лишь луна пробивалась сквозь окно. Владимир попытался пошевелиться, но не смог – руки, ноги и даже голова отказывались слушаться, напоминая неподъемный груз, поднять который не в человеческих силах. Сложно было даже держать глаза открытыми.

– Как ты? – раздался тихий заботливый голос. Владимир скосил глаза на говорящего и обнаружил, что у изголовья сидит Петр Корсаков. – А кого еще ты ждал? Думаешь, я брошу брата в беде? Почему ты всегда находишь неприятности себе на голову?

Владимир попытался ответить, но голос тоже отказался ему служить.

– Ну да, знаю, что ты ответишь, – фыркнул Петр. – «Неприятности находят меня». Прости, пожалуйста, но здесь виноват только ты сам. Поправь меня, если я ошибаюсь, но у тебя была возможность отказаться.

– Ты… – попытался сказать Владимир, но вместо слов раздалось только сиплое шипение. Он напрягся и все-таки смог произнести: – Ты знаешь зачем…

– Да, – печально согласился Петр. – Думаю, что знаю. Только пытаюсь понять, отчего еще с детства большинство твоих приключений, назовем их так, заканчивались так же, как сейчас. Я опять сижу у постели младшего брата, который в очередной раз чуть не свернул себе шею, пытаясь доказать… что-то.

Владимир попытался ответить, но Петр прервал его:

– Не нужно, береги силы. Они тебе понадобятся. У нас еще будет время поговорить. А пока – спи.

И Владимир уснул. Второе его пробуждение, уже на следующее утро, опять навело переполох в лечебно-ученой среде. Мнения эскулапов разделились – кто-то утверждал, что они наблюдали настоящее медицинское чудо, кто-то – что так и должно было произойти. Корсакову эти дебаты быстро надоели, поэтому он хрипло попросил воды и вновь провалился в забытье.

Придя в себя в третий раз, Владимир обнаружил в палате очередного визитера. Он удобно расположился в кресле напротив больничной постели. Между пальцев визитер перекатывал серебряную монету, казалось – безо всяких усилий.

– По правде сказать, я ожидал увидеть брата или Постольского… – прошептал Корсаков.

– Брата? – На лице жандармского полковника впервые за все время отразилось что-то, похожее на удивление. – Нет, боюсь, не в этот раз. А Павел сейчас занят. Подкинули вы нам, конечно, работы, Корсаков. Я прибыл в Москву вечерним поездом и всю ночь объяснял страждущим из военного министерства и МВД, откуда в училище взялись три новых трупа и куда подевались их убийцы. Постольский меня, кстати, приятно удивил. Идея с социалистами, которые влезли в школу ради ее арсенала, очень удачно все объяснила. Пришлось, конечно, приложить фантазию, чтобы объяснить состояние покойников, ну да ничего. Как вы сами уже поняли, убеждать людей – это, можно сказать, мой главный талант.

– Извините за доставленные неудобства, – ответил Владимир, пытаясь вложить в шепот максимум сарказма.

– Да ничего, – махнул рукой полковник. – Я бы сказал, что с задачей вы справились. Не будь вас рядом – все могло обернуться куда хуже.

– Все равно я не смог спасти…

– Трех человек, каждый из которых мог рассчитывать на петлю или в лучшем случае на бессрочную каторгу, – парировал жандарм. – И при этом защитить пятерых ни в чем не повинных юнкеров, а то и больше, если бы вахмистр попытался применить свои таланты, когда все воспитанники вернулись с каникул.

– Но кто его надоумил? – прошептал Владимир.

– А вот это очень правильный вопрос, – довольно откинулся на спинку кресла полковник. – Вам вообще не кажется, что последний год принес слишком много случайностей?

– Например?

– Например, художник, внезапно обретший дар общаться с потусторонними силами через картины. Или товарищ министра, которого кто-то надоумил вернуть дочь с того света. Или простодушный вахмистр, узнавший тайну смерти своих родителей и получивший в свои руки крайне изощренный метод для мести.

– Такое случается, наверное, – неуверенно ответил Владимир.

– Думайте, Корсаков, не разочаровывайте меня! – раздраженно сказал полковник. – Вспомните своего отца! Как часто ему попадались действительно стоящие дела среди десятков слухов, суеверий и откровенных фальшивок? Раз в год, а то и в два-три? И вы не находите странным, что только за этот год вы встретили сразу три случая, когда нечто с той стороны очень жаждало прорваться в наш с вами мир?

– Да, пожалуй, это необычно…

– Необычно? – фыркнул жандарм. – Слабо сказано. И это ведь только то, что вы видели своими глазами! Если бы вам открылась вся картина целиком… О, я многое могу вам рассказать. Об опустевшей деревне под Саратовом, все жители которой исчезли без следа. О старой ведунье в Пензенской губернии, которая начала слышать голоса мертвых с сельского погоста. О тысячах и тысячах зверей за Уралом, которые снялись со своих мест и шли через города, не обращая внимания на людей, лишь бы оказаться подальше от того, что их напугало.

Он встал с кресла, подошел к кровати и навис над Владимиром, не прекращая перекатывать монетку меж пальцев.

– Грядет буря, Корсаков, – грозно пророкотал полковник. – Это лишь первые залпы новой войны, сражения которой увидят лишь избранные, но последствия ощутит каждый. Враг наш будет многолик и изворотлив, но абсолютно безжалостен. И чтобы биться с ним, мне нужны солдаты. Вы. Постольский. Те, кто видел, на что способен неприятель, ощутили его власть и жестокость на своей шкуре. Потому что отсидеться в тылу уже не получится. Мы с вами на передовой.

Владимир смотрел на жандарма не мигая, снова завороженный гипнотическим взглядом этого страшного человека и монотонным движением поблескивающей серебряной монеты.

– У нас был уговор, – продолжил полковник. – В обмен на ваши услуги я обещал намекнуть, где искать ответы на интересующие вас вопросы. Что ж, извольте. Намека будет два. Те события в горной пещере, где вы оказались с отцом и братом три года назад, тоже были неслучайны. Это была ловушка. Персонально для Николая Корсакова. И подготовил ее человек, прекрасно знавший вашего отца. Поэтому на вашем месте я бы отправился в отчий дом и поискал там бумаги, которые Николай Васильевич не рискнул бы оставить на виду. Но – это когда вы поправитесь, конечно.

Не спуская глаз с Владимира, полковник присел на стул у его изголовья.

– И второй намек. Видите ли, Нораев рассказал мне о том, что произошло в доме Ридигеров. А поручику Постольскому довелось наблюдать не менее интересную сцену в Дмитриевском училище. Так вот… Какая там у вас любимая присказка? Позвольте вопрос: вы думаете, что существо с той стороны зеркала обратило на вас внимание потому, что вы такой умный, талантливый и искушенный в оккультных науках? – Он ядовито усмехнулся. – Или, быть может, оно увидело в вас что-то… знакомое? Что-то, оставившее на вас печать три года назад? Что-то, позволяющее видеть вещи, скрытые от других?

Жандарм взял правую руку Владимира, по-прежнему тяжелую и онемевшую, и развернул ладонью наверх.

– Уверен, что силы к вам вернутся. И ваш, с позволения сказать, дар тоже. На Востоке говорят, что восстановить послушность рук можно с помощью нехитрых упражнений. Так что считайте это моим подарком.

Он вложил в ладонь Корсакова серебряную монетку, сжал кулак и положил руку обратно. Владимир ничего при этом не ощутил.

– Когда вновь начнете ею шевелить – попрактикуйтесь в моем фокусе с монеткой. Думаю, вам поможет.

Полковник улыбнулся – и Корсаков еще раз поймал себя на мысли, что назвать улыбкой этот оскал может только умалишенный. Жандарм вежливо кивнул и покинул палату Владимира, пропуская к нему очередного врача.

XXI

17 июня 1904 года, бывшее Дмитриевское училище, Москва

Днем ранее, на исходе пятого часа дня, над Москвой пронесся страшный ураган. Бешеный ветер вырывал из земли деревья и телеграфные столбы. Град величиною с куриное яйцо бил стекла и прошивал насквозь крыши. По крайней мере те, что не были сорваны шквалом. С храма Петра и Павла у военной гошпитали снесло кресты. Весь восток Москвы напоминал город, подвергшийся артиллерийскому обстрелу. Особенно досталось Лефортово.

После событий роковой рождественской ночи 1880 года славную Дмитриевскую школу закрыли. Предполагалось, что временно, но – нет ничего более постоянного, чем временное. Юнкеров распределили по другим училищам. Долгое время ходили слухи о том, что бывшие корпуса планируют приспособить под новые нужды. Покойный городской голова Алексеев даже подумывал открыть в них новую больницу, но выстрел душевнобольного просителя не дал этим намерениям сбыться. Старые здания обросли дурной славой. Проезжавшие ночами мимо бывшего училища клялись, что видели в разбитых окнах отблески свечи и слышали за пустыми дверями замогильный хохот. Неудивительно, что москвичи решили забыть о нехороших домах и отдать их на суд природы. Парк, и до этого запущенный и разросшийся, быстро поглотил некогда славную школу.

Но в начале XX века все начало меняться. Москва все расширялась – Первопрестольной стало тесно в границах Камер-Коллежского вала. На берегах Яузы вырастали заводы и загородные дачи. Нынешний голова, Голицын, постановил сломать никому не нужные руины для строительства новой фабрики. Корпуса Дмитриевского доживали последние дни. Сквозь парк была прорублена широкая просека для железной дороги, располосовавшая уродливым шрамом чащу леса, в которой любили играть будущие офицеры.

Проститься со славной школой пришел бывший юнкер Зернов. Он так и не закончил учебу – помешал потерянный глаз. Карпов, Макаров, Капьев и Свойский все выпустились из других училищ и отправились служить в действующую армию. Свойский даже дослужился до майора, но погиб при Мукдене ^[47]. Зернову же остались лишь воспоминания о школьных годах и скучная гражданская карьера.

Сейчас он стоял перед парадным входом и рассматривал некогда величественное здание. Солнце уже клонилось к закату и начало прятаться за крышу главного корпуса, окрашивая все вокруг в теплый оранжевый цвет. Это лишь немного скрашивало тоску от того зрелища, что довелось лицезреть бывшему юнкеру. Вместо часового циферблата на башенке зияла дыра. Двери сорваны с петель. В окна второго этажа влетело поднятое исполинской силой ветра дерево.

Зернов вошел в холл. В полумраке гербового зала виднелся упавший и почти сгнивший остов так и не убранной рождественской ели. Зернов пересек прихожую, слушая, как его шаги по мраморному полу звонко отражаются от стен пустого здания. Он поднялся на второй этаж – по левой, «корнетской», лестнице, конечно же. Спальня эскадрона была пуста – всю мебель вывезли, оставив лишь проваленные местами полы да пустые цепи от ламп. Осторожно, чтобы не свалиться, Зернов прошел в дальний угол комнаты и присел на корточки. Его надежды оправдались – пол здесь не пострадал. Паркетные доски легко поднялись, открывая взгляду тайник, устроенный еще первыми воспитанниками училища. На дне лежал роскошный кожаный футляр. Аккуратно, стараясь не повредить, Зернов достал его из тайника и раскрыл обложку. Под ней, на пожелтевшей бумаге, открылась надпись, сделанная изящным каллиграфическим почерком: «Звериада славного Дмитриевского кавалерийского училища». Зернов нежно провел рукой по тетради и прошелестел страницами до самой последней.

Запись на ней, сделанная второпях поспешной юношеской рукой, гласила: «Рождественская ночь 1880 года, сказание о призрачном юнкере. Записано юнкерами Макаровым, Карповым, Свойским, Капьевым и Зерновым». По щеке бывшего юнкера, а ныне взрослого мужчины с повязкой на глазу, скользнула одинокая слеза.

От автора

Драгоценный читатель!

Спасибо за то, что ты прочитал первую часть приключений Владимира Корсакова. Ну, или как минимум решился заглянуть в конец книги, чтобы узнать, чем там она завершилась. Каюсь – каждая из историй в этом томике может считаться законченным расследованием, но центральный сюжет пока обрывается на самом интересном месте.

Дела Корсакова не претендуют на полную историческую достоверность и аутентичность. Это в первую очередь мистические детективы, где главное – увлекательный сюжет. Поэтому на страницах книги тебе встретятся и сознательные анахронизмы, и легкая стилизация там, где она требовалась. Выбор сознательный. Эта книга не претендует на статус учебника или энциклопедии дореволюционной жизни последней четверти XIX века. Но большинство деталей, упоминаемых на страницах романа, имеют свои прототипы. Я старался максимально уважительно отнестись к описываемой эпохе и бережно передать хотя бы часть атмосферы того периода истории, что вызывает у меня живейший интерес. Поэтому, пожалуй, следует рассказать, что из описанного реально, а что – нет.

Практически все персонажи «Архивов Корсакова» выдуманы. Не ищите мсье N. тайного советника Назарова в табелях министерства внутренних дел Российской империи за 1880 год. Не ищите также загадочный городок где-то в верховьях Камы (хотя он и должен находиться где-то чуть севернее Соликамска). На Большой Морской не стоит особняк барона Ридигера – более того, баронский род Ридигеров вообще отсутствует в списках дворянских семейств России. А вот Корсаковы – род реальный, хотя конкретно предки Владимира относятся к исключительно выдуманной ветви. Часть упоминаемых в «Деле о безутешном отце» оккультных трудов существует, и их даже можно найти в интернете, библиотеках и книжных лавках (только не ищите рецепты по воскрешению мертвых, они там отсутствуют), часть – только в легендах, часть – на страницах рассказов Г. Ф. Лавкрафта, например. Я сознательно не стал размещать действие «Дела о призрачном юнкере» в действительно существовавшем военном училище. Отчасти – чтобы не выдавать исключительно выдуманные события за реальные, отчасти – чтобы развязать себе руки и не допускать досадных ляпов в описании реальных зданий, учебных учреждений, их распорядка и традиций.

При этом совсем уж выдуманной и абстрактной картинки «России, которую мы потеряли» мне сочинять не хотелось, поэтому отнюдь не все в «Архивах Корсакова» является выдумкой.

Маленький городок с мрачной деревянной церковью на утесе и сошедший на берег художник, привлеченный этой картиной, появились в «Деле о проклятых портретах» не просто так. Любители путешествий и истории живописи XIX века эту историю, конечно же, узнают. Да, действительно, темноволосый художник с бородой и в щегольском фраке, проплывая мимо одного волжского городка, увидел над ним церковь – и сошел на берег, чтобы войти в историю. Живописца звали Исаак Левитан. Городок назывался Плес. Я ни в коем случае не утверждаю, что Исаак Ильич писал проклятые портреты, а над Плесом стоит жуткое капище, которому приносили жертву злобные помещики! Но уж больно силен был образ, который и дал толчок написанию рассказа. Второй источник вдохновения – это необычные и довольно зловещие на вид деревянные церкви, характерные для севера России, пермские боги и языческие традиции тех мест (опять же, сильно измененные в угоду повествованию, тамошние народы не поклонялись лезущим из небес когтистым чудовищам циклопических размеров).

Что касается «Дела о безутешном отце», то здесь пришлось сложнее. Действие второй части все-таки происходит не в выдуманном городке, а в самом настоящем Петербурге последней четверти XIX века, что требовало большего внимания к деталям. «Доминик», где проводил свой досуг Корсаков, реально существовал, славился кофе и пирожными, а здание кафе все еще можно найти в Петербурге. Доходный дом за Спасо-Преображенским собором, куда я поселил Владимира, по-прежнему стоит в самом, на мой взгляд, уютном районе Северной столицы. Упоминаемый в тексте «Магазин платья и белья Флорана» на Большой Морской, насколько мне удалось проверить, действительно впервые в России использовал электрическое освещение витрин в 1875 году (хотя и не поручусь, что они так же впечатляли прохожих пять лет спустя). «Призрак Пеппера» – реальный оптический прием и, как поясняет Владимир, его использовали в театрах для создания реалистичных призраков на сцене. Каким бы фантастическим подобное устройство ни казалось, но даже централизованный пульт управления газовым освещением существовал в описываемый период, хотя был довольно редок – и я не берусь утверждать, что в 1880 году такой был распространен (или хотя бы наличествовал) в Петербурге. Легенда о зеркале короля Сигизмунда, которую рассказывает Корсаков, тоже передавалась из уст в уста на протяжении столетий, а возлюбленную монарха звали Барбара Радзивилл – якобы ее призрак еще населяет несколько белорусских замков (в которых она, правда, никогда не бывала).

И, наконец, «Дело о призрачном юнкере». Тут уж как-то само получилось развернуться! Внимательный читатель, проследовав за героями по карте Москвы XIX века, действительно найдет у Проломной заставы училище, правда – не высшее военное, а кадетский корпус, расположенный в огромном дворце императрицы Екатерины II. За ним действительно был обширный и запущенный парк, сейчас зовущийся Лефортовским. В XX веке здесь располагалась академия РККА, и это все еще невероятно красивое и интересное место, которое стоит увидеть. Здания училища, однако, списаны с другого учебного учреждения – Сельскохозяйственной академии, ныне – «Тимирязевки», которая занимала территорию бывшей усадьбы Петровско-Разумовское. Это, на мой взгляд, одно из самых красивых мест Москвы, смахивающее по внешнему виду и атмосфере на западноевропейский университетский городок, так что не вставить его в повествование я не мог.

Что же касается нравов военных училищ Российской империи, то по большей части я опирался на документальные свидетельства о быте Николаевской кавалерийской школы в Петербурге и Орловского кадетского корпуса. Все, что касается «цука», жаргона, традиций «зверей» и «корнетов», – чистая правда. Естественно, я позволял себе определенные вольности в части распорядка дня и повседневной жизни, так что рассматривать этот исключительно развлекательный рассказ как научное исследование военных училищ второй половины XIX века не стоит. Если тема вас заинтересовала и хочется свидетельств из первых рук, то могу порекомендовать мемуары Евгения Вадимова «Корнеты и звери» («Славная школа») и Анатолия Маркова «Кадеты и юнкера». Часть образов и диалогов из этих книг я использовал для добавления рассказу необходимой аутентичности. Также здорово помогли повести А. И. Куприна «Кадеты» и «Юнкера».

Свидетельства о воровстве и саботаже в годы Крымской войны – увы, тоже реальны, хотя, конечно же, центральный конфликт был полностью выдуман. Истинный масштаб бедствия оценить сложно из-за ангажированности темы: если верить имперской версии, то процент корыстного саботажа был незначительным, если верить советской историографии – повальным. Так что завязку конфликта я основывал на действительно зафиксированных случаях, но – изменив их в угоду сюжета.

Афанасий Афанасиевич Арапов основан на реальном книготорговце Астапове, невероятно оригинальном господине, который оставил после себя увлекательные мемуары. Несмотря на то что подтвердить или опровергнуть эту легенду уже невозможно, весьма вероятно, что Афанасий Афанасиевич либо не умел читать, либо делал это с трудом, поэтому он знал практически каждую проданную книгу, но редко имел представление, о чем она, собственно, была. На старости лет Астапов продал свою лавку вместе с собой – новый хозяин подарил ему роскошное кресло и право находиться в магазине в часы работы, поэтому старость Афанасий Афанасиевич встретил посреди любимых книг, продолжая живо общаться с покупателями. А вот кем уважаемый господин Астапов (скорее всего) не был – так это хранителем громадной оккультной библиотеки в подвалах.

Далекое от идиллии описание Москвы в 1880 году правдиво. До появления более красивого и опрятного города остается еще лет шесть, но будущий «лорд-мэр» Николай Алексеев уже начал труды в этом направлении. Жуткая метель, накрывшая Москву в рождественскую ночь 1880 года, – выдумка в угоду повествованию. Страшный ураган, разрушивший восточные районы в 1904 году, – нет. Ссылки на другие реальные события и места, упоминаемые в рассказе, я оставил в самом тексте.

С моей стороны будет крайне невежливо не упомянуть о людях, без которых эта книга никогда не увидела бы свет. Спасибо моим родителям за привитый с детства интерес к чтению и истории. Спасибо моей чудесной жене Анне за ее нежную и безоговорочную поддержку. Спасибо друзьям и в особенности Александру Минько, самому въедливому бета-читателю, который помог отсеять большую часть сюжетных дыр. Спасибо замечательному редактору Анастасии Осмининой, которая поверила в Корсакова и благодаря которой вы сейчас читаете эти строки. Мне лишь остается поблагодарить еще одного человека – тебя, драгоценный читатель, за внимание, уделенное первому тому, и пообещать, что я сделаю все возможное, чтобы Владимир Корсаков как можно быстрее отправился в новые приключения по муромским болотам и улочкам Смоленска. А посему – до новых (и, надеюсь, скорых) встреч, драгоценный читатель!

Иллюстрации

Дело о шепчущей комнате

Декабрь, окрестности Стрельны

– П-п-постольский, ты скоро там?! – сварливо прокричал Корсаков, стуча зубами почище испанских кастаньет. Он задрал голову и попытался рассмотреть друга, забравшегося на ветку дерева и вглядывающегося в ночную темень, что уже было задачей нетривиальной. На ресницы лип снег, он же приставал к шарфу, закрывшему нижнюю половину лица.

Жандармский поручик Павел Постольский понимал, что Корсаков зол. Как минимум по тому, как Владимир обращался к нему по фамилии, хотя обычно обходился именем. И, в принципе, Постольский признавал за другом право злиться. Поручику попалось донесение о неких странных событиях, произошедших на деревенском погосте под Стрельной (якобы там восстал из гроба недавно похороненный крестьянин из зажиточных). Информация заинтриговала Постольского настолько, что он направился к своему непосредственному командиру, ротмистру Нораеву, испросить разрешения провести небольшое самостоятельное расследование. Начальство скептически усмехнулось – но согласилось. Вот и отправился поручик морозным декабрьским днем на кладбище в тридцати верстах от столицы. А Корсакова уговорил составить компанию, для уверенности. Владимир ворчал и ныл, но друга решил не бросать – все-таки Постольскому пока не хватало опыта, и встреча с чем-то действительно зловредным могла окончиться плачевно.

Ничего «действительно зловредного» на кладбище не обнаружилось. Отрывшиеся из могил покойники (представлявшиеся Постольскому) оказались двумя крайне нетрезвыми (от принятого на грудь для храбрости спиртного) гробокопателями. Пойманные мерзавцы были поручены деревенскому старосте с наказом передать уряднику^[48], когда тот появится. А Павел и Владимир отправились под вечер верхом обратно к станции пригородной чугунки^[49]. Поначалу Корсаков не отставал от поручика с крайне остроумными (по его мнению) шуточками и предложениями, куда еще Постольский мог бы употребить свои усилия. Однако вскоре настроение у обоих переменилось.

Кроваво-красное заходящее солнце закрыли тучи, за какие-то несколько минут обрушившие на всадников снег и буран. Видимость упала до нескольких метров, а от лютого ветра не спасали даже корсаковская медвежья шуба и бобровая шапка. Дорога, еще недавно наезженная и широкая, перестала существовать. Даже в памятный канун Рождества в Москве, когда Постольский прорывался к Дмитриевскому училищу, метель не была такой яростной. Сейчас же Павлу вспомнились рассказы бабушки, утверждавшей, что свист ветра в буран может казаться то воем волков, то плачем ребенка. И, прислушиваясь к стенаниям стихии, поручик понял, насколько те истории были правдивы. В какой-то момент путники поняли, что окончательно сбились с пути. Тогда-то Постольский и решил забраться на дерево и попытаться разглядеть хоть какие-то следы человеческого жилья вокруг.

– Боже ж ты мой, Постольский, ты там что, видом любуешься? – напомнил о себе Владимир, держащий под уздцы двух усталых лошадей.

– Было бы чем любоваться! – откликнулся Павел. – Не видно ни зги! Хотя… Погоди-ка…

Он прищурился, попытался защитить от снега глаза, прикрыв их ладонями, и еще старательнее вгляделся в черно-белую круговерть вокруг. Показалось? Или действительно мелькнул вдали теплый оранжевый огонек?

– Кажется, я что-то вижу! – крикнул Постольский.

– А конкретнее? – съязвил Корсаков.

– Свет какой-то! Возможно, чей-то дом рядом!

– В какой стороне?

– Туда! – махнул рукой в сторону едва видимого огонька Павел.

– Понял! Погоди! – попросил Корсаков.

Когда Постольский спустился, его друг уже выудил из-под шубы круглый предмет знакомой формы и поднес почти вплотную к глазам, чтобы хоть что-то разглядеть.

– Это что, компас? – удивленно спросил Павел. – Ты таскаешь с собой компас?

– Я много чего таскаю с собой, – глухо, но невозмутимо отозвался из-под шарфа Корсаков. – Никогда не знаешь, что может оказаться полезным. Или спасти нам жизнь. В такую метель мы бы ни за что не смогли выдерживать направление. Ходили бы кругами, пока не околели. Но с компасом я знаю, что нам надо… – Он замолчал, вглядываясь в показания на круговой шкале, но вскоре продолжил: – Нам надо на северо-восток! Allons-y^[50], дружище!

Постольский вынужденно признал правоту друга – определить направление в столь отвратительную погоду у него бы не вышло. Далекий свет в надежные ориентиры также не годился, его регулярно скрывал из виду густой снег. Но, следуя показаниям компаса, Владимир и Павел неуклонно выдерживали выбранное направление. Брести приходилось пешком, таща за удила лошадей. Оставалось надеяться, что они не разминутся с жилищем – в такой буран немудрено было пройти мимо двери, находясь буквально в метре от нее.

Им повезло. Спустя минут десять огонек начал становиться все ярче и ярче, пока Корсаков и Постольский не очутились перед парадным портиком довольно большой усадьбы. Крыша и крылья здания терялись в снежном хороводе. Если бы не пяток лучащихся теплым светом окон, отблеск которых и разглядел Павел, они бы ни за что не заметили его за метелью.

Владимир поднялся на крыльцо, взялся за тяжелое медное кольцо на дверях и постучал. Действие пришлось повторить раза три. В конце концов дверь приоткрылась и на них настороженно взглянул слуга с подсвечником в руке.

– Замечательно! – обрадовался Корсаков и стянул с лица шарф. – Любезный, пусти-ка нас согреться и сообщи хозяевам, что к ним прибыли граф Владимир Николаевич Корсаков и поручик Павел Афанасьевич Постольский. Да кликни кого-нибудь позаботиться о лошадях.

Говорил он дружелюбно, но напористо. Вряд ли слуга оставил бы их на улице в такой буран, захлопнув дверь перед носом, но допускать даже малейшей подобной возможности Владимиру явно не хотелось. Постольский тут был с ним полностью согласен. Решение вежливо напроситься в гости еще можно было счесть относительно бонтонным, а вот попытка вломиться в поисках крова, вышибив входные двери, имела все шансы встретить легкое непонимание хозяев дома. Как минимум.

Слуга, надо отдать ему должное, препираться не стал, а распахнул дверь, позволяя Владимиру и Павлу пройти. Затем он кликнул другого лакея, которому поручил принять у гостей верхнюю одежду и проводить в гостиную, а сам отправился сообщать о внезапном визите владельцам усадьбы. О лошадях также не забыли, пообещав разместить в хозяйских конюшнях.

* * *

Парадная гостиная располагалась рядом с холлом. Постольский сразу же понял, что в обиходе комнату называли не иначе как «голубой» – этот цвет там доминировал. Стены, кресла, диваны – все было выдержано в единой гамме. На вкус Павла, чуть не отдавшего Богу душу в буране, вышло холодновато. Из общей цветовой гаммы выбивались ломберный стол (естественно, покрытый зеленым сукном), пышущий пламенем камин да яркая люстра, висящая под изгибающимся белым потолком, украшенным богатой лепниной. В углу возвышалась роскошная рождественская ель с шестиконечной звездой на макушке.

Кроме них в комнате собрались еще четверо: средних лет лысеющий мужчина в пенсне, похожий на пожилого льва седовласый господин, стоящая рядом с ним молодая девушка с вьющейся каштановой гривой, убранной в высокую прическу (Постольский отметил явное фамильное сходство) и ровесник Павла в мундире корнета Литовского лейб-гвардии полка.

Корсаков оглядел присутствующих и громко объявил:

– Господа, позвольте представиться: граф Владимир Николаевич Корсаков и Отдельного корпуса жандармов поручик Постольский, Павел Афанасьевич. Застигнуты были непогодой, но, на счастье, случайно отыскали сию чудесную усадьбу. Смею надеяться, что наше присутствие не стеснит вас.

Краткую речь он сопроводил вежливым поклоном и выверенной улыбкой. Павел не мог не отметить, что Корсаков, с его страстью к театральным эффектам и выведению собеседника из себя, иногда позволял себе выглядеть крайне галантно и пробуждать в окружающих симпатию. Чего он и попытался добиться на этот раз.

Собравшиеся также представились по очереди. Господин в пенсне оказался земским доктором Комаровским, седовласый господин – Макеевым, статским советником на пенсии, девушка – его дочерью, Елизаветой, а корнет (который смерил Постольского неодобрительным взглядом) назвался Раневским.

– Нисколько не стеснит, – взял слово врач. – Мы, знаете ли, оказались в том же положении. Волковы, хозяева усадьбы, давали званый обед. Кхе-кхе. Большинство гостей успели разъехаться, а мы вот задержались и оказались в плену стихии, как и вы.

– Обед? – переспросил Корсаков. – Обед – это прекрасно!

– Скажите, Владимир Николаевич, мы раньше не встречались? – тихо, но отчетливо спросила Елизавета.

– Встречались? – удивленно повторил Корсаков. – Полагаю, что нет. Я бы запомнил. И, дабы успокоить вашего папеньку, прошу не считать это неуклюжим комплиментом с моей стороны. У меня в самом деле отличная память на лица.

– А я вот про вэс слышэл, – вступил в разговор корнет с недовольным лицом. Говорил он с отчетливым «гвардейским» акцентом^[51].

– Неужели? Только хорошее, я надеюсь? – Владимир с улыбкой повернулся к Раневскому. Павел это выражение лица узнал – и приготовился к спектаклю. Его другу бросили вызов. А Владимир таких вещей никому не спускал.

– Отнюдь, – с готовностью шагнул в расставленную ловушку корнет. – Вы из этих… Шарлатанов-оккультистов, что пудрят людям мозги сказками о привидениях и посланиях с того света.

Корсаков внимательно выслушал юношу, склонив голову набок и не переставая насмешливо улыбаться. Но когда он уже открыл рот, чтобы ответить, на пороге гостиной возникла средних лет семейная пара. Выглядели они весьма ординарно: богатая одежда, аккуратные стрижки под модный в свете стиль, вежливые и радушные лица.

– Владимир Николаевич, какой сюрприз! – начал мужчина, безошибочно опознав Корсакова. – Вы не помните меня? Волков, Леонид Георгиевич. Мы виделись с вашей семьей…

– …в Петербурге, на званом вечере, лет десять назад, незадолго до войны, – закончил Владимир, продемонстрировав свою память на деле, а затем повернулся к супруге хозяина: – В таком случае вы, должно быть, Анна Ивановна? У вас еще был сын, чуть младше меня.

– Да-да, – закивал Волков. – Он сейчас служит на Кавказе, не смог выбраться домой к Рождеству. Право, я удивлен, что вы нас вспомнили! Конечно, вашу семью забыть сложно, ведь у нее…

– Своеобразная репутация, господин Раневский как раз об этом упомянул, – сказал Владимир и иронично стрельнул глазами в сторону корнета.

– Вы, должно быть, устали и хотите есть? – спросила Анна Ивановна. – Боюсь, после обеда у нас осталось не так много блюд, но я не позволю гостям голодать, уж поверьте! Пойдемте в столовую, слуги как раз накрывают.

Она повернулась к остальным гостям.

– Господа, вы тоже приглашены. Боюсь, в ближайшие несколько часов погода не изменится, и выехать у вас не получится.

Они вышли из гостиной, миновали коридор с шестью дверями (три с одной стороны, три – с другой) и оказались в столовой. Анна Ивановна несколько покривила душой, сказав, что с обеда осталось не так много блюд. На столе перед вошедшими расположились окорока, жареная индейка, рыба, сыр, икра, несколько сортов колбасы, даже вазочка с дорогими мандаринами.

– Скажите, а далеко ли от вашей усадьбы до станции? – поинтересовался Корсаков.

– Не больше версты, – ответил Волков. – Мы очень удачно расположены, уж поверьте мне. Но в такую метель, боюсь, даже столь незначительное расстояние будет непреодолимо.

Ужин проходил спокойно. В столовой уютно потрескивал еще один камин, пока за окнами продолжала яриться вьюга. Проголодавшиеся за день Корсаков и Постольский уплетали стоящие перед ними яства за обе щеки, из вежливости присоединяясь временами к вялотекущим и ничего не значащим беседам. Павел, однако, обратил внимание, что взгляд его друга как бы невзначай скользит с одного трапезничающего на другого, будто даже в уютной атмосфере предпраздничного застолья тот считал необходимым изучать и анализировать окружающих его людей. Подумав, Постольский решил последовать его примеру и попытаться «прочитать» остальных участников ужина.

Доктор Комаровский явно считался душой здешней компании. Он удачно шутил, сопровождал смехом юмор окружающих и на удивление уместно поддерживал любую тему, не навевая на собеседников скуку своим всезнайством. Говорить ему мешал только кашель, который он то и дело пытался относительно успешно подавить. Волковы, очевидно уставшие за длинный день, с облегчением уступили ему необходимость развлекать остальных гостей. Макеев был немногословен, над шутками доктора не смеялся, скорее вежливо обозначал улыбку. Вечер, похоже, утомлял его так же, как хозяев усадьбы. Елизавета же, не стесняясь, молча разглядывала Корсакова, чем, кажется, вызывала у него легкий дискомфорт, хоть он и пытался не подавать виду. Зато кто своих чувств не скрывал, так это Раневский. Внимание Елизаветы к новому гостю заставляло его тихо кипеть от злости, но пока корнет ограничивался только обжигающими взглядами (которые Корсакова ничуть не задевали). Из чего Постольский сделал вывод, что молодой гвардеец к девушке неравнодушен и, вероятнее всего, даже задержался в усадьбе только ради нее.

– Скажите, Владимир Николаевич, а вы правда увлекаетесь оккультизмом? – меж тем спросила Елизавета.

– Отчасти, – уклончиво ответил Корсаков. – Вопреки мнению господина корнета, я стараюсь не пудрить людям мозги. Скорее, даже мешаю это делать менее чистоплотным людям.

– Стало быть, разоблачаете шарлатанов?

– В том числе, – вновь ушел от прямого ответа Корсаков.

Действительно, не станет же он рассказывать о том, с какими ужасами ему приходится сталкиваться на постоянной основе. Владимир меж тем продолжал:

– Не далее как сегодня даже разгадали с Павлом Афанасьевичем одно пустяковое дельце, которое, собственно, и привело нас в окрестности Стрельны. Пришлось, так сказать, копнуть поглубже, но результат того стоил. Не правда ли, поручик?

Постольский, который надеялся, что друг и думать забыл о гробокопателях, смущенно потупил взор.

– То есть вы полагаете, что необъяснимых феноменов не существует? – не отставала от Корсакова Елизавета.

– Я доподлинно знаю, что они существуют, но уверен, что гораздо чаще таинственные явления имеют абсолютно земную природу, чем могут пользоваться в своих интересах уже упомянутые менее чистоплотные люди.

– Господа, – обратился к собравшимся Леонид Георгиевич. – Время, к сожалению, позднее, а буря не выказывает намерений уняться. Я вынужден настаивать, чтобы вы остались у нас на ночь. Пытаться выехать отсюда сейчас – чистое самоубийство!

Это замечание ни у кого из собравшихся не встретило возражений.

– Слуги приготовят ваши комнаты. Мы только что прошли в столовую через нужный коридор. Только… – Волков неловко замялся, перебегая глазами от гостя к гостю, пока не остановился на Постольском. – Павел… эээ… Афанасьевич, не оскорблю ли я вас предложением переночевать на диване в гостиной?

– Нет, конечно, – помотал головой поручик.

– Постойте, а в чем заминка? – поинтересовался Корсаков. – Я отчетливо помню, что в коридоре было шесть дверей. Гостей также шесть. Места как будто хватит всем.

Волковы переглянулись, пытаясь скрыть беспокойство. И Постольский увидел, что Владимира это заинтересовало.

– Одна из комнат… Она… – замялся было Леонид Георгиевич, но супруга пришла ему на выручку:

– Абсолютно непригодна для гостей. Мы не вправе рассчитывать, что кто-то согласится…

– О, Анна Ивановна, дорогая моя, мне довелось много путешествовать по нашей бескрайней стране. Поверьте мне, я повидал такие номера в провинциальных гостиницах, что, я уверен, ваша комната покажется мне чертогами персидского падишаха!

Владимир едва заметно подался вперед, не сводя глаз с хозяев и ожидая их ответа.

– Гэспэдин Кэрсэкэв, кэжется, нэши хэзяева яснэ дэли вэм пэнять… – недовольно начал корнет, но Корсаков перебил его, насмешливо передразнивая выговор собеседника:

– Гэспэдин Рэневский, мне кажется, хозяева способны сами возразить, если сочтут нужным.

Волковы вновь переглянулись. Наконец Леонид Георгиевич сказал:

– Владимир Николаевич, боюсь, вы будете смеяться над нами…

– Ни в коем случае, – серьезно ответил Корсаков. – Вы дали нам кров в непогоду и пригласили к своему столу! Я ни за что не позволю себе насмешки в ваш адрес. Но все же, в чем причина вашего замешательства?

– Дело в том, что одна из гостевых комнат… Как бы это сказать… – вновь остановился Волков, но Анна Ивановна опять пришла ему на помощь и неуверенно сказала:

– Проклята.

* * *

– Да. Вы. Что? – заметил Корсаков, выговаривая каждое слово будто бы отдельно, медленно повернулся к Постольскому и, незаметно для остальных, адресовал другу довольную ухмылку. Затем продолжил: – Уверен, это какая-то фамильная легенда! Расскажите же ее, обязательно!

– Мне, право, неловко, – потупился Волков.

– Нет-нет, Леонид Георгиевич, расскажите непременно! – взмолился доктор Комаровский. – Я, кажется, слышал краем уха что-то подобное, но узнать, кхе-кхе, эту историю от вас будет куда приятнее.

– Да, пожалуйста, расскажите, – присоединилась к ним Елизавета. Постольскому показалось, что ее голос звучит несколько неестественно, словно в ней говорит не любопытство, уместное для сложившейся ситуации, а, скорее, опасение.

– Елизавета, веди себя пристойно, – тихонько одернул ее отец, но девушка не обратила на него внимания.

– Хорошо, сдаюсь, – через силу выговорил Волков. – Давайте тогда переместимся в гостиную. Это все же не застольная история.

Они вновь прошли через коридор с шестью дверьми. Постольскому показалось, что теперь каждый из гостей разглядывал их с особенным интересом. Немудрено, ведь за каждой из них, если верить словам Анны Ивановны, могла располагаться проклятая комната. В «голубой» гостиной собравшиеся расселись по диванам и креслам. Леонид Георгиевич, явно чувствуя себя неуютно в центре всеобщего внимания, встал у камина и начал свой рассказ.

– Как все присутствующие могли заметить, наш дом очень старый. Построил его мой прапрадед еще в прошлом столетии. Звали его Александр Васильевич, и был он человеком, скажем так, занимательных интересов. Он много бывал в Европе – в Вене и Праге. Привозил оттуда старинные книги и манускрипты, за которыми мог просиживать целыми днями. А иногда, говорят, он даже старался повторить те опыты, что находил на страницах. Его будто бы даже пытались отлучить от церкви, но спасло заступничество власть имущих. История, которую вы от меня ждете, связана как раз с его именем, ведь в одной из комнат, что были переделаны в гостевые, согласно семейному преданию, располагался его алхимический кабинет.

– Любопытно, – прошептал Владимир сидящему рядом Постольскому. – В нашем архиве об этом ни слова. Волков как-то ускользнул от внимания моих предков.

– Жил Александр Васильевич затворником, а детей своих отсылал на учебу подальше от дома. Штат слуг при себе держал небольшой, правила завел строгие, одно из которых гласило: если он работает в кабинете, то беспокоить его нельзя. Поэтому, когда однажды утром он исчез, узнали об этом достаточно поздно.

– Исчез? – переспросил Корсаков. – Каким образом?

– Просто пропал, по крайней мере, так говорили, – пожал плечами Волков. – Закрылся в кабинете и не появлялся почти два дня. Не ел, не пил. В конце концов обеспокоенная челядь собралась с духом, вошла в кабинет – и не нашла хозяина. Не обнаружился Александр Васильевич и в других комнатах дома. Уличная одежда висела нетронутой – а дело было зимой – и все лошади так и остались в конюшне. Снег не шел уже несколько дней, поэтому сугробы вокруг дома стояли нетронутыми, и следов на них не обнаружилось. Конечно, оставалась расчищенная подъездная дорога, но из соседей и деревенских никто его уходящим не видел. Да и не ушел бы он далеко в мороз, с учетом преклонного возраста да домашней одежды.

– И что? Было ли какое-то расследование? – спросил Макеев. Павел не нашел ничего удивительного в том, что бывшего чиновника заинтересовала именно юридическая сторона вопроса.

– Нет, – ответил Леонид Георгиевич. – Времена другие были. Огласки никто не хотел. Прапрадеда сочли погибшим, его сын вступил в права наследования. Тогда-то все и началось…

Волков замолчал, собираясь с мыслями. Подгонять его никто не стал, даже Корсаков. Наконец хозяин дома продолжил:

– Мой прадед отцовских увлечений не разделял. Его не интересовала алхимия, да и затворничеству он предпочитал общество. Поэтому превратил кабинет Александра Васильевича и соседние комнаты в гостевые для задержавшихся приятелей. Несколько лет прошли спокойно – если, конечно, жизнь, наполненную кутежами, можно так охарактеризовать. А потом один из гостей исчез. Так же. Бесследно. Зимой.

– И что, это тоже никого не удивило? – снова спросил Макеев. Корсаков поддержал его кивком.

– Нет, этим случаем заинтересовались. Исходили из гипотезы, что кто-то из подвыпивших гуляк поссорился с приятелем, убил (намеренно или случайно), а тело спрятал. Но допросы и поиски результата не дали. А потому пришлось счесть его просто пропавшим без вести. Впоследствии такие исчезновения повторились еще дважды. Каждый раз – зимой, практически совпадая с пропажей Александра Васильевича. Последний раз – когда мой отец, Георгий Волков, был еще молод. С тех пор моя семья сочла за лучшее комнату больше не использовать.

– Мудрое решение, – усмехнулся Корсаков. – А что же, на вашем веку, значит, ничего подобного не случалось?

– К счастью, нет.

– И комната просто уже лет пятьдесят стоит запертой? Неудивительно, что Анна Ивановна сочла ее непригодной для гостей…

– Нет уж, позвольте! – улыбнулся в ответ на это замечание Волков. – Ни мой отец, ни я ни за что бы не допустили разрухи в родовом гнезде. Мебель и обстановка там старые, безусловно. Но раз в неделю комнату прибирают и следят за порядком. Просто мы завели правило, что дверь остается открытой, а уборку проводят как минимум трое слуг: двое внутри, один ждет снаружи.

– Разумная предосторожность, – уважительно оценил Корсаков. – Тогда позвольте финальный вопрос: а не было такого, что исчезновения сопровождались какими-то странностями? Ну, знаете, непонятные звуки, туманные видения?

– Как я уже говорил, при мне ничего подобного не случалось, поэтому я могу лишь вспомнить старые пересуды. Но, говорят, будущие жертвы исчезновений слышали шепот, будто бы доносящийся из комнаты. Зовущий их. По имени. Да, и что сама дверь после того, как гость пропадал, была холодна как лед.

– Чудесно! Просто чудесно! – с энтузиазмом воскликнул Корсаков. – Скажите, дверь же сейчас заперта? Можете попросить принести ключ?

– Мне не нужно просить, – ответил Волков. – Единственный ключ всегда со мной, в кармане домашнего жилета.

– Вот и отлично! Составите компанию?

И, не дожидаясь ответа, Владимир вскочил с дивана и направился к гостевым комнатам. Леонид Георгиевич растерянно проводил его взглядом, а потом вопросительно посмотрел на Постольского. Тому оставалось лишь пожать плечами. Волков вышел следом, за ним потянулись и остальные гости.

Искомая дверь оказалась средней по левой стороне. Абсолютно обычная, ничем не отличавшаяся от соседних: крашенная в белый цвет, с позолоченной ручкой.

– Замки меняли уже при мне, – пояснил Леонид Георгиевич.

– Хорошо, – рассеянно сказал Корсаков.

Все его внимание сейчас было сосредоточено на осмотре двери. От протянул руку и легонько коснулся ее пальцами. Постольский имел много возможностей понаблюдать за другом и знал, что за этим жестом часто следует какая-нибудь внезапная гипотеза, непременно оказывающаяся правдивой.

Не в этот раз. Владимир потрогал и подергал ручку. Проверил, проходит ли ладонь под дверь (не проходила). Провел пальцами по стыку с косяком. Отступил назад и покачал головой.

– Откройте, будьте любезны, – попросил он Волкова.

– Владимир Николаевич, разумно ли это? – попытался отговорить его хозяин усадьбы.

– Леонид Георгиевич, у вас тут необъяснимая загадка, – повернулся к нему Корсаков. – А я, так уж получилось, обладаю огромным опытом в разоблачении подобных тайн. Так давайте же поможем друг другу. Вы утоляете мое любопытство. Я избавляю вас от страха перед фамильным проклятием. Как вам такое предложение?

Волков неуверенно сделал шаг вперед, извлек из кармана ключ, отпер замок и отступил в сторону. Корсаков распахнул дверь. Рядом с Постольским испуганно охнула Елизавета.

Комната оказалась абсолютно обыкновенной. Однотонные стены, потолок без лишних украшений. У окна – полукруглый столик. Узкая односпальная кровать. Ковер на полу, масляная охотничья миниатюра на стене. В углу – кадка с пальмой.

Возможно, дело было в неярком свете лампы, что держал в руках Волков, а может – в его рассказе, но даже такой непритязательный и аскетичный интерьер вызвал в Постольском неприятное тревожное чувство. Он оглядел спутников и понял, что все они испытывают нечто похожее, даже хорохорившийся Раневский. Все – кроме Корсакова.

Владимир решительно шагнул в комнату и остановился. Постоял несколько секунд, а затем крутанулся на каблуках и обвел собравшихся взглядом.

– Как видите, комната меня не проглотила, – объявил Владимир. Он прошелся вдоль стен, коснулся предметов обстановки, покачал головой и продолжил: – Решено! Я берусь провести здесь ночь и доказать, что это ваше проклятие – чистая фикция. И, возможно, даже разгадать секрет исчезновения людей.

– Эстэвте ваш спектэкль, Кэрсэкэв, – прогнусавил Раневский. – Этэ никэму не интереснэ.

– А вам нужен интерес? – сверкнул глазами Владимир. – Извольте! Вы, гвардейцы, как мне помнится, народ азартный. Как вам такое пари? Сто рублей. С вас, если я разгадаю тайну и приведу доказательства. С меня, если я не смогу этого сделать.

– Пэ рукэм! – ехидно осклабился корнет.

* * *

Пока слуги перестилали кровать и проводили быструю незапланированную уборку, Корсаков и Постольский вернулись в гостиную и уселись на диван. Остальные гости разошлись по своим комнатам, Анна Ивановна удалилась к себе, а Леонид Георгиевич остался присматривать за слугами.

Владимир, с непривычно расслабленным выражением лица, обозревал гостиную. Дольше всего его взгляд задержался на ели. Постольский вынужден был признать, что дерево и впрямь выглядело роскошно: могучее, разлапистое, богато украшенное. В шестиконечной звезде на макушке, как оказалась, скрывалась крошечная фигурка ангела, несущего благую весть. С ветвей пониже свисали многочисленные разноцветные шары. Бусы, изображавшие серебряный иней, бесконечными нитями покрывали всю елку. Кое-где шары заменяли искусно выполненные хрустальные или металлические яблоки, вишни, орехи и прочая снедь. Натуральной еды тоже хватало – видимо, для тех гостей, что посетили обед у Волковых с детьми. Маленькие разбойники успели полакомиться, но то тут, то там все еще висели шоколадные звери (кони, медведи, собаки) или пряничные фигурки с картинками, изображавшими грибы, конфекты^[52], домики или сказочных персонажей. Про Деда Мороза не забыли – старик с белой бородой восседал под деревом на подушке из ватного снега.

– Как я, оказывается, по этому соскучился… – тихо произнес Корсаков.

– По чему? Ночевкам в проклятых комнатах? – поддел его Постольский.

– Попридержи шуточки, остряк, мал еще со мной тягаться, – шутливо рассмеялся Владимир, но быстро посерьезнел и широким жестом обвел гостиную. – Вот по этому. Новогодний домашний уют. Не представляешь, как давно у меня не было возможности им насладиться.

– Во сколько, говоришь, тебя начали готовить к семейному делу? – спросил Павел.

– В тринадцать. Но это не значит, что с тех пор я постоянно от Рождества до Святок сидел в какой-нибудь клоаке в окружении разномастных тварей и духов. Не забывай, я же еще и в гимназии учился. Ответственность за хорошие оценки с меня тоже никто не снимал. Нет, мы старались каждый год на праздники собираться вместе. С учебы меня отпускали на каникулы, с двадцать первого декабря до седьмого января. Приезжаешь – а дом уже на ушах стоит. Уборка, стряпня. И так несколько дней. К Сочельнику дом весь вымыт, вычищен, убран. Полы блестят после полотеров. Вся прислуга сходила в баню. Все причастились, приготовили себе к празднику обновы: никто же станет не встречать его в старом, ношеном платье. Ночью шли в часовню, что у речки. Половина дома – помоложе – ко всенощной, постарше – к утрене, в два часа ночи. Ощущения, только не смейся, такие, знаешь, благостные, умиротворенные. А дальше неделя без забот, до четвертого января, когда елку убирали. У нас, кстати, почти такая же стояла, только еще с картинками на гирлянде, представляешь?

Постольский, росший в не самой богатой семье петербургских горожан, просто молча покивал. Его воспоминания о зимних праздниках были куда беднее. Из всех развлечений – скромный стол, рождественская служба да колядки. Ну и визиты к соседям и друзьям отца, пока те у него еще оставались…

– А однажды вообще сказка получилась, – не замечая неловкости момента, продолжил Корсаков. – К Новому году морозы стали крепчать. В новогоднюю ночь, после встречи, мы с Павлом взглянули на наружный термометр – он показывал тридцать два градуса ниже нуля^[53]. «Полярный холод», как сказал отец. Хоть белых медведей с пингвинами выпускай. Мы с братом и оставшимися у нас на праздники друзьями решили, конечно, идти гулять. Не каждый день «полярный холод» испытаешь. Вернулись разочарованными – то ли воздух необыкновенно неподвижным стоял, то ли мы вышли из жарко натопленного дома, да еще выпив вина для храбрости (maman бы за уши оттаскала, если бы узнала, она у меня грозная). Но особого холода не ощущалось, было только трудно дышать, да звезды особенно ярко горели, и снег хрустел оглушительно. Но красиво было сказочно. Весь парк принял совсем уж фантастические очертания. И решили мы воспользоваться такой красотой.

На другой день выбрали в парке небольшую и хорошо запорошенную снегом елочку, которую еще отлично было видно из дома. Днем осторожно прикрепили к ее ветвям свечи. А ночью их зажгли. Картина получилась волшебная, никакие елочные украшения не сравнятся. Все кругом искрилось и сияло, переливаясь разноцветными отблесками – и наша елка, и соседние деревья. Ледяное царство… Правда, я после этого несколько недель провел в постели с воспалением легких, а на Павла это не повлияло никак…

Корсаков замолчал, задумчиво улыбаясь своим мыслям. Лицо его стало почти детским – настолько безмятежным он сейчас казался. И Постольский вспомнил, что хоть он и привык считать Владимира своим опытным старшим товарищем, но разница в возрасте между ними составляла всего года полтора. И то, что Корсаков выглядел и вел себя старше, не отменяло этого факта. Владимир меж тем поймал взгляд друга и вновь нацепил всегдашнюю насмешливо-деловую маску.

– Что-то хотел спросить?

– Пожалуй, – кивнул Павел, скорее для того, чтобы нарушить неловкое молчание. – Когда ты понял, что у Волковых есть какая-то тайна?

– Ну, тайной это не назовешь, так, суеверия, – ответил Корсаков. – Когда они вошли в гостиную. Леонид Георгиевич сразу же обратился к нам, а вот его жена молчала. Только пересчитала гостей глазами. И это ее несколько обеспокоило. Не тот факт, что мы ввалились с мороза. Нет, именно количество. И Волков потом проделал тот же самый подсчет. То есть шесть гостей, которые, судя по непогоде, останутся у них на ночь, их чуть-чуть напугали. Что уже интересно. А когда за ужином зашел разговор о том, чтобы оставить тебя спать здесь, у меня не осталось сомнений: с гостевыми комнатами связано что-то интересное. Нужно было только убедить Волковых рассказать свою историю.

– Думаешь, никакого проклятия не существует? – уточнил Постольский. – В смысле, уж больно спокойным ты выглядишь.

– Сам знаешь, у меня есть, скажем так, особое чутье на подобные вещи^[54], – уклончиво ответил Корсаков. – И в этот раз оно молчало. Самая обыкновенная комната.

– Тогда к чему все это нагнетание жути?

– А вот это правильный вопрос! – похвалил его Владимир, подняв указательный палец. – И на него мне как раз предстоит ответить. Не знаю, то ли Волковы сами верят в эту историю, то ли им для чего-то нужно напугать гостей или держать комнату закрытой. Исчезновения эти, опять же. Четыре человека бесследно пропали! О таком мы должны были прознать – но в семейных записях об этом ни слова. Вновь непонятно – проглядели их мои предки или на самом деле никто никуда не исчезал. А если исчезал… Напрашивается, знаешь ли, потайной ход. Посмотрим, что мне удастся отыскать за ночь.

От разговора их отвлекли приближающиеся голоса из коридора – мужской и женский. Первый увещевал, второй звучал непреклонно.

– О-о-о, – протянул Корсаков. – Сейчас будет интересно…

Первой в гостиную вошла Елизавета, за ней, явно безуспешно пытаясь ее остановить, Макеев.

– Владимир Николаевич, не надо! – воскликнула девушка.

– Вы о чем?

– Прошу вас, не надо оставаться в этой комнате на ночь!

– Что такое? – посмотрел на нее Корсаков без тени усмешки. – Вы боитесь, что меня утащат призраки?

– Нет, – ответила девушка. – Просто теперь я поняла, откуда я вас знаю! Я видела вас во сне.

Вас и эту комнату. Вы были ее пленником. Искали выход, но не могли найти. И вместе с вами внутри было что-то… Что-то очень злое и голодное…

– Елизавета, я же просил! – воскликнул Макеев и бросил извиняющийся взгляд на Корсакова. – Простите ее, Владимир Николаевич. С ней такое бывает. Девочка рано потеряла мать и очень впечатлительна, поэтому…

– Нет-нет, вам не за что извиняться, – попросил Корсаков. – Скажите, Елизавета, и часто вам снятся вещие сны?

– Редко, – ответила девушка. – А такие яркие и живые – почти никогда. Но сейчас, когда Леонид Георгиевич открыл комнату, меня посетило невероятное ощущение déjà vu.

– Лиза, не мучь господ своими глупостями, – взмолился Макеев.

– Обещайте мне! – Елизавета, не слушая отца, подошла вплотную к Корсакову. – Обещайте мне, что не будете ночевать там!

– Боюсь, я уже дал слово, от которого отказываться не по-мужски, – улыбнулся Владимир. – Не говоря уже о том, что терять и лицо, и сто рублей перед корнетом я не намерен. Но, поверьте мне, я не стану списывать ваше предупреждение на дамскую впечатлительность. Наоборот, я благодарен, что вы решились мне довериться. И приму все необходимые меры предосторожности.

– Но… – попыталась возразить Елизавета.

– Решение принято, и я от него не откажусь, – твердо заявил Корсаков. – Доброй ночи, сударыня. Доброй ночи, господин Макеев.

Девушка хотела было сказать что-то еще, но передумала и дала отцу увести себя. Корсаков проводил их задумчивым взглядом.

– Думаешь, она говорит правду? – спросил Павел.

– Или очень убедительно врет, – ответил Владимир. – Nous sommes vraiment dans une position délicate^[55]. И это любопытно…

– Владимир Николаевич, – сказал Волков, войдя в гостиную. – Ваша комната готова. Вы уверены…

– Абсолютно, дорогой Леонид Георгиевич, – сказал Корсаков. – Уверяю, что беспокоиться не о чем. Я планирую хорошенько выспаться, а наутро развенчать эту вашу семейную тайну.

Он повернулся к Постольскому, подмигнул и объявил:

– Ну что, доброй ночи!

* * *

Постольский привык вставать рано. Не по-крестьянски, конечно. Но в пять утра он обыкновенно уже не спал. Летом это даже радовало – ему нравилось просыпаться вместе с городом и отправляться на работу, в здание градоначальства. Из булочных и пекарен доносился запах свежего хлеба, мясники везли свой товар в лавки и рестораны, газетчики сновали с перевязанными веревкой стопками ночного тиража. Петербург ощущался одним живым организмом, с собственным заведенным ритмом дня. Зимой было сложнее. Хоть его работа и подразумевала частые разъезды, иногда случалось так, что он уходил из дома засветло, а возвращался в полной темноте, просидев весь день с бумагами, если начальству требовалась помощь. Да и дорога, занимавшая летом около часа пешком, зимой удлинялась еще минут на тридцать. Не сказать, что прогулка получалась приятной.

Но привычка есть привычка. В пять часов утра Постольский открыл глаза, попытался выбраться из-под одеяла – и позорно ретировался обратно. Вой ветра за окном напомнил о непогоде. Морозная буря продолжалась, а домашние печи и камины, кажется, перестали с ней справляться – настолько холодно было в комнате. Павел вытянул руку, подцепил свисающую со стула одежду и, извиваясь не хуже угря, кое-как облачился в униформу, не вылезая из постели. Только после этого он набрался смелости сбросить с себя одеяло и опустить ноги на ледяной пол.

Ночь прошла спокойно. Как и хотел Корсаков, каждому гостю досталась своя комната. По правой стороне коридора расположились Макеев, Елизавета и доктор Комаровский. Напротив – Постольский и Раневский, а между ними, в проклятой комнате, Владимир. Он-то и не давал Павлу уснуть первые полчаса – что-то скреб, двигал мебель, стучал по стенам и полу и бормотал себе под нос по всегдашней привычке. Затем все-таки унялся и, судя по скрипу кровати, улегся. Ночную тишину больше никто не нарушал.

Постольский вышел в коридор, осторожно подошел к соседней двери и постучал. Ответа не последовало. Дверь показалась ему чертовски холодной на ощупь, но, учитывая промозглое утро, Павел не нашел это подозрительным. Решив дать другу еще время на сон, он отправился в гостиную. Камин там уже догорел, поэтому Постольскому пришлось потратить некоторое время, чтобы разжечь его заново. Зато вскоре поленья радостно затрещали в огне, а из каменного зева потянуло жаром. Павел подтащил к камину кресло, забрался в него и принялся греться, чувствуя, как холод потихоньку начинает отступать.

Спустя минут двадцать в коридоре хлопнула дверь и в гостиную, зябко потирая руки, вошел доктор Комаровский.

– Ааа, поручик, уже проснулись! – радостно воскликнул он. – Да еще и камин разожгли. Чудесно! Не будете против, если составлю вам компанию? Холод сегодня утром препаскуднейший!

– Буду только рад, – сказал Павел, указав на свободное место рядом с собой. Доктор подвинул второе кресло, забрался в него с ногами и протянул к огню холодные ладони.

– Не припомню такого морозного утра, – заметил Комаровский, очевидно, не привыкший сидеть в молчании. – Кхе-кхе… Вижу ваш взгляд. Medice, cura te ipsum^[56]! – Доктор улыбнулся. – Пока, увы, не получилось, но я стараюсь. С самого приезда.

– А давно здесь служите?

– Лет десять, – ответил доктор. – Это я сейчас осел, остепенился, а раньше служил судовым врачом. Исходил все моря. Представляете меня эдаким морским волком?

– Слабо, – честно сказал Павел.

– Благодарю за честность, – улыбнулся Комаровский. – Но понимаю вас. Смотрел давеча в зеркало и расстраивался: обрюзг, облысел, обмещанствовал. Пропала, знаете ли, авантюрная жилка…

– Скучаете по морю?

– Не столько по морю, сколько по странствиям, – ответил доктор. – Пока плавал, такого навидался, что… – Он просто махнул рукой. – Да и когда в шторм попадаешь в северных широтах, нынешний холод курортом покажется. Дома – оно лучше. А у Волковых – так тем более.

– Часто бываете?

– Чаще, чем можно счесть пристойным, – улыбнулся Комаровский. – Что поделать? Кормят у них вкуснее, чем моя кухарка, и перины в гостевых комнатах мягче. Хотя… Этой ночью спалось мне скверно.

– Правда? – заинтересовался Павел. – Отчего же?

– Да глупость, одним словом. Чудились мне какие-то шепоты, что ли. И вообще, неспокойно на сердце. Пустяки, конечно! Психика разыгралась после жутких сказок на ночь. А вот когда мы ходили через Берингов пролив…

Так они и просидели полчаса – доктор травил морские байки, Постольский молча слушал – пока из коридора не раздался истошный женский крик. Мужчины вскочили из кресел и бросились на звук. Сомнений ни у того, ни у другого не было – кричала Елизавета.

В коридоре они столкнулись с выбежавшим из своей комнаты Макеевым. Тот тревожно стучал в дверь дочери.

– Лиза? Лиза, открой!

Из-за своей двери в одном исподнем выскочил корнет Раневский. Вид он имел не до конца проснувшийся и взволнованный.

– Не открывает? – деловито спросил Комаровский.

– Заперлась, – только и ответил Макеев.

Доктор громко крикнул:

– Елизавета, что у вас случилось? Вы слышите нас?

– Тихо! – шикнул Постольский и прислушался, прижавшись ухом к двери. Из комнаты доносились испуганные всхлипы. Поручик повернулся к собравшимся мужчинам: – Она там. Кажется, в истерике. Нужно вскрывать дверь. Корнет, поможете?

– Нет-нет-нет, погодите, – воспротивился Комаровский. – Леонид Георгиевич нас не отблагодарит за снесенные с петель двери. У него должен быть ключ… А вот и он сам!

И действительно, в коридор вбежал растрепанный Волков. Его быстро ввели в курс дела, и хозяин усадьбы тотчас же послал за ключами. На это ушло еще несколько минут, но вскоре искомую связку принесли. Не теряя больше времени, Волков отомкнул замок и распахнул дверь.

Елизавета дрожала в углу комнаты, завернувшись в одеяло. Кажется, она даже не видела застывших на пороге мужчин – столь испуганным и растерянным выглядел ее взгляд.

– Доктор, кажется, нам понадобится успокоительное, – тихо сказал Постольский.

– А? – встрепенулся Комаровский. – Ах, да-да, конечно, у меня с собой, в комнате, я принесу.

Макеев вошел в комнату дочери, опустился перед ней на колени и нежно спросил:

– Что такое, Лизонька? Что случилось?

Взгляд девушки сфокусировался на отце, и она дрожащим голосом ответила:

– Он… Исчез…

– Кто? Кто исчез? – спрашивал Макеев.

Но Постольский и Волков, не сговариваясь, уже обернулись к двери напротив. Той, что вела в комнату Корсакова. Проклятую комнату. Леонид Георгиевич коснулся двери рукой, но тут же отдернул ее.

– Что такое? – взволнованно спросил Павел.

– Холодна как лед, – тихо ответил Волков.

– Он исчез, и скоро мы последуем за ним! – донесся до их ушей шепот Елизаветы.

* * *

– Тихо, тихо, – увещевал доктор Комаровский, словно имел дело с ребенком. – Я знаю, горько, противно, но это полезно для твоего здоровья. Ты немного поспишь, без страшных снов, а когда проснешься – тебе станет полегче.

Елизавета послушно отпила из протянутой ей чашки, но поморщилась и попыталась отстраниться. Врач, утешающе шепча, заставил ее принять лекарство до конца. Девушку уложили обратно в кровать. Макеев сел на стул рядом с дочерью, взяв ее за руку. Остальные же вышли обратно в коридор.

– Что вы ей дали? – спросил Постольский.

– Лауданум^[57], – ответил Комаровский. – Очень популярное средство на Британских островах, там его прописывают почти от всех болезней.

– С ней все будет хорошо? – обеспокоенно спросил переодевшийся уже корнет. Его вычурный акцент от волнения куда-то пропал, и Раневский говорил почти как нормальный человек.

– Да, не беспокойтесь, просто немного отдохнет.

– Но что же ее так напугало? – не отставал Раневский. – Кто исчез?

– А вы подумайте, – предложил Постольский, ощутив, что часть корсаковского ехидства передалась ему. – Макеев с дочерью. Мы с вами и доктором здесь. Леонид Георгиевич тоже. Кого недостает?

– А-а-а… – протянул корнет и взглянул на единственную закрытую дверь в коридоре.

– Учитывая, как кричала Елизавета, да и мы с вами знатно шумели, Корсаков должен был уже проснуться и выйти к нам, – продолжил Постольский. – Поэтому, раз уж госпожу Макееву мы успокоили, предлагаю заняться более насущным вопросом. Леонид Геннадьевич, ключ у вас с собой?

– Конечно! – кивнул Волков.

– Тогда вам и открывать.

Хозяин дома подошел к двери – боязливо, осторожно, будто ее ручка грозила обернуться ядовитой змеей и наброситься на него. Он вставил ключ в замок и попытался повернуть. Однако привычного щелчка не раздалось. Волков удивился, попробовал еще раз – с тем же результатом.

– Не открывается!

– Позвольте мне, – отстранил его Постольский, однако и ему не улыбнулась удача. Ключ просто проворачивался в замке, будто запорный механизм внутри куда-то исчез.

– Что за черт? – ругнулся под нос Павел. – Леонид Георгиевич, вы не будете против…

– Ломайте, – оборвал его Волков, поняв, что хочет предложить поручик. – Переживать за дверь я не стану.

Постольский встал напротив двери, примерился, и со всей силы, как учили, ударил ногой в область замка. Вопреки ожиданиям, преграда устояла. Павел вопросительно посмотрел на Волкова.

– Нет, я, конечно, установил хорошие замки, но не настолько, – оправдывающимся голосом сказал хозяин дома.

Постольский приложился еще раз, с тем же успехом. А точнее – с отсутствием оного. Дверь, несмотря на внешнюю хлипкость, стояла, словно каменная стена.

– Посторонитесь, попробуем вместе, плечом, – предложил Раневский. Павел благодарно принял помощь корнета. Они отошли к противоположной стене, сгруппировались – и бросились к двери. Однако та вновь победила – мужчины отлетели от нее, словно два каучуковых мячика.

– Быть такого не может! – пораженно выдохнул Раневский, не спеша подниматься с пола.

– К сожалению, может, – пробормотал Павел. – Испытаний я проводить не хочу, но готов поспорить, что любую другую дверь в этом коридоре мы смогли бы выбить без труда.

– А в чем тогда отличие? – спросил доктор Комаровский.

– В том, что это не совсем дверь. А ведет она совсем не в гостевую комнату.

Постольский обернулся к Леониду Георгиевичу.

– Окна этих комнат выходят на фасад, ведь так?

– Да, – кивнул тот.

– Тогда попросите слуг принести мне верхнюю одежду. Попробую дойти до окна снаружи.

– Вы в своем уме? – воскликнул доктор. – Да вы же и шагу не ступите. Кхе-кхе. Там сплошная белая стена!

– Придется попробовать, – решительно сказал Постольский. – Буду держаться рукой за стену, чтобы не потерять направление.

Открытая входная дверь поколебала его уверенность. Снега нападало столько, что замело крыльцо по пояс. И буря не унималась. Воющий ветер озверело бросал в вестибюль охапки снега, будто найдя брешь в защите, укрывающей дом от непогоды.

– Поручик, если собрались идти – идите, – перекрывая визг метели, прокричал Волков.

Постольскому хватило буквально трех шагов, чтобы понять – его идея успехом не увенчается. Ноги проваливались в не успевший затвердеть снег, ветер больно кусал за не закрытую шарфом полоску лица, а разглядеть что-то дальше своего носа не давала белая пелена. На чистом упрямстве он попробовал продвинуться дальше, но вынужден был повернуть назад.

– Я предупреждал, – расстроенно сказал ему Комаровский, когда Павел перевалился через порог.

– Быть может, у вас дома есть топор? Или еще какие-то инструменты, которыми можно прорубить дверь? – спросил у Волкова корнет.

– Это бесполезно, – покачал головой Постольский. – Мы бились в дверь вместе, и вы не хуже меня понимаете, что дерево так себя не ведет.

– Господа, давайте все же мыслить разумно, – взмолился доктор. – Всему этому может быть вполне рациональное объяснение.

– Например? – мрачно взглянул на него Павел.

– Например, Владимиру Николаевичу стало плохо ночью. Он попытался проветрить комнату, но потерял сознание. Из-за перепада температур внутри и снаружи дверь просто… Не знаю, как сказать, простите… Рассохлась. Надулась. Может, даже примерзла. В общем, застряла и не открывается.

– А как же ключ? – спросил его Волков.

– Вы просто не до конца его вставили, – пожал плечами доктор. – Послушайте, я понимаю, что вы сейчас испытываете. Видел такое, когда служил судовым врачом. Отвратительная погода, запершая нас здесь. Страшные истории, рассказанные на ночь. Утренняя истерика госпожи Макеевой. К тому же от холода мы закрыли все форточки, и надобно бы проверить печи на случай, если барахлят заглушки и на нас действует угарный газ. Понимаете? Кхе-кхе… Обстоятельства сложились так, что мы не вполне трезво размышляем. Но, повторюсь, предложенные мною гипотезы вероятнее, чем мистические силы, утащившие Владимира Николаевича и чудесным образом укрепившие дверь!

– Хотите сказать, что если мы сейчас вернемся к двери, то ключ повернется и она легко откроется? – скептически уточнил Постольский.

– Заметьте, поручик, про «легко» я не говорил, – нашел в себе силы улыбнуться Комаровский. – Но готов проверить. Ни у кого нет возражений?

Спорить никто не стал. Доктор, принявший на себя старшинство, провел компанию обратно в коридор меж гостевых комнат и остановился перед дверью Корсакова.

– Ну что, господа, момент истины? – спросил он, обведя собравшихся мужчин взглядом в поисках поддержки.

– Пробуйте, доктор, – кивнул Постольский.

Комаровский опустился перед дверью на колени. Извлек ключ, внимательно осмотрел его, а затем вставил обратно в замок. Повернул. В повисшей тишине особенно резко раздался щелчок механизма. Доктор торжествующе улыбнулся и толкнул дверь. Та медленно отворилась.

Наверное, каждый из собравшихся ожидал там увидеть какой-то ужас. За остальных Постольский не поручился бы, но его худшие опасения метались от лежащего посреди комнаты замерзшего насмерть Владимира до стен, выкрашенных в алый цвет кровью его исчезнувшего друга.

Реальность оказалась прозаичнее. Кровать. Стол. Стул. Кадка с цветком. Ни трупа, ни крови. Обычная пустая комната. Комаровский, озираясь, зашел внутрь, а затем обернулся к собравшимся.

– Как видите, ничего сверхъестественного, – даже как-то разочарованно объявил доктор.

– А где тогда Корсаков? – спросил Постольский.

– А, гм… Ну да… – растерянно протянул Комаровский, шагая обратно к выходу. – Знаете, может быть, он…

Договорить доктору не удалось. Дверь пришла в движение и с громким треском захлопнулась перед лицами стоящих в коридоре мужчин. Где-то в комнате раздался отчаянно-испуганный вопль Комаровского.

– Доктор! – крикнул Павел и бросился к двери, однако не успел он коснуться ручки, как его отбросила прочь невидимая, но пугающе могучая сила. Постольский впечатался в стену и рухнул на пол. Волков и Раневский застыли с выражением животного ужаса на лице.

Дверь меж тем медленно, не торопясь – приглашающе – отворилась вновь, с мерзким скрипом, напомнившим Постольскому довольную отрыжку насытившегося обжоры.

За ней вновь открылся знакомый вид.

Кровать. Стол. Стул. Кадка с цветком. Ни трупа, ни крови. Обычная пустая комната.

Только доктора Комаровского нигде не было.

* * *

– Так не бывает! – чуть не плача повторил Раневский. – Такое просто невозможно!

– Скорее, маловероятно, но нам от этого не легче, – холодно заметил Постольский.

В отличие от корнета, Павел, столкнувшись с опасной ситуацией, наоборот, ощутил, как нервозность сменяется спокойствием. Исчезновение Корсакова выбило его из колеи – оно было неправильным, нелогичным. Да, Владимир иногда бывал чересчур самоуверен, но просчитаться настолько, чтобы сгинуть в проклятой комнате? К такому Постольский оказался не готов. Он все еще не верил, что друг погиб, и предпочитал думать, что Корсаков как-то умудрится выкрутиться из ловушки, в которую попал. Но сейчас Павел помочь ему не мог. Зато пропажа доктора буквально на его глазах вывела поручика из ступора неуверенности. Что бы ни таилось в проклятой гостевой комнате, оно ясно продемонстрировало свою угрозу для окружающих. А значит, он, как единственный опытный в таких делах человек, должен был взять ситуацию в свои руки и обеспечить безопасность хозяев и гостей.

Первым делом он, стараясь не переступать порог, подцепил ручку гардой форменной сабли и захлопнул дверь. Скорее, для успокоения окружающих – таинственная сила уже показала, что способна распахивать и закрывать вход в комнату, когда посчитает нужным. Затем он переместил всех, включая Макеева и его спящую дочь, в гостиную, а сам уселся так, чтобы видеть коридор на случай, если из гостевой решит кто-то выйти. Или, куда вероятнее, что-то. Вот уже несколько минут он сидел и раздумывал над дальнейшими планами, и причитания корнета начинали сильно действовать ему на нервы.

Не то чтобы Павел винил Раневского. Нет, он сам окончил военное училище и хорошо представлял, какой образ мыслей закладывают в будущих офицеров: нападаешь ты или обороняешься, у тебя всегда есть возможность вступить в бой с врагом. Но что делать, если враг невидим? Его нельзя потрогать, ранить оружием, даже сдаться в крайнем случае невозможно. А к такому корнета не готовили.

Остальные справлялись как могли. Волков вполголоса вводил в курс дела присоединившуюся к ним Анну Ивановну. Макеев не отходил от беспокойно спящей Елизаветы. Постольский думал, что делать дальше.

Посторонних от комнаты он удалил. За помощью не послать. Дом не покинуть – в такую вьюгу они околеют быстрее, чем до них доберется обитатель комнаты. Оставалось действовать так, как учило начальство: искать зацепки, слабые места противостоящей ему силы, чтобы уничтожить ее или хотя бы заставить отступить.

– Леонид Георгиевич, в комнате остались какие-то вещи, принадлежавшие вашему прапрадеду? – спросил Постольский хозяина дома.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Волков. – Вся мебель, все украшения, вся обстановка – появились позже. Так что… Пол, стены, да потолок – вот они могут помнить Александра Васильевича.

– А в усадьбе вообще?

– Наверняка что-то осталось, но ничего конкретного на ум не приходит.

– Хм… Придется еще раз осмотреть комнату… – обреченно признал Постольский.

– Вы собираетесь опять туда лезть? – воскликнул Раневский. – Мы здесь оказались из-за вашего приятеля, который уже сунул нос куда не надо!

– Совсем недавно вы открыто называли его шарлатаном и отказывались верить в существование потусторонних сил, – парировал Павел. Однако даже он был вынужден признать, что активность духов и исчезновение Комаровского слишком уж явно совпали с решением Корсакова остаться в комнате на ночь. Могла ли его пропажа пробудить оставленные предком Волкова силы?

– А теперь верю! И раз ваш Корсаков и Елизавета запятнали себя ведьмовством, то они и виноваты в том, что произошло!

– Корнет, не забывайтесь! – повысил голос Волков. – Это мои гости! И если все это время сие… нечто дремало в моем доме, то где гарантия, что оно не могло проснуться само?

– Если уж кто и виноват, то я, – произнес Макеев. – Лиза говорила, что ей снились кошмары об этом месте, но я ее не послушал…

– Самое бесполезное… Нет, опасное в данной ситуации – это начать винить себя и окружающих! – повысил голос Постольский. – Нам сейчас не спорить нужно, а держаться вместе и не терять головы.

– Мы потеряли двух человек, какая уж там голова… – нервно захихикал Раневский.

Постольский не стал с ним спорить. Он просто подошел к сидящему в кресле корнету и отвесил ему увесистую пощечину. По его расчетам, Раневский должен был либо разгневанно вскочить и полезть в драку, либо прийти в себя. Мысленно Павел был готов к любому исходу. Корнет, однако, просто застыл, будто не веря, что кто-то осмелился поднять на него руку.

– Успокоились? – уточнил Постольский и добавил: – Могу повторить.

– Нет, – помотал головой Раневский. – Я… Прошу прощения за свое поведение. Оно было недостойно офицера.

– Постольский! – резкий женский вскрик заставил всех присутствующих вздрогнуть и обернуться к дивану, где лежала Елизавета. Девушка резко села, оглядывая окружающих потерянным взором. Когда ее взгляд упал на Павла, она будто встряхнулась и пришла в себя. В наступившей тишине ее хриплый шепот прозвучал особенно отчетливо:

– Поручик, у меня для вас послание. От Корсакова.

* * *

– Во сне я была здесь же, в доме Волковых. Вернее, мне кажется, что здесь же. Стояла ночь, знакомые комнаты и коридоры скорее угадывались, чем узнавались. И словно бы менялись. Коридоры сжимались и разжимались, как пружины. Я заходила в комнату, а когда выходила в ту же дверь – оказывалась совсем в другом месте. Из пола росли лестницы, бесконечно уводящие вверх и вниз.

– Был бы здесь доктор, он сказал бы, что это вполне привычно для снов, – заметил Волков. – Даже самые знакомые места там могут обретать фантасмагорические оттенки.

– Только это был не сон, – продолжила Елизавета. – Вернее, не совсем он. Я чувствовала, что будто застряла между сном и явью. Думаю, это меня и спасло.

– Спасло? От чего или кого? – спросил Постольский.

– Там были… другие… – Павел заметил, что это слово далось ей с усилием. – Будто бы люди, но зыбкие и неуловимые, как тени. Черные пропасти вместо глаз, белые лица. Они скитались по коридорам, тянули ко мне руки. Но не могли схватить, потому что я была не в их власти. Не полностью провалилась в их царство. Но я все равно их боялась. Боялась – и жалела.

– Почему?

– Они сами были пленниками этого места. Пленниками – и слугами своего властелина. Того, что правит этим странным бесконечным домом. Я его не видела, но чувствовала присутствие. А потом я поняла, что они бродят не просто так. Они ищут. И не меня, а…

– Корсакова! – понял Постольский.

– Да! Я несколько раз видела его. На лестницах или в конце коридоров. Он силился подойти ко мне, но те, другие, были слишком близко. Он кричал, но я не слышала голоса, не могла разобрать слов. И чувствовала… Чувствовала, как проваливаюсь все глубже в сон. Еще немного – и я могла бы стать добычей для этих существ. И тогда Корсаков все-таки появился рядом. Другие окружили его, но он успел крикнуть: «Скажи Постольскому: сон – это ключ, ключ – это сон». А потом он коснулся моего лба – и я проснулась!

– Сон – это ключ, ключ – это сон? – переспросил Павел. – Что это может означать?

– Бред, – мрачно пробормотал Раневский. – Это просто какой-то бред. Вы что же теперь, будете толковать сны?

– Уверен, это был не совсем сон! – ответил Постольский. – Это подсказка. Теперь бы понять, что она означает…

– Вы слышали? – вдруг спросил Макеев, тревожно озираясь.

– Слышали что? – обеспокоенно взглянула на него Анна Ивановна.

– Как будто… – начал Макеев, но не договорил.

– …шепот! – закончил за него Раневский.

Все замолчали, прислушиваясь. Постольский был вынужден признать, что корнет и отставной статский советник правы. Их окружал едва слышимый, но отчетливый шепот. Бормотание, нескончаемый поток слов, не всегда знакомых и понятных. Но среди этого шума попадалось и что-то различимое. Павел мог поклясться, что разобрал собственное имя. Еще ему показалось, что голос шепчет «сюда», «иди», «ко мне».

Он скорее почувствовал, чем заметил, что собравшиеся в гостиной подошли к нему и сейчас тоже разглядывают коридор, где располагалась проклятая комната. Шепот становился все громче и настойчивей. Ближе. Вот-вот неизвестный обитатель гостевой комнаты распахнет дверь и даст себя увидеть. Еще совсем чуть-чуть…

Стоп!

Постольский внезапно понял, что шепот – это ловушка. Хитроумная, почти незаметная. Вслушиваясь в бормотание, пытаясь вычленить из него знакомые слова, хоть какой-то смысл, человек все больше и больше подпадал под чары бесплотного голоса. А повторяющиеся слова только упрочивали власть над загипнотизированной жертвой.

«Иди».

«Сюда».

«КО МНЕ!»

– Стойте! – крикнул Павел, поворачиваясь к окружившим его хозяевам и гостям. – Прекратите его слушать! Немедленно!

Его громкий голос смог немного разрушить чары шепчущего. Один за другим люди начали мотать головами и удивленно озираться, пытаясь понять, как они оказались так близко от коридора. Волковы сконфуженно переглянулись. Макеев осмотрелся, пытаясь найти дочь, – и остолбенел.

Елизавета, как сомнамбула, мелкими шажками двигалась к противоположной от них двери в холл. Пока что – закрытой. Но ручка ее уже ходила ходуном, будто что-то или кто-то уже налегает на нее с другой стороны. Девушка протягивала руку. Еще чуть-чуть – и она впустит незваного гостя за дверью.

– Лиза, стойте! – вскричал Раневский. Прежде чем кто-то опомнился, корнет рванулся к девушке, встал перед ней и заградил путь к двери. Елизавета натолкнулась на него, отшатнулась – и пришла в себя.

– Корнет? Что вы?.. Что я?.. – удивленно спросила она.

– Кажется, вы ходили во сне, но проснулись, – обрадованно улыбнулся Раневский. – Должно быть, лекарство доктора продолжает действовать. Я рад, что теперь с вами все хо…

Дверь за его спиной открылась. За ней, вместо знакомого вестибюля, виднелся бесконечно длинный темный коридор с одинаковыми рядами дверей по обе стороны. В нем не горел ни единый источник света, но, по какой-то странности, он все равно казался различим.

Раневский обернулся на звук распахнутой двери, но это оказалось последним, что он успел сделать. Невидимая воля дернула его с такой силой, что тело корнета сложилось пополам – и втянулось в коридор. Дверь за ним мгновенно захлопнулась.

* * *

– Мы уезжаем, сейчас же!

Макеев говорил тихо, но по голосу было заметно, что возражений он не потерпит. Однако Волков все же решил попытаться:

– Вы же видели, что творится снаружи! Там не пройдет ни пеший, ни конный! Ни дорог, ни ориентиров! Вы сгинете там, не пройдет и десяти минут!

– Простите, Леонид Георгиевич, но лучше там, чем здесь, – спокойно ответил Макеев. – Велите выдать нам одежду и запрячь коней.

– Господин Волков прав, – со всей возможной уверенностью сказал Постольский. Он видел, что отставной статский советник – человек рассудочный, а не эмоциональный. Значит, и аргументы нужно подбирать соответствующие. – Пытаться выйти наружу сейчас – верная смерть, и вы это понимаете. Никакая одежда, никакие кони не выдержат такого холода, а пока вьюга не прекратится, вы не поймете, в каком направлении двигаться. Здесь же у нас есть шанс. Нужно держаться вместе. Не выпускать друг друга из виду и не поддаваться гипнозу. А главное – позволить мне работать.

– Работать? – переспросил Макеев. – Что же это за работа такая у вас, поручик?

– Объяснять необъяснимое, – безапелляционно ответил Постольский, вспомнив слова, которые при первой встрече сказал ему Корсаков. – Я уверен, что мой коллега жив. И он дал нам подсказку. Нужно только ее расшифровать.

– Сон – это ключ, а ключ – это сон, – снова напомнила им Елизавета.

– Как эта глупость может быть подсказкой? – бесцветным голосом спросила Анна Ивановна.

– Может, нужно просто еще раз проанализировать все, что мы знаем об этой комнате, – отрезал Постольский.

– Ну, мы знаем, что со времен моего прадеда она ест людей, – нервно хмыкнул Волков.

– Не смейтесь, вы абсолютно правы, – сказал Павел. – В комнате исчезают люди. Всегда зимой, в декабре. Это – правила игры. То, с чем мы столкнулись сейчас, им не соответствует. Значит, что-то изменилось.

– Если несчастный корнет был прав, то изменилось все после того, как ваш друг решил доказать, что проклятья не существует, – заметил Макеев.

– Резонно. Но мой друг как раз исчез именно в тех обстоятельствах, которые нам известны. Изменения начались потом, с пропажи доктора. До этого правила игры были те же. Корсаков исчез из комнаты, зимой, ночью.

– Ночью! – прошептала Елизавета. Но для Постольского это слово прозвучало, словно «Эврика!».

– Именно! Ночью! – воскликнул Павел и повернулся к собравшимся. – А что люди обычно делают ночью?

– Спят! – понял Волков.

– Господа, никуда не уходите, мне нужно в комнату доктора! – решительно заявил Постольский.

– Зачем? – требовательно спросил Макеев.

– Затем, что сон – это ключ, – ответил Павел. – Люди, кроме корнета и доктора, исчезали во сне. При этом Елизавета чуть было не разделила их судьбу дважды – под действием капель господина Комаровского, а затем – будучи завороженной шепотами из комнаты. Наш противник набирается сил, раз проклятье начало распространяться на весь дом. И Корсаков пока не смог одолеть его в одиночку, потому и передал мне послание через Елизавету. Ему нужна помощь.

– То есть вы хотите намеренно уснуть и исчезнуть, чтобы помочь своему коллеге… – начал Макеев, но замялся, безуспешно подбирая нужное слово. – Там, где он сейчас находится.

– Звучит странно, но так и есть, – кивнул Павел.

– Не страннее, чем то, что мы наблюдали все утро, – пожал плечами Волков. – Меня только пугает, что вы решили нас оставить.

– Другого выхода нет. Повторюсь – держитесь вместе, следите друг за другом, не ходите в одиночку, не приближайтесь к комнате и не слушайте шепоты. Поверьте, если кто-то и может справиться с этой напастью, то это мы с Корсаковым. Нам просто потребуется время. Дайте нам его.

* * *

Как назло, ни в чемоданчике Комаровского, ни на склянках с его лекарствами не нашлось инструкций по применению. Павел нашел лауданум и вернулся в гостиную, найдя оставленный им утром стакан воды у камина. Некоторое время Постольский неуверенно буравил его взглядом.

– Позвольте мне, – внезапно сказал Макеев. Он подошел, взял флакон из рук поручика и на глаз накапал средство в стакан.

– Вы уверены? – спросил его Постольский.

– Надеюсь, ничего не напутал, – ответил отставной статский советник. – Это средство принимала моя жена. Единственное, что помогало ей уснуть. Ночные кошмары Елизавете достались от нее.

– А если вы что-то напутали?

– Тогда вы можете не проснуться, – бесхитростно сказал Макеев. – Но, как вы правильно заметили, разве у нас есть выход?

– Пожалуй, нет, – согласился Павел. – Ваше здоровье!

В несколько глотков он выпил горчащую жидкость и улегся на предусмотрительно освобожденный остальными диван.

– Сколько времени пройдет перед тем, как лауданум подействует? – спросил Постольский.

– Быстро, хотя организм у вас крепче, чем был у жены, – ответил Макеев.

– Что ж, тогда постарайтесь не шуметь, – сухо улыбнулся Павел.

– Удачи, поручик, – пожелала ему Елизавета.

– Мы рассчитываем на вас, – добавил Волков.

Постольский закрыл глаза и попытался очистить голову от роящихся в ней нехороших мыслей. Он принялся мерно и спокойно дышать, памятуя о том, что подобная гимнастика помогает уснуть. Подумал было, не стоит ли начать считать овец, но нашел это излишним. Счет времени быстро потерялся. Мысли принялись путаться. В мозгу застряла лишь одна фраза: «Сон – это ключ, ключ – это сон». Сколько времени он так лежал? Минуту? Пять? Пятнадцать? По ощущениям, вокруг него ничего не поменялось. Наконец он открыл глаза и расстроенно заявил:

– Кажется, не подействовало.

Однако по тому, как прозвучал его голос, Постольский понял, что ошибся. Он все еще лежал на диване в гостиной, но люди вокруг него исчезли. За окнами вместо пелены снега царила непроглядная густая тьма. В зале повис уже знакомый сумрачный полумрак – такой же, как в коридоре, что проглотил корнета Раневского. Потолок с лепниной терялся где-то на недосягаемой взгляду высоте, а синие обои сменил слабо колышущийся черный дым.

Павел встал и осмотрелся.

– Ну, и что мне делать дальше? – мрачно поинтересовался он у пространства. Оно, конечно же, не ответило.

Постольский прошел к двери, которая в реальности вела в коридор с гостевыми комнатами. Вместо него там обнаружился огромный квадратный лестничный пролет, ведущий и вниз, и вверх. Марши шли вдоль стен, огражденные чугунными перилами с диковинными орнаментами, смахивающими на античные. В центре пролета зияла бездна.

– Владимир, ты здесь? – крикнул Павел.

Такое огромное пространство обязано было дать эхо, но вместо этого проглотило голос поручика, словно его накрыло плотным одеялом.

– Черт знает что! – вновь пробормотал под нос Постольский. Он посмотрел вверх и вниз, пытаясь решить, куда двигаться. Выбрал первый вариант – хоть он и не был уверен в том, что это место подчиняется обыкновенным законам, но все же предположил, что на первом этаже должен найтись выход или что-то подобное.

Спуск казался бесконечным. На лестницу не выходили ни двери, ни коридоры. Чтобы хоть как-то измерять пройденный путь, Павел пожертвовал форменным кителем, принявшись отрывать от него куски ткани и привязывать их к перилам. Через какое-то время он понял, что попытка найти дно лестницы провалилась, и развернулся, начав подниматься обратно. Тут Павла так же ждал неприятный сюрприз – куски кителя на перилах внезапно закончились, а дверной проем, через который он сюда попал, отсутствовал.

– Да что же это такое! – воскликнул Постольский, чувствуя, как в его голос закрадываются нотки паники.

Он повернулся обратно – и столкнулся лицом к лицу с человеком. Вернее, человеком это существо назвать было сложно. Павел понял, что именно этих существ Елизавета называла «другими». Перед ним стоял иссушенный, невозможно худой мужчина, одетый по моде прошлого века. Его глаза заменил черный пляшущий дым, вроде того, что покрывал стены гостиной. И где-то далеко внутри теплились два тусклых, едва заметных огонька. Другой протянул к Постольскому изломанные костлявые руки и издал хриплый жадный всхлип. Павел вовремя понял, что если он сейчас же не побежит, то пропадет. Поэтому он отчаянным броском разорвал дистанцию между собой и жутким призраком и припустил вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Павел пребывал в отличной спортивной форме, как и полагается по службе, но какие бы усилия он ни предпринимал, другой следовал за ним, отставая буквально на два пролета. Кажется, ему вообще не требовались силы или воздух, чтобы двигаться. Он просто шел – вытянувшись по струнке и механически поворачивая голову вслед бегущему поручику. Несколько минут такой гонки – и Постольский начал выдыхаться, а иссушенный покойник – сокращать дистанцию. Павел понимал, что проигрывает, но продолжил бежать, пока не наткнулся на еще одного гостя. Это уже оказалась женщина, столь же худая и изможденная, как и его преследователь. Ее глаза также скрывала живая темнота. Она скривила рот в хищной усмешке, словно говорившей: теперь-то Постольскому никуда от нее не деться. Он обернулся назад – и увидел, что первый мертвец настиг его, отрезав путь вниз. Павел рванулся было к перилам, но понял, что перепрыгнуть бездну не сможет. Осознавая тщетность своих усилий, он прижался обратно к стене посреди пролета и приготовился сражаться. Другие обступили его с обеих сторон. Голову вновь, как и совсем недавно, в гостиной, наполнил полубредовый шепот, в котором вычленялись лишь отдельные слова: «сюда», «дай», «голоден».

Постольский почти поддался этим голосам, когда его вернул к реальности грозный окрик:

– Павел, ложись!

Поручик повиновался по-военному, инстинктивно, и рухнул на ступени.

Грохнул приглушенный выстрел. В стену над головой Постольского врезалось множество мелких дробинок. Часть из них попала в его преследователей, от чего те застонали и растворились в пространстве, не оставив после себя ничего, даже кучки пепла.

Из дыма, окутавшего лестничную площадку на пролет выше, выступил Корсаков с револьвером «Ле Ма» в руках. Он ухмыльнулся и произнес:

– Позволь вопрос: ты не торопился потому, что тебе так нравилось общество Елизаветы, или моя подсказка показалась слишком сложной?

* * *

Постольский был невероятно рад вновь увидеть друга, но все же решил подыграть его ехидному тону:

– Вообще-то, мог бы выразиться и попонятнее! «Сон – это ключ, а ключ – это сон»! Это не подсказка, а загадка какая-то!

– Pardonnez-moi, votre honneur!^[58] – рассмеялся Корсаков, протягивая Павлу руку. – Елизавета была близка к тому, чтобы провалиться в сон, нас с ней окружали тени этого дома, а запас дробовых патронов на такой случай у меня, знаешь ли, не бесконечный. Ляпнул первое, что пришло в голову.

Он помог поручику подняться и быстро обнял, хлопнув по спине. Павел ответил тем же.

– Рад видеть тебя живым и в добром здравии, – сказал Постольский.

– Пока – да, но, если мы не справимся, долго я таким не пробуду, – хмыкнул Владимир. – Поспешим. Мои заговоренные патроны отгоняют этих духов, но не уничтожают, к сожалению. А значит, нам нужно успеть, пока они не вернулись.

– Но кто это?

– Тени, – коротко ответил Корсаков. – Тени тех, кто пропал из комнаты раньше. Отчасти – самостоятельные духи, но, думаю, уместнее будет воспринимать их как щупальца того существа, что ждет нас в сердце дома.

– И тебе нужна моя помощь, чтобы его одолеть? – догадался Постольский.

– Не совсем…

Корсаков достал из кармана сюртука складной нож, улыбнулся и жутко выпучил глаза:

– Скорее, мне нужна твоя кровь!

На какое-то мгновение сердце Постольского ушло в пятки, но он быстро понял, что Владимир лишь подтрунивает над ним.

– Издеваешься?

– А вот и нет, – посерьезнел Корсаков. – Мне действительна нужна твоя кровь. Чуть-чуть. И готовность рискнуть жизнью, конечно.

– Ты же знаешь, я всегда готов.

– Элементарная вежливость, дружище! – усмехнулся Владимир. – Я в тебе не сомневался, но все равно спросить необходимо. Ты должен знать, на что идешь.

– И на что же я иду?

– Существо, что управляет этим сонным царством, очень напугано моим визитом. Оно знает, что я хочу с ним разделаться, поэтому чинит всевозможные препоны. Ты ведь заметил бесконечные лестницы и исчезающие двери? Это его защита. Попытка сбить меня с пути. Но при этом существо невероятно голодно. Оно много лет провело без пищи. Почуяв кровь, наш враг не сможет сопротивляться и постарается тебя загипнотизировать и призвать к себе. Для него это не вопрос воли или желания – чистый инстинкт. Твоя задача – дать себе попасть под его чары. Совсем немного. Ты будешь соображать и понимать, что происходит, но сопротивляться влекущей тебя силе не сможешь. Да оно нам и не требуется. Чтобы заполучить тебя, существу придется открыть проход к своему логову. Там я развею морок – и мы вместе с ним покончим. Я, конечно, мог бы опробовать способ на себе, но это слишком большой риск – не уверен, что в одиночку смогу удержать контроль и не поддамся на гипноз. Еще можно было бы воспользоваться Елизаветой – дать ей окончательно уснуть, но у меня, знаешь ли, пунктик: не подвергать дам опасности. А вот в тебе я уверен. Все еще готов?

Вместо ответа Постольский закатал рукав рубашки и протянул Корсакову руку.

– Полегче с геройством, Павел! – расхохотался Владимир. – Этого будет достаточно.

Он быстро чиркнул лезвием по ладони поручика. Постольский зашипел от боли, но не дернулся. Корсаков выдавил немного крови из раны, перевернул руку приятеля ладонью вниз и дал алым каплям упасть на пол. Дом вокруг них вздрогнул. Не затрясся, как при землетрясении. Скорее, Постольскому пришла на ум физиологическая реакция. Словно голодный человек увидел роскошно накрытый стол – и невольно сглотнул.

– Да, да, вот так! – довольно закивал Корсаков. – А теперь слушай его голос!

Он оказался прав. Уже знакомый шепот действительно возник в его голове – все то же нечленораздельное бормотание, в котором иногда слышались слова «дай», «есть», «кровь».

– Работает! – воскликнул Корсаков и указал куда-то позади Павла. Постольский обернулся – и увидел арку, которой раньше там не было. За проемом открылся очередной длинный коридор со множеством дверей. Прежде чем Павел успел понять, что происходит, ноги уже понесли его туда.

– Не пытайся бороться с ним слишком уж сильно, – сказал Корсаков, следуя за другом. – Но и не дай ему полностью подчинить себя. Следуй наитию, но слушай и мой голос тоже. Говори со мной. Не спи. Хотя… Получается, что ты спишь во сне! Забавно. Бьюсь об заклад, проснешься ты хорошенько отдохнувшим!

– Ты в курсе, что и вполовину не так остроумен, как хотел бы, – слегка заплетающимся языком поинтересовался Павел.

– Ты просто завидуешь, – невозмутимо отозвался Владимир.

– И все же, как ты здесь очутился? И кого мы встретим, когда достигнем логова?

– Ну с ответом на второй вопрос все просто. Мы встретим Александра Васильевича Волкова, прапрадеда нашего гостеприимного хозяина. Очевидно, старик безумно боялся смерти, а потому нашел в своих изысканиях оригинальный способ ее победить. Вместо того чтобы умереть, он уснул, а во сне – увидел свой дом и стал его частью. Все, что мы видим сейчас вокруг себя, – это отражение реальности. Отчасти – то, какой он запомнил усадьбу, отчасти – то, какой она является сейчас. Все это – под зыбкой пеленой сна.

Пока Корсаков говорил, они брели по странным бесконечным коридорам со множеством тупиков и поворотов. Заблудиться здесь было бы очень легко, но Постольского вел за собой шепот, становящийся все громче и ближе. У Павла даже не хватало сил, чтобы удивляться странной и жутковатой обстановке вокруг. Стены, то сдавливавшие коридор, то, наоборот, расходившиеся в разные стороны, трещали, будто стариковские кости. Потолки бесконечно тянулись вверх, скрываясь в густой, клубящейся тьме, которая иногда спускалась облаками вниз, покрывая пол под ногами, как туман. Те же метаморфозы происходили и с мебелью. Кресла и диваны изгибались под странными углами так, что ни один здравомыслящий человек не счел бы их удобными. В зеркалах отражались посторонние люди. Картины и портреты сонно шевелились, раз за разом разыгрывая одни и те же повторяющиеся сценки. Даже запахи отличались: одна комната пахла только что потухшими свечами, другая – сыростью и тленом, третья – сырой травой. Полы то становились мягкими, как ковер, то застывали холодным камнем. Постольский находил это абсолютно нормальным. Он поймал себя на мысли, что дом сейчас похож, скорее, на несвязный набор образов, рождающихся из спутанных мыслей в голове умирающего старика.

Корсаков же, наоборот, крутил головой с неподдельным интересом, то и дело задерживаясь, чтобы поближе рассмотреть заинтересовавший его странный артефакт чужого сна. Впрочем, говорить ему это не мешало.

– Отсюда же вытекает ответ на твой первый вопрос. Чутье подвело меня потому, что с комнатой нет ничего странного и необычного. Но когда человек в ней засыпает, она меняется местами со своим отражением в царстве снов старого Волкова. Так я и очутился в западне. Раз в несколько десятков лет Александру Васильевичу нужна подпитка – живой человек, которого можно высосать досуха и тем самым продлить свой сон. Пропавшие люди становились тенями – его слугами, которые обречены бесконечно скитаться по спящей усадьбе и искать пищу для господина. Та же участь грозила и мне. К счастью, комната перенеслась целиком, поэтому со мной в путь отправился весь мой арсенал. Но, как я уже говорил, его, увы, оказалось недостаточно, чтобы добраться до Волкова и разрушить его чары. Он сопротивляется. Мешает мне. Даже тебя вот материализовал непонятно где. Я ведь примерно представляю, где здесь находится копия гостевой комнаты, и ждал тебя в ней. Но тебя выкинуло совсем в другом участке сна.

– Это… не… Волков… – смог произнести Постольский, хотя его глаза закрывались, а голос не слушался.

– Так, Павел, внимание, не спим! – сказал Корсаков и пощелкал пальцами под ухом поручика. – В каком смысле «не Волков»?

– Это не он направил меня в другой участок сна. Я уснул не в гостевой комнате. Она ест людей наяву. Сила Волкова распространяется на весь дом, – выдавил Постольский, а затем заставил себя вкратце пересказать события, приключившиеся после исчезновения Владимира. Чем дальше он говорил, тем больше мрачнело лицо его друга.

– Проклятье! – ругнулся Корсаков, наконец дослушав Павла. – Признаю, я самонадеянный дурак, но ты-то! Ты же почти сделал правильный вывод, даже озвучил его! Но вместо этого оставил людей в еще большей опасности, чем они были!

– В каком смысле? – не понял Постольский.

– В таком, что, если бы Волков мог распространить свое влияние на весь дом, он давно бы это сделал. Но он на такое не способен. Самостоятельно. А значит, что среди оставшихся в усадьбе людей у него есть живой сообщник!

* * *

Коридор вывел их к массивным деревянным дверям. Шепот за ними стал почти оглушительным, заменив собой все мысли в голове Павла. Корсаков заметил его потерянный, отсутствующий вид и ободряюще сказал:

– Мы почти у цели. Пожалуйста, потерпи еще чуть-чуть.

Владимир распахнул двери и первым зашел внутрь. Постольский последовал за ним.

Даже в загипнотизированном состоянии Павел поймал себя на мысли, что помещение, открывшееся взору, обмануло его ожидания. Поручику представлялось огромное величественное пространство, в сравнении с которым даже храмовый зал Исаакиевского собора показался бы каморкой, и внушающее ужас своим великолепием существо, царящее под его сводами.

Вместо этого их ждала крохотная комнатка, душная и затхлая. Сквозь белесые бельма окон ее освещали блеклые солнечные лучи, в которых кружились хлопья пыли. Снаружи, как и в реальном мире, выла вьюга. Большую часть комнаты занимала старая кровать. В ней, почти сросшись со своим ложем, покоился ветхий старец с невозможно длинными волосами и бородой. Когда мужчины вошли в его обитель, человечек попытался сжаться и отпрянуть, но ему не хватило сил даже на этот бесполезный жест отчаяния. Морок, державший в своих цепких когтях Постольского всю дорогу сюда, отступил, будто и не было его.

– Жалкое зрелище, не так ли? – тихо осведомился Корсаков, заметив, что друг избавился от гипноза хозяина сна. Затем он сделал шаг вперед и уже очень громко, заставив старца поморщиться, произнес:

– Добрый день, Александр Васильевич. Прошу простить за вторжение, и позвольте представиться: Владимир Николаевич Корсаков. Прибыл сюда, дабы прекратить ваше излишне затянувшееся существование.

Лежащий Волков открыл рот, чтобы ответить ему, но смог выдавить из себя лишь сиплый стон.

– Я смотрю, вы совсем выбились из сил. Давно голодаете, не так ли?

Он перевел взгляд куда-то под потолок. Постольский проследил за его направлением – и с ужасом обнаружил распластанного на потолке корнета Раневского. Вид тот имел жалкий, но, судя по легонько вздымающейся груди и бегающим под закрытыми веками глазам, был еще жив.

– Провиантом запасаетесь, значит? – издевательски поинтересовался Корсаков. Он с силой топнул ногой – и Раневский, все еще в беспамятстве, рухнул вниз, на пол.

– Как ты это сделал? – удивился Павел.

– Мы в самом сердце сна, – ответил Владимир. – У кого больше сил, тот им и управляет. Благодаря тому, что ты принял на себя его гипнотический удар, господин Волков совсем выдохся. А вот я свеж и бодр. И теперь его сонное царство подчиняется мне.

Александр Васильевич предпринял новую безуспешную попытку что-то сказать. Корсаков, перекатив меж костяшек пальцев всегдашнюю монету, скосил на него глаза и лениво сказал:

– Не утруждайте себя, про вас я все уже понял, вы мне абсолютно неинтересны. А вот с вашим случайным сообщником пообщаться было бы любопытно. Хотя… Скорее уместно назвать его конкурентом. А то и узурпатором. Ведь он подкармливал ваше царство не по доброте душевной. Хорошая могла бы выйти дуэль, когда он пришел бы заявить свое право. И в этой дуэли я бы поставил не на вас. Конкурент моложе. Голоднее. Он уже сделал то, чего не смогли добиться вы – позволил теням выйти за пределы комнаты и охотиться в других помещениях. А посему – не будем терять времени.

Постольский услышал, как за его спиной скрипнули двери, через которые они вошли. Он обернулся – и увидел за ними знакомую гостевую комнату. Ту самую, где вчера вечером решил переночевать Корсаков.

– Возьми с собой Раневского, – попросил Владимир. – Ему вредно здесь оставаться.

– А ты что же? – взволнованно воскликнул Павел.

– А мне необходимо задержаться… – Корсаков адресовал Волкову одну из своих фирменных неприятных улыбочек. – Остались, так сказать, незавершенные дела. Но ты не переживай. Как видишь, выход мы нашли.

– Нет уж, – упрямо сказал Постольский. – Без тебя я не уйду!

– Уйдешь, – строго сказал Корсаков. – Тебе необходимо исправить нашу с тобой ошибку и защитить тех, кто остался в усадьбе. Поэтому слушай внимательно!

* * *

– Не вижу смысла больше ждать! – объявил Макеев. – Кажется, вьюга стихает. Это наш шанс.

Исчезновение Постольского до смерти перепугало оставшихся в гостиной хозяев и гостей усадьбы. Вот только что он, закрыв глаза, лежал на диване. А в следующий момент – буквально растворился среди белого дня, без единого звука. Через несколько минут после его пропажи в дом вновь вернулись шепоты. Пока еще совсем тихие и неуверенные, они медленно начинали нарастать. И отставной статский советник не собирался больше оставаться в усадьбе и ждать, что произойдет дальше.

– Прошу тебя, папа, подожди, – взмолилась Елизавета. – Я чувствую, что у Корсакова и Постольского все получится.

– А я в этом не уверен! – решительно сказал Макеев. – И не собираюсь отдавать наши жизни на волю случая. Леонид Георгиевич, советую вам сделать то же самое.

– Я… Не знаю… – неуверенно промямлил хозяин усадьбы и переглянулся с женой. – Возможно, Елизавета права, и нужно еще чуть-чуть подождать…

– Я понимаю, вам тяжело покидать отчий дом и рисковать жизнью в метель, но вы же видите, оставаться здесь еще опаснее!

Анна Ивановна, поймав взгляд мужа, молча кивнула. Это и перевесило чашу весов.

– Хорошо, – наконец решился Волков. – Давайте собираться.

– Боюсь, я не могу вас отпустить, кхе-кхе, – раздался знакомый голос от дверей в коридор.

Пораженным взглядам собравшихся открылся доктор Комаровский. Он стоял на пороге, держа в руках револьвер. Лицо его было смертельно серьезно.

– Доктор? – ошеломленно спросил Макеев, утративший всегдашнее спокойствие. – Но вы же…

– Исчез? – вскинул брови Комаровский. – Господа, право слово! Я же говорил вам. Отвратительная погода, запершая нас здесь. Страшные истории, рассказанные на ночь. Утренняя истерика Елизаветы. Исчезновение Корсакова. Я рассчитывал, что вы увидите только то, что хотите увидеть. И оказался прав. Никто! Понимаете? Никто не заметил, что дверь я захлопнул самостоятельно, повернувшись к вам! Вот ведь глупость! Я просто затаился в углу и заставил комнату, скажем так, мне немного подыграть. Затем, для эффекта, вновь открыл дверь. Если бы хоть один из вас набрался смелости и зашел осмотреться – вышел бы, кхе-кхе, конфуз! Но я рассчитал все правильно!

– Зачем вам понадобился этот спектакль? – спросил Волков.

– Затем, что лучшего момента я бы не дождался. Видите ли, Леонид Георгиевич, ваша гостевая комната не проклята. Отнюдь! Это врата в мир невероятных возможностей. Врата к бессмертию. И мне нужен ключ от них! А потому вы продолжите спокойно сидеть здесь, в гостиной, пока шепот не призовет каждого из вас. Если же попытаетесь бежать или напасть на меня… Что ж, мне терять нечего. Я застрелю вас на месте.

– Вряд ли, доктор.

Настал черед Комаровского удивляться. Он начал разворачиваться, вскидывая пистолет, но Постольский оказался быстрее. Левой рукой он перехватил ствол оружия и направил его вниз, а правой с удовольствием нанес образцовый боксерский хук. Комаровский выпустил из рук револьвер. Его голова мотнулась в направлении удара, после чего доктор тяжело рухнул на пол с закатившимися глазами.

– Поручик, вам удалось! – радостно вскричала Елизавета.

– Почти! Осталось одно незавершенное дело, – процитировал друга Павел. – Господин Волков, помогите, пожалуйста, отнести доктора в гостевую комнату и забрать оттуда корнета Раневского. Корсаков утверждает, что пока это абсолютно безопасно, но мне бы все равно хотелось поторопиться.

* * *

Комаровского разбудил оглушительный треск. Он открыл глаза и попытался приподняться в постели, но разорвавшая голову боль придавила его обратно к подушке. Какое-то время он лежал и смотрел в потолок, частично сокрытый темным дымом.

Треск повторился.

По видимой за дымом части белого потолка с хрустом скользнул разлом. Комаровский испугался, что на него сейчас рухнет массивный кусок лепнины, и, несмотря на пронзающую боль, заставил себя сползти на пол.

– Я, конечно, не врач, но, кажется, у вас сотрясение, – прокомментировал его потуги голос без малейших признаков сочувствия. – Неудивительно. Рука у Постольского тяжелая.

Когда глаза Комаровского наконец-то сфокусировались, он увидел Корсакова. Тот беззаботно уселся на письменный стол, болтая ногами и перекатывая меж костяшек серебряную монету. Они находились в странным образом деформированной версии гостевой комнаты, наполовину сокрытой черным дымом.

– Где… – прохрипел доктор, но не смог закончить фразу.

– Где мы находимся? – уточнил Владимир. – Там, куда вы так стремились. Во сне. Сонное царство дома Волковых.

Снова раздался треск. Одна из стен медленно и плавно сползла вниз, как змеиная кожа, растворившись в черном тумане. Доктор лихорадочно принялся шарить руками вокруг себя.

– Револьвер не ищите. Он остался в другом мире.

– Но почему… – сумел выговорить Комаровский, прежде чем голос опять подвел его.

– Почему сонное царство разрушается? – вновь закончил его вопрос Корсаков, оценив мечущийся взгляд доктора. – C’est très simple^[59]. Мертвецы не видят снов. А хозяин данного конкретного с недавних пор мертв. Вряд ли его грезы смогут пережить своего создателя. Вам предстоит увидеть нечто непостижимое. Ведь вы останетесь здесь, когда сон перестанет существовать. Но какое-то время у нас с вами есть. Позвольте вопрос? Как вы узнали про особенность этой комнаты?

– Поплавайте с мое по дальним краям, – хрипло ответил Комаровский. – Я видел такое, что, кхе-кхе, удивило бы даже вас. И собрал в своих странствиях небольшую библиотеку. Когда прослышал о легенде – явился к Волковым. Познакомиться. Был принят. Стал навещать. Оставаться на ночь. Исследовать. С помощью книг мне удалось понять, что сокрыто в комнате. И как можно научиться этим управлять.

– Люди вроде вас создают чтению незаслуженно дурную славу, – скорбно заметил Корсаков. – Но план, если я его правильно понял, не лишен изящества: дать теням Волкова охотиться по всему дому, распылить его внимание – и нырнуть в сон самому, чтобы заменить Александра Васильевича в качестве нового хозяина. Еще один вопрос: зачем вам это понадобилось? Болезненное любопытство? Жажда власти?

– Жажда жизни. Или продления существования, что вернее. Я умираю, Корсаков. Чахотка. Сохранить свой дух в стенах дома, как это сделал Волков – единственный выход.

– Почему же? Могли попить кумыса^[60], – откровенно издевательским голосом предложил Корсаков.

– Хотите сказать, на моем месте вы поступили бы иначе?

– Стал бы я использовать темную магию? Обрекать окружающих на смерть? – Корсаков задумался. – Сложный вопрос. Рискуя прослыть лицемером, скажу, что все-таки нет. Ваш предшественник на этом поприще загубил троих. Судя по вашим амбициям, вы могли бы убить куда больше. Я сочувствую вашей болезни и восхищен вашими познаниями. Но остановить вас обязан.

Комаровский смерил его ненавидящим взглядом. Левая рука доктора незаметно скользнула к карману жилетки. Туда, где он заранее спрятал хирургический скальпель. На случай, если в револьвере закончатся пули и придется запачкать руки.

– Не вы, – бесстрастно сказал Корсаков, перестав улыбаться.

– Что, кхе-кхе, простите? – попытался как можно более безобидно спросить Комаровский.

– Вы умный человек. Думаю, вы уже поняли, что только один из нас может выйти отсюда живым. Но кто?.. Позвольте сэкономить наше время и сообщить ответ заранее.

Корсаков посмотрел в глаза Комаровскому, и доктор почувствовал, как от этого холодного взгляда затряслись его поджилки.

– Это будете не вы, – закончил Владимир.

* * *

Ко всеобщему облегчению, Корсаков вышел из гостевой комнаты спустя пять минут после того, как в ней оставили Комаровского. Владимир оглядел собравшихся и демонстративно зевнул.

– Я что-то пропустил? Право слово, Леонид Георгиевич, сделайте что-нибудь с этой гостевой комнатой. Я спал как убитый.

Шутка вышла не из лучших, но все равно дала повод собравшимся рассмеяться и разрядить висевшее в воздухе напряжение. Корсаков поддержал их вежливой улыбкой, однако Постольский не заметил в глазах у друга никакого веселья.

Вьюга за окном наконец-то стихла, явив солнечный и морозный зимний день. Окрестности занесло искрящимся на свету снегом. Деревья украсил иней.

Постольский с удовольствием уступил Корсакову старшинство. Тот потратил почти час на беседу с Волковыми (которым он порекомендовал уехать на какое-то время, пока он не убедится, что дом абсолютно безопасен, хотя и пообещал, что вероятность положительного исхода крайне велика), Макеевыми (им он сказал, что Елизавета наделена крайне интересным сновидческим даром и, если она того захочет, он готов научить девушку им пользоваться) и Раневским (ему он просто порекомендовал не распространяться об увиденном, лечить поврежденную спину, а заодно сообщил адрес, куда корнет сможет прислать проспоренные сто рублей). Он тщательно объяснил каждому, что отвечать властям, если те начнут расследование исчезновения Комаровского. По его версии, доктор покинул усадьбу перед самой вьюгой и, скорее всего, сгинул в непогоду. Постольский сомневался, что эта история пригодится – после его доклада начальству полковник и Нораев сделают так, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов.

К вечеру Владимир и Павел добрались-таки до станции Стрельна. Вскоре пригородный поезд уже повез их по свежерасчищенной чугунке в сторону Балтийского вокзала. Ехали молча – после всего пережитого сил общаться у них не было. Лишь подъезжая к столице, Корсаков внезапно спросил:

– Слушай, а которое сегодня число?

– Ой, я и сам как-то запутался, – признался Павел. – На кладбище мы ехали тридцатого вроде бы. Стало быть, сегодня тридцать первое!

– Надо же, – протянул Корсаков. – Говорят, чудеса случаются на Рождество, а у нас с тобой вышло новогоднее.

– Чудо? Почему?

– Потому что в кои-то веки мы оказались в нужное время в нужном месте. И поэтому никто не погиб. Из тех, кто этого не заслуживал, конечно. Думаю, ты успел заметить, насколько редко такое случается в нашей профессии. Что это, если не чудо?

Они вышли из вагона на дебаркадер вокзала.

Корсаков остановился, задумчиво взирая на окружающую его суету. Павлу показалось, что сейчас друг выглядит особенно потерянным и одиноким, поэтому решил спросить:

– Как планируешь праздновать?

– Не планирую, – ворчливо отозвался Корсаков.

– Что, никаких балов? Званых ужинов? Ресторанов?

– Нет, боже упаси! – покачал головой Владимир. – Для начала высплюсь. Потом… Потом, пожалуй, куплю билеты до Смоленска. Я правда очень давно не был дома. Просто так, в смысле. И, будь любезен, избавь меня от сочувственных взглядов. Я отношусь к тем людям, кому одиночество полезно. А ты дуй на службу, отчитайся побыстрее – и к маме на праздничный ужин.

– Как ты догадался? – удивился Постольский.

– Да у тебя же на лице все написано! Ты, друг мой, прост как лапоть. Если хочешь преуспеть в профессии – с этим надо что-то делать! С наступающим тебя, Павел Афанасьевич.

Корсаков сопроводил эту тираду кривой ухмылкой, поймал подкинутую в воздух монетку и направился к выходу с вокзала, постепенно затерявшись в толпе.

Темный двойник Корсакова Оккультный детектив

Карта на форзаце и внутренние иллюстрации Александры Чу

* * *

Часть I «Дело о посрамителе воронов»

I

1881 год

Так было…

Отчий дом встретил Владимира Корсакова мраком и молчанием. Ступеньки на крыльце покрывал густой ковер опавших листьев. Выбитые окна ощерились клыками треснувших стекол. Ветер приносил откуда-то запах гари и разложения. Неведомая сила побывала в усадьбе незадолго до него, оставив после себя разрушения и смерть.

Верный дорожный саквояж выпал из ослабевших рук Корсакова. Поскальзываясь на мокрых листьях, он взбежал вверх по ступенькам и ворвался в прихожую. Внутри было темно – свет давало лишь окно-фонарь высоко над входными дверями. Картина запустения, по мере того как Корсаков ступал по коридору, лишь усугублялась. На полу то тут, то там валялись кучи деревяшек, бывшие когда-то роскошной мебелью. По стенам стекала вода, оставляя после себя едкую черную плесень. Напольные часы меж двух дверей в конце прихожей принялись бить немелодичным лязгом, словно лопались струны расстроенной гитары.

– Мама? – крикнул Владимир. Только шелест листвы и стоны ветра стали ему ответом.

Нетвердой походкой Корсаков пересек прихожую и распахнул двери в бальную залу. Он с детства любил эту комнату: огромную, с семью высокими окнами, выходящими в сад. Любил ее праздничную атмосферу. Любил балы, собиравшие многочисленных друзей семьи и соседей из близких усадеб. Сейчас от былой роскоши ничего не осталось. Огромные люстры лежали разбитыми на полу. С карнизов свисали оборванные занавеси, напоминающие старые саваны.

– Володя… – раздался шелестящий шепот за его спиной.

Корсаков мгновенно обернулся. Противоположную стену бального зала украшало собой огромное зеркало. В отражении Владимир увидел себя – худого, измотанного, с запавшими глазами. Бледную тень прежнего Корсакова.

А потом время в зеркале пошло вспять. Владимир оставался на месте, в разоренном семейном доме, но в отражении люстры взмывали обратно под потолок, освещая зал теплым светом. Грязные тряпки на окнах вновь становились бархатными гардинами. Доски паркета, словно части детской игрушки, возвращались обратно в пазы.

И зазеркальный Корсаков был не один. В каждом отражении стояли близкие ему люди: отец, мать, брат Петр. Все они с нежной гордостью смотрели на того, другого, Владимира – упитанного, ухоженного, с роскошной гривой волос и солидной бородкой. Его двойник довольно и счастливо улыбался.

Завороженный Корсаков сделал шаг вперед и протянул руку, желая прикоснуться к той радостной жизни, что ждала его за стеклом. Под его ногой хрустнул разбитый хрусталь люстры – и как по команде его семья в зеркале взглянула на блудного сына. Черты их лиц заострились, глаза злобно блеснули, улыбки превратились в дикий оскал. Владимир в ужасе отшатнулся от зеркала. А в нем вновь закружилась жуткая карусель, возвращая бальный зал в его текущее разоренное состояние. Вместе с помещением истлевали и рассыпались в прах ощерившиеся родители и Петр. Несколько мгновений спустя Корсаков остался один посреди пустого зала.

– Что происходит? – прошептал Владимир.

– Ты знаешь, – прошелестел его двойник.

Корсаков вздрогнул и всмотрелся в свое отражение, но оно вновь замолчало, изображая лишь напуганного молодого человека. Правильное, абсолютно нормальное поведение для зеркала. Так что же не так? Почему так страшно? Почему сердце чувствует – что-то не так?!

Владимир повернул голову влево.

Отражение повернуло голову влево.

Владимир повернул голову вправо.

Отражение помедлило, словно раздумывая, а затем лениво повернуло голову вправо.

Владимир сделал шаг вперед.

Отражение сделало шаг назад.

Владимир исступленно завопил.

Отражение довольно ухмыльнулось.

– Что тебе нужно?! – срывая голос, крикнул Корсаков.

Вместо ответа отражение бесшумно щелкнуло пальцами и вернуло идиллическую картину бального зала.

– Что тебе нужно? – вновь прошептал Корсаков.

– Ты знаешь, – повторило отражение.

И Владимир понял, что знает. Зазеркальный двойник, будто насмехаясь, демонстрировал его самую сокровенную мечту. Вернуть все назад. Размотать время, как клубок ниток, и сделать так, чтобы трагедии, что изменила судьбу Владимира три года назад, не произошло. Чтобы родители и брат гордились им не только там, за стеклом.

Но больше всего Корсакова поразило не то, что двойник читает его мысли. Этого следовало ожидать. Нет, картина, что он показывал Владимиру, была выбрана не случайно.

Не-Корсаков не просто дразнил его несбывшимся. Он присваивал его мечту себе. Заменял его. Становился тем сыном и братом, которым Владимиру не суждено было стать…

Он бросился к зеркалу и зло ударил в него кулаком.

Его двойник в окружении любимых людей только рассмеялся. Его хохот подхватил Петр. Затем мать. Затем отец. Они заливисто смеялись, указывая на Корсакова пальцем. А Владимир все стучал и стучал в стекло, с каждым ударом понимая, что все его усилия тщетны.

Все это время на неправильной стороне зеркала был он сам…

Он открыл рот. Закричал, что есть силы, в надежде, что либо треснет зеркало, либо разорвутся его собственные легкие.

Вместо этого Корсаков проснулся.

II

20 апреля 1881 года,

где-то во Владимирской губернии

– Дурное там место, барин. – Проводник перекрестился. – Не надо вам туда!

– И что там такого страшного? – бросил на него ироничный взгляд молодой человек.

– Народ бает, что церковь там стоит, брошенная! Черти ее построили, чтоб, значит, над верой православной поглумиться! Кто ее увидит – тому ходу назад уже не будет.

– Да? Но если ходу назад никому нет, то откуда люди знают про церковь?

На это ответа у проводника не нашлось. Молодой человек спешился и подошел к уродливому деревянному мосту. Сооружение покоилось на грубых, едва обработанных столбах из стволов деревьев. Доски на настиле частью подозрительно вздыбились или, наоборот, выглядели треснувшими и продавленными. Дерево со всех сторон облепили мох и грибок.

Ироничного господина звали Дмитрий Гаврилович Теплов и, как многие юноши из благополучных семей, которых ждала многообещающая карьера, служил он чиновником для особых поручений при губернаторе. В данном случае – владимирском.

Пост свой Дмитрий Гаврилович получил при не самых обычных обстоятельствах. Его предшественник, Сергей Александрович Исаев, бесследно исчез. Отправился из Мурома обратно в губернский город – и как в воду канул. А человек меж тем был нужный, полезный. Вот и поставил губернатор Иосиф Михайлович Судиенко своему новому чиновнику первое самостоятельное задание – сыскать пропавшего.

Начав с уездного города, Теплов взял след, словно породистая гончая. Он двигался от селения к селению, от почтовой станции до почтовой станции по дороге из Мурома в сторону Судогды. И где-то на полпути цепочка оборвалась. Станционный смотритель отметил проехавший экипаж чиновника, но в Драчево, следующую остановку на пути, тот так и не прибыл.

«Ага!» – сказал себе Теплов. Это упрощало дело. Раз есть две точки, то исчезнуть Сергей Александрович должен между ними. Оставалось найти знатока здешних мест, который бы проследовал с чиновником до предыдущей станции в поисках следов Исаева. Звякнувшая горка монет перекочевала из рук Дмитрия в карман сельского охотника – и проводник был найден.

Вот только балагуривший и хорохорившийся всю дорогу провожатый побледнел, как простыня, стоило Теплову обратить внимание на тропку, уходящую в сторону от большака. Охотник все-таки последовал за ним, но перед мостом остановил коня и ехать дальше отказался.

– Не было тут вашего пропавшего чина, – снова подал голос провожатый. – Вы на мост-то гляньте! По нему ж карета не переедет!

– Карета и не переехала, – подтвердил Теплов. – Поди-ка сюда!

Нервничающий охотник подошел к крутому берегу и взглянул вниз. Чуть в стороне от моста на дне оврага лежал завалившийся на бок тарантас^[61]. Даже с моста было видно, что внутри пусто. Следов кучера или лошадей также не было видно.

– Здесь он где-то. Течение недостаточно сильное, чтобы уволочь трупы или раненых. А значит, либо кучер с пассажиром выжили, либо их тела кто-то забрал. Как и лошадей.

– Токмо куда его нелегкая понесла? – упорствовал охотник.

– Почем мне знать? Сбился с дороги в непогоду, или кучер не тот поворот выбрал. В результате карета сорвалась с моста, но пассажир уцелел и попытался выйти к людям дальше по дороге. Как тебе такое?

– Да не живет за мостом никто! А если благородие сунулось – то там и конец ему настал! Скверный мост, и место за ним тоже скверное! Хоть режьте – не пойду!

– Хорошо, тогда жди меня тут, – не стал спорить Дмитрий. – Я посмотрю за мостом для уверенности и вернусь еще до заката.

– Охота вам голову сложить – так складывайте, – махнул рукой проводник.

– Голову мне складывать неохота, так что будь добр, братец, одолжи ружье да отсыпь патронов. А то вдруг там не церковь проклятая, а обычные волки шалят.

Взяв лошадь под уздцы и осторожно ступая по доскам, Теплов начал переход. Мост, несмотря на печальное состояние, оказался удивительно крепким. Доски не стонали и не грозили треснуть. Дмитрий даже подумал, что если бы тарантас не улетел в овраг, то мог бы и переехать на другую сторону.

На противоположном берегу тропка продолжалась, петляя и уводя все глубже в лес. Теплов забрался обратно в седло и послал лошадь вперед рысью. Молодой чиновник крутил головой, тщетно пытаясь увидеть следы, которые мог бы оставить его предшественник.

А вот места вокруг менялись. Апрель в этом году выдался теплый, и уже к четвертой Пасхальной седмице глаз радовала молодая зеленая листва. Но на другом берегу оврага будто бы еще правила зима. Зелени не было, одни голые ветви деревьев, под которыми еще лежал снег. Тот тут, то там виднелись поваленные стволы лесных исполинов. Спустя несколько минут тропа вывела Теплова к болотам, над которыми застыл густой туман. Дорога меж тем петляла дальше меж кочек и луж грязной воды.

«Да уж, местечко!» – в сердцах подумал Дмитрий. Он слабо представлял немолодого уже Василия Александровича бредущим средь топей. С другой стороны, оглушенный после падения повозки в овраг – мог он держаться тропы в надежде, что в ее конце будет чье-нибудь жилище? Вполне! Теплов решил следовать по дороге дальше, но, если тропа уйдет под воду – развернуться обратно и на следующий день привести поисковый отряд. Исследовать болота в одиночку гиблое дело, во всех смыслах. Дмитрий поежился, представив, как лошадь оступается и ныряет в гнилое водяное окно, где ее вместе с седоком затягивает трясина. Несомненно, он будет биться до конца, как и животное, но рано или поздно бурая жижа забьет рот и ноздри, поглотит еще недавно дышавшее и сопротивлявшееся живое существо. Топи заберут свое.

Теплов помотал головой, отгоняя мрачные мысли. Вопреки опасениям, дорога вскоре пошла в гору. Болота остались за спиной. Лишь туман продолжал обступать с двух сторон от тропы, став совсем уж непроницаемым.

«Прав охотник, – подумал Дмитрий, – кому взбредет в голову поселиться в таком медвежьем углу. Кстати, про медведей…» Молодой чиновник особых поручений вновь поежился, чувствуя неприятный холодок, пробежавший по спине.

Он все еще пытался разобрать хоть что-то по сторонам от тропки, когда его лошадь резко остановилась, едва не сбросив седока. Дмитрий потрепал животное по холке. Что же так напугало лошадь? Ответ возник из тумана очень быстро.

Это было распятье с крышей из двух грубых досок. Теплов пригляделся к нему – и почувствовал, как его передернуло от отвращения. Фигура на кресте не могла быть Иисусом. Перед ним висело распятое антропоморфное нечто – две ноги, две руки, голова. На этом его сходство с человеком заканчивалось. Конечности фигуры были вывернуты под острыми углами. Голова казалась слишком большой для худого изможденного тела. Лицо же… Теплов был уверен, что гротескное, будто оплавленное, лицо существа на кресте будет преследовать его в ночных кошмарах. С гадливым любопытством молодой человек вглядывался в фигуру, постепенно понимая, что это ужасное нечто было искусно вырезано из дерева гениальным, но безусловно больным резчиком. Россказни охотника про брошенную церковь больше не вызывали у Дмитрия усмешки.

Лошадь всхрапнула и нервно переступила с ноги на ногу.

– Ну, тихо… – ласково обратился к ней Дмитрий. Успокоение не подействовало. Фырканье перешло в громкое ржание. Лошадь начала взволнованно бить копытом.

– Да что с тобой такое?!

Вместо ответа, лошадь резко встала на дыбы. Теплов от неожиданности не удержался в седле и слетел на землю, чудом не зацепившись ногой за стремя. Лишившись седока, лошадь рванулась в сторону и скрылась в тумане.

Опираясь на ружье, как на палку, Дмитрий поднялся с земли, потирая ушибленную спину. Ржание и топот все удалялись, а понять в тумане, откуда исходит звук, не представлялось возможным.

– Прав был охотник, черт бы его побрал, – уже вслух повторил Теплов. Он огляделся, пытаясь сообразить, что делать дальше. Искать лошадь в тумане – самоубийство. Идти дальше непонятно куда – глупо. Развернуться и попытаться найти дорогу обратно – самый верный вариант, но в таком тумане лезть на болота… И неизвестно, сколько придется идти без лошади.

Где-то рядом завыл волк. За ним еще. Присоединился третий. Дмитрий вскинул ружье, лихорадочно озираясь. Где-то рядом кружила стая волков, а у него всего лишь охотничья двустволка и ни одного патрона про запас. Из тумана вновь раздалось испуганное ржание, переходящее в булькающий истеричный хрип, утонувший в лае. Волки добрались до лошади – и скоро придут за ним…

Дмитрий отошел к кресту, дававшему хоть какую-то защиту от нападения со спины, и припал на колено у его подножия. Из тумана слышался хруст веток и сухой травы. Кто-то рычал. У самой границы белесого марева мелькнула чья-то тень. Теплов не пытался стрелять: патрона в ружье всего два, их стоило беречь, пока не представится шанс выстрелить наверняка и не промахнуться. Ведь достать из кармана запасные и перезарядить ружье ему, скорее всего, не дадут…

Первый волк выступил из тумана буквально в паре саженей от него, сверкая звериными глазами. Серый хищник остановился и оскалил пасть, утробно рыча. Дмитрий навел на него ствол ружья и со щелчком взвел оба курка. Волк не пошевелился, продолжая низко рычать. Затем из-за белой завесы появился еще один зверь. За ним – еще один. И еще. Четверка волков окружила Теплова полукольцом, припадая к земле и скаля зубы. Несмотря на сжимающий сердце страх, ему бросилась в глаза необычность этих зверей: похоже было, что головы животных окружала грива на манер львиной. Дмитрий ожидал броска в любой момент, но хищников будто что-то удерживало. «Крест!»

Жуткое существо на кресте напугало его лошадь и, похоже, оказывало такое же воздействие на волков, которые не спешили броситься и разорвать его. Дмитрий застыл, перебирая варианты в голове. Оставаться на месте? Но сколько? Пока зверям не надоест? Или выстрелить? Только отпугнет ли это волков или наоборот, выведет их из транса и заставит напасть?

За спиной хрустнула ветка. Теплов позволил себе бегло оглянуться, но ничего не заметил. Только волки что-то почувствовали. Они нервно прижимали уши к голове и прятали хвосты между ног. Наконец, первый волк, видимо – вожак, заскулил и скрылся обратно в туман. За ним последовали три его собрата.

Теплов проводил их взглядом и впервые за все время успокоенно выдохнул. Он обернулся – и встал как вкопанный. На границе тумана за распятием застыла человеческая фигура.

– Сергей Александрович? – неуверенно спросил Теплов. Фигура покачала головой и сделала шаг вперед.

– Как вы здесь очутились? – раздался мелодичный женский голос.

III

4 мая 1881 года,

улица Пречистенка, Москва

В гостиной небольшого особняка на Пречистенке сидели двое: миниатюрная пожилая дама и молодой человек. Их разделял небольшой столик, на котором сейчас стояли две чайных пары. Молодой человек – темноволосый, с голубыми глазами, что меняли цвет в зависимости от освещения – как раз заканчивал свой рассказ, задумчиво перекатывая меж костяшек пальцев крупную монету.

– …А посему, осмотрев весь ваш дом и тщательно изучив его историю, я готов с уверенностью утверждать, что никакие призраки вас беспокоить не должны.

– Но как же… – удивленно воскликнула дама. – Я же видела ее своими глазами. Невеста в белом подвенечном платье стояла в конце коридора. Я чуть было не умерла от ужаса!

– Да, кстати, о девице в белом платье, – пробормотал молодой человек, сверяясь с карманными часами. На их крышке был выгравирован диковинный герб – ключ сложной и изящной формы, который обвила зеленая змея.

За дверями гостиной меж тем послышались торопливые шаги.

– Вот сейчас и выясним, – сказал молодой человек, азартно потирая руки.

В комнату влетел лысеющий господин лет сорока. Он остановился, удивленно разглядывая даму и ее собеседника. Неуверенное выражение лица быстро сменила маска волнения и заботы.

– Тетушка, слава богу, вы живы-здоровы! – воскликнул он.

– А почему бы мне не быть таковой? – иронично вскинула брови дама.

– Как же! Мне только что пришла записка, в которой утверждалось, что ночью вас хватил удар и вы сейчас при смерти!

– Глупость какая! – возмутилась старушка.

– Совсем не глупость, – вступил в разговор молодой человек. – Наоборот, это напрямую связано с вашими видениями.

– Простите, но с кем имею честь? – раздраженно поинтересовался лысоватый господин.

– Ах да, я совсем забыл представиться, – чуть улыбнулся молодой человек. – Граф Корсаков, Владимир Николаевич. В некотором роде консультант по вопросам всего пугающего и необъяснимого.

– И что же привело вас к моей тетушке? – осведомился мужчина.

– Ее приглашение. Видите ли, с недавнего времени вашу единственную родственницу (это важно, давайте запомним) начали посещать странные видения. Шаги в пустых коридорах. Двери и окна, что поутру оказывались открытыми, хотя она самолично следила, чтобы прислуга их запирала. А с недавних пор еще и явления некой бледной девицы в подвенечном платье.

– И что же, вы хотите ее убедить, что в доме поселился призрак? – усмехнулся племянник.

– Наоборот! – радостно воскликнул Корсаков. – Я убедился, что никаких призраков здесь нет. Правда… – Он замялся в притворном сомнении. – Что ж, пожалуй, скажу! Также я выяснил, что – мадам, прошу меня простить – у вашей тетушки репутация крайне скаредной особы!

– Быть такого не может! – возмутилась дама.

– Неслыханно! – поддержал ее племянник.

– Может! – все так же жизнерадостно продолжил Корсаков. – Причем, как выяснилось, это мнение разделяют не только слуги, но и вы сами. Возможно, поэтому вам удалось так быстро договориться с ними о том, чтобы они позволяли себе небольшие невинные шалости. Поначалу, по крайней мере. А потом нашли известную в определенных кругах мадемуазель Шарлотту, славную своей готовностью исполнить любой каприз, если он будет щедро оплачен. Сию особу в белом платье слуги впускали через черный ход, а она, в свою очередь, разыгрывала спектакль для вашей тетушки. Вы же терпеливо ждали, пока ваша благодетельница скоропостижно скончается от испуга, оставив вам дом и немаленькое наследство. По крайней мере, этими богатствами вы планировали поделиться со слугами и мадемуазель Шарлоттой. Вернее, они клянутся и божатся, что именно так все и было.

Тетушка и племянник уставились на Корсакова с одинаково пораженными лицами, а затем медленно перевели взгляды друг на друга. За дверью раздался гулкий топот форменных сапог. Владимир извлек из кармана часы и довольно щелкнул языком:

– А вот и полиция, как раз вовремя!

Корсаков вежливо допил чай, вернул чашечку на блюдце и поднялся из кресла.

– Дальше, думаю, вы найдете, что с ними обсудить. Мне же позвольте вас покинуть, ибо сей презабавнейший случай все же не относится к сфере моих интересов.

Он направился к двери, но на полпути остановился, хлопнул себя по лбу и сказал:

– Ах да, чуть не забыл! Мой гонорар попрошу отправить по адресу, указанному на визитке. Честь имею!

Домой Владимир возвращался, невольно посмеиваясь, с твердым намерением уделить остаток дня отдыху. Однако в прихожей его встретил недавно нанятый слуга, который, принимая плащ, вежливо сообщил:

– Владимир Николаевич, вам письмо.

* * *

Братья Корсаковы, Владимир и Петр, молча сверлили глазами лежащий между ними на столе конверт. Письмо нашло адресата в старенькой, еще допожарной, усадьбе на Пречистенке. Владимиру пришлось задержаться в Первопрестольной. Минувший, 1880 год, он закончил, расследуя убийства в Дмитриевском юнкерском училище. Преступника, насылавшего на своих жертв мстительных призраков, удалось остановить, но цену пришлось заплатить немалую. В схватке с убийцей Корсаков потерял сознание, а очнулся спустя почти два дня в больнице, обездвиженный и обессиленный.

Одним из первых посетителей Владимира стал безымянный жандармский полковник, втравивший его в расследование. Он обещал заплатить Корсакову единственной валютой, которую тот был готов принять: правдой. Правдой о том, что произошло с Владимиром и его близкими три года назад, во время Русско-турецкой войны. Трагические события даровали Корсакову необычайный дар, но забрали его память.

Полковник, который всегда знал куда больше, чем говорил, сдержал обещание и дал ему совет: «На вашем месте я бы отправился в отчий дом и поискал там бумаги, которые отец не рискнул бы оставить на виду». Но вместе с советом Корсаков получил и кошмарные сны, повторявшиеся если не каждую ночь, то как минимум каждую неделю. В них Владимир возвращался домой – и находил усадьбу разоренной. Кошмары не даровали ответов. Как искать бумаги, если проклятое злобное нечто опередило его, явившись в усадьбу и разорив все самое дорогое, что оставалось в жизни Владимира?

Поэтому Корсаков медлил. Он перебрался в особняк на Пречистенке в начале марта, устав находиться в больнице. Восстановление проходило медленно, но верно. В начале февраля он уже гонял сиделок в лавки колониальных товаров и учил их варить кофе. К концу зимы начал вставать с постели, пусть и с помощью специально нанятого слуги и щегольской трости (сейчас Корсаков по большому счету обходился и без нее, но держал на случай внезапного приступа слабости). С тростью вообще вышла история: Владимир проявил упорное нежелание идти на компромисс с прежним образом жизни, так что выбирал аксессуар тщательно. У дверей его палаты выстроилась целая очередь мастеров, жаждущих продемонстрировать собственный товар. Рассерженные врачи вынуждены были их выгонять, что и повлияло на решение Корсакова перебраться в более приличествующие ему апартаменты. Тем более что доктора к его выздоровлению никакого отношения не имели и их надзор более напоминал попытки разгадать природу его недуга, а не заботу о больном.

Поначалу Корсаков хотел вернуться в Петербург, в огромную съемную квартиру у Спасо-Преображенского собора. Конец этим планам положила трагедия, потрясшая всю Россию. 1 марта 1881 года от рук бомбистов-народовольцев погиб император Александр Николаевич. Адская машина, брошенная террористом, оторвала ему обе ноги. На смертном одре государь приказал отнести себя в Зимний дворец, где и скончался, передав власть сыну. Столица погрузилась в хаос – ловили народовольцев. На покой в таких обстоятельствах рассчитывать не приходилось.

Матушка предлагала перевезти его домой, под Смоленск, но Корсаков упорно отказывался от приглашений, утверждая, что не хочет обременять ее. В результате со штатом из слуг (которых он нанял на постоянной основе, впервые за всю свою взрослую жизнь), Владимир въехал в усадьбу одного промотавшегося дворянина, который был более чем счастлив получить в лице жильца источник постоянного дохода на пару месяцев. Дом был старый, но комфортный, с обязательной колоннадой и маленьким садиком, куда на первых порах завернутого в пледы Владимира (словно героя известного романа господина Гончарова) выносили в кресле. Вскоре он начал выходить самостоятельно.

К маю он уже самостоятельно прогуливался до кофеен Кузнецкого Моста, навестил пару знакомых и посетил несколько званых вечеров, чтобы подтвердить тщательно культивируемую репутацию ленивого бонвивана. Еще позволил себе отвлечься на пару пустяковых дел, ни одно из которых, как выяснилось, не стоило его внимания, вроде того, что ему довелось распутать сегодня. Впрочем, на людях он все же старался появляться поменьше. Вернувшийся одновременно с возможностью двигаться дар вновь принялся бомбардировать его видениями из жизни случайных встречных, с которыми он сталкивался на улицах, или пивших до него из крохотных фарфоровых чашек в кофейне. Хотя после обморока Владимир понял, что способен контролировать его в большей степени, чем раньше: если до этого видения накатывали, стоило ему лишь коснуться человека или предмета (а это доставляло вполне объяснимые неудобства), то теперь он сам вызывал образ. Достаточно было лишь немного сосредоточиться.

Корсаков отвлекся от воспоминаний и вернулся мыслями к письму. Его доставили на Пречистенку из больницы, куда оно пришло изначально. На листе бумаги изящным почерком было выведено:

«Любезный друг Владимир Николаевич! (зачеркнуто)

А, чего уж там, Володя! Слыхал, ты оказался в больнице, поставив на уши господ докторов? Надеюсь, мое письмо найдет тебя в добром здравии. Ну, или хотя бы просто найдет.

Твой покорный слуга служит нынче чиновником особых поручений при особе владимирского губернатора. Я тебе еще расскажу, как мне посчастливилось оказаться на эдакой должности, история презабавнейшая. Но пишу я тебе сейчас не за этим. Уж прости, вынужден просить твоей помощи.

Помнится, еще в университете ты увлекался всяческими курьезными диковинами и чертовщиной. Я тогда еще смеялся над тобой. Сейчас не смеюсь, ибо оказался я персонажем истории, которая смахивает на произведения незабвенного Алексея Константиновича Толстого. И сердце мое сейчас разрывается между счастьем и страхом.

Володя, я счастлив! Я влюблен! Притом – влюблен взаимно. Избранница моя до того прекрасна, что даже у такого ворчуна, как ты, не найдется язвительных словечек в ее адрес. И это как раз причина, по которой я обращаюсь за твоей помощью.

Живет она с родней в усадьбе. И, доложу я тебе, более жуткого семейства видеть мне не доводилось. «Жуткого» – не в смысле отца-скряги и матери-грымзы. Нет, творятся там дела страшные и необъяснимые. За неделю у них в гостях я чуть не поседел и сбежал только чудом, с помощью ненаглядной моей Танечки. Теперь мне нужно вернуться за ней, чтобы увезти подальше, но… Боюсь! Веришь, пишу эти строки – и волосы шевелятся на затылке! Подробности не могу доверить бумаге по причине, которая станет ясной, когда приедешь. Умоляю! Как только получишь мое письмо – сразу же ответь телеграммой и сколь возможно скоро приезжай во Владимир. Без тебя я с ними пропаду.

Всегда твой покорный слуга, Дмитрий Теплов».

– И ты намерен ему помочь? – наконец нарушил молчание Петр.

– Да. Более того, я уже отбил ответную телеграмму и послал слугу на вокзал за билетом.

– Прости, но мне казалось, что тебе нужно несколько в другую сторону. – По тону брата Владимир понял, что Петр по-настоящему зол.

– Я… – Он замялся. – Я не могу…

– Черт возьми, Володя! – взорвался Петр. – Ты же слышал, что сказал тебе полковник! Ты знаешь, что тебе нужно сделать! Что нужно найти! И ты раз за разом находишь причины не ехать домой! Сначала здоровье! Потом «не хочешь обременять матушку своим присутствием». – Он издевательски передразнил голос брата. – Что-то твое здоровье не мешает тебе отправиться во Владимир по зову университетского дружка! Так в чем же дело?

– Ты сам знаешь в чем! – повысил голос в ответ Владимир.

– Твои кошмары?

– Они самые.

– Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? – спросил Петр, недобро прищурившись. – Дядю Михаила. Он тоже у нас большой любитель прикрывать свою трусость напускным здравомыслием.

– Ты не прав! – гневно ответил Владимир. – И несправедлив к дяде.

– До Болгарии? Может быть, и так, – признал брат. – Но после того, как мы вернулись? После того, что случилось с отцом и нами? Ты не находишь странным, что он сидит в Смоленске и носа оттуда не кажет? Даже ты хотя бы пытаешься продолжить дело отца. Но сейчас он старший в нашей семье. И вместо того чтобы взять на себя хотя бы часть свалившейся на тебя ответственности, что он делает? Ничего! Прячется. Поэтому… Давай ты не будешь врать себе и признаешь, что думаешь точно так же.

Владимир молчал. Ему нечего было возразить брату. Его разрывали два противоположных желания. С одной стороны – вернуться домой, в знакомые и безопасные стены родительского особняка. Сбросить с плеч тяжкий груз. Рассказать старшим обо всем, что его так гнетет и пугает. Но он не мог этого сделать. Во-первых, потому что тем самым предал бы и себя, и все ценности, что вложили в него родители с самого детства. Во-вторых, потому, что панически боялся. Боялся вернуться – и обнаружить, что кошмары оказались пророческими.

– И кстати, ты не думал, что твои сны показывают картину, которая ждет тебя, если ты не вернешься домой? – уже спокойнее спросил Петр, будто понимая, что слишком сильно надавил на брата.

– Во-первых, нет, не думал! В своих снах я приезжаю домой именно для того, чтобы найти ответы в отцовских документах! И ждут меня там лишь смерть и запустение! А во-вторых, кошмары – это полбеды. Раз уж ты апеллируешь к полковнику, не к ночи будь он помянут, то скажи-ка, что еще он мне тогда сказал? Или что мне сказал Павел?

Павел Постольский служил в жандармском и подчинялся все тому же безымянному полковнику. Вместе с Корсаковым он расследовал дела об исчезновении спиритов из особняка Ридигеров в Петербурге и убийстве в юнкерском училище. За несколько дней молодые люди успели не то чтобы подружиться, но как минимум стать хорошими приятелями.

Постольский навестил Владимира лишь один раз, перед возвращением в Петербург. Вид у молодого поручика был отстраненный, если не сказать больше. Когда Корсаков начал допытываться, в чем причина перемены, Павел первое время лишь отнекивался, но в конце все же уступил. Он рассказал все, что видел, пока сам Владимир лежал без сознания.

Когда убийца из Дмитриевского училища уже готов был прикончить лишившегося чувств Корсакова, на помощь тому пришел таинственный дух из Зазеркалья. Хотя… Можно ли назвать помощью жестокую казнь преступника, от которой кровь застыла в жилах Постольского? Сам Корсаков ничего из этого не помнил. Но больше его беспокоила подробность, которую Павел оставил напоследок. Дух из зеркала был точным двойником Владимира. Таким же, как тот, что приходил к нему в ночных кошмарах.

– Оно сидит где-то во мне! – Владимир стукнул кулаком в грудь. – Полковник прав! То существо, что я видел в доме Ридигеров, выделило меня не случайно. Его привлек мой дар. Что-то, что осталось у меня внутри после схватки в болгарской пещере. И ты хочешь, чтобы я притащил это домой?!

– Ну, броситься на выручку приятелю тебе это не мешает?

– Дмитрий мой друг, но с нашими тайнами он не связан. Мне нужно… Я даже не знаю, что сказать! Мне нужно понять, что я – это все еще я. Что из зеркала на меня не смотрит кто-то другой. Убедиться, что я не стал невольной дверью в наш мир для чего-то, чему здесь не место. Вот почему я еду во Владимир, а не домой. Доволен?!

– Буду доволен, когда ты вернешься в Корсакове и выяснишь, кто же пытался убить отца и нас, – отрезал Петр. – А до тех пор… Черт с тобой, поступай как знаешь!

IV

5 мая 1881 года,

Нижегородская железная дорога

Путешествие поездом из Москвы в нижегородском направлении разительно отличалось от аналогичной поездки из Первопрестольной в Петербург, и Корсаков в полной мере прочувствовал это на себе. Взять, к примеру, вокзал! В столицах стоят красивейшие братья-близнецы работы Константина Тона, изящные дворцы с часовыми башенками. Внутри – паркет, зеркала и мрамор. Даже окрестности кое-как привели в порядок, не говоря уже о том, что вокзалы хотя бы находились в черте города. Нижегородское же направление мало того, что брало свое начало за Камер-Коллежским валом, так еще встречало незадачливых путников мрачной разрухой Рогожского предместья – но это была просто затравочка для начала.

И без того погруженный в прескверное расположение духа, Владимир мрачно взирал на убогонькое одноэтажное деревянное здание. По какому-то недоразумению этот сарай принадлежал одной из богатейших железных дорог, связывающей Москву с главной российской ярмаркой. Внутри царила невообразимая давка, пассажиры жались к дверям, ведущим на платформы, в ожидании разрешения садиться в вагоны. Корсаков, мрачно прищурившись, стоял посреди своих многочисленных баулов (хотя следует отдать должное – и в половину не столь объемных по сравнению с тем набором, что он привез в Москву) и пытался найти альтернативные проходы на перрон в обход шумной ароматной толпы, пока не увидел слегка облезлую табличку «Зала I класса». В этот момент часы, каким-то чудом встроенные в деревянное здание, пробили половину четвертого. Двери распахнулись, и пассажиры, словно прорвавшая дамбу бурная река, бросились на перрон, занимать места.

– И куда меня понесло? – задумчиво пробормотал себе под нос Корсаков, но все же сунул трешку попавшемуся под руку носильщику и проследовал за толпой.

Единственное свободное место в вагоне первого класса оказалось напротив огромного краснолицего купца, которому и одному-то было тесно в старом купе с низким потолком и узкими короткими диванчиками. Корсаков кое-как протиснулся к окошку, вежливо улыбнулся попутчику и закрылся свежим номером «Нового времени» прежде, чем тот успел открыть рот, чтобы завязать разговор. Публика за окном продолжала брать штурмом вагоны ниже классом, и Владимир даже боялся представить, что творится там. В четыре часа пополудни раздался третий звонок, обер-кондуктор торопливо пробежал вдоль вагонов, давая на ходу свисток. Локомотив ответил ему своим протяжным гудком, и поезд натужно отполз от перрона. Купец, тяжко дыша, перекрестился. Корсаков был близок к тому, чтобы сделать то же самое.

Дорога до Владимира не отличалась живописностью. Особенно глаз Корсакова оскорбило Орехово-Зуево^[62] с огромными фабричными бараками и жуткими высокими трубами, которые выплевывали в небо черные клубы дыма. Счастье только, что поезд пробегал расстояние от Москвы до древнего княжеского города за каких-то 4 часа, так что пытка немилосердно раскачивающимся вагоном обещала быть короткой.

Корсаков прилежно старался изучить каждую статью в газете (в основном – чтобы не пришлось общаться с соседом по купе), хотя, к примеру, наглый захват французами османского Туниса, которому были уделены вся первая полоса свежего номера и множество заметок в международном разделе, его мало интересовал. Пространное размышление об истинном значении слова «интеллигенция» и вовсе Корсакова чуть было не усыпило. Пришлось переключиться на критический отзыв о недавно окончившейся публикации «Братьев Карамазовых» (досточтимый автор скончался, пока Владимир лежал в больнице). Большую часть раздела объявлений так вообще занимали предложения снять дачу внаем на лето (май все-таки наступил). В общем, спустя полчаса Корсаков понял, что буквы плывут перед глазами, настырно отказываясь складываться в слова. Глаза неодолимо слипались. Незаметно для себя самого Владимир привалился головой к стенке купе у окна и задремал.

Разбудило его вежливое, деликатное даже покашливание, не вязавшееся с образом соседа. Сонно моргая глазами, Корсаков выпрямился и опустил на столик порядком помявшуюся газету.

Напротив него с несвойственной самому Владимиру грацией удобно расположился его двойник. Он с ленцой склонил голову набок, изучая попутчика скучающим взглядом. Корсаков почувствовал, как его сковывает ледяной холод. Двойник наконец открыл рот, будто снизойдя до разговора, однако не издал ни звука. На лице не-Корсакова отразилось легкое изумление – как будто он выполнил все требуемые действия, но так и не получил необходимого результата. Двойник виновато улыбнулся, а затем протянул руку и коснулся груди Владимира, который, несмотря на весь свой ужас, не находил сил отстраниться. На этот раз голос не-Корсакова, пугающе схожий с его собственным, прозвучал у него в голове:

– Скажи, ты думаешь, что твое сердце и правда бьется или оно всего лишь успокаивает тебя иллюзией, что ты жив?

Корсаков вскрикнул – и проснулся от звука собственного голоса. Его пробуждение вырвало из объятий Морфея и мирно, с прихрюком храпящего купца напротив. Тот разлепил глаза, осоловело оглядел купе и тут же уснул обратно. Корсаков был бы рад столь же безмятежно последовать его примеру.

Уже на подъезде к Владимиру купец вновь проснулся, с наслаждением потянулся (заняв бочкообразным туловищем большую часть купе), высунулся в коридор и кликнул кондуктора:

– Вот что, братец! Возьми мне в буфете бутылку вина.

– Какого прикажете? – заискивающе поинтересовался проводник.

– Все равно, какого-нибудь, чтобы на три рубля бутылка была, – солидно окая, пробасил попутчик Корсакова и не глядя кинул кондуктору десятирублевку. Надо ли говорить, что, выйдя на погруженный в вечерние сумерки владимирский перрон, Корсаков чувствовал себя досрочно помилованным узником замка Иф.

Владимирский вокзал, в сравнении с только что виденным московским, был прекрасен и имел вид настолько респектабельного заведения, что проходящие через него пассажиры снимали головные уборы. Над привокзальной площадью, уже освещенной фонарями, нависал утопающий в молодой зелени Рождественский монастырь. Левее на фоне закатного неба высились древние соборы, Успенский и Дмитриевский.

Прибывший поезд оживил провинциальный вечер: богатые пассажиры нанимали коляски, чтобы забраться по холму в центральную часть города, менее состоятельный люд карабкался пешком. Корсакова уже ждали – как и обещал в телеграмме Дмитрий, правее выхода из вокзала стоял строгий крытый экипаж. Завидев Владимира в сопровождении очередного пыхтящего носильщика, кучер спрыгнул с козел и предупредительно распахнул дверь:

– Покорнейше просим-с!

По дороге Корсаков с любопытством выглядывал то из левого, то из правого окошка – в городе-тезке он оказался впервые и, надо сказать, Владимир ему нравился. Чистые, мощенные булыжником, улицы, по которым весело стучали колеса экипажа и цокали копыта лошадей. Дома – сплошь в два-три этажа, также опрятные. Вдоль главной улицы, Большой Московской, горели фонари, а по тротуарам, несмотря на поздний час, прогуливалась приличная публика. В гостинице недалеко от Золотых ворот Корсакова ждал «наилучший номер» (по его критичной шкале оценки мест проживания комната получила балл «приемлемо») и записка от Теплова, в которой тот приглашал навестить его первым делом с утра. Памятуя о привычке друга спать чуть ли не до обеда, что делало понятие «утро» довольно растяжимым, Владимир пообещал себе перед визитом прогуляться по городу. Откушав от щедрот гостиничного ресторана, он улегся спать. Безмолвный двойник на этот раз его снов не тревожил.

V

6 мая 1881 года,

губернский город Владимир

Утро выдалось солнечным и жарким. Позавтракав в гостинице, Владимир отправился на прогулку.

Город-тезка вызывал противоречивые чувства. Ночной проезд по широкой и цивилизованной Большой Нижегородской-Московской улице (Корсаков упустил момент, когда одна незаметно перетекла в другую) оставил после себя несколько завышенные ожидания. Утром Владимир оказался обыкновенным русским городом весной – со всеми сопутствующими достоинствами и недостатками.

К достоинствам Корсаков склонен был отнести все, что касалось древнего владимирского прошлого. Дивно хороши были знаменитые Золотые ворота, стоявшие на крохотной площади там, где Большая Московская вновь меняла название и становилась Дворянской. Белокаменные, с часовенкой и зеленой крышей – в лучах весеннего солнца они смотрелись великолепно. Радовал также бульвар, проложенный по Козлову валу на юг от сооружения. Владимир выяснил, что сим садом город обязан недавно скончавшемуся купцу Боровецкому. Бульвар упирался в нарядную красную водонапорную башню. У ее подножия Корсаков остановился и с удовольствием уделил несколько минут созерцанию открывшегося вида. Владимирские улочки замысловатыми маршрутами спускались вниз, к синей ленте реки Клязьмы и лежащей за ней равнине. Глаз радовало обилие вишневых садов, которые уже понемногу зазеленели, но пока не начали цвести. Над деревьями виднелись крохотные деревянные вышки с шалашиками на верхушках. К ним тянулись веревки, на манер колокольных, унизанные досками. Сторожа, дежурившие в шалашах, высматривали птиц, норовящих поживиться в садах, и приводили в действие эту странную конструкцию. Доски начинали стучать друг о друга, треском отгоняя крылатых вредителей.

Но главной красой Владимира, конечно же, были соборы: Успенский, кафедральный, и более скромный, Дмитриевский. Между ними вполне уместно смотрелось солидное трехэтажное здание губернских присутственных мест, где заодно располагалось множество учреждений, от суда до редакции газеты. Успенский стоял на своем месте уже более семи веков, а его басовитый колокол всегда выделялся на фоне перезвона владимирских церквей. Дмитриевский, однако, понравился даже больше, своей мощью и простотой.

За собором стоял дом, где жило начальство Димы Теплова – владимирский губернатор. Корсаков признал, что устроился тот неплохо: на самом красивом холме, с видом на Клязьму и соборы. А еще чуть дальше начиналась стена, опоясывающая Рождественский монастырь – место последнего упокоения Александра Невского. Здесь и хранились мощи князя, пока по указу императора Петра их не перевезли в Александровскую лавру.

На этом приятности заканчивались. Если главная улица и создавала ощущение, что Владимир готов потягаться с Нижним Новгородом, то стоило сделать пару шагов в сторону – и гость оказывался в классическом провинциальном российском городе. Скромные здания, не слишком чистые улицы, обязательные шумные и толкучие торговые ряды с белой аркадой, да обыватели, влачащие скучное существование вдалеке от столицы. Соборы и присутственные места отделял от Большой Московской широкий и пыльный пустырь с парой куцых деревьев, напоминающий сад Блонье в родном Смоленске. До того, как за приведение его в порядок взялся губернатор. В общем, зрелище крайне унылое. Корсаков с этими уголками ознакомился крайне бегло. Ему больше пришелся по духу бульвар у Золотых ворот, где он и задержался, испив не самого дрянного кофею в садовом ресторане.

Сверившись с карманными часами, украшенными фамильным гербом, Корсаков счел, что полдень – достаточно позднее время, чтобы навестить любящего поспать друга. Теплов жил на Троицкой улице у одноименной церкви, в пяти минутах ходьбы от резиденции своего патрона.

Атмосфера в доме неприятно удивила Корсакова: несмотря на жару, все окна в доме оказались закрыты наглухо, а печи продолжали топиться. В воздухе висел тяжелый аромат трав и лекарств, от которого у Владимира быстро разболелась голова. Но больше всего его поразил сам Теплов.

Корсаков помнил друга бойким, полным жизни молодым человеком, с озорной искоркой в глазах на вечно румяном лице. Поэтому, войдя в кабинет, Владимир не сразу понял, кто перед ним. В кресле у камина, укутанный пледами, несмотря на жару и духоту, уместную, скорее, в бане, сидел бледный и пугающе худой мужчина с впавшими щеками и слезящимися глазами, окруженными темными кругами. Хозяин кабинета взглянул на вошедшего, и его бескровные шелушащиеся губы растянулись в слабом подобии улыбки.

– Бьюсь об заклад, не такой встречи ты ждал? – Сказав это, человек содрогнулся от приступа жестокого клокочущего кашля.

– Дима? – пораженно спросил Корсаков. – Ты ли это? Что с тобой?

– О, боюсь, это как раз одна из тайн, которую тебе предстоит разгадать, – прохрипел Теплов. – Не смотри на меня так, умоляю! И без того тошно. Знаю, что вид у меня такой, что краше в гроб кладут. Кажется, я оставил у Маевских не только сердце, но и здоровье…

Он махнул иссохшей рукой в сторону соседнего с ним кресла и попросил:

– Подкинь дровишек в камин, будь любезен. Зябко тут…

Пот, градом стекающий по лицу, намекал Владимиру, что не так уж в кабинете и холодно, но он выполнил просьбу друга и уселся в соседнее с ним кресло. Дмитрий посмотрел на него и вновь улыбнулся, отчего в его глазах на секунду мелькнула искорка былого веселья.

– Гляжу, я не один здорово похудел с нашей последней встречи! Хотя, вынужден признать, тебе это больше идет, чертяка! Перестал напоминать толстовского Пьера.

– То, что я смахивал на Безухова – поклеп, и вообще, давно это было, в другой жизни, можешь не припоминать, – ответил на колкость Владимир. – Хотел бы я ответить, что худоба тебе тоже пошла на пользу, но язык не поворачивается. И давно с тобой такое?

– Нет, – покачал головой Теплов. – С неделю.

– А что говорят врачи?

– Разводят руками. Один даже рекомендовал сходить в церковь, благо недалеко, – фыркнул Дмитрий и снова закашлялся. – Сдается, я знаю о причинах этой болезни больше, чем они. Вернее, знаю – слишком сильное слово. Но догадываюсь.

– Из-за того визита в усадьбу из письма?

– Да, думаю, без Маевских не обошлось, – подтвердил Теплов. И он вкратце, прерываясь на новые приступы кашля, рассказал о поисках своего предшественника, приведших его на болота. – Дальше заплутал в тумане, едва было не достался волкам, но меня спасло поистине ангельское существо.

– Исходя из письма, звалась она Татьяна? – позволил себе легкую улыбку Владимир.

– Да. Татьяна. Танечка Маевская. Живет она в имении своей семьи на острове, со всех сторон окруженном болотами. Место – словно заколдованное царство! Тут, как видишь, кругом зелень, а там будто зима не уходила, все стыло и мрачно.

– Думаешь, от этого холода ты и заболел?

– Заболел, да не от холода. – Теплов зябко поежился под многочисленными слоями одеял. – Странное это место. И семейство у Тани, Маевские то бишь, тоже странные. Отец, мать и бабушка по отцовской линии. Последняя – кошмарнейшая старушенция, уж поверь. Усадьба… Да пожалуй что обыкновенная. Местность весьма и весьма неавантажная – эдакая ровная, что твой стол, проплешина, со всех сторон окруженная лесом и болотами. При барском доме, на краю леса и относительно чистой речушки – деревенька, крохотная. Но все там… Даже не знаю, как описать… Иное… Странное… Знаешь, будто не живут там люди, а изображают жизнь и старый уклад, как актеры в театре. Мне показалось, что никто там не в курсе, что крепостное право давно отменили!

– В смысле? – опешил Владимир. – Хочешь сказать, они своим крестьянам пудрят мозги? Чтобы дальше держать в кабале?!

– А ты слушай лучше! Когда я говорю «никто», то и имею в виду – «никто»! Ни крестьяне, ни сами Маевские. Кажется, что они из своего имения не выезжают и знать не знают, что творится вокруг.

– Но это же невозможно!

– Я тоже так подумал. Но смотри – окрестные жители Маевки избегают. Напуганы так, словно черта увидели. Дорога через болота только одна, насколько мне известно. Крестьяне ни в соседние деревни, ни в город не ездят – говорят, незачем, и так все есть. И Таня говорит, что за пределами усадьбы она ни разу не была. Когда я рассказывал ей про Москву… Да что там, даже про Владимир, она слушала так, словно я ей какие-то сказки читаю!

– М-да… – задумался Корсаков. – Странно, конечно, но возможно. Для центральных губерний это не характерно, а вот за Уралом вполне можно найти целые деревни староверов, которые живут так же, как их предки до раскола. Там не то что про крепостное право не слыхивали…

– Я тоже об этом подумал, – кивнул Теплов. – Поэтому, когда вернулся в город, начал искать, пока хворь не накрыла. В конце концов, Маевские же из дворян! Не может быть, чтобы их никто не знал.

Разговор словно бы оживил Дмитрия. Владимиру даже показалось, что, если бы не слабость и слои теплых одеял, его друг был готов вскочить с кресла и начать расхаживать по комнате, оживленно делясь с ним найденными подробностями.

– И что нашел? – подыграл ему Корсаков.

– А то, что их следы теряются после 1762 года. Предок Маевских служил в губернском архиве, вот он, скорее всего, и уничтожил все бумажные свидетельства. Представляешь, в старой дворянской книге на букве «М» место Маевских просто вымарано, а во всех последующих изданиях они отсутствуют! И на картах нет ни усадьбы, ни деревеньки.

– Любопытно. Но зачем им, или кому-то еще, если уж на то пошло, стирать следы своего существования?

– Именно! Более того, матушка Татьяны, Ольга Сергеевна, женщина очень скрытная и пугливая, но я смог вытянуть из нее, что до замужества она была сиротой. Я решил потянуть за эту ниточку и начал искать сведения о барышнях с таким именем, подходящих по возрасту. Нашел! В Муроме помнят, как к некой Ольге, находившейся на попечительстве у скаредной тетушки, около 1857 года сватался какой-то мелкий дворянин… – Дмитрий даже выдержал паузу, чувствуя, что интрига захватила его старого друга. – И фамилия у него была то ли Майский…

– То ли Маевский! – закончил Корсаков.

– Да! Есть тут, правда, одна странная деталь – видевшие Маевского утверждали, что тот имел вид крайне болезненный, словно готов был отдать богу душу от чахотки. «Бледный, как смерть» – так люди говорили. Что тоже, как ты понимаешь, наводит меня на определенные мысли.

– Да уж, – поддержал его умозаключения Владимир.

– А вот Маевский, которого застал я, выглядел мужчиной здоровым и крепким… Но не суть! Несмотря на странности кавалера, сердобольная тетушка была только рада скинуть сироту с попечения, так что жених увез Ольгу Сергеевну спустя неделю после знакомства, и с тех пор о ней ни слуху ни духу.

– Но это подтверждает, что как минимум отец Татьяны…

– Андрей Константинович, да! Как минимум он из усадьбы выезжал! Если, конечно, это тот же Маевский. Но ты слушай самое интересное. Гостил я в усадьбе почти неделю и такого натерпелся…

– Например?

– Например волчий вой каждую ночь. Вокруг усадьбы и деревеньки постоянно рыскают волки. Я спросил Маевских, не боятся ли они этих зверей. А Андрей Константинович мне отвечает: «Нет, нас они не тронут». И я видел это своими глазами! Когда Таня спасла меня от волков, они словно бы испугались ее, хрупкую барышню, как не испугались моего ружья. А раз ночью я выглянул в окно… Там собралась целая стая! Они вышли к дому и уселись полукругом, словно выдрессированные собаки. Перед ними стояла Татьянина бабка и… Говорила с ними! Только не смейся, я не могу подобрать другого слова, но мне показалось, что она им проповедует…

– Что проповедует? – хохотнул Корсаков. – Заповеди? Не убий? Не возгрызи ближнего своего? Сдается мне, что ты на огонек к современным святым заглянул!

– Не знаю, как со святостью, а с набожностью у них все отлично. Вокруг усадьбы все утыкано крестами, а семейство каждое утро и каждый вечер собирается на молитву в часовню где-то в лесу за деревней. Меня, правда, ни разу не звали… Только тут такое дело… На крестах распят не Иисус, а что-то нечеловеческое. Выглядит богохульной шуткой над образом и подобием, знаешь ли! Куда ни пойдешь – всегда увидишь, как эдакая страхолюдина торчит где-нибудь из кустов, словно следит за тобой. Дома, по счастью, таких украшений не заметил, но и там… Неспокойно… И спалось так, что кошмары снились каждую ночь.

– Может, это тебя уже болезнь начала точить, а ты не заметил? – выдвинул гипотезу Владимир.

– Может, и так, – без особого энтузиазма пожал плечами Теплов. – Я, если честно, не особо на это внимание обращал. Понимаешь, я влюбился.

Тут Корсаков не выдержал и, невзирая на серьезность момента, вновь рассмеялся.

– Вот уж прости, Дима, но это для меня как раз не новость! В пору нашего студенчества ты влюблялся постоянно, иногда даже пару раз в день.

– Смейся-смейся, Фома неверующий, – милостиво позволил ему Теплов. – Да только я никогда не встречал такой девушки, как Таня. Она прекрасна, иначе сказать не могу. И лицом, и телом, и душой. Нет на свете больше столь чистого и невинного создания.

Корсаков собрался было отпустить очередную колкость, но взглянул в глаза друга и понял, что тот, несмотря на свое здоровье, скорее вызовет Владимира на дуэль или разорвет всяческие отношения, чем проглотит шутку в адрес предмета обожания. Поэтому предпочел спросить:

– В письме ты сказал, что тебе удалось сбежать от Маевских только благодаря ей. Почему сбежать? Они тебя в плену держали, что ли?

– Да нет. Формально я был предоставлен самому себе. Даже попытался отыскать следы своего предшественника.

– Удачно?

– Нет. От дома без кого-то из Маевских далеко не отойдешь. Раздается вой из леса – и прямо кожей чуешь, как за тобой из чащи волки наблюдают. Сдается мне, что Исаев пропал с концами. И я был бы готов закрыть на это глаза, но… Кто в таком случае забрал туши лошадей? Об этом после. В общем, при всех странностях, что окружают Маевских, я был готов оставаться у них хоть вечно, лишь бы не разлучаться с Таней. А потом набрался смелости – и попросил у Андрея Константиновича ее руки.

Корсаков ничего не сказал, лишь удивленно вскинул брови.

– Да, знаю, о чем ты думаешь, но мне плевать. Рядом с ней я счастлив, вдали от нее даже мое физическое нездоровье причиняет меньше неудобств, чем разлука. – Дмитрий был смертельно серьезен. – В общем, после моего предложения Маевские словно бы даже обрадовались. Сказали, что их домовой священник готов тут же нас и повенчать. Я, понятное дело, опешил. Не пойми меня превратно, я готов был пойти с ней под венец, прямо здесь и сейчас. Но… Пугает меня это семейство! Поэтому я сказал, что мне потребуется несколько недель, чтобы уладить некоторые дела до свадьбы.

– И тебя отпустили? – недоверчиво спросил Владимир.

– Я сам удивился, но да… – Дмитрий снова закашлялся. – Думаю, Таня замолвила словечко. Велели только вернуться через месяц, иначе они сочтут помолвку расторгнутой. И кажется, я знаю, отчего такой срок. Стоило мне отъехать от острова, как у меня разболелась голова. Чем дальше я удалялся, тем сильнее становилась боль. Потом появилась ломота во всем теле. Лихорадка. Кашель. Сдается мне, дружище, что я не протяну и недели.

– И ты думаешь, они знают про этот недуг?

– Держу пари, что знают, – мрачно кивнул Теплов. – Понимаешь, кошмары ведь не закончились с отъездом. Стоит мне закрыть глаза, как я снова вижу тот остров. И их дом. И чертовы кресты кругом. Такое чувство, будто они шепчут мне. Слов не разобрать. Не уверен даже, что язык тот человеческий. Но послание меж тем никаких сомнений не вызывает. Они зовут меня назад. Домой.

– Ты думаешь, что с Маевским было то же самое, когда он приехал в Муром за невестой? – догадался Корсаков.

– Да. Их связывает с этим островом на болотах нечто странное. Незримое, но чертовски сильное. И теперь это нечто вцепилось в меня!

Теплов замолчал. Молчал и Владимир, лихорадочно что-то обдумывая. Первым тишину прервал Дмитрий:

– Слушай, ты не мог бы прекратить? Очень отвлекает! – Теплов неодобрительно покосился на руку Корсакова. Тот проследил за его взглядом и с удивлением обнаружил, что незаметно для себя перекатывает между пальцев правой руки серебряную монету. Полковник, оставивший ему этот сувенир, оказался прав – Корсаков начал практиковаться в его трюке с самого начала года, когда чувствительность только-только начала возвращаться. Благодаря многочасовым тренировкам, когда сил ни на что не было, постоянно роняя монету из неслушающихся пальцев, он смог поразительно быстро достичь определенных успехов. Рука начала слушаться его гораздо быстрее, чем остальные части тела.

– Да, извини, привычка…

– Пф, интересничаешь! – фыркнул Теплов, вновь на мгновение напомнив себя прежнего. – Теперь ты понимаешь, зачем я позвал тебя? Мне нужно вернуться туда. Чтобы спасти из этого места Татьяну. И спастись самому. – Дмитрий умоляюще взглянул на друга. – Я помню, насколько тебе интересны такие странные истории. И, поверь, я в курсе тех слухов, что витают вокруг твоей семьи. Сам знаешь, я человек не суеверный. Но сейчас у меня нет сомнений – над Маевскими, а теперь еще и надо мной, висит какое-то проклятие. И только ты можешь помочь его снять. Володя, пожалуйста. Мне очень нужна твоя помощь!

Корсаков помолчал несколько секунд. Решение он принял сразу же – одного вида и рассказа старого друга хватило, чтобы понять: без его вмешательства Дмитрий погибнет. Но к такому делу и подходить стоило ответственно. Владимир озабоченно поглядел на Друга:

– Ты дорогу-то переживешь?

– А у меня есть выбор? – ядовито поинтересовался Теплов.

– Когда хочешь выступать?

– Хоть сейчас! – Дмитрий был готов вскочить с места.

– Э нет, дружище, – покачал головой Корсаков. – Такие дела быстро не делаются. Нам с тобой нужно хорошенько подготовиться.

VI

7 мая 1881 года, утро,

дорога на Муром

Для начала Владимир убедил друга записать все, что тому известно об усадьбе Маевских, запечатать свои заметки в конверт и оставить их на хранении у слуги. Тому было строго-настрого велено передать бумаги губернатору в случае, если Теплов не вернется через неделю.

Затем Корсаков закрылся в гостинице и начал разбирать привезенные с собой вещи. Судя по описанию Дмитрия, проехать в карете до Маевки было невозможно, а на лошади многочисленный его багаж не поместится. Поэтому Владимир определил предметы первой необходимости и аккуратно упаковал их в седельные сумки. Дмитрию он поручил послать слугу за ружьями – учитывая волков, наличие более серьезного арсенала, чем его револьвер Ле Ма, становилось обязательным.

Перед выходом из комнаты Корсаков бегло огля – дел себя в зеркало. В шутке Теплова была доля правды. Последний раз они с Дмитрием виделись, когда Корсаков внезапно бросил университет, отбыв с отцом и братом к театру военных действий в Болгарии. Армейские будни и разъезды быстро изменили Владимира. Еще до той злосчастной встречи с ужасом, таившимся в горах у крохотной деревушки Конак, он утратил свою щенячью пухлость, из-за которой раньше и впрямь несколько напоминал Пьера Безухова из «Войны и мира». Особенно когда надевал круглые очки для чтения. Однако похудевшее лицо внезапно явило гораздо большее сходство со старшим братом, чем казалось ранее. Тот же острый нос, те же проступившие скулы, те же вьющиеся темные волосы, выгодно оттеняющие черты лица. Да, новый Корсаков нравился Владимиру больше, если бы… Если бы не сопровождающий его неотступно страх, что однажды его отражение откажется повторять его движения.

Метаморфозы, произошедшие с Тепловым, однако, беспокоили его сейчас куда больше. Дмитрий относился к числу тех друзей, что Корсаков умудрился завести еще в университете. Все школьные и студенческие годы Владимир провел в тени знаменитого отца и блестящего старшего брата. Конечно же, это наложило особый отпечаток на его характер. Многие сверстники находили Корсакова нагловатым и невероятно вредным, не замечая, что для него это был всего лишь способ защиты от калечащей его неуверенности. Те немногочисленные друзья, которые появились у него в гимназии, остались в Смоленске или уехали в другие города. В Москве Владимир оказался совсем один. Это сейчас он научился держать себя с достоинством, чередуя обходительность и легкое ехидство, когда требовалось – мог использовать обаяние или же, наоборот, намеренно вывести человека из себя. Но тогда…

Тогда, в первый год учебы в Московском университете, только Дмитрий Гаврилович Теплов, наследник старинного и богатого семейства, смог разглядеть в хмуром и неразговорчивом юноше задатки верного друга и веселого компаньона. Он принялся вытаскивать Корсакова с собой на званые вечера и светские рауты. Поначалу. К концу первого курса дворянские салоны сменили трактиры и дома с сомнительной репутацией. К началу второго курса Теплов и Корсаков чуть было не попали в полицейскую часть, когда им показалась забавной идеей похитить фуражку у стоящего на посту городового.

На третьем курсе их дороги разошлись. Весной 1877 года Владимир присоединился к отцу и брату с началом военной кампании по освобождению Болгарии, и вернулся Корсаков совсем другим человеком. В университете он восстановился (помогло письмо военного министра), но интерес к формальному образованию Владимир утратил, а экзамены сдал экстерном (случай по тем временам практически неслыханный). Дальше Корсакова ждал Петербург.

Теплов же окончил учебу вовремя и готовился к блестящей карьере, но острый язык и неуемный нрав привели его к небольшому скандалу. Вместо радужных перспектив ему светило назначение в Тарусу, но в последний момент, открылась возможность перебраться во Владимир. Что он и сделал. Эту историю Дмитрий пересказал Владимиру после того, как они определились с планами, прерывая повествование попеременно то смехом, то кашлем.

Причины недуга Теплова на этом этапе Корсаков определить не мог. Слишком много вероятностей. Но в чем он был полностью согласен с другом, так это в слишком уж удачном стечении обстоятельств. Болезнь свалила Дмитрия после отъезда от Маевских. А значит, и источник болезни, скорее всего, скрывался в этом медвежьем углу. Что это было? Яд? Проклятие? Народный сглаз? Какая-то комбинация знахарских трав? В сущности, не важно. Корсаков никогда не забывал добро, а Теплов с самого их знакомства стал для него верным другом. И Владимир намеревался сделать все возможное и невозможное, чтобы ему помочь.

Выехали засветло: до моста за селом Драчево от Владимира было около сотни верст. Поездку начали в экипаже – Дмитрий, уже знающий дорогу, планировал к обеду быть в Судогде, около четырех пополудни сменить карету на лошадей в селе Мошок и проделать остаток пути верхом, чтобы успеть в Маевку до темноты. Однако состояние Теплова ставило этот план под большой вопрос. Он чувствовал себя ослабевшим настолько, что слуги практически на руках отнесли его в экипаж, где он вновь укутался в многочисленные пледы. Даже в таком виде его била мелкая дрожь, а лицо покрывалось холодной испариной.

Путь по дорогам Владимирской губернии (если в отношении этого большака вообще можно было использовать слово «дорога») заставил Корсакова с ностальгией вспоминать купе нижегородского поезда. Экипаж трясло на ухабах нещадно и, что страшнее, нерегулярно. Когда Владимир попытался отпить из фляги, их транспорт подбросило на очередной кочке, в результате чего Корсаков облился водой – к вящему удовольствию Дмитрия, который хохотнул и закашлялся.

С погодой им, впрочем, повезло. Из Владимира выезжали еще в прохладном утреннем тумане, но вскоре солнце вышло и разогнало белесую дымку. От Корсакова не укрылось, что чем больше они удалялись от города, тем легче становилось Дмитрию. Уже в Судогде его друг скинул с себя пледы и подставил лицо солнечным лучам. Поймав удивленный взгляд Корсакова, Теплов лишь недоуменно пожал плечами. Сил выйти из повозки ему, правда, не хватило. Корсакову пришлось принести ему горячего бульона из местного трактира.

Зато по приезде в Мошок Дмитрий уже самостоятельно вышел из экипажа. Вид он имел удручающий и держался на ногах нетвердо, но уже гораздо меньше напоминал живого мертвеца, которого выносили на руках из его владимирского дома.

– Уверен, что выдержишь езду в седле? – спросил его Корсаков.

– Ну, экипаж по дороге между болот не пройдет, а пешком я не дойду точно. Значит, выдержу. В крайнем случае – привяжешь к коню, чтобы не свалился, – усмехнулся Теплов.

* * *

Карета предыдущего чиновника особых поручений Исаева так и осталась лежать на дне оврага, разве что выглядела еще более потрепанной.

– Напомни мне, а что ты сказал его высокородию по поводу пропавшего? – спросил Корсаков, имея в виду губернатора. Владимир подъехал к краю обрыва и подозрительно обозревал открывшуюся картину.

– Что установил место пропажи где-то в районе Драчева и испрашиваю разрешения вернуться и продолжить поиски. Сам понимаешь, болезнь внесла свои коррективы.

– Про карету, естественно, не обмолвился?

– Я же не хочу заявиться в усадьбу невесты в компании исправника и казачьего разъезда, – фыркнул Дмитрий. Улучшившееся самочувствие лишь подстегнуло его природное ехидство, в котором он мог потягаться с Корсаковым.

Владимир спешился и огляделся в поисках более пологого спуска на дно оврага.

– Что ты задумал? – спросил Теплов.

– Хочу спуститься и посмотреть на карету поближе, – рассеянно ответил Корсаков. – Может, увижу что-то интересное.

«Не объяснять же ему, что мне нужно коснуться повозки и посмотреть, что подскажет мой дар», – подумал про себя Владимир.

– Только побыстрее, – попросил Дмитрий. – Скоро начнет смеркаться. И, поверь мне, ты не хочешь проделать остаток пути в темноте. Я подожду тебя на другой стороне. Помоги-ка!

Опершись на руку Корсакова, он слез с коня. Опять Владимир заметил, как быстро к его другу возвращаются силы – Дмитрий почти не шатался, а мертвенная бледность постепенно начала сходить с лица. Теплов, похоже, был так же удивлен, внимательно рассматривая свою ладонь.

– Надо же! Я уже и думать забыл, что руки могут не трястись… – протянул он.

Корсаков лишь ободряюще улыбнулся. На душе, однако, скребли кошки. Нет, он был рад, что Дмитрий чувствует себя лучше, но его стремительная поправка по мере приближения к землям Маевских выглядела подозрительно. Еще утром Владимир переживал, что друг испустит дух по дороге. Сейчас же Теплов переводил лошадь под уздцы через крутой мост. Да, не совсем уверенно. Да, довольно медленно. Но даже это представляло разительный контраст с утренним состоянием Дмитрия. А значит, дело действительно нечисто. И теперь Владимиру предстояло понять, что же такого сотворили Маевские с его другом. Коль скоро они способны манипулировать здоровьем Теплова, чем еще они могут управлять?

Но времени и впрямь терять не стоило. Балансируя на коварном песчаном откосе и кляня свою новоприобретенную неловкость, Корсаков все же спустился к речушке на дне оврага. В своих высоких сапогах он смог, не промочив ног, дойти по неглубокому руслу до лежащего на боку тарантаса и коснуться его рукой.

Ночь. Ненастье. Тьма и дождь кругом. Экипаж стоит. Задрогший кучер, глазами которого Владимир смотрит на мир, напряженно вглядывается в беспросветный мрак вокруг. Сзади раздается окрик пассажира:

– Голубчик, сколько можно ждать?

– Вашвысокородие, да куда ж тут ехать, не видно же ни зги!

– Я, кажется, плачу не за то, чтобы ночевать в твоей развалюхе посреди леса! – возмущается пассажир. – Пшел, давай!

Кучеру кажется, что он видит дорогу, ведущую дальше. Он свистит и дает лошадям кнута. Те послушно трогают, разгоняются и… Раздается волчий вой. Лошади хрипят, шарахаются. Земля уходит из-под копыт. Вместе с тарантасом, кучером и пассажиром они падают вниз с обрыва. Возница срывается с козел и летит вперед головой. Удар. Темнота.

Владимир вздрогнул. Нечасто его дар показывал ему последние мгновения жизни человека. Привыкнуть к этому было невозможно – ощущение, словно все тело выстыло на морозе. Первое время Корсакову пришлось стоять и хлопать глазами, отчаянно пытаясь убедить себя, что он просто видел чужую смерть, а сам – вот он, живой и здоровый. Наконец Владимир сделал несколько шагов вперед, вышел из потока и опустился на колени перед острым камнем на берегу.

– Что ты там нашел? – окрикнул его Теплов с берега.

– Не знаю, – покривил душой Корсаков, пытаясь придумать убедительное объяснение. В глаза ему бросились бурые запекшиеся пятна на поверхности камня. – Здесь кровь! Предположу, что карета сорвалась в обрыв. Скорее всего, в темноте или из-за непогоды они не видели, куда править. Кучера выбросило с козел, и он ударился головой об этот камень.

– Почему кучера? Точно не пассажира?

– Ни в чем нельзя быть уверенным, но, думаю, пассажир все-таки был внутри тарантаса и наружу бы не вылетел, – ответил Владимир. Пусть лучше друг думает, что он дошел до этих выводов благодаря собственной наблюдательности. – После такого падения не выживают.

– Тогда где его тело?

– А вот это очень хороший вопрос, – мрачно констатировал Корсаков.

Подъем занял у него даже больше сил и времени, чем спуск. Трость не помогала – она лишь проваливалась в вязкую глинистую почву. Последний этап ему удалось преодолеть только благодаря протянутой руке Теплова, который помог другу подняться. От усилий они повалились на землю.

– Кто б увидел нас со стороны – позора не оберешься! – усмехнулся Дмитрий. – Куда нас понесло? Два немощных инвалида! Что скажешь по поводу экипажа?

– Не нравится мне это, – пытаясь отдышаться, заметил Владимир. – Карета и лошади сорвались в овраг, в этом сомнений нет. Но где тогда тела?

– Думаю, варианта два, – мысля вслух, подхватил Дмитрий. – Унести течением их не могло. Если бы их сожрали волки, то утащить с собой туши двух лошадей им бы не хватило сил. Мы увидели бы хотя бы их останки. Значит, либо сюда пришли поживиться драчевцы, и тогда мой проводник намеренно мне врал. Либо…

– Либо карету и ее пассажира нашли родичи твоей возлюбленной, после чего уволокли тела к себе, что тоже, знаешь ли, на благодушные мысли не настраивает, – мрачно подтвердил Владимир. – Ну что, продолжим путь?

Как и обещал Теплов, за мостом юная зелень начала быстро сходить на нет. Вместо травы путников окружал мрачный ковер из размокших прошлогодних листьев, превратившихся в вязкую бурую грязь. Деревья, тянувшие к ним свои изломанные ветви, похожие на костлявые руки скелетов, были лишены почек. Пение птиц, сопровождавшее их всю дорогу, также замолкло. А затем вновь, как перед отъездом из Владимира, опустился туман, скрадывая даже те немногие звуки, что были слышны. Клубы беловато-серой дымки мешали видеть, слышать, даже дышать. В самом тумане было что-то неправильное. Не говоря уже о тех созданиях, что могли таиться за его пеленой.

Корсакова охватило муторное чувство неясной тревоги. Он был бы рад списать его на печальное окружение, но на деле все обстояло сложнее. В чаще леса, куда вела их тропа, таилось нечто, пьющее жизнь из окрестных земель. Он уже ощущал подобное – почти год назад, на Каме, и потом в особняке Ридигеров. Опасения Дмитрия оказались не напрасны: семейство его суженой и впрямь обитало в очень нехорошем месте. Либо оно и было причиной здешних странностей.

– Сейчас начнутся болота, – хрипло сообщил ему Теплов. Взгляд друга беспокойно шарил вокруг. Владимир решил последовать его примеру и отстегнул от седельной сумки охотничью двустволку. Ружье он повесил за спиной – ремень Корсаков отрегулировал заранее, так, чтобы можно было в кратчайший срок крутануть оружие и начать стрелять из седла. Так его учили почти четыре года назад люди, которых уже не было в живых…

Болота действительно обступили их очень скоро. От топей на тропу тянуло стылой сыростью, заставляя путников ежиться. Клочья тумана призраками бродили меж поросших мхом кочек и камышей. В ноздри забирался мерзкий запах гнилой воды. Тропа вертелась под ногами лошадей, но, к счастью, не скрывалась под туманной дымкой. Корсакову очень не хотелось внезапно ухнуть вместе с конем в зловонную лужу. А то и хуже – в болотное «окно», гибельное для любого путника.

По мере продвижения сквозь топи правая рука его холодела. Владимир начинал понимать волков, о которых рассказывал Теплов – ему тоже хотелось остановиться, повернуться и убраться как можно дальше отсюда. Он чувствовал, как они неумолимо приближаются к источнику здешнего холода и гниения.

Крест, выступивший из тумана, Корсаков поначалу принял за уродливое мертвое дерево, но, присмотревшись, понял, что так напутало Теплова в прошлый приезд. Распятое на нем существо действительно напоминало человека лишь отдаленно. Лицо, изъеденное ветрами и стихией, почти утратило свои черты, но вот два жуткого вида клыка и грозные глаза на выкате заставили даже повидавшего всякое Корсакова вздрогнуть. Он подъехал ближе и коснулся фигуры рукой, но тщетно. Дар внезапно отказался служить своему невольному хозяину.

– А вот это уже нехорошо, – пробормотал Владимир себе под нос.

– Что нехорошо? – не понял его Дмитрий.

Вместо ответа Корсаков осторожно слез с коня и внимательно осмотрел основание креста, уходящее в землю. Он попытался расчистить почву руками, но лишь тщетно поскреб грубый неподатливый грунт. Ругаясь сквозь зубы, Владимир достал из седельной сумки трость, щелкнул рукоятью – и извлек, словно из ножен, средней длины лезвие.

– Poseur^[63], — фыркнул Теплов. Не обращая на него внимания, Корсаков воспользовался мечом-тростью, чтобы разрыхлить землю у креста. Через некоторое время лезвие чиркнуло обо что-то твердое. Владимир принялся копать еще усерднее, пока не открыл взгляду ровную полоску камней, уходящую под землю. Булыжники скрепляло древнее подобие раствора. Каждый камень покрывали тщательно нанесенные узоры. Часть из них Корсаков знал с детства, некоторые видел в доме Ридигеров, а какие-то были ему абсолютно неизвестны.

– Что это? – заинтересованно глянул ему через плечо Дмитрий.

– Заговоренное кольцо, причем очень древнее, – пояснил Владимир. – Наши давние предки делали такие, чтобы уберечься от нечистой силы.

– И как, помогало?

– Когда как, – уклончиво ответил Корсаков. Он извлек из кармана медальон на тонкой цепочке, вытянул руку вперед и дал украшению повиснуть на ней на манер маятника.

– Это что еще такое? – спросил Теплов.

– Старинный способ определения… всякой чертовщины, скажем так. А теперь помолчи.

Он прошелся вправо и влево от креста, не спуская глаз с маятника. Тот вел себя странно. Куда бы Корсаков ни отклонял руку, медальон, вопреки законам физики, будто магнитом притягивался к сокрытой под землей линии защитных символов.

– Похоже, кольцо тянется очень далеко, в обе стороны. Я такое вижу впервые. Обычно их закладывали внутри помещений или хотя бы вокруг небольших домов. Но здесь оно почти не изгибается. Если представить, что из камней должен получиться круг, то…

– Насколько же огромным он должен выйти? – озираясь, закончил его мысль Теплов.

– Именно. Предположу, что мы на болотном острове. Или полуострове, как минимум. И кольцо окружает его по периметру. Такие делали в двух случаях – либо не дать чему-то проникнуть внутрь, либо… – Он поднялся с колен и оглядел затянутые туманом окрестности. – Либо не дать чему-то из него выбраться.

– М-да, как мило… – фыркнул Теплов. – Но ведь это же суеверия, так?

– Конечно, суеверия… И сглазы, отбирающие здоровье, тоже к ним относятся, так? – иронично поинтересовался Владимир, снова взгромоздившись на коня и дав ему шпоры.

Кольцо к числу суеверий явно не относилось. Более того – дар, пропавший, стоило Корсакову переступить пограничную черту, указывал, что кольцо, несмотря на возраст, оставалось целым и выполняло свою задачу.

Дальше минут десять друзья ехали в тишине. Корсаков не хотел раньше времени пугать Теплова своими догадками. Защитное кольцо не было пустым суеверием – оно действительно работало. По крайней мере, корсаковский дар оно отрезало так же эффективно, как и обережные фигуры в доме Ридигеров. Но там их старательно рисовали несколько опытных оккультистов, вооружившихся всеми доступными трактатами. В таком случае кто же сотни лет назад создал это огромное каменное кольцо посреди глухих болот? А главное – от чего они спасались? И что пытались запереть?

Внезапно туман и нависшие над ними крючковатые ветви деревьев расступились. Всадники выехали из чащи леса на огромную, в полверсты диаметром, почти идеально круглую поляну. В ее центре, на небольшой возвышенности (не холме даже, кочке) стоял барский дом. После рассказов друга Корсаков ожидал жалкую развалюху или мрачный замок, но вместо этого его встретила обыкновенная старая усадьба. Небольшая, в два этажа – второй был значительно меньше и явно надстроен позже. Парадное крыльцо с обязательными колоннами, удивительно низкими, почти приплюснутыми – складывалось ощущение, что сама архитектурная деталь встраивалась скорее из чистого упорства и следования традициям, чем из необходимости. От края леса к дому вела тропка, обсаженная со всех сторон чахлыми яблонями в человеческий рост. За домом виднелись амбары. В стороне, позади поместья, на берегу мелководного ручейка, расположилась деревенька – с десяток грубых изб, скотный двор, одна высокая ветряная мельница на выселках. Правее дома в ряд стояли несколько амбаров.

Когда всадники подъехали к дому, из-за угла показалась поразительная пара: светловолосая девушка вела под руку согбенную старуху, закутанную в черное, с чепцом на голове и грубой клюкой. Корсаков не сомневался – прекрасное юное создание звалось Татьяной. Одного взгляда хватило, чтобы понять, отчего его друг потерял голову и сердце. Окажись здесь заезжий столичный художник – мигом бы предложил написать с девушки Елену Троянскую, столь поразительной и естественной была ее красота.

Увидев гостей, женщины остановились. Владимир внимательно разглядывал их, поэтому от него не укрылась разительная перемена, произошедшая с хозяйками поместья. Татьяна словно бы озарилась внутренним светом – она улыбалась, и Корсакова, похоже, просто не заметила. Ее волновал лишь Теплов. А вот старушечий взгляд перебегал от одного всадника к другому. Женщина поджала губы, а ее костлявые пальцы впились в руку Татьяны, отчего девушка вздрогнула.

Дмитрий соскочил с коня и бросился ей навстречу. Татьяна деликатно освободилась от руки старухи и будто бы порхнула в объятия возлюбленного. Теплов прижал ее к груди, шепча что-то на ушко.

– Что здесь происходит?! – раздался грозный окрик с крыльца. Татьяна отпрянула от Теплова и метнулась назад. По ступенькам спускался крепкий коренастый мужчина средних лет с густой каштановой бородой. Лицо его в обычных обстоятельствах можно было бы счесть добродушным, но сейчас глаза незнакомца метали громы и молнии. Корсаков спешился, готовый быстро перебросить ружье в руки, если придется. Но Дмитрий лишь сделал шаг навстречу мужчине, опустился перед ним на колено и громко произнес:

– Андрей Константинович, как и обещал, я прибыл вновь просить руки вашей дочери!

VII

7 мая 1881 года,

вечер, усадьба Маевских

Маевский провел гостей в комнату на втором этаже и пригласил их на поздний ужин.

– О, благодарю… – начал отвечать Дмитрий, но Корсаков перебил друга и елейным голосом продолжил:

– Да, мы польщены столь заманчивым предложением, но, увы, не голодны с дороги! Однако с величайшим удовольствием составим компанию. Прошу лишь – не сочтите отказ за оскорбление!

Андрей Константинович неопределенно кивнул и исчез в коридоре.

– Я вообще-то проголодался! – сварливым голосом отчитал друга Теплов.

– Понимаю, что внезапное исцеление и встреча с возлюбленной привели тебя в благостное расположение духа, но не мешало бы и головой подумать, – ответил ему тем же Корсаков. – Позволь вопрос: если принять как данность, что твоя хворь прицепилась к тебе именно здесь, и, возможно, не без участия Маевских, то каким образом им это удалось?

Теплов сглотнул и побледнел, отчего сделался похож на утреннего болезного себя.

– Думаешь, меня отравили?

– Думаю, что ничего нельзя исключать. Поэтому, пока мы столовались в Судогде, я запасся вяленым мясом, хлебом и сухарями. В связи с чем приглашаю разделить со мной сию скромную трапезу, дабы не смущать хозяев урчащими животами.

– И как долго ты намереваешься избегать их приглашений к столу? – с набитым ртом спросил Дмитрий.

– Лучше спроси, как долго я намереваюсь здесь задерживаться, – криво усмехнулся Владимир. Его не покидало чувство смутного беспокойства, хотя усадьба и выглядела вполне обыкновенной.

Пока Дмитрий бросался к любимой и объяснялся с ее отцом, Корсаков внимательно осматривался, стараясь не пропустить ни одной детали. То же самое он проделал, когда лакей пригласил их проследовать за ним на ужин.

Дом смахивал на множество других усадеб мелкопоместного дворянства, в том числе соседей Корсаковых по Смоленской губернии. Выглядел он потрепанным, но крепким. С внутренним убранством дело обстояло хуже. Полы в парадной части дома были устланы тканью работы деревенской мануфактуры, очевидно, уже порядком потрепанной и протертой. То же самое можно было сказать про сюртучок молчаливого лакея – явно доставшийся с барского плеча, поэтому на худом слуге смотревшийся, как на вешалке. Ткань на левом локте сильно истончилась, а на правом красовалась заплатка.

Владимиру вообще показалось, что вещи в усадьбе делились на две категории: старые, потрепанные, словно дошедшие до наших дней с начала века, и грубоватые, надежные, сделанные местными умельцами из подручных материалов. Похоже, Теплов был прав, говоря, что Маевские не покидают усадьбу. В результате вещи, которых было не достать в глуши муромских лесов, либо служили до полной негодности, либо береглись как зеница ока.

Маевские, собравшиеся за чаем в гостиной, полностью вписывались в эту картину. Семейство оделось со всей приличествующей торжественностью. Судя по состоянию костюмов и платьев, а также по висевшему в воздухе характерному запаху, не ношенные и тщательно оберегаемые одеяния были извлечены из сундуков за несколько минут до встречи в гостиной. Фасоны вышли из моды еще во времена Николая Павловича, если не при его августейшем старшем брате.

Владимир и Дмитрий чуть сконфуженно уселись за стол, сопровождаемые пристальными взглядами хозяев. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только тихим бурлением самовара. Перед хозяевами стояли чайные чашки и несколько блюдечек со сладостями и баранками, но сидящие не спешили к ним притрагиваться. Всем своими видом старшие Маевские словно укоряли гостей, отказавшихся разделить с ними трапезу. Корсаков очень не любил, когда его ставили в подобные обстоятельства, поэтому изобразил преувеличенно вежливую улыбку и уставился на хозяев в ответ. А посмотреть было на что.

Во главе стола восседал Андрей Константинович. Вблизи и среди домашних он выглядел более расслабленным, но вокруг глаз его пролегли многочисленные морщины. Хозяин усадьбы старался выглядеть властным и уверенным в себе, но Владимиру чудился в нем некий надлом, причину которого молодой человек пока не мог понять.

Слева от него расположилась светловолосая дама средних лет, которую Маевский представил как свою жену, Ольгу Сергеевну. Очевидно – та самая сирота из Мурома, о которой рассказывал Теплов. В ее чертах угадывались следы той же красоты, каковой блистала Татьяна, но их скрадывали болезненная бледнота и настороженность. Ольга Маевская напоминала испуганного зверька, в любой момент ожидающего нападения хищника.

Сидящая напротив нее дочь, наоборот, казалась абсолютно спокойной, словно все заботы, тяжким грузом лежащие на плечах родителей, ее миновали. Таня украдкой бросала смущенные взгляды на Дмитрия, который отвечал тем же.

Но больше всего внимание приковывала мать хозяина усадьбы. Казалось, Мария Васильевна сидит с отсутствующим видом, погруженная в собственные мысли, однако Корсаков видел, как старуха бросает по-змеиному быстрые взгляды на всех участников чаепития. Ее бледность, еще более подчеркнутая строгим черным траурным платьем, лишь усугубляла жутковатую картину.

– Прошу, не позволяйте нашему обществу отрывать вас от чаепития, – нарушил неловкое молчание Теплов. Старшие Маевские не двинулись с места, однако на помощь гостям пришла Татьяна. С детской непосредственностью она звонко плюхнула в чай ложку варенья, а затем протянула руку и переложила себе на блюдце кусочек пирога. Тишина была нарушена, и присутствующие волей-неволей вынуждены были это признать. Ольга Сергеевна вежливо осведомилась, как прошла поездка. Андрей Константинович извинился за холодный прием, объяснив его внезапностью визита. Дмитрий, со свойственным ему обаянием, включился в разговор, понемногу растапливая атмосферу. Владимир старался ему не мешать, изредка поддакивая, а сам продолжал наблюдать за хозяевами. Ему показалось, что от завязавшегося разговора все почувствовали себя легче.

Все, кроме Марии Васильевны. Старуха с неприятным хлюпом мусолила беззубым ртом моченое яблоко, продолжая мрачно посматривать на соседей по столу. В какой-то момент их с Корсаковым взгляды пересеклись – и Владимир поневоле поежился. Глаза старухи словно говорили: «Я знаю, ты что-то задумал, и слежу за тобой».

– Прости, Дмитрий, я тебя прерву. – Чтобы избавиться от пристального взгляда Марии Васильевны, Корсаков обратился к хозяину дома: – Я не мог не заметить, что ваша усадьба стоит уж очень уединенно. Давно вы сюда перебрались?

– Этот дом построил мой прадед, – пояснил Андрей Константинович. – И с тех пор все Маевские живут здесь.

– Без исключения? – показным образом удивился Владимир. – И не страшно вам обитать посреди лесов и болот?

– Нет, – с достоинством ответил Маевский. – Мы люди неприхотливые. Как предок завещал – так и живем. В этом есть своя прелесть, знаете ли. Тут нас не беспокоят все бури и треволнения жизни в городах. Государь сказал отпустить крестьян – мы отпустили. Но для них барин словно отец родной. Куда им идти? Вся жизнь их здесь прошла. Я рос с их детками. Знаю каждого по имени. Так они все и остались…

Владимир задумчиво кивнул. Последний пассаж явно предназначался гостям – Маевский, очевидно, сделал выводы из удивления Теплова порядкам, которые установились в усадьбе. Андрей Константинович не слыхал ни о наделах, ни о выкупных, ни о других обременительных и неприятных для помещиков особенностях реформ Царя-освободителя. Для него все было просто: сказали отпустить – он и отпустил.

– Но неужели вашим детям не хотелось бы побывать в городе? Или в гостях у соседей? Съездить на бал, в конце концов? – продолжил интересоваться Владимир.

– Мы выезжаем. – Андрей Константинович ответил твердо, но Корсаков видел, что его вопросы начинают доставлять хозяину усадьбы неудобство. – Когда приходит время свататься – мы отправляемся в город на поиск подходящей партии.

– А тут внезапно подходящая партия явилась сама, – понимающе улыбнулся Владимир. – А что же, к вам даже офени-коробейники^[64] не захаживают?

– Нет, – покачал головой Маевский. – А что им у нас делать? Нас-то найти сложно…

– Да, кстати, поразительные у вас тут вехи перед усадьбой, – сменил тему Корсаков. – Без них можно было бы совсем заплутать. Я про распятие, конечно же.

Чета Маевских переглянулась между собой, не зная, что ответить, но слово впервые за разговор взяла Мария Васильевна, надменно пояснив:

– То наш небесный покровитель, святой Кааф, посрамитель воронов.

– Как-как? Кааф? – переспросил Корсаков. – Каюсь, Закон Божий не входил в число моих любимых предметов в гимназии, но, право слово, про святого Каафа я слышу впервые.

– Его распяли идолопоклонники во II веке от Рождества Христова, – нравоучительно продолжила старуха. Голос у нее был под стать внешности – скрипучий, неприятный. – Однако же святой Кааф вверил тело и Душу свою Спасителю, а посему даже спустя месяцы оставался на кресте нетленным. Вороны и иные падальщики, возжелавшие пировать его плотью, падали замертво пред его ногами.

– О, какая живописная картина…

Продолжить Владимиру не дали. Дверь в трапезную распахнулась столь стремительно, что все сидевшие за столом невольно повернулись в сторону вошедшего. Им оказался давешний молчаливый лакей, только теперь имевший крайне испуганный вид.

– Беда, Андрей Константинович, – дрожащим голосом заявил он. – Там староста…

Отодвинув его могучим плечом, в комнату вошел дюжий детина. Его рубаха была забрызгана чем-то красным. За детиной просеменил примечательный старичок: с белой шевелюрой, придававшей его голове сходство с отцветшим одуванчиком, и густой бородой. Из-под кустистых бровей глядели хитрющие глаза, которые быстро углядели двух незнакомцев за столом.

– Алешка, как это понимать?! – грозно встал из-за стола Маевский.

– А так, барин, что уговор у нас с вами был, – мрачно ответил не испугавшийся хозяйского гнева детина, судя по всему – деревенский староста. – Да только Кольку, Кузнецова сына, все одно волки подкараулили!

Вокруг стола прокатился вздох. Таня всхлипнула и прикрыла рот рукой. Ольга Сергеевна подняла взгляд на мужа, ожидая его реакции. Страннее всего вела себя Мария Васильевна: она буравила старосту взглядом столь гневным, что Корсаков почти ожидал, что детина начнет дымиться. Владимир не сомневался: больше всего старухе хочется кликнуть слуг и приказать высечь наглеца, осмелившегося поднять голос на хозяев.

Немую сцену, продлившуюся буквально несколько мгновений, оборвал резкий звон. Это Маевский так стукнул кулаком по столешнице, что посуда на столе подпрыгнула.

– Жив? – только и спросил Андрей Константинович.

– Жив еще, но не знаю, сколько протянет, – ответил староста.

– Веди! – скомандовал Маевский. Корсаков и Теплов вскочили следом, но помещик только рявкнул: – Не сметь! – Однако, поняв свою грубость, он уже более спокойным тоном продолжил: – Прошу, господа, останьтесь, не омрачайте себе вечер нашими заботами.

Даже выраженная столь вежливо, это все равно была команда, а не просьба. Уже выходя, Андрей Константинович обернулся к старухе:

– Матушка…

– Ступай, – махнула рукой Мария Васильевна. – Все будет сделано.

Маевский и староста вышли первыми. Старичок, весь разговор выглядывавший из-за спины детины, шустро и низко, несмотря на годы, поклонился присутствующим и засеменил следом. Корсаков и Дмитрий недоуменно переглянулись.

VIII

8 мая 1881 года, ночь,

усадьба Маевских

До конца ужина Маевский так и не вернулся. Ольга Сергеевна объявила, что пришла пора спать, и поручила слуге проводить друзей обратно в их комнату. Дмитрий и Татьяна успели лишь обменяться взглядами, прежде чем их увлекли в разные концы дома. Оказавшись в комнате, Корсаков задул все свечи, но укладываться (или хотя бы переодеваться) не спешил. Вместо этого он аккуратно, чтобы не маячить, занял наблюдательную позицию у окна.

– Будь я на твоем месте, то от таких родственничков уже бы скакал до самого Владимира и не вспоминал до конца дней своих, – проворчал Корсаков, вглядываясь в ночную темноту за окном.

– Будь ты на моем месте, то ради Тани пошел бы на все, – парировал Теплов. – Что это был за уговор такой, о котором их староста говорил?

– А, тебе тоже стало интересно? – усмехнулся Владимир. – Ну, наиболее логичным объяснением было бы не посылать детей в лес без присмотра или вовремя истреблять волков. Только что-то подсказывает мне – не все так просто…

Владимир задумался. Мысли его возвращались к разговору за столом. И к странным распятиям, отмечавшим границу владений Маевских.

– И это еще не считая чудесного Каафа, – продолжил Корсаков. – Богослова из меня не выйдет, конечно, но я готов биться об заклад, что нет святого Каафа ни у нас, ни у римлян. Особенно – не в виде такой образины!

– Что ты намерен делать? – спросил усевшийся на диван Дмитрий.

– Подожду еще чуток, чтобы все легли спать, и потихоньку выберусь наружу, осмотреться. Из окна можно достаточно легко спуститься.

– А я?

– А ты, друг мой недужный, сиди здесь, на случай если хозяева решат проверить, насколько крепко нам спится. Дверь открывать рекомендую только в крайнем случае, а так – мычи: «Подите прочь, придите утром». Если еще не разучился после университета.

Ждать пришлось долго, более часа. Их разместили в комнате напротив той, где располагался балкончик, поэтому за главным входом наблюдать они не могли, но Владимир был уверен, что Маевский еще не вернулся. Глава семьи весил немало, и шаги его уж точно были бы слышны. Старый дом дышал и поскрипывал. Слышались стоны половиц, осторожная поступь слуг и хозяев, обрывки разговоров и шепоты. Когда стихли и они, Корсаков решил действовать. Он прислонил трость к кровати (тем самым еще больше утвердив уверенность друга в том, что сей предмет ему нужен исключительно для солидности) и тихонько, чтобы не скрипнуло, открыл окно. Затем Владимир разулся и залез на подоконник.

– Скинешь сапоги мне вниз, – указал он Теплову.

На шершавую крышу Корсаков ступал с величайшей осторожностью – дабы не скатиться по ней вниз и не создать лишнего шума, который привлек бы внимание хозяев усадьбы. Оказавшись на краю, он прикинул расстояние до земли – попытаться спуститься, зацепившись за карниз, или прыгнуть? Не желая выдать себя предательским скрипом, решил прыгать. Дмитрий смотрел, как друг не очень ловко приземлился и перекатился. Но надо было отдать должное – получилось у него это практически бесшумно. Теплов скинул Владимиру его сапоги, тот быстро обулся и, пригнувшись, потрусил прочь от усадьбы.

Погода сегодня играла на руку Корсакову – будь ночь лунной, его фигура на ровной, будто сковородка, поляне была бы видна издалека. Но, к счастью, небо затянуло тучами. Луна лишь изредка выглядывала из-за них, оставляя на траве узкие полоски света.

Владимир держал в уме увиденное по дороге расположение усадебных построек. Он решил описать крюк, заглянув сначала в деревню, затем на мельницу, а оттуда уже вернуться обратно в дом.

Деревня встретила его пустой улицей и закрытыми воротами крестьянских дворов. За заборами сонно брехали собаки. Корсакову бросилась в глаза надежность сооружений: каждый дом напоминал маленькую крепость с оградой почти в человеческий рост. Разительный контраст с открытым со всех сторон барским домом. Владимир подумал, что крестьяне боятся чего-то, а хозяева Маевки, напротив, чувствуют себя в полной безопасности.

Корсаков несколько раз заглядывал за заборы, но все осмотренные избы стояли темными. Свет встретил его только в здании на отшибе, со стороны мельницы. Дом был большим, имел сарай сбоку, а ворота отличались дополнительными металлическими украшениями. Здесь явно жил кузнец. Владимир извлек из кармана припасенный кусочек мяса и перекинул его во двор, а сам зацепился за краешек забора, вглядываясь в ночную темень – не выглянет ли откуда хозяйский пес. На его счастье, дополнительной четвероногой охраны кузнец не держал. Корсаков обошел ограду так, чтобы его не было видно из окон дома, и тихонько крякнув от натуги, перевалился через забор.

Несколько мгновений он лежал, тревожно озираясь. К призракам и существам из других миров Владимир худо-бедно привык, но вот мысль о том, что сейчас из дверей выскочит озлобленный хозяин дома с топором, пугала его не на шутку. Однако во двор, на его счастье, так никто и не вышел. Поэтому Корсаков приподнялся и на цыпочках подкрался к окну.

Комната была ярко освещена расставленными повсюду свечами. Внутри находились шестеро: Маевский, староста и его старик-спутник (застывшие у дверей), огромный суровый мужчина с мускулистыми руками (видимо, кузнец), застывшая на коленях у иконы в углу женщина (мать ребенка) и сам мальчик, лежащий в постели. Тело несчастного ребенка покрывали многочисленные рваные раны. Окровавленные повязки валялись внизу, под кроватью. Маевский сидел на табурете у изголовья, напряженно вглядываясь в лицо мальчугана, но тот, казалось, не подавал признаков жизни. «Что он здесь делает? – подумал Корсаков. – Он что, врач?»

Вдруг мальчик на кровати пошевелился. Его отец взволнованно подался вперед, но Андрей Константинович властным движением руки остановил его и указал куда-то в сторону. Кузнец исчез из виду, а затем вернулся с грубой чашкой в руках, с превеликой осторожностью протягивая ее помещику. Маевский извлек из ножен на поясе охотничий нож и, к удивлению Владимира, полоснул себя по ладони. Затем сжал кулак, и струйка алой крови стекла в протянутую чашку. Маевский убрал нож, взял сосуд здоровой рукой, поднес его к губам раненого ребенка и влил содержимое. Мальчик закашлялся и открыл глаза. Увидев это, кузнец бухнулся на колени и перекрестился, а мать, наоборот, вскочила и бросилась к сыну.

Помещик поднялся с табурета, шепнул родителям что-то успокаивающее и отошел к старосте. Тот уважительно поклонился, но, когда распрямился и заговорил, выражение лица у него все еще было суровое. Он задал Маевскому какой-то вопрос, но тот только отмахнулся и вышел в сени. Староста проследил за ним взглядом, тряхнул головой и двинулся следом. Перед выходом он извлек из кармана какой-то предмет и с силой впечатал его в стену над входом. Корсаков подался вперед, почти прижавшись к стеклу, силясь разглядеть непонятную вещицу. Владимиру пришлось прищуриться, но ответ на вопрос он все-таки получил: из грубого бревна торчала то ли собачья, то ли волчья челюсть, вдавленная вперед клыками.

Внезапно Корсаков поймал на себе чей-то взгляд. Он повернулся и увидел, что из дома на него внимательно и чуть насмешливо смотрит давешний старик, о существовании которого Владимир совсем забыл. Корсаков отшатнулся в сторону и прижался к стене избы. За углом скрипнула дверь. Раздались голоса Маевского и старосты Алексея – они о чем-то оживленно, но тихо спорили. Слов было не разобрать. Дверь скрипнула еще раз – видимо, вслед за ними вышел старик. Владимир приготовился бежать, ожидая, что тот предупредит Маевского и старосту о нежданном госте. Однако их голоса лишь удалялись, старик молчал, а затем раздался звук открывающейся и закрывающейся калитки. Не смея поверить своей удаче, Корсаков продолжал вжиматься в стену. Дверь скрипнула еще раз. Звякнул засов на воротах. Снова скрип. Видимо, хозяин выходил запереться. Наконец, поняв, что его никто не ищет, Владимир позволил себе слегка расслабиться и отлипнуть от избы. Покинуть двор он собирался тем же путем – через часть забора, не видимую из избы. Перед уходом он еще раз заглянул в окно.

Ребенок, судя по всему, пришел в сознание. Мать, что-то шепча, накладывала на его раны новые повязки, но, кажется, они более не кровоточили. Кузнец истово крестился в углу перед иконой. Закончив молиться, он схватил со стола в углу топор и с силой вонзил его в пол перед дверью. Не желая больше искушать судьбу, Владимир двинулся прочь от избы.

Оставалась мельница. Кроме балкона в главном доме, это была самая высокая точка на огромной лесной прогалине, которую представляли угодья Маевских. Корсаков хотел убедиться, что с верхушки мельницы будет хорошо видна вся усадьба, а заодно найти способ незаметно туда пробираться и занимать наблюдательную позицию. Входа оказалось два: крылечко с дверью спереди и люк в подпол сзади, где вплотную подступал лес. Главный вход был заперт. Зато с люком Владимиру повезло – он закрывался на массивный засов, но снаружи. С превеликой осторожностью Корсаков отодвинул тяжелую деревянную планку и распахнул одну из створок.

Подпол встретил его духотой. Кругом валялись мешки с мукой, образовав настоящий брустверный лабиринт. Карманный фонарь Корсаков не зажигал, опасаясь устроить пожар или привлечь внимание к всполохам света внутри мельницы, поэтому пробираться приходилось в полной темноте, на ощупь. Наконец он наткнулся на лестницу. На первом этаже уже падал лунный свет из окон – судя по всему, тучи расступились, усложнив ему обратную дорогу, но Владимир решил разбираться с проблемами по мере их поступления. Дорога под крышу, туда, где механизм приводил в движение огромные лопасти, заняла у него меньше времени, чем скитания по подвалу. Наверху Корсаков с удовлетворением обнаружил, что с фасада мельницы проделано небольшое световое окно. Как он и надеялся, вся усадьба была видна отсюда как на ладони.

Именно удобный обзор и яркий лунный свет позволили ему разглядеть темную сгорбленную фигуру, медленно приближавшуюся к опушке леса. В вытянутой руке она держала свечную лампу. Разглядеть лицо в темноте и с такого расстояния не представлялось возможным, но по фигуре и походке Корсаков решил, что перед ним старуха Маевская. Куда она идет в столь поздний час? А главное – зачем?

Маевская остановилась у опушки леса и опустила фонарь перед собой на землю. Корсаков приник к окошку, ожидая, что произойдет дальше. Из леса раздался протяжный волчий вой, от которого в жилах стыла кровь. Маевская воздела вверх руки – и с опушки на прогалину выплеснулся густой туман. Он медленно полз к одинокой фигуре, стелясь по густой траве. А с туманом появились и силуэты волков. Те крадучись приближались к старухе, обходя ее полукольцом, но она, похоже, не проявляла ни малейших признаков беспокойства. Приблизившись к ней и частично выйдя из тумана, звери припали к земле и улеглись, настороженно прижав уши к головам. В лунном свете Маевская начала жестикулировать – и Корсаков понял, что имел в виду его друг, рассказывая об увиденном. Старуха не просто разговаривала с волками – нет. Пусть даже слова не были слышны, но Корсаков мог поклясться, что Маевская проповедует, а улегшиеся полукругом звери внимают ей и понимают. Так прошло несколько минут. Наконец старуха взмахнула руками, гоня волков прочь, и те исчезли обратно в лесу. Туман нехотя вполз за ними следом. Маевская же подняла фонарь и посеменила по лугу обратно в усадьбу.

Решив, что приключений за одну ночь с него достаточно, Владимир спустился обратно в подвал, выбрался наружу и задвинул засов. Оставалось вернуться в усадьбу незамеченным. Корсаков рассчитывал, что после ночных вояжей и Маевский, и его мать будут слишком утомлены, а значит, он сможет беспрепятственно забраться обратно в окно. Уже отходя от мельницы, Владимир краем глаза заметил, как что-то зашевелилось на опушке. Оглянувшись, он увидел волка, который внимательно разглядывал Корсакова, стоя на краю леса. Владимир замер, стараясь не спровоцировать хищника, но тот оставался недвижим. Медленно молодой человек потянулся к карману дорожного плаща, который оттягивал тяжелый револьвер Ле Ма. Нащупав рукоятку, Корсаков взвел курок и, не вынимая оружия, навел ствол в сторону волка. Тот равнодушно оглядел Владимира, развернулся и потрусил обратно в лес. Миг – и хищник растворился в зарослях. Только теперь Корсаков понял, что все это время боялся вздохнуть. В голове промелькнула шальная мысль – даже если старый крестьянин не скажет барину о том, что видел Владимира в окне, то уж волк-то точно сможет наябедничать Маевской. Усмехнувшись про себя абсурдности ситуации, он двинулся к главному дому.

IX

8 мая 1881 года, утро,

усадьба Маевских

– Дмитрий Гаврилович, раз уж мы намереваемся породниться, то не согласитесь ли вы сопроводить нас на вечернюю службу? – спросил старший Маевский.

Утро выдалось на удивление солнечным и теплым, поэтому завтрак подали на веранде. Семейство вновь собралось в полном составе, и даже Теплов присоединился к ним за трапезой. Столь радикальное решение он принял по итогам ночного разговора.

Когда Корсаков снова влез в окно усадебного мезонина, Дмитрий сладко дремал, устроившись на диванчике. Владимир присел рядом и толкнул старого друга. Тот встрепенулся и осоловело огляделся вокруг.

– Как я погляжу, спрашивать тебя о событиях в мое отсутствие бесполезно? – укоризненно спросил Корсаков.

– Ты недооцениваешь меня! – гордо возразил Теплов и сунул под нос другу свой указательный палец. К нему была привязана нитка, другой конец которой обвивал ручку двери. – Я могу с уверенностью утверждать, что никто не пытался проникнуть сюда незамеченным. Старые трюки из кадетского корпуса, знаешь ли. Но рассказывай! Что-то нашел?

– Боюсь, что так. Завтра утром, как только рассветет, ты идешь к своей невесте и объявляешь, что ты уезжаешь. Желательно – вместе с ней, но это не обязательное условие.

– Что?! – задохнулся Дмитрий. – Ты в своем уме?!

– Да! И оставь при себе свои бредни про «диких горцев» и «разбитое матушкино сердце». Единственное, что удерживает меня от немедленного отъезда – уверенность, что сунуться ночью в местные болота опаснее, чем остаться в усадьбе. Но завтра к обеду мы уже будем в ближайшем относительно цивилизованном селении, даже если мне придется тащить тебя силой.

– Без Тани я точно не уеду, но ты ничего не забыл? – уточнил Теплов. – Может быть, во время ночных странствий ты наткнулся на чудодейственное средство, которое позволит мне не выхаркать легкие в ближайшем «относительно цивилизованном селении»?

Корсаков не нашелся с ответом. Действительно, разнюхивая странные обычаи Маевских и их крестьян, он настолько увлекся расследованием, что упустил из виду первостепенную причину, которая его сюда привела. И Дмитрий абсолютно справедливо ткнул его в это носом. Владимиру лишь оставалось сесть на кровать и с извиняющим видом поглядеть на друга. Выдавить из себя оправдание он не смог.

Теплов, однако, не стал втирать ему соль в раны. Он еще по университету прекрасно помнил, насколько горд и обидчив может быть Корсаков. Несмотря на прошедшие годы, Дмитрий сомневался, что Владимир сильно переменился. Но узы дружбы, которые сложились меж двух бывших студентов, оставались достаточно прочны, чтобы оба хорошо представляли, когда стоит просто понимающе промолчать.

– Так что успел увидеть? – наконец спросил Теплов.

– Достаточно, чтобы поверить в твои россказни, – усмехнулся Владимир, ободренный возможностью возобновить разговор. – Дело и впрямь нечисто. Я не понимаю пока, с чем мы столкнулись, но твои будущие родственники не кажутся мне безобидными сектаторами^[65]-отшельниками. Уверен, что заговоренное кольцо вокруг болот проложено не просто так.

– И что ты предлагаешь делать?

– Ну, для начала – никому не доверять.

– Даже Тане?

– Особенно Тане, – отрезал Корсаков. – Но с важной оговоркой. Маевские явно не дураки. Они знают, что ты не просто так вернулся, тем более – с сопровождением. Связать отпущенный срок и внезапную болезнь способен любой дурак, даже такой влюбленный, как ты. А значит, за нами будут присматривать.

– Но если все настолько опасно, то почему им просто не избавиться от нас? Медвежий угол. В деревне и усадьбе все свои.

– А вот это интересный вопрос, – кивнул Владимир. – Возможно, конечно, они опасаются того, что наша пропажа привлечет к ним более пристальное внимание… Но вряд ли. Им логичнее было бы не отпускать тебя, а убить на месте. А Маевские вместо этого сделали так, чтобы ты вернулся. Значит, ты им для чего-то нужен. И пока эта цель не выполнена – ты можешь чувствовать себя в относительной безопасности. Так что веди себя максимально естественно. Очаровывай родителей. Томно вздыхай по Татьяне. Пусть вся их подозрительность будет направлена на меня.

– Да? – Теплов задумался. – В таком случае я, пожалуй, соглашусь на их еду. Все равно искать средство от моей хвори придется, а сидеть впроголодь на вяленом мясе выше моих сил! Но ты-то, конечно, не поддавайся! Сам говоришь, я им нужнее, а к тебе и подозрений больше!

Владимир подавил острое желание запустить в друга тяжелым ботинком. На том и порешили.

И вот теперь, в ясном свете майского солнца, они сидели на веранде, когда Маевский внезапно обратился к Дмитрию:

– Прошу простить. Для вас, господ из Первопрестольной, это может показаться странным, но мы здесь люди набожные, – продолжил отец семейства. – Господь и святые помогают жить в такой глуши.

Корсаков остро ощутил, что взгляды собравшихся устремились к Дмитрию. Даже Мария Васильевна прервала свой мерзостный ритуал – после завтрака она с причавкиванием мусолила беззубым ртом сушку. Все ждали ответа Теплова.

– Да, конечно, – после неловкой паузы согласился он. – Ради новой семьи – безусловно!

– А где, позвольте полюбопытствовать, будет служба? – поинтересовался Корсаков. – Я не заметил часовни в усадьбе или деревне.

Маевские переглянулись.

– Часовня у нас, словно у первых здешних христиан, на лоне природы, – ответил Андрей Константинович. – Только, уж простите, Владимир Николаевич, таинство это семейное. Я буду вынужден попросить…

– Ни слова больше! – замахал руками Корсаков. – Не имею ни малейшего намерения нарушать ваши фамильные традиции. – Выждав мгновение, пока Маевские расслабились, он добавил: – Но не могу не спросить – а кто будет служить?

– Мы все духовные чада отца Варсафия, – наставительно каркнула Мария Васильевна. – То воистину святой человек!

– И что же, он тоже живет в усадьбе?

– Нет, он почти не покидает часовни, посвящая все свое время молитвам.

– Неужели? И не страшно ему жить одному посреди леса? У вас же тут волки вокруг деревни кружат…

– О, ни один дикий зверь в наших лесах не посмеет тронуть отца Варсафия, – с жутковатой беззубой улыбкой пояснила старуха Маевская и замолчала, давая понять, что разговор закончен.

После завтрака Дмитрий и Владимир поднялись обратно в свою комнату. При свете дня усадьба казалась куда менее зловещей, но при этом значительно более потрепанной. Свет солнца из окон безжалостно освещал вздыбившиеся местами полы, просевшие потолки и неправильные изгибы дверных проемов, скосившиеся от времени.

– Нет, я, безусловно, ради Татьяны готов на многое, но ты-то! Ты тоже хорош! – накинулся на друга Дмитрий, стоило им оказаться одним.

– О чем это ты? – невинно уточнил Корсаков.

– Про поход в этот чертов лес! Я помню, что им для чего-то нужен, но ты не думал, что они приведут меня в эту часовню и… Ну, я не знаю! Принесут в жертву!

– Такая мысль приходила мне в голову, – спокойно кивнул Владимир.

– Это радует! Но ты-то будешь в этот момент спокойно сидеть в доме!

– Кто тебе такое сказал? – усмехнулся Владимир. – А ты не допускаешь, что вы с будущей родней сходите, помолитесь, вернетесь в усадьбу – а твой друг внезапно взял и уехал?

– Как уехал? – не понял Дмитрий. – Ты меня бросить здесь хочешь, что ли?

– Господи, объясни мне, невежде, как такой дурак стал чиновником особых поручений? – закатил глаза Корсаков. – Нет, конечно. Но с тем же успехом пока отсутствуешь ты, люди Маевских придут за мной. И сделают так, чтобы я исчез…

– Кошмар какой, – помотал головой Теплов. – Послушать нас со стороны… Такие ужасы обсуждаем… Но что же делать, в таком случае?

– Делать мы будем так. – Голос Корсакова стал спокойным и деловитым. – Они знают, что у нас есть ружья – к тому же ты же не возьмешь с собой ружье на вечернюю службу в компании родителей невесты, а? Но вот револьверы – это наш козырь. Поэтому ты возьмешь свой. Держи себя беззаботно, а сам не теряй бдительности и, главное, не выпускай из виду никого из Маевских.

– А ты?

– А я попробую улизнуть из усадьбы и незаметно последовать за вами. Не знаю, с какой целью они хотят нас разделить, но оставаться здесь одному мне, знаешь ли, тоже не хочется…

Их разговор прервал тихий, неуверенный стук в дверь. Дмитрий вопросительно взглянул на Корсакова. Тот утвердительно кивнул, а сам устроился на диване так, чтобы вошедший не мог сразу увидеть его от входа. Теплов приотворил дверь – и в комнату проскользнула Татьяна. Девушка была заметно взволнована.

– У меня очень мало времени, – сразу же сказала она. – Родные не знают, что я здесь. Но я обязана вас предупредить!

– О чем, Таня? – шагнул к ней Дмитрий.

– Я не знаю толком, но родные словно переменились после вашего приезда. Понимаете, у нас никогда раньше не было гостей. Никогда! Я знала, что где-то живут другие люди, но вся моя жизнь прошла здесь, среди одних и тех же лиц. И до встречи с тобой меня это устраивало, но теперь… После твоих рассказов я поняла, что моя семья не такая, как ваши. И все то, что я воспринимала как данность, вам кажется странным и необычным. Но у родных никогда не было от меня секретов!

– А теперь появились? – спросил Корсаков с дивана.

– Да! Появились! – рассерженно тряхнула головой Татьяна. – Из-за вас, Владимир Николаевич! Моя семья опасается вас!

– Меня? – рассмеялся Владимир. – Помилуйте, почему?

– Что вы делали этой ночью? – неожиданно ответила вопросом на вопрос девушка.

– Спал с дороги, конечно, – не моргнув глазом соврал Корсаков.

– А почему тогда бабушка сказала отцу, что видела вас ночью у мельницы?

Владимир похолодел. Мария Васильевна не должна – нет, не могла видеть его той ночью! Значит, ей кто-то сказал. Но кто? Старик или волк?

– Чепуха какая. – Корсаков рассмеялся, но смех вышел наигранным. – Этого не может быть. К тому же что ваша бабушка делала ночью у мельницы?

– Заговаривала лес, – ответила Татьяна.

– Что?! – Дмитрий и Владимир спросили практически в унисон.

– Заговаривала лес! – повторила Татьяна. – Я же говорила, моя семья не такая, как ваши! Мне надо бежать, но я должна сказать – отец и бабка опасаются вас. Я постараюсь успокоить их, но… Я не знаю, что они могут задумать. Поэтому прошу, Дима, – она повернулась к Теплову. – Береги себя!

Она бегло поцеловала его в щеку и выпорхнула из комнаты, оставив мужчин одних.

* * *

До вечерней службы состоялось еще одно событие, подкинувшее Корсакову пищу для размышлений. Около двух часов пополудни в усадьбу явился староста Алексей в компании всегдашнего старичка. Дюжий мужичина вел себя совсем иначе по сравнению со вчерашним вечером, когда глаза его метали громы и молнии. Алексей выглядел покорным и безмерно благодарным. Казалось, он вот-вот упадет перед хозяином дома на колени.

– Выжил? – спросил его Маевский.

– Выжил, Андрей Константинович, вашими молитвами и заботами, выжил! Спасли кузнецового ребятенка!

– Добро, – кивнул Маевский. – Пошли со мной, поговорить надо.

Они удалились, оставив в одиночестве старичка-одуванчика. Тот, кажется, не возражал. Напротив, он с видимым интересом огляделся – и безошибочно увидел Корсакова, который наблюдал за разговором барина и старосты, скрываясь в тенях на втором этаже. Старичок довольно осклабился и засеменил к Владимиру. Тот почел за лучшее не суетиться.

– Знаток знатка всегда увидит, а, барин? – поприветствовал Корсакова дед.

– Кто? – не понял Владимир.

– Знаток! – пояснил старик. – Тот, кто с нечистой силой знается.

– Я не… – начал было Корсаков.

– Да не тушуйся ты, барин. Зря, что ли, ты ночью по деревне лазал да за хозяином подсматривал, а? – Старик весело подмигнул: – Не боись, вашество, Кузьма не выдаст!

– Кузьма?

– Имя у меня такое, – с достоинством кивнул старик. – Кузьма Силыч, значится. Староста бывший.

– Очень приятно, а я…

– А мне твое имя без надобности, барин, уж извиняй. Вот помощь твоя – нужна. Как и тебе моя ой как пригодится. Пойдем-ка, переговорим.

Он воровато огляделся, извлек из кармана ключ, открыл им ближайшую дверь и шмыгнул внутрь, поманив за собой Корсакова. Они оказались в темной пыльной комнате, скудно обставленной обернутой в чехлы мебелью.

– Кузьма Силыч, а откуда у тебя ключи к дверям барского дома? – полюбопытствовал Корсаков.

– Как откуда? Слуги тутошние, как мыслишь, откуда берутся? Из деревни. А деревенские, они меня слушают. Скажу – так и ключики добудут…

Старик тихонько притворил за собой дверь, предварительно окинув взглядом коридор, а затем обернулся к Корсакову:

– Стал быть, приехал ты с тем судариком, что пропащее благородие искал да в молодую барыню влюбился, – утвердительно начал Кузьма Силыч. – Не стоило ему, конечно, возвращаться, коль уж отпустили, но да выбора у него особого не было, верно я кумекаю?

Он вопросительно уставился на Корсакова. Тот предпочел уточнить:

– Как это «выбора не было»?

– А так это! Плохо сударику, значится, стало? Дохал, шмыгал да бледнел, пока не исхудал так, что краше в гроб кладут?

– Да! – Владимир подался вперед. – Что ты об этом знаешь?

– Знаю я много, да только рассказывать все не буду! Видал ты, как барин кузнецового мальца кровью своей отпаивал?

Корсаков кивнул.

– То подсказка тебе! – удовлетворенно кивнул старик. – Я ж говорю, знаток знатка всегда видит! А голова на плечах у тебя есть, глаза внимательные и ушки на макушке. Все видишь, все подмечаешь. Токмо не разумеешь пока. А посему слушай…

X

– Старый Маевский, дед Андрея Константиновича, слыл человеком гордым, скупым и набожным. Поэтому, когда пришла пора награждать его за беспорочную службу, землю скряге выбрали плохонькую – вдали от городов, сел и других усадеб, посреди глухих лесов и гнилых болот. Иной бы плюнул, но не таким оказался старый Маевский. Он собрал семью и крестьян, отданных щедрой царской рукой, и отправился в путь.

Дорога была тяжкой, а еще труднее – жизнь на новом месте. Найдя средь топей широкую поляну, Маевский повелел заложить на ней дом и деревню, а сквозь лес рубить просеку да мост поставить, дабы с большака был виден. Дело было летом, да только усадьбу и селение наскоро закончили уже к осени. Первая зима вышла холодной и голодной. Что крестьяне, что баре питались привезенными запасами, а те оскудевали день за днем. Думали, околеют – да выжили. Хотя о цене вспоминать никто не желал. Я, понимашь, уже в деревне родился, а вот родители мои, значится, еще детками пришли с Маевскими. И отец мой, когда во хмелю был, обмолвился как-то, что братьев и сестер до той зимы у него было больше… Но это разумей как хочешь.

Пришла весна, стало полегче. Люд начал поля вспахивать, огородики обустраивать да в лес с пищалями на охоту ходить. Тогда-то и увидали то, чего видеть никому не следовало.

В чаще, значится, часовенку нашли. Да не простую, а старинную, сталбыть. С допотопных времен. Сама она низенькая, махонькая, но из камня сделанная. А вокруг ея дуб вырос, огромный, что гора, да корнями часовенку оплел. Зрелище, скажу тебе, невиданное. А барин, что разумел поболе нашего брата, так вообще сказал, церкви такой здесь стоять не может.

Глянули – а двери камнями завалены. Так, чтобы, значится, никто не зашел и не вышел. А Маевского любопытство гложет. Кликнул людишек в помощь и повелел дверцы те отворить. Работа не из легких вышла, но за несколько дней управились.

Внутри, сталбыть, темно. Окна-то все корни закрывают. Только из дверей, значит, свет струится. Ну, хозяин, значится, велит нести свечи да факела и лезет внутрь. А там – ужасть! Фрески, сталбыть, жуткие, а на лавках, баяли, скелеты сидят. Да только баять могут чего угодно, языком молоть – невелика работа. Брехали про скелетов-то, ибо неоткуда им там взяться. Народец, значится, просто струхнул да побежал большей частью, вот и страхов всяких напридумывал, чтоб оправдаться перед своими. Не все утекли, понятно, а то ведь старый Маевский не таков оказался – пошел дальше. А куда барин – туда и мы, особливо ежели барин такого крутого нраву. В общем, пошел он дальше – и нашел… На наши головы…

Во глубине часовни монах лежал. Одежда, сталбыть, драная, сам худой и сухой, будто мертвый – да только не мертвый. Глянули – а грудь легонько так вздымается. К груди припали – и сердце, сталбыть, бьется. Хозяин повелел его взять да в дом отнести. Его отговаривали – мол, не просто так двери-то небось завалили! Надо, значится, все назад вернуть и не трогать. Да не послушал их Маевский…

Монаха принесли в усадьбу. Все как полагается – помыли, отогрели, начали откармливать и отпаивать. А он помаленьку в себя стал приходить, значится. Даже дар речи вернулся. И сказал он, сталбыть, что зовут его отец Варсафий… Да не зыркай ты так! Слушай лучше!

Говорил я тебе, что Маевский человек был набожный? Вот то-то! Представь, что он там себе надумал. Это ж, сталбыть, провидение! Государыня, считай, помазанница Божья, землю ему подарила, путь указала. Зиму он выстрадал, испытания библейские прошел. А теперь еще посреди дикого леса церковь отыскал, а в ней – святого нетленного!

Варсафий, сталбыть, это видит да на ус себе мотает. И нашептывает Маевскому в ухо, тихонечко. Мол, в часовне реликвия сокрыта, древняя. А обладателю она дарует силы чудесные. И раз Маевский такой, значится, праведный, монах готов ему тайну сию открыть. А барин – он что рыба твоя! Пасть раззявил, наживку заглотил – попался, сталбыть.

Как Варсафий поправился, так и позвал Маевского с собой в часовню. Долго их не было – весь день да всю ночь пропадали, все уж обеспокоились страшно. А наутро вернулся Маевский… Да только узнать его сложно было. Весь бледный, что барские простыни, и поседел вмиг! Его пытают, мол, что он видел такого? А Маевский и отвечает – видение ему было! Явился святой Кааф, кровь от крови да плоть от плоти Христовой, и показал путь новый, праведный.

Перво-наперво Маевский запретил домашним да крестьянам усадьбу покидать под страхом кар небесных. А сам, понимашь, укатил! Отсутствовал неделю, потом вернулся – и больше не уезжал до самой смерти. Просеку до дороги, что с таким трудом рубили, приказал забвению придать, и вообще, все следы сокрыть.

Мастер у него среди крепостных был, что хорошо из дерева фигуры точил. Так пришел к нему Маевский, показал рисунок – мол, сделай мне такие вот распятия. А рисунок такой, что мастер чуть богу душу не отдал от ужаса. Спрашивает, что за бесовщина такая? А Маевский ему – сам ты бесовщина, морда твоя бесстыжая! А сие, значится, святой Кааф! Понатыкали эти распятия вокруг усадьбы, нечистые силы отгонять.

А под осень Маевский собрал всех крестьян – и объявил: мир, сталбыть, во власти Антихриста, а спасутся только праведные, что с ним собрались. Посему – за пределы деревни ни ногой, дабы от соблазнов удержаться. Ему говорят – а как мы зимовать-то будем? Он отвечает: земля вокруг них – святая. Каафова, сталбыть. И Кааф о чадах своих позаботится. Рыба в речке не оскудеет. Зверь лесной сам на заклание придет. Земля плодоротить будет каждый год. И людишки, мол, ни голода, ни хворей знать не будут.

Надобно только причаститься крови Каафовой…

А народ слушает! Красиво ж кажет барин! Жри досыта, живи здорово, бед не знай. А что до мира Антихристова – они и так, окромя деревень своих, его не видели, зачем он им. Так и стали жить да забывать о прошлом. Годы терялись. Праздников не осталось – одно только соборование раз в месяц. А ежели кто приходил из мира греховного… Сам понимаешь, обратно не отпускали. Ежели сам, добром оставался – дело одно. А нет… Ну, управа на всякого найдется.

Токмо зиму вторую решили забыть, ибо была она тяжелее первой, хотя куда уж там. Шептались, будто бы благодать оказалась с червоточинкой, и не каждый ее принять способен. Если чист помыслами – исцелишься, ежели нет… Нехорошие дела той зимой творились. Недобрые. И не надобно, чтобы те времена вернулись.

XI

8 мая 1881 года, вечер,

усадьба Маевских

– А зачем ты мне это открыл? – спросил Корсаков, когда старик закончил рассказ. – И что за помощь тебе нужна?

– Помощь, значится… – Кузьма Силыч задумался и замолчал ненадолго. – Вот если б вы приехали лет так десять назад, то разговор был бы короткий.

Он выразительно провел пальцем по горлу.

– Сам понимаешь, нам чужаки тут ни к чему. Да только меняться что-то стало. Еще до того, как твой сударик приехал. Лес, который нас кормил и защищал, будто умом тронулся. Думаешь, чего Алешка так всполошился? За всю мою жисть не было такого, чтобы звери на деревенского напали, про барина я вообще молчу! Каафова кровь нас хранила. А теперь… Рыба в речке стала реже ловиться. Дичь гуляет, не поймать. Земля промерзла, сам вона видишь. И волки обезумели. Колька, кузнеца сын, сталбыть, не первый. Ему ить повезло, спасти успели. А других, вон, не спасли…

– Думаете, пакт был расторгнут? – спросил Владимир.

– Я слов-то таких не разумею, – фыркнул Кузьма Силыч. – Но, кажись, понимаю, к чему ведешь. Да, поменялось что-то, и неспроста. По барской вине – наш брат в таких делах не силен. Сталбыть, кто-то здесь, в этом самом доме, недоброе задумал. Так, что лес и кровь Каафова на него серчают. Найдешь, вернешь, сталбыть, чтобы как встарь все было – спасешь сударика, и сам волен уйти будешь. Не найдешь… – Старик жутковато усмехнулся щербатым ртом. – Не серчай, в общем.

Он повернулся и собрался уходить, но Корсаков остановил его:

– А что там, в часовне, Кузьма Силыч?

– Источник благодати Каафовой, – пожал плечами старик. – Нас так учили. А чего там взаправду – никто не знает. Может, лешака старого да могучего там божьими молитвами заперли да служить себе заставили. Может – кого похуже.

Кузьма Силыч приоткрыл дверь, опасливо зыркнул сквозь щелочку и, перед выходом, бросил Владимиру:

– Бывай, знаток. Держи ушки на макушке. Деревенские тебя не тронут, я им шепнул. А вот тот, кто в доме ворожбу творит – он твой враг и есть!

С этими словами старик вышмыгнул в коридор и засеменил прочь. Корсаков последовал за ним, чтобы не оставаться одному в комнате, которую явно закрывали от гостей. Остановившись у края лестницы, Владимир увидел спину Кузьмы Силыча, шустро исчезнувшую за парадной дверью. И незамеченную бывшим старостой Ольгу Сергеевну. Жена Маевского застыла за старой портьерой, провожая старика подозрительным взглядом.

* * *

Странная процессия, участником которой оказался Теплов, медленно шествовала по лесной тропе. Во главе шел Андрей Константинович. За ним следовали Дмитрий и Татьяна – девушка уже не таясь держала возлюбленного за руку, что его безмерно ободряло. Замыкали шествие женщины – Ольга Сергеевна и Мария Васильевна. Дмитрию чудилось, что они выполняют роль конвоя и следят, чтобы молодой человек не посмел сойти с тропы или повернуть назад. Было нечто жуткое в этой молчаливой прогулке по мертвому с зимы, еще не проснувшемуся лесу. Какую-никакую уверенность в Дмитрия вселял лишь револьвер, спрятанный под одеждой, и вера в то, что Корсаков незаметно присматривает за ним.

Маевский тем временем вывел семью к часовне – и Дмитрий не мог не поразиться уникальности этого места. Здание оказалось маленьким, не больше каретного сарая, сложенным из грубых камней с узенькими окошками-бойницами. Присмотревшись, Дмитрий понял, что это своего рода преддверие, выстроенное, чтобы закрыть вход в пещеру. Скала, в которую уходила каверна, была почти не видна – ее оплел узловатыми корнями огромный старый дуб, вздымающийся вверх на высоту Александровской колонны и укрывающий поляну ветвями.

– Чудо, верно? – хрипло спросил Дмитрия Маевский, любуясь открывшимся видом.

– Чудо, – подтвердил Дмитрий. – Только несколько пугающее, если честно.

– Божьи дела могут вселять страх в сердца рабов Его, – прошамкала Мария Васильевна, появившись из леса. – Ибо мы лишь песчинки на фоне необъятной силы, что нас ведет и защищает.

Словно в ответ на ее слова распахнулись двери часовни. На пороге стоял могучий мужчина в черной рясе, росту в нем было почти семь футов^[66], а плечи еле помещались в дверном проеме. На них спадала грива длинных и черных как смоль волос, лицо украшала столь же черная окладистая борода. Но выразительнее всего выделялись глаза – жгучий их взгляд будто пронизывал насквозь.

– Батюшка, отец Варсафий, – благоговейно прошептала Мария Васильевна, но монах не обратил на нее ни малейшего внимания. Он пристально разглядывал Дмитрия, словно купец, выбирающий породистого жеребца.

– Вернулся, значит, отрок? – наконец одобрительно пророкотал Варсафий. Дмитрий не был уверен, что ему нужно что-то говорить, но легкий тычок со стороны Татьяны подсказал, что ответа от него все-таки ждут.

– Вернулся, батюшка, как же не вернуться?

– Тоже верно, – чуть улыбнулся монах. Сомнений у Дмитрия не осталось – Варсафий знает о болезни, поразившей его после отъезда от Маевских. А монах тем временем продолжил: – Пойдем, чадо. Пришла тебе пора разделить службу с семейством.

Он развернулся и скрылся в часовне. За ним вошли Маевские. Дмитрий неуверенно остановился у ступеней.

– Идем. – Татьяна ободряюще сжала его ладонь. – Обещаю, я буду рядом.

* * *

Как и обещал, Корсаков действительно присматривал за другом. Опыта в бесшумном хождении по лесу ему недоставало (можно было только позавидовать деду, который, как гласят семейные предания, после партизанской войны с Наполеоном и его особым корпусом мог буквально растворяться в чащобе, не оставляя следов). Приходилось держаться на расстоянии, чтобы не выдать себя хрустнувшей веткой или мельканием одежды. Бурелом и минимум зелени вокруг тропы задачу не упрощали.

К счастью, Кузьма Силыч свое обещание сдержал: когда Маевские покинули усадьбу, а Корсаков тайком отправился за ними, все встреченные селяне старательно отводили глаза от странного барина, не пытаясь его остановить.

Владимир видел, как друг заходит в часовню. Корсакову пришлось обойти поляну по периметру и залечь за небольшим пригорком, чтобы не выдать себя. Выходить на открытое пространство перед входом в церковь было опасно, а иначе увидеть, что происходит внутри не представлялось возможным. Оставалось лишь лежать и ждать. Охотничью двустволку Владимир пристроил рядом – ему отнюдь не улыбалось соваться в лес, где рыщут дикие волки, без весомого аргумента.

Карманные часы, как назло, он оставил в усадьбе, поэтому время в ожидании тянулось медленно. Из часовни не доносилось ни звука. Корсаков надеялся, что Теплов выполнит его наставления – держать ухо востро, смотреть по сторонам и не поворачиваться ни к кому спиной. Револьвер другу он также пристроил хитро, чтобы выхватить оружие можно было молниеносно. Дальше приходилось лишь уповать на то, что Дмитрий сможет сам за себя постоять.

– Кар! – внезапно раздалось над самым ухом. Корсаков вздрогнул и обернулся.

С ветки, нависшей над его укрытием, Владимира деликатно разглядывал черными глазами-бусинками ворон. Корсаков готов был поклясться, что птица смотрит на него с неподдельным интересом.

– Кыш! – прошипел Владимир и махнул на ворона рукой. Птица не шелохнулась.

– Ну, как знаешь. – Корсаков отвернулся и вновь устремил взор на часовню.

– Кар! – вновь подал голос ворон.

Корсаков молчал.

– Кар! – не унималась птица. Послышалось хлопанье крыльев, зашуршала прелая листва. Ворон нагло приземлился перед самым носом Корсакова.

– Кар! – требовательно заявил незваный гость и легонько ущипнул Владимира за рукав. Это подействовало – молодой человек взглянул на ворона внимательнее. «Если волки подчиняются Каафу и заговорам Маевских, то как быть с птицами?» – подумалось Корсакову.

– Кар! – Ему почудилось, что ворон, прочитав его мысли, отрицательно качнул клювом. Птица вновь ущипнула его за руку, а затем вспорхнула и перелетела на прежнюю ветку. Снова каркнула. Вновь взлетела, перебралась на следующее дерево – и каркнула, привлекая внимание.

– Ты что, зовешь за собой? – догадался и шепотом спросил Корсаков.

– Кар! – В этот раз ворон звучал утвердительно.

– Не могу! Я присматриваю за другом, – разговаривая вполголоса с птицей, Владимир чувствовал себя полнейшим идиотом. Но ворон вел себя слишком разумно, и списать это на совпадение не получалось.

– Кар! – На этот раз пернатый выражался требовательно.

– Это важно? – рискнул уточнить Владимир.

– Кар!

– Далеко?

– Кар-кар!

– Видимо, нет… – Корсаков вздохнул и бросил взгляд на часовню. Здание хранило молчание. – Будь по-твоему. Только быстро!

– Кар! – радостно заявил ворон и продолжил свои перелеты, внимательно следя, чтобы Владимир следовал за ним и не отставал. По мере удаления от часовни Корсакову начал слышаться новый звук, становившийся все громче и громче. Вскоре он догадался, в чем дело. Карканье. Гомон десятков, если не сотен воронов. Огромная стая кружила в небе – за летней листвой ее нельзя было бы разглядеть, но сейчас среди голых ветвей они виднелись отчетливо. Карканье нарастало.

Корсаков вышел на поляну, во много раз меньшую, чем та, где расположилась усадьба, и даже меньше прогалины, на которую выходила часовня. Под ногами хлюпала размокшая прошлогодняя листва.

А в центре поляны лежал человек.

Даже не подходя к нему, Корсаков знал, что мужчина мертв. Живые не лежат со столь неестественной неподвижностью и в такой неудобной позе.

– Кар! – Ворон взглянул на Владимира в последний раз, взмыл в воздух и присоединился к собратьям, кружащим над прогалиной. Корсаков перевел взгляд со стаи обратно на тело – и понял, что вызвало такую ажитацию у птиц.

На теле и вокруг него черными пятнами валялись мертвые вороны. Приблизившись поближе, Владимир заметил на теле покойника несколько ранок. Следы клювов.

– Интересно… – пробормотал он себе под нос.

В других обстоятельствах, вороны, должно быть, уже исклевали бы тело, но теперь что-то мешало им. Птицы, посягнувшие на покойника, сами упали замертво.

– Что-то мне это напоминает, – вновь сказал сам себе Корсаков и взглянул в небо, словно пытаясь разглядеть птицу, приведшую его сюда. – Посрамитель воронов, да?

На древнего нетленного святого труп не тянул. Скорее это был средних лет неприметный человечек, одетый во вполне современное дорогое пальто, из тех, что Владимир не замечал в гардеробе у Маевских или их крестьян. Хотя вернее было бы назвать одежду тряпьем – настолько дорогая ткань оказалась драной и заляпанной грязью и кровью.

К какофонии кружащих воронов добавился еще один звук, который Корсаков не сразу смог уловить. Озираясь, он отступил от тела. Звук приближался.

Кто-то бежал по лесу и кричал.

«Черт, Дмитрий!» – пронеслось в голове.

Но прежде чем Владимир успел рвануться в чащу, его друг сам вылетел на поляну с диким воплем:

– Помогите!

Корсаков шагнул ему навстречу, отчего Теплов резко затормозил, упал и попытался отползти обратно в лес.

– Дима, стой! Это я! – крикнул Владимир.

Безумный взгляд Теплова, блуждавший по поляне, сфокусировался на лице Корсакова. Дмитрий испустил длинный выдох и обмяк, утратив силы.

– Что с тобой? – взволнованно спросил Корсаков, опускаясь на корточки перед распростертым другом.

– Ты обещал присматривать за мной! – чуть не плача заявил Дмитрий. – Где же тебя черти носили?!

Владимир не нашелся с ответом, а лишь подвинулся в сторону, открывая Теплову вид на лежащий посреди поляны труп. Сначала Дмитрий не обратил на тело внимание, но, увидев покойника, вздрогнул и бегло перекрестился:

– Господи!

– Думаю, Он тут ни при чем… – проворчал Корсаков.

– Но… – Дмитрий запнулся. – Кто это?

– Хороший вопрос. Не знаю. Явно не из деревенских.

– Но тогда… – Дмитрий вдруг замолчал, а на лице его отразилась напряженная работа мысли. Он встал и нетвердой походкой приблизился к телу.

– Что там? – спросил его Владимир. – О чем ты думаешь?

– Думаю, что приметы совпадают, – севшим голосом ответил Дмитрий. – Кажется, мы нашли моего пропавшего предшественника…

– Дмитрий Гаврилович, вот вы где! – раздался оклик за их спинами. Владимир и Дмитрий мгновенно обернулись.

На опушке леса, тяжело дыша, стоял Андрей Константинович Маевский.

– Боюсь, вы не так нас поняли… – Он перевел взгляд на Корсакова, словно впервые его увидев. – Владимир Николаевич, а вы что здесь делаете?

Корсаков вновь предпочел не отвечать – он отступил в сторону, открывая Маевскому лежащее на земле тело исчезнувшего месяц назад чиновника особых поручений Исаева. Сам Владимир при этом не спускал глаз с лица Андрея Константиновича.

Корсаков, несмотря на сравнительно юный возраст, почитал себя достаточно опытным знатоком человеческих эмоций. Профессия обязывала. Он успел повидать как очень хороших лжецов, так и очень плохих. Встречались люди, по лицам которых их намерения прочитать было невозможно – тот же жандармский полковник, не к ночи будь помянут…

Сейчас, глядя на лицо Андрея Константиновича, Владимир не испытывал ни тени сомнений – судя по шокированному виду, хозяин усадьбы видел мертвого чиновника впервые.

И это Корсакова чертовски пугало…

XII

8 мая 1881 года, ночь,

усадьба Маевских

Под импровизированный морг Корсакову выделили холодный сарай на хозяйственном дворе за усадебным домом. Крестьяне, под бдительным оком Кузьмы Силыча (который как-то незаметно подвинул на задний план действительного старосту), внесли туда тело Василия Александровича Исаева. Владимир же извлек из дорожных сумок сверток с хирургическими инструментами. С опытными прозекторами Корсаков тягаться не смел, но кое-какие навыки, необходимые для фамильного дела, все-таки получил. До сего дня эти знания не требовались – ни тварей, ни их жертв Владимиру вскрывать еще не доводилось. Однако все случается в первый раз. В результате они с Тепловым закрылись в сарае, а сам Владимир приступил к осмотру покойника.

Атмосфера в усадьбе накалилась. Дмитрий не смел поднять взгляда на Маевских (это касалось даже его ненаглядной Татьяны). Владимир и Андрей Константинович общались в рамках приличий, однако глаз друг с друга не спускали. У Маевских меж тем также появилась причина недоверчиво коситься на Теплова – тот впервые огласил истинную цель, из-за которой оказался у них в усадьбе. И заодно упомянул, что (как и покойный) является чиновником особых поручений. Корсаков в этот момент смотрел не столько на Маевских, сколько на Кузьму Силыча. Глаза бывшего старосты, когда Теплов наконец-то официально представился, недобро блеснули. Корсаков был уверен, что какими бы силами ни обладали Маевские, ему удастся справиться с Андреем Константиновичем – остальные члены семьи представляли куда меньшую угрозу. А вот полторы дюжины деревенских, беспрекословно повинующихся Кузьме Силычу, вполне могли сделать так, что их с Дмитрием никто бы больше не увидел в царстве живых.

По чести, Владимир бы предпочел удрать как можно дальше от усадьбы с деревней и вернуться сюда даже не вместе с исправником и казачьим разъездом, как шутил Теплов. Нет, тут бы очень пригодилась помощь полковника – Корсаков поймал себя на мысли, что в сопровождении ротмистра Нораева он чувствовал бы себя куда спокойнее.

Несмотря на то что при их первой встрече жандарм был готов его убить. Но то дела прошедшие. Пока же гости, хозяева и их крестьяне молча разошлись. И в усадьбе, и в деревне сейчас явно шли разговоры о том, что делать дальше. А Корсаков даже не мог предложить сбежать – Теплову это грозило верной смертью. Оставалось только сосредоточиться на теле Исаева, которое, как надеялся Владимир, прольет свет на творящуюся вокруг чертовщину. Работать пришлось в свете принесенных из дома свечей и дорожного фонаря, который держал в подрагивающих руках Дмитрий.

– На наше с тобой счастье, кажется, твой несчастливый предшественник скончался сравнительно недавно, – комментировал процесс Корсаков. – Поэтому на долю новоявленного прозектора, в лице твоего покорного слуги, не досталось ни «ароматных» следов разложения, ни финальных стадий rigor mortis.

– Сей факт меня, безусловно, радует, – проворчал Теплов.

– И правильно делает, – отозвался Корсаков. – А вот что должно тебя озаботить, так это вопрос: если Исаев умер совсем недавно, то где он находился все это время? Выживал на болотах один? Мне в это не верится. Скрывался где-то в деревне или усадьбе? Тоже вряд ли. Куда более вероятно, что кто-то или что-то держало его в плену. Но давай погодим с выводами.

Первым делом Владимир бегло осмотрел одежду покойного чиновника, а точнее – ее повреждения. Часть он мог списать на то, что бедняга бежал сквозь лес, падая и цепляясь за ветки. Однако кое-где видны были явственные порезы, а в одном месте – даже следы когтей, не похожих на звериные. Если только в Муромских лесах не завелся пятипалый хищник.

Следом он обратил внимание на неестественную даже для покойника бледность. Под воротником на шее обнаружилась рана, нанесенная… Корсаков присмотрелся внимательнее, не веря своим глазам.

– Что там? – переспросил из-за спины Теплов.

– Я, конечно, не специалист в данной сфере, но, во-первых, это укус. – Владимир извлек из кармашка жилетки очки и нагнулся к шее Исаева, почти касаясь ее носом. – А во-вторых, я никогда не видел такого характера раны. После здешних хищников, вроде волков или медведей, остаются вполне типичные следы.

– А мог это оставить… человек? – Дмитрий содрогнулся.

– Сомневаюсь, – протянул Корсаков, отстраняясь от тела. – Я видел укусы, оставленные человеческими зубами. И прежде, чем ты задашь вопрос – не стоит, ты не хочешь знать, откуда мне это известно!

Теплов послушно закрыл рот.

– Человек таких следов не оставляет, – продолжил Владимир. – Тут дюжины и дюжины маленьких надрезов, точно в него что-то вцепилось и, за неимением другого слова, присосалось.

– Как пиявка, что ли?

– Да, огромная зубастая пиявка… – саркастически усмехнулся Владимир.

– Ну, по крайней мере, мы теперь знаем, кто его не мог укусить, – внезапно фыркнул Дмитрий.

– Кто? – не понял Владимир.

– Мария Васильевна! Зубов-то у нее нет! – хохотнул Теплов. Вышло у него довольно нервно и неуверенно.

Владимир всем своим видом выказал скептическое отношение к чувству юмора своего друга и взялся за большие ножницы.

– Что ты собрался ими делать? – ужаснулся Теплов.

– Пока – ничего, от чего стоило бы отвернуться. Не беспокойся, отрезать части тела я не планирую.

Орудуя ножницами, Владимир срезал одежду Исаева. Взору его открылось тело, испещренное шрамами и укусами, подобными тому, что был найден на шее бывшего чиновника особых поручений. Но несколько глубоких царапин были оставлены не пастью, а ножом. Большинство из них пришлись на руки и ноги жертвы.

– Его пытали? – спросил Теплов, разглядывая своего покойного предшественника.

– Исключить этого, конечно, нельзя, но я сильно сомневаюсь, – ответил Корсаков.

– Тогда зачем столько ран?

– Знаешь, один британский ученый, Дарвин, предположил теорию, которую он назвал «естественным отбором» – что все существа развиваются под воздействием внешних факторов…

– Да, а еще он сказал, что мы произошли от обезьян, – оборвал его Дмитрий. – При чем здесь Дарвин?

– При том, что ты не дал мне договорить, – проворчал Корсаков. Он вооружился скальпелем, используя его, словно указку. – Обрати внимание на его раны. Какие тебе кажутся более свежими?

– Э-э-э… – протянул Дмитрий. Он нехотя подступил ближе к покойнику и осмотрел его. – Думаю, эти странные укусы?

– Именно, – кивнул Владимир. – А значит, мы видим практический пример эволюции. Тот, кто оставил эти раны, сначала пользовался ножом, но через какое-то время орудие стало ему или ей не нужным.

– Не нужным для чего? – не понял Теплов.

– А ты приглядись, – гостеприимно предложил Корсаков. – Нож был нужен, чтобы оставлять глубокие царапины. И сцеживать кровь. Потом раны обрабатывали и делали надрезы в других местах. Затем наш таинственный кровосос научился присасываться к нему своей странной пастью. Пока не выпил досуха. Исаева обескровили!

– Господи. – Теплов побледнел и отшатнулся. – Так вот что это за ритуал я видел в часовне!

– Кстати, об этом. – Корсаков снял очки и устало потер глаза. – Ты так и не рассказал мне, что тебя там так напугало. Кажется, сейчас самое время, n’est-ce pas?

* * *

…Тяжелые двери часовни с лязгом закрылись за спиной Дмитрия, заставив его вздрогнуть. Он и Маевские оказались в мрачном сыром помещении с низким сводчатым потолком. Свет сквозь окна почти не проникал – их оплели корни циклопического дерева. Тьму рассеивали два факела, закрепленные в железных канделябрах на стенах.

Мебель в зале отсутствовала. Не хватало и привычного церковного убранства – ни свечей, ни икон, ни даже алтаря. Там, где он должен был находиться, возвышался очередной крест, но очертания уродливого существа, на нем висящего, терялись в полумраке.

Как раз из-за распятия и появился вновь согбенный отец Варсафий – выпрямиться во весь рост ему мешал низкий потолок. В руках монах держал позолоченную чашу. Маевские расступились так, что Дмитрий оказался посреди их полукруга непосредственно напротив Варсафия. Озадаченный, Теплов начал озираться, пытаясь понять, как ему следует вести себя дальше. Семейство же молча опустилось на колени и склонило головы.

Дмитрий вновь повернулся к монаху, раздумывая, нужно ли следовать примеру Маевских – и вздрогнул. За те несколько мгновений, что Теплов не смотрел на него, Варсафий бесшумно преодолел разделявший их десяток шагов и теперь нависал над молодым человеком. Взгляд его впился в глаза Дмитрия. На Теплова словно ухнул каменный свод часовни – такой вес лег ему на плечи. Противиться было бесполезно. Дмитрий сначала сгорбился, а потом и вовсе опустился на колени вслед за Маевскими.

– Кого славим мы, чада? – пророкотал Варса-фий. Его бас, многократно усиленный эхом, словно весенний гром заполнил все пространство часовни.

– Святого Каафа, – торжественно, в унисон ответили Маевские.

– Кто спаситель и защитник наш?

– Святой Кааф.

– Чья благодать силы наши умножает?

– Святого Каафа.

– Почему вверяем себя ему?

– Ибо верим!

– Почему дары ему приносим?

– Ибо должно!

– Ныне, присно, и во веки веков! Аминь!

Продолжая держать в одной руке чашу, другой отец Варсафий извлек из-под складок рясы кинжал. Сердце Теплова учащенно забилось. Он попытался шевельнуться, но взгляд монаха вновь приковал его к месту. Дмитрию почудилось, что на лице Варсафия при этом мелькнула усмешка.

Монах, не торопясь, обошел его и скрылся за спиной. Дмитрий слышал лишь шуршание одежды и тихий неразборчивый шепот, когда Варсафий подходил к каждому из Маевских. Почудилось, что Таня в какой-то момент тихонько и болезненно вскрикнула. Теплов тщился вскочить, обернуться, нащупать под плащом пистолет – тщетно. От осознания, что за спиной у него сейчас стоит огромный монах с жутким взглядом, держащий в руках острый нож, Дмитрий ощутил безоглядный ужас, обративший в лед его кровь.

Но Варсафий внезапно вновь появился в его поле зрения, описав полный круг. Он встал перед коленопреклоненным Тепловым и вопросил:

– Андрей, владетель дома Маевских, достоин ли сей муж войти в семью твою?

– Достоин, – тихо ответил Андрей Константинович.

– Мария, старейшая из Маевских, готов ли сей муж принять благодать Каафову?

– Готов, – прошамкала старуха, хотя уверенности в ее голосе не слышалось.

– Ольга, мать дочери своей, послужит ли сей муж роду вашему?

– Послужит, – произнесла женщина всегдашним бесцветным голосом.

– Татьяна, невеста Каафова, сохранит ли сей муж таинство веры нашей?

– Сохранит. – Таня ответила быстро, порывисто, не раздумывая.

Варсафий довольно осклабился. Только сейчас Теплов заметил, что нож в руках монаха уже испачкан в крови. Не обращая внимание на его ужас, Варсафий опустился на колени напротив него и поставил чашу на пол. Дмитрий скосил глаза вниз, но в темноте так и не смог разглядеть ее содержимого.

Варсафий тем временем вытянул вперед руку – и, не морщась, полоснул по ней ножом. Будь на месте Дмитрия Корсаков, он бы, несомненно, узнал этот жест – точно так же действовал старший Маевский в доме кузнеца прошлой ночью. Но Теплову оставалось лишь завороженно смотреть, как струйка крови стекает с руки монаха в чашу. Удовлетворенный результатом, Варсафий накрыл глубокий порез ладонью, зажмурился – а когда открыл глаза и убрал руку, Дмитрий пораженно увидел, что края раны мгновенно затянулись.

– Сие плоть Каафова! Сие кровь Каафова! – нараспев протянул монах. – Прими их, чадо, исполнись благодати его!

С этими словами Варсафий протянул Дмитрию чашу, наполненную кровью.

Руки Теплова не слушались хозяина – против его воли они приняли жуткий сосуд.

– Пей, чадо, – почти ласково произнес Варсафий.

Стены словно бы сомкнулись вокруг Дмитрия. На него давил низкий потолок. Его жег испытующий взгляд монаха. Его обволакивало молчаливое ожидание застывших за спиной Маевских. Требовалось лишь одно. Самая малость. Совершеннейший пустяк.

Пригубить чужой крови из золотой чаши.

«Черт возьми!»

Внезапно раздался внутри уверенный голос:

«Я Дмитрий Теплов! Чиновник особых поручений при особе Владимирского губернатора! И я сейчас валяюсь на коленях в какой-то старой разваленной часовне! И собираюсь отхлебнуть крови?!»

– Дмитрий, не медли, – раздался из-за спины голос Маевского.

– Дима, пожалуйста, – прошептала Таня.

Но вместо того чтобы успокоить его, голос любимой лишь разжег внутри яростный гнев.

С отчаянным криком Дмитрий весь сжался, чувствуя, как злость возвращает ему силы и власть над собственным телом. Отчаянным усилием воли он разорвал невидимые цепи, стянувшие руки и тело. Со стороны этот жест сделал его похожим на циркового силача. Следом Дмитрий запустил кровавой чашей в стену. Варсафий отпрянул. Маевские за спиной испуганно охнули. Монах и Андрей Константинович, переглянувшись, шагнули к нему. Выяснять их намерения не входило в планы Дмитрия. Он поднялся с колен, выхватив револьвер.

– Прочь! Все прочь! – не своим голосом крикнул он.

* * *

– Не помню даже, как мне удалось открыть дверь, но, видимо, осилил. Вылетел на воздух – и побежал куда глаза глядят. А дальше ты сам знаешь.

Теплов закончил рассказ и умолк, невидящим взглядом вперившись в танцующий огонек свечи. Молчал и Корсаков. Его душило неумолимое чувство стыда от того, что он бросил друга в беде, отправившись на зов ворона. Так они и сидели в тишине, пока меж досок сарая не просочились первые лучи солнца. Где-то в деревне пропел петух. Корсаков встряхнулся – стыд никому не принес бы пользы. Требовались знания и решительность.

– Не представляю, через что тебе довелось пройти, но ты справился, – хрипло сказал он Теплову. – Я знаю не так много людей, которым хватило бы смелости и воли поступить так же, как ты.

– Спасибо, – невесело улыбнулся Теплов. – Хоть раз в жизни мое баранье упрямство принесло пользу…

– Еще какую! – ободряюще сказал Корсаков. – Благодаря тебе и нашему невольному помощнику, – он неопределенно махнул рукой в сторону покойника, – я представляю, с чем нам довелось столкнуться. Не хватает буквально пары деталей, но их я выясню тотчас же! И сниму с тебя их дурацкое проклятие! Ты меня знаешь, я обещаниями не разбрасываюсь!

– Ну да, – неуверенно кивнул Дмитрий. – Что будем делать?

– Для начала, прости, я должен спросить – ты абсолютно уверен, что не отпил из чаши священника?

– Да!

– Это хорошо. – Корсаков на минуту задумался. – В таком случае тебе нужно будет закрыться в гостевой комнате. Никого не слушай. Никого не впускай. Никому не доверяй! Я, пожалуй, перекинусь парой слов с уважаемым Андреем Константиновичем…

Его блуждающий взгляд упал на останки Исаева.

– Ну а в данном вопросе, пожалуй, стоит проявить крайнюю осторожность…

XIII

9 мая 1881 года, утро,

усадьба Маевских

Слуги оставили Маевских. Даже дворовые, служившие десятками лет верой и правдой, почли за лучшее перебраться в деревню, и было Андрею Константиновичу оттого горько. Горше оказались лишь слова матери, сидевшей тут же, в хозяйском кабинете.

– Я говорила, – прокаркала Мария Васильевна. – Я предупреждала, что так и будет! Слишком взрослый! Чужак! Своевольный! Нельзя было его отпускать!

– А что, по-вашему, следовало сделать, маменька? – мрачно осведомился Маевский.

– Будто бы сам не знаешь!

– А Таня? Как бы мы после этого ей в глаза смотрели?

– Таня – дите несмышленое! – фыркнула старуха. – Погоревала бы – да образумилась.

Отвечать Андрей Константинович не стал. Вместо этого он уставился на тени, что рисовали на стене кабинета лучи восходящего солнца. И лишь спустя несколько мгновений понял, что пляшут они уж слишком резво для медленно встающего из-за горизонта светила. Маевский вскочил и подошел к окну.

Сарай, что он выделил гостям для найденного тела, ярко полыхал. Андрей Константинович яростно зарычал и бросился было к выходу из кабинета, но увидел, что в дверях уже застыл Корсаков.

– Да, как раз хотел вам сообщить о неприятности с сараем, – с невинным видом сообщил Владимир. – Кажется, он немного горит. Не беспокойтесь, погода безветренная, других строений кругом нет, так что пламя не должно пойти дальше.

– Да как ты смеешь… – гневно взвилась Мария Васильевна.

– Матушка, погодите. – Маевский оставался спокойным. – Кажется, гость хочет со мной что-то обсудить. А пока же скажите Ольге и Тане, чтобы кликнули деревенских, пусть потушат пожар.

– Но…

– Матушка, не спорьте, – твердо сказал Андрей Константинович. Корсаков галантно пропустил старуху, которая одарила его взглядом кобры – разве что не зашипела.

– Боюсь, правда, что деревенские на ваш зов не откликнутся, – заметил Владимир, удобно устраиваясь в старом гостевом кресле. – Видите ли, они скорее ближе к тому, чтобы самостоятельно пустить вам красного петуха.

– Владимир Николаевич, не забывайтесь, – сказал Маевский опасно тихим голосом. – Вы у меня в гостях. И в моей власти.

– Андрей Константинович, послушайте, – обратился к нему Корсаков. – Во-первых, как верно сказала ваша матушка (простите, вы общались на повышенных тонах, я не мог не услышать), вы уже совершили ошибку, отпустив Дмитрия. Неужели вы думаете, что, отправляясь к вам, мы не предприняли мер предосторожности? Если мы не вернемся во Владимир к четвергу, то сюда, следуя оставленным нами указаниями, отправится исправник. Исчезнет он – прибудет казачий разъезд. А учитывая мои связи в жандармском… Простите, вы, скорее всего, даже не знаете о существовании такой службы. В общем, если вкратце – спокойной жизни в этом случае не ждите. Люди с оружием придут и вытащат вас из любой норы, где бы вы ни пытались спрятаться.

– А во-вторых? – терпеливо спросил Маевский.

– А во-вторых, – усмехнулся Корсаков. – Я знаю вашу тайну. И, как видите, совсем не удивлен. Понимаете ли, случаи вроде вашего в некотором роде моя профессия…

Он задумчиво извлек из кармана монету и перекатил ее между пальцами.

– Поэтому будь я человеком азартным, то в случае нашей схватки я бы поставил этот рубль на себя. Je suis plein de surprises^[67].

Корсаков немного блефовал. Отчасти – чтобы хорошенько напугать Маевского, дабы у того и мысли не осталось причинить им с Дмитрием вред. Отчасти – со злости, так как эта усадьба с ее обитателями, тайнами и болотами, откуда нельзя сбежать, не поставив на кон жизнь друга, порядком опротивела Владимиру. И совсем немного – нужно быть откровенным – из-за собственного неуемного пижонства.

Маевский, однако, не выглядел напутанным. Он опустился в кресло напротив и выжидающе уставился на Корсакова.

– И откуда же у вас столь необыкновенное призвание? – поинтересовался он.

– О, в этом мы с вами немного похожи. Фамильные секреты, знаете ли. Вы обитаете в богом забытых болотах. Мы – якшаемся с нечистой силой.

– И в чем тогда мой фамильный секрет, раз уж вы утверждаете, что разгадали его?

– Попробую описать. Поправьте, если где-то ошибусь. Чуть больше века назад ваш предок нашел в чаще часовню, а в ней – монаха. Он поделился с вашим предком секретом. В часовне сокрыто древнее существо, которое, с одной стороны, заперто на этом болотном острове, а с другой – обладает в его пределах значительной властью. Крупицей этой власти монах и развратил вашего предка и его семью. «Благодать Каафова», о которой шепчутся ваши крестьяне – это кровь. Кровь существа из часовни. Но за все в этом мире нужно платить, даже посреди муромских болот. Кровь – за кровь. Князь Кропоткин, путешествуя по Сибири, открыл прелюбопытнейшие законы сосуществования среди разных животных, каждое из которых поступается частичкой собственной свободы ради взаимовыгодного союза. В случае вашего предка – собственный неприступный феод, послушное население, вечное изобилие. Неплохо для обиженного на весь мир человека. Пока я прав?

– Продолжайте, – произнес Маевский, сохраняя непроницаемое выражение лица.

– Извольте, – согласился Владимир. – К сожалению, полнотой власти над вашим семейством обладает не его патриарх, а отец Варсафий. Ведь он и есть тот монах, найденный вашим предком? – Маевский кивнул. – О, чудо! Монах жив и бодр, а ваш предок – судя по всему, нет. И матушка стареет. Значит, бессмертием-то как раз Варсафий и не поделился. Благодать Каафова не бесконечна, а он – ее единственный властелин. Более того, у этой амброзии есть еще один недостаток. Вкусивший ее оказывается привязан к острову. Отдаляясь от Каафа, он начинает болеть. Отчего возникает еще один деликатный момент – если бесконечно жить здесь, среди болот, то рано или поздно ваше семейство превратится, пардон, в погрязших в кровосмешении вырожденцев. А это никуда не годится, согласитесь! Вам нужна, простите за каламбур, не просто кровь, а свежая кровь. Так вы нашли жену – не по любви, вы просто забрали девушку, которую никто не хватится, и увезли ее к себе. И такую же судьбу уготовили Дмитрию. Да, он угодил к вам случайно, но Татьяна влюбилась в него. Так почему бы не воспользоваться столь удачным стечением обстоятельств. Предположу, что во время фамильных трапез вы начали его, так сказать, незаметно причащать благодатью. А когда он запросился уехать – отпустили, зная, что либо он вернется, либо его сведет в могилу ваше фамильное проклятие. И если называть вещи своими именами, то тайна семьи Маевских очень проста. Вы упыри. Вурдалаки. Кровопийцы из народных преданий. Итак, где я ошибся?

Маевский долго молча смотрел на Корсакова, а потом сказал:

– Вы дьявольски умны, Владимир Николаевич, спору нет. Почти все угадали верно. Только в одном ошиблись. Мы не властелины здешних болот. Мы их проклятые хранители. Позвольте вас просветить.

Настоящих истоков этой истории не знает никто. Все, что я вам расскажу, передавалось из уст в уста, и никто не может поручиться, что сказанное – правда. Варсафий, получив над Маевскими полную власть, как-то разоткровенничался с моим дедом, тот – рассказал отцу, а отец – мне. Это вторая тайна, которую мы храним даже от своей семьи. Так что не обессудьте.

Двести лет назад^[68] закончился бунташный поход Стеньки Разина, а для соратников его настали тяжкие времена. Частью бежали они на юг, в Астрахань, где дали последний бой. Но то были самые смелые да отчаянные. Другие попытались скрыться да сидеть тише воды ниже травы. А некоторые тати сбились в разбойничьи шайки да начали грабить что людей государевых, что крестьян простых. Завелась такая стая и в муромских лесах. Возглавлял ее атаман, бывший разинский казак, росту огромного и силищи неимоверной. Имени его теперь не помнит уже никто. Даже он сам.

Вольница разбойничья длилась недолго – прибыли солдаты из Владимира да обложили их, будто волков. Загнали в глухие болота, забили по одному. А кого не нашли – так те сами утопли. Порешили на том и отбыли восвояси.

Только не таков был атаман, чтобы дать себя поймать или в топях пропасть. Гнали его по оврагам и урочищам, по кочкам и тропкам, свистели пули из пищалей над головой, а подчас к горлу подступала тина болотная. Но ушел-таки от погони. Вышел из топей, глянул – а там распятие стоит, жуткое, нечеловечье, по образу и подобию коего мой предок новые повелел сделать.

Другой бы испугался да обратно в болота ушел, но атаман по-другому рассудил. А ну как есть рядом жилище человеческое, где можно будет провизией и вещами нужным разжиться. С теми, кто сопротивляться вздумает, у атамана разговор короткий.

Долго блуждал он, но все-таки вышел к часовне, в чаще сокрытой. А при часовенке – монах, седенький, старенький, крохотный. Не стал его атаман с ходу пугать. Наплел, что, мол, охотник он, заплутавший. А монах и рад гостю. Пригласил в свою келью да давай угощать и про жизнь вольную расспрашивать.

Задержался у монаха атаман. Жизнь на острове уж больно привольная была. Грибы да ягоды будто под ногами растут. Дичь сама на заклание приходит. И все вокруг воле монашеской подчиняется. «Уж не святого ли я встретил?» – подумал себе атаман. И решил задержаться, дабы разузнать секрет старца. Стал дикий казак притворно набожным и смиренным, во всем соглашался с монахом, во всем угождал. Вставал рано утром, молился истово. А сам – глаз да глаз за стариком.

И увидел, что тот нет-нет да нырнет ночью на лесенку потайную, что рядом с кельей. Атаман его не тревожил, не высматривал, только делал вид, что не замечает ничего, дабы старец спокойно себя чувствовал. А сам улучил случай – и как-то ночью последовал за монахом.

Открылась ему пещера, в ней – клетка, а в клетке той – крест. Только не обычный. Распята на нем страховидла жуткая, как две капли воды на фигуру, что на кресте, похожая. Да не мертвая, а живая, всамделишная. Дышит, глазами зыркает. И кровь из ран от гвоздей сочится. У подножия креста две чаши стоят. В одну монах кровь чудовищную собирает и пьет. Во вторую – чирк себя ножичком – и свою сцеживает да нечисть на кресте поит. Атаман посмотрел-посмотрел на это все да и вернулся обратно, монаха дожидаться.

Как старец пришел, так разинец ему допрос учинил, лютый, такой, как только разбойники могут. Монах держался-держался, но силы-то у него, что у воробушка. Рассказал все неразумному. Давным-давно чудовище это, прозванное Каафом, наводило ужас в Святой земле. Жажда крови его была ненасытна, а дела – черны, как безлунная ночь. Убивал он людей сотнями, а кого не трогал – так обращал в себе подобных. Не было на него управы, пока не обратились жители за помощью к монахам из далекого горного монастыря.

Бились они со зверем несколько дней. Многие пали, но удалось-таки монахам Каафа одолеть. Не до конца, правда. Лишили они чудовище сил, но как ни старались – не смогли убить. Порешили на том, что зверя ослабевшего отправят на край света и там в темницу особую поместят, дабы не смог он из нее выбраться, даже силы свои вернув. А край света в те времена как раз аккурат на нашу глухомань и пришелся…

Нашли монахи глубокую пещеру, построили над ней часовню, а ее уже обложили заговорами особыми. Да только нельзя супостата бессмертного без присмотра оставлять. Монахи раскрыли, что кровь Каафова особыми свойствами обладает. Кто ее испробует – не будет ни болеть, ни стареть, пока источник не иссякнет.

Кинули монахи жребий, кому выпадет остаться за чудовищем приглядывать. Один, видать, невезучий оказался – и остался стеречь. Обещали ему смену прислать, да только не пришла та смена. Так и коротали они вдвоем столетия – монах и чудовище. Влияние Каафа на весь остров, что в кольце заговоренном, разошлось. А монах его кровью своей подкармливал, дабы самому без средства продления жизни не остаться. Житье их продолжалось, пока атаман не заявился.

Разбойник слушает да запоминает. Кому ж не захочется бессмертным стать? Монах его предостерегает – мол, отведав крови Каафовой, не сможешь ты остров покинуть. Но атаману все нипочем. Отшвырнул он старца, спустился в пещеру – да встал перед зверем. Бахвалился, что ему теперь, с силой приобретенной, никто не страшен будет, а уж с острова он найдет способ выбраться. Взял нож, Каафа порезал, крови хлебнул – и вдруг будто свод небесный содрогнулся. Бросился разбойник наверх, глянул – а дверь в часовню обрушилась. Лежит перед ней монах бездыханный. Не знаю уж, что он сделал, но, думаю, смекнул, что не жить ему теперь, да решил выполнить долг до конца – не выпустить ни атамана, ни Каафа. Так и остался разбойник замурованным на сотню лет почти, пока его мой предок не освободил.

Атаман умный был, людей насквозь видел. Быстро смекнул, как к Маевскому ключик подобрать. Назвался монахом Варсафием да начал нашептывать, мол, хранитель он древней святыни, мощей святого Каафа. А дальше – все, как вы сказали. Сначала завладел моим предком, через него – семьей, а дальше уж деревней. Развел вокруг действа этого религию. Причащал Маевских своей кровью, дабы к Каафовой напрямую не пускать. Маевские уже своей делились на службах с крестьянами. А чем дальше от источника – тем меньше свойств чудодейственных. Крестьяне разве что здоровьем могли похвастаться, а срок жизни им обычный был отпущен. Зато лес и болота их слушались, почва плодоносила, хищники стороной обходили, а коль нападали – так тут же падали, словно отравленные. Так и жили.

Варсафий хоть и пробовал с острова уйти, да не мог – настолько с Каафом кровью сплелся, что и его заговоры с острова отпускать перестали. Мы, хозяева, способны выехать на пару недель, прежде чем хворь заберет, но без крови Варсафия долго нам не протянуть. Крестьяне, быть может, и могли бы дольше пожить, но так как за островом защита Каафова кончается, а куда им бежать? И, главное, зачем?

– Вот вам моя история, Владимир Николаевич, – закончил рассказ Маевский. – Так и стал мой род хранителем тайны Каафа и Варсафия, а заодно – и рабами их.

– Любопытно, – констатировал Корсаков, не в состоянии найти других слов. Установилась тишина, которую нарушали лишь скрипы и вздохи старого дома.

– Секретность наша – обоюдоострый меч, – сказал Андрей Константинович. – Да, жить здесь тоскливо, но чем меньше мир за болотами о нас знает, тем лучше. Представьте, что случилось бы, если бы люди прознали о деревне, где живется тихо, сытно и привольно, без неурожаев и рекрутских наборов? Нет уж, пусть лучше мы будем нести бремя и сторожить Каафа с Варсафием.

– И что, способа снять проклятие нет? – спросил Владимир.

– За Дмитрия беспокоитесь? – проницательно прищурился Маевский. – Нет, Владимир Николаевич, раз вкусивший кровь – пленник этого острова. Дмитрий еще в начале пути, но ведь не просто же так он вернулся? Значит, тоже хворь фамильная одолела. Наш он теперь.

– А если я скажу, что меня такой исход не устраивает? – осклабился Корсаков.

– Все равно поделать ничего не сможете, – покачал головой Андрей Константинович. – Есть, конечно, один способ, как болезнь отогнать на какое-то время. Но вам он не понравится.

– Но вы уж расскажите, а дальше я сам решу.

– Кровь, Владимир Николаевич, – сказал Маевский. – Обыкновенная кровь, не Каафова. Она утихомиривает хворь. Да только легче от этого не становится. Чем больше человек ее пьет, тем меньше собственно человеческого в нем остается и больше звериного. Такой кровопийца становится подобным Каафу. Раскрылось это на вторую зиму, когда брат старого Маевского повадился до крестьян. Мало ему было тех капель, которыми Варсафий делился. Домочадцы скоро заметили, как брат меняться стал. А когда раскрылись его делишки – так сбежал в лес, словно дикий зверь. Далеко не ушел, кружил вокруг деревни. Насилу с помощью Варсафия смогли его тогда изловить, но вернуть человеческий облик уже не удалось.

– И что с ним сделали? – спросил Корсаков.

– Убили. Тварью он стал живучей, но все равно смертной. Изрубили его и сожгли. Видимо, теми же соображениями вы руководствовались, поджигая мой сарай, не так ли? – Маевский позволил себе немного улыбнуться.

– Да, что-то вроде того, – кивнул Корсаков.

– И что нам с вами теперь делать, Владимир Николаевич? – Тон Маевского оставался спокойным, но глаза угрожающе сузились. – Вы же не отступитесь?

– А как бы вы хотели? – ехидно спросил Корсаков. – Чтобы я оставил вам Дмитрия, уехал отсюда прочь и сохранил вашу тайну?

– Было бы неплохо. Тем более вы понимаете, что иначе живым вам отсюда не выйти?

– Тут вы не правы. – Корсаков извлек из кармана сюртука верный револьвер Ле Ма и положил на колени, стволом в сторону собеседника. – Поверьте, вы слабо представляете, кто сидит напротив – это раз. С вами мы сразимся на равных. А если вы планируете крестьян на помощь позвать, то тут выйдет заминка.

– Почему же?

– Потому, что ваша власть над ними убывает. Она держалась на уверенности, что Маевские и Варсафий заботятся о крестьянах. Что почва плодоносит, рыба плещется в реке, а звери стороной обходят. Но ведь что-то же изменилось? Иначе не бросались бы вы позапрошлой ночью отпаивать сына кузнеца собственной кровью?

– Допустим, – признал Маевский.

– В таком случае, как ни печально мне это признавать, у нас с вами две общих проблемы, Андрей Константинович, – глядя в глаза собеседнику, медленно произнес Корсаков. – Во-первых, ваши крестьяне меня не отпустят, это правда. Только вы смогли бы дать им такую команду, но они и вас теперь не послушают. Более того, в их глазах именно вы и ваша семья выглядят главным источником угрозы. Лес больше не слушается вас.

– И почему, по-вашему, это происходит?

– А это уже второй момент, – продолжил Корсаков, довольный тем, что ему удалось завладеть вниманием хозяина усадьбы. – И связан он с мертвым чиновником особых поручений. Я верю, что лично вы его не трогали. Не меньше уверенности в том, что это не дело рук деревенских – они бы его либо сдали вам, либо тихо прикончили. Для них покойник – это лишнее подтверждение, что обитатели усадьбы занялись какими-то нечистыми делами, и оттого благодать отвернулась. Так что – да, где-то на острове затаился неизвестный нам с вами убийца господина Исаева. А то и не просто на острове, но куда ближе…

– Вы что, подозреваете мою семью?! – повысил голос Маевский.

– Конечно, я подозреваю вашу семью, Андрей Константинович! – так же жестко ответил Корсаков. – Или по здешним болотам шатаются десятки незнакомцев? Нет уж, простите, круг подозреваемых очень узкий. Но, предположим, я пока поверю вам. Ведь помимо обитателей усадьбы и деревни есть еще один очень интересный субъект.

– Отец Варсафий?

– Да, – кивнул Корсаков. – Может, отправимся к вашему монаху-разбойнику и поинтересуемся, не прогуливается ли он ночами по болотам? Или, того хуже, не выпускает ли погулять своего подопечного?

XIV

9 мая 1881 года, вечер,

усадьба Маевских

Скрипнули половицы в коридоре. Раздался стук в дверь – слабый, неуверенный. Женский.

Дмитрий осторожно шагнул к выходу из комнаты, стараясь не издать ни звука. Сердце его учащенно забилось. Неужели Таня? Стук повторился, но Теплов снова промолчал.

– Вы, должно быть, полагаете, что мы сущие чудовища? – еле слышно раздалось из-за двери, и Дмитрий с удивлением узнал голос Ольги Сергеевны.

– Вам не нужно этого говорить, – продолжила гостья. – Поверьте, я была на вашем месте, когда Андрей привез меня сюда двадцать лет назад. Только мое положение было куда хуже вашего. Бедный чужой ребенок, отданный незнакомцу за горсть монет и уплату долгов. Куда уж мне до чиновника особых поручений…

Из-за двери раздался шорох платья, затем скрипнул стул в коридоре. Невидимая собеседница уселась и продолжила:

– Меня все пугало. Темный, вечно стылый дом. Мрачные родители мужа. Болота вокруг. Эта мерзкая часовня и отец Варсафий. Я хорошо представляю ваш ужас. Жаль только, вашей смелости у меня не оказалось. Я выпила из чаши и обрекла себя на проклятие. Тем же вечером попыталась бежать, но Андрей быстро нашел меня. Он сказал, что бежать мне некуда – тетка не примет, а сама я вдали от усадьбы теперь не выживу. Даже мне, не видевшей жизни за пределами Мурома, стало понятно, насколько это жуткий приговор. Весь мир, схлопнувшийся до размеров маленького болотного острова.

Ольга Сергеевна тихонько всхлипнула и замолчала.

– Зачем вы мне это рассказываете? – негромко спросил Дмитрий.

– Зачем? – переспросила женщина. – Извольте, объясню. С годами я привыкла к Андрею – уж по теткиной семье я представляю, что бывают мужчины в сотни раз хуже. Он строгий. Привык тащить на себе груз ответственности и муки совести. Слабого человека такое бы сломало. Но Андрей каким-то чудом сохранил доброе сердце. Как и меня, его тяготила жизнь среди болот, но другой он не знал. Участь Маевских он виде, как необходимое бремя. Мы договорились, что заведем только одного ребенка, ибо нельзя обрекать на такую жизнь…

Она снова осеклась, но быстро продолжила:

– Танечка стала нашей отдушиной. Маленьким солнышком в окружающем мраке. Проклятие передалось ей с кровью отца, поэтому она была обречена жить здесь, с нами. Но мы старались сделать ее жизнь счастливой и беззаботной, насколько это вообще возможно. Какой бы грех ни совершил дед Андрея, вина за него не лежит на моей дочери. Таня – доброе и светлое дитя. И любит вас всем сердцем. И это сердце вы разобьете, если ее отвергнете. Вот зачем я рассказываю вам свою историю. Моя дочь – не чудовище. Она такой же живой человек, как и вы. И заслуживает счастья. Не отталкивайте ее. Ей сейчас очень нужна ваша поддержка…

Дмитрий стоял перед дверью не шелохнувшись. В его голове по-прежнему звучали слова Корсакова: «Никого не слушай! Никому не доверяй! Никому не открывай!» Но как можно было не слушать мольбу матери за единственного ребенка?

Теплов протянул ладонь к дверной ручке.

* * *

– И что вы намереваетесь делать потом? – поинтересовался у Владимира Андрей Константинович.

Несмотря на опускающиеся сумерки, мужчины упрямо брели по лесной тропе в сторону часовни. Корсаков следовал за хозяином усадьбы, отставая на пару шагов. В руках он держал свою охотничью двустволку, отчего постороннему наблюдателю могло показаться, что Владимир конвоирует пленного. В какой-то степени так и было.

– В смысле, после нашего разговора с вашим фальшивым батюшкой? – уточнил Корсаков. – Ну, по натуре я скорее оптимист, поэтому планы у меня простые. Найти истинного убийцу Исаева. Выяснить побольше о вашем проклятии. Снять его с Дмитрия. И отправиться восвояси! Как вам такой план?

– Владимир Николаевич, пожалуйста, не обижайтесь, но вы не оптимист. Вы идиот, – фыркнул Маевский, переступая через очередную гнилую корягу.

– Все возможно, – не стал спорить Владимир. – Только вам не понравятся мои намерения на случай, если я не добьюсь своего.

Мужчины вышли на край поляны, где стояла опутанная корнями часовня. В сумерках здание и возвышающийся над ним огромный дуб выглядели еще более пугающе. Андрей Константинович, шедший впереди, внезапно остановился.

– Что такое? – подозрительно спросил Корсаков. Указательным пальцем он скользнул по скобе ружья, поближе к спусковому крючку.

– Двери, – ответил Маевский. – Двери в часовне открыты.

– Это необычно?

– Да, – кивнул хозяин усадьбы. – Конечно, отцу Варсафию нечего здесь бояться и не от кого запираться. Но он все же ценит уединение.

Корсаков вгляделся во тьму за раскрытыми дверями. Из-за опустившихся сумерек и потухших факелов рассмотреть что-то внутри не представлялось возможным. Одновременно Владимир старался не упустить того, что происходит вокруг. Уж слишком обстановка наводила на мысли о ловушке.

– Видимо, нас приглашают заглянуть? – предположил он.

– Если желаете, – со смешком ответил Маевский. – Только, боюсь, вы недооцениваете силы отца Варсафия.

– Стращаете, Андрей Константинович? – Корсаков старался звучать бодро, хотя затея с осмотром часовни и встречей с бывшим разбойником казалась ему все менее и менее привлекательной.

– Нет, считаю долгом предупредить, – спокойно ответил Маевский. – Он знает все, что происходит вокруг. Слышит и видит глазами зверей. Не сомневайтесь, он знает, что мы пришли.

– Тогда он знает, что вы меня предупреждаете, не так ли?

– Боюсь, это ничего не значит для нашей с вами ситуации. Пойдемте?

– Вы первый. – Владимир демонстративно качнул стволом ружья в сторону дверей. Андрей Константинович пожал плечами и двинулся к часовне.

– Что-нибудь видно? – поинтересовался Корсаков у остановившегося на пороге хозяина усадьбы.

– А вы мне поверите, если я скажу «нет»? – спросил в ответ Маевский и шагнул в темноту.

– Пожалуй, не стану, – пробормотал Корсаков, разжигая карманный фонарь, и двинулся следом.

* * *

Дмитрий открыл дверь, но, прежде чем он успел сказать хоть слово, с улицы раздался отдаленный, но настойчивый звон колокола.

– Что это? – Теплов обернулся к окну.

– Набат! – выдохнула Ольга Сергеевна. – В деревне беда!

Она выскочила в коридор и громко крикнула:

– Таня!

Ответом ей стала тишина.

– Она могла уйти в деревню? – спросил Дмитрий, вылетев за ней из комнаты.

– Должно быть… – неуверенно отозвалась Маевская. – Крестьяне ее любят. Особенно бывший староста – для него она что крестница. Может, она хотела поговорить с ним…

– Оставайтесь здесь! – потребовал Теплов и бросился по коридору. По старой скрипучей лестнице он слетел, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. «Лишь бы с Таней ничего не случилось!»

Седлать лошадь времени не было. Тяжело дыша, Дмитрий бросился через сад в сторону деревни. Колокол продолжал звонить, наполняя воздух тревожным гулом. Чем ближе Теплов подбегал к крестьянским домам, тем отчетливее становились слышны гневные окрики. Отдельных голосов не разобрать, но, казалось, голосили и мужчины, и женщины.

Крестьян он нашел в центре деревни – на первый взгляд здесь собрались все жители небольшого поселения. Они были в гневе. Крестьяне кричали, вздымали в воздух руки и потрясали импровизированным оружием. Кто-то держал косы, кто-то – самодельные дубины, другие – ножи. Крестьяне стояли кругом, не давая кому-то вырваться из кольца.

«Таня!»

Сердце Дмитрия похолодело. Он рванулся в круг, расталкивая собравшихся жителей деревни, но это оказалось не так-то просто.

– Таня! – крикнул он изо всей мочи, но его голос потонул в окружающем гомоне. Тогда Теплов выхватил револьвер и выстрелил в воздух. Громкий треск, похожий на щелчок огромного кнута, заставил крестьян замолчать и в испуге отхлынуть перед молодым человеком. В гробовой тишине он прошел меж жителей деревни, оказавшись перед Татьяной.

Девушка стояла на коленях. На лице красовался свежий синяк, по щекам текли слезы, а платье покрыто кровавыми разводами. Дмитрий опустился рядом и тихонько позвал:

– Таня… Танюша… Ты меня слышишь?

Юная Маевская лишь кивнула, не в силах выговорить ни слова.

– Что произошло? – спросил Теплов. Таня снова не ответила, поэтому ему пришлось повысить голос: – Что с тобой случилось? Чья это кровь?

– Известно, чья! – раздался резкий окрик из толпы.

– Да! – подхватил второй голос. – Ведьма!

– Убийца! – заверещала какая-то баба.

Толпа вновь загалдела и пришла в движение, качнувшись в сторону Дмитрия и Тани. Теплов вскочил, вскинув револьвер, отчего люди вновь отпрянули назад.

– Кто здесь старший? – рявкнул он. – Где Кузьма Силыч?

– Умер он! – Из толпы выступил староста Алексей и навис над Дмитрием. – Барская дочка его убила!

– Что?! – опешил Теплов.

– Что слышал! – грубо ответил староста. – Пришла к нему, зашла одна, а потом как завизжит! Люд заходит – а девка рядом с ним сидит. У Кузьмы горло разорвано, кровища так и хлещет…

– И ты думаешь, что это могла сделать Таня? – поднял голос Дмитрий. – Да посмотри на нее! Способна хрупкая барышня горло человеку разорвать, а?

– Не лез бы ты, коль ничего не понимаешь, барин, – угрожающе сказал Алексей, поддержанный одобрительным гулом крестьян. – Она Маевская! Знаешь, что ее прадед сотворил?! Иди-ка ты подобру-поздорову, а нам не мешай!

Он сделал шаг вперед, но Дмитрий упер ствол револьвера ему в лоб. Раскричавшаяся толпа вновь затихла.

– Уйду, – процедил Теплов. – Но Таня пойдет со мной. А вы все разойдетесь по домам, ясно?

– А ежели нет? – рыкнул староста. – Стрелять будешь?

Вместо ответа Дмитрий молниеносно опустил револьвер и нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел. Пуля попала старосте в ступню, отчего тот взревел и отшатнулся, упав на землю. Толпа испуганно взвыла и расступилась.

– Еще желающие поспорить есть? – хрипло крикнул Теплов. – Подходите, пожалуйста! Пуль у меня на всех хватит!

На самом деле в барабане оставалось всего четыре патрона, но Дмитрий надеялся, что ему удастся хоть на несколько драгоценных мгновений запугать крестьян, не видевших раньше револьверов. Лишь бы купить достаточно времени, чтобы увести отсюда Таню и не дать деревенским броситься в погоню. Он еще раз обвел толпу разъяренным взглядом, а потом, не глядя, протянул Тане левую руку:

– Пойдем домой!

* * *

– Батюшка, вы здесь?

Голос Маевского эхом отразился от низких сводов пустой часовни и затих. Никто не ответил. Нигде не раздались шаги. Ни одна дверь не скрипнула внутри. Мертвецкая тишина.

– Желаете идти дальше? – спросил Андрей Константинович.

Корсаков, разгоняющий тьму светом дорожного фонаря, идти дальше не желал. Но выбора ему никто не оставил.

– Он может быть в этой вашей пещере? Просто не слышит…

– Поверьте, Владимир Николаевич, Варсафий слышит все, – мрачно ответил Маевский.

– Что наводит на нехорошие мысли… – пробормотал Корсаков. – Где должен находиться ход в пещеру Каафа?

– Сам я туда не спускался. Но, судя по рассказу отца – где-то за крестом, в конце часовни.

Мужчины двинулись дальше. Подойдя к распятию, Владимир осветил повисшую на нем фигуру – и вновь содрогнулся. Слишком чуждым и нечеловечески отвратительным выглядело изображенное существо. А уж мысль о том, что вскоре он встретится лицом к лицу с оригиналом, откровенно пугала.

За крестом действительно оказалась узкая расселина, ведущая в глубь скалы. Маевскому, шедшему впереди, пришлось пригнуться и немного повернуться боком, чтобы протиснуться. Более худой Корсаков просочился без каких-либо проблем. Свет фонаря выхватил грубые крутые ступени, выдолбленные в камне и ведущие вниз. Андрею Константиновичу пришлось опираться руками о стены тоннеля, чтобы спуститься и не полететь кубарем вниз. Владимир такого удобства оказался лишен. Одна рука была занята двустволкой, вторая – держала фонарь. Пришлось ступать очень медленно и осторожно, опираясь спиной о влажную шершавую стену.

– Не уверен, что вам нужно ружье, – заметил Маевский, достигший дна. – Если верить легендам, Каафа им не остановишь. А грохот поднимется такой, что вы оглохнете. Или, того хуже, вызовете обвал.

– Справедливое замечание, но ружье не отдам, – буркнул Корсаков. – К тому же это ваше чудовище пытались убить до того, как человечество изобрело огнестрельное оружие. Возможно, братьям Паркер^[69] удастся решить нашу с вами проблему?

Внизу Владимир поежился от холода и сырости, исходившего из мрачного зева пещеры. Свет фонаря выхватил в стенах опустевшие выемки для самодельных лампадок, камень слегка поблескивал от капелек воды. К тоннелю примыкал крохотный альков с ложем, наспех укрытым какими-то тряпками.

– Действительно, аскет ваш Варсафий, – протянул Корсаков.

– О, в моем детстве он любил приходить в наш дом и распоряжаться нами, словно барин, – усмехнулся Маевский. – Забирал себе лучшие комнаты, родительские. Спал на мягкой перине. Но с годами он возвращался все реже и реже. Думаю, после стольких лет он стал… Не совсем человеком. Эта пещера окончательно превратилась в его дом.

Они продолжили путь, пока стенки тоннеля не расступились, открыв мужчинам широкую залу, в центре которой обнаружилась огромная круглая клетка с крестом. Располагалась она на невысоком пьедестале, куда вели все те же грубые самодельные ступени. Но не сама клетка привлекла внимание мужчин.

Страх мгновенно сжал сердце Корсакова. Он услышал, как рядом охнул Маевский, столь же пораженный.

Крест в клетке оказался пуст, а дверь распахнута настежь.

На ступенях пьедестала недвижимо лежала на спине обнаженная фигура. Голова бессильно свесилась набок. Рот открылся в беззвучном крике. Спутанные окровавленные волосы падали на грудь. На шее зияла уже знакомая круглая рана.

Отец Варсафий, державший в страхе и повиновении Маевских и их крестьян, был мертв.

XV

9 мая 1881 года, ночь,

усадьба Маевских

– Он вырвался… Вырвался на свободу! – с благоговейным ужасом прошептал Андрей Константинович.

Корсаков бросил на него недовольный взгляд через плечо и вернулся к осмотру клетки и покойника перед ней.

– Я бы не был в этом так уверен, – мрачно произнес он наконец.

– О чем вы? – не понял Маевский.

– А полюбуйтесь, – пригласил его Владимир. – Судя по расположению укуса, на Варсафия напали сзади. Клыки порвали артерию. Не знаю, насколько уж он стал «не совсем человеком», но рана оказалась смертельной.

Он перевел луч света с Варсафия на клетку.

– Далее, обратите внимание сюда! – Владимир указал на острые шипы, покрытые отвратительной черной жижей, которыми был утыкан крест, а затем – на кандалы, призванные сковать руки и ноги подвешенного здесь существа. – Каафа явно держали, так сказать, на голодном пайке. Не уверен, что у него хватило бы сил выбраться из этого пыточного станка. И последнее…

Он закрыл дверь клетки. В свете фонаря блеснули золотом замысловатые узоры и рисунки, нанесенные на прутья темницы.

– Древние монахи постарались на славу, организовав сразу два барьера: вокруг острова, для надежности, но и саму клетку Кааф самостоятельно открыть бы не смог. Защитные письмена постарались. Но… – Корсаков указал на хитроумный замок на клетке. – Открыть тюрьму Каафа можно ключом. И он, как видите, в замке.

Корсаков развернулся и осветил фонарем лицо Маевского, отчего хозяину усадьбы пришлось прикрыть глаза рукой.

– Посему позвольте вопрос, Андрей Константинович, – с отчетливой злостью в голосе сказал Владимир. – Кто из вашей чудесной семьи открыл клетку и выпустил Каафа?

– Господи… – в ужасе прошептал Маевский.

– И второй вопрос, следом – как думаете, куда они отправились теперь?

* * *

– Дима, постой! – взмолилась задыхающаяся от бега Татьяна.

– Нельзя, – отрезал Теплов. – Нам нужно добраться до усадьбы, пока крестьяне не опомнились…

– Дима, умоляю! – Таня без сил упала на траву и обратила на него взгляд, полный слез. – Это уже не важно! Скажи лишь одно – ты правда веришь мне? Веришь, что я не могла убить Кузьму Силыча?

– Таня, идем, – уже мягче попросил Теплов.

– Нет, мне нужно знать, – тихонько ответила Маевская. – Клянусь тебе, я нашла его уже умирающим! Кто-то побывал в его доме до меня! Если ты меня подозреваешь, то лучше иди, потому что я не смогу жить, зная, что мой любимый видит во мне убийцу!

Дмитрий опустился перед девушкой на колено, нежно накрыл ее ладони своими и произнес:

– Никогда. Я никогда не усомнюсь в тебе, слышишь? Но у нас еще будет время поговорить. А сейчас надо бежать!

Улыбка осветила заплаканное лицо Тани. Она оперлась на протянутую руку и с новыми силами бросилась бежать. Они пересекли луг и аллею из яблонь, наконец оказавшись на крыльце старой усадьбы, где смогли перевести дух. Теплов нервно оглянулся, но не заметил следов погони. Чуть успокоенный, он поднялся по скрипнувшим ступеням, мельком отметив, что каких-то два дня назад семейство Маевских спокойно пило чай на этом самом месте…

– Мама! – крикнула Таня, войдя в прихожую. Дом стоял темен и молчалив. Кажется, никто не озаботился тем, чтобы разжечь свечи.

– Матушка? – неуверенно повторила Таня, испуганно озираясь. Ее тревога передалась Теплову. Он извлек из кармана револьвер, ободряюще положив руку на плечо девушки.

– Я здесь, – раздался тихий голос Ольги Сергеевны. – В столовой.

Внутри молодых людей встретил все тот же полумрак, разгоняемый одиноким подсвечником на обеденном столе. Маевская стояла на границе освещенного круга, вскинув подбородок. Ее неестественно вытянувшаяся фигура будто дрожала от напряжения.

– Мама, что происходит? – шагнула к ней Таня, но Ольга предупреждающе вскинула руку:

– Стой! Ни шагу! Не подходи!

Девушка неуверенно остановилась, бросив беглый взгляд на Теплова, словно ища его поддержки. Но молодой человек смотрел не на нее и не на Ольгу, а в темноту, сгустившуюся за спиной застывшей женщины. Туда, где пламя свечи едва заметно отражалось в паре блестящих глаз.

– Вернулись, голубки? – спросил кто-то из мрака. По плечу Ольги Сергеевны скользнула пятипалая лапа, насмешливо царапнув шею женщины острым когтем. Таня испуганно всхлипнула, тоненько, точно мышка.

– Что такое, дитя? – насмешливо спросило существо, скрывающееся за ее матерью. – Неужели ты не узнаешь меня?

Обладательница когтистой лапы сделала шажок вперед. В свете свечей из темноты проступило знакомое бледное лицо, обрамленное седыми волосами. Ввалившиеся глаза походили на черные провалы, в которых теплился жуткий маниакальный огонек.

– Разве так встречают любимую бабушку? – прошамкала Мария Васильевна.

* * *

Пробежка по ночному лесу давалась Корсакову тяжело. Он вообще не отличался излишним атлетизмом, а после нескольких месяцев, проведенных в постели и коротких прогулках по саду, подобный марафон грозил свести его в могилу. Маевский не обратил на это ни малейшего внимания. Подобно медведю он бежал напролом, движимый одной-единственной целью – добраться до усадьбы раньше, чем освобожденный Кааф. Именно поэтому, когда Андрей Константинович резко остановился, Владимир, не ожидавший этого, чуть не влетел ему в спину.

– Что… – попытался спросить Корсаков, но горящие от напряжения легкие издали лишь хриплое шипение. – Что такое? Почему вы остановились?

– Тихо! – шикнул Маевский. Он поднял голову, став неуловимо похожим на охотничьего пса, только разве что воздух носом не втягивал. – Будто бы он перемещается по деревьям…

– Только этого не хватало, – пробормотал Корсаков, направив дуло охотничьего ружья вверх. Мертвые ветви, лишенные листьев, тихо поскрипывали в темноте. Несмотря на ночной холод, по спине Владимира струился холодный пот. Ему было не привыкать сталкиваться с потусторонними угрозами. Более того – Корсакова готовили к этому всю его жизнь. Но сейчас, впервые за долгое время, его посетила жуткая в своей простоте мысль: «Я же могу сгинуть здесь, в глуши, среди болот». Он не получит никаких ответов. Не найдет виновника трагедии в Балканских горах. Не раскроет тайну своих способностей и существа в зеркале. Он просто сдохнет, самонадеянно сунувшись выручать друга от сектантов, но столкнувшись с непостижимой древней силой.

– Черта с два, – пробормотал Владимир. Звук собственного голоса развеял морок. Нет. Не для того он захлопнул дверь в другой мир. Не для того отправил обратно в ад баронессу Ридигер. И не для того спас юнкеров от мстительного колдуна. Он выжил тогда – и уж точно не станет сдаваться сейчас.

– Прошел мимо, – шепнул Маевский рядом. – Он идет в сторону усадьбы, как вы и думали.

– Мы сможем его опередить?

– Нет. Если только он не наведается в деревню сначала.

– Это было бы вполне логично, – признал Корсаков. – Там больше пищи. А Кааф, после векового заключения, очень голоден.

– Да простит меня Бог, но надеюсь, что вы правы, – мрачно сказал Маевский. – Идемте!

Мужчины снова перешли на бег. Уже достигнув опушки, они услышали отчаянный звон колокола.

– Все-таки в деревню, значит, – с тяжелым сердцем произнес Маевский. Он остановился, глубоко вздохнул и обернулся к Корсакову: – Владимир Николаевич, обещайте, что позаботитесь о моих родных!

– О чем вы? – не понял Корсаков.

– Бегите в дом, помогите им подготовиться. А я пойду в деревню.

– Вы с ума сошли?!

– Нет. Но я в ответе за своих крестьян так же, как за семью. Быть может, я смогу помочь им дать отпор Каафу и задержать его. Поспешите!

С этими словами Андрей Константинович бросился в сторону деревни.

* * *

В доме тоже услышали бешеный звон деревенского колокола. Мария Васильевна рассмеялась мерзким каркающим смехом.

– Что там происходит? – спросил ее Дмитрий.

– Мой господин почтил их своим присутствием, – пояснила старуха.

– Господин? – переспросила ее Татьяна.

– Святой Кааф, посрамитель воронов, деточка, – ответила Мария Васильевна. – Я отпустила его на волю. Он не любит солнечный свет. А сейчас настало его время, время тьмы и крови!

– Но зачем, матушка, зачем вы выпустили его? – подала голос Ольга, которую старуха продолжала крепко держать за шею.

– Зачем? – Маевская снова рассмеялась. – Затем, что я стара, дорогуша. Я умираю. Каково это, как думаешь? Знать, что в твоих землях заключен секрет бессмертия, но распоряжается им один человек? «Батюшка» Варсафий. – Она пролепетала это имя с издевательской подобострастностью. – Источник был в его власти, но он ни с кем не желал делиться. Он думал, что ему решать, кому умирать, а кому жить вечно. Так мне поведал муж. Он-то был человеком покладистым, богобоязненным. Слова супротив традиции сказать не смел. Что ж, а я с этим не согласна! И нашла другой выход!

– Так это вы! – внезапно понял Теплов. – Вы убили Исаева!

– Кого? – не поняла Мария Васильевна, но затем на ее лице проступило узнавание. – А, ты про того человечка, которого явился искать. Умный мальчик! Да. Кровь Каафова избрала меня говорить с лесом и зверями, что в нем обитают. Благодаря мне родила земля! Ловилась рыба! Приходили на заклание животные! Волки, охраняющие остров, шепнули мне о разбившейся повозке. И я поняла, что вот он, мой шанс. Мой дядя, брат первого Маевского, тоже открыл этот способ. Видишь ли, кровь Каафа наделяет нас чудесными силами, но чтобы выжить – хватит и любой другой. Когда я нашла повозку, кучер был уже мертв. Я припала к его ране прямо там, на месте крушения. Никогда ранее не чувствовала я себя столь сильной. Столь свободной.

– А Исаев? – спросил Теплов, пытаясь как можно небрежнее сделать шаг в сторону.

– Он был еще жив, – ответила старуха. – Я забрала его. Спрятала в землянке, что когда-то вырыл дядюшка. Даже выходила его, по доброте душевной… Хотя нет, конечно же. Он был моим источником живой крови. Я пила, пока не набралась сил. Пока не стала иной.

Мария Васильевна чиркнула когтем по шее замершей Ольги, оставив кровавую царапину.

– Думаешь, я не разгляжу твои намерения? – рявкнула она Дмитрию. – А ну остановись! И брось свое диковинное оружие, иначе она умрет!

– Нет! Мама! – крикнула Таня.

– Поговори с любимым, Танюша, – ласково обратилась к ней бабушка. – Убеди его быть послушным. Ради мамочки.

– Дима, прошу тебя, – всхлипнула Таня. – Сделай так, как она просит!

Теплов никогда не считал себя хорошим стрелком. Вероятность того, что он сможет попасть в старуху и не задеть при этом Ольгу Сергеевну, казалась минимальной. И хотя он понимал, что другого выхода у него нет, Дмитрий не мог заставить себя стрелять в мать Тани, под умоляющим взглядом девушки. С тяжелым вздохом он опустил пистолет на пол и вернулся обратно к любимой.

– Вот и молодец, – наградила его довольным взглядом Мария Васильевна.

– Но почему лес перестал слушаться тебя? – спросила ее Татьяна.

– Не перестал, конечно! – Старуха будто бы усмехнулась абсурдности предположения. – Мне просто стало не до мерзких наглых смердов и их спокойствия. Увы, Кузьма, старый умный лис, пронюхал, что дело нечисто. Стал подозревать меня, когда лес отвернулся от них. Пришлось заставить его замолчать. А твой потерянный друг просто перестал быть нужен. Я стала сильной, высосав всю его кровь до последней капли. Теперь Варсафий мертв, а мой господин свободен! И вознаградит меня вечной жизнью!

– А что будет с нами? – сдавленно спросила ее Ольга Сергеевна.

– Это решать Ему! – возвестила Мария Васильевна. – Вас я оставлю до его прихода.

Взгляд ее блестящих безумных глаз упал на Теплова.

– А вот тебя, кутенок, я убью тотчас же!

Старуха Маевская продолжила свою пугающую перемену. Ее лицо вытянулось вслед за выдавшейся вперед челюстью. На месте беззубого рта, прокалывая окровавленные десны, проступили острые клыки, похожие на акульи. Согбенная спина еще больше выгнулась колесом. Пасть с хрустом выдалась вперед, принимая форму круга, знакомую Теплову по ранам на теле Исаева.

Резким движением Мария Васильевна отбросила Ольгу в угол комнаты, а сама припала на четвереньки, скребя ногтями пол. Татьяна в ужасе прижала руки ко рту и отступила назад. Дмитрий закрыл ее собой от стремительно превращающейся в чудовище старухи. Глаза Марии Васильевны в полумраке столовой сверкнули волчьим блеском. Она ощерилась, а затем, с невозможной для своего возраста и казавшегося тщедушным тельца ловкостью, подпрыгнула, взгромоздившись на обеденный стол. Пальцы рук игриво пробежались по столешнице. Старуха уперлась ладонями, оттолкнулась и вновь со звериной прытью взмыла в воздух, шипя и протягивая когти к горлу Дмитрия.

Раздался грохот, от которого уши находящихся в столовой наполнились болезненным звоном. Посреди своего прыжка старуха встретилась с зарядом дроби и бесформенным кулем отлетела к противоположной стене комнаты, прочь от Дмитрия и Татьяны. В дверях столовой стоял Корсаков, опустив дымящийся ствол охотничьей двустволки.

– Право слово, дети мои, вас ни на секунду нельзя оставить одних, – невозмутимо объявил он. Шутка была не слишком уместной, но Владимиру чертовски нужна была поддержка. А персона ехидного всезнайки помогала сохранять столь необходимые крупицы спокойствия. Не говоря уже об окружающих. Выстоит он, сохранит холодную голову – возможно, удастся и остальным.

Прежде чем Дмитрий успел ответить, от стены, где упала Мария Васильевна, раздался препротивный хруст. Корсаков обеспокоенно привстал на цыпочках, стараясь разглядеть из-за стола, что там происходит. Маевская, несмотря на дуплет дроби почти в упор, не просто осталась жива. Ее раны кровоточили, плоть местами была вырвана с мясом, а на левой руке не хватало нескольких пальцев, но старуха уже поднималась с явным намерением выпустить Корсакову кишки.

– Нет-нет, мадам, прошу вас, не надо вставать ради меня! – с нервным смешком обратился к ней Владимир, со щелчком преломив ствол ружья. Стреляные гильзы упали на пол с гулким цокотом, отчетливо слышным в повисшей тишине.

– Ты не посмеешь! – пробулькала окровавленной пастью Маевская. – Я бессмертна! Во мне течет благодать Каафова! Я…

Корсаков не дал ей договорить. Второй выстрел дуплетом с близкого расстояния снес чудовищу голову, разбрызгав кровь по стене. Лишенное мозга изломанное тело, трепыхаясь, осело обратно на пол. Сопровождаемый шокированными взглядами забившихся по углам Ольги и Татьяны, Владимир прошествовал к ближайшему стулу и несколькими мощными ударами отломал ему ножку. В полном молчании он поднял с пола револьвер Дмитрия, подошел к телу Марии Васильевны, упер острый конец деревяшки ей в грудь на манер кола и, под испуганные всхлипы женщин, забил его, используя пистолет в качестве молотка. Лишь после этого он обернулся к собравшимся и сказал:

– Боюсь, что это только начало. И если вы намереваетесь пережить эту ночь, то слушайте меня внимательно.

XVI

9 мая 1881 года, ночь,

усадьба Маевских

Корсаков отдавал команды – коротко, четко, отрывисто. На счету была каждая секунда. Колокол в деревне умолк. То ли от безысходности, то ли потому, что звонить стало некому. Это означало лишь одно: вскоре Кааф явится в усадьбу. Поэтому каждый обитатель дома получил свою задачу.

Ольге и Татьяне Владимир передал два мешочка с загадочным порошком. Женщины получили наказ обойти дом и рассыпать содержимое так, чтобы оно образовало два замкнутых круга. Занятие оказалось весьма кстати – мать и дочь пребывали в состоянии глубокого шока. Весть о том, что Андрей Константинович, вероятно, погиб, также легла на их плечи тяжким грузом. Дмитрий, вооружившись топором, строгал колья из ножек кухонной мебели. Сам Корсаков закрылся в кабинете Маевского на втором этаже, яростно чертя защитные фигуры.

Спустя пять минут выжившие вновь собрались в столовой, где Владимир организовал импровизированный военный совет. Оружие было сложено на обеденный стол – два ружья, два револьвера, четыре импровизированных кола, топор и кухонный тесак да трость-шпага. Корсаков скептически оглядел нехитрый арсенал.

– Думаешь, это поможет? – неуверенно спросил Теплов, проследив за его взглядом.

– Я не знаю, – честно ответил Корсаков. – Но я дал Андрею Константиновичу слово, что сделаю все, что в моих силах, дабы вас защитить. И сдаваться без боя не собираюсь.

– Он придет за нами? Кааф? – тихонько спросила Татьяна. Она стояла, зябко ежась, за спиной матери, уступив той один из сохранившихся стульев. Ольга Сергеевна сидела, уставившись в пространство отсутствующим взглядом.

– Да, – кивнул Корсаков. – У него нет другого выхода. Это чудовище сковано защитным кругом, опоясывающим остров с вашей усадьбой. В иных обстоятельствах я бы давно предложил покинуть это место, но…

– За пределами острова мы умрем, – констатировал Теплов.

– А значит, так или иначе нам придется встретиться с ним лицом к лицу, – подтвердил Владимир.

– Но кто он… Или что оно такое?

– Я не знаю, – признался Корсаков. – Судя по превращению Марии Васильевны и вашим кровавым ритуалам, я бы предположил, что он является существом, которое у нас зовут вурдалаком или упырем, а в Европе – вампиром.

– Однако у вас есть сомнения, Владимир Николаевич, – впервые подала голос Ольга.

– Да. Легенды о созданиях, пьющих кровь, есть почти в каждой культуре. Конечно, в чем-то сильно отличаются друг от друга – античные вампиры, говорят, откусывали жертвам носы. Некоторые случаи обнаружения вурдалаков даже задокументированы. Мой предок сталкивался с подобным существом в годы Отечественной войны. Но Кааф не похож на все эти истории. Он управляет природой вокруг. Его кровь целительна для людей, но губительна для животных – отсюда мертвые вороны из преданий и вокруг мертвого чиновника. Волки почуяли это в вас, Татьяна, когда вы нашли Дмитрия. Но из-за действий Марии Васильевны защита начала спадать, отсюда и искусанный сын кузнеца. О таком я раньше не слышал. Если верить легендам, которые пересказали мне Андрей Константинович и Кузьма, Кааф существует с библейских времен. Но уже тогда люди передавали друг другу знания о том, как уничтожить вампира. Раз его не смогли убить, а единственным выходом стало заточение здесь, то…

Корсаков тяжело вздохнул и обвел присутствующих усталым взглядом.

– Я не знаю, насколько действенным окажется наше оружие. Но попробовать стоит.

– Вы сказали, что люди знали, как убить упыря? – спросила Таня. – Что для этого требуется?

– О, тут есть из чего выбрать! Марии Васильевне, как мы видим, хватило пуль. Что же касается традиционных способов… Вампира можно проткнуть металлическим штырем, пригвоздив его к земле. Вбить в сердце острый деревянный кол, желательно – осиновый, но выбирать не приходится. Отрубить голову. Набить пасть чесноком. Сжечь дотла и развеять прах по ветру.

На суровом лице Корсакова впервые за разговор блеснула улыбка, от которой собравшимся, правда, стало слегка не по себе.

– И будьте уверены, – закончил он. – Я намереваюсь опробовать каждый способ, пока эта тварь не уползет обратно в свою пещеру, закрыв за собой дверь клетки!

* * *

Кааф не заставил себя ждать. Облаченный в черную рясу отца Варсафия, он был бы почти не виден в ночи, если бы не белые, словно простыня, голова и руки, выглядывающие поверх одежды. Кааф не шел – он плыл, паря в нескольких метрах над землей. В одной руке чудовище без видимых усилий держало обмякшее тело человека. За ним, следуя на почтительном расстоянии, бежали три волка.

Приблизившись к дому, Кааф увидел Корсакова, ждущего его за пределами двух охранных кругов, рассыпанных Маевскими. Вампир плавно опустился на землю и бросил свою жертву к ногам Владимира. Тот с трудом подавил желание вздрогнуть, когда перед ним упал окровавленный человек, в котором при ближайшем рассмотрении удалось опознать Маевского. Израненный хозяин усадьбы тихо застонал – в нем еще теплилась жизнь.

Кааф молча разглядывал Корсакова. Тот смотрел на чудовище в ответ. Во плоти он оказался даже ужаснее, чем на статуях. Ростом под десять футов, увенчанный непропорциональной лысой головой, покрытой странными шишками и наростами. На лице алела круглая пасть-присоска, полная острыми клыками. Над ней горели два узких хищных глаза, похожих на змеиные. Руки оканчивались длинными когтистыми пальцами, покрытыми начавшей запекаться кровью. Да, Кааф был поистине кошмарен.

– Склонись, – прошелестело чудовище. Сказано это было шепотом, но от его голоса будто бы задрожала земля. – Склонись предо мной!

Корсаков, однако, не стал опускаться на колени. Или отвечать. Он просто вскинул ружье и спустил оба курка. Мощный заряд дроби врезался в грудь вампира. Тот устоял, однако, не ожидая такой прыти, отступил на шаг назад. Из-за его спины с рычанием рванулись вперед волки. Владимир отбросил в сторону разряженную двустволку и, схватив Маевского под мышки, потащил его в сторону дома, явно проигрывая хищникам в скорости. Но когда первый зверь почти достиг Корсакова, с балкона дома раздался сухой треск винтовки. Волк жалобно заскулил и упал, завертевшись на земле от боли. Стоящий на балконе Теплов передернул затвор ружья, вложил новый патрон и выстрелил снова. На этот раз пуля не попала в бегущего следом зверя, но тот был вынужден инстинктивно отшатнуться в сторону. Это дало Корсакову время перевалиться с Маевским за первый из охранных кругов. Волки прыгнули вперед, но в воздухе натолкнулись на невидимую преграду и откатились от нее, будто от стены. Владимир уже извлек из кармана револьвер и выстрелил в ближайшего хищника почти в упор. Ручная пушка системы Ле Ма громыхнула, выкрутив руку отдачей, но пуля достигла цели. С балкона опять выстрелил Теплов, поразив третьего волка.

Кааф уже опомнился и последовал за Корсаковым. Он не летел и не прыгал, как Мария Васильевна. Вампир двигался медленной походкой хищника, уверенного, что добыча от него никуда не денется.

Владимир миновал второй круг защиты. Из дома ему навстречу выскочили Татьяна и Ольга, несущая в руках кувшин, куда Корсаков и Теплов предварительно перелили керосин для фонаря. Кааф к этому моменту достиг первого кольца – и перешагнул его, не замедлив поступи ни на мгновение. Ольга Сергеевна с отчаянным криком метнула в приближающееся чудовище свой кувшин. Сосуд попал в Каафа и разбился, облив вампира горючим содержимым.

Корсаков не упустил своего шанса. Он со щелчком взвел курок второго, дробового, ствола своего массивного револьвера, куда он зарядил самодельный зажигательный патрон. Оглушительно грохнул выстрел, окутав Владимира облаком дыма. Облитый керосином Кааф вновь пошатнулся – и вспыхнул, словно спичка.

Но не остановился.

Полыхая, как гигантский факел, вампир шагнул вперед, будто огонь не доставил ему ни малейшего неудобства.

– Назад, в кабинет! – крикнул Корсаков. Ольга и Татьяна подхватили обессиленного Маевского под руки и потащили в дом. Снова хлестнул выстрел с балкона. Владимир, осознавая тщетность своих усилий, все равно начал всаживать в наступающего вампира пулю за пулей, постепенно отходя к дверям.

Огонь, объявший Каафа, тем временем почти погас, дотлевая на обрывках рясы: пламя не оставило на коже и следа. Преследуемый по пятам неуязвимым чудовищем, Корсаков почел за лучшее развернуться и броситься в дом. Внутри ему пришлось подгонять женщин и взвалить Маевского себе на плечи, но общими усилиями им удалось втащить Андрея Константиновича в кабинет, наскоро защищенный защитными фигурами. К ним присоединился ушедший с балкона Теплов. Дмитрий сменил винтовку на кол и топор, Владимир бросил на стол разряженный револьвер и вооружился клинком из трости. Мужчины заслонили собой Ольгу и Татьяну и устремили взгляды на дверь кабинета.

Кааф не спеша поднялся по лестнице и остановился на пороге. Он оглядел защитные знаки, как Корсакову показалось, с интересом.

– Искусно, – прошелестел вампир. А затем, снова без всяких видимых усилий, переступил охранную черту и оказался внутри кабинета.

«Я сейчас умру», – снова подумал Корсаков. Они бегло переглянулись с Тепловым – и бросились в последнюю безнадежную атаку.

Дмитрий успел первым. Он со всей силы опустил занесенный топор на голову Каафа, но вампир лишь отмахнулся, отразив лезвие голой рукой. Зато это дало Корсакову шанс достигнуть противника. Он вогнал клинок в грудь Каафа и налег плечом, стремясь уложить чудовище на лопатки. С тем же успехом Владимир мог пытаться опрокинуть кирпичную стену. Кааф не шелохнулся, лишь взмахнул руками, отбрасывая мужчин прочь. Дмитрий улетел в угол, Владимир болезненно приземлился на рабочий стол. Он со стоном сполз на пол и попытался вновь подняться, но силы покинули его. Ольга и Татьяна вжались спинами в дальнюю стену кабинета.

Однако Кааф остановился. Он обвел взглядом своих жутких глаз выживших и спросил:

– Кто оставил сии чары? – Кааф мимолетным взмахом руки указал на защитные узоры на полу.

Таиться смысла не было.

– Я, – хрипло ответил Корсаков. Он все-таки смог подняться и собрать достаточно сил и смелости, чтобы вызывающе взглянуть на вампира.

– Хорошо. – Кааф сказал это почти нежно. – Умеющий создавать знает, как разрушить. Пожалуй, я сохраню тебе жизнь…

Владимир удивленно уставился на Каафа. Его поразили не только слова вампира – он старался не смотреть за его спину. Там всеми забытый Андрей Константинович нечеловеческими усилиями смог подняться и тихонько взять оброненный Дмитрием кол.

– Ты освободишь меня из темницы, – продолжил тем временем Кааф.

– Какой темницы? – спросил Корсаков. Маевский бесшумно шагнул вперед, почти сократив дистанцию между собой и вампиром.

– Той, что воздвигли вокруг этих болот, я чувствую ее, – ответил Кааф.

В этот момент Маевский прыгнул.

Он повис на плечах Каафа, впившись зубами в шею чудовища. Вампир зашипел и начал шарить рукой, пытаясь сбросить с себя противника. Андрей Константинович, не разжимая мертвой хватки, занес правую руку и всадил кол в сердце чудовищу.

Впервые за ночь Кааф содрогнулся, выказав боль. Но для того, чтобы убить его, усилий Маевского оказалось недостаточно. Вампир нащупал голову противника, схватил его длинной рукой за шею и, перевалив через себя, грохнул мужчину об пол, выбив из него дух. Уродливое лицо Каафа еще больше исказилось гримасой ненависти.

– Так-то ты платишь мне? – прорычал вампир. Он перевел взгляд на Корсакова и приказал: – Найди, как разомкнуть кольцо вокруг болот. Времени тебе до заката. Иначе ты и те, кого ты пытаешься защитить, позавидуют ему!

С этими словами Кааф дернул Маевского за волосы на затылке, занес над ним когтистую руку – и резко опустил, полоснув когтями по горлу. Жена и дочь Андрея Константиновича горестно закричали, но было поздно. Кааф разжал ладонь и дал Маевскому упасть.

– Не пытайся бежать, – прошипело чудовище, глядя в глаза Корсакову. – Этих уже не спасешь – в их жилах течет моя кровь. Они умрут – здесь ли, от моей руки, или там, без моей силы. Но если задумаешь бежать сам – тебя я настигну быстрее, чем ты покинешь мое узилище.

* * *

Первые солнечные лучи осветили дом Маевских, ставший ареной битвы. В иных обстоятельствах то, что им удалось дожить до рассвета, уже можно было бы счесть победой. Но ни сил, ни повода для радости у спасшихся не было. Ольга и Татьяна не могли даже плакать, чтобы дать выход своему горю – ими овладела серая и беспросветная апатия.

Истерзанное тело Андрея Константиновича отнесли в его спальню и положили на кровать. Тратить время и усилия на его похороны было бы непростительной роскошью. Поэтому, закончив скорбное дело, Корсаков и Теплов закрыли за собой дверь и спустились вниз. Они сели на ступеньки крыльца, тревожно всматриваясь в сторону леса, куда удалился Кааф.

– Ты же не станешь выполнять его волю? – спросил наконец Дмитрий.

– Нет, – покачал головой Корсаков. – Ты сам видел, на что он способен. Я не знаю, как его остановить. Выпустить это чудовище на волю, сейчас, в наше время – значит обречь на гибель тысячи и тысячи людей.

– Тогда спасайтесь, – раздался за их спинами женский голос. Они обернулись и увидели Татьяну, стоящую в дверях дома. Она устало вышла на крыльцо и уселась рядом, обняв Теплова за руку. – Мама уснула. Ей необходим отдых. А я не могу.

– Татьяна, о чем вы? – спросил ее Корсаков.

– Спасайтесь, – повторила девушка. – Это не упрек вам, Владимир Николаевич, поверьте. Просто вы не привязаны к этому месту так, как мы. Нас ждет смерть в любом случае – что здесь, что там, за пределами острова. А у вас есть шанс выбраться отсюда.

– Я не брошу вас, – покачал головой Владимир.

– Но она права, – поддержал невесту Дмитрий. – Ты должен спастись. Только ты знаешь о том, что здесь произошло! Только у тебя достаточно умений и знаний, чтобы понять, как все-таки разделаться с Каафом. Тебе лишь нужно время, которого ты здесь лишен. Поэтому беги! Обещай, что найдешь управу на это чудовище. Что вернешься – и уничтожишь его раз и навсегда!

– Повторю еще раз – я вас здесь не брошу! – повысил голос Корсаков.

– Но это же глупо! – крикнул в ответ Теплов. – Если ты погибнешь, то рано или поздно сюда придут другие люди. Может быть, не завтра. И даже не через десяток лет. Но придут. И вновь станут жертвами Каафа. Или того хуже – освободят его. Ведь если ты не смог справиться с ним – то никто не сможет! Человеческих сил для этого мало! Тут нужны…

Корсаков вздрогнул и посмотрел на друга.

– Что? – осекся Теплов.

– Тут нужны нечеловеческие, – прошептал в ответ Владимир.

– О чем ты? – не понял Дмитрий.

– О том, что остался еще один шанс. – Корсаков вскочил и начал лихорадочно мерить крыльцо шагами. – Он опасный. Возможно – тщетный. Быть может, я сделаю лишь хуже, но… Надо подумать! Надо все продумать! И вы должны будете в точности исполнить все, что я вам прикажу!

Он остановился и спросил Татьяну:

– Скажите, у вас в доме есть большое старинное зеркало?

XVII

9 мая 1881 года, день,

усадьба Маевских

Отражение в зеркале, несомненно, принадлежало Корсакову. Та же напряженная поза. То же осунувшееся лицо. Тот же испуг пополам с мрачной уверенностью в глазах. И даже движения те же. Другими словами – зеркало молчало.

– Я не знаю, что ты собрался делать, но… Ты уверен? – спросил его Теплов, стоящий за спиной.

– Нет, но все иные варианты означают, что я либо погибаю, либо оставляю вас на растерзание Каафу, – ответил Владимир. – Ты запомнил все, что я тебе сказал?

– Да.

– Уверен? – Корсаков усмехнулся. – Может, шпаргалку написать?

– Иди ты к черту! – рассмеялся Дмитрий. – Но, право слово, ты не обязан…

– Обязан, – отрезал Владимир. – А ты обязан спасти свою новую семью. Поэтому слушай еще раз. Я могу обещать что угодно. Могу корчиться от боли. Могу лежать, точно мертвец. Не знаю, что еще я могу делать, если честно. Ничему из этого не верь. Я выйду отсюда в одном-единственном случае. Понял?

– Да, – кивнул Дмитрий. – Спасибо тебе!

– Поблагодаришь, если выберемся, – протянул ему руку Владимир. Теплов пожал ее и оставил друга одного.

Корсаков дождался, пока стихнут шаги. Хлопнет входная дверь. Проследил из окна за тремя фигурами, бегущими прочь от усадьбы. Удовлетворившись, он вернулся обратно к зеркалу и сел перед ним на стул.

Отражение в зеркале, несомненно, принадлежало Корсакову. Оно повторяло его движения точь-в-точь, без изменений и запаздываний. Без жутких ухмылок. Без свистящего шепота. Другими словами – зеркало оставалось зеркалом.

– Так и будешь молчать? – спросил наконец Владимир.

Ответа не последовало.

– Другими словами, ты влезаешь в мои сны. Пугаешь меня до икоты. А сейчас отказываешься являться. Невежливо, mon ami, невежливо…

Наблюдение за собой в зеркале напоминало ему монолог бездарного актера.

– Возможно, ты ждешь какого-нибудь ритуала? Поклонения? Жертвоприношения? Извини, это не в моих правилах, да и жертв вокруг особо нет. Или тебя тоже останавливает круг? В этом все дело? Он не дает мне использовать дар – и тебя тоже отсекает?

Корсаков встал со стула и заходил по комнате.

– Ты уже спас меня однажды. Меня – и других ни в чем не повинных людей. А затем ушел. Значит, я тебе для чего-то нужен, так?

Владимир остановился перед зеркалом, схватил его за края и закричал:

– Тогда почему ты молчишь сейчас? Какой тебе резон было спасать меня в Москве, чтобы бросить погибать в этом чертовом болоте, а?! Отвечай!

Но в отражении он по-прежнему видел только свое перекошенное от гнева и отчаяния лицо. Корсаков разъяренно закричал и ударил в зеркало кулаком. Руку пронзила острая боль, по ободранным и изрезанным костяшкам потекла кровь. Зеркало хрустнуло, по его поверхности побежали трещины.

А потом наступила абсолютная, мертвая тишина. Замолчал старый дом. Не скрипнула ни одна половица под ногами. Не донеслось ни звука сквозь открытое окно.

Брызги крови на разбитом зеркале медленно начали втягиваться в трещины. Поверхность его сделалась жидкой и вязкой словно ртуть. Трещины срастались обратно, будто кто-то запустил время вспять.

Отражение в зеркале медленно растянуло губы в зловещей усмешке.

И Корсакова не стало.

* * *

Его голова стала тюремной каретой, внутри которой беснуется пленник, ведомый на казнь. Он все еще видел и слышал происходящее вокруг, но тело подчинялось чужой воле существа из зеркала. Не-Корсаков внимательно оглядел себя – и, очевидно, остался доволен увиденным. Легкой и беззаботной походкой он вышел из комнаты Ольги Сергеевны. По лестнице – так вообще сбежал вниз с видом беспечного повесы, только что прилипчивую мелодию из оперетки не насвистывал. Казалось, что новый обитатель тела Владимира воспринимал его так же, как ребенок – новую дорогую игрушку, которой надобно насладиться.

День уже начал клониться к вечеру, но точное время угадывалось с трудом – небо затянули свинцовые тучи, не пропускавшие солнечных лучей. С болот поднялся холодный пронизывающий ветер, а трава, еще вчера робко начавшая наливаться зеленью, вновь пожухла и увяла. Со стороны разоренной деревни тянуло гарью и смертью. Черным гнилым зубом торчали развалины мельницы, разрушенной за ночь неведомой силой. Освобожденный Кааф своим присутствием убивал землю вокруг себя.

Не-Корсаков без труда обнаружил уже знакомую своему человеческому вместилищу тропинку на краю усадебных угодий. Сквозь мертвый и жуткий лес он шагал чуть ли не вприпрыжку. Он не обращал ни малейшего внимания на то, что за ним, перепрыгивая с ветки на ветку или пикируя с неба, следовали черные вороны. А вот Владимир, который продолжал следить за происходящим, будто пассажир, глядящий в окно кареты, чувствовал, как птиц притягивает мрачная непреодолимая сила. Крикливая стая все разрасталась и разрасталась, а лес наполнялся их отрывистым карканьем.

Не-Корсаков вышел на поляну перед часовней в корнях дерева и остановился. Двери в темное помещение так и остались открытыми. Над ними, в богохульной имитации распятия, висело обескровленное тело Варсафия. Обитатель часовни явно затаил на бывшего разбойника злобу за сотни лет заточения. Не-Корсаков окинул покойника оценочным взглядом, но остался не впечатлен. С ветки за его спиной слетел ворон и приземлился на плечо. Владимир не мог знать наверняка, но готов был поклясться, что именно эта птица привела его к покойному Исаеву. Ворон оглушительно каркнул – прозвучало это вызовом на бой. Не-Корсаков кинул на пернатого спутника ироничный взгляд, а затем принялся ждать.

Тьма за дверями шевельнулась. На пороге появился уродливый силуэт Каафа. Солнечный свет, похоже, не причинял ему боли, но все равно вызывал неприятные ощущения. По крайней мере, выходить из часовни он не торопился.

– Ты пришел? – проскрипел древний вампир. – Смельчак…

Не-Корсаков шутовски поклонился, выражая благодарность за столь высокую оценку. Не ожидавший такого ворон каркнул и взлетел, вернувшись к своим сородичам. Птицы расселись на голых ветвях деревьев вокруг поляны, точно зрители в древнеримском амфитеатре.

– Я чувствую, что стены вокруг моей темницы все еще стоят, – продолжил Кааф. – Ты так торопишься умереть?

Не-Корсаков неопределенно пожал плечами, как бы говоря: «Уж извините!»

Кааф двигался дьявольски быстро. Вот он стоял в дверях часовни – а вот возник прямо перед Владимиром в мгновение ока. Корсаков с ужасом понял, что вчерашний неторопливый марш за ними был лишь извращенной шуткой древнего существа. Пули, колья, горящие лампы – Кааф просто рисовался перед ними. Захоти вампир убить их – сделал бы это за долю секунды, и Корсаков не успел бы даже выстрелить.

Кааф тем временем схватил его за шею, сдавил и поднял над землей. Глаза существа метали громы и молнии.

– Глупец! – прошипел вампир. – Я живу на этом свете более тысячи лет! Знаешь, сколько таких червей, как ты, я повидал? Знаешь, скольких убил?!

Он попытался нажать еще сильнее, но… Рука существа напряглась. Взбугрились мускулы под серой мертвенной кожей. Затем конечность забила дрожь. Казалось, что не-Корсаков внезапно потяжелел как минимум на тонну. Кааф разжал хватку и отшатнулся. Гнев в его взгляде сменила эмоция, отдаленно похожая на удивление.

– Quis es?^[70] – пораженно спросил он.

Не-Корсаков склонил голову набок, будто предлагая собеседнику угадать.

– Не может быть! Я единственный! Нет подобных мне!

Не-Корсаков покачал головой, показывая: «Не угадал». А затем он шагнул вперед.

И Кааф, тысячелетний вампир, вселявший ужас в людей с незапамятных времен, повелевающий и человеком, и зверем, неуязвимый для смертного оружия – отступил.

Не-Корсаков сделал еще шаг.

Кааф попятился.

Впервые в своей бесконечно долгой жизни он испытал настоящий страх.

Не-Корсаков улыбнулся, а затем медленно развел руки в стороны, став похожим на самое элегантное огородное пугало на сотни верст вокруг.

– Кар!

Одинокий ворон сорвался с дерева и спикировал на Каафа. Он ударил клювом по голове чудовища и вновь взмыл в воздух. Описав круг над поляной, ворон уселся обратно на плечо не-Корсакова.

Кааф коснулся раны на голове и поднес когтистую ладонь к лицу. На ней алела кровь. Чудовище перевело испуганный вариант на не-Корсакова. Тот не касался его. Не произносил вслух заклятий. Не проводил сложных ритуалов. Одной вскинутой брови, одного желания хватило для того, чтобы лишить Каафа тысячелетней защиты. Потому, что никто не может откладывать свидания со смертью вечно.

Воздух над поляной разорвался от птичьего крика. Сотни воронов вспорхнули и упали сверху на вампира. Клювы и когти рвали его плоть, вырывали куски и целили в глаза. Дико завопив, Кааф закрутился на месте, размахивая длинными руками-плетьми, но его усилия оказались тщетны. Каркающая черная волна накрыла его, свалила с ног и не дала подняться. Владимир никогда бы не подумал, что глотка столь жуткого существа способна издавать такие жалобные звуки.

Вороны ждали тысячу лет. И их черед настал.

Не-Корсаков удовлетворенно отряхнул руки, развернулся и зашагал прочь.

Прямиком к границе защитного круга.

* * *

– Мне кажется, нам стоит поговорить? – позвал Владимир из крохотного закутка где-то в глубинах своего тела.

Его новый хозяин не отреагировал. Он шел по прямой, не выискивая тропинок и не обращая внимания на препятствия. Острые крючковатые ветви деревьев и кустарников расступались перед ним. Коварная болотная топь отказывалась принимать. Весь остров точно боялся разозлить своего нового владетеля.

– Остановись! – снова попытался Владимир. – Я не позволю тебе пользоваться моим телом, как экипажем!

Не-Корсаков лишь отмахнулся от его мыслей, как от назойливых мошек. Он без труда поднялся по крутому склону, оказавшись у одного из жутких Каафовых распятий, обозначающих границы бывших владений вампира. Остановившись у мерзкого идола, не-Корсаков смерил его разочарованным взглядом и легонько ткнул пальцем. Массивное деревянное изваяние с протяжным стоном рухнуло наземь. Не-Корсаков удовлетворенно кивнул и двинулся дальше. Но тут его ожидал неприятный сюрприз. Как он ни старался, но сделать следующий шаг прочь от острова ему не удавалось. Не-Корсаков раздраженно остановился и задумался. Попробовал шагнуть вперед правой ногой. Затем левой. Подпрыгнул. Все его ужимки оказались бесполезны. Он опустился на колени и зашуршал прошлогодней листвой. Затем, игнорируя грязь, а вскоре и кровь на ладонях и пальцах, принялся копать, пока не обнажил камень с древним узором. Не-Корсаков поднялся и гневно топнул ногой.

– Теперь готов поговорить? – со всем возможным в бестелесном состоянии ехидством уточнил Владимир.

И в его голове стало тесно.

Они стояли друг напротив друга. Корсаков – усталый, грязный, окровавленный. Его двойник – такой же, как в повторяющемся кошмаре. Элегантный, уверенный в себе, порочный. Идеальный.

– Думаю, ты узнаешь охранный круг? – обратился к нему Владимир. – Если мы с тобой или кем-то вроде тебя действительно встретились полгода назад в доме Ридигеров, то там было нечто похожее. Сделано куда более топорно, конечно. Но хватило, чтобы удержать тебя внутри. А здесь… Ты погляди-ка, настоящий шедевр. Образец утраченных ныне знаний.

Не-Корсаков утомленно склонил голову набок и покрутил в воздухе указательным пальцем – «Переходи к делу уже».

– Я не мог позволить тебе спокойно разгуливать по миру в виде меня, – продолжил Владимир. – Судя по тому, что я только что видел, ты страшнее и сильнее даже Каафа.

Не-Корсаков благодарно кивнул, принимая его слова как комплимент.

– Поэтому я отослал Дмитрия и Маевских прочь. Да, возможно, они недолго проживут вне усадьбы. Но ведь и я не вечен. Как думаешь, сколько я смогу здесь протянуть? Насколько ты сможешь продлить мою жизнь?

Не-Корсаков пожал плечами:

– Не знаю, какие цели ты преследуешь, но вряд ли они включают в себя прозябание посреди муромских болот, – вкрадчиво сказал Владимир. – Поэтому позволь сделать тебе предложение. Уходи прочь. Оставь меня сейчас. Я уже знаю, что ты всегда рядом. Ждешь своего шанса. И, сдается мне, что ты азартен.

Не-Корсаков дважды хлопнул в ладоши, бесшумно, отрывисто, поздравляя собеседника с удачной догадкой.

– Так отступись сегодня, – попросил Владимир. – Сам понимаешь, мне от тебя не сбежать. Рано или поздно мы встретимся вновь. И ты получишь новый шанс, а дальше – посмотрим, чья возьмет. Что скажешь?

Не-Корсаков покивал, притворно раздумывая над его предложением. Лицо двойника вновь исказила усмешка. Он протянул руку и вновь, как тогда, на Большой Морской, коснулся лба Владимира указательным пальцем.

Голову пронзила адская боль.

* * *

Согласно уговору, Теплов и Маевские остались ждать Корсакова на тропинке сразу за охранным кругом – там, где Дмитрий и Татьяна встретились впервые. На болота опускались сумерки, от воды тянуло промозглой сыростью. Женщины кутались в те немногие вещи, что успели унести из дома. Дмитрий же, не выпуская из рук винтовки, вглядывался в лес по ту сторону защитной границы.

Его ожидание было вознаграждено.

Из-за деревьев показался человек. Он брел медленно, слегка пошатываясь. На руках запеклась кровь, щеки изможденно впали, а черты лица заострились.

Словом, Корсаков походил на покойника.

Теплов, окрыленный внезапной надеждой, поднялся с земли и ступил было навстречу, но остановился. Он вспомнил напутственные слова Корсакова: «Дождись, пока я сам переступлю границу крута. Не пытайся помочь мне. Не входи внутрь сам. Не пытайся его нарушить, как бы я ни умолял тебя. Если видишь, что я не могу покинуть остров – забирай Маевских и беги. Проживи хоть еще несколько недель вместе с невестой».

Дмитрий подозрительно уставился на направляющегося к ним Корсакова.

Тот подошел вплотную к тому месту, где под землей лежала древняя защитная граница. Помедлил. Занес ногу.

И переступил крут.

Это последнее усилие лишило его всех оставшихся сил. Он опустился на землю и нервно расхохотался. Теплов неуверенно переминался с ноги на ногу, не понимая, как реагировать на такое странное поведение друга.

– Кончено? – нервно спросила Татьяна из-за спины.

Корсаков отсмеялся и утомленно кивнул головой:

– Конечно!

– Он мертв?

– Мертвее не бывает, – подтвердил Корсаков. Его слова обрушили невидимый барьер, застывший между ним и его новыми друзьями. Дмитрий, Татьяна и Ольга Сергеевна бросились к нему, наперебой спрашивая о его здоровье, обнимая, целуя и радостно смеясь.

В этот момент Владимир, как никогда раньше, был уверен – все пережитые ужасы, затраченные усилия, полученные раны и пролитая им кровь стоили того.

– Спасибо, друзья мои, – обратился он к Тепло ву и Маевским. – Но давайте уж либо вернемся обратно в дом, чего бы мне не хотелось, либо попытаемся выйти на дорогу. Ночевать на этой тропке я не согласен.

– Но как же… – начала Таня. – Разве нам…

– Разве вам можно покинуть остров? – понял ее Владимир. – Увы, я не знаю. Но, быть может, со смертью Каафа спало и ваше проклятие. И, боюсь, у нас лишь один способ это проверить! Пойдемте?

Он ободряюще улыбнулся и зашагал по тропинке.

XVIII

23 мая 1881 года, день,

Владимир

Венчались безотлагательно – в пустой Троицкой церкви, что стояла у владимирского дома Теплова. Восприемниками выступили Корсаков и служанка, подтвердившая, что «знает брачующихся с младых ногтей». Нарушение, конечно, вышло грубейшее, но Дмитрий и Татьяна не готовы были терять ни секунды.

– Господи, Боже наш, славою и честию венчай я! – троекратно благословил их батюшка, пузатый и карикатурно низкий дедушка с теплой улыбкой и добрым взглядом, разительно отличающийся от отца Варсафия.

За спинами молодых и поручителей счастливо плакала Ольга Сергеевна.

Первые дни четы Тепловых были наполнены радостью. Для Татьяны, проведшей всю жизнь среди болот, да и для ее матери, не видевшей ничего, кроме бедного теткиного дома, даже провинциальный Владимир стал ярким, непознанным миром, наполненным светом и новыми ощущениями. Дмитрий без устали водил их по городу, кормил в ресторанах или зазывал в увеселительный сад на городском бульваре. Баснословные деньги тратились на наряды, украшения и угощения. Корсаков, решивший задержаться во Владимире для поправки сил и нервов, не мог нарадоваться, глядя на них.

Именно поэтому он стал первым, кто увидел тревожные признаки.

Легкий кашель временами одолевал молодоженов еще в церкви. Но чем дальше, тем более явным он становился. Спустя неделю симптомы хвори Маевских игнорировать стало невозможно. На прогулки не хватало сил. Еда не давала насыщения. Подарки не приносили радости. Для Корсакова стало настоящим ударом – он почти поверил, что ему удалось-таки победить и Каафа, и фамильное проклятие, а Те-плов с избранницей смогут оставить все ужасы позади и жить счастливой полноценной жизнью. Владимир судорожно перебирал в памяти ритуалы снятия сглазов, листал привезенные с собой книги и записи, но ответа не было. Судьба оказалась сильнее.

В последний раз они с Дмитрием встретились ранним утром в понедельник, на гребне холма у древних соборов. В город пришло лето – сияло рано взошедшее солнце, в садах пели птицы, а воздух был напоен ароматом цветов. Столь тихий и безмятежный день делал расставание еще больнее.

– Уезжаете? – спросил Владимир, стараясь не глядеть на друга.

– Уезжаем, – подтвердил Теплов. Он еще не вернулся к состоянию разбитого недугом старца, в котором Корсаков застал его несколько недель назад, но бледность, худоба и слезящиеся глаза буквально кричали о вернувшейся болезни.

– Ты же понимаешь, что со смертью Каафа и целительные для вас свойства острова могли исчезнуть?

– Понимаю, конечно, – кивнул Теплов. – Может, и стоило бы провести последние дни здесь, или даже рискнуть и вернуться в Москву, но не уверен, что это доставит мне хоть какое-то облегчение. Не говоря уже о Тане и Ольге Сергеевне. Нет, дружище, уж лучше мы рискнем.

– Хочешь, я поеду с вами? – Голос Корсакова дрогнул.

– Нет уж, уволь, – рассмеялся Дмитрий и тут же согнулся от скрутившего приступа кашля. – Не гоже тебе снова видеть меня таким развалиной. Уж лучше запомни нас с Таней на венчании – красивыми и беззаботно счастливыми.

Он оглядел панораму, открывающуюся с холма, и неуверенно продолжил:

– К тому же мы уже знаем, что неделю протянуть вне усадьбы мы можем. Так что поверь: если нам станет легче, я найду способ дать тебе знать.

– А что скажешь родным?

– Уже отписал письма. Сказал, что влюбился в циркачку, сбегаю с ней в Европу и прошу сильно меня не бранить…

– Ты всегда был оригиналом, – против воли улыбнулся Корсаков.

– Это да… Со службы я тоже уволился. Так что стану затворником. Приведу в порядок усадьбу. Займусь яблоньками. Мог ли ты меня представить провинциальным помещиком, а?

– Никогда.

Теплов обошел Корсакова и встал прямо перед ним, не давая другу отвести глаза.

– Я хотел еще раз поблагодарить тебя.

– За что?! – воскликнул Владимир. – За убитого Маевского? За вырезанную деревню? За то, что не смог спасти вас от чертовой болезни?

– Чушь, – спокойно ответил Дмитрий. – Никто бы не смог сделать большего. Если бы не ты, то мы бы были уже мертвы, а Кааф разгуливал по болотам в надежде выбраться с острова и утопить весь мир в крови. Нет уж. Для большего требовалось бы чудо, а ты, уж прости, не тянешь на святого чудотворца. Но я никогда не забуду, что ты сделал для нас с Таней!

Он порывисто обнял Владимира, отстранился и быстрым шагом заспешил прочь.

– Дмитрий! – крикнул ему вслед Владимир. Теплов остановился, но не повернулся.

– Ты всегда будешь мне другом! – сказал Корсаков. – И поэтому я обязан тебе кое-что сказать. Ты же слышал от старухи Маевской об ином способе продлить себе жизнь, так?

Дмитрий кивнул, все еще стоя спиной к Владимиру. Корсаков мрачно продолжил:

– Тогда ты понимаешь, что я обязательно узнаю, если в муромских топях начали пропадать люди. И у меня не будет иного выбора, кроме как проведать тебя и твою новую семью. Случись так, что я найду вас… – Он осекся, но заставил себя продолжить: – Изменившимися…

– В таком случае я буду рад, что нас найдешь именно ты, – глухо ответил Теплов. Он скрылся за могучим силуэтом Дмитриевского собора. И на этот раз Владимир не пытался его окликнуть.

XIX

25 мая 1881 года, среда, день,

Москва

– Итак, позволь подвести итог твоего развлекательного вояжа во Владимирскую губернию, дабы отвлечься от мыслей о присосавшейся к тебе хищной сущности из иного мира…

Петр пребывал в наиязвительнейшем расположении духа и не считал нужным это скрывать. Братья заняли плетеные кресла посреди сада в доме на Остоженке, из которого младший Корсаков отправился в путь менее месяца назад. Слуга, поставивший на стол между ними чайник с ароматным травяным отваром и две чашки, бросил на Владимира обеспокоенный взгляд, но предпочел промолчать и скрыться внутри усадьбы.

– Ты встретил хищную кровососущую тварь чуть ли не библейских времен. Почти погиб от ее когтей. Позволил в себя вселиться тому самому духу, от которого бежал и который являлся тебе в кошмарах. И – как я мог забыть? – оставил среди болот гнездо упырей, которые, возможно, скоро начнут выходить на охоту. Позволь тебе поаплодировать, ты проделал великолепную работу! Всем бы так отдыхать!

Владимир достойно выдержал упреки брата, невозмутимо попивая чай. Когда Петр закончил, он наградил старшего Корсакова вежливой улыбкой:

– Конечно, ты абсолютно прав.

– Вот только не надо строить из себя блаженного! – взорвался Петр. – Твое место дома! Вместо этого ты струсил – и это чуть не стоило тебе жизни! Хоть подумал, что бы стало с матерью, если бы ты умер там?!

– Ты закончил? – уточнил Владимир.

– Да! Есть, что сказать?

– Есть, – кивнул Владимир. – И если ты перестанешь кипеть, то сам все поймешь. Я знаю Диму Теплова. Может, он и балбес, но у него доброе сердце и чистая голова. Если сила острова еще не иссякла и они с Таней и Ольгой Сергеевной смогут там выжить, то не уподобятся Каафу и Варсафию. А я не перестану искать способ, как избавить их от проклятия. И обязательно его найду. Надеюсь лишь, что успею вовремя.

– А если ты ошибаешься?

– Если я ошибаюсь… – начал Владимир, помолчал мгновение и продолжил: – Если я ошибаюсь и они все же поддадутся соблазну крови, то я сдержу свое слово. И найду их, куда бы они ни попытались бежать.

– Хорошо, допустим, – после некоторого раздумья сказал Петр. – А что же насчет твоего двойника?

– С ним проще, – ответил Владимир. – Я больше не боюсь.

– Да неужели? Может, зря?

– Ну, я же не дурак, – усмехнулся Владимир. – Опасаюсь, конечно. Но во мне нет больше того панического, парализующего ужаса, что приходил ко мне в кошмарах. Пойми – я победил его однажды! Я понял, по каким законам он существует. Я точно знаю, чего он хочет!

– И что тебе это дает? – осведомился Петр.

– Оружие, – ответил Владимир. – С помощью которого однажды я смогу выжечь из себя эту заразу. Но до этого – возможно, обращу его против наших врагов.

– Ты с ума сошел? – ужаснулся Петр.

– Нет. Я отдаю себе отчет, на что способен этот дух, если позволить ему опять пользоваться моим телом. Но знаю и о том, что чары, вроде тех, что были в доме Ридигеров, способны запереть его. Так что поверь мне, я буду крайне осторожен. Но в одном ты был прав – если бы не он, я бы не выбрался с того острова. В каком-то смысле мне следует быть благодарным…

Петр не нашелся с ответом. Некоторое время они сидели в тишине, наслаждаясь запахами весеннего сада. Владимир потихоньку пил чай. Петр лишь мрачно глядел на него. Но все же не выдержал:

– И что же ты намерен делать теперь?

– Как «что»? – Владимир выглядел крайне довольным собой. – То, на чем ты настаиваешь уже несколько месяцев. Отправлюсь домой. Сегодня же отправлю слугу за билетами на поезд. В начале июня буду в Смоленске. И начну поиск тех, кто заманил отца и нас в западню. Не сомневаюсь, что мой дар и дух, что таится внутри, связаны с событиями, что произошли в Болгарии. В доме Ридигеров зазеркальный скиталец охотился за сбежавшим с того света духом. Возможно, с чем-то подобным мы и столкнулись тогда, просто не помним этого. Как бы страшно мне ни было вновь ворошить прошлое, это единственный способ защитить нашу семью. И свой рассудок. Так что пришла пора взглянуть в лицо своим страхам.

– Что ж, слова не мальчика, но мужа, – одобрительно кивнул Петр.

– Да. Мне кажется, нам задолжали ответы.

Он вернул на блюдце допитую чашку и направился в дом, собирать вещи в дорогу, оставив брата задумчиво смотреть ему вслед.

XX

1917 год

Так будет…

Июньское наступление провалилось. Корниловские ударные полки, элита и гордость армии, глубоко врубились в австрийские позиции, но бесстрашные штурмовики погибали один за другим, а идущей следом распропагандированной массе умирать за Временное правительство ой как не хотелось. И когда немцы нанесли ответный удар – они дрогнули. Отступление переросло в бегство. Банды испуганных оборванцев, недостойных зваться солдатами, убивали офицеров, жгли и грабили все на своем пути, откатываясь обратно к границам бывшей империи.

Рота унтер-офицера Жилина оказалась одной из немногих, сохранивших дисциплину. Сказался опыт, выучка, привитая им солдатам. Отходили организованно, прикрывая друг друга. Раненых не бросали. Жилин мог бы списать это на старания младшего офицерского состава, но вынужден был признать, что рота держалась за счет командира. В соседних подразделениях одни офицеры бросали своих солдат, другие – становились жертвами подчиненных, пытаясь встать на их пути к бегству. Жилинская рота была другой. Своего капитана, Андрея Дмитриевича, бойцы уважали. И боялись. Молодой, еще не достигший и тридцати лет, капитан славился дерзкой смелостью. Он лично вел людей в атаку, наводя ужас на врага своей отчаянной безжалостностью. После сражений бойцы вполголоса шептались, мол, Андрея Дмитриевича не берет ни штык, ни пуля.

Однако остановить натиск немцев было не под силу даже бесстрашному капитану. Им с Жилиным удалось унять панику и наладить организованное отступление. Какое-то время они даже избегали противника. Андрей Дмитриевич и впрямь был везучим, словно дьявол. По крайней мере, так начало казаться его подчиненным, когда они вышли к небольшому, оставленному гарнизоном и жителями, городку. Но затем с опушки леса застучали немецкие пулеметы. Коса смерти срезала людей направо и налево. Отступая, Жилин видел, как несколько пуль попали в капитана. Возможно, унтеру лишь почудилось, но на лице офицера в этот момент мелькнула не боль, а странное, ироничное даже, изумление. Словно Андрей Дмитриевич хотел сказать: «Так вот каково получить пулю…»

Единственным укрытием для бегущих солдат стала разоренная церковь на окраине городка. Выжившие закрепились там, отстреливаясь до последнего патрона. Но фрицы подтянули артиллерию – и стены перестали быть защитой.

Грохнуло! Стена взорвалась осколками кирпичей, погребая под собой солдат. Воздух наполнился дымом и пылью. Жилина бросило на пол, выбив воздух из легких. Сверху навалились горы щебня, не давая шевельнуться. Ему оставалось лишь бессильно наблюдать, как ринувшиеся в пролом немцы и последние из его боевых товарищей схлестнулись в отчаянной рубке. В ход шли шашки, штыки, приклады, кулаки и зубы. Бой был страшен – и безнадежен. Один за другим бойцы Жилина падали, сраженные неприятелем. Пока битва не стихла окончательно.

Немцы были ужасающе дотошны. Они переходили от одного павшего к другому. Если лежащий подавал признаки жизни – добивали. Жестко, быстро, не тратя патронов. Штыками и самодельными палицами.

Постепенно фрицы начали покидать церковь. Осталось всего три солдата, заканчивающие грязную работу. И обирающие мертвецов. Их добычей становились медали, фляги, портсигары. Фотокарточки. Шаг за шагом троица приближалась к Жилину. Пока не подошла вплотную.

– Schau! Er lebt noch!^[71] — отрывисто хохотнул солдат.

– Tote ihn!^[72] — подначил его приятель.

– Jetzt bist du dran^[73] — бросил главарь третьему бойцу. Тот пожал плечами, перехватил поудобнее палицу и направился к Жилину.

Не дошел.

Из темноты к нему рванулась стремительная тень. Свистнула сабля. Рука с палицей упала на пол. Солдат завопил, но следующий взмах оружия снес ему голову. Его приятели не успели опомниться, а жуткая фигура с саблей уже оказалась рядом. Несколько ударов – и немцы, захлебываясь кровью, упали.

Стоящий над ними солдат тяжело дышал, разглядывая дело своих рук. А потом случилось нечто, чего Жилин, прошедший три года войны и навидавшийся всяких ужасов, не видел никогда. Таинственный убийца поднес саблю к лицу – и жадно слизал с оружия брызги крови.

– Господи! – выдохнул унтер.

Фигура стремительно, по-звериному, развернулась к нему. Миг – и он оказался рядом. Жуткое окровавленное лицо нависло на Жилиным. И внезапно улыбнулось. Его спаситель бросил на пол саблю и принялся разгребать завал, без видимых усилий поднимая тяжелые камни, которые не давали унтеру шевельнуться. Счистив обломки, он спросил:

– Жив? Можешь встать?

Жилин неуверенно пошевелил конечностями. Было больно – но, кажется, обошлось без серьезных переломов. Жилин кивнул. Спасший его человек протянул руку и рывком поставил унтера на ноги. Жилин кое-как стер с лица кровь и пыль от обломков стены и смог наконец-то разглядеть пришедшего на помощь офицера. После секундной заминки унтер признал в нем своего командира, которого уже считал погибшим.

– Рад видеть! – поприветствовал его капитан Андрей Дмитриевич Теплов-Маевский. Окровавленное породистое лицо офицера походило сейчас на морду хищного зверя. Не замечая страха на лице унтера, капитан поинтересовался: – Ну что, Жилин, еще повоюем? Попьем вражеской кровушки, а?

ИНТЕРМЕЦЦО. «Гатчинская молния»

«Его превосходительству дворцовому Коменданту, генерал-лейтенанту К. Ф. Б…

Сегодня, 23 мая, в 4 часа 10 минут утра, во время разразившейся грозы над Гатчиной, ударом молнии в вершину памятника Коннетабля разрушена вся колонна почти до постамента. Тем усе ударом убит стоявший на посту у подножия памятника городовой петербургской полиции Лука Лобанов».

Жандармский поручик Павел Постольский оторвался от чтения документа и удивленно посмотрел на своего соседа по крытому экипажу.

– Это что же, мы уже получаем донесения на имя коменданта Гатчины спустя всего пару часов после того, как они были отправлены?

– Иногда даже до того, как они попадут на стол генералу, – невозмутимо ответил его попутчик, долговязый ротмистр Нораев. Его лицо всегда напоминало Павлу деревянную статую, пострадавшую от времени и непогоды. Но ни обилие морщин, ни смешной для выслуги лет чин не отнимали главного – ротмистр был одним из самых наблюдательных и искусных сотрудников департамента, с которыми Постольский имел честь быть знакомым. Несмотря на юность и неопытность, поручик уже научился относиться к большинству синемундирных коллег с глубоким скепсисом.

– И с чего же, по-вашему, полковник счел необходимым обратить наше внимание на этот каприз погоды?

– Павел Петрович, если его высокоблагородие счел нужным обратить наше внимание на этот случай, то мы явно имеем дело с чем-то более занимательным, чем обычный каприз погоды, – сухо заметил Нораев.

Экипаж тем временем замедлился, а затем и вовсе остановился.

– Мы прибыли, господа, – объявил возница.

Жандармы вышли из кареты и осмотрелись. Под ногами неприятно чавкала размокшая после ливня дорога. Они находились чуть восточнее Гатчинского дворца, там, где должен был возвышаться обелиск, прозванный по указанию императора Павла «Коннетабль». Но сейчас о тридцатидвухметровой колонне с золотым шаром на вершине напоминал только пьедестал да гигантская груда камней, разбросанных на впечатляющей площади. Удар молнии разбил памятник вдребезги.

Посреди обломков бродили кирасиры, уже начавшие разбор завалов. За их усилиями со стороны наблюдали лейб-гвардейский капитан и полицейский чиновник. К нему-то жандармы и подошли.

– Господа, ротмистр Нораев, честь имею. Это поручик Постольский, – поприветствовал их старший коллега. – Мы прибыли для расследования обстоятельств трагедии.

– Меня о вас не предупреждали, – презрительно дернул усом гвардеец. Полицейский тактично промолчал.

– Прошу. – Нораев протянул ему конверт, запечатанный сургучом. – Здесь вы найдете наши полномочия, заверенные соответствующими чинам. Не беспокойтесь, мы не будем мешаться под ногами. Однако… – Он позволил себе мимолетную ухмылку. – Того же я попрошу и от вас.

Он кивнул капитану, взял под руку полицейского, быстро определив, что из двух присутствующих он более компетентен, и увлек его в сторону.

– Фельдфебель Сидоров, – представился тот. – Признаться, удивлен, что департамент полиции так быстро заинтересовался этим происшествием.

– А чему удивляться? – с непроницаемым лицом отозвался Нораев. – Времена нынче беспокойные. Мало ли, в чем истинная причина произошедшего.

– Что, подозреваете нигилистов? – испуганно понизил голос Сидоров. – Но как? Неужели сбросили бомбу с воздушного шара?

– Заметьте, вы это сказали, не я, – шепнул в ответ ротмистр.

«И ведь ни разу не соврал», – восхитился про себя Постольский.

– Молния все же более вероятна, – после некоторого раздумья сказал фельдфебель. – Напарник погибшего, по крайней мере, заверяет, что дело именно в ней.

– Напарник, значит? – заинтересовался Нораев. – С ним можно побеседовать?

– Боюсь, вы опоздали, врачи его уже увезли в Петербург. Говорят, что нервная система очень потрясена и ноги в параличном состоянии. Скорее всего, его тоже коснулось электричество.

– Ну надо же! – воскликнул ротмистр. – В таком случае что же он успел поведать?

– Говорил, что начался дождь. Их пост находится на удалении от обелиска, но открыт стихии. От ливня не спрячешься. Городовой Лобанов решил укрыться от воды под пьедесталом, звал напарника к себе, но тот не рискнул покинуть пост, опасаясь внезапной проверки начальства.

– Видимо, следование уставу и спасло ему жизнь, – заметил Постольский.

– Истинно так, – подтвердил фельдфебель. – Когда нижние чины лейб-гвардии извлекли тело Лобанова из-под обломков, от него мало что осталось. Голова раздавлена, ноги ампутированы, кости перебиты. Сплошная масса. Детали одежды разметало вокруг. Даже шашка вылетела из ножен и согнулась.

– Какой кошмар, – искренне ужаснулся Павел.

– К счастью, если это слово здесь вообще применимо, врачи сказали, что Лобанова убил сам удар молнии, и все травмы получены им уже после смерти, – сказал Сидоров.

– Значит, все же непогода, – задумчиво протянул Нораев.

– Выходит, что так. Мы тут опрашивали людей в окрестностях. Говорят, удар был столь силен, что у лейб-гвардейцев в казармах выбило окна, а на станции Варшавской железной дороги остановились стенные часы.

– Да, необычайный разгул стихии… Спасибо за помощь, фельдфебель, не будем вас больше отвлекать.

Сидоров козырнул и вернулся к наблюдению за местом трагедии. Нораев же повернулся к Постольскому и спросил:

– Итак, что думаете, Павел Петрович?

– Экзаменуете, Василий Викторович? – осведомился поручик.

– В некотором роде.

– Что ж, дайте подумать, – попросил Постольский. – Если мы исходим из того, что чутье полковника не подвело и эти разрушения нанес удар молнии, то вызван он был не просто непогодой. В таком случае нужно понять, каким способом воспользовался злоумышленник и что послужило его целью.

– А как же жертва? – напомнил Нораев.

– Исключать ничего нельзя, но, согласитесь, довольно трудоемкий и излишне эффектный способ избавиться от обыкновенного городового, – высказал мнение Павел. – Если я ошибаюсь, то на ум приходят два мотива: либо устранение свидетеля, либо огромная личная ненависть к погибшему. Но, опять же, есть достаточно простых и менее заметных способов избавиться от человека, который слишком много знает. А предположение, что городовой мог прогневать столь могущественного оккультиста, способного навести на жертву молнию, граничит со статистической погрешностью.

– Неплохо, но что вы упускаете из наших недавних изысканий?

– Не упускаю, – обиженно отозвался Постольский. – Энтропийное проклятие я уже исключил.

– Ах, вы уже до него добрались в своих штудиях? – иронично вскинул брови Нораев. – В таком случае объяснитесь: как вы трактуете это проклятие и почему не рассматриваете его как версию?

– Термин появился недавно, около тридцати лет назад, благодаря физике, – послушно, хоть и с некоторой неохотой начал Павел. – Ранее этот метод именовался «черным сглазом». Опасно тем, что почти не поддается отслеживанию. При наведении проклятия жертву убивает, по сути, стечение обстоятельств – сглаз просто ведет ее по наихудшему варианту развития событий. Несчастного может сбить пролетка или ему на голову, например, случайно упадет кирпич.

– А может ударить молния с небес… – услужливо подсказал Нораев.

– Может и молния ударить, – подтвердил Постольский. – Но оное проклятие настолько сложно в применении, что вероятность его наведения на обыкновенного городового крайне мала. Проще, опять же, было бы зарезать или застрелить – после гибели государя такое никого бы не удивило. А внимания привлекло бы куда меньше. Это как из пушки по воробьям палить.

– Что ж, логично, – оценил ротмистр. – В таком случае к чему вы склоняетесь?

– К инерции, Василий Викторович. Отдаче от некоего ритуала, потребовавшего больших сил, которые, в свою очередь, нуждались в высвобождении после достижения своей цели. В таком случае городовой стал непредумышленной жертвой, а интересующее нас событие произошло где-то еще.

– Вот даже как? – вскинул брови Нораев. Павел в очередной раз удивился, как от такого усилия кожа на лице ротмистра просто не треснула. – И где же, по-вашему?

– Уверен, что не во дворце, – указал взглядом в сторону императорской резиденции Постольский.

– И почему же?

– Его величество и венценосная семья перебрались в Гатчину больше месяца назад^[74], – просто ответил поручик. – Если бы происшествие угрожало им, то у нас бы не состоялся сей импровизированный экзамен, а следствие возглавлял полковник собственной персоной.

– Тогда, повторюсь, где?

– Если верить фельдфебелю, то наиболее вероятных места всего два. Казармы лейб-гвардейцев, где треснули стекла, и вокзал, где в момент удара остановились часы.

– Которое из них лишнее? – Нораев уже знал ответ. Он сейчас напоминал породистую охотничью собаку, взявшую след и ожидающую только команды.

– Казармы, – после некоторого колебания предположил поручик. – Слишком много людей в одном месте, чтобы незаметно провести ритуал, явно требовавший времени, сил и ресурсов. Вокзал же закрывают на ночь, там, кроме дежурного и жандарма, никого.

– В таком случае предлагаю отправиться на вокзал, – довольно улыбнулся ротмистр.

Щелкнула вспышка. Нораев мгновенно крутанулся вокруг своей оси и уставился на парочку, явно представлявшую собой репортера и фотографа какой-то из столичных газет. Как и жандармов, их привела в Гатчину история с ударившей молнией.

– Вряд ли мы попали в кадр, но все равно, – пробормотал ротмистр. – Павел Петрович, будьте так любезны, вежливо изымите у них фотографическую пластину.

Постольский не разделял страсти старшего коллеги к тотальной секретности, но, учитывая настроения в обществе, признавал, что в такой конфиденциальности имелись свои плюсы.

На вокзал жандармы отправились пешком по тропинкам Приоратского парка, мимо одноименного дворца. Прогулка меж цветущих весенних деревьев еще больше подняла настроение Постольскому, который и без того был увлечен первым самостоятельным расследованием. Почти самостоятельным. Не стоило забывать про Нораева.

Спустя двадцать минут неторопливой ходьбы они достигли вокзала – вытянутого павильона казенного желтого цвета с красивыми арочными окнами и дверями. Здание делилось на две половины – одна вмещала в себя кассовый зал и вестибюли для пассажиров различных классов, вторая была закрытой и предназначалась только для нужд императорской фамилии.

На станции быстро обнаружился унтер-офицер Жандармского полицейского управления железных дорог, коряво сокращаемого до ЖПУЖД^[75], номинальный коллега Павла, так как, несмотря на перевод в распоряжение полковника, он все еще числился по железнодорожному управлению.

– Чем могу быть полезен, господа? – вытянулся он по струнке перед старшими по званию.

– Вольно, – махнул рукой Нораев. – Вот что, братец, покажи-ка нам часы, что у вас остановились этой ночью во время грозы.

– Часы? – удивленно переспросил унтер. – Что ж, извольте.

Огромный циферблат, стрелки которого остановились на десяти минутах пятого, висел в зале ожидания первого класса. Постольский и Нораев принялись настороженно оглядываться, силясь найти свидетельства, указывающие на проведенный ночью ритуал. Зал, однако, выглядел исключительно обыкновенным.

– Скажи-ка, а ночью здесь ничего необычного не происходило? – поинтересовался у железнодорожника Павел.

– Необыкновенно сильная гроза была, – пожал плечами унтер. – Эдакое светопреставление! А грохотало так, что все здание подпрыгивало.

– А кроме тебя здесь кто-нибудь был? – продолжил опрос поручик.

– Из служащих – нет. Вокзал-то на ночь закрывают. Но часов где-то в полчетвертого пополуночи постучались ко мне трое господ. Представились чиновниками из министерства путей сообщения, бумаги показали, все чин по чину. Попросили переждать непогоду в… – Он осекся и огляделся. – Ой, совпадение-то какое. Как раз в зал первого класса и попросились!

– И надолго они задержались?

– Да нет, – покачал головой унтер. – В пять часов, как непогода слегка улеглась, тронулись дальше.

– А ты, случайно, не записал имена гостей? – с надеждой спросил Павел.

– Нет, оно мне без надобности, – простодушно ответил железнодорожный жандарм. Постольский уже было расстроился, но унтер быстро продолжил: – У меня память-то о-го-го! С детства! Один раз увидел – и все, как в камне вытесали! Так что, если нужно, я вам как на духу все и расскажу!

Нораев и Постольский довольно переглянулись.

Тем же вечером они сидели в кабинете полковника, мрачной маленькой келье без окон, спрятанной в глубинах управления градоначальства и полиции на Адмиралтейском. Постольский ожидал, что докладывать будет Нораев, но старший коллега молчал, предоставив Павлу возможность пересказать события дня, от гипотез произошедшего до имен трех чиновников, остановившихся у вокзала.

– Любопытно, – проскрипело начальство. – Весьма любопытно.

– Что прикажете делать дальше? – спросил поручик. Ему очень хотелось обратиться к собеседнику или хотя бы закончить вопрос «вашим высокоблагородием», но полковник не любил длинных чинов, а имени его, кажется, не знал даже Нораев. Для всех окружающих он оставался просто «полковником». И, что характерно, ни разу за год службы у Постольского не произошло путаницы. Стоило сказать «полковник» – и все более-менее осведомленные коллеги уважительно замолкали, безошибочно понимая, о ком идет речь.

– Продолжать службу, – просто ответил начальник.

– Но… – начал было Постольский, затем замолчал, потом все же набрался смелости и продолжил: – Прошу простить мое любопытство, но, если позволите – что делать с чиновниками, имена которых назвал унтер-офицер?

– Ничего, – покачал головой полковник. – Холить и лелеять. Это игра вдолгую, Постольский. Вы только что подкинули нам целых три козыря, и, поверьте, я этого не забуду. За ними присмотрят. Выяснят крут общения. Их тайны. Секреты. Дурные привычки. И рано или поздно они приведут нас к крупной рыбе.

– А как же ритуал, который они провели? Мы не знаем его итоговой цели!

– Вы не знаете его итоговой цели. – Полковник хранил спокойствие, но акцент на слове «вы» недвусмысленно указал Постольскому, что его настойчивость начинает раздражать начальство.

– Не торопитесь, поручик, – подал голос из-за спины Нораев. – Некоторыми тайнами вам интересоваться рано.

– Пока рано, – добавил полковник. – Но если продолжите в том же духе, то однажды, в недалеком будущем, ваше время настанет. А пока – выкиньте эти имена из головы. Вы свободны. Ротмистр, задержитесь.

Постольский поднялся, щелкнул каблуками, четко, по-уставному, развернулся и покинул кабинет. Но человеческая природа слаба. Закрывая за собой дверь, он все же позволил себе прислушаться.

– Так, значит, у нашего врага есть люди даже в министерствах? – спросил ротмистр.

– Полно вам, Нораев, это нам и так было известно, – ответил полковник. – Но теперь у нас есть фора. Враг не знает, что нам известны имена его агентов и тот факт, что они интересуются железными дорогами. Теперь этой форой нужно распорядиться. И кстати, этот унтер на станции… Идеальная память – дар довольно редкий. Присмотритесь к нему. Возможно, он нам еще пригодится.

Павел тихонько удалился от кабинета, подозревая, что задерживаться дольше будет уже небезопасно. Полковник приказал ему выкинуть из памяти имена таинственных ночных посетителей Гатчинского вокзала? Что ж, это сделать будет сложно. Пусть начальство считает, что он еще не дорос до некоторых тайн. Это его право. Полковник сказал, что он свободен. Так почему бы ему, в свое свободное время, не съездить еще разок в Гатчину?

* * *

– Вернулись? Что-то забыли? – встретил Постольского унтер-офицер.

– Не я, эти ваши ночные визитеры, – с показной усталостью покачал головой Павел. – Говорят, могли забыть у вас какой-то важный пакет. Не находили? Жалость какая! Не против, если я сам еще разок поищу?

Железнодорожный жандарм пожал плечами, а потом велел станционному персоналу отпереть закрытый уже зал первого класса и включить свет. Постольский подождал, пока все выйдут, и вновь приступил к осмотру. На этот раз он тщательно, дюйм за дюймом, осмотрел каждый уголок зала – и смог похвастаться результатами.

В нескольких местах Павел нашел застывшие кусочки черного свечного воска. Он извлек из сумки блокнот и зарисовал расположение пятен. Заезжим чиновникам удалось стереть часть следов, но поручик, помня уроки своих наставников, говоривших, что любая фигура, используемая в ритуале, должна быть симметричной, смог восстановить примерное положение недостающих свечей.

– Итак, это был ритуал… – пробормотал Павел себе и невольно усмехнулся. Его приятель, Владимир Корсаков, любил в процессе расследования бубнить выводы себе под нос, и, похоже, эта привычка передалась ему. Постольский вынужден был признать, что такой метод оказался на удивление полезным. Таким образом он выхватывал из множества мыслей и вопросов один нужный, который и направлял дальнейшие размышления. Вторая их встреча в Москве вообще оказалась необычайно полезной. Корсаков относился к Постольскому с легкой снисходительностью, однако всегда доброжелательно. Его подход к объяснениям – доступный, практический – разительно отличался от привычки Нораева без объяснения скинуть Павлу стопку книг и заметок без лишних пояснений, а затем жестко экзаменовать по прочитанному. В результате после уроков ротмистра Постольский помнил огромное количество терминов и пространных размышлений о природе сверхъестественного, но пригодились не они, а краткие оговорки Корсакова. Павел смотрел на очертания фигуры – и видел оставленную неизвестными прореху в реальности. Явно со злым умыслом.

– Чего же вы хотели им добиться? – произнес вслух Павел. Ответа на свой вопрос он не ожидал – однако получил.

– А вы как думаете, поручик? – поинтересовался низкий скрипучий голос, который Постольский узнал бы из тысячи.

– Ваше высок… – приготовился оправдываться он, но вошедший полковник лишь брезгливо отмахнулся:

– Отставить, Постольский, я же просил. Лучше ответьте на собственный вопрос. Чего же они хотели добиться?

Павел смущенно уставился в записную книжку, пытаясь вспомнить, за какие ритуалы может отвечать фигура, которую он зарисовал. Куда направлена ее вершина. Какие символы могли использоваться для ее создания. И вскоре его осенило.

– Они ставили маяк! Или, скорее, вешку!

– Да, так будет уместнее, – согласился полковник. – Хотя маяк тоже неплохо. Только он пока никому не светит. Я же сказал вам: это игра вдолгую. Столько сил затрачено, не говоря уже о погибшем городовом, чтобы просто оставить в полотне самой нашей реальности метку, указывающую на…

Он развернулся и проследил задумчивым взглядом воображаемую линию, которая брала начало от вершины стертой фигуры.

– Императорский дворец, – сказал Постольский, мысленно прикинув направление.

– Императорский дворец, – довольно подтвердил полковник. – Чтобы в нужный момент направить в нужную сторону те силы, что придут на свет зажженного маяка.

– Силы? – переспросил Павел.

– Включите фантазию, Постольский, – усмехнулся полковник. – Вы уже сталкивались с подобным, когда ассистировали Корсакову в Петербурге и Москве. Только там в иной мир были распахнуты настежь небольшие окошки, а здешняя прореха тянет на целую дверь. На наше счастье, временно прикрытую.

– И что же нам с ней делать?

– Вам – ничего, – сказал полковник. – Ценю ваше рвение, но некоторые вещи вам действительно знать еще рано. Езжайте домой. Отдохните. Поверьте, работа для вас еще найдется. Что же до этой двери… Скажем так, я ее надежно закрою. И оставлю сюрприз для тех, кто попытается ею воспользоваться. Неприятный. Идите, Постольский, не задерживайте меня. И помните – никому ни слова об именах тех, кто оставил здесь метку. Это приказ. Ослушаетесь – пеняйте на себя.

Последняя фраза была лишней. Одного взгляда начальства Павлу хватило, чтобы отбить у него желание продолжать расследование самостоятельно. Неловко поклонившись, он вылетел из зала и закрыл за собой двери.

Часть II «Дело о блудном сыне»

I

Смоленск, июнь 1881 года

Вечернюю тишину разорвал отчаянный вопль. Можно было подумать, что кричащую женщину убивают – но нет, настоящее убийство произошло в полной тишине, а она лишь наткнулась на последствия душегубства. Залаяли собаки. Из домов высунулись любопытные лица обывателей. С перекрестка раздался свисток городового. Последние отголоски нормальной жизни, которая прервется, стоит людям увидеть, что осталось лежать в переулке.

Смоленск был городом не сказать что спокойным, но по меньшей мере обыкновенным. Преступления, что тут случались, носили привычный характер. Мужики лупили друг дружку. Или жен. Жулики обчищали захмелевших посетителей дешевых трактиров. Прилично одетых господ, случайно забредших подальше привычного, могли вежливо (пусть и с оттенком угрозы) попросить скинуться на пропитание жители окраин. Бывали и убийства – но тоже довольно обыденные. Кто-то по ссоре хватался за нож или топор. Кто-то мыслил тоньше, долго строил планы и приводил их в исполнение с величайшей осторожностью. Такие, понятное дело, попадались (во всех смыслах этого слова) куда реже. А такого, что открылось Авдотье Макеевой, раньше не бывало вовсе.

Авдотья служила в богатом доме на Кирочной, а жила в заречной части города. Путь неблизкий, а уж в темноте – тем более. Хозяйка регулярно задерживала Авдотью допоздна, отпуская ближе к десяти часам вечера. Летом оно, конечно, попроще – солнце заходит поздно. Но выходила Авдотья в сумерках, а домой добиралась уже в полной темноте. Немногочисленные фонари ситуацию не исправляли^[76].

В тот вечер барыня снова раскапризничалась, не оставив Макеевой иного выхода, как идти через весь город на ночь глядя. Вниз по Благовещенской, мимо собора, через мост, по Базарной площади, за железную дорогу, к пивоваренному заводу. Путь неблизкий, хоть и привычный. Авдотья торопилась. Народ на улицах практически не попадался – день будний, не до прогулок. Изредка прогромыхает мимо телега, да из-за забора начнет брехать сонная собака. Дорога шла резко вниз, скатываясь с холма. Впереди на фоне темнеющего неба нависала над городом громада собора. Благовещенская – самый спокойный участок маршрута. Именно поэтому беды Макеева не ожидала.

И черт же ее дернул заглянуть в переулок напротив кладбища при Троицком монастыре! Девушка сама не смогла бы сказать, что привлекло ее внимание и заставило сделать неуверенный шажок с проторенной дороги. Будто загипнотизировали (хотя Авдотья таких слов не знала и не использовала). Она помнила странные чавкающие и лакающие звуки. Помнила стремительное движение в темноте. Помнила неприятное хлюпанье под ногами. И наконец, помнила жуткую картину, открывшуюся ей за углом. В милосердной полутьме, надо сказать. При свете вид был бы куда ужаснее. Дальше память ее покинула.

Околоточный надзиратель Кудряшов, блюститель закона – молодой, но уже опытный и уважаемый, – прибыл на место преступления спустя сорок минут после крика Макеевой. Первым свидетельством того, что дело его ждет не рядовое, был доктор, вызванный на осмотр трупа. Почтенный эскулап стоял, согнувшись в три погибели, опираясь на угол дома. Его просто выворачивало наизнанку.

В переулке Кудряшова встретил городовой, первым откликнувшийся на вопль Макеевой. В свете лампы вид он имел бледный, даже зеленоватый. «Видимо, доктор не первый, кого стошнило от вида покойника», – подумал околоточный.

– Федор Семенович, я такого в жисти своей не видал! – слегка дрожащим голосом отрапортовал городовой. – Доктор говорит, что даже хуже первого покойника, что мы на окраине нашли. Какая нехристь такое совершила?!

– Настолько плохо? – спросил Кудряшов.

– Лучше сами поглядите!

Околоточный поглядел. И лишь опасение потерять лицо перед младшим чином помогло ему проглотить комок, подступивший к горлу.

Как такового, тела жертвы в переулке не было. Повсюду валялись или свисали с заборов и ветвей деревьев его куски. Кто бы ни убил бедолагу, он проделал ужасающую работу. Кудряшову действительно не приходилось такого видеть – даже на войне, при всех ее зверствах. А главное он не мог понять, как человек физически может такое совершить.

– Что ж это такое-то, Федор Семенович? – спросил из-за спины городовой.

– Не знаю, – честно ответил околоточный. – Девка видела кого?

– Она от страха слегка умом тронулась! Грит… – Городовой замялся. – Глупость какую-то говорит!

– И все же? – потребовал Кудряшов.

– Да, грит, тот, что жмурика потрошил, завидев ее, сиганул мимо и на монастырскую стену запрыгнул! Здоровый такой еще, косматый…

Кудряшов обернулся в сторону улицы. Стена еле угадывалась в свете фонарей – не слишком высокая, но явно недостаточно, чтобы обыкновенный человек мог на нее запрыгнуть в один присест.

– Кто мертвец? – спросил Кудряшов.

– Да рази ж его разберет кто? – развел руками городовой.

Федор задумчиво кивнул и еще раз обозрел глухой переулок в свете лампы. Кровь была повсюду, словно на бойне. Околоточный в очередной раз почувствовал, как ужин просится наружу, но снова победил приступ тошноты. Его внимание привлекла глухая кирпичная стена, протянувшаяся вдоль переулка – красные разводы здесь были тоньше, чем по соседству. Он подошел ближе и поднял фонарь, чтобы лучше разглядеть находку.

К ужасу своему, Кудряшов понял, что кровь здесь не просто легла брызгами. Нет, кто-то старательно поработал, чтобы оставить на стене надпись огромными неровными буквами.

– Господи! – выдохнул за спиной городовой.

– «Блудный сын вернулся домой», – вслух прочитал Кудряшов.

– Это что ж значит, Федор Семенович?

– Значит, беда пришла в Смоленск, – мрачно ответил околоточный.

II

Смоленск, июнь 1881 года

До самого последнего момента, пока из-за поворота не показались знакомые ворота, а за ними – белоснежный дом с двумя флигелями, Владимир Корсаков ожидал худшего. Кошмары, преследовавшие его уже много месяцев, рисовали одну и ту же картину:

Ступеньки на крыльце покрывал густой ковер опавших листьев. Выбитые окна ощерились клыками треснувших стекол. Ветер приносил откуда-то запах гари и разложения. Неведомая сила побывала в усадьбе незадолго до него, оставив после себя разрушения и смерть.

Лишь увидев усадьбу Корсаково, отчий дом, в солнечных лучах погожим летним днем, окруженный зеленью и цветами, такой бесконечно знакомый и уютный, Владимир смог отогнать от себя это наваждение. Улыбка сама собой появилась на лице, сжатые кулаки расслабились, а оцепенение, сковавшее тело, отступило.

Он вернулся домой.

Путешествие вообще выдалось на удивление спокойным. Желающих отправиться из Москвы в Смоленск посреди недели на поезде нашлось не так уж много, и соседом по купе первого класса Владимир оказался милосердно обделен. Дурные сны также не мучили, поэтому после пятнадцати часов ничем не примечательной дороги Корсаков, выспавшийся и отдохнувший, ступил на дебаркадер вокзала во вполне приподнятом настроении.

Смоленская станция, как и большая часть Заднепровья, славившегося своим рынком, имела вид не больно-то опрятный, зато дюже шумный и многолюдный. Вокруг толпились пассажиры, телеги ломовых извозчиков, взрослые попрошайки и шустрые малолетние беспризорники.

Домочадцев Владимир заранее оповестил телеграммой, поэтому у вокзала его уже ждала открытая коляска. Кучер осведомился, не желает ли Корсаков заехать в город, но молодой человек принял решение отправиться сразу в имение. Экипаж тронулся, миновал неказистые окрестности чугунки^[77]и медленно покатил на север, вверх по Покровской горе. Вскоре домишки закончились, по обе стороны потянулись убранные заборами зеленые парки, а воздух понемногу очистился от запаха и копоти заречной части города. Когда коляска миновала два белых обелиска Покровской заставы, Корсаков обернулся назад.

Этот вид он обожал – и до самой старости картина города с окрестных холмов останется в его сердце. По всем признакам, очевидным критично настроенному наблюдателю, Смоленск мог по праву считаться городом захолустным, несмотря на губернский статус. Обычная сонная и запущенная провинция: бесконечная грязь после любого дождя, пыльные немощеные улочки, а там, где брусчатку все же удосужились положить, она шла вкривь и вкось, а меж булыжников нахально росла зеленая травка.

Но отсюда, с высоты, город производил потрясающее впечатление: раскинувшийся на холмах, утопающий в зелени парков и садов, увенчанный белым, будто воздушным, Успенским собором, Смоленск влюблял в себя.

Спустя час экипаж въехал в ворота старой усадьбы, провез Корсакова по аллее меж цветущих садов и, проехав по каретному кругу, остановился у парадного входа. С крыльца, несмотря на заметную хромоту, сбежал седовласый старик в элегантном камердинерском сюртуке.

– Le petit comte, vous etes de retour!^[78] — воскликнул он.

– Сам видишь, Жорж. Как же я рад тебя видеть! – рассмеялся Владимир и крепко обнял старика. Его дар читать людей молчал – молодой человек и так знал о камердинере все, что нужно знать.

Жорж Верне служил Корсаковым с самого детства, давно став частью семьи. Его отец, Жозеф, оказался в усадьбе благодаря необыкновенному стечению обстоятельств. В Россию, как и большинство его соотечественников, молодой су-лейтенант Верне попал в составе Великой армии Наполеона – и уж никак не думал, что ему предстоит провести в этой стране всю свою жизнь. Судьба распорядилась так, что капитан его роты придал Жозефа и десяток его гусар в сопровождение офицеру, овеянному мрачной славой. Служил тот в Особом корпусе – тайном и путающем подразделении, которое, как впоследствии узнал Верне, вело войну иными, оккультными, практиками. И для одной из таких практик офицеру потребовались жертвы. Он приказал Верне и его гусарам атаковать небольшую мирную деревню, сжечь дома, убить всех жителей, а тела доставить ему.

Жозеф отказался, отдавая себе отчет, что его решение нарушает субординацию, а значит – преступно. Но он был молод и наивен, идеалист, пришедший сюда воевать с солдатами, а не убивать мирных жителей. Офицер Особого корпуса с такими разговор имел короткий – он достал пистолет и разрядил его в грудь су-лейтенанту, а затем повторно отдал приказ. На этот раз бригадиру, следующему по старшинству после Верне. И тот уже спорить не посмел.

На счастье Жозефа, эту сцену наблюдал разъезд майора Василия Александровича Корсакова, который партизанил и вел разведку в окрестностях Смоленска, пользуясь знанием родных угодий. Его гусары ринулись в атаку, успев спасти жителей и вместе с ними раненого су-лейтенанта Верне. Так Жозеф оказался обязан Корсакову жизнью.

Василий Александрович умел, во-первых, разглядеть настоящий талант, а во-вторых – подобрать ключик к любому человеку. И как-то незаметно Жозеф Верне сделался из раненого пленника верным и незаменимым помощником Корсакова, настоящей тенью своего патрона. Особенно когда узнал, чем на самом деле занимается Василий Александрович, как и пять поколений его предков. Корсаков даже стал крестным его первенца – мальчика назвали Жоржем.

А младший Верне со временем продолжил дело старшего. Жорж ассистировал в расследованиях Николаю Васильевичу, отцу Владимира, пока не повредил ногу во время их не слишком удачного вояжа в Вену по следам бежавшего польского чернокнижника. С тех пор он переквалифицировался в камердинеры и безвылазно осел в усадьбе, взяв на себя заботы о комфорте и безопасности приютившей его семьи.

– Доложить вашей матушке, что вы прибыли? – осведомился Жорж.

– Не стоит, я сам ее порадую, – отказался Корсаков. – Сначала я хотел бы проведать Петра…

– О, – только и сказал камердинер. – Конечно, как вам будет угодно.

Брат ждал Владимира у домовой церквушки, что стояла на краю усадебных угодий. Место для нее было выбрано идеально – на вершине пологого зеленого холма, спускающегося к бурной узкой речушке и лугу за ней. Детьми они любили наперегонки сбегать вниз, с брызгами влетая в воду, студеную даже в самый жаркий день.

Сейчас Петр стоял на краю холма, задумчиво обозревая раскинувшуюся перед ним панораму.

– Итак, ты наконец-то вернулся домой? – поинтересовался он, не оборачиваясь к брату.

– Да, – кивнул Владимир, встав рядом. – Как ты и хотел.

– Да ладно, чего уж там, – усмехнулся Петр. – Мы оба прекрасно знаем, что ты сам этого хотел.

– Тут не поспоришь, – согласился Корсаков. – Знаешь, мне тебя чертовски не хватает…

Владимир опустился на корточки перед скромным гранитным надгробием. Аккуратные позолоченные буквы на нем гласили: «Петр Николаевич Корсаков, 1850–1877. Сыну, брату, другу».

– Зато, согласись, из всех встреченных тобой призраков я, пожалуй, самый полезный и дружелюбный, – философски заметил Петр.

– Возможно потому, что ты – единственный из встреченных мною призраков, кто является лишь плодом моего больного воображения, – горько ответил Корсаков.

– Touché, тут с тобой не поспоришь, – пожал плечами брат.

III

1876 год

Владимир мог сколько угодно ерничать, огрызаться или грубить, но факт оставался неоспоримым даже для него – Петр был идеальным старшим братом. Что лишь усугубляло проблему.

Внешне Петр пошел в мать – ему достались густые темные волосы, породистый профиль и грация хищника. Владимир на его фоне блек. Корсаковы вообще не отличались эффектной внешностью – среднего роста, среднего телосложения, средние во всем. А Владимир так вообще рос неуклюжим и полноватым. Неудивительно, что все сверстники из окрестных семейств были без ума от старшего брата, а над младшим чаще подтрунивали. Корсаков отвечал им той же монетой. К подростковому возрасту он отточил свой и без того острый язык настолько, что неоднократно бывал бит.

Петр старался приходить ему на помощь, но быстро усвоил, что своими усилиями делает лишь хуже. Только к концу гимназии те немногочисленные однокашники, что не махнули рукой на Владимира (из доброжелательности или из чистого упорства), выяснили, что младший Корсаков мог похвастаться недюжинным интеллектом, да в общении с действительно близкими людьми становился обаятелен, остроумен и заботлив. А уж в части верности и готовности всегда прийти на выручку другу равных ему просто не было. Но для большинства Владимир оставался колючим и злобным насмешником, способным воспользоваться любой оплошностью соперника, дабы уязвить его. Или ее – тут Корсаков различий не делал. Петру оставалось лишь стараться сгладить конфликт, принеся извинения за брата или буквально притащив того за шкирку к обиженной стороне.

Ему пришлось выступить голосом разума и в тот день, когда отец и Владимир первый и последний раз сцепились настолько, что их крики слышал весь дом.

Тем летом Россия оказалась объединена одним благородным порывом – оказать помощь братскому народу Сербии, поднявшемуся на войну с турками. Храмы звенели колоколами во время молебствий за успехи православного воинства. Знатные семьи и богатые купцы проводили сборы в помощь сербам. Военные массово увольнялись со службы, чтобы уехать на Балканы волонтерами. Да и не только военные! Многие гражданские лица – студенты, врачи, инженеры – шли в волонтеры по зову совести.

В их число хотел попасть и Владимир Корсаков. Воспитанный на рассказах матери о далекой прекрасной родине, молодой Володя отчаянно переживал за сербов, да и все православные балканские народы, стонущие под ненавистной пятой османов. В тот день он принял решение бросить учебу в университете и отправиться на войну волонтером, о чем и заявил отцу. Тот сыновьим рвением оказался недоволен. Слово за слово разговор перешел на повышенные тона, в результате чего Николай Васильевич назвал сына «дураком», а Владимир Николаевич отца – «трусом». Не прямо, конечно – он бы никогда не посмел этого сделать. Но истинный смысл фразы «сейчас дома могут отсиживаться только трусы» поняли все.

– Вот как?! – Отцовский голос стал опасно тих и спокоен. – Тогда позволь тебя спросить: а зачем ты хочешь пойти на эту войну?

– Чтобы помочь братскому народу! – запальчиво выпалил Владимир.

– Это вряд ли! – возразил Николай Васильевич. – Ты жаждешь славы! Жаждешь доказать окружающим, насколько они в тебе ошибались!

– А вот и нет! – выпятил грудь Корсаков, но внезапно получил пощечину и испуганно отшатнулся.

– Мне можешь врать сколько угодно! – опустил руку отец. – Но себе – не смей. Люди, которые врут себе, принимая важные решения, долго не живут. Не важно, задал ли тебе кто-то вопрос или ты задался им сам, но ты должен – слышишь? – должен задуматься и честно на него ответить! Хотя бы самому себе! А до тех пор ты не имеешь права даже заикаться о том, чтобы самостоятельно принимать решения!

Именно в этот момент, за секунду до того, как отец и сын готовы были совершить непоправимую ошибку, в кабинет влетел Петр. И сделал то, что Петр умел лучше всего – успокоил и примирил враждующие стороны.

Тем вечером Николай Васильевич зашел в комнату к младшему сыну – благо Владимир остался в усадьбе на пару недель, пользуясь университетскими каникулами, и ему хватало благоразумия не пытаться хлопать дверью и сбегать после ссор. Отец присел на кровать, ласково взъерошил сыну волосы и сказал:

– Извини меня. Ты знаешь, что дороже вас с мамой и Петром для меня никого нет. И спорь со мной сколько хочешь, я по-прежнему уверен, что в своем решении, каким бы благородным оно ни выглядело, ты поддался гордыне. Сам это поймешь когда-нибудь. Я просто не хочу, чтобы это понимание пришло слишком поздно. Жизнь Корсаковых и без того опасна, чтобы рисковать ей на войне, которая закончится лишь тем, что одни политики добьются своих целей за счет других. Так всегда было, так всегда будет. Философ, сам знаешь, из меня никудышный, но я все же хочу напомнить тебе одну простую истину: никогда не спеши убивать и никогда не спеши умирать. Это не те вещи, к которым следует стремиться.

Он встал с кровати и направился к дверям, но остановился и обернулся:

– А ежели все еще желаешь воинской славы, то просто подожди. Вокруг государя достаточно людей, которые настроены на большую войну с Турцией. Это случится, не пройдет и года. А когда случится – нас позовут. Потому что среди турок тоже хватает людей, как и мы, обладающих тайными знаниями. И готовых обернуть их против русских солдат. Тогда наша помощь окажется бесценной. А до того момента – набирайся сил. Доброй ночи!

Он вышел, закрыв за собой двери и оставив Владимира лежать в темноте, наедине со своими мыслями.

Николай Васильевич оказался прав. Он вообще почти всегда оказывался прав, и эта его привычка несколько раздражала. Дело было следующей весной. Владимир сидел на самой галерке лекционного зала и шепотом переговаривался с другом, Димой Тепловым. Ну, не слушать же унылый бубнеж профессора словесности, в самом деле! Из всех университетских наук Корсаков действительно обожал только историю и отдавал себе отчет, насколько ему повезло с преподавателями: в те годы у кафедры стояли Василий Осипович Ключевский и Владимир Иванович Герье, а ректором служил Сергей Михайлович Соловьев (отставленный в 1877 году). Вот этих господ Владимир готов был слушать бесконечно.

В двери аудитории постучали. Маленький неприметный служащий скользнул внутрь, подбежал к лектору и зашептал что-то ему на ухо. Тот нахмурился и недовольно покачал головой, но все же громко объявил:

– Корсаков! Выйдите, вас ждут!

Непонимающе переглянувшись с Тепловым, Владимир сбежал вниз по ступенькам и оказался в коридоре. Там, лениво привалившись к стене со скучающе-онегинским видом, который вызвал бы восторг у любых барышень (если бы их пускали в университет), стоял Петр.

– Что случилось? – настороженно спросил Владимир.

Брат проводил глазами служащего, дождался, пока тот исчезнет из виду, и тихо произнес:

– Государь готов объявить войну османам. Отца вызывают в расположение армии, и он берет нас с собой. Так что собирайся, братец, мы едем бить турок!^[79]

IV

Усадьба Корсаковых, июнь 1881 года

– Шестая экспедиция, – безапелляционно заявила Милица Корсакова. – То, что ты описываешь – это Шестая экспедиция жандармов.

– Их тут, говорят, реформировать начали, не уверен, что название сохранилось^[80], – вставил Владимир.

– Название может меняться, – отмахнулась мать. – Но содержание останется. Горстка жандармов под началом безымянного полковника. Их командир также менялся, но звание, инкогнито и полномочия неизменны.

Они сидели в гостиной, представляя собой хрестоматийную пару с официальных семейных портретов не особо талантливого художника. Корсаков расположился на софе – и, кажется, общество матери было единственным, где он не мог себе позволить по всегдашней привычке развалиться со всей возможной вальяжностью. Вместо этого он прилежно сидел с идеально прямой спиной, положив руки на колени и даже забыв о стоявшей перед ним чайной чашке. Лишь крупная монета, по недавно приобретенной привычке, нервно перекатывалась меж костяшек пальцев. Комнату будто выстудил зимний мороз – и центром этого холода была его мать.

Так было не всегда. Когда-то Милицу Корсакову называли солнцем, дарившим тепло всему имению. История их встречи с отцом – знакомство в Белграде, расследование исчезновений во конаке Топчидер^[81], бегство от уставобранителей^[82] и османов до самой Варны – стала нежно хранимой фамильной легендой. Милица происходила из древнего рода свирепых деспотов-воевод. Она могла быть обворожительной в общении с гостями, заботливой для детей, строгой, но справедливой и понимающей со слугами. А иногда, по праздникам, она выгоняла поваров с кухни и самолично, нисколько не стесняясь небарского занятия, стряпала блюда из родной кухни. И тогда на богатый стол Корсаковых отправлялись закрученные спиралью буреки и ароматные плескавицы на всю тарелку^[83]. Но, если дело доходило до вопросов фамильной чести и защиты семьи, просыпался ее взрывной темперамент. Там, где Николай Васильевич Корсаков старался решить конфликт дипломатическим путем, Милица требовала крови. Иногда эта разница в подходах приносила свои плоды.

Наследственность сыграла с ее сыновьями забавную шутку. Петр пошел внешностью в нее, но характер ему достался от Николая Васильевича. Владимир, больше похожий на отца и деда внешне, унаследовал ее резкость по отношению к тем, кого считал врагами. Правда, в его возрасте эта черта граничила, скорее, с мелочностью.

– Отец пересекался с ними? – вернулся к теме Корсаков.

– Да, бывало, но редко. Ты должен понять, что за человек был император Николай Павлович. У твоего рода не всегда были гладкие отношения с государями, хоть и служили им Корсаковы исправно. Но следовали вы всегда лишь своим представлениям о добре и зле. Царь же верил в силу государственного аппарата, беспрекословно подчиненного самодержцу. Такой терпеть твоего деда не стал бы. Поэтому и создал при Третьем отделении особую экспедицию, также призванную бороться с потусторонними угрозами, но исключительно в государственных интересах, без радения о всеобщем благе, так сказать. Насколько нам известно, первый полковник отвечал лично Бенкендорфу, а после смерти того – уже не знаю. Нынешние жандармские начальники, сам понимаешь, Александру Христофоровичу и в подметки не годятся…

– Как думаешь, я могу полагаться на поддержку Шестой экспедиции? – спросил Корсаков.

– Отчасти, – пожала плечами мать. – До той поры, пока твои интересы не разойдутся с государственными. Помни об этом. В какой-то момент ваши цели и методы могут оказаться, скажем так, несовместимыми…

– Учту, – кивнул Владимир. – Только это не отменяет вопроса – откуда полковник знает, что улики, проливающие свет на тайну того, с чем мы столкнулись в Болгарии, нужно искать здесь, в этом доме, в записях отца?

– Он не знает, он предполагает, – отозвалась Милица. – Или хочет, чтобы ты так считал. Сам знаешь, мы с твоим дядей перебрали все заметки Николая. Как те, что он внес в архивы, так и те, что он делал для себя.

– И не нашли ничего, что могло бы нам помочь?

– Если бы нашли – то уж точно не стали бы скрывать этого от тебя.

Они замолчали. Корсакову иногда было сложно общаться с матерью, сказывалась властная и нетерпимая к критике кровь ее предков, но особенно тяжко стало после произошедшего. Только двое из четырех человек, принявших участие в болгарской экспедиции, остались в твердом уме и добром здравии. И оба, по своим причинам, хранили молчание. Милица Корсакова потеряла мужа и старшего сына, пусть и по-разному. И хотя она никоим образом этого не выказывала, Владимир не мог отделаться от мысли, что мать отчасти винит в произошедшем его. Нельзя сказать, что Корсаков ее не понимал. Более того, он сам бы хотел открыть наконец двери в чертоги памяти и взглянуть в глаза своему страху, но каждый раз находил воспоминания о Болгарии закрытыми на замок. А до тех пор – он оставался виновным, даже в своих глазах. Хотя бы потому, что он выжил, а Петр – нет.

– Ты, конечно же, можешь разобраться в бумагах самостоятельно, – сказала Милица, скорее для того, чтобы нарушить повисшую тишину, чем дать ему разрешение. Оба и так знали, что Владимир именно этим и планирует заняться. – Часть ты найдешь в его кабинете, часть – в библиотеке.

– Да, пожалуй, приступлю немедленно, – рассеянно кивнул Корсаков и поднялся из кресла. Он уже выходил из гостиной, когда его нагнал голос матери:

– Володя!

Он обернулся. Милица улыбнулась – и на мгновение в ее глазах мелькнул знакомый теплый огонек.

– Я рада, что ты вернулся…

– Я тоже, – честно ответил Корсаков.

* * *

– Итак, ты решил начать с библиотеки, но, как я погляжу, тебя интересуют отнюдь не только отцовские записи!

Петр насмешливо взирал на оккупировавшую стол стопку старых книг и рукописных томов.

– Читаю названия – и сдается мне, что я не единственный посторонний голос, что поселился в твоей голове, мм?

– Ты крайне проницателен, но, как всегда, мухлюешь, – не оборачиваясь от книжного шкафа, ответил Корсаков. – Хотя бы потому, что просто озвучиваешь мои собственные мысли.

– Возможно потому, что мне стоило заставить тебя получше задуматься перед тем, как открывать свой разум непонятной сущности, живущей по ту сторону зеркала!

– Если бы я этого не сделал, то, скорее всего, был бы уже мертв. И мне бы не пришлось выслушивать нотации своей совести, принявшей твое обличие.

– Но ты жив! И смотри, к чему тебя привело твое решение, – усмехнулся брат.

Петр – а, если уж откровенно, то его собственная критическая часть – был прав. И с недавних пор случилось так, что в голове Корсакова звучал не только его голос. Хотя «голосом» это назвать было сложно…

Раньше гость из зеркала обращался к Корсакову в кошмарных снах. И Корсаков, к сожалению, очень хорошо помнил картины разоренной усадьбы, но особенно – вкрадчивый шепот, прозвучавший в его голове.

С того момента, как Корсаков доверил свое тело двойнику для того, чтобы победить ужасающего Каафа – Посрамителя воронов в его логове посреди муромских болот, гость из Зазеркалья больше не ограничивался снами. Его влияние было столь незаметным и ненавязчивым, что Владимир даже не сразу осознал, что часть мыслей в его мозгу ему больше не принадлежат. После того как гость покинул Корсакова, вернув тому контроль над собственным телом, его тень постоянно и незримо присутствовала рядом. Жадная до жизни и впечатлений. Голодная. Опасная.

Тень общалась импульсами, побуждая Корсакова на действия, которые он никогда бы не стал совершать, и слова, которые он никогда бы не стал говорить.

Перед самым отъездом из Москвы Владимир отправился выпить чашку кофе в «Эрмитаже», что на Трубной. Он по привычке устроился в уголке. Дождался, когда ему принесут серебряный кофейник и фарфоровую чашку, развернул газету и погрузился в мысли. А вынырнув из них – ужаснулся.

В другом конце зала от него сидела девушка – совсем юная, лет на пять младше самого Владимира. Компанию ей составляла бонна – то ли англичанка, то ли немка. Они как раз поднимались из-за стола, кидая на Корсакова опасливые взгляды.

Владимир же осознал, что уж минут пять, сам того не понимая, пожирал девицу глазами. А в голове у него крутились мысли, что он мог бы сделать с ней, если бы позволил себе прямо сейчас встать и подойти к ее столику. И, что страшнее, что бы он мог сделать с бонной, если бы та позволила себе по глупости вступиться за подопечную…

Позднее, уже на вокзале, в Корсакова влетел заглядевшийся на что-то студент. Мелкое неудобство, да и паренек оказался невероятно вежливым – по лицу было видно, что он, несомненно, сожалеет о собственной неуклюжести. Но что-то внутри Владимира советовало ему схватить студента левой рукой за горло, а правой – ударить со всей мочи тому по лицу. Просто чтобы почувствовать, как кулак ломает парню нос, и услышать хруст его костей.

Корсаков никогда не считал себя человеком, свободным от вспышек гнева и импульсивных действий. В конце концов, всю свою сознательную жизнь он только и делал, что потакал своей ехидной натуре, порой откровенно наслаждаясь неудобством окружающих.

Но никогда, никогда за все годы существования, в голове Владимира не было таких мыслей. Они ему не принадлежали. Они были чуусими. А чужие мысли в голове пугали его куда сильнее, чем любые кошмары, с которыми он сталкивался ранее.

– Кто-то совсем недавно убеждал меня, что сможет использовать этого духа в качестве оружия… Или я ошибаюсь? – спросил Петр и застыл в притворной задумчивости.

– Это было до того, как он начал проявлять себя не только во снах.

– И теперь ты думаешь, что в нашей фамильной библиотеке найдется способ заглушить голос чужака?

– Ты сам знаешь, что да! – огрызнулся Владимир.

– А ты сам знаешь, что нет! – усмехнулся брат. – Отец не зря тренировал твою память. Все, что относилось к твоему недугу, ты уже нашел и пролистал. Как мы оба знаем, пользы тебе это не принесло.

– И что же ты хочешь мне предложить?

– Открыться наконец. Думаешь, мама осудит тебя? Оттолкнет?

– А как она должна принять весть, что я жив, но теперь частично одержим, в то время как ты – мертв, а отец…

Владимир не закончил, лишь бессильно махнул рукой и вышел из библиотеки. Петр был прав – поиски оказались бесполезны. Корсаковы располагали одной из лучших коллекций оккультной литературы в России. Если чего-то не нашлось в их книгах, то рассчитывать на чудесное обретение нужных знаний где-то еще не приходилось.

Владимир остановился посреди пустого коридора. Он чувствовал себя потерянным, как никогда. Все надежды, связанные с возвращением домой, рушились одна за другой. Он не нашел ни покоя, ни ответов. Что делать теперь? Уехать? Или, наоборот, запереть себя в четырех стенах, чтобы не поддаться на шепот таящегося внутри врага?

Незаметно для самого себя Корсаков прошел к лестнице в конце коридора, поднялся по ней на мансардный этаж, под крышу, и оказался перед незапертой дверью. Он потянул ручку на себя. Дверь тихонько отворилась, не скрипнув. За ней его ждала небольшая комната. Полукруглое окно над парадным портиком. Легкий зеленый цвет стен. Узкая кровать с двумя подушками, лежащими друг на друге. Письменный стол. Собственный книжный шкаф (для разнообразия – с приключенческой литературой). Две карты на стенах – мира и империи. Все знакомое. Уютное. Свое.

– А я предлагал уступить тебе свою комнату, – заметил Петр. Ему не требовалось ходить следом, он просто появился на стуле за письменным столом. – Но ты упорно хотел оставаться в этой каморке…

– Зато в этом пруду я всегда чувствовал себя самой большой рыбой, – невесело улыбнулся Владимир, обозревая свою старую спальню. Она осталась почти нетронутой со времен его учебы в гимназии. Будучи студентом, он приезжал в усадьбу все реже и реже, а после возвращения из Болгарии так и вовсе старался избегать отчего дома. И теперь Владимир понимал, о чем говорил брат. Комната казалась очень маленькой, тесной, совсем детской. Корсакову до боли хотелось вернуться сюда беззаботным подростком, но суровая действительность напоминала: «Ты никогда не сможешь почувствовать себя таким же счастливым, как в детстве. Это время прошло. Отпусти его».

– Ты не сделал еще кое-что, – сказал Петр, оценивающе разглядывая брата. – Поговори с ним. Ты знаешь, о ком я говорю.

– Это бесполезно, – помотал головой Владимир.

– Если бы ты действительно так думал, то я бы не стал этого предлагать, – беспомощно развел руками Петр. – Давай же. Если ты стал достаточно взрослым, чтобы не пытаться бежать от своих тревог или переложить их на плечи родителей, то и с этим твоим страхом что-то нужно делать. Если захочешь – я буду рядом. – Он ободряюще усмехнулся. – Деваться-то мне некуда…

– Да, спасибо, – ответил Владимир, на секунду забыв, что брата на самом деле нет в комнате.

– Ты же знаешь, я всегда здесь и готов тебе помочь, – саркастично фыркнул Петр. – Вот только…

– Что «только»? – переспросил Владимир, не отвлекаясь от поисков.

– Как думаешь, учитывая, что гость из зеркала поселился в твоей голове… А мы с тобой в этом уверены, не так ли? Так вот, какова вероятность, что с тобой говорю и даю советы уже не я? – Последнюю фразу брат буквально прошипел ему на ухо.

Владимир резко обернулся. Библиотека была пуста.

* * *

Оранжерея, отдельно стоящий стеклянный купол, внутри которого росли сотни цветов, включая довольно экзотические, появилась в усадьбе как подарок Николая Васильевича Корсакова своей жене. В итоге, как ни забавно, хотя Милица всегда наслаждалась ароматами круглогодичного сада, именно отец Владимира оказался самым большим садоводом в семье. Сыновья регулярно помогали ему в заботах об этом тропическом уголке. Владимир особенно любил оранжерею, регулярно приходя сюда, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Трагедия в Болгарии лишила его и этого места тоже. Теперь оно безраздельно принадлежало отцу – и Корсаков ловил себя на том, что испытывает неясный страх каждый раз, когда заходит сюда.

Длинный день клонился к вечеру, но на улице по-прежнему было светло. Несколько часов, не прервавшись даже на обед, Владимир провел в отцовском кабинете, перекладывая аккуратно разложенные по стопкам бумаги, но не смог найти ничего полезного. Оставалось лишь попытаться спросить у их автора, но эта задача представлялась непосильной.

Отец и сейчас был в оранжерее, только являл со – бой полную противоположность Петру. В том смысле, что телом присутствовал здесь, а вот дух его витал в неизвестных далях. Корсакова поразило, насколько старым выглядел Николай Васильевич. Хотя… Сколько ему сейчас? Шестьдесят?

Корсаков-старший предстал его взгляду сухоньким старичком с бледными слезящимися глазами, одетым во все черное. Он терялся на фоне огромного вольтеровского кресла, поставленного посреди его любимых цветов. Уход за ними составлял его единственное осмысленное занятие. Вошедшего сына Николай Васильевич будто не заметил.

– Папа? – неуверенно спросил Владимир. Отец даже не повернул головы в его сторону. Видя Николая Васильевича, умнейшего человека из всех, кого он знал, в таком состоянии, Владимир в который раз почувствовал, как его сердце наполняется горечью. И страхом. Испуг оказался в новинку – и Корсаков быстро понял, откуда он взялся. Глядя на отца, он видел себя, а точнее – свое возможное будущее, если он не вытравит из себя потустороннего гостя.

Владимир осторожно, словно боясь спугнуть хрупкую птицу, подошел к отцу и присел на корточки перед его креслом.

– Пап, это я, Владимир, – тихо позвал он. – Твой сын.

Отец смотрел прямо на него, но – именно смотрел, а не видел. С тем же успехом Владимир мог быть сделан из прозрачного стекла.

– По ночам я вижу, как мимо нашего дома в тумане проплывают корабли…

Сказано это было едва слышным шелестящим шепотом. Николай Васильевич иногда обращался к окружающим, но большинство из сказанных им слов не несли никакого смысла.

– Папа, у нас рядом с домом нет моря или даже реки, по которой могут плавать корабли, – мягко сказал Владимир.

– Ты не видишь их, потому что они проплывают там, наверху. А мы на дне, в черной непроглядной пучине. И нет того маяка, что развеял бы тьму.

– Я не знаю, сможешь ли ты мне помочь. – Корсаков понимал, что просьба тщетна, но все же решил попробовать. – Я ищу твои записи. Те, что ты не мог доверить даже архиву. Я должен понять, что же произошло с нами тогда. С тобой, мной и Петром.

Он надеялся, что упоминание имени брата поможет отцу хотя бы на секунду сбросить пелену своего тихого сумасшествия, но, видимо, ошибся.

– В темноте, у самого-самого дна, – прошептал Николай Васильевич, продолжая глядеть сквозь сына. – Слушай пение птиц.

– Какая темнота? Какие птицы? – спросил Владимир, отчаянно пытаясь не повышать голос.

Но почему? Крикни! Думаешь, он заметит? Поймет? Отругает? Крикни! Возьми и хорошенько тряхани его! Ему не помешает, а тебе станет легче!

Владимир тряхнул головой, отгоняя чужие мысли. Отец замолчал, лишь смотрел в пространство.

Корсаков втянул пряный, наполненный ароматами цветов воздух, подавляя в себе желание расплакаться. Все без толку. Он легонько сжал отцовские руки своими и поднялся с пола. Уже выходя из оранжереи, Корсаков бросил прощальный взгляд на отца – и замер. Николай Васильевич продолжал сидеть так же, как он его оставил – с отсутствующим видом глядя в пространство.

Или нет?

Корсаков неуверенно сделал два шага назад и проследил, куда смотрит отец. Его сердце учащенно забилось.

В глубине оранжереи стоял черный чугунный фонтан, изображающий озеро с нависшей над ним веткой дерева. А на ветке расселись искусно выплавленные…

– Птицы! – прошептал Владимир. Не веря своей догадке, он бросился к фонтану, на ходу повторяя отцовские слова: – В темноте у самого дна! Слушай пение птиц!

Поверхность воды затянула зелень и кувшинки. Разглядеть дно не представлялось возможным, поэтому Корсаков закатал рукав и сунул руку в фонтан. Шаря по скользкому илистому дну, он пытался нащупать что-то похожее на ключ. Наконец пальцы наткнулись на какое-то кольцо, но при попытке поднять его выяснилось, что оно является частью фонтана и уж точно не лежащим на дне ключом.

– А что, если… – пробормотал Корсаков себе под нос. Он продел палец в кольцо и изо всех сил потянул на себя. Скрытый механизм с трудом поддался. Раздался щелчок и грохот цепей. Владимир увидел, как металлическая пластина у основания винтовой лестницы, ведущей на второй ярус оранжереи, со скрипом начала отползать в сторону, являя взгляду крутые каменные ступени, уходящие в темноту.

– Молодой господин, вы здесь? – раздался от входа в оранжерею голос Жоржа.

Владимир резким движением вытащил руку из фонтана и перебежал к отцу так, чтобы камердинер не заметил изменений, произошедших у винтовой лестницы. Раз уж никто не сказал ему об этом тайном ходе, то и отец, вероятнее всего, держал его в секрете от домочадцев. А значит, раскрывать его пока было рано.

– Я здесь, Жорж! – позвал Корсаков. Камердинер появился из-за разросшихся розовых кустов. Он бросил удивленный взгляд на мокрую руку Владимира, но воздержался от вопросов.

– К вашей матушке прибыл господин из полиции. Она просила присоединиться к ним в гостиной. Похоже, дело безотлагательное.

– Хорошо. Ступай, я сейчас подойду.

Жорж с достоинством поклонился и вышел из оранжереи. Владимир быстро метнулся обратно к фонтану, вновь дернул за кольцо и проследил, чтобы люк в полу надежно закрылся. Проходя мимо отца, он опустился на колени и прошептал:

– Спасибо, папа, теперь я знаю, где начинать поиски!

Николай Васильевич ничего ему не ответил, продолжая смотреть вдаль отсутствующим взглядом.

* * *

В гостиной Владимир застал молодого человека (на вид – старше его на пару лет) в форме околоточного надзирателя: лаковых сапогах, шароварах с красной окантовкой и двубортном мундире. Фуражку он держал прижатой к боку.

– Позвольте вас познакомить, – обратилась к полицейскому чину Милица. – Владимир Николаевич, мой сын. Володя, это Федор Семенович Кудряшов из Смоленской полиции.

– Честь имею, – щелкнул каблуками околоточный.

– Рад знакомству, – ответил вежливым полупоклоном Корсаков.

– Федор Семенович как раз начал рассказывать о цели визита, – пояснила мать. – Прошу вас, продолжайте.

– Да, конечно. – Кудряшов замешкался, собираясь с мыслями. – Боюсь, мой вопрос будет звучать странно, но… Понимаете, я столкнулся с ужасающим злодеянием, жестокость которого просто поразительна. Ни я, ни другие офицеры ничего подобного не видели, даже на войне. Господин полицмейстер в приватной беседе порекомендовал обратиться к Корсаковым. Сказал, что вы поймете. И вот я здесь. Скажите, отчего полицмейстер послал меня к вам?

– Ну, не совсем к нам, думаю, – аккуратно начал Владимир. Визит околоточного отвлек его от действительно важных дел, и он всерьез рассматривал варианты отправить его восвояси. – В самом Смоленске проживает мой дядя, Михаил Васильевич. Возможно, он…

– Он отказался меня принять, – прервал его Кудряшов. Вид полицейский имел раздраженный, видимо ожидая, что его отошлют и здесь.

Милица и Владимир переглянулись, сохранив спокойные лица. Поведение Михаила показалось им подозрительным, но околоточному знать об этом было необязательно.

– Тогда, конечно, – улыбнулась мать. – Мы постараемся помочь, чем сможем.

– Видите ли, все, что относится к ужасающим злодеяниям туманной природы – это в некотором роде наша специализация, – продолжил Корсаков. – Можете рассказать о преступлении подробнее?

– Это убийства, – ответил Кудряшов. – Звериной жестокости. Жертв не просто растерзали, их будто бы разорвали на куски. Первого нашли неделю назад на окраине города, за крепостной стеной, его хотя бы смогли опознать – бродяга-пропойца. Подумали, что кто-то с городского дна осатанел да прикончил приятеля по пьяному делу. Но вчера нашли еще одно тело. И там все страшнее. Настолько, что не осталось ничего, что помогло бы его опознать…

Корсаков почувствовал, как невидимая холодная ладонь сжала его сердце.

– Мы не смогли найти следов оружия, – продолжал околоточный. – Ни ножа, ни топора, ни тесака, ни сабли. Похожее я видел лишь один раз, когда турки казнили человека, привязав его к двум лошадям. Но тут… Тут все страшнее…

Владимир сохранял спокойный вид, что давалось ему очень нелегко. Ведь больше всего на свете ему хотелось кричать: «Нет! Нет-нет-нет! Только не опять! Только не здесь и сейчас!» Он готов был попятиться, распахнуть двери, выбежать из комнаты и бежать куда глаза глядят. А Кудряшов меж тем продолжал:

– Это безумие, но я думаю, что жертв убили голыми руками. Голыми руками и… Когтями…

V

Болгария, ноябрь 1877 года

– Такого зверства мы даже от башибузуков^[84] не видали, ваше превосходительство. Тать ентот от деревни к деревне шляется, вырезает по-тихому один-два дома с семьями, а дальше – концы в воду! – закончил свой доклад солдат. Владимир и Петр быстро переглянулись, стараясь скрыть от окружающих неуместный в данной ситуации азарт. Ведь их наконец-то ждало настоящее дело!

Позднюю осень в Болгарии Корсаковы встретили в Тырново, небольшом древнем городке к северу от Балканских гор. Он расположился на крутых холмах, обрывающихся вниз, туда, где шумела бурная речка. Многочисленные домики с красными черепичными крышами будто бы вырастали друг из друга, отчего временами напоминали грибы, усыпавшие скалистые склоны. Мансарды стареньких жилищ отступали от стен первых этажей и нависали над узкими улицами, только усиливая впечатление. Переулки упирались в крутые каменные лесенки, подъем по которым Владимир уже считал маленьким подвигом. Издалека, с верхушек окрестных холмов, иногда казалось, что люди и домашний скот просто гуляют по крышам, хотя на самом деле они просто проходили по улицам, протянувшимся выше по склону. А над красно-черепичным морем высилась суровая древняя крепость Царевец.

После взятия Тырново генералом Гурко в июне город превратился в шумную тыловую базу русских войск. Сюда стекались резервы, запасы и болгарские беженцы. Дунайский корпус увяз в двух затяжных боях – под Плевной, в восьмидесяти верстах к востоку, и на перевале Шипка, в сорока верстах на юг. В результате город оказался идеальным местом для Корсаковых, совершавших выезды во всех направлениях, где требовалась их помощь. На войну отправились вчетвером – отец, Петр, Владимир и их дядя, брат Николая Васильевича, Михаил.

Младшие Корсаковы своего дядю обожали. Михаил Васильевич был ниже ростом и своего брата, и его подросших сыновей, но, кажется, ничуть этого не смущался. Взгляд его насмешливых глаз, скрывающихся иногда за спадающими на лоб кудрявыми волосами, и лихо подкрученные пшеничные усы покорили не одно девичье сердце. Михаил умудрялся сочетать в себе качества интеллектуала, корпящего над многомудрыми книгами на десятках разных языков, и при этом блестящего фехтовальщика. Природная робость и осторожность его куда-то девались каждый раз, когда дело доходило до действительных и мнимых оскорблений, за которые дядя немедля готов был вызвать обидчика на дуэль. Данное болезненное чувство собственного достоинства Владимир разделял полностью. Возможно, поэтому он чувствовал себя в компании дяди куда спокойнее, чем рядом с отцом и братом. Михаил же не стремился остепениться и завести собственных детей («Не повстречал еще той красавицы, что способна меня приручить»), а потому с удовольствием возился с племянниками. Он обучал их фехтованию, верховой езде, а иногда, если Николай Васильевич становился излишне требовательным, украдкой помогал им в учебе с особо сложными задачами.

Не сказать, что работы у Корсаковых было много. В основном приходилось обыскивать оставленные турками села и деревни в поисках амулетов и заговоров, что, по замыслу османов, должны были обрушить проклятия на головы наткнувшихся на них русских солдат. Эти побрякушки Владимир и его родичи находили быстро, а избавлялись от них еще быстрее. Несмотря на опасения отца, настоящих противников с турецкой стороны им пока не встретилось.

Единственным достойным упоминания случаем оказался осмотр полевого лазарета, где раненые солдаты божились, что по ночам к ним приходит страшная дева в черном платье. Доктора пытались списать это на галлюцинации, но слишком уж многие начали твердить одно и то же. Пришлось послать за Корсаковыми. По прибытии в лазарет отец предоставил Петру и Владимиру самостоятельно изучить местность и доложить ему о своих находках. Удача, как всегда, улыбнулась старшему брату: Петр обнаружил неподалеку от ручья странный обелиск, испещренный грубыми рисунками и странными отметинами. В тот же день, еще до заката, армейские саперы по указанию Николая Васильевича взорвали диковинный камень, а сам старший Корсаков, дождавшись, пока солдаты удалятся, дополнительно оставил на том месте защитные фигуры. Черная дева увечных воинов больше не мучила.

В результате Петр и Владимир стали участниками кампании, далекой от представлявшихся им славных приключений. Их война состояла из пыльных дорог, разоренных селений, стонов раненых и скупых вестей со штабных совещаний. Невооруженным глазом было заметно, что боевые генералы на дух не переносят главнокомандующего, великого князя Николая. Командир гвардии браво выглядел на коне, въезжая в уже захваченное Тырново во главе пышного парада, но когда дело доходило до управления армией, показывал себя бездарным стратегом. Вершиной его деятельности оказалось многомесячное стояние под Плевной и безуспешные штурмы, оборачивавшиеся многочисленными потерями. Ситуация лишь усугублялась наступлением холодов.

Война, начавшаяся для русского оружия столь удачно, показала свое уродливое лицо. К ноябрю армия застряла в двух осадах и не могла двинуться с места. С одной стороны – изматывающие бои у Плевны. Но здесь инициатива хоть немного, но склонялась в нашу пользу. А вот южнее, на Шипкинском перевале, изможденный сводный отряд из русских и болгар вот уже почти полгода сдерживал пятикратно превосходящую османскую армию.

На мрачный лад настраивал и сам быт Тырнова. Улицы города были запружены беженцами, спасавшимися от турок. Болгары опасались, что османы вот-вот прорвут оборону Шипки и хлынут на север, в результате многие семьи оставили даже Габрово, город благополучный, но слишком близкий к перевалу. Несчастные мыкались по закоулкам города, прося милостыню или даже просто краюшку хлеба. Владимир и Петр старались помогать им по мере сил, но быстро поняли, что их участие нисколько не облегчает бедственного положения беженцев. Особенно жаль было женщин и детей, оставшихся без кормильцев. Их мужья и отцы погибли – вступив ли в ополчение или просто наткнувшись на османов, скачущих с криками «Уссур!».

– Уссур? – переспросил Владимир однажды.

– Да, – кивнула изможденная болгарка, которой Корсаков вынес корзину с нехитрой снедью. – Турки скачут и кричат: «Уссур»! И болгарин должен встать – и вытянуть голову. Турок взмахнет ятаганом – и голова летит с плеч.

– А если… – неуверенно начал Владимир.

– Если не отдаст себя на заклание? – догадалась женщина. – Тогда турок не поскачет дальше. И убьет не только мужа, но и всю семью…

Надо ли говорить, что кровь молодых Корсаковых кипела, а постоянное сидение без дела в Тырново угнетало и толкало на безрассудство. Они завидовали дяде Михаилу, который то и дело выбирался из города на несколько дней, а то и неделю под предлогом патрулей и установления связей с болгарами. На самом же деле, по секрету рассказывал он племянникам, его ждали дерзкие вылазки на занятую турками территорию и даже, один раз, рандеву с красавицами из гарема. В общем, сегодняшний вызов в штаб оказался более чем своевременным для изнывающих от безделья братьев.

– Николай Васильевич, я не терплю недомолвок, а потому буду откровенным. – Генерал Григорий Степанович Вековой выглядел усталым, но собранным, и разговаривал, чеканя каждое слово. – Эти убийства начались две недели назад и наводят страх на болгар, в том числе – на ополченцев, которые опасаются, что следующим селением, которое навестит изувер, может оказаться их родная деревня. А я не могу допустить разброд и шатания в армии. Со дня на день Плевна наконец-то падет, а когда это случится, мы получим резервы и приказ – перейти в наступление и нанести поражение Сулейману^[85] под Шипкой. Для этого мне будут нужны все доступные подразделения, включая ополчение, причем в полной готовности и боевом расположении духа. Ситуация такова: я не верю в те бабьи сказки, что разносят болгары. Мол, это сам черт из адского пекла вылез. Нет, мы имеем дело с человеком, и скорее всего не одним. Турками, если точнее. Которые занимаются своим любимым делом – запугивают и режут беззащитных жителей. Мы предпринимали усилия по поимке этого убийцы, причем усилия, поверьте, достаточные. Но даже мои лучшие охотники не смогли выследить злодея, что крайне необычно. А по распоряжению командования со всем необычным обращаться нужно к вам, видите ли. Неуловимый убийца в нашем тылу – вот вам необычное задание. Я, уж простите, не верю в то, что от вас для армии есть польза. Но если докажете обратное, если поймаете и притащите мне того изувера, что мирный люд стращает, – будет вам моя искренняя благодарность. Задача ясна?

– Предельно, Григорий Степанович, – спокойно кивнул Корсаков-старший. – Можем ли мы рассчитывать на военное сопровождение во время поисков?

– Да, дам казаков, четверых, на большее не надейтесь, – ответил Столетов.

– В таком случае распорядитесь, чтобы нам предоставили все имеющиеся сведения об этих происшествиях. Мы выступим завтра на рассвете.

– Добро. Свободны. – Столетов отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

* * *

– Итак, дети мои, что скажете? С чем, по-вашему, мы имеем дело? – спросил Николай Васильевич тем же вечером, обведя взглядом сыновей.

Это был его любимый способ обучения – найти проблему и дать Петру с Владимиром возможность самостоятельно строить и защищать свои догадки. Отец выслушивал их, а затем спокойно, без ехидства или грубости, указывал на фактические ошибки и изъяны в логике. Этим он, с одной стороны, побуждал детей мыслить самостоятельно, а с другой – не давал им слишком увязнуть в своих заблуждениях.

Детей в роде Корсаковых начинали обучать фамильному делу рано, но исподволь. До своего тринадцатилетия ни Петр, ни Владимир не знали о существовании сверхъестественных сил и иных миров. Зато, благодаря рассказам родителей, превосходно разбирались в мифах и легендах большинства народов мира. Их можно было разбудить посреди ночи и спросить: «Чем отличается русалка от кикиморы?» или «Как обмануть лешего?». По мере взросления к сказкам добавлялись и языки, в том числе древние и мертвые. Петр и Владимир без устали зарисовывали египетские иероглифы и каббалистическую символику. Мальчишки воспринимали эти истории и загадки как увлекательную игру. И только после своего тринадцатого дня рождения и знакомства с семейным архивом понимали, как много знаний вложили в них наставники.

Николай Васильевич, как и его предки, был убежден, что народные предания и религиозные обряды – это своего рода отчеты о встреченных предыдущими поколениями сверхъестественных угрозах. Другое дело, что понять и изучить эти явления у них не хватало научных основ, а потому истории принимали нарочито простые и назидательные формы. Но если раз за разом люди со всех концов света утверждали, что соль отпугивает нечистую силу, а зеркала могут становиться воротами в иные миры, – списывать такие истории со счетов было нельзя.

И вот, отправляясь на расследования вместе с отцом сначала Петр, а затем и Владимир внезапно выясняли, что заученные с детства сказки могут подсказать способ борьбы со встреченной тварью, а рисунки, которыми они заполняли десятки и десятки альбомов, в нужной комбинации защитят от злых духов. По мере их взросления раскрывались и разные подходы, которые братья использовали для решения поставленных задач. Петр, с его феноменальной памятью, начал больше полагаться на интуицию. Иногда он сам не мог объяснить, к примеру, что заставило его обратить внимание на потухший очаг и найти под углями проклятую звериную кость. Владимир пытался следовать его примеру, но был куда менее уверен в своих способностях, а потому, прежде чем озвучивать свои версии, медлил, думал, а при возможности старался проконсультироваться с записями. Зато, уверившись в правоте своих выводов, отстаивал их до хрипоты, даже когда отец или старший брат указывали на его ошибки. Поэтому Николай Васильевич медлил, не желая отпускать его в свободное плавание. И если Петр уже вел самостоятельные расследования, то Владимиру дозволялось работать только в паре с отцом или старшим братом.

Сейчас Корсаковы находились в своей комнате – мансарде старого дома с видом на долину. Гостеприимный хозяин жилища был искренне рад принимать у себя русских, пусть не офицеров, но явно имеющих отношение к армии. Их регулярные разъезды, иногда посреди ночи, лишь добавляли веса в глазах болгарина.

Вдоль стен расположились три походных лежака и одна древняя кровать, в ногах каждого ложа стоял увесистый вещевой сундук. В углу дышала жаром разожженная печка, отгоняющая стылый холод, тщащийся пролезть в окно, открытое всем горным ветрам. Стены украшали теплые ворсистые ковры. Более чем комфортное место, особенно по сравнению с теми условиями, в которых вынуждены были зимовать солдаты на Шипкинском перевале. Посреди комнаты Корсаковы установили походный стол. На нем, будто скатерть, расстелили подробную топографическую карту, покрытую чернильными пометками. Самые свежие надписи отмечали селения, в которых оставил свой кровавый след убийца.

– А не торопишь ли ты события? Вы даже не видели места преступлений, только беглые описания, сделанные неподготовленными вояками. Выводы делать еще… – начал было Михаил, но Петр уже с энтузиазмом ответил:

– Думаю, это тварь, а не дух!

– Интересно, – кивнул отец и посмотрел на Владимира: – А ты что скажешь? Почему твой брат так считает?

Корсаков не торопился с ответом. Он еще раз внимательно поглядел на карту, расстеленную на столе, на Петра, отца, дядю, задумался – и наконец отрапортовал:

– Думаю, дело в географии. Дух, сирень – бесплотная сущность, обычно питается от места силы, там, где он проник сквозь трещину в границе, отделяющей наш мир от иных. За очень редкими исключениями он не в состоянии перемещаться на дальние расстояния. Здесь же места убийств отделены друг от друга десятками верст. К тому же жертвы имеют раны, оставленные существом из плоти и крови. А это уже очень похоже на тварь.

– Неплохо, – улыбнулся Николай Васильевич. – Факты в нашем распоряжении действительно могут указывать на то, что вы оба правы. Умение строить разумные догадки и заранее оценивать характер противника очень пригодится вам, когда придет пора охотиться самостоятельно. Не морщись, Петр, ты сам еще только начинаешь. Поэтому помни: Михаил тоже прав. – Отец указал на брата. – Выводы строить пока рано. Мы не видели тел. Еще не осмотрели места, где произошли убийства. Не опросили непосредственных свидетелей. И кстати, задумывались ли вы о том, какую конкретно тварь подозреваете?

– Здешний народ верит в волколаков^[86]… – начал Владимир, но Петр его прервал:

– Нет, волколаки, по легендам и записям в архиве, кровопийцы. А если верить описаниям, которые есть у нас, то кровь там лилась во все стороны. Слишком расточительно для твари, которая ею питается.

Владимир пристыженно замолчал.

– Отсюда мы точно можем строить какие угодно гипотезы, – пришел ему на выручку Михаил. – Нужно следовать за этим таинственным убийцей. Судя по местам и датам убийств, он движется с запада на восток, от гор по нашим тылам. Обжитых мест перед ним немного. Значит, есть шанс предугадать, где он нанесет следующий удар.

– Выступаем засветло, – подвел итог отец. – Петр, Владимир, задание вам двоим: еще раз изучить все свидетельства, что у нас сейчас есть. Запомните каждую деталь – и будьте готовы соотнести ее с тем, что увидите непосредственно на месте убийств. Далее: соберите оружие и походные рюкзаки, из расчета на неделю зимних переходов. Утром проверю и оценю, насколько правильно вы подготовились.

– А мне что прикажешь? – усмехнулся Михаил.

– Ничего, – хлопнул его по плечу Николай. – Ты остаешься в лагере.

– Что? – удивленно уставился на него младший брат.

– Согласись, глупо отправляться всем вместе на охоту за одной тварью, – пояснил Николай Васильевич. – Ребятам нужна практика, но одних их отправлять слишком рано. При этом бросать лагерь без присмотра тоже опасно. Кто-то должен остаться на случай, если эти убийства призваны всего лишь отвлечь нас от чего-то действительно важного. И уж прости, но в горы эти два балбеса пойдут только под моим присмотром. А значит, твое место – здесь. И до нашего возвращения – никаких рейдов на турецкую территорию. А то, думаешь, я не знаю о твоих похождениях? Не хватало мне еще брата от шальной османской пули потерять. Или того хуже – от своего же дурного часового, который пальнет, не разбираясь!

– Как скажешь, – вынужден был согласиться Михаил. Он действительно, утратив всегдашнюю осторожность, позволял себе исчезать по ночам и рыскать за линией фронта в поисках достойного противника. И не важно, в сабельном ли бою или делах оккультных.

Сборы прошли быстро. Улучив момент, когда Николай Васильевич вышел поговорить с хозяином дома, Михаил сам провел ревизию походных мешков братьев и, отвесив обоим шутливые подзатыльники, доходчиво объяснил, что стоит оставить, а что, наоборот, взять с собой. Поэтому утром у их отца не нашлось ни одного повода придраться к подготовке сыновей. Николай бросил подозрительный взгляд на их дядю, но тот с невинным видом пожелал им удачи и объявил, что планирует подремать еще часик. Владимир в этот момент страшно ему завидовал – ночь перед походом для него выдалась бессонной. Он ворочался на походном лежаке, тер слипающиеся глаза, но никак не мог заснуть. Мысли путались – заученные подробности жутких убийств сменялись не менее мрачными ожиданиями от предстоящей охоты. Утро младший из Корсаковых встретил абсолютно разбитым. Предрассветная темень и пронизывающий ледяной ветер, встретившие его на улице, настроения не улучшили.

Обещанный эскорт ждал их на южном выезде из города. Четверо казаков в обязательных папахах с перекинутыми через плечо трофейными самозарядными штуцерами смерили прибывших оценивающими взглядами, но промолчали. Выглядели они на удивление похожими: кряжистые, усатые, с обветренными лицами и морщинками, залегшими в уголках глаз. Рядом с казаками паслись семеро коней, уже оседланных.

– Кто старший? – спросил Николай Васильевич. Вперед выступил седеющий казак с короткими волосами и усами, плавно переходящими в бакенбарды.

– Я, вашбродь. Урядник Белов, – представился командир.

– Знаешь, зачем нас посылают?

– А то ж, вашбродь. Супостата изловить, что болгар стращает. Я ить, если дозволите сказать, ужо охотился за этим страхолюдом, да не поймал…

– А что так? Следов не оставляет?

– Э нет, вашбродь. Оставляет. Сколько угодно оставляет. Да токмо следы те то теряются, то меняются.

– Как это, «меняются»? – заинтересовался Николай Васильевич.

– А так. Идешь по следу, значит, сапог. Мужицких, значит. Он приводит к дому, где тать тот похозяйничал. А выходят оттудова уже совсем другие следы. Маленькие. Не то женские, не то дитячьи.

– Вот оно что… – задумчиво покивал старший Корсаков и повернулся к сыновьям: – Запомнили?

Ответа он ждать не стал – и так было ясно, что любые новые сведения о твари, на которую они открывают охоту, будут на вес золота и не пройдут незамеченными мимо братьев.

– Смотри, Белов, – извлек тем временем из-за пазухи свернутую карту Николай Васильевич. – Мы вчера попытались понять, как этот ваш тать двигается, и вот что получилось. Видишь?

– Вижу, вашбродь. Аккуратненько так идет. С запада на восток.

– И между местами убийств каждый раз верст двадцать, – добавил отец. – А значит, нам бы постараться его опередить. Вот деревенька, Зорница. Думаю, нам бы надо там оказаться, и побыстрее.

– Это можно. К езде-то привычные? – иронично сощурился казак.

– Не сомневайся, Белов, привычные, – спокойно ответил Николай Васильевич.

До Зорницы доскакали еще затемно, но уже на подъезде Корсаковы поняли, что опоздали. Деревня ничем не отличалась от сотен других – маленькое скопление жилищ у подножия каменистых холмов. Крыши домов покрыты соломой или черепицей, а сами дома построены из местного камня, с небольшими окнами и деревянными дверями. Грязные немощеные улицы стояли пустыми: весь народ собрался на куцей площади перед храмом. В обычные дни тут бы шла торговля или шумел деревенский кабак. Но не сегодня. Сегодня над Зорницей слышался безутешный бабий плач.

VI

Смоленск, 1881 год

При свете дня переулок выглядел исключительно обыкновенным, разве что чересчур грязным от обилия пролитой воды.

– Долго отмывали, наверное? – скептически огляделся вокруг Корсаков.

– Ах да, простите, Владимир Николаевич, что не оставили груду кровавых ошметков тухнуть на жаре целых два дня, пока вы не пожаловали! – Кудряшов не дал ему спуску.

– Touché, — признал Корсаков. – Что ж, попробую что-нибудь отыскать.

– Только не тяните, – бросил околоточный. – Таких зверств у нас отродясь не было. Народ напуган. Уже даже начали поговаривать, что из Веселухи по ночам слышатся чьи-то голоса…

Владимир лишь фыркнул. Башню Смоленского кремля, прозванную Веселухой, народная молва всегда связывала с событиями жуткими и сверхъестественными. Даже ее прозвание появилось не на пустом месте. При постройке смоленской крепости рабочих ждало нежданное препятствие – в одной из стен беспричинно появлялась трещина, которую невозможно было заделать никакими средствами. Зодчие отправились к колдунье, которая молвила: чтобы крепость стала неприступной, а стены стояли крепко, необходимо выбрать самую красивую девушку в Смоленске и замуровать ее в одной из башен. Девицей этой стала прачка, прозванная Веселухой за то, что громко пела и смеялась, пока полоскала белье в Днепре. Но выбор дорого стоил зодчим. Замурованная в башне девушка не рыдала и не молила о пощаде. Она громко и звонко хохотала. Даже после того, как должна была, по всем расчетам, умереть от голода и жажды, жуткий смех продолжал слышаться над смоленскими холмами. Прошло почти три сотни лет, но до сих пор смоляне утверждали, что иногда тихими лунными ночами слышат хохот Веселухи и видят прекрасную девушку в белом платье, танцующую у крепостных стен. Корсакова эти истории лишь веселили – еще в детстве они с братом не раз забирались в пустую башню, даже ночью, но никаких призраков так и не встретили… Владимир отогнал мысли про Петра и сосредоточился на осмотре.

Обыкновенным переулок выглядел лишь на первый взгляд. Трагедия, что в нем произошла, оставила неизлечимый шрам, избавиться от которого куда сложнее, чем от запекшейся крови. Горожане, проходящие по Благовещенской, шумной и многолюдной в это время дня, как-то незаметно для себя старались не заглядывать в переулок и ускорять шаг, спеша пройти мимо. Говорят (и справедливо), что в госпитальные стены навсегда впитывается запах болезни, от которого никуда не деться. Здесь же чувствовался даже не запах, а тяжелый дух настоящей бойни.

– Тело нашли у стены? – спросил Корсаков.

– Можно и так сказать, – ответил Кудряшов. – У стены. И на земле. И на крыше. И вон на том дереве. Но да, добрая, так сказать, доля покойного лежала аккурат у стены.

Владимир присел рядом с указанным местом. Пользоваться даром сейчас, зная, что произошло в переулке, очень не хотелось, но выбора ситуация не оставляла. Он внутренне сжался, глубоко вздохнул – и коснулся рукой шершавой кирпичной стены…

Обычно дар позволял Корсакову увидеть картину произошедшего глазами человека, на чей след он наткнулся. Причем «произошедшее» – понятие растяжимое. Дар оставался капризным, поэтому предугадать, что откроется его внутреннему оку, Владимир не мог, да и не всегда понимал, в каких обстоятельствах ему удастся ухватиться за картину прошлого.

Но видение, явившееся здесь, в смоленском переулке, человеку не принадлежало.

Корсаков провалился в бесплотное ничто, сгусток первородной, добиблейской тьмы – живой, разумной, но непривычный к пяти человеческим чувствам. Картины, которые существо наблюдало чужими глазами, разъяряли его своей примитивностью. Звуки резали уши. Запахи выворачивали наизнанку. Вонючая жидкость из металлической емкости оставляла дрянной привкус на языке. Осязание… Что ж, осязание, по крайней мере, давало возможность выплеснуть всю испытываемую ненависть от пребывания в столь непригодном для нее теле. Это чувство для него было привычным, двигало им, искало схватки, крови, выхода для нечеловеческой жестокости.

Тварь почти закончила свою работу, когда на нее с рычанием обрушился неизвестный противник. Он был упорен и невероятно силен, почти ровня существу. И у него оказалось свое тайное оружие, которое тварь увидеть не ожидала.

Перед глазами мелькнула горящая огнем печать с шестиконечной звездой.

Раздался тонкий и протяжный женский крик.

Тварь подалась вперед и сомкнула челюсти, ощущая, как рот ее оболочки наполняется теплой кровью.

А затем – вспышка белого света.

И Корсаков пришел в себя.

Внезапное обретение привычных чувств в первый момент обескуражило его настолько, что Владимир плюхнулся на землю и инстинктивно пополз прочь от страшной находки.

– Корсаков, вы чего? – удивленно воскликнул околоточный. Владимир уставился на него ошалелым взглядом – и только после этого сознание полностью вернулось к нему. Вместе с чувством стыда, конечно же. Корсаков не сомневался, что выглядит донельзя жалко. Сохраняя все возможное в сложившейся ситуации достоинство, он поднялся и отряхнулся, стараясь сделать вид, что ничего не произошло.

– Это что за фокусы? – раздраженно спросил Кудряшов.

– Это не фокусы, это издержки ремесла, – ответил Владимир. Вышло хрипловато, но сносно. Со вновь обретенной уверенностью он заявил: – А фокус я вам сейчас покажу!

Преувеличенно твердым шагом он направился вдоль по переулку, к росшим в конце кустам. Федор следил за его действиями с плохо скрываемым скептицизмом. Корсаков нагнулся, зашуршал тростью под ветками и извлек из зелени блеснувший на солнце предмет.

– Кажется, ваши востроглазые городовые кое-что проглядели, – усмехнулся он и бросил находку Кудряшову. Околоточный поймал предмет и внимательно его рассмотрел. Это оказалась серебряная фляга без крышки с выбитой монограммой: «АБ».

– Думаете, ее оставил убийца?

– Может, убийца. Может, жертва, – пожал плечами Корсаков. Он кривил душой – видение четко дало понять, что к фляге прикладывался именно преступник. Вернее, существо, принявшее вид человека. – Смоленск – не самый большой город. Бьюсь об заклад, в нем не так уж много людей с инициалами АБ, которые могут позволить себе довольно дорогую вещь. Особенно таких, что, возможно, пропали пару дней назад, n’est-ce-pas?

– При условии, что ваша находка действительно имеет отношение к преступлению.

– Да, конечно, можно предположить, что наш предполагаемый богач просто слонялся по переулку и разбрасывался флягами за пару дней до убийства. Но позвольте вопрос: у вас есть другие зацепки?

– Нет, – с сожалением вынужден был признать Кудряшов.

За разговором они вышли обратно на главную улицу. Владимир посмотрел налево – и вновь невольно залюбовался рвущимся ввысь гигантским собором, венчающим город, будто корона – царскую главу.

– Предлагаю разделиться, – обратился Корсаков к околоточному. – Мне необходимо повидать одного человека, который, возможно, согласится нам помочь. А вы пока возвращайтесь в часть и попробуйте найти нужного нам господина «АБ». Так мы с пользой проведем время и не станем мучить друг друга своим обществом. Согласны?

– Более чем.

* * *

Корсаков покинул полицейский экипаж (договорившись, чтобы его ждали здесь же через два часа) на углу с Большой Дворянской. Владимиру это название всегда казалось немного смешным – тихая узенькая улочка с громким названием. Но в этом был весь Смоленск: столь грозный и славный во времена войн и бедствий, в мирное время он становился таким маленьким и провинциальным, что подобные имена служили способом доказать: их некогда пограничный город ничем не хуже других, более крупных и богатых.

Для Владимира Большая Дворянская, с вытянувшимися вдоль нее невысокими опрятными домиками, которые прятались за низкими зелеными деревцами, тоже была родной – здесь стоял городской особняк Корсаковых. Большую часть года тут жил его дядя Михаил. Семья Владимира останавливалась у него, выбираясь в Смоленск из усадьбы, да и они с Петром часто навещали дядю. Напротив его кирпичного особняка стоял дом Энгельгартов. Судьбы семейств переплелись причудливым образом. Дед Владимира, Василий Александрович, был дружен с их родичем, Павлом Ивановичем, отставным полковником. Корсаков и Энгельгарт успешно партизанили против французов, но Павла все-таки захватили в плен. По легенде, он отказался перейти на сторону французов и был казнен, причем сам вызвался командовать собственным расстрелом. Петр был трогательно, по-детски влюблен в Катеньку Энгельгарт, приезжавшую к родным, чудесную смешливую девчонку с ангельскими локонами. Когда брату Корсакова исполнилось шестнадцать, а ей – всего восемнадцать, Катю выдали замуж. И теперь все знали ее как Екатерину Александровну Победоносцеву, жену всесильного обер-прокурора, который, как потом о нем напишет поэт Блок, простер над Россией свои «совиные крыла». Как странно распоряжается судьба…

Владимир помотал головой, отгоняя прочь некстати нахлынувшие воспоминания. Он взбежал по ступенькам крыльца и уже собирался постучать в дверь, как та распахнулась сама. На пороге, уже собираясь выходить, стоял Михаил Корсаков. Густые волосы дяди уже тронула седина, но он по-прежнему выглядел бодро и моложаво, а когда удивление при виде Владимира сменилось узнаванием, лицо словно помолодело на десяток лет.

– Племянник, вот так сюрприз! – Михаил сгреб его в охапку, крепко обнял, а затем отступил и смерил Владимира оценивающим взглядом: – Гляди-ка, а ты похудел! Я тебе этого не говорил, но всегда считал, что если ты сбросишь с полпуда^[87], то это пойдет тебе только на пользу! И был прав! Орел! Но мог бы и предупредить, что собираешься приехать.

– Я послал телеграмму домой, – извиняющимся тоном ответил Владимир.

– О, ну тогда понятно. Я у твоей матушки не то чтобы на хорошем счету, особенно после… – Дядя помрачнел. – Ну, ты понял. После того как мы вернулись из Болгарии. Хотя даже если бы послал телеграмму мне, я бы не получил! Приехал из путешествия буквально неделю назад. По дороге заглянул в Корсакове, но буквально на часок. Знаешь ли, понимаю, когда мне не рады, и умею вовремя избавить недовольных от своего ненавязчивого общества. В любом случае мог бы и предупредить старика отдельно!

– Старика? – рассмеялся Владимир. – Да ты не изменился за последние три года! Выглядишь как мой ровесник.

– А это? – Михаил указал на седину в волосах. – Ты не поверишь, дамы перестают меня замечать! Я уж, грешным делом, подкрашивать хотел…

– Я не вовремя? Кажется, ты куда-то спешил?

– Да, было одно дельце, но, раз уж у меня такие гости, оно может подождать. Погода сегодня уж больно чудесная. Пойдем-ка, пожалуй, в сад. Расскажешь, что тебя привело к родным пенатам.

Сад располагался на заднем дворе, окруженном увитыми плющом кирпичными стенами почти в человеческий рост. Дядя предпочитал приватность, как из-за рода занятий, так и в силу неистощимого интереса к противоположному полу. По той же причине держал при себе строго необходимый штат слуг и тех регулярно менял, чтобы не распространялись о дамах, что бывали в дядиных покоях под покровом ночи. Вот и сейчас молодой низкорослый дворецкий, столь разительно не похожий на Жоржа, крайне неуклюже бросился исполнять дядин приказ подать им чай.

Михаил Васильевич не принимал участия в охоте на таинственного убийцу в Болгарии, оставшись при штабе. И он сам, и Владимир полагали, что именно это его и спасло от участи Николая и Петра. С того момента в дяде что-то надломилось. Он и раньше слыл излишне осторожным, за что не раз получал дружеские шпильки от брата и старшего племянника. Но теперь его осторожность переросла в откровенную трусость. И Владимир, несмотря на всю свою любовь к дяде, не мог ему этого простить.

Корсаков помнил, как устами Петра в усадьбе на Остоженке говорила его собственная злость. «Большой любитель прикрывать свою трусость напускным здравомыслием» так он сказал. Вернувшись из Болгарии, он заперся в своем особняке и старался не покидать Смоленска, а если и делал это, то ради увеселений, а не работы. На вполне обоснованные замечания Милицы в том, что он теперь является старшим в семье, а потому обязан продолжить дело Николая Васильевича, Михаил отвечал, что так и делает, просто по-своему. Он стал похож на консультирующего врача, который отказывается встречаться с пациентами потому, что боится подхватить их болезни. На любые письма с просьбами о помощи от людей, знающих о ремесле Корсаковых, он прилежно отвечал, перечисляя самые распространенные способы защиты от происков нечистой силы, однако отказывался проводить собственные расследования. Во многом именно его пассивность сподвигла Корсакова после окончания университета перебраться в Петербург и вновь приступить к фамильному делу. И теперь именно этого человека Владимиру предстояло убедить помочь в своих изысканиях.

Несмотря на замкнутость, сад выглядел ухоженным и уютным. В центре, под сенью высокого дуба, в окружении цветников стояла белая беседка со столом и стульями, придававшими ей вид модного кафешантана.

– Итак, по лицу вижу, что это не просто визит вежливости, – начал Михаил. – С чем пожаловал?

– Позволь вопрос для начала. – Владимир уселся напротив него в беседке. – Ты слышал о недавних убийствах здесь, в Смоленске?

– Слышал, конечно, – кивнул дядя. – Ко мне даже приходил какой-то молодой человек из полиции. Но, будем откровенны, убийства в Смоленске редкость, однако случаются. Пусть наши драгоценные поборники благочиния с ними и разбираются. У меня есть задачка поважнее.

– Это какая, если не секрет?

– Не секрет, – усмехнулся Михаил. – Готовлюсь. В этом году собирается конклав. Что странно, потому что с предыдущего прошло… сколько? Три года?

– Конклав Слепых? – удивился Владимир.

Корсаковы, конечно же, не были единственными носителями тайных знаний даже в России, не говоря уже о мире. Каждое государство могло похвастаться двумя-тремя древними семьями или тайными обществами, что из поколения в поколение передавали свои секреты. Вот только с годами их становилось все меньше и меньше – как из-за опасности ремесла, так и просто от того, что любой старый род рано или поздно пресекается. В середине XVIII века угроза утраты и без того разрозненных крупиц столь ценных знаний заставила их носителей договориться о проведении собраний, на которых участники из разных концов света могли поддерживать связь и делиться теми сведениями, которые считали нужными. Даже во времена войн эти встречи позволяли старым семьям поддерживать если не дружбу, то хотя бы нейтралитет. Конечно, без конфликтов не обходилось – в конце концов, в них суть человеческой природы. Кланы и общества создавали альянсы, интриговали, грызлись за наследство ушедших семейств. Но в моменты, когда это действительно требовалось, они без колебаний садились за общий стол, чтобы не доводить распри до открытой вражды. И вот уже более века такой подход приносил свои плоды. Эти встречи получили название «Конклав Слепых» – по притче о трех незрячих мудрецах, каждый из которых представляет слона только по той части, что доступна его осязанию. Владимир находил это претенциозным, но довольно поэтичным. Конклавы обычно собирались раз в десять лет, так что дядя был прав – созыв нового конклава спустя всего три года после предыдущего вызывал подозрения.

– Похоже, проблемы не только у нас, – пробормотал Владимир.

– Какие проблемы не только у нас? – поинтересовался Михаил.

Владимир постарался быстро и без лишних подробностей описать дяде последние дела, с которыми ему пришлось столкнуться – от художника Стасевича до призраков в кадетском корпусе, а также о случаях, которыми с ним поделился полковник из шестой экспедиции. О своем вояже в усадьбу Маевских, правда, решил умолчать. Корсаков сомневался, что мать или дядя потащат его на инквизиторский костер, узнай они о его временной одержимости и оставленном под Муромом гнездом кровопийц (пусть и давших слово не охотиться на людей). Но некоторые тайны Владимир предпочитал хранить при себе.

– Любопытно, – задумчиво протянул Михаил. – И ты думаешь, что это все звенья одной цепи? Некоего… заговора?

– Согласись, совпадений как-то слишком много. Знания, что оставались тайными на протяжении веков, внезапно попадают в руки людей, дотоле не имевших с ними никакого опыта. Странно?

– Странно, но не невозможно. – Владимир видел, как дядина осторожность снова берет над ним верх. – Даже в нашем архиве найдутся периоды, когда число происшествий неожиданно росло. Но очень быстро все возвращалось на круги своя. Ты же сам помнишь, чему нас учили с детства. Мы имеем дело со стихией. Иногда зимой налетают снежные бури, а на приморские города регулярно обрушиваются шторма. Это не означает, что за ними стоит чья-то злая воля.

– За погодными явлениями – нет. Но здесь… Такое ощущение, что и художнику, и чиновнику, и офицеру училища кто-то… Ну, не знаю… Оставил подсказки, что ли? И это чертовски подозрительно!

– Вот тут соглашусь, подозрительно, – не стал спорить Михаил. – И я обязательно подниму эту тему на конклаве.

– Но до этого мне может потребоваться твоя помощь.

– Конечно! Уж на меня-то ты всегда можешь рассчитывать! – не раздумывая ответил дядя.

– Это убийство в Смоленске, – осторожно начал Владимир. – Боюсь, мы имеем дело не просто с происшествием, которое можно оставить полиции. Понимаешь, я уже видел подобное. И ты тоже.

– Когда и где? – деловито уточнил Михаил.

– В Болгарии, – только и смог ответить Владимир. За столом повисла тягостная тишина. Михаил как-то сразу отстранился и съежился, его фигура потеряла привычную стать. Отсутствующим взглядом он буравил заросшую плющом ограду сада, о чем-то глубоко задумавшись, пока не нашел в себе силы спросить:

– Ты уверен в этом? – Когда Владимир просто кивнул, дядя продолжил: – Послушай, это важно. У тебя нет никаких сомнений в том, что тебе не чудится? Что это не просто воспоминания, которые взяли над тобой верх, когда ты увидел нечто похожее?

– Уверен, – твердо сказал Владимир. – И, более того, убийца оставил послание. Кровью на стене. «Блудный сын вернулся домой». Это же послание мне, так? Я блудный сын, который вернулся домой.

Михаил откинулся на спинку стула, закрыл глаза и глубоко вздохнул, но ничего не ответил.

– Я знаю, что после того, что произошло с нами, ты постарался отойти от дел…

– «Произошло с нами», хорошо сказано… – тихо произнес Михаил. – Вот уж действительно, произошло. Убило моего племянника, а брата лишило разума.

– Но сейчас оно вернулось! – настойчиво обратился к нему Владимир. – Не знаю как и почему, но оно снова здесь. Убивает в Смоленске, у нас дома! Это не может быть совпадением! И если мы его не остановим, то…

– То оно может закончить начатое, – договорил за него дядя. На лице у него отразилась мрачная решимость. – Да. Да, ты прав. Какая помощь тебе нужна?

* * *

Экипаж ждал его там же, на углу Благовещенской и Дворянской. На сиденье, нетерпеливо ерзая, устроился околоточный Кудряшов.

– Гляжу на вас – и вижу человека, которому не терпится поделиться новостями, – заявил Корсаков, забираясь в коляску. – Что ж, я здесь, Федор Семенович, не томите!

– Вы оказались правы. – Кудряшов даже не стал обращать внимания на подколку Владимира. – В городе нашелся только один «АБ», который мог бы позволить себе такую флягу. Афанасий Баранов, купец, не так давно переехал из Рославля, где держит стекольный завод. Поселился в бывшем доме Остроуховых на Покровской горе.

– Мы сейчас едем туда? – спросил Корсаков.

– Именно, – подтвердил околоточный. – Но это не единственная новость. Доктор, который возился с останками, предполагает, что погибший был не единственной жертвой.

– Да? С чего он это взял?

– Ну, у человека редко бывают два мизинца и два безымянных пальца на правой руке, – ухмыльнулся Кудряшов.

– Да вы что? – притворно поразился Владимир. – И вашему эскулапу потребовалось два дня, чтобы прийти к этому недюжинному умственному заключению?

– Наш, как вы выразились, эскулап не приучен собирать людей, разорванных на куски, словно это детская кукла, уж простите, – процедил Федор.

– Хорошо, тут вы правы, – признал Корсаков. – Никаких других следов? Органов? Конечностей?

– Нет, скорее даже наоборот – некоторых недостает. Сердца и печени в первую очередь. Но, повторюсь, безумец, который это совершил, проделал кропотливую работу по разделке покойника, почти не оставив целых кусков. Состояние тела плачевное, так что насчет сердца и печени – это лишь предположения, утверждать что-то наверняка врач не берется. Говорит, что видел жертв, которых взрывом разнесло на мелкие ошметки, и то от них удавалось найти больше останков. Вот только никак не пойму, зачем это убийце?

– Возможно, скоро вам представится возможность задать этот вопрос…

Экипаж свернул с главной улицы в боковые переулки и вынырнул за красивой Одигитриевской церковью. Отсюда дорога шла резко вниз, а затем круто вверх, упираясь в ограду Авраамиевского монастыря. У монастыря экипаж свернул налево и покатил вдоль крепостной стены: к ней и прилип неприметный двухэтажный кирпичный дом в три окна. Перед ним не росло ни одного деревца, отчего солнце в зените раскалило этот смоленский уголок добела. В воздухе кружилась потревоженная экипажем дорожная пыль.

Внимание Корсакова привлек миновавший их экипаж человек. Хотя… Такую глыбу не заметить было сложно – на голову выше Владимира, косая сажень в плечах, заросший густой и черной как смоль бородой. Рядом с ним трусил лохматый и побитый жизнью волкодав. Завидев остановившуюся коляску, мужчина стянул с грязных волос картуз, быстро поклонился и поковылял дальше, сопровождаемый перезвоном монастырских колоколов.

– Какой примечательный типус, – пробормотал сидящий рядом с Владимиром Кудряшов. – Но мы прибыли.

Он указал на кирпичный домишко. На первый взгляд ничем не примечательный, но Корсакову чудилась сочащаяся из него атмосфера болезни. Крестьяне часто называли дома, о которых ходили нехорошие слухи, «прокаженными». Если принять их суеверия за чистую монету, то можно было бы сказать, что бывший дом Островских уже покрылся невидимыми глазу, но безусловно неизлечимыми язвами.

– Думаете, Баранов – наш убийца? – вполголоса спросил Кудряшов.

– Не уверен, но обитатель этого дома, несомненно, представляет опасность, – ответил Владимир.

– Знаете, если бы не ручательство полицмейстера, у меня было бы к вам много вопросов, – подозрительно покосился на него околоточный. – Вы явно знаете больше, чем говорите. Будто уже сталкивались с подобным.

– Сталкивался, Федор Семенович, – подтвердил Корсаков. – И обязательно поделюсь с вами, но в другой раз.

– Как скажете, – чересчур легко согласился Кудряшов и обратился к вознице: – Ершов, пойдем-ка с нами.

– Нет! – остановил его Владимир. – Не стоит лишнему человеку туда соваться. Помочь он не сможет, а защитить еще и его я не смогу.

– Защитить? – фыркнул околоточный и опасно прищурился. – Владимир Николаевич, не учите-ка меня службе! Будем делать, как я скажу!

– Нет, Федор Семенович, это вы меня не учите. – Голос Корсакова оставался спокойным и уверенным. – Мы имеем дело не просто с душегубом. Если желаете его поймать и самому остаться в живых, то, прошу, послушайтесь меня. Я правда хочу вам помочь.

Кудряшов помедлил, раздумывая. Владимир видел, что околоточный разрывается между природной подозрительностью и разумным опасением, но ничем помочь ему не мог. Это решение Федор принимал сам.

(К черту его! Он хитрый! Он меня подозревает! Пусть катится! Без него будет легче!)

– Добро, – наконец кивнул Кудряшов. – Ершов, отставить. Сидишь здесь, ушки на макушке, револьвер под рукой. Ежели что услышишь – дуй на помощь. Понял?

– Понял, Федор Семенович, не извольте сумлеваться! – отозвался возница.

Владимир и околоточный подошли вплотную к дому и пригляделись. Сквозь окна разглядеть ничего не удалось – стекла изнутри были покрыты вязкой черной субстанцией, полностью закрывавшей обзор.

– Это что, деготь? – неуверенно предположил Кудряшов.

– Надеюсь, что да… – мрачно ответил Владимир.

Дверь поддалась без малейших усилий – обитатель дома не запер ее. Внутри их встретил гул сотен мух и неприятный сладковатый запах, похожий на тот, что испускали некоторые хищные растения в усадебной оранжерее. Единственным источником света оставалась открытая дверь – черное вещество на окнах не пропускало солнечный свет.

– Постарайтесь ничего не трогать без моего разрешения, – попросил Корсаков. Околоточный не стал спорить.

Корсаков увидел на комоде у входа дешевый медный шандал на три свечи и почел достаточно безопасным поднять его. Кудряшов чиркнул спичкой и поочередно поднес огонек к каждому из фитильков. В колеблющемся свете они приступили к осмотру дома.

– Он точно здесь жил? – спросил Владимир, оглядывая окружающую разруху.

– Да, – не слишком уверенно подтвердил Кудряшов. – Прежде чем ехать за вами, я навел справки. Люди видели, как Баранов вселялся, а дворник божится, что тот несколько раз входил и выходил. Только…

– Что только?

– Странный, говорит, он какой-то. Ходил неуверенно, будто пьяный, но при этом быстро, не пошатывался и не падал. И лицо такое… «Никакое», как дворник сказал.

– Отсутствующее, – констатировал Корсаков и возобновил осмотр.

Дом действительно выглядел так, словно кто-то начал приводить его в порядок, но бросил на полпути. Кругом пыль, пол давно не мыт и не метен, вещи повсюду в беспорядке. То тут, то там находились следы подсохших зловонных луж, об источнике которых Корсаков не хотел даже задумываться. И мухи – бесконечно жужжащие, облепившие все окружающие предметы. Больше всего их привлекла кухня и огромный, омерзительно пахнущий пустой котел на столе.

На втором этаже обнаружилась хозяйская спальня, столь же запущенная, как и все другие помещения. Единственным предметом, которым будто бы пользовался хозяин дома, являлась постель, стоящая вплотную к стене под самым окном. Спутанные простыни были покрыты мерзкими желтоватыми пятнами. Владимир брезгливо поддел их кончиком трости и отодвинул в сторону. Потом присел рядом с кроватью и, заранее страшась того, что может увидеть, прикоснулся к подушке.

Ночь. Он просыпается от непонятного щемящего чувства в груди. Оглядывается в темноте. Ощупывает себя – и натыкается на застывшую жижу, покрывающую все его тело. Она стекает со стены, постепенно обволакивая лежащего. Не влажная, теплая на ощупь, но невозможно густая. И будто бы… живая. Дышащая вместе с ним. Медленно перетекающая вверх, подступая уже к шее. Он бьется, пытаясь стряхнуть эту жуткую жижу и вскочить с кровати, но не в силах подняться. А субстанция продолжает свой ужасающе медленный путь, постепенно расползаясь по подбородку. Лицу. Забивает нос и рот, мешая дышать. И наконец, накрывает пеленой его глаза.

Афанасий Баранов мертв. В этом Корсаков был уверен. Его поглотила жижа, сочившаяся из стены. Дворник мог видеть купца выходящим из дома, а его фляга осталась в переулке, но это уже был не он, а кто-то скрывающийся под его личиной.

– Ну что? – нетерпеливо спросил стоящий за его спиной Кудряшов.

– Похоже, мы действительно ищем Баранова, – еле ворочая языком, ответил Владимир. Он поднялся с колен и подозрительно уставился на стену. Касаться ее рукой совсем не хотелось, поэтому он аккуратно постучал по ней набалдашником трости. Затем чуть левее. И еще чуть-чуть. И еще. Пока стена не ответила глухим деревянным звуком.

– Ух ты, – выдохнул околоточный. – Это вы на тайный ход, что ли, наткнулись?

Он отодвинул Корсакова и принялся внимательно ощупывать необычный кусок стены, пока не разразился торжествующим:

– Ага!

Слегка напрягшись, Кудряшов поддел доски и вытащил их из стены. Взгляду мужчин открылся дышащий холодом и сыростью лаз в старой кирпичной кладке.

– Не зря я когда-то Островских подозревал, – довольно цокнул языком Федор. – Вот шельмецы, ход в катакомбы себе обустроили!

– Катакомбы? – поразился Корсаков. – Какие, к черту, катакомбы? Уж в чем, а в потайных ходах Смоленска я разбираюсь! Не должно их тут быть!

– Наивная вы душа, Владимир Николаевич, – усмехнулся околоточный. – И совсем не знаете здешний народец. Этот ход ведет внутрь крепостной стены. Некоторые мазурики наловчились проделывать такие дыры из своих домов, вытаскивать потихоньку кирпичики – и так старину, законом охраняемую, между прочим, потрошить. А когда выметут внутренности полностью – стена и развалится как бы сама. Оставив и много-много дармовых кирпичей.

– Вам, наверное, это покажется бредом, но кто-то воспользовался катакомбами, чтобы добраться до купца и… – Корсаков замялся. – Свести его с ума, так сказать. Превратить в убийцу. И нам надо его остановить.

– Да, вы правы, ваши умозаключения мне действительно кажутся странными, – скептически откликнулся Кудряшов. – Но раз уж это вы привели нас сюда и нашли ход, то готов вам пока поверить на слово. Какие у вас предложения?

– Я должен осмотреть катакомбы. И прежде чем вы возразите – в одиночку, – решительно заявил Корсаков. – Затем, когда я вернусь, потребуется заложить этот ход и надежно забаррикадировать. Чтобы никто не смог проникнуть сюда через стену. Для убийцы этот дом – как логово. И он может вернуться. Поставьте здесь наблюдение. Если ваши люди увидят, как явится Баранов, то пусть срочно пошлют за мной. Главное – и это вопрос жизни и смерти – они ни в коем случае не должны самостоятельно пытаться его задержать. Сможете?

– Обижаете, Владимир Николаевич! Сделаем в лучшем виде! – Околоточный довольно улыбнулся. – Этот душегуб от нас с вами не уйдет!

VII

Болгария, ноябрь 1877 года

– Итак, господа, о чем говорит нам сия сцена?

Голос отца вывел Владимира из транса и вернул в ужасную реальность. Его зубы стучали. Перед глазами летали черные мошки. Остатки давно съеденного завтрака грозили выпрыгнуть наружу.

Деревенский дом, в котором они находились, своей бедностью и простотой мало походил на их комфортное жилище в Тырново. Всего одна большая комната, земляной пол с открытым очагом посередине, лавки вдоль стен да занавески, отделяющие закутки друг от друга. До недавнего времени здесь жили несколько семей. То, что от них осталось, сейчас в хаотичном порядке было разбросано вокруг. Кровь обильно залила пол, брызги покрывали стены и даже потолок. Уцелевшие части тел попадались редко, но от найденного пальца или уха становилось только страшнее. Не в силах дальше видеть эту картину, Владимир вернулся к двери и встал у порога, надеясь, что холодный воздух отгонит тошноту. Николай Васильевич заметил его слабость, но ничего не сказал.

– Все произошло очень быстро, – взял слово Петр. Если что-то и выдавало его волнение, то только напряженный и слегка охрипший голос. – Очевидно, когда все легли спать. Те, кто проснулся, когда убийца приступил к делу, не успели оказать сопротивления.

– Почему? – ровно спросил отец, экзаменуя старшего сына.

– Я вижу ножи и топор, но они будто лежат на своих местах, – пояснил Петр. – За них не успели схватиться. Ножи, конечно, в крови, но она здесь повсюду. Сомневаюсь, что сам убийца пытался ими воспользоваться.

– А что тогда было его оружием? – так же спокойно продолжил задавать вопросы отец.

– Я… – Петр остановился, оглядываясь. – Я не знаю. Клыки и когти, пожалуй. Невероятная силища. Тварь просто разорвала их в клочья.

– Я не уверен, что это была тварь, – просипел Владимир от дверей.

– Что ты сказал? – заинтересованно повернулся к нему отец.

– На двери засов, – пояснил младший Корсаков, указывая пальцем на вход. – Открыть такой снаружи нельзя. Причем и дверь, и засов на месте, так их нашли деревенские, то есть убийца не вламывался внутрь. Окна законопачены и не открывались – это было бы заметно. Крыша тоже цела. А значит, что бы ни убило обитателей, оно проникло в надежно запертый дом. Я не знаю такой твари, что, с одной стороны, могла просочиться через маленькие щелки, а после устроить… Это…

– Тогда с чем мы имеем дело? – Отец, кажется, знал ответ на вопрос, но все равно хотел услышать его от сыновей.

– Какой-то блуждающий дух? – неуверенно предположил Петр.

– А если твоя первая догадка все же была верна? – подсказал Николай Васильевич.

– Тогда это не просто тварь, – опередил брата Владимир, заслужив от Петра немного ревнивый взгляд. – Она может выдавать себя за человека. Причем достаточно убедительно, чтобы ей позволили войти и лечь спать вместе с семьей.

– Караконджул, – пробасил кто-то от входа. Корсаковы обернулись. В дверях стоял деревенский староста. Это был крепкий мужик с длинными волосами с проседью и короткой бородой, одетый в простую местную одежду, украшенную традиционной вышивкой. – Ние го наричаме караконджул.

– Как е демон? – уточнил на не совсем правильном болгарском Николай Васильевич.

– Да, – покачал головой староста. За полгода в Болгарии Владимир успел усвоить, что здесь этот жест служит не отрицанием, а наоборот – согласием. – Отиват на лов по Коледа. Те нападат пътници. Но никога преди не бяха влизали в къща.

– Он думает, что это сотворил местный бес, который выходит на охоту под Рождество, – перевел отец, повернувшись к Владимиру и Петру.

– Пока рановато, – заметил Петр.

– Да, и он говорит, что обычно эти караконджулы нападают на путников и никогда не залезают в дома, что тоже не похоже на наш случай, – сказал Николай Васильевич и поклонился старосте. – Благодаря!

Тот лишь молча вышел из избы. Корсаков-старший проводил его взглядом и обернулся к сыновьям.

– Что ж, другой зацепки у нас пока нет, поэтому будем считать, что охотимся мы как раз на этого караконджула, – объявил он. – Заночуем в деревне и завтра до рассвета выступим дальше.

– Ты все еще надеешься обогнать зверя? – спросил Владимир.

– Увы, это все, на что мы можем рассчитывать, – ответил Николай Васильевич. – Если только наш отряд не порадует новостями.

На улице совсем стемнело. Все деревенские разбрелись по домам, явно намереваясь запереться и не казать носа на улицу, пока солнце вновь не выглянет из-за холмов. Открытой стояла только деревенская корчма возле рыночной площади, где планировали заночевать путники. Казаки уже вернулись и как раз заводили лошадей в конюшню.

– Нашли что-нибудь? – спросил Корсаков урядника.

– Нашли, вашбродь, да не поможет оно нам, – ответил Белов. – Вокруг хижины все затоптано, но, как вы и сказали, чуть в стороне, к юго-востоку, нашлась-таки сакма.

– Сакма? – переспросил Владимир.

– След, значит, вражеский, – пояснил казак. – Спешит прочь. Один человек. Обратно не возвращался. Токмо потеряли мы его. Зашел он в речку – и не вышел. Нет следов на версту, что вверх по течению, что вниз. А вода сейчас в горных потоках сами понимаете, какая студеная.

– Выходит, ушедшему из деревни холод не страшен, – констатировал Николай Васильевич.

Корсаковы и казаки вошли в корчму. Зал пустовал – хозяин, принеся все приличествующие извинения, предпочел уйти на ночь в свою комнату на втором этаже и плотно запереть дверь, что охотников на караконджула вполне устраивало. Они расселись на лавки за длинным столом в центре зала, освещенного неожиданной для здешних мест роскошью – медными керосиновыми лампами под потолком.

Корсаков-старший расстелил перед казачьим урядником карту и проследил пальцем примерное направление на юго-восток.

– Наша добыча поворачивает в сторону гор, – заключил Николай Васильевич. – В той стороне через двадцать верст есть только одно селеньице, носящее гордое название Конак^[88]. Значит, туда нам и дорога завтра.

– Думаете, душегуб туда повернет? – спросил Белов.

– Уверен, – твердо заявил Корсаков-старший и повернулся к сыновьям: – И с чего я это взял?

– С того, что расстояние в двадцать верст не просто так появилось, – ответил Петр. – Возможно, он не может пройти дальше, не заполучив очередную жертву.

– Либо же это хлебные крошки, – тихо добавил Владимир. – Как в сказке. Он просто оставляет заметный след, по которому мы должны пройти. И тогда в конце нас может ждать засада.

– Именно. – Отец ободряюще взглянул на младшего сына. – Только этому караконджулу, как его зовут местные, невдомек, что с каждой такой крошкой мы узнаем все больше и больше о нем…

– А зная, что нас ждет засада, будет проще в нее не попасть, – понял Белов. – И пока он будет ставить силки на нас, мы тем временем подловим его!

– Если исходить из предыдущих убийств, то в Конаке он окажется через два-три дня, а значит, нам нужно добраться туда уже завтра, – подвел итог Николай Васильевич. – И когда он придет – мы будем готовы.

VIII

Смоленск, июнь 1881 года

Дядю Корсаков застал в фехтовальном зале. Михаил Васильевич, страстный любитель холодного оружия, переоборудовал одну из гостевых комнат сообразно своим увлечениям. Вдоль стен он расставил дорогие шкафы, где на бархатных подушках покоились сабли, шпаги, рапиры и даже средневековые мечи. Многочисленные зеркала создавали иллюзию еще большего простора. По углам ждали своей очереди манекены и тренажеры. В воздухе витали запахи дерева и полировальной пасты.

– А, ты вовремя, – обернулся на шаги племянника Михаил, опуская саблю. – Разомнемся, пожалуй! Ты же не забыл мои уроки?

– Боюсь, сейчас не время, – со смешком отказался Владимир. – И – нет, я ничего не забыл. Даже, вот, не расстаюсь со шпагой.

Он продемонстрировал дяде клинок, прячущийся в трости, которую заказал этой весной. Михаил Васильевич окинул оружие осуждающим взглядом.

– Изящно, конечно, – проворчал он. – Но, право слово, этой игрушкой противника можно разве что защекотать! Возьми лучше вон ту саблю, с закрытой гардой. Толедо, не фунт изюму!

– Oncle, je vous pris^[89]… — еще раз попытался уйти от дуэли Владимир.

– En garde^[90], щенок! – гаркнул Михаил и лихо закрутил ус. Пришлось подчиниться – и вскоре в зале зазвенела сталь.

Дядя категорически отказывался тупить сабли, а потому даже дружеский поединок, в котором Михаил наносил удары вполсилы, получался опасным. Противник кружил вокруг Владимира, словно грациозный кот на охоте. Младший Корсаков быстро понял, насколько он размяк за последние пару лет, особенно после нескольких месяцев, когда он был прикован к кровати. Ноги не гнулись, мышцы на правой руке уже после минуты ленивой рубки напряглись, а стойка выходила излишне строгой. Все, на что хватало Владимира – это маневрировать так, чтобы дядя не загнал его в угол, да стараться не поддаваться на его обманные финты. Долго так продолжаться не могло и уже на исходе второй минуты Михаил мастерски остановил клинок буквально в дюйме от его шеи.

– Эх ты! А говоришь, не забыл! – укоряюще взглянул на Корсакова дядя.

– Практики не хватает, – тяжело дыша, ответил Владимир. – Последний раз я фехтовал во время того похода, с казаками…

– С казаками? – фыркнул Михаил. – Нет, они молодцы, конечно, рубить и колоть горазды, но опытный саблист живо отрубит им пальцы. Махать шашкой, без гарды! Пф!

– Ну, их взгляды на фехтование могли бы тебя удивить, – пообещал Владимир. – К делу! Кажется, я напал на след нашего врага.

– Надеюсь, ты не будешь драться с ним на дуэли, а то, боюсь, шансы будут не в твою пользу, – поддел его дядя. – Пройдемся, расскажешь.

От особняка до городского сада они дошли всего за пару минут. День, такой длинный, что казался бесконечным, только-только начинал клониться к вечеру. В парке, носившем звучное название «Блонье» (приезжие часто принимали это слово за французское и очень расстраивались, когда узнавали о его происхождении), еще не вышли на моцион лучшие люди города, а потому поговорить можно было спокойно. Высокие деревья шумели кронами, напевали птицы, а тени, лежащие на пустынных тропинках, становились все длиннее. Корсаковы прошли под резными во – ротцами, украшенными фонарями, уселись на скамью, и Владимир быстро рассказал дяде о находках в доме Баранова. Умолчал лишь о том, как ему открылась картина гибели купца, подогнав сцену из видения под собственные умозаключения.

– И что обнаружилось в катакомбах? – заинтересованно подался вперед Михаил Васильевич.

– Ничего, – с сожалением ответил Владимир. – Маленькая каверна, из которой вытаскивали кирпичи, да лаз, слишком узкий, чтобы по нему мог протиснуться человек.

– И ты думаешь, что через лаз просочилась эта живая смола, что подчинила себе купца, и остатки которой ты обнаружил?

– Да, – кивнул Корсаков. – С удовольствием собрал бы пробу, но она… Растаяла до того, как я к ней прикоснулся.

– Хм… Допустим, – вдумчиво протянул дядя, и Владимиру на мгновение показалось, что тот поймает его на лжи. Однако вместо этого Михаил продолжил: – Но почему жертвой стал именно Баранов?

– Не думаю, что он был целью, – ответил Владимир. – Скорее, кто-то просто оставил черную жижу внутри стены. А она уже нашла свою жертву. Ее устроил бы любой обитатель домов, прилегающих к крепостной стене. Баранову не повезло, что предыдущие владельцы продолбили удобный ход, через который эта живая смола, как ты ее назвал, проникла к нему. Ты поискал похожие случаи, как я просил?

– Да, но, увы, порадовать мне тебя нечем, – грустно покачал головой Михаил. – Такой способ убийства встречается нечасто, хотя разрывание тела на куски – modus operandi некоторых чудовищ из древних хроник. Зачастую это просто свидетельство свирепости. Но иногда таким образом твари пытались добраться до интересующих их органов…

– Отсутствующие сердце и печень, – пробормотал под нос Владимир, но дядя его все равно услышал.

– Именно! Что, если органы ему нужны для того, чтобы продлить свое пребывание в нашем мире?

– Возможно, – согласился Владимир. – Я видел, как человеческое тело реагирует на нахождение в нем гостей из иных пластов бытия, в особняке Ридигеров…

– Думаешь, существо не из нашего мира?

– Сам говоришь, ты не нашел в своих хрониках ничего однозначно похожего, как и maman в архиве. Приходится предположить, что оно взялось извне.

– А раз так, у него должен быть человеческий сообщник, – с полуслова понял его Михаил. – Который и оставил живую смолу в крепостной стене.

– Именно! Это то, чего мы не знали тогда, в Болгарии. А значит, у нас есть преимущество!

– Ну да, – задумчиво покивал дядя. – Значит, найти надо либо само существо, либо его хозяина… Это несколько упрощает задачу, хотя она все еще невероятно сложна…

– Владимир Николаевич, хорошо, что я догадался вас здесь найти! – нарушил тишину сада громкий окрик. К Корсаковым приближался запыхавшийся околоточный Кудряшов. Форму свою он, очевидно для конспирации, сменил на партикулярное^[91] платье. – Едемте! Кажется, мы напали на след!

Корсаков взволнованно вскочил со скамьи.

– Поедешь с нами? – повернулся он к дяде, но, заметив мелькнувшую по лицу тень страха, узнал ответ еще до того, как он прозвучал.

– Пожалуй, нет, – отказался Михаил. – Думаю, я принесу тебе больше пользы, если останусь дома и хорошенько подумаю. – Он понизил голос, так, чтобы его не слышал Кудряшов. – Скорее всего, человеческий сообщник нашего убийцы не из здешних, но на всякий случай я подумаю и составлю список… гм… знающих смолян, которым хватило бы знаний замыслить такую каверзу. Поезжай. Я отпущу слуг и буду тебя ждать, на случай, если ты поймаешь эту тварь и понадобится место для осмотра. Но напрасно жизнью не рискуй, твоя жизнь дороже смерти врага. Береги себя, племянник!

Он положил руку на плечо Владимира, неловко его сжал, кивнул околоточному и направился в сторону дома. Корсаков глядел ему вслед и думал, насколько же быстро произошла метаморфоза, превратившая моложавого фехтовальщика в печального седеющего мужчину, выглядящего значительно старше своих лет.

* * *

– Засада сработала, да не так, как вы ожидали! – возбужденно рассказывал Кудряшов. – Купец так и не появился, зато угадайте, кто крутился вокруг его дома, но не решился войти?

Владимир кинул на собеседника укоряющий взгляд, призванный донести до околоточного, что он не собирается играть в шарады. Федор Семенович намек понял.

– Помните того здоровяка, что встретился нам по приезде? Оставленные в карауле городовые донесли, что стоило нам покинуть дом, как он тут же вернулся, несколько раз прошел взад-вперед по улице, заглядывая в окна, но, видно, почувствовал неладное и предпочел уйти. Да только от моих орлов не скроешься! Проследили его до одного нехорошего домишки на Казанской Горе. Хозяин его нам давно известен, якшается со всякой поганью да пускает на постой к себе беспаспортных, а то и кого похуже. Сам-то живет не здесь, оттого и каждый раз божится, мол, не ведал, кому кров дал. Но в этот раз возьмем стервеца за жабры!

Казанской Горой звалась улочка на холме возле одноименной церкви. Отсюда как на ладони виднелся центр города и собор. Люд на Казанке обитал небогатый, но и не самый бедствующий. Домишки стояли в один-два этажа. Вдоль холма с севера тянулись уже знакомые руины старой крепостной стены. Сыщики оставили экипаж у подножия и дальше пошли пешком. Кудряшов в небогатой одежде среди здешних обитателей выглядел уместно, а вот вечный щеголь Корсаков привлекал к себе удивленные взгляды. Пришлось поторопиться и нырнуть за ворота, указанные околоточным, где его ждали два смущенных агента. Федор все понял с первого взгляда.

– Упустили? – мрачно осведомился околоточный.

– Упустили, вашбродь, – повинился старший из пары. – Сидели, этсамое, в секрете. Глядим – а он опять на улицу шасть! Ну, я за ним, значит, разведать, куда понесло. А он раз за поворот! Два – в кусты на горке! И утек!

– Ясно. – Тон Федора Семеновича был обманчиво спокоен, но лишь поначалу. – То есть ты, зараза, хочешь мне сказать, что от тебя утек здоровый детина ростом под две сажени?!

Агент весь сжался, будто ожидая, что его сейчас начнут бить. Кудряшов, однако, лишь раздраженно махнул рукой и взглянул на Корсакова:

– Чего делать будем?

– Воспользуемся представившейся возможностью, – предложил Владимир. – Заглянем, посмотрим, чем живет наш здоровяк. Подождем его внутри, пока ваши «орлы»… – в это слово он вложил заметную долю ехидства, – …караулят снаружи.

– Здраво. От судебного следователя, конечно, прилетит за обыск без бумаги, ну да мы сначала поймаем, а потом уже как бы мероприятия проводить будем да нужные разрешения истребуем. Мне нравится! – улыбнулся Кудряшов. Всего за один день напряженной погони их взаимная враждебность уступила место осторожному уважению.

Корсаков задумался, а не одолжить ли у одного из агентов поношенный и грязноватый сюртук, чтобы меньше выделяться, но представив, как будет перекладывать содержимое карманов под удивленными взглядами полиции, отказался от этой идеи. Они с околоточным пересекли улочку, Кудряшов быстро справился с засовом на калитке – и сыщики нырнули во двор. Здешняя дверь в сам дом оказалась не заперта. Обстановка внутри разительно отличалась от барановской, да и не так ее представлял себе Владимир по рассказам околоточного. Тот, кажется, тоже был удивлен.

– Чистоплотный какой! – прошептал Федор, осматриваясь.

В доме действительно царила чистота. Выметенные полы, никаких пустых бутылок или объедков. Для света детина использовал, очевидно, церковные свечки. Больше всего их было на столе. Там же лежали несколько книг в потертых кожаных обложках.

– Еще и читать умеет! – поразился околоточный.

– И место, похоже, выбрал неспроста, – добавил Корсаков.

– Почему?

– Знаете, как называлась эта гора до строительства церкви? Отцовской. В древние времена язычники проводили здесь свои ритуалы, вознося хвалы праотцам.

– Я слышал только, что старики звали ее Немецкой, по старому лютеранскому кладбищу, – заметил Кудряшов.

– Тоже неспроста, – подтвердил Корсаков и взялся было за одну из книг, но раскрыть ее не успел.

В сенях скрипнула дверь.

Владимир с околоточным переглянулись и, не сговариваясь, прокрались к стене так, чтобы не попасться на глаза вошедшему, когда тот окажется у входа в комнату. Кудряшов извлек из кармана служебный револьвер, но курок взводить не стал, чтобы не выдать себя щелчком.

Застонали, прогибаясь под грузными шагами, половицы. Раздалось тяжелое дыхание. Огромная тень заслонила льющийся из сеней закатный свет. Гигант сделал шаг вперед и остановился, осматривая помещение, словно почувствовал присутствие посторонних.

Поняв, что действовать надо немедля, Федор шагнул прочь от стены и наставил на вошедшего револьвер, на этот раз демонстративно взводя курок.

– А ну-ка стой! – рявкнул околоточный. Но гигант его не послушал. Неуловимо резким для своих габаритов движением он развернулся, перехватывая ствол револьвера и уводя его прочь от себя. Кудряшов инстинктивно нажал на спуск. Грохнул выстрел, зазвенело, трескаясь, простреленное оконное стекло, а комнату окутало облачко порохового дыма. Детина поднял Федора правой рукой и впечатал в стену с такой силой, что хватка околоточного разжалась и оружие выпало на пол. Вошедший еще раз ударил полицейского об стену и отшвырнул в противоположный угол. С почти звериным рычанием он затравленно осмотрелся. Его взгляд остановился на Корсакове, который в этот момент пытался вытащить из сюртука тяжеленный револьвер Ле Ма. Поняв, что времени у него нет, Владимир навел оружие на гиганта и пальнул через подкладку. Промазал, однако этого хватило, чтобы детина рванулся к окну в сад и высадил его могучим плечом.

Все столкновение заняло не больше пары секунд. С улицы слышались свистки спешащих на подмогу агентов, в углу пошевелился оглушенный напором незнакомца Кудряшов. На мгновение Корсаков задумался: остаться с околоточным или все же постараться догнать убегающего подозреваемого. «Орлы о нем позаботятся», – тотчас же решил Владимир и сиганул в окно, следом за здоровяком.

Тот несся вниз по холму, не разбирая дороги, без видимой натуги сшибая заборы. В какой-то момент на его пути встала чья-то хлипкая хибара. Гигант просто снес часть стены, словно разогнавшийся паровоз, пропахал единственную комнату и с тем же жутким треском проделал себе непредусмотренный народным зодчим выход. Корсаков, достав-таки револьвер из кармана, спешил следом, стараясь не споткнуться об обломки разметанных здоровяком препятствий и не поскользнуться на траве. Самого беглеца Владимир потерял из виду, но видеть его и не требовалось. Достаточно следовать по проложенной им тропе.

Остановился он лишь у подножия холма, где след разрушений, похожий на последствия урагана, кончался. Последний забор, остававшийся на пути гиганта, стоял нетронутым. Корсаков понял, что беглец сменил направление и заозирался, но слишком поздно. Мощный удар выбил револьвер у него из рук, а следом слева налетел и сам гигант. Как и в случае с Кудряшовым, здоровяку не составило никакого труда поднять Владимира одной рукой и прижать его к растущему на склоне дубу.

А дальше случилось странное.

Из-под кустистых бровей на Корсакова взглянули на удивление умные и внимательные глаза. Гигант чуть склонил голову, сосредоточенно разглядывая добычу. Он поднял левую руку и сунул ладонь в лицо Владимиру. На ней не хватало двух пальцев, мизинца и указательного. Рука была частично перебинтована окровавленным платком. Но не это привлекло внимание Корсакова. На ладони – по крайней мере на той части, что выглядывала из-под платка – безошибочно угадывалась татуировка с восьмиконечной печатью Соломона. Гигант тем временем вглядывался в лицо Владимира, пытаясь увидеть, изменится ли оно при виде символа. Печать на мгновение полыхнула пурпурным огнем, заставив нечто неуютно содрогнуться глубоко внутри Корсакова. Но свет быстро погас, и неприятное чувство покинуло его.

Где-то за забором залаяла собака. Здоровяк с настороженным фырканьем обернулся на звук. Со склона уже слышалась перекличка спешащих на помощь агентов. Гигант вновь взглянул на Корсакова – и разжал хватку. Затем развернулся, сокрушил последний забор и рванул прочь. Как показалось Владимиру, следом за ним увязался огромный лохматый волкодав, который, видимо, и лаял за забором. Во двор меж тем вбежали запыхавшиеся агенты и сильно помятый Кудряшов.

– Цел? – отрывисто спросил околоточный. Получив в ответ кивок, сразу же спросил снова: – Утек?

Корсаков неопределенно махнул рукой в сторону пролома в заборе.

– Сыскать! – рявкнул Федор. Агенты молча бросились в погоню.

– Не возьмут, – критически заметил Владимир, вставая с земли и отряхиваясь.

– Попытка не пытка! – отрезал Кудряшов. Заметив что-то в траве, он нагнулся и поднял огромный револьвер. – Твой? Разрешение на ношение покажешь?^[92]

– Придется снова прокатиться до нашей усадьбы, – покачал головой Корсаков, уловив иронию в словах околоточного.

– Успеется. – Федор протянул ему оружие рукоятью вперед. – Хорошо среагировал! Бахнул так, что он деру дал. Спасибо! А то быть бы мне растерзанным, как тот бедолага из переулка…

– Не уверен, – отозвался Владимир. – Наш беглец однозначно был на месте убийства, но что-то не сходится. Вернемся в его жилище, нужно кое-что проверить.

Пока они карабкались вверх по холму, перешагивая валяющиеся на земле доски и осколки стекла, Корсаков рассказал околоточному о двух отсутствующих пальцах на руке у беглеца.

– А чему тогда не сходиться?! – опешил Кудряшов. – Это ж, считай, железная улика!

– Погоди, – как-то незаметно Владимир с сыщиком перешли на «ты».

Оказавшись вновь в жилище беглеца, Корсаков первым делом подошел к столу, нацепил очки для чтения и принялся изучать лежащие на нем книги и бумаги. Видение не заставило себя ждать.

Трепещущийся свет свечей. Он сидит в комнатушке, с шипением нанося лечебную мазь на уродливые обрубки двух пальцев на левой руке. На столе – раскрытые книги. «Почему усе не сработало?! – думает он. – Отчего мне не хватило сил?» Закончив с раной, он судорожно листает книги и бумаги на столе. «Где ты? – шепчет он себе под нос. – Где же ты?!»

Вернул его к реальности Федор, вставший рядом, внимательно глядя ему через плечо. Внезапно околоточного что-то привлекло. Он смахнул бумаги со стола и присвистнул:

– Гляди-ка, кажется, я еще одно дело раскрыл! – Околоточный постучал кулаком по лежащей на столе карте города. – Пару дней назад был взлом в губернском архиве. Говорили, что ничего не пропало, но, сдается мне, эта карта оттуда, и никто просто не заметил ее исчезновения. Мало того что душегуб, так еще и взломщик!

– Не уверен, что он душегуб, – заявил Владимир и протянул Кудряшову одну из найденных книг. Тот с подозрением изучил ее на раскрытой странице.

– Бесовство какое-то! Символы непонятные! Он чего, безбожник, дьяволопоклонник наш беглец, что ли? – брезгливо спросил Федор.

– Напротив! Это ключи Соломона, – пояснил Корсаков. – Это не символы, необходимые для… Как бы тебе объяснить… Якшанья с нечистой силой. Наоборот – это защитные чары. И все остальные книги говорят о том, как спасаться от заклятий и одержимости, а не насылать их.

– Владимир Николаевич, не пугай меня, а? – подозрительно посмотрел на него околоточный. – Ты во все это веришь, что ли?

– Важно сейчас не это, а то, что владелец таких книг вряд ли стал бы совершать жуткие убийства… – начал было Корсаков, но Федор оборвал его, грохнув на стол карту:

– Так может, у него и спросим?

Он указал на две пометки, сделанные неумелой рукой. Одна указывала на Покровскую гору, где стоял дом Баранова. Вторая нашлась в северной части города.

– А там что? – спросил Владимир.

– Акционерный пивоваренный завод, – ответил Кудряшов и раздраженно продолжил: – А знаешь, кто рядом с ним живет? Авдотья Макеева! Девка, что убийство засвидетельствовала. Прокатимся-ка мы к ней, пока твой книгочей не заявился… Защищать ее от нечистой силы…

IX

Болгария, ноябрь 1877 года

Ко второму дню Владимир наконец-то осознал, что казаки не просто сопровождают их. Белов, очевидно, пришел к выводу, что Николай Васильевич достоин доверия и может сам о себе позаботиться, а вот его сыновьям для такого похода опыта явно недостает. Поэтому к нему с Петром приставили соглядатаев – два казака из отряда урядника постоянно находились рядом, помогали, наставляли, давали команды, когда остановиться, когда спешиться, куда смотреть.

Владимиру достался парень, которого другие звали просто Чиж. На вид он был старше Корсакова на два-три года. Чернявый, разбитной, безусый – он сам казался куда горячее и импульсивнее своих соратников. Неудивительно, что они с Владимиром поладили.

Чиж считался в отряде лучшим стрелком. Особенно впечатлило Владимира его умение обращаться с коротким карабином: оружие обычно болталось у казака за спиной, но по команде Белова тот в одно мгновение, крутанув ремень, перекидывал его вперед и вскидывал, готовый стрелять, хоть с одной руки, хоть с двух.

– Научишь? – спросил его Корсаков-младший.

– Тут главное не учеба, а свычай^[93], – гордо ответил Чиж. – Показать – покажу, но покуда сам не затвердишь – пользы не будет.

– Это понятно, – закивал Корсаков. – С саблей та же история. А фехтуешь ты так же ловко?

– Не, – скривился казак, сделал паузу – а потом лукаво добавил: – Рублю здорово. А вот фехтовать не умею, уж извини.

– А это разве не одно и то же? – усмехнулся Владимир.

– Нет, конечно! – расхохотался Чиж. – Видал я в лагере, как их благородия, значит, разминаются. Нет, красиво машут, спору нет. Да только не видал я ни разу, чтобы в бою энти все художества пригодились. С горцами разве что схватиться, да и то – они с детства обучены до крови рубиться, с ними, считай, верная смерть на шашках выходить. Нет, у нас сшибка простая – два-три удара и все, либо ты врага, либо он тебя.

– Выходит, на саблях я бы тебя победил, – довольно заявил Владимир.

– Коль я по-вашему бы махал – то верно, победил, – согласился Чиж. – Да только, дерись мы взаправду, у меня б с тобой разговор короткий был. Влетел поближе, ручку твою, барскую, зажал – да по зубам двинул. А сверху своей шашечкой… Поди, не ожидал бы ты такого, а?

Владимир был вынужден признать, что нет – не ожидал бы.

* * *

Путь до Конака выдался куда сложнее, чем представлялось. Дорога, на карте выглядевшая прямой, оказалась крутым серпантином, упрямо ползущим вверх по скалам. Местами тракт становился до того разбитым, что приходилось спешиваться и вести коней под уздцы. Не меньше проблем доставляла погода. Свирепые ветра грозили сдуть группку путешественников вниз на острые камни, бросая в лицо колючий снег. Хорошо только, что настоящие снегопады еще не начались – они сделали бы дорогу и вовсе непроходимой. В результате путешествие заняло почти семь часов.

Конак оказался куда беднее Зорницы. Десяток домов, ни церкви, ни корчмы. Люди здесь жили суровые, забравшиеся так высоко в горы с одной-единственной целью – чтобы их оставили в покое. Ради этого они готовы были жить впроголодь, пасти немногочисленный скот на скудных скалистых лужках да запасаться немудреной едой на зиму. Вымрет такая деревенька – и не заметит никто. С одной стороны – для караконджула идеальная цель. С другой – и подкрасться сюда незамеченным было очень сложно.

Деревенские приняли гостей настороженно и без радушия, свойственного другим болгарским городам и селам. Складывалось ощущение, что им вообще все равно, кто пожаловал – русские освободители или османские угнетатели. Взять с жителей Конака все равно было нечего. Но когда Корсаков-старший объяснил, что на хозяйские харчи отряд не претендует, просит лишь разместить в домах для обогрева, да еще и прибыл для того, чтобы защитить деревенских от караконджула, отношение слегка переменилось. Имя мифического чудовища произвело неизгладимое впечатление. А может, просто даже сюда докатились слухи о страшном звере, что рыскает от деревни к деревне и ищет себе жертву.

День уже клонился к закату, однако Николай Васильевич и урядник Белов сразу же приступили к оценке местности. Дорога (вернее – тропинка, что ею называлась) проходила через деревню и уводила дальше в горы. Других подходов, пригодных для человека, не нашлось. С одной стороны – обрыв, с другой – крутая скала. А значит, убийца мог прийти только по тропе. По крайней мере, так рассуждал урядник. Корсаков-старший, однако, допускал, что караконджул куда ловчее и выносливее обычного человека, а значит, следовало прикрыть и те подходы, что казались неочевидными. Решили поставить двух часовых, одного внизу тропы, второго – наверху, да так, чтобы оба имели хороший вид на деревню, да и друг у друга на глазах болтались, хотя бы днем. Смены разделили на всех: Белов и Чиж, Николай Васильевич и молчаливый следопыт Овсеюк, а в третью поставили белобрысого усача Семака на нижний пост и Петра с Владимиром на верхний – порознь дежурить отец им запретил. Площадки оборудовали так, что со стороны разглядеть часовых было невероятно сложно, а вот им открывался вид на версту вокруг. Сговорились, что, заметив любого человека на тропе, будь то мужчина, женщина, старик или ребенок, наблюдатель подавал условный сигнал. Днем его слышали бы все, а ночью – напарник, которому и предписывалось будить спящих бойцов.

Дежурство оправдало себя уже на следующий день. Около полудня с нижнего поста раздался резкий крик хищной птицы, который навострились имитировать казаки. Услышав его сигнал, Владимир и Петр переглянулись. Обоим хотелось метнуться туда и выяснить, что происходит, но и пост оставлять не хотелось.

– Ладно, дуй ты, – великодушно разрешил старший брат. Владимир схватил ружье и метнулся в деревню. Отца и Белова он застал за огромным валуном на краю обрыва. Сначала урядник внимательно рассматривал что-то внизу, на дороге, через подзорную трубу, а потом передал ее Николаю Васильевичу.

– Идут трое, мужчины, не местные, коней ведут под уздцы, – бросил казак, увидев любопытное лицо Владимира.

– Может, родичи из соседних деревень? – спросил Корсаков-младший.

– Нет, вооруженные, – ответил Белов.

– Так ополченцы может быть? И вообще, на отвоеванных у турок землях болгары тоже начали вооружаться, чего им раньше не позволяли, – предположил Владимир.

– Нет, идут уверенно, но настороженно, будто ожидают подвоха. Есть в них что-то неправильное.

– И главного я даже знаю, – усмехнулся вдруг Николай Васильевич. – Подготовьте встречу. Они нужны мне только живыми. Дадим шанс сложить оружие.

– Это вы зря, – недовольно проворчал Белов, но отправился исполнять приказ. Казаки бесшумно разлетелись по местам. Корсаков тоже занял позицию, что ему указал Чиж, и прижал к плечу приклад винтовки. Николай Васильевич, в свою очередь, спокойно вышел на середину дороги и принялся ждать гостей.

Вывернувшие спустя несколько минут из-за поворота путники при виде старшего Корсакова встали как вкопанные. Николай Васильевич вежливо поклонился. Шедший впереди сурового вида мужчина потянулся к сабле, висевшей на поясе. Хлестнул выстрел. Пуля с визгом чиркнула по камню у него под ногами. Пришельцы вздрогнули и принялись озираться по сторонам. Со своей позиции поднялся и показался им Овсеюк, держа ружье на изготовку.

– Поверьте мне, господа, он не единственный, поэтому давайте без резких движений и необдуманных поступков, – обратился к путникам Корсаков-старший. Почему-то – на французском.

Двое турок (а это, несомненно, были не местные) перестали тянуться к оружию, однако все еще стояли наготове, злобно озираясь. Третий, судя по всему – их командир, спокойно сделал шаг вперед и вежливо, практически без акцента, сказал:

– Нам остается лишь выполнить просьбу гостеприимного хозяина. Ваше лицо мне кажется знакомым. Мсье Корсаков, не так ли?

– Юсуф-бей, не ожидал увидеть вас здесь! – Николай Васильевич говорил со странным для сложившихся обстоятельств радушием. – Кажется, несколько лет назад мы виделись с вами в Константинополе?

– Боюсь, память играет злую шутку с многоуважаемым эфенди, – с мимолетной улыбкой на губах ответил турок. – Несомненно, наша встреча произошла в Стамбуле.

– Может статься, что мы оба правы, – пожал плечами Корсаков-старший. – Увы, для того чтобы мы могли продолжить разговор, я вынужден попросить вас убедить своих спутников сложить оружие и сдаться.

– Это будет нелегко, ведь они дали клятву оберегать меня ценой собственной жизни, эфенди, – возразил Юсуф-бей.

– А вы постарайтесь донести, что они на волосок от того, чтобы нарушить клятву. – Отец продолжал излучать спокойствие и дружелюбие, но в его голосе скользнула явственная угроза. Суровое лицо Овсеюка, держащего турок на мушке, не оставляло сомнений в том, что произойдет, если те откажутся выполнить просьбу командира отряда. Юсуф-бей бросил что-то своим людям по-турецки. Те с видимой неохотой отстегнули ножны с саблями, извлекли револьверы и, аккуратно сложив оружие, отошли в сторону.

– Я не вооружен, в отличие от вас, Корсаков-эфенди, – протянул руки ладонями вперед осман. – Разрешите подойти к вам?

– Прошу, – великодушно позволил Николай Васильевич. – Итак, мне крайне интересно, что же забыл один из первейших оккультистов Блистательной Порты так далеко за линией фронта, да еще и замаскированный под бедного болгарина? Наводит на определенные подозрения, не находите?

– Безусловно, эфенди, – подтвердил Юсуф-бей. – Но я, выполняя личный приказ паши, вынужден был забраться к вам в тыл в поисках исключительно жестокого убийцы.

– Неужели? – прищурился Корсаков. – И что же, османскому паше есть дело до убитых болгар и русских солдат на чужой территории?

– Конечно же нет, – пожал плечами Юсуф-бей. – Вот только… Неужели вы не знаете, что этот убийца, которого местные зовут караконджул, не просто объявился с вашей стороны гор. Нет, Корсаков-эфенди. Первым его злодеянием было убийство младшего сына Сулеймана-паши. Кровавый след караконджула тянется на многие мили. Он-то и привел меня сюда. Как я понимаю, и вас тоже?

Корсаков – старший внимательно разглядывал лицо, пытаясь определить, лжет осман или говорит правду.

– Что ж, – наконец сказал Николай Васильевич. – Кажется, нам с вами есть что обсудить…

X

Смоленск, июнь 1881 года

Кем бы ни был неизвестный великан, увлекающийся оккультными науками, его логово полиция разорила. Кудряшов поставил посты на мосту через Днепр, а также добился приказа свободным городовым прочесывать берега и докладывать об оставленных без присмотра лодках.

– Вряд ли, конечно, так повезет, – пояснил Федор, пока они с Корсаковым ехали в коляске на север города. Правил сам околоточный, остальных отправил на облаву. – Он сейчас, скорее, на дно попытается залечь. А даже если нет, то реку незаметно переплыть такому здоровяку под силу. Но осторожность не помешает. Сунется на улицу – попадется патрулю. На реку – тоже. Значит, надо скрываться. А притоны, куда беспаспортный подастся, у нас на примете. Вот завтра к вечеру и тряханем еще раз!

– А к этой свидетельнице мы, значит, едем так, на всякий случай? – поинтересовался Владимир.

– Конечно, – ответил Федор. – Да и потолковать нам с вами пора.

Владимир покосился на околоточного, отметив вновь появившееся в разговоре «вы».

Солнце уже практически целиком скрылось на западе, оставив только розоватую полоску на небе. Корсаков ожидал, что околоточный предложит вернуться к охоте завтра, однако тот объявил, что планирует отправиться к Авдотье Макеевой безотлагательно. Вот они и держали путь по той части города, где, по мнению Кудряшова, «фонари встречаются реже, чем честный человек в пересыльной тюрьме».

– Вы же скрываете что-то от меня, Владимир Николаевич. – Федор не спрашивал, он констатировал.

– Скорее, просто не рассказываю всего, – не покривил душой Корсаков. – И только в интересах вашего душевного спокойствия.

– К черту мое спокойствие, – сказано это было так же тихо, будто мимоходом. – Но я не терплю, когда меня водят за нос. Вы мне нравитесь, Корсаков. Я верю, что вы действительно хотите помочь схватить убийцу. Но слишком уж много странностей вокруг вас…

– Например?

– Да хоть надпись эта кровавая, – задумчиво протянул Федор. – Аккурат ведь к вашему приезду появилась. Я тут навел справки, и выяснилось, что вы давненько не были дома, Корсаков. А тут как раз вернулись. Аки блудный сын.

– Думаете, убийца оставил мне послание?

– Да. Думаю, вам оно предназначалось. Уж очень лихо вы флягу в кустах нашли, что мои мужички проглядели. Важная улика. Без нее мы бы не нашли ни дом Баранова, ни здоровяка на Казанской Горе. Да еще эти ваши исследования катакомб, познания в богохульных книгах… При иных обстоятельствах главный подозреваемый вышел бы из вас…

– Нет, Федор Семенович, не вышел бы, – коротко ответил Владимир. – Как минимум потому, что неделю назад меня не было в городе. Я приехал вчера, поездом.

– Да-да, конечно, – рассеянно согласился Кудряшов.

«Он что-то задумал, – подумал Корсаков. – Он что-то подозревает и расставляет непонятную пока ловушку. Околоточный опасен. Нам надо быть осторожнее».

Стоп! Владимир нервно тряхнул головой. Кому это «нам»? Непрошеный гость вновь выдавал свои мысли за корсаковские, пытаясь исподволь заставить Владимира действовать так, как нужно ему.

«А насколько ты уверен в себе? – шепнул другой голос, больше похожий на Петра. – Где ты был неделю назад? Не мог ли ты потерять контроль, как тогда, в кофейне на Кузнецком Мосту? Только хуже. Много хуже».

Владимир чуть было не ответил вслух, но вовремя остановился. Хорошо бы он выглядел перед Кудряшовым, начав ругаться сам с собой.

Коляска тем временем докатила их до оврага на самой окраине города. Большую его часть занимала краснокирпичная громада пивоваренного завода, упершегося в самое небо своими высоченными трубами. Халупы рабочих и их семей на его фоне казались совсем крохотными. В одной из подобных избушек и жила семья Авдотьи Макеевой, заставшей убийство в переулке у Благовещенской.

– Должен предупредить, – бросил Кудряшов, спрыгивая с козел. – После увиденного она слегка того… Не в себе. Ее можно понять – раз уж опытный доктор остатки ужина блеванул…

Околоточный постучал в дверь, но ответа не дождался.

– Поздний час, спать легли? – предположил Корсаков, но Федор настойчиво бухнул кулаком еще несколько раз. На этот раз дверь отворилась, и на них настороженно взглянула худющая молодая женщина, державшая в руках лучину.

– Здравствуй, Авдотья, – сказал Кудряшов. – Помнишь меня? Я из полиции. Разговор есть.

Он уверенно шагнул вперед, заставив Макееву отстраниться и пропустить околоточного. Корсаков проследовал за ним, виновато улыбнувшись. Обстановка внутри ожидаемо выглядела бедной – грубый стол и пара табуретов, сундук в углу, дощатые полы да деревянная перегородка, делившая домишко на две части.

– Ты ж вроде замужняя, да с дитем, – заметил Федор, оглядываясь. – Где они?

– Там, – указала Авдотья на перегородку. – Спят.

– Ну, пусть спят, мы ненадолго, – доброжелательно кивнул Кудряшов. – Скажи-ка, ты ничего нового не вспомнила? Я, кажется, просил хорошенько подумать…

– Нет, – монотонно ответила женщина. – Кровь помню. Как тень какая-то мимо меня метнулась. Больше ничего.

– А тень какая была, здоровая? Могучий такой мужик, да? – спросил Кудряшов.

– Нет, обыкновенная, – вновь односложно ответила Авдотья.

Владимир тем временем принюхался. Внутри домишки было жарко, как в бане. А в воздухе едва ощутимо витал сладковатый запах, отдаленно знакомый, но Корсаков никак не мог вспомнить откуда. Довольно неприятный, но…

– Обыкновенная, говоришь? – повторил меж тем Федор. – А скажи-ка мне, господин, что со мной пришел, тебе знаком?

Он указал на Корсакова. Тот встал как вкопанный. Так вот что интересовало Кудряшова! Не опознает ли его свидетельница!

Авдотья посмотрела на Корсакова – и медленно кивнула:

– Знаком.

Владимир почувствовал, как глухо екнуло сердце в груди. Откуда? Откуда его может знать женщина, которую он видел первый раз в жизни?

– Да ну? – переспросил околоточный. – И кто он?

– Корсаков, – просто ответила Авдотья.

– И где ты его успела увидеть? – Задавая следующий вопрос, Кудряшов повернулся к Владимиру и торжествующе ухмыльнулся.

Именно поэтому он не заметил, как по щеке женщины стекла темная как смоль слеза.

«Запах!» – пронзило Владимира внезапное осознание. Он уже чувствовал его – в доме Баранова. Только там висела непроницаемая вонь, а здесь он лишь слегка угадывался.

Прежде чем Корсаков успел предупредить Федора, женщина протянула руку, схватила околоточного за макушку и, к ужасу Владимира, одним молниеносным, омерзительно-хрустким движением свернула ему шею. (Ты уже видел такое, да?) На лице Кудряшова, когда он оседал на пол, успело мелькнуть удивление.

Корсаков отпрянул. Авдотья осталась стоять, лишь повела головой, провожая его взглядом. Черная жижа из ее глаз уже текла ручьями, оставляя жуткие потеки на лице.

Корсаков судорожно соображал. Ему нужно наружу – схватка с существом в тесной комнатушке гарантированно закончится не в его пользу. Но Владимир догадывался, что стоит ему сделать резкое движение, как следующей жертвой станет он сам. Он медленно сунул руку в карман сюртука, нащупал там пузырек из зеленого медицинского стекла и аккуратно поддел большим пальцем пробку.

Караконджул (а Корсаков окончательно уверился в том, что вновь столкнулся с тварью, которая преследовала их в Болгарии) растянул рот в жутковатой улыбке. Зубы, оставшиеся человеческими, тоже покрывала черная маслянистая жижа. В полном молчании существо, принявшее облик Авдотьи, резко шагнуло навстречу Владимиру. Корсаков вновь отшатнулся и выбросил вперед руку с флаконом. Находившийся в пузырьке черный порошок высыпался в лицо существу. Оно громко и нечеловечески завопило, закрыв голову руками.

Четверговая соль^[94] купила Владимиру достаточно времени, чтобы броситься прочь из избушки. Он вылетел из дверей в душную летнюю ночь, отбежал на несколько шагов и развернулся лицом к дому. Играть в догонялки с одержимыми бесполезно – они не ведают усталости и обладают сверхъестественным чутьем. Оставалось лишь драться.

Корсаков прочертил кончиком трости линию в дорожной пыли перед собой и лихорадочно укрепил ее простейшими магическими формулами запрета.

«Позови меня, – шепнул голос в голове. – Позови, и я помогу».

«Боюсь, мы не сойдемся в цене», – мысленно ответил ему Корсаков.

Караконджул с шипением выполз из дома. Лицо женщины покрывали похожие на ожоги ранки там, где кожи коснулась черная соль. Завидев Владимира, она ринулась вперед, но быстро остановилась перед защитной линией. Просто переступить ее одержимая бы не смогла, только обойти и перелететь достаточно высоко. Но крыльев за спиной у твари Владимир не заметил. Корсаков щелкнул рукоятью трости и извлек короткое лезвие. Опустевшие ножны он отбросил в сторону, а в левую руку взял револьвер.

– Давай, подходи, – прошипел Владимир. – У меня с твоим родом давние счеты.

Караконджул без разбега взмыл в воздух, преодолел защитный барьер в прыжке и обрушился на него сверху. В последний момент Корсаков перекатился, выставив короткую шпагу лезвием вверх. Существо напоролось на клинок и с мерзким воем упало на землю за его спиной. Владимир выпустил трость-шпагу из рук, оставив оружие в груди твари. Он развернулся, взял револьвер обеими руками и выпалил в сторону караконджула. Пуля попала женщине в ключицу, но, похоже, не принесла особого эффекта. Существо вскочило на четвереньки, готовое к новой атаке.

– Прочь! – рявкнул кто-то за спиной Владимира. Грянул гром, и караконджул с воем отлетел назад. Плечом к плечу с Корсаковым встал косматый гигант, опуская еще дымящийся обрез, выглядящий совсем игрушечным в его руках.

Существо вновь поднялось с земли, но теперь дымящихся ран на его теле прибавилось. Похоже, здоровяк тоже выпалил по нему освященной солью. Авдотья вытащила из груди шпагу и бросила обратно к ногам Корсакова. Похоже, караконджул раздумывал, стоит ли ему сойтись в открытом бою с двумя противниками сразу. Он еще раз оскалился, обнажив почерневшие зубы, насмешливо указал пятипалой рукой на пришедшего на помощь Корсакову здоровяка, а затем развернулся и очередным невероятным прыжком сиганул прочь.

– Издевается, стервоза, – глухо проворчал детина. Он взглянул на Корсакова и низким голосом, с отчетливым белорусским говором, представился: – Горегляд, Христофор Севастьянович. Рады знаемству, хоть и, нажаль, в таких обстоятельствах.

XI

Болгария, ноябрь 1877 года

Первым пропал Семак. Он взял на себя ночную смену Николая Васильевича на нижнем посту – Корсаков-старший остался беседовать с Юсуфом. График пришлось поменять, и, несмотря на опасения Корсакова-старшего, ему пришлось разделить сыновей. Петру достался верхний пост, его брату – нижний. Рано утром они отправились менять часовых, однако, подойдя к насиженному и обжитому наблюдателями гнезду средь камней, Владимир не нашел там казака. Не осталось ни карабина, ни шашки, ни личных вещей. Будто Семак просто встал и ушел в холодную горную ночь.

Овсеюк, отрядный следопыт, еще более молчаливый и мрачный после бессонного дежурства, спустился на нижнюю позицию, но помочь не смог. Ночь, по его словам, выдалась морозной и снежной, но все же без сильной метели, которая могла бы скрыть звуки борьбы или крики о помощи. А Семак не позволил бы застать себя врасплох. Овсеюк припал на четвереньки, внимательно разглядывая землю и камни вокруг.

– Чего там? – нетерпеливо спросил Владимир.

– Ничего, – хмуро отозвался следопыт. – Сакмы нет. Следы отсюда только евойные идут.

– Куда?

– А вона. – Овсеюк махнул рукой в сторону обрыва справа от дороги.

Вместе они подошли к краю. Пришлось вновь пригнуться – порывы горного ветра норовили столкнуть обоих в пропасть. Владимир боязливо заглянул за каменную насыпь. Упасть с высоты в пару сотен саженей ему не хотелось. Увидеть последствия подобного полета – тоже.

Вопреки его страхам внизу оказалось пусто. Лишь острые, слегка припорошенные снегом, камни торчали из земли. Куда бы ни делся Семак, с утеса он не падал.

– Улетел, что ли? – пробормотал себе под нос Корсаков, обернулся к следопыту и невольно вздрогнул. Тот абсолютно бесшумно оказался прямо у него за спиной. – Зараза! Напугал! Слушай, Овсеюк, кликни урядника и моего отца, будь другом. Я останусь на посту.

– Добре, сделаю, – откликнулся следопыт.

Белов и старший Корсаков явились быстро. С удивлением Владимир заметил, что к ним также присоединился Юсуф-бей, на которого командир казаков глядел волком.

– Чтоб его черти взяли! – ругнулся урядник, выслушав рассказ Корсакова-младшего о пропавшем часовом. – Говорил же я, нельзя было этих сволочей живыми брать!

– Если ты про моего гостя и его телохранителей, то зря, – спокойно ответил Николай Васильевич. – С Юсуфа я глаз не спускал, остальные два янычара сидели в подвале под нами, а его мы с тобой вместе осматривали и знаем, что незаметно выбраться оттуда не выйдет. Если считаешь, что Семака забрали именно они, то тем самым обвиняешь меня во лжи и сделке с врагом. Уверен?

– Нет, – скрипнул зубами Белов. – Только непохоже, что вы их за врагов считаете, вашбродь.

– Сейчас у нас один противник – убийца, – отрезал Корсаков. – Когда мы с ним покончим, я намереваюсь отпустить Юсуфа. С ним мы встретимся в другой раз. А вот его людей – нет, но к ним относятся все гарантии для военнопленных. Надеюсь, это понятно?

– Так точно, – ответил урядник.

– Votre soldat a disparu? – спросил Юсуф-бей. – Qa ne lui ressemble pas… La creature qui nous recherchons, je veux dire^[95].

– Да, он всегда оставляет за собой кровавый след, – согласился Николай Васильевич. – А что, если… Юсуф-бей, Володя, avec moi^[96]. Белов, остаешься на посту.

– Есть, – неохотно отозвался казак. Троица охотников же начала спуск по каменистой, поросшей дикой травой, дороге.

– Я вынужден отчасти согласиться с Беловым, – вполголоса, так, чтобы не слышал турок, сказал отцу Владимир. – Насколько мы можем доверять… – Он замялся, не желая называть имя Юсуфа. – Доверять нашему новому другу?

– Он нам не друг, – также тихо ответил Николай Васильевич. – Но я знаю его. Точнее, наслышан. Этот господин – человек чести. Один из лучших оккультистов на службе Высокой Порты^[97]. Из старого рода, в чем-то очень похожего на наш. Помнишь те амулеты с проклятиями, замаскированные под медальоны или другие ценности, что мы иногда находили на пути армии? Это дело его рук в том числе. Когда мы покончим с охотой, он вновь станет нашим врагом. Но про убийство сына паши он говорил чистую правду. На время наших поисков мы условились о перемирии. Вернее, поклялись на крови. Тем более что знающих людей вроде нас с ним и так очень мало. Не хватало еще убивать друг друга из-за войн, развязанных политиками. Возвращаясь к твоему вопросу – да, ему вполне можно доверять. Если он решит нас предать и нарушит клятву… Что ж, долго после этого он не проживет.

– C’est tres impoli, vous voyez, – как бы между делом заметил Юсуф. – Vous parlez de moi. Je connais pas votre langue, mais c’est evident^[98].

– Mais seulement les bonnes choses, efendi^[99], – заверил его Корсаков-старший. Турок лишь усмехнулся и не стал развивать тему.

Страшная находка ждала их в полуверсте от деревни, там, где тракт делал крутой поворот вокруг утеса. Вновь, как и в Зорнице, сцена шокировала своей жестокостью – кровь и разорванные клочки частей тела оставили посреди дороги картину, напоминающую мерзкий красный цветок.

– Это он? Семак? – нервно спросил Владимир.

– Сложно сказать, – признал отец, разглядывая место трагедии. – Одежды не осталось, оружия не видно. Иначе не определишь. Но почему здесь?

– Его почерк вновь изменился, не так ли? – сказал по-французски Юсуф-бей. – Раньше он убивал прямо в деревне и исчезал, оставив жертв у всех на виду. А здесь он попытался спрятать место преступления.

– Он нас учуял, – уверенно ответил Николай Васильевич. – Понял, что мы в деревне, и поостерегся идти в открытую. Чего я не понимаю, так это как ему удалось утащить сюда казака? Это же не обыкновенный крестьянин, который ничего не заподозрит, а опытный солдат на посту. Убийца оглушил его и незаметно утащил? Или приманил, гипнозом например?

– Значит, вы тоже столкнулись с ним впервые, – огорченно констатировал осман. – Его жестокость и повадки не похожи ни на одну из тварей, с которыми я имел дело ранее. И в записях моих предшественников о подобном не говорилось. Он похож разве что на совсем уж мифических существ, о которых упоминали верования предков.

– Дэвы, – вспомнил науку отца Владимир. – Так у вас их называют? Или караконджул, как его прозвали болгары.

– Юный эфенди прав, – подтвердил Юсуф. – Жаль, старинные тексты не подсказывают, как с ним бороться.

– Ну, почему же, – мрачно усмехнулся Николай Васильевич. – Царь Ксеркс, кажется, победил дэвов, разрушив храм сектантов, что им поклонялись.

– А, конечно! Великий шахиншах!^[100] – иронично покосился на него турок. – «Потом, по воле бога своего, я разрушил этот храм дэвов и провозгласил: «Дэвов не почитай!» Не уверен, правда, что здесь поблизости найдется их святилище, где мы можем объявить, что дэвов больше почитать нельзя.

– В таком случае будем охотиться по старинке, – пожал плечами Корсаков. – Выследить и уничтожить. Поможете с ритуалом?

– Почту за честь, – слегка поклонился Юсуф.

Белов стоически воспринял весть о том, что убитый на дороге человек мог оказаться его казаком, лишь уточнил, удастся ли его похоронить, а когда узнал, что придавать земле, по сути, нечего, лишь перекрестился. Юсуфа он старательно не замечал, лишь один раз бросив на турка взгляд, полный злобы. Владимир был уверен, что от отца это не укрылось, но тот предпочел помолчать.

– Ни у кого нет подзорной трубы? – вместо приветствия спросил Петр, когда Николай Васильевич и Владимир подошли проведать его. На посту он расположился с непринужденной грацией большого кота – внешне ленивого, но готового к прыжку в любой момент. Сейчас он задумчиво созерцал скалы над деревней, уходящие в туманную хмарь.

– Что ты видел? – мгновенно спросил Корсаков-старший.

– Такое чувство, что за нами следят, – все с тем же беззаботным видом ответил Петр, однако по голосу было понятно, насколько он напряжен. – Из деревни в эту сторону сегодня никто не ходил и скот не гонял, но я несколько раз замечал движение за камнями. Наверху, справа. У одинокого дерева.

Николай Васильевич извлек из сумки подзорную трубу и направил ее в сторону скал. Сделано это было крайне неторопливо, будто отец просто решил еще разок оглядеться на местности. В нужную сторону он направил объектив далеко не сразу, а затем сразу продолжил осмотр. Закончив, Корсаков-старший сложил трубу и убрал ее обратно в чехол.

– Ты прав, – с невинным видом заявил он. – Похоже, там прячется человек. Или что-то на него походящее. Место выбрано отлично – деревня видна как на ладони. Незаметно не подобраться.

– А если ночью? – предложил Петр.

– Нет, ночь – это его время, – не согласился Владимир. – Соваться туда в темноте все равно что смерти искать.

– Мне кажется или моему братцу страшно? – подначил его Петр.

– Нет, у твоего братца просто есть голова на плечах, – парировал младший.

– А ну-ка хватит, – оборвал их отец. – Володя прав. Если там прячется наша тварь, то ночь вряд ли доставляет ей хотя бы малейшие неудобства. Думаю, она и рассчитывает на то, что мы попытаемся подкрасться к ней в темноте. А вот решительного броска в погоню прямо сейчас убийца вряд ли ждет. Надо застать его врасплох, заставить нервничать и ошибаться. Значит, так, мы с Володей сейчас делаем вид, что просто возвращаемся в деревню. Там собираем казаков, седлаем коней и скачем вверх, пока это возможно. Дальше на своих двоих. Тебя подберем по дороге.

– Отлично, – ухмыльнулся Петр. – Я пока всем видом буду показывать, что никуда не тороплюсь.

– Вряд ли тебе придется прилагать для этого какие-то усилия, – съехидничал Владимир.

– Нет, конечно, это врожденный талант, – ответил старший брат и вновь принялся любоваться горами, пробормотав себе под нос: – Давно пора показать этой мерзости, кто здесь на самом деле добыча, а кто охотник…

XII

Смоленск, июнь 1881 года

– Нет, мы, конечно, оказывались с тобой в крайне оригинальных местах, но в тюрьме, насколько я помню, ты очутился впервые!

Петр расслабленно прислонился к стене и брезгливо обвел глазами камеру, куда они угодили. Корсакову, можно сказать, оказали честь – определили в нумер без соседей. Если так можно было назвать каменный мешок с покрытыми известью стенами, нарами вдоль стены, ведром для туалета и маленьким окошком под потолком. С другой стороны, обнаружив Владимира рядом с трупом околоточного, его могли и просто убить на месте. По меньшей мере один городовой даже порывался это сделать. Для того чтобы отвлечься от насмешек собственного разума, в очередной раз принявшего вид покойного брата, Корсаков еще раз прокрутил в голове события прошлой ночи.

Владимир с Христофором Севастьяновичем вернулись обратно в дом Авдотьи. Корсаков понимал, что надежды тщетны, но все равно решил проверить Федора. Околоточный был мертв – мертвее не бывает. Еще одна смерть, которую Владимиру не удалось предотвратить. Горегляд тем временем заглянул в соседнюю комнату. Корсаков подался было следом, но гигант быстро вышел обратно и преградил дверь.

– Не надо, хватит с вас… – с необычной для своих габаритов и басовитого голоса мягкостью сказал Христофор Севастьянович. Корсаков вспомнил про мужа и ребенка, которые якобы «спят» в соседней комнате, и нервно сглотнул. Гигант тем временем протянул ему простую флягу, покрытую подозрительного вида разводами.

– Нашел там, рядом с котлом, – пояснил он. – Сдается мне, что неспроста. Вы человек ученый, можа, определите, чаго у ей было?

Корсаков принял флягу, принюхался и скривился. Снова тот же запах, что и в доме Баранова.

– Рядом с котлом, говорите? – переспросил Владимир. – Я такой уже видел в предыдущем логове. Значит, караконджул варит себе какое-то зелье.

– Кто варит? – удивленно переспросил Христофор Севастьянович.

– Тварь эта, – пояснил Корсаков. – Я для себя ее так называю. Либо она, либо человек, что ее призвал. Но это долгая история. А вы, получается, Горегляд? Тот самый, из Витебска?

– Что, наслышаны? – смущенно уточнил гигант.

– Да, – кивнул Владимир. – Мой отец с вами виделся лет десять назад. Остался крайне высокого мнения.

– Я о нем, знаете, таксама, – кивнул Христофор Севастьянович.

– А что вас привело в Смоленск?

– Этот зверь и привел, – сурово ответил Горегляд. – Палюю за ним уже вторую неделю. Не ведаю, адкуль он взялся, але пронесся через Витебск, что твой ураган, оставив двух покойников. По меншай мере я думаю, что двух…

– Потому, что опознать то, что от них осталось, не удалось?

– Угу. А я в своих угодьях спуску не даю. Вот и пустился в погоню. Ен по дороге еще двоих людей порешил, так меня в Смоленск и привел. У меня на такие вещи вось, чуйка. – Он покрутил в воздухе искалеченной ладонью с соломоновой печатью. – Почти нагнал его после первой жертвы, пока он калякал нешта на стене, але вось, сами видите. Откусил мне тогда два пальца.

– Об этом я уже догадался, – кивнул Корсаков. – Но что же произошло дальше?

– Дивная штука, – скривился Христофор Севастьянович. – Попытался я тварь эту из человеческого тела выцягнуць, но замест этого мужик, в котором она сидела, будто бы лопнул.

– Лопнул? – подался вперед Владимир.

– Ну… Разорвало его, изнутри.

– C’est genial!^[101] — вскричал Корсаков, забыв про ужасающие обстоятельства. – Это же так много объясняет!

– Объясняет? – удивленно посмотрел на него Горегляд.

– Конечно! – Владимир вскочил со стула. – Караконджул не всегда убивает людей напрямую! Он перемещается. От тела к телу. И когда одно перестает ему служить, он овладевает новым, а предыдущее… Пуф! – Он возбужденно взмахнул руками, не найдя нужных слов. – Мы с вами видели его силищу! Конечно, он способен разорвать человека голыми руками! Но выходит, что среди растерзанных до неузнаваемости жертв он просто прячет и личину своей предыдущей оболочки. А сам выбирает новое тело – и как ни в чем не бывало продолжает свой путь!

За окнами громко залаяла собака. Корсакову этот звук показался странно знакомым.

– Шчаня, – вскинулся Горегляд. – Идет кто-то чужой!

– Ваша собака? – переспросил Владимир. – Должно быть, полиция! Кто-то послал за ними, когда услышал выстрелы. Вам нужно бежать!

– Но… – заикнулся было Христофор Севастьянович.

– Вы главный подозреваемый! Вас и так ищут, а тут еще и застанут над телом Кудряшова! – Мысли метались в голове, будто растревоженный осиный улей. Владимир пытался понять, куда отправить нового знакомца. К дяде или… Он все-таки принял решение. – Бегите, сейчас же, прочь из города! Возьмите флягу, она нам может понадобиться. Постарайтесь добраться до нашей усадьбы, там вас точно не станут искать. Это верст пять на север, к утру точно будете на месте. Расскажите моей матери все, что знаете!

Он буквально вытолкал огромного Горегляда из избы, а сам остался ждать полицейских. Как теперь подсказывали ему многочисленные синяки – зря. Его объяснения никто не стал слушать. И вот он оказался в тюрьме – зная куда больше об убийце, но сам запертый в клетке. Это медленно сводило с ума.

– Медленно? – со смешком переспросил его Петр. – Володя, ты сейчас общаешься со своим мертвым братом. Тебе не кажется, что с ума ты сошел уже довольно давно?

* * *

Ночь медленно уступала место рассвету. На улице было еще темно, но Михаил Корсаков чувствовал, что небо вот-вот начнет светлеть, раскрашенное теплыми оттенками восходящего солнца. Как и обещал, слуг он отпустил. Оставалось лишь ждать возвращения Владимира…

Сейчас он сидел в садовой беседке, устало откинувшись в кресле, и покуривал изящную трубку из вишневого дерева. Воздух вокруг него наполнялся белесым ароматным дымом, однако мысли Корсакова оставались мрачны, как безлунная ночь.

«Почему именно сейчас? Почему все должно было произойти именно так? Я же поклялся оставить все это позади!»

Он хотел было раздраженно швырнуть трубку, но в последний момент ему стало жаль старый верный курительный аксессуар. Пришлось положить ее на столешницу и встать из кресла. Незаметно для самого себя он принялся расхаживать взад-вперед по саду – дурная привычка всех Корсаковых, погруженных в тягостные размышления.

Внутри дома, в кабинете, остался на столе обещанный Владимиру список городских оккультистов, способных приложить руку к убийствам. Вышел он куцым и не выдерживал критики, но вдруг все-таки поможет, даст шанс…

Из-за летней духоты анфилада комнат, ведущая от прихожей до сада, была раскрыта настежь. Именно поэтому Михаил отчетливо услышал настойчивый стук у парадного входа.

«Вернулся? – недоверчиво подумал он, но быстро помотал головой: – Конечно, вернулся! Парень одаренный, такой просто не сдастся!»

Он проследовал к дверям, слушая, как его шаги глухо отражаются от стен одинокого старого дома. Проходя мимо фехтовального зала, Михаил подавил глупое желание захватить с собой какую-нибудь из многочисленных сабель. Просто, на всякий случай.

– Глупость, – фыркнул Михаил вслух. Он подошел ко входу в дом и распахнул дверь.

– Поздновато ты! Как охота, успешно? – преувеличенно бодро выдал Михаил заготовленное приветствие.

Однако вместо Владимира на пороге оказалась женская фигурка. Лицо незнакомки скрывал плотно замотанный платок, а одежда выглядела рваной и сырой. Иными словами – женщина разительно отличалась от ночных гостий, имевших обыкновение заглядывать к старому бонвивану на огонек.

– Сударыня, я могу чем-то помочь? – неуверенно осведомился Михаил.

Вместо ответа женщина протянула дрожащую руку к платку и медленно откинула его полы. На Михаила Корсакова уставилось обезображенное лицо, покрытое многочисленными язвами, похожими не то на ожоги, не то на финальные стадии неизвестной кожной болезни из тех, что путешественник грозит подцепить в разоренной пустынной гробнице.

– Господи! – пораженно выдохнул Михаил и отступил от входа.

Жуткая гостья уверенно, по-хозяйски, шагнула за порог и плотно притворила за собой дверь.

* * *

Владимир тоже не спал всю ночь и мерил камеру шагами. Он видел, как светлеет небо за узеньким окошком каземата. Как первые лучи солнца окрасили противоположную стену в розоватый цвет. Услышал, как запели первые летние птицы в кронах деревьев. Как прогрохотала по мостовой первая повозка. Как закашлял старый часовой на вахте. Смоленск только просыпался, и городу еще неведомо было, какие ужасы произошли этой ночью. Корсаков бессильно сполз по стене, уперся в нее затылком – и незаметно для самого себя заснул.

Долго дремать ему не позволили. Вскоре дверь содрогнулась от трех могучих ударов. Окошко, через которое заключенным передавали тюремную еду, распахнулось, и камеру обозрели злобные глазки тюремного охранника.

– Встать! – рявкнул он. – От двери отойти, живо!

Корсаков нехотя поднялся и выполнил указания тюремщика.

– Посетитель, – также резко буркнул тот. Заскрежетал замок, за ним – отодвигаемый засов, и дверь распахнулась. На пороге камеры стоял старый камердинер Жорж. Он окинул подопечного взволнованным взглядом и воскликнул:

– Mon Dieu, le petit comte!

Слуга решительно шагнул внутрь и сочувственно спросил:

– Как вы?

– Довольно паскудно, – честно ответил Корсаков. – Но чертовски рад тебя видеть!

– Я вас тоже!

Жорж обернулся обратно к открытой двери. Охранник так и стоял в коридоре, брезгливо разглядывая обоих.

– Извольте закрыть дверь, – обратился к нему Верне.

– Не положено, – отрезал тюремщик. – Оне бешеные. Могут кинуться.

– Не кинутся, – ответил Жорж.

– Удержусь от соблазна, – поддакнул Владимир. У ж поверь, если бы я действительно этого захотел – ты был бы мертв, а твои останки заставляли даже ко всем привычных анатомов терять сознание от ужаса.

Эту мысль он, конечно же, озвучивать не стал.

– Все равно не положено! – вякнул тюремщик уже не так нагло, будто почуяв, о чем думает Корсаков.

Камердинер закатил глаза, достал из кармана целковый и, не глядя, швырнул его через плечо охраннику. Владимир видел, как тот ловко поймал монету и расплылся в мерзкой елейной улыбочке:

– Премного благодарен-с!

Дверь за ними тут же захлопнулась.

– Ваш, гм, гонец добрался в целости и сохранности, – понизив голос, перешел к делу Жорж. – Собственно, благодаря ему мы и узнали, что вас, скорее всего, арестовали. Скажите, насколько вы доверяете этому господину?

– Жорж, если он передал тебе все, что с нами случилось, то ты должен понимать, что сейчас я не могу полностью доверять никому, – объяснил Владимир. – Он спас мне жизнь, и отец рекомендовал его с лучшей стороны. Но, думаю, ты правильно оставил его под присмотром. Я же в тебе не ошибся?

– Конечно же, нет, votre excellence, – усмехнулся Верне. – Доверенные слуги присматривают за ним. С оружием. Но незаметно. Кто же он такой?

– Христофор Севастьянович Горегляд, – ответил Корсаков. – В некотором роде наш коллега. В основном разбирается с проказами стихийных духов. Отец встретил его, выслеживая полудницу в полях при имении Вышинских лет десять назад. Он живет где-то под Витебском, и я не слышал, чтобы он уезжал оттуда надолго.

– Интересный господин, – констатировал Жорж.

– Весьма, – кивнул Владимир. – Но обсудить его мы еще успеем. А пока мне надо выйти отсюда, срочно.

– Я приложу все усилия, jeune maître^[102], – пообещал камердинер. – Я и приехал лишь убедиться, что вас действительно арестовали. Письмо вашей maman уже у меня, отсюда я отправляюсь к Михаилу Васильевичу. Насколько я помню, у него добрые отношения с господином губернатором. Правда, боюсь, что ваш случай сложный…

– Ты про то, что меня схватили рядом с трупом околоточного, не говоря уже о невесть какой жути, творящейся в соседней комнате? – ехидно уточнил Корсаков. – В таком случае это некоторое преуменьшение… Извини, Жорж, я все понимаю. Но каждая минута, проведенная мною здесь, может стоить чьей-то жизни!

– В таком случае я поспешу, jeune maître, – поклонился Верне и требовательно постучал в дверь. Неприятный охранник выпустил его, адресовал мерзкую усмешку Владимиру и вновь оставил Корсакова в одиночестве.

Отмерять время он мог исключительно по смещению солнечного луча по стене камеры. Летняя жара на улице смогла пробраться даже сквозь сырые и холодные стены тюрьмы. Воздух внутри раскалился, одежда намокла от пота, а влажные волосы неприятно липли к шее. Владимир с ужасом представил, как он будет выглядеть и пахнуть спустя пару дней в камере.

Пары дней, правда, ждать не потребовалось – от силы несколько часов, хотя для Корсакова и они показались вечностью. Замок и засов вновь заскрежетали, дверь открылась и в проеме показался уже не давешний тюремщик, а вполне солидный и опрятный господин в штатском.

«Начальство пожаловало», – безошибочно определил Владимир.

– Господин Корсаков? – осведомился вошедший. – Иванов, здешний распорядитель, так сказать. Хотел увидеть лично и принести извинения за те неудобства, что вы, должно быть, испытали в наших стенах. Вы свободны.

– Как, уже? – опешил Корсаков. Он действительно не ожидал такой оперативности. – Ходатайство губернатора?

– Самого Льва Павловича?^[103] – удивился Иванов. – Нет, боюсь, что об этом мне ничего не известно. После вашего ареста была направлена телеграмма в Министерство внутренних дел, в столицу. И на нее удивительно быстро воспоследовал ответ на имя полицмейстера, в котором недвусмысленным тоном приказывалось прекратить дело против вас, так как вы являетесь сотрудником жандармского и не можете быть причастны к убийству Кудряшова.

«Полковник», – подумал Корсаков.

– Вам надлежит встретиться с коллегой из Петербурга завтра в полдень в Лопатинском саду, – закончил Иванов.

– И все? Так просто? – не удержался и задал глупый вопрос Владимир.

– Ну да… – замялся начальник тюрьмы. – И помимо этого… Понимаете, ночью произошло еще одно событие, к которому вы не могли иметь отношения, ведь вы уже, простите, гостили у нас. И… Не знаю, как сказать, право… Примите мои соболезнования.

Корсаков почувствовал, как его сердце сжали ледяные тиски.

* * *

Фехтовальный зал абсолютно не походил на комнату, в которой менее суток назад Владимир и Михаил сошлись в дружеской дуэли. Пол и стены были залиты кровью. На недавно блестевшем чистотой паркете лежала одинокая сабля да угадывались неровно начертанные царапинами защитные фигуры, которые дядя начал рисовать, но его прервали.

Владимир застыл на пороге, не в силах оторвать взгляд от жуткой картины, открывшейся ему. Кошмарные сны, терзавшие его который месяц, оказались вещими. Он действительно принес смерть в родной дом.

– Никто ничего не трогал, – подал голос Жорж, застывший за спиной. – Я не позволил. Возможно, вам удастся восстановить картину произошедшего?

– Она и без того ясна, – глухо отозвался Владимир. – Он отпустил слуг. Ждал меня. Караконджул проник в дом. Дядя попытался оказать ему сопротивление, но тщетно…

– Если выводы, которые вы сделали из рассказа Горегляда, верны, то нам стоит рассматривать вероятность, что…

– Что эта тварь теперь разгуливает под личиной дяди Михаила? – осведомился Корсаков. – Вряд ли. Смотри.

Он указал тростью на блеснувший в свете солнца предмет рядом с саблей. Это оказался амулет с пятиконечной звездой – точно такой же, что лежал в кармашке жилетки самого Владимира. Старинный оберег, защищающий своего владельца от одержимости.

– Вселиться в него караконджул не смог бы, а живым дядя бы ни за что не сдался. – Голос подвел, дрогнул, но Корсаков все же продолжил: – Нет, от этого унижения дядя избавлен…

– Grace a Dieu^[104], — тихо произнес Верне.

– Хотя бы за это…

Корсаков развернулся и торопливо вышел из зала. Камердинер последовал за ним.

– Куда вы?

– В кабинет, – на ходу бросил Владимир. – Дядя намеревался составить небольшой список. Нужно понять, успел он это сделать или нет.

Кабинет Михаила Васильевича, увешанный охотничьими трофеями и парой обязательных сабель, находился в полном порядке. Похоже, убив дядю, караконджул не стал тратить время на осмотр особняка и сразу же его покинул. Корсаков бегло пробежался глазами по поверхности рабочего стола и без труда нашел адресованный ему лист бумаги. На нем аккуратным почерком Михаил вывел всего пять имен. Все они были Владимиру известны. Один книготорговец, специализирующийся на оккультной литературе. Коллекционер, собравший дома значительную коллекцию довольно жутковатых артефактов (что при этом абсолютно не мешало ему играть на публике респектабельнейшую роль предводителя дворянства). 90-летняя старуха-ведунья из расположенной рядом с городом деревни, к которой девки бегали гадать да избавляться от нежеланных детей. Ушедший в отставку востоковед из Московского университета.

И пятая фамилия. Без инициалов. Подчеркнутая. Перечеркнутая. Вновь обведенная. Отмеченная вопросительным знаком.

– Что-нибудь полезное, jeune maître? – поинтересовался оставшийся у входа в кабинет Жорж.

– Что? – встрепенулся Владимир. – О, прости, задумался… Нет, увы, ничего, что помогло бы понять, куда двигаться дальше.

– Жаль. Я надеялся, что Михаил Васильевич оставил нам какой-то намек или подсказку.

– Да, я тоже, – согласился Владимир. – Уедем отсюда, Жорж. Я не хочу тут оставаться…

– Домой, в усадьбу? – уточнил камердинер.

– Да, готовь коляску, я сейчас.

Жорж кивнул и вышел из кабинета. Владимир еще раз посмотрел на листок, оставленный дядей, и перечитал последнюю строку. Сомнений быть не могло. Фамилия, что вызвала у Михаила такие раздумья, горела в центре листа. Всего пять таких знакомых букв.

«Верне».

XIII

Болгария, ноябрь 1877 года

Кони сорвались в галоп, вылетев на замерзший луг за деревней, и устремились вверх, к скалам. Корсаков понимал, что скачут они на бой со смертельно опасным и непонятным до конца противником – и все равно не смог сдержать чувство первобытного восторга. Ветер свистел в ушах, заставлял слезиться глаза и норовил пробраться под шарф, намотанный на нижнюю часть лица, но все это было не важно. Важна была только гонка, охота и жажда свести счеты с таинственным убийцей. Он не знал, испытывает ли тварь страх, но очень надеялся, что вид семерых всадников, вырвавшихся из деревни навстречу ей, напугал существо и заставил его искать новое укрытие.

Впереди несся Белов с шашкой наголо. От него не отставал Чиж, заранее доставший из седельного чехла свой карабин. За ними плотной группой скакали Корсаковы и Юсуф-бей. Замыкал кавалькаду следопыт Овсеюк. Чиж меж тем вскинул ружье и трескуче выпалил в сторону камней у одиноко растущего дерева. Петр залихватски гикнул, пришпорил коня и тоже вырвался вперед.

Ветер и постоянно подпрыгивающее седло не давали Владимиру присмотреться, но ему все же почудилось какое-то шевеление у дерева. Судя по радостному братскому «Ага!», Петр тоже заметил движение.

– Бежит! – азартно подтвердил его догадку Белов.

Луг промчались за одно мгновение. Когда холм резко пошел вверх, коней пришлось придержать, а ближе к укрытию неизвестного наблюдателя вообще спешиться – пытаться въехать по такой крутизне и острым камням было бы самоубийством. Дерево окружили полукольцом. Корсаковы и казаки поднимались, ощетинившись ружьями и револьверами. Юсуфу оружия не доверили, однако турок невозмутимо карабкался вверх наравне со всем, держа в руках лишь четки-бусины.

Первыми через скалы перемахнули Белов и Николай Васильевич, шаря вокруг револьверами. Однако у дерева было пусто.

– Овсеюк! – кликнул урядник.

– Не обязательно. – Корсаков-старший указал стволом револьвера на землю. – Трава примята, в грязи и снегу следы. Здесь действительно кто-то был.

– Не просто следы, – поправил его следопыт, опустившись рядом на корточки. – Сапоги. Наши.

– Наши? – недоверчиво переспросил урядник. – Хочешь сказать, Семака?

– Быть не может! – разгоряченно воскликнул Чиж. – Это что же, тать мало того что застал его врасплох, так еще и сюда затащил? Мож, он это, еще и мимо тебя таким макаром просочился, слышь, Овсеюк?!

– Рот не разевай, малой еще! – огрызнулся Овсеюк. – Гутарю, что вижу. Сапоги нашенские. А уж кто в них разгуливает – того сказать не могу. А ведут они вон дотудова.

Он повел стволом в сторону узкой расщелины среди скал. Казаки и Корсаковы угрюмо переглянулись. Проход был узким, настолько, что идти пришлось бы цепочкой друг за другом. Идеальное место для засады, если удастся залезть наверх и рухнуть на них с какого-нибудь уступа.

– C’est une invitation, – тихо произнес Юсуф-бей. – Elie veut que nous allions par la.

– Чего там этот турок проквакал? – покосился на него Чиж.

– Говорит, это приглашение, оно зовет нас за собой, – перевел Владимир.

– Засада, стало быть, – констатировал Белов. Он повернулся к Николаю Васильевичу и выжидающе взглянул на него.

– А и рискнем. – Корсаков-старший излучал спокойствие и решимость.

– Ты уверен? – не удержался от вопроса Владимир, хотя обычно старался не перечить отцу, особенно при посторонних. – Может, стоит вернуться в деревню и ждать его там?

– Нет, сейчас не время отступать, братишка, – ответил за Николая Васильевича Петр. – Так мы либо упустим его и позволим продолжить убийства, либо он так и будет кружить вокруг деревни, пытаясь выцепить нас по одному.

– Именно, – кивнул отец. – Тварь одна, иначе бы не таилась. Своим броском мы согнали ее с насиженного места. Нам может не представиться второго такого шанса с ней покончить. Овсеюк идет первым, я за ним. Замыкает Петр. Владимир, вы с Юсуфом в центре колонны. Не спим, смотрим по сторонам и наверх поглядывать тоже не забываем.

Один за другим члены отряда втянулись в расселину, оставляя между собой достаточную дистанцию, дабы не стать легкой добычей и дать каждому нужное пространство для обороны в случае внезапного нападения. Владимир следовал в нескольких шагах от Юсуфа – он правильно понял намек отца не спускать глаз с турка. Несмотря на дружелюбие и защиту от казаков, Корсаков-старший все же не до конца доверял их временному союзнику. Османский оккультист, однако, вел себя подобающе ситуации – внешне оставался спокоен и собран, но при этом едва заметно нервничал, то и дело оглядываясь по сторонам. Владимир заметил, что Юсуф что-то бормочет себе под нос, перебирая четки.

Узкий тоннель в сердце гор давил на отважившихся вступить в него охотников. Каменные стены то слегка расступались, давая возможность выдохнуть, то, наоборот, зажимали людей в тиски, норовя зацепить острыми камнями одежду или оцарапать лицо. Каждый неловкий шаг или чиркнувшие по скале ножны отдавались эхом, создавая иллюзию, что кто-то следует за ними, дыша в спину. То и дело замогильно завывал ветер, влетающий в тоннель с дьявольским свистом, переходящим в тихое шипение.

Руки Владимира закоченели, и от этого еще страннее казался выступивший на ладонях пот. Револьвер норовил выскользнуть из хватки. Зубы, то ли от холода, то ли от страха, начали выстукивать рваный ритм. Понимание, что спину ему прикрывает Чиж, за которым следует куда более опытный в подобных делах Петр, вопреки ожиданиям, не дарило успокоения.

– Соберитесь, молодой человек, – внезапно бросил через плечо Юсуф, полуобернувшись на ходу. – Мы сможем с честью выйти из этого испытания, если сохраним на плечах трезвую голову. Всевышний нам в помощь.

– Думаете?

– До сих пор противник убивал лишь беззащитных жертв. В этот раз ему попадется достойный противник. О вашем отце ходят легенды, да и я, смею надеяться, чего-то стою. Мы справимся. Но для этого нам потребуется и ваша помощь тоже. Так что соберитесь, слушайтесь отца и меня. Так мы сможем противостоять дэву. По крайней мере, я на это надеюсь.

Идущий перед ним Белов меж тем остановился и жестом приказал им сделать то же самое. Владимир только сейчас заметил, что тоннель наполнил рокочущий звук бурного потока воды. Белов поманил их за собой и вновь двинулся вперед. Члены отряда поочередно вынырнули из тоннеля и оказались на узкой каменной площадке. Перед ними низвергался бурный горный водопад. Петр первым подошел к краю, взглянул вниз и присвистнул.

– Да, не хотел бы я туда упасть, – констатировал он и перевел взгляд наверх, туда, откуда вода начинала свое падение. – Кажется, это исток той речки, что бежит вдоль деревни.

– Но куда делся беглец? – задал резонный вопрос Корсаков-старший.

– А туда и делся, наверх, – пояснил Овсеюк, изучавший каменистую почву. – Вон выступ. Он ведет за водопад. Там может быть еще один подъем.

– В таком случае продолжим, – сказал Николай Васильевич. – Петр, Белов, Овсеюк – вы со мной. Владимир, Чиж, Юсуф-бей – вы останетесь здесь.

– Что?! – в один голос вскричали Корсаков-младший и казак.

– А ну отставить! Приказ старшего не обсуждать! – рявкнул Белов. Николай Васильевич же спокойно объяснил:

– Может статься, что это единственный выход из этой речной долины. И его нужно надежно закрыть. Если мы разминемся с убийцей или, не дай бог, случится чего похуже, у вас останется шанс остановить его.

– Но я должен пойти с вами! – воскликнул Владимир, понимая, что звучит как капризный ребенок. Он ожидал очередной отповеди, но вместо этого Корсаков-старший шагнул к нему, приобнял за плечи и сказал:

– Сын, поверь, я оставляю тебя здесь не от того, что сомневаюсь в тебе. Ваша задача, быть может, окажется еще опаснее нашей. И я доверяю ее тебе. Понимаешь?

Владимир лишь молча кивнул. А Николай Васильевич продолжил:

– Если мы не догоним его до вечера, то повернем обратно и встретимся здесь же. Играть ночью на его территории и по его правилам слишком опасно. Если к закату мы не вернемся, то не ждите нас. Отступайте в деревню, окружите дом защитными заговорами и не выходите до утра.

– Это разумно, – со своим почти парижским произношением сказал Юсуф-бей. – Если уж вам не удастся его остановить…

– Удастся, – ободряюще улыбнулся Корсаков-старший. – Коль вам потребуется помощь – стреляйте. Мы услышим и поспешим назад.

Он повернулся к оставшимся спутникам и спросил:

– Все готовы?

Петр и казаки лишь молча кивнули.

– Тогда вперед. – Он махнул рукой, и Овсеюк вновь взял след.

– Не беспокойся, братишка, мы друг друга в обиду не дадим, – подмигнул Петр перед тем, как двинуться за ними.

Владимир смотрел, как отец и брат скрываются за пеленой воды, чувствуя, как голодный ужас вонзает острые клыки в его сердце. Втроем они не раз сталкивались с пугающими и смертельно опасными духами и тварями, но всегда выходили если не победителями, то хотя бы хранителями статус-кво, если противник оказывался слишком силен и уничтожить его навсегда не удавалось. В такие минуты Владимир боялся, но на его месте испуг испытывал бы любой здравомыслящий человек. Знания, навыки и опыт не убивали страх – они просто позволяли взять его под контроль, загнать в самую глубину сознания и заставить служить. Владимир никогда не переживал за Николая Васильевича и Петра – в его представлении они были неуязвимы. Быть может, брат в меньшей степени, но для того отец и присматривает за ним. И вот сейчас, глядя на исчезающие фигуры, ужас охватил младшего Корсакова от одной только мысли: «Я могу их больше никогда не увидеть!»

Слова оказались пророческими. Вот только, как ни силился Владимир вспомнить, что произошло после того, как его близкие скрылись из виду, память упорно отказывалась служить ему. Иногда Корсакову казалось, что эта потеря стала платой за обретенный против собственной воли дар, эдаким наказанием с привкусом горькой иронии. Сейчас он мог коснуться человека или предмета и своими глазами увидеть их самые сокровенные тайны, но собственные воспоминания о, быть может, самом важном и страшном событии в его жизни скрывались словно за надежно запертой дверью. Лишь иногда, провалившись в глубокий сон, он видел фигуру, выступившую из водопада, ощущение падения, непроглядную тьму огромной пещеры – и ледяной взгляд неведомого существа, смотрящий на него из этой тьмы.

XIV

Смоленск, июнь 1881 года

– Вот уж нет! – объявила Милица Корсакова, чеканя каждый слог. – Это мой дом! Моя семья! И я точно не собираюсь оставить их и бежать!

Владимир догадывался, что убедить мать уехать из Смоленска будет сложно, практически невозможно. Но сдаваться он не собирался.

– Никто не говорит о бегстве, – терпеливо сказал он. – Только о подготовке поля боя.

– Ах, вот как? Поля боя, значит? И ты, чадо мое, решил, что для подготовки поля боя необходимо удалить меня из усадьбы?! Ты за кого меня принимаешь? Ни один из моих предков, и твоих, между прочим, тоже, не бежал от битвы! И уж поверь, если враг посмеет сунуться сюда, то преисподняя, где он потом окажется, станет для него восстановительным курортом после того, что я с ним сделаю!

«Надо запомнить, а лучше – записать», – подумал Корсаков, но вместо этого произнес:

– Поверь, в тебе у меня сомнений нет, но нам нужно помнить об отце.

– С тем, чтобы доставить его в Москву, справится Жорж! – отрезала Милица.

В этом-то и состояла загвоздка. Владимир не стал ей сообщать о подозрениях Михаила, чтобы не бросать раньше времени тени на камердинера. Корсаков и сам до конца не верил, что Верне способен предать их семью. Но кто-то в Смоленске играл с ними в игру. Играл на их поле, умело и безжалостно. А для этого противника нужно знать. И никто не знал Корсаковых лучше, чем их старый слуга. Если дядя ошибся и Жорж все же друг – то его надо держать близко. Если оказался прав – еще ближе. И уж точно не отпускать одного с отцом, который не может отличить грезы от реальности.

– А я не доверю эту задачу никому, кроме тебя, – просто сказал Владимир. – Билеты первым классом куплены. Дом, что я снимаю на Пречистинке, готов. Если ты перестанешь со мной спорить, то вы с отцом успеете на вечерний поезд…

– Повторю – я никуда не поеду! – непреклонно произнесла мать.

– Хорошо, – кротко согласился Корсаков. – В таком случае ты не оставляешь мне выбора. Я немедля распоряжусь, чтобы дом готовили к обороне…

– Именно! – кивнула Милица.

– А сам возвращаюсь в Смоленск, – продолжил Владимир. – Один. И продолжаю поиски. Или, скорее, привлекаю к себе внимание. Думаю, наш враг не заставит себя ждать.

– Один?! Ты с ума сошел?!

Нет, это ты сошла с ума, раз ты имеешь наглость со мной спорить!

Опять мысль, которая принадлежала не ему…

– Нет, но как я только что сказал, ты не оставляешь мне выбора, – вместо этого ответил Корсаков. – Кроме вас с отцом у меня никого нет. И ваша безопасность для меня всегда будет на первом месте. И если ты отказываешься уезжать, то я обязан, во-первых, употребить все средства для вашей защиты, а во-вторых – убедиться, что, выбирая между штурмом усадьбы и нападением на меня одного, любой здравомыслящий противник выберет второе.

Сказав это, Владимир уселся в кресло, сложил кончики пальцев на руках и мило улыбнулся. Милица гневно смотрела на него, не произнося ни слова. Молчание продлилось одну минуту. Вторую. Наконец лицо Милицы слегка расслабилось, а уголки рта сложились в едва заметную улыбку.

– А ты научился стоять на своем, – признала мать.

– Сама же говорила, на моей стороне опыт и Корсаковых, и твоих балканских деспотов, которые никогда не бежали от битвы, – улыбнулся Владимир. – Обещаю, что буду осторожен.

– Вот только не пытайся меня успокаивать, – устало отмахнулась Милица. – Мне не меньше твоего ясно, насколько опасен наш враг. И одной осторожностью его не победить. Если уж это не удалось отцу. Пообещай мне лучше две вещи.

– Что угодно! – с готовностью откликнулся Владимир.

– Ты – мой единственный ребенок. И я никогда не прощу себе, если с тобой что-то случится. А потому, если тебе хоть на секунду покажется, что эта тварь слишком сильна – отступись.

– Это несколько противоречит… – вяло начал Корсаков, но мать перебила его:

– Я знаю. И это не важно. Обещай, что свою жизнь ты всегда поставишь выше победы.

Корсаков замялся, но все же кивнул и сказал:

– Обещаю. Какая вторая?

– Если же ты поймешь, что в твоих силах выжить и победить – убей эту тварь. За своего отца. За своего брата. Сотри в порошок и ее, и всех, кто за нею стоит. Покажи тем, кто хотя бы задумается о том, чтобы последовать их примеру, что ждет каждого, кто посмеет угрожать Корсаковым.

Тут Владимир не раздумывал. Он посмотрел матери в глаза и тихо, но твердо ответил:

– Обещаю.

* * *

Горегляд нашелся на берегу у часовни. Христофор Севастьянович опустился на колени перед могильной плитой Петра и, по виду, молился. Рядом улегся огромный лохматый волкодав. Корсаков не сомневался, что именно его лай он слышал на Казанской Горе и потом, у дома Авдотьи. Владимир тихо подошел к ним и опустился на траву рядышком. Пес поднял могучую голову и глухо заворчал.

– Тихо, Серый, свои. – Горегляд, не оборачиваясь, успокаивающе погладил пса. Владимир аккуратно протянул волкодаву открытую ладонь, но тот не стал ее обнюхивать. Вместо этого Серый положил голову обратно на лапы, шумно вздохнул и закрыл глаза.

Свет заходящего солнца золотил листву и маковку часовни, создавая идиллическую и далекую от ужаса последних дней картину. Корсаков глубоко вдохнул с детства знакомый запах травы, речной прохлады и диких цветов на склоне. На мгновение – всего на одно мгновение – его тревоги отступили.

– Интересный у вас барбос, – нарушил тишину Корсаков.

– Это не барбос, а мой самый верный друг, – откликнулся Христофор Севастьянович. – Наиразумнейший зверь. Сами небось видали, как ен меня предупреждал. Безо всякой команды.

Корсаков не стал ему говорить, что в прежние времена таких животных называли фамильярами, и они считались верными спутниками ведьм. Горегляд наверняка это знал и сам.

Они снова замолчали. Владимир задумчиво жевал травинку, стараясь не смотреть на надгробный камень. Иногда ему это почти удавалось.

– Значит, это караконджул, как вы его кличете, убил вашего брата? – наконец пробасил Горегляд, обернувшись к Корсакову.

– Думаю, да, – ответил Владимир.

– Я ведаю вашу боль. – Христофор Севастьянович грустно взглянул на него. – Страшная стезя выбрала нас. Вас – по праву крови. Меня… Скорее случайно. Я ведь таксама потерял брата. Пятнадцать годов назад.

– Кто его забрал?

– Моровая панна, – мрачно процедил гигант. – Слыхали про такую?

– Да. Легенды об этих существах есть, пожалуй, в каждой культуре.

– То не легенды, Владимир Николаевич. Доктора могут, вядома, что угодно говорить о том, откуда болезни берутся, и даже правы будут, але не все беды наука может объяснить. Моровые панны существуют. И одна пришла тогда в мою деревню, когда наш край мучала холера^[105]. Только мы с братом ее видели, больше никто. Я добра памятаю ее отвратное лицо. Рваные и гнойные тряпки, что она носила замест одежды. Как она смеялась и плясала на крыше хаты, где ночью умерла вся семья. Как она скреблась в нашу дверь. Как мой братачка будто зачарованный подошел к окну, а она сунулась внутрь и поцеловала его в лоб. Он умер на следующее утро. Потом сестра. Потом мать. Отец. Только я и выжил.

– Как?

– Сам не знаю, – поморщился Горегляд. – Не взяла меня зараза. А потом в деревню нашу пришел знахарь перехожий. Ен таксама видел моровую панну. Старыми заговорами смог ее обуздать и вырвать черное сердце. Холера умерла с ней. Вокруг болячки продолжались, але нашу деревню обходили стороной. А знахарь приютил сироту – мяне, значит. Со временем передал по наследству свою стезю. С того часу и стараюсь оберегать родные места, насколько сил хватит.

– Это вы от воспитателя научились фокусу с печатью на ладони? – поинтересовался Корсаков.

– Фокусу? Прощения просим, Владимир Николаевич, да только это никакой не фокус, а явленное чудо, не меньше, – обиженно пробасил Горегляд. – Знахарь, что меня учил, оставил. С ее помощью чую ведьмовство чужое. А коли повезет – так и победить его смогу. Ну да неохота вам, должно быть, слушать мои байки. Надо бы понять, чего нам делать с бесом этим?

– Надо. – согласился Владимир. – Флягу сохранили?

– А то, – Христофор Севастьянович порылся в сумке и извлек оттуда сосуд. – Что думаете с ею делать?

– Тоже явлю вам чудо, – ухмыльнулся Корсаков. – Науки.

* * *

Горегляд наморщил нос, однако лабораторию оглядел с заметным почтением. Комната занимала весь первый этаж отдельно стоящего каменного флигеля, дабы химические эксперименты не спалили главный дом. По центру протянулись два ряда столов, блестящих мраморными поверхностями. На них в идеальном порядке выстроились всевозможные колбы, пробирки, реторты, горелки Бунзена. Неожиданную компанию им составляли куда более архаичные приборы, вроде тиглей и старых арабских аламбиков. Одну из стен полностью закрывали шкафы со стеклянными дверцами, за которыми скрывались сотни реагентов и препаратов. Другую – книжные полки, заставленные средневековыми трактами, собственными заметками многочисленных предков Владимира и новомодными учебниками из ведущих академий мира. С потолка свисали десятки газовых ламп, а пол и оставшиеся стены покрывала кафельная плитка. Словом – странная смесь логова алхимика и современной лаборатории, которой позавидовал бы любой университет.

– Вы не представляете, как долго меня сюда не пускали, – нервно хихикнул Владимир. – Видимо, боялись, что я сожгу себе брови или решу попробовать какой-нибудь красивый разноцветный порошок…

– И вы разумеете, как этим всем пользоваться? – недоверчиво спросил Христофор Севастьянович.

– Не всем, и увы, до отца с братом мне далеко, но, понимаете ли, без научных знаний в нашем деле не обойтись, – пожал плечами Корсаков.

– Я как-то обхожусь, – смущенно пробасил Горегляд. Владимир выразительно покосился на него, но промолчал. Вместо этого он подошел к одному из столов и положил на медный поднос найденную гигантом флягу.

– Итак, посмотрим, что за напиток употребляет караконджул.

– К чему такой интерес? – спросил Горегляд.

– Он варил какую-то мерзость в доме Баранова, когда мы осматривали его с покойным Кудряшовым, – пояснил Корсаков, одев перчатки и начав медленно раскручивать крышку фляги. – Вы нашли еще один котел у Авдотьи. Сомневаюсь, что тварь или ее хозяин занимаются этим исключительно из научного интереса. Значит, напиток ей необходим – а это уже признак слабости. Если я смогу проанализировать состав жидкости, то, во-первых, пойму, для чего она нужна, а во-вторых, выясню состав ингредиентов. Вряд ли это пойло варится из первых попавшихся ромашек и лопухов. А чем реже компоненты, тем труднее их достать.

– Значит, знойдзем их – знойдзем вашего караконджула? – уловил ход его мыслей Горегляд.

– Именно, – протянул Владимир, разливая вонючее бурое содержимое фляги по нескольким пробиркам. – Он может быть чудовищем или вообще тварью из другого мира, но старую добрую логику ему не обмануть. А теперь устраивайтесь поудобнее, отдохните и помолчите. А главное – ничего не трогайте.

Толком отдохнуть Христофору Севастьяновичу не дали. Он регулярно вздрагивал, когда очередной корсаковский эксперимент заканчивался яркой вспышкой или окутывал помещение клубами едкого дыма. Один из неудачных опытов вообще закончился небольшим ожогом, отчего Владимир разразился такой руганью, что Горегляд перекрестился и одарил юного химика осуждающим взглядом. Так прошло несколько часов. В перерывах между ругательствами Корсаков то и дело бормотал себе под нос что-то непонятное, пока наконец обессиленно не осел на лабораторный табурет, стянув с глаз защитные очки.

– Ну, что нашли? – с надеждой спросил Горегляд.

– Кучу всяких странностей, – ответил Владимир, задумчиво уставившись в пространство, и замолчал. Христофору Севастьяновичу пришлось с неожиданной для его габаритов деликатностью откашляться, чтобы напомнить о своем существовании. – Ах да, прошу простить. Давайте попробую объяснить. Основным ингредиентом выступает кровь, причем человеческая. Еще, думается мне, частицы сердца и печени – что объясняет их отсутствие в останках жертв. Эти органы неразрывно связаны с кровью. Скорее всего, караконджул использует их, чтобы замедлить разрушение своей земной оболочки. Кровь – это хорошо. Кровь дает некоторую власть над ее источником. При определенных обстоятельствах благодаря крови и знанию обрядов, используемых для призыва чуждых нам существ…

– Можно протянуть ниточку к тому, кто проводит обряд. Это-то я разумею. А что за странности-то вам открылись?

– Они начинаются дальше. В составе этой бурды есть несколько сложных алхимических элементов, которые очень сложно найти в природе. А уж для Смоленска – и подавно. Многие из них ядовиты. Например, сурьма, марказит или халькантит. Но я ума не приложу, откуда он их возьмет. Не будет же он рыться в химическом кабинете гимназии?..

Внезапно Корсаков запнулся и замолчал.

– Чего? Про что вы подумали? – выжидающе уставился на него Христофор Севастьянович.

– Так… Пустяки, – прошептал Владимир, а затем неуверенно помотал головой, отгоняя какую-то мысль. – Нам нужно будет завтра уточнить у полиции, не заявлял ли кто о кражах из аптек и лабораторий. К тому же, возможно, у меня есть одна идея. Мне просто нужно ее обдумать. Идите в дом, Христофор Севастьянович, я здесь приберусь и догоню.

Горегляд смерил Корсакова недоверчивым взглядом, но спорить не стал. Подождав, когда двери флигеля закроются за ним, Владимир вскочил с табурета и бросился к шкафам с препаратами. Одну за другой он распахивал стеклянные дверцы, пальцем пробегая по алфавитным указаниям на каждой полке под склянками и коробочками. Осмотрев стеллажи полностью, он вновь рухнул на сиденье, не в силах поверить глазам. Отделения, где должны были храниться сурьма, марказит и халькантит, стояли пустыми.

* * *

На Корсаково опустилась теплая летняя ночь. Темное небо усеивали блестящие искорки далеких холодных звезд. От реки доносилось привычное кваканье лягушек, с которыми соревновались в громкости сверчки. Казалось, что вся остальная округа погрузилась в глубокий сон. И лишь одна фигура, воровато оглядываясь, пересекла лужайку и нырнула в оранжерею.

Владимир не раз тайком выбирался по ночам из усадьбы. В детстве – на прогулки, в отрочестве – на поздние приключения иного сорта. Но уж точно не думал, что придется украдкой сбегать из дома во взрослом возрасте.

Тяжелая дверь тихо скрипнула. Корсаков окунулся в душную и влажную атмосферу оранжереи. Он чиркнул спичками и зажег принесенную с собой лампу, прикрутив фитиль, чтобы свет за стеклянными стенами теплицы не слишком бросался в глаза тому, кто выглянул бы в окно усадьбы. Лавируя меж тропических растений, Владимир достиг фонтана и нащупал кольцо на дне. Вновь раздался скрежет – и отъехавший в сторону кусок пола обнажил перед ним ступени, уходящие во тьму подземелья. Корсаков внимательно осмотрел вход в подземелье, но, несмотря на все усилия, так и не сумел обнаружить ничего, что приводило бы механизм в действие изнутри. Оставалось надеяться, что ему удалось выскользнуть из дома незамеченным и никто не последует за ним в оранжерею. Владимир выставил лампу перед собой так, чтобы ее свет не застилал взор, и начал свой спуск.

Тоннель оказался, за неимением другого слова, цивилизованным. Отштукатуренные стены не обнажали земли, а через каждые десять шагов встречались ниши для ламп и свечей. Ступени также были выложены камнем и не походили на грубую, предательски скользкую лестницу под часовней Маевских. Кто бы из его предков ни проложил этот ход, он потратил на него достаточно сил и времени, но каким-то чудом умудрился сохранить его в тайне.

Лестница вывела его в комнату с покатыми стенами. Она напоминала бы обычный кабинет, если не считать связанной с ней секретности. В центре расположился заваленный бумагами круглый стол, у стен – несколько шкафов и досок, наподобие школьных. В три маленьких круглых окна, походивших на корабельные иллюминаторы, просачивался лунный свет, частично сокрытый какой-то зеленью. Корсаков выглянул наружу и понял, что тайный кабинет располагается под крутым холмом, выходящим на реку. Снаружи окна прикрывали от любопытных глаз свисающие с обрыва ветви плюща. На мгновение Корсаков ощутил себя ребенком, наткнувшимся на пещеру с сокровищами – настолько чудесной и уютной показалась ему эта комната. Но реальность вскоре нагнала его. Как и мысль о том, зачем она нужна. Кабинет предназначался для хранения секретов – таких, что им не нашлось места даже в усадьбе.

Владимир зажег две лампы, предусмотрительно оставленные предыдущим хозяином комнаты под потолком, и принялся изучать бумаги и записи на досках. Открывшиеся ему находки потрясли Корсакова.

– Так, значит, полковник был прав. И ты тоже обратил на это внимание, – пораженно прошептал Владимир, обращаясь к незримо присутствующему рядом духу Николая Васильевича.

– Если ты рассчитывал, что отец явится тебе, как наяву, и сам все расскажет, то это вряд ли, – сардонически заметил Петр, расслабленно расположившийся в кресле за столом. – К счастью, он еще жив. Но, за неимением рядом этого твоего впечатлительного Постольского или Димки Теплова, тебе явно нужен кто-то, кто восхитился бы твоими открытиями. Позволь тебе в этом помочь. Чем же ты так удивлен, что твой рот отказывается закрываться?

– Отец тоже видел, что число происшествий, связанных с потусторонними явлениями, растет с каждым годом, – ответил брату (а точнее – самому себе) Владимир. – Если раньше большинство его расследований оканчивались развенчанием суеверий или хитрых преступников, что ими прикрывались, то около семи лет назад это начало меняться. То, с чем я столкнулся, и то, о чем говорил полковник – это просто верхушка айсберга. Посмотри! Пять-шесть случаев ежегодно, и это только в столицах. А писем от отцовских корреспондентов со всей страны вообще десятки. Призраки. Жертвоприношения. Богохульные обряды. Проклятые предметы. Пророки и их секты. Это же…

– Волна. – Петр исчез из кресла и материализовался у него за спиной, сипя в ухо: – Ты видишь край огромной волны, встающей над океаном, что грозит накрыть весь мир. Грядет девятый вал, братишка. И если море не успокоить, то скоро мы все окажемся на самом дне!

– В черной непроглядной пучине. И нет того маяка, что развеял бы тьму, – прошептал Владимир, вспоминая слова отца.

– Как думаешь, почему он не сказал никому об этом? – вкрадчиво спросил Петр.

– Боялся. Не хотел втягивать нас раньше времени. Возможно, думал собрать больше доказательств, прежде чем посвятить нас или озвучить свои находки во время конклава. Он уже тогда подозревал, что все эти события связаны друг с другом. Что за ними ощущается чья-то рука, направляющая их в нужное русло. Но подозрения – не доказательства. Так же, как и в моем случае. Стасевич и книга. Назаров и ритуал. Шеляпин и призыв духов. Им всем кто-то подсказывал. Нашептывал на ухо, как ты сейчас…

– Но ведь речь не только о страхе, – не заметил шпильки в свой адрес воображаемый Петр. – Есть же и холодный расчет. Он не только защищал нас…

– Он подозревал, что кто-то из близких может быть в сговоре с врагом!

– Jeune maître, c’est vous? – раздался голос с лестницы. Корсаков обернулся – и остался в кабинете один. У входа забрезжил огонек, а затем в комнату вошел Жорж. В руках он держал револьвер и лампу.

– Юный господин, это вы? – вновь повторил камердинер.

– Да, Жорж, – подтвердил Владимир. – Как ты нашел меня?

– Я делал вечерний обход и увидел отблеск фонаря в оранжерее, – ответил старый слуга. – Поспешил сообщить вам, но ваша комната оказалась пустой. Тогда я решил проверить оранжерею самостоятельно и наткнулся на подземный ход, а потом уже услышал, как вы с кем-то говорите. Здесь есть кто-то еще?

– Нет, я просто болтал сам с собой, – усмехнулся Владимир, ведь он, в сущности, не покривил душой.

– Что это за место? – удивленно огляделся камердинер. – Я думал, что знаю все секреты усадьбы, но здесь оказываюсь впервые.

– Я тоже. Похоже, тайный кабинет отца.

– Настолько тайный, что он не рассказал даже мне или вам?

– Возможно, просто не успел, – предположил Корсаков. «А возможно, он тоже считал, что ты уже не настолько достоин доверия, как мы думали».

– Поразительно!

– Сам очень удивился, когда нашел. Не беспокойся, Жорж, никакие воры в оранжерею не залезли. Я хочу еще перебрать бумаги, а ты иди спать.

– В моем возрасте спят мало, – тепло улыбнулся Верне. – Если хотите, могу вам помочь.

– Нет-нет, не стоит! – замахал руками Владимир. – Это мои заботы.

– Конечно, как скажете, – не стал спорить камердинер. – В таком случае доброй ночи, молодой господин.

Он развернулся и направился к лестнице, но уже на пороге его остановил голос Владимира:

– Жорж, позволь вопрос – а на неделе перед моим приездом не происходило ли в Корсаково чего-то необычного, на что ты обратил внимание?

Верне укоризненно взглянул на Корсакова:

– Jeune maître, я знаю вас с младых ногтей. Эту свою привычку задавать вопросы так, чтобы поймать собеседника в неловкий момент, вы приобрели на моих глазах. Если я каким-то образом обидел вас или вы сочли, что я не исполняю своих обязанностей должным образом, то, прошу, скажите прямо. Не обижайте меня. А что до вашего вопроса – нет, ничего из ряда вон выходящего не произошло. Я как раз вернулся из поездки за четыре дня до вас – навещал сына в Варшаве.

– Извини, Жорж, не знаю, что на меня нашло, – смутился Владимир.

– Я понимаю, – слегка поклонился камердинер. – Вам не нужно извиняться передо мной. Вам пришлось пережить такое, что большинству людей не явилось бы даже в ночных кошмарах. Но эти беды не сломили вас, только сделали сильнее. Отец гордился бы вами, если бы знал…

– В этом я не уверен, – покачал головой Владимир. – Петр во всем был талантливее меня.

– Нет. И у вас, и у брата всегда были свои сильные и слабые стороны. Там, где требовались смелость, удача и умение быстро мыслить – Петру не было равных. Это природный дар. Но сейчас я смотрю на вас и понимаю, что вы ни в чем ему не уступаете. Разница лишь в том, что вы сами воспитали в себе эти качества. И, если позволите, я замечу, что вашего отца я знаю дольше, чем кто-либо из ныне живущих, поэтому могу говорить с уверенностью. Для него не существовало разницы. Он любил и уважал вас одинаково.

– Спасибо. – Владимир предательски шмыгнул носом, но все же нашел в себе силы спросить: – Слушай, а когда ты возвращался, то проезжал через Витебск?

– Да, сошел с поезда в Динабурге и оттуда на перекладных. А что?

– Да так, ничего. Задумался, – уклончиво ответил Корсаков.

– Что ж, тогда позвольте и мне задать вопрос. – Верне замер на пороге. – Я ведь правильно понимаю, что вас преследует то же существо, с которым вы сталкивались в Болгарии?

– Да, – кивнул Владимир.

– Вы ведь знаете, как с ним справиться? – с надеждой спросил Жорж. – Вам же удалось победить его в прошлый раз?

– Да, думаю, да, – со всей возможной уверенностью, которой он на самом деле не чувствовал, ответил Корсаков.

– Благодарю, jeune maître, – сказал Жорж и начал подниматься по лестнице. А Владимир вновь остался наедине с воспоминаниями.

XV

Болгария, декабрь 1877 года

Тревогу забил Михаил Васильевич, когда спустя полторы недели от его брата и племянников не пришло ни весточки. Плевна к этому моменту пала, и тысячи солдат были готовы ринуться на помощь изнемогающим от холода, голода и атак противника братьям по оружию на Шипкинском перевале. Михаил отправился прямиком к генералу Вековому и выторговал у него двух бойцов для поиска пропавших родичей. Военачальник не сказал ничего, но на лице его явственно читалось недовольство. Корсаков-старший обещал ему найти убийцу, а в результате сгинул сам, да еще и забрал с собой четверых казаков в придачу.

Михаил шел по остывшим следам, от Тырнова к Зорнице, оттуда – вверх, в горы, к Конаку. Жители деревни встретили его недоверчиво. Да, русский отряд заходил в деревню. Оставил после себя двух турок, которые до сих пор сидят в подвале, и, возможно, еще живы, но уже пару дней никто их не навещал, еды и воды не носил. А отряд однажды утром вскочил в седло и ускакал наверх, да только с тех пор никто их не видал. Кони вскоре пришли назад – без всадников. Местные жители явно намеревались оставить животных себе.

Сопровождавшие Михаила солдаты по мере разговора с деревенскими все больше мрачнели, но сам он оставался неумолим. Тотчас же взобрался на коня и поскакал вверх, к скалам, где у одинокого дерева обнаружил выщерблины от пуль, выпущенных отрядом. За камнями нашел узкий тоннель в горе и, пройдя его, оказался на площадке перед водопадом. Увиденная картина надежд не внушала. На краю обрыва лежал одинокий брошенный кем-то карабин, а сама площадка залита застывшей кровью, впитавшейся в камни.

Кто-то на его месте, возможно, повернул бы назад. Но не Михаил. Обнаружив пригодный для подъема карниз, Корсаков полез еще выше, за водопад – и вскоре наткнулся на глубокую пещеру. Она походила на клыкастую пасть неведомого горного чудовища. Наросшие на потолке сталактиты лишь усиливали это впечатление, смахивая на острые клыки. С замиранием сердца он начал спуск, уже догадываясь, что ждет его внутри.

Однако ожидания его сбылись лишь отчасти.

Пещерный зал, куда он попал после блужданий по темным внутренностям болгарских гор, был усеян телами. Первыми он нашел двух мертвых казаков. Один, тот, что постарше, был вспорот от глотки до живота одним могучим ударом. Возможно, он успел пострадать перед смертью, но вряд ли долго – с такими ранами не живут. Второй выглядел еще страшнее. Его правая рука, скрюченная, словно лапа дикого зверя, была покрыта кровью, а лицо скрывала запекшаяся черная масса, похожая на деготь. Глубоко в груди засело лезвие шашки, почти разрубившее тело на две части. Третий казак обнаружился неподалеку – его голова была размозжена об стену. В центре зала, у куска камня, превращенного в ритуальный стол, валялся еще один человек. Турок, несомненно. Лицо его застыло в гримасе бесконечного ужаса, однако, что удивительно, никаких других ран или следов насилия на теле не обнаружилось.

Хотя Михаил и ожидал худшего, следующая находка вышибла из него дух, словно могучий удар. У стены, привалившись к ней спиной, сидел его брат, Николай. Перед ним распростерлось тело Петра. Голова молодого человека покоилась на коленях отца, но была вывернута под жутким углом на 180 градусов, будто он теперь намеревался перемещаться спиной вперед. Николай Васильевич смотрел в пространство немигающими остекленевшими глазами.

Михаил присел рядом и протянул руку, чтобы отдать брату последнюю дань уважения и прикрыть его веки. Когда ладонь почти достигла лица Николая, его глаза неожиданно ожили и уставились прямиком на Михаила. От испуга тот отпрянул и упал на спину.

– Не трогайте его, пожалуйста, – раздался слабый голос из темноты. – Он совершенно лишился рассудка.

– Владимир, это ты? – выдохнул дядя.

– Да. – Ответ прозвучал неуверенно.

– Что… Что здесь произошло?

– Не знаю, – вновь сказала темнота. – Не помню. Я пришел в себя – и, когда глаза привыкли к темноте, увидел тела. Лучше бы мне оставаться без сознания…

Послышались шаги. На стенах пещеры заиграли новые отблески. В зал вошли двое солдат, наконец-то решившихся последовать за Михаилом. Они с ужасом осматривали открывшуюся им картину. С их приходом свет фонарей стал достаточным, чтобы немного рассеять темноту, и дядя наконец-то смог увидеть Владимира. Тот сидел в углу, обнимая прижатые к груди колени, и озирался с видом загнанного дикого зверя, лишенного всех сил к сопротивлению. На его плечи был накинут дорожный плащ, на груди алело кровавое пятно. От голода и душевных мук он стал похожим на скелет.

– Уходите, здесь опасно, – сказал он, еле ворочая языком. – Оставьте нас одних. Скажите, что никого не нашли. Спасите свои души.

Михаил взглянул на дрожащих от ужаса сопровождающих – и принял решение:

– Нет! Нет уж! Мы вытащим вас отсюда!

* * *

Все, что произошло между привалом у водопада и пробуждением во чреве пещеры, так и осталось для Владимира загадкой. Дяде и сопровождающим солдатам удалось вынести его и отца из пещеры, а затем вернуться за телом Петра и турка, которого Корсаков назвал Юсуф-беем. Судьба казаков вызвала дебаты. Солдаты не хотели бросать собратьев без должного погребения, но Михаил настоял, что сначала необходимо доставить оставшихся в живых к врачам, где им окажут необходимую помощь, а затем, если время и условия позволят, вернуться за остальными телами.

Труп Юсуф-бея был предъявлен генералу Вековому в качестве доказательства того, что убийца пойман. Данную теорию также подтвердили внезапно прекратившиеся убийства. Весть о смерти турецкого живодера, вселявшего страх в болгар, облетела ополченцев и подняла их боевой дух. В конце декабря генералы Радецкий, Святополк-Мирский и знаменитый «Ак-Паша» Скобелев перешли в наступление, сметя вражеские войска с Шипкинского перевала и открыв дорогу к Константинополю.

Корсаковы этих событий не застали. Остаток войны они провели в тыловом госпитале в Тырново. Николая Васильевича медики признали физически здоровым, но глубоко больным душевно. Он не реагировал на окружающих его людей, глядел куда-то вдаль и изредка изъяснялся загадочными и бессмысленными фразами. Владимиру в этом плане повезло больше. За исключением потери памяти, которую врачи уважительно величали «амнезией» и списывали на глубокий шок, серьезных последствий для здоровья его злоключения не имели. Кривотолки вызвала его окровавленная рубаха с дырой на груди, явно оставленной пулей. Однако на теле Корсакова следов ранения обнаружить не удалось, поэтому эскулапы пришли к выводу, что он просто в какой-то момент снял ее с раненого или убитого казака, возможно – одного из пропавших.

В январе госпиталь навестил старый знакомый Николая Васильевича, военный министр Милютин. Вид доброго друга, потерявшего разум, произвел на седовласого Дмитрия Алексеевича печальное впечатление, в том числе потому, что именно он настаивал на вызове Корсакова в распоряжение армии. Хотя помочь Николаю было не в его силах, он, по крайней мере, взял на себя заботу о судьбе младшего Корсакова. Министр оставил на его имя письмо, в котором предписывал ректору университета позволить Владимиру возобновить брошенную перед уходом на войну учебу, буде тот пожелает это сделать.

Корсаков пожелал. Он вернулся в Россию, восстановился в университете и окончил его. Оставшиеся немногочисленные друзья отмечали, что он стал неразговорчив и мрачен, а о будораживших студенческое воображения причинах своего исчезновения предпочитал молчать. После университета Владимир перебрался в Петербург, где вел обычную жизнь молодого повесы, изредка позволяя себе помогать представителям высшего света с пустяковыми происшествиями, отдававшими, правда, откровенно оккультным душком. Ровно до того момента, как к его столику в кафе «Доминик» не подсел седой господин, представившийся ему как мсье N.

Но осталась у него тайна, которой он поделился лишь с тремя людьми – матерью, Жоржем и Михаилом. Происшествие в пещере оставило еще один незаметный след. Тот, что в какой-то момент он стал называть «даром». Тот, что в первое свое явление чуть не свел его с ума, когда он коснулся солдата, протянувшего руку, чтобы помочь ему встать.

Марш. Дробный стук солдатских сапог. Взрывы. Дым. Крики. Кровь. Разбросанные тут и там человеческие конечности. Далекие укрепления Плевны, огрызающиеся пушечным огнем.

Именно в тот момент Корсаков впервые увидел мир чужими глазами.

XVI

Смоленск, июнь 1881 года

Начальник тюрьмы сказал, что чиновник из Петербурга будет ждать его в Лопатинском саду в полдень. Корсаков не имел привычки опаздывать, а потому прибыл на место заранее. Он поднялся на изящный пешеходный мостик над оврагом, прозванный горожанами мостом Вздохов, оперся на гранитный парапет и принялся ждать. Марсово поле^[106]с остатками бастиона, деревянным зданием паркового ресторана и берегом пруда отсюда виднелось как на ладони. Приметный синий мундир Корсаков разглядел бы без труда, а если сотрудник явится в штатском – что ж, Владимир сам расположился на видном месте.

Интересно, кого пришлет полковник? Корсаков был бы рад увидеть Павла Постольского, молодого жандармского поручика, с которым они успели подружиться, расследуя два сложных дела в Петербурге и Москве. Но тот был еще совсем молод и только-только делал первые шаги на поприще борьбы с потусторонним. Постольский, безусловно, приложит все усилия, чтобы помочь, но насколько полезной окажется его помощь? В таком случае, возможно, стоит ожидать ротмистра Нораева – долговязого морщинистого жандарма, который, похоже, служил правой рукой полковника. Это грозило другими проблемами. Павлу Корсаков доверял, а вот ротмистр служил лишь своему командиру. Или же он ошибается, и полковник пришлет кого-то, с кем Владимир еще не успел познакомиться?

По аллейкам уже начали сновать дети и влюбленные парочки. Внутри ресторана развили бурную активность официанты, готовясь к открытию и приему гостей. По глади пруда скользнула первая прогулочная лодка. Чудесный летний день, которым Корсаков, однако, не мог насладиться. Мысль о том, что где-то в городе сейчас скрывается охотящаяся на него тварь, а помогает (или даже управляет) ей старый камердинер Верне, по вине которого погибли Кудряшов и дядя Михаил, будто бы высосала из него саму возможность радоваться обычным житейским мелочам.

В виновность Жоржа он по-прежнему не мог до конца поверить. Верне был не просто камердинером – как и его отец до него, пожилой слуга давно стал членом семьи. Петр и Владимир даже воспринимали его таким же дядюшкой, как Михаила Васильевича. Именно он оставался присматривать за братьями, когда Николай и Милица уезжали вести расследования в других городах. Учил манерам, французскому произношению, утирал детские слезы. Человек, которому Корсаковы доверяли безопасность и порядок собственного дома. Да Владимир готов был бы скорее заподозрить себя, чем Верне.

Но факты – упрямая штука. Жорж был всегда рядом. Никто не знал Корсаковых лучше его. За годы службы он научился разбираться в оккультных науках. Имел доступ к шкафам с ингредиентами. Отец, у которого раньше не было от него секретов, не рассказал ему о подземном кабинете. Улики косвенные, но… Если Верне перешел на сторону врага, это делало его страшным противником.

Напротив моста, на другом конце плаца, в нише крепостной стены, уселся Горегляд. У его ног, положив морду на колени хозяину, лежал Серый. Позицию они выбрали с умом – потрепанный жизнью здоровяк не привлекал к себе внимания, а значит, можно было не ждать визита городового. Иммунитет, данный жандармами Корсакову, вряд ли распространялся на Христофора Севастьяновича, который все еще находился в розыске. Владимир советовал ему не рисковать и остаться в усадьбе, но Горегляд не стал его слушать.

Корсаков вновь перевел взгляд на Марсово поле – и больше почувствовал, чем увидел, как атмосфера на нем изменилась. По мосту через пруд неторопливо шествовал мужчина – в обычном коричневом костюме, довольно высокий, с залысинами и тонкими усами. Внешность ничем не примечательная. Однако все попадавшиеся ему на пути посетители парка, похоже, почитали за лучшее остановиться и пропустить его, словно боясь перейти ему дорогу. Корсаков их понимал – потому, что сам испытывал те же чувства при виде данного господина.

Жандармский полковник, имени которого не знал даже подчиненный ему поручик Постольский, оставался единственным человеком, который одним своим присутствием внушал Владимиру необъяснимый подсознательный ужас. А еще – единственным за пределами семьи, кто знал (или как минимум подозревал) о даре, что достался Корсакову после болгарской трагедии. Откуда – он до сих не имел ни малейшего понятия.

Жандарм почувствовал, что за ним наблюдают. Он поднял глаза и безошибочно нашел Владимира на пешеходном мостике. Лицо полковника исказилось жутковатым оскалом, который тот, похоже, принимал за улыбку. Он так же неторопливо направился к Корсакову и присоединился к нему у парапета.

– Владимир Николаевич, за что же вы так не любите нашу несчастную полицию? – вместо приветствия проскрипел жандарм.

– В смысле? – моргнул от неожиданности Корсаков.

– Ну, как же, – продолжил полковник. – Стоит в вашем окружении появиться служителю закона, как его настигает жуткая, мучительная смерть. Урядник Родионов. Надзиратель Решетников. Теперь вот еще один околоточный. Вы себе коллекцию собираете?

– Мне кажется, это не повод для шуток, – холодно заметил Владимир, оправившись от неожиданности.

– О, поверьте, Корсаков, в моей профессии рано или поздно все превращается в повод для шуток.

Надо сказать, путешествие поездом несколько меня утомило. Давайте заглянем в здешний ресторан, промочить горло. И конечно же, ваш новый приятель, что сейчас сверлит меня взглядом от крепостной стены, тоже приглашен.

Владимир устал удивляться странным талантам полковника, поэтому лишь махнул Горегляду рукой и указал на садовый павильон. Ресторан все еще стоял запертым, но одного взгляда жандарма хватило, чтобы пробегавший мимо официант распахнул перед ними двери.

– Ляжаць, – приказал Горегляд своему псу, оставляя того перед входом.

– Я думаю, здешняя обслуга не будет возражать, если барбос разместится вместе с нами, – мимоходом сказал жандарм и покосился на официанта: – Не так ли?

Возражений не воспоследовало. Только сам пес при взгляде на полковника тихо заскулил и поджал хвост, но все же последовал за хозяином.

Гостей усадили за столик у окна, выходившего в сад. Серый, шумно вздохнув, улегся у ног Горегляда, бросая нервные взгляды на полковника. Тот быстро окинул глазами меню, сделал заказ и обратился к Корсакову:

– Итак, Владимир Николаевич, будьте так любезны, расскажите, что же у вас тут происходит?

– Мне почему-то кажется, что вы и так все знаете, – проворчал Корсаков.

– Согласно очаровательному простонародному выражению, когда кажется – креститься надо, – довольно хохотнул жандарм. – Вопреки вашему мнению, я знаю далеко не все. Поэтому потрудитесь изложить факты, со всеми необходимыми подробностями, но без лишней шелухи, пожалуйста.

Владимир пожал плечами и начал рассказ с момента своего приезда в Смоленск. Умолчал лишь о записке, оставленной дядей, хотя пытаться что-то скрыть от полковника казалось бесполезным. На протяжении всей истории в ресторане висела полная тишина, прерываемая только скрипом ножа о тарелку – заказ для жандарма принесли с поразительной скоростью. Полковник же, с нехарактерной для него заботой, обронил пару кусочков антрекота на пол в непосредственной близости от Серого. Собачий нос с шумом втягивал соблазнительный аромат, однако пес так и не решился полакомиться угощением.

– Что ж, интересно, – только и сказал полковник, когда Владимир закончил свой рассказ.

– Вы уже сталкивались с подобным?

– С похожими случаями – да, но чтобы именно с таким, как вы описываете – нет. Что и делает его интересным. Какие выводы вы сделали?

Владимир глубоко задумался. Все это время он был настолько подхвачен постоянным калейдоскопом событий, что предложение остановиться, отступить на шаг и попытаться оценить происходящее со стороны застало его врасплох.

– Это довольно сложно, – наконец заметил он. – Единственное, что я могу предположить с уверенностью, так это связь происходящего с грядущим конклавом. И моего отца, и его брата хотели убить именно для того, чтобы они не смогли поделиться своими подозрениями.

– Корсаков, вы разочаровываете меня, – сварливо заметил жандарм, пригубив принесенного вина. – Я выбрал вас не столько из-за знаний и талантов, сколько из-за умения рационально мыслить и задавать правильные вопросы. С простыми задачами справится любой примат. Даже ваш приятель Постольский в мае удачно завершил самостоятельное следствие. Кстати, про майские события нам еще предстоит поговорить. Во время визита во Владимир вы как сквозь землю провалились, что для меня большая редкость. Но сейчас не об этом. Вы правда считаете, что Михаила Васильевича убили, чтобы заставить его замолчать?

– А что, скажете, нет?

– Конечно, нет! – рявкнул полковник. – Корсаков, что с вами? Где ваша уверенность? Изобретательность? Вы сейчас похожи на жалкую тень самого себя!

– Прабачце, но мое присутствие вам необходно? – неуверенно пробасил Горегляд, до этого не проронивший ни слова.

– Оно может оказаться нам полезным, но пока сидите молча, – отрезал жандарм и вернулся к Корсакову: – Продолжим. После происшествия с вашим отцом Михаил превратился в трусливую развалину, боящуюся собственной тени…

– Я не позволю так говорить о своем дяде! – вскочил Корсаков.

Вообще-то не так уж он и неправ…

– А меня не волнуют ваши эмоции! – рыкнул полковник и одним своим взглядом усадил Владимира обратно. – Я не злословлю, я излагаю факты. После событий в Болгарии на протяжении почти трех лет Корсаковы полностью отошли от дел. Ваш дядюшка предавался блуду и пьянству, практически не показывая носу из Смоленска. Думаете, он рискнул бы объявить на конклаве о том, что против нас зреет заговор? Что кто-то раз за разом истончает границу между нашим миром и тем, что ждет за занавесом неизвестности? Не смешите меня! Зачем кому-то убирать столь малозначительную фигуру? Нет, Корсаков! Думайте! Что изменило статус-кво? Что заставило нашего противника снова вступить в игру?

Ответ пришел Владимиру сам – и он озвучил его прежде, чем успел обдумать.

– Я…

– Браво, он умеет мыслить логично! – хлопнул в ладоши жандарм. – Да! После погони за Стасевичем на поле появилась новая фигура. Один из Корсаковых вернулся к семейному делу. Вы. Вам трижды удалось остановить невольных агентов нашего врага. А он не любит, когда его планы нарушаются. Ваш дядюшка, упокой Господь его душу, здесь ни при чем. Все происходящее сейчас в Смоленске – это спектакль для единственного зрителя. Враг хочет отвлечь вас. Он нашел как минимум две ваши слабости – и беззастенчиво ими воспользовался.

– Слабости?

– Думайте, Корсаков, думайте! Даже я их вижу. Любопытство и страх за оставшуюся у вас семью. Для начала – таинственное убийство с посланием, которое адресовано вам, причем настолько топорно, что даже идиот бы догадался. И вот, вместо того чтобы по моему совету расследовать обстоятельства, приведшие к потере отца и брата, вы уже гоняетесь за убийцей по всему городу. Как впечатления? Любопытно? Азартно? Глупо! Им почти удалось вывести вас из игры, запрятав за решетку! Но тут за вас сыграл я – и вы снова на свободе. Как отвлечь вас снова? Заставить бояться? Заставить злиться? Заставить совершать ошибки?

– Бить по моим близким, – пораженно прошептал Владимир.

– И лишняя ненужная фигура, Михаил Васильевич, становится важной, прежде чем отправиться прочь с доски, опять уводя вас по ложному следу! Ваш противник знает вас, Корсаков. Так же, как знал вашего отца. Его удалось убрать с дороги, заманив в засаду. Теперь ваша очередь – и вы в одном шаге от капкана. Смотрите под ноги. Нам нужно найти режиссера этого дурацкого спектакля. Он – единственная пока ниточка к тому, кто стоит за всем этим. Только поэтому я прибыл сюда лично – и если вы считаете, что у меня не было иных срочных дел, то зря! Помогите мне помочь вам. В третий раз повторю – думайте, Корсаков, думайте!

Владимир чувствовал, как мир вокруг него пришел в движение. Он сидел за столом с полковником и Гореглядом, но ресторан перестал существовать. Вокруг него сомкнулись стены из темноты – но не пугающей, а спасительной. За этим занавесом исчезли все эмоции, все страхи, все сомнения, оставив лишь холодный расчет.

– Нам нужно лишить его оружия, – четко и спокойно произнес он. – Как вы говорите, вывести из игры лишнюю фигуру – караконджула. Причем таким образом, чтобы тварь сама привела нас к своему хозяину.

– Неплохо, Корсаков, ваш ход мыслей мне уже нравится. Но как вы намереваетесь это сделать? Вы уже знаете, как победить это существо?

«Задавать правильные вопросы». Отец словно оказался рядом и вновь напомнил о себе. И эта фраза вмиг лишила Владимира всей уверенности.

– Я… Нет, не знаю…

– Что?! – взревел жандарм. – Вам один раз это уже удалось! Как?!

– Я не помню! – закричал в ответ Корсаков. – Я не помню ни черта! Я знаю лишь, что меня нашли с трупом брата и обезумевшим отцом! Я не помню, как оказался там! Я не помню, как мне удалось выжить!

– В таком случае вы бесполезны, – процедил полковник, разом утратив весь интерес. – С тем же успехом вы можете уползти обратно домой и просто ждать смерти, которая не замедлит явиться.

– Я ведаю. – В повисшей тишине бас Горегляда показался особенно глубоким и громким.

– Что? – повернулся к нему жандарм. – Знаете, как победить тварь?

– Нет, – помотал головой Христофор Севастьянович. – Ведаю, как помочь Владимиру Николаевичу вспомнить. Но это будет опасно.

* * *

Посреди свежеотмытого фехтовального зала, смахивая на идола в храме давно забытой цивилизации, возвышалось старое кресло-бержер. Его окружали несколько кругов защитных символов, часть которых оказалась незнакомой даже для полковника и Корсакова. Горегляд, неловко держа в огромной ладони совсем сточившийся кусочек мела, вносил последние штрихи в загадочную конструкцию.

– Так чего же вы хотите добиться этим… гм… произведением довольно абстрактного искусства? – поинтересовался полковник, в который раз обходя защитные круги по периметру. Говорил он со всегдашней легкой издевкой, но Владимир видел, что глаза жандарма внимательно скользят по контурам рисунков. Корсаков не мог лишь угадать эмоции, скрытые за непроницаемой маской. Что это? Интерес? Уважение? Беспокойство?

– Мой настауник говаривал, что память есть величайший дар, данный человеку, – не отрываясь от работы, прогудел Христофор Севастьянович. – Однако дар этот заключен в ядовитую чашу. Испив его до дна, можно умереть.

– Поэтично, но бесполезно, – поморщился полковник.

– Не скажите! Сколько людей, что не смогли оставить свои боль, страх, зависть или ненависть в прошлом, заплатили за это здравием? Счастьем? Разумом? Жизнью? Так, быть может, способность забывать – тоже дар, защищающий нас от бездны, в которой мы можем утратить себя?

Полковник остановился и пристально уставился на Горегляда.

– Знаете, Христофор Севастьянович, а ведь мои источники недооценили вас, – после некоторой паузы сказал он. – Дескать, вы просто малограмотный деревенский знахарь, способный только мелких чертей гонять. Примите мои искренние извинения. Однако это не отменяет вопроса – чего вы ходите добиться этим ритуалом?

– Знамо дело, какая-то сила не дает Владимиру Николаевичу вспомнить, как погиб его брат. – Горегляд наконец закончил последний символ, поднялся с пола и отряхнул руки. – Быть может, его разум таким образом защищается. Или событие, с которым ему пришлось столкнуться, все равно что запечатало его память, словно пячаткай сургучовой. Але все едино – у него в голове теперь стена. И нам ее надо сломать. Для того и понадобится обряд.

– А теперь давайте вернемся к тому моменту, когда вы сказали, что это опасно, пожалуйста? – сварливо спросил Корсаков. – Мы все же собираемся ломать какие-то стены в моей голове. Хотелось бы, чтобы после ваших ритуалов устоял дом целиком, так сказать…

– Опасностей тут две, – признал Христофор Севастьянович. – Первая – это сами воспоминания. Если они будут слишком тяжкими. Если вы не сможете их принять…

– То я окажусь в лечебнице для душевнобольных, где, как утверждают некоторые, мне самое и место. Но с этим я как-нибудь справлюсь. Понятно, дальше, пожалуйста.

– Для того чтобы отыскать в глубинах памяти то, что вам нужно, нам придется лишить вас всей защиты пред иным миром, кроме этих вот кругов.

– Вы в своем уме? – проскрежетал полковник. – Это же все равно что зажечь маяк, приглашающий всех падальщиков на пир!

– И распахнуть перед ними двери, знаю, – кивнул Горегляд. – Поэтому придется паспяшацца, чтобы они не успели слететься по душу Владимира Николаевича, а мои заговоры сдержали первых стервятников. Тех, что просто обитают поблизости, они смогут отпугнуть, але если нас увидит что-то более могутное…

– А если оно уже рядом и смотрит на Корсакова? – спросил полковник.

В зале их стало четверо. Из-за могучей спины Христофора Севастьяновича выступил Петр. Он иронично покосился сначала на Горегляда, затем на жандарма, увлеченно спорящих между собой.

– Может, скажешь им? – поинтересовался брат. – Я бы на твоем месте сказал. Ведь «что-то могутное» не просто гуляет где-то рядом. Оно ведь уже в тебе. Только и ждет возможности завладеть твоим телом. А тут такой подарок!

«Я должен, – подумал Владимир. – Только так я смогу вспомнить, что убило тебя. И как я смогу отомстить».

– И ради этого ты готов стать беспомощным безумцем, как отец? Или, что еще веселее, отдать тело твари из зеркала, чтобы она творила все, что вздумается?

«Я готов рискнуть».

– Только, пожалуйста, будь честен с самим собой. Ты рискуешь не ради правды обо мне.

Он исчез, вновь оставив Корсакова наедине со спорщиками.

– Я согласен! – громко сказал Владимир. Горегляд и полковник резко замолчали. – Подозреваю, дополнительных мер защиты не планируется?

– Нет, иначе обряда не выйдет, – потупился Христофор Севастьянович.

– В таком случае нам действительно необходимо справиться как можно быстрее.

– Корсаков, вы уверены в этом? – спросил жандарм, явственно намекая на встречи Владимира с зазеркальной тварью.

– Уверен, – ответил он. – А если что-то пойдет не так… Я не сомневаюсь, вы знаете, как поступить.

Усмешка, появившаяся на полковничьем лице, Владимиру очень не понравилась, однако он без колебаний стащил с шеи амулет-пентаграмму и оставил на полу трость. Других защитных амулетов при нем не было. Владимир проследовал в центр круга и упал в кресло.

– Что прикажете делать? Руки по швам? На коленях? Глаза закрыты или открыты? – уточнил он.

– Устраивайтесь так, как вам удобно, остальное оставьте мне, – сказал Горегляд, опускаясь на колени перед кругом. – Вам почудится, что вы засыпаете, а когда откроете глаза – окажетесь в том воспоминании, что вам так нужно.

– Мне придется снова его пережить?

– Нет, – покачал головой Горегляд. – Точно не ведаю, что вам откроется во сне, але по тому, как описывал действие ритуала мой учитель, вы станете бестелесным духом и будете вольны путешествовать по тем картинам, что рисует ваша память.

– Думаю, я понимаю, что хочет сказать наш друг, – вступил в разговор полковник. – На основании того, что вы могли увидеть и услышать, даже, если раньше не обращали на это внимание, ваша память выстроит эдакий чертог, по которому вы сможете перемещаться, домысливая события на основе этих обрывочных воспоминаний. Этот способ называли…

– Метод локусов^[107], знаю, – кивнул Корсаков.

– Глядите. Слушайте. Ищите. Запоминайте, – напутствовал его Горегляд. – Как только будете готовы – велите себе проснуться.

– Но вы же сказали, что следует торопиться?

– Не вам. Время во сне и наяву течет по-разному. Управлять им вы не в силах. Мы с полковником отмерим пять минут и прервем обряд.

– А если я не успею? Мы же сможем повторить его?

– Нет, – решительно воспротивился Горегляд. – Это уже будет форменным самагубствам.

– Понятно, – фыркнул Корсаков. – Один шанс. Умеете успокоить, конечно.

– Вы можете отказаться, – предложил Христофор Севастьянович.

– Нет уж, давайте начинать. – Владимир откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу.

– Простите, Владимир Николаевич, але сладу с вами нет, – пробурчал под нос Горегляд.

– Этим заявлением вы лишь польстили его и без того раздутому самолюбию, – сухо заметил полковник. – Приступайте. Не будем терять времени.

Христофор Севастьянович закрыл глаза, уперся кулаками в пол и… загудел, протяжно и басовито. Владимир сдержал рвущийся смешок и постарался сохранить серьезный вид. Полковник же явно не находил ситуацию смешной. Напротив, он наблюдал за Гореглядом с искренним любопытством, оценивая незнакомое дотоле мастерство. Корсаков попытался разделить его интерес, однако гудящий гигант быстро ему надоел. Взгляд Владимира начал блуждать по фехтовальному залу, рассеянно прыгая от зеркала к зеркалу. Ничего интересного они тоже не предлагали. Вот он сидит, Горегляд – гудит, а полковник смотрит со стороны. Сидит-гудит-смотрит. Сидит-гудит-смотрит. Ха-ха, невероятно увлекательно. Сидит-гудит-смотрит. Стоит-гудит-смотрит. Стоит… Стоп, что?!

Корсаков продолжал сидеть в кресле, все в той же откровенно-дурацкой позе, которая казалась ему элегантной и расслабленной. А вот отражения в этом с ним не соглашались. Зазеркальный Корсаков – или же не-Корсаков, как он привык его называть, уже поднялся и задумчиво осматривал зал. Увидев, что его двойник в реальном мире смотрит на него, отражение улыбнулось и шутовски поклонилось, высоко вскинув длинную – неестественно, неприятно длинную – руку.

В прошлый раз, на болотах усадьбы Маевских, Владимир обещал не-Корсакову, что тому представится еще один шанс завладеть его телом. И кажется, слово свое сдержал. Расплывшись в довольной усмешке, легкой беззаботной походкой двойник направился к зеркальной глади – явно намереваясь перешагнуть границу, отделяющую его мир от мира Корсакова.

«Нет!» – хотел крикнуть Владимир, но голос его не слушался. Он продолжал сидеть в кресле, словно окаменев, не в силах пошевелиться. Но полковник! Полковник-то видит, что происходит! Жандарм не может не видеть, как двойник приближается к зеркалу, словно к окну. Как он аккуратно касается преграды носком ботинка, похожий на купальщика, пробующего воду ногой. Еще один шаг – и он окажется прямо здесь, рядом с ними!

Корсаков предпринял еще одно усилие вскочить с кресла, закричать – сделать хоть что-то, – но глаза его закрылись, и он почувствовал, как проваливается в глубокий сон.

XVII

Болгария, декабрь 1877 года

Грохот он узнал сразу. Рядом шумел водопад. Корсаков хорошо помнил эту площадку на краю обрыва, где он расстался с отцом и братом. Бесплотным духом он висел в воздухе над привалом, будто привязанный к самому себе из прошлого. Сейчас молодой Владимир сидел на земле, закутавшись в плащ, и наблюдая, как солнечный свет медленно скользит по скалам, предвещая неминуемый закат. Непривычно серьезный и молчаливый Чиж курил махорку, поглядывая на тропу, уводящую за водопад. Задумчивый Юсуф-бей перебирал бусы четок. Как ни странно, первым заговорил именно он.

– Не беспокойтесь, они вернутся.

– Думаете? – с надеждой взглянул на него Корсаков.

– Несмотря на рев воды, выстрелы мы бы услышали, – пояснил Юсуф. – Вряд ли они позволили бы подобраться к себе незамеченными. А значит, пока поиск безрезультатен.

– Чего он там мелет? – подозрительно спросил казак, не понимавший французского.

– Говорит, что если бы они кого-то нашли, то мы бы уже слышали стрельбу, – перевел Владимир.

– Пф, тоже мне, мыслитель, – скривился Чиж и притоптал брошенный окурок.

– Ваши соратники меня недолюбливают, – иронично заметил турок.

– Конечно, для них мы должны быть врагами, – развел руками Владимир.

– Смешно. Наши нации воют, а мы с вами цивилизованно общаемся среди чужих и опасных гор. – Юсуф пребывал в задумчивом настроении. – Скажите, Корсаков, вы задумываетесь о будущем?

– Зависит от того, насколько оно далекое.

– Непосредственно. О завтрашнем дне, например.

– Да, немного…

– Вы видите себя живым или мертвым? – застал Владимира врасплох следующий вопрос османа.

– Однозначно живым, – твердо ответил Корсаков.

– В таком случае, молодой человек, послушайтесь своего отца. – Юсуф смотрел на него с легкой жалостью. – Только не ждите вечера. Отправляйтесь обратно в деревню. Сейчас же. Запритесь в одном из домов, окружите себя защитой и дождитесь утра. Боюсь, для вас это единственный шанс дожить до рассвета.

– Что? О чем вы? – недоверчиво спросил Владимир, не трогаясь с места. Юсуф-бей выжидательно смотрел на него и, не дождавшись ответа, открыл рот, чтобы что-то сказать, но его прервали.

– Стой, кто идет! – рявкнул Чиж, вскакивая с места. Владимир вскинулся и попытался понять, что привлекло его внимание.

– Слишком поздно, – с сожалением пробормотал под нос турок.

Из-за водопада выступила фигура. Заходящее солнце находилась позади человека, поэтому разглядеть его не удавалось. Чиж неуловимо быстрым движением перекинул карабин из-за спины в руки и, прищурившись, прицелился.

– Помогите, – прохрипела приближающаяся фигура по-русски. Молодой казак неуверенно отвел оружие в сторону, пытаясь разглядеть говорящего.

– Нет-нет, готовься стрелять! – крикнул ему Владимир.

– Помогите, – вновь раздался сипящий голос. Человек подошел достаточно близко, чтобы его можно было разглядеть. Одет он был в драный казачий мундир, покрытый кровью и непонятной черной слизью.

– Бог ты мой! Семак! – воскликнул Чиж, опуская ружье. – Что с тобой приключилось, друже?

Перед ними действительно стоял пропавший казак. Только выглядел он ужасающе. Белобрысые волосы потемнели от грязи и крови. Кожа вздулась мерзостными волдырями, словно неведомая сила распирала его изнутри. Один глаз Семака казался слепым, второй косил в сторону.

– Помогите, – в третий раз повторил он.

– Это не Семак, Чиж, стреляй! – отчаянно закричал Владимир, поднимая собственную винтовку. Казак не стал медлить. Два выстрела раздались почти одновременно. И оба промахнулись.

Семак взмыл в воздух и обрушился на Чижа, повалив его на землю. Его кулаки со страшной силой обрушились на грудь парня, отчего его едва начавшийся крик оборвался приступом кашля. Караконджул в образе Семака навис над его лицом, открыл пасть и отрыгнул на Чижа новую порцию черной смолы. Кашель молодого казака перешел в отчаянное бульканье.

– Отойди от него! – завопил Владимир, передергивая затвор винтовки. Он вновь вскинул оружие и выстрелил в Семака. Результат оказался неожиданным. С отвратительным липким чмоком караконджул просто взорвался, разбросав во все стороны ошметки своего тела. Корсаков в ужасе отшатнулся, запнулся о некстати подвернувшийся камень и неловко завалился назад. Забыв о том, что за спиной остался обрыв с бурной рекой на дне. Владимир перевалился через край, но в последний момент отчаянно уцепился обеими руками за выступ, повиснув на краю пропасти.

– На помощь! Прошу вас! – истошно завопил Владимир, чувствуя, как острые камни выскальзывают из пальцев.

Над обрывом возник Юсуф-бей. Он грустно смотрел на борющегося за жизнь Корсакова, но не предпринимал попыток поднять его или заговорить с ним.

– Юсуф, помогите! – жалобно повторил Владимир. А затем увидел нечто, отчего кровь его застыла в жилах.

Чиж, дотоле бездыханно лежавший на земле, медленно и неловко поднялся. Его лицо, покрытое черной смолой, не выказывало ни боли, ни испуга. Грязная бесстрастная маска.

– Юсуф, у вас за спиной! Помогите, быстрее! – снова крикнул Владимир. Турок обернулся, но явление казака ни капли его не удивило. Он вновь перевел взгляд на висящего над пропастью Корсакова и произнес:

– Вам стоило меня послушать.

– Нет! Вы же дали клятву помочь нам!

– Семантика, молодой человек. Клятва запрещает мне причинять вам и вашим родичам вред. Но с этим прекрасно справится мой слуга. А в вашем случае – падение. Прощайте, Корсаков.

Он равнодушно отвернулся.

Пальцы Владимира не выдержали его веса. Камни выскользнули из-под пальцев, и Корсаков полетел вниз, в пропасть.

XVIII

Смоленск, июнь 1881 года

Горегляд перевернул древние песочные часы и установил их на бюро рядом с собой.

– Теперь нам остается только ждать, – сказал он. – Ровно пять минут.

Полковник молча кивнул. Он остался стоять в углу фехтовального зала, похожий на статую командора. Христофор Севастьянович же уселся так, чтобы видеть одновременно и Корсакова, и тонкую полоску песка, текущую сквозь горлышко часов.

Именно поэтому он не заметил, как полковник вскинул голову и пристально взглянул на потолок. Раньше, чем глухо заворчал Серый. И уж точно раньше, чем наверху раздался звук бьющегося стекла, привлекший внимание Горегляда.

– Что это?

– Гости, – бесстрастно ответил жандарм. – Что бы ни происходило, не спускайте глаз с часов и Корсакова.

Широким шагом он направился к дверям зала.

– Может быть, вооружитесь? – неуверенно спросил Горегляд.

– Я всегда вооружен. – Вежливый и спокойный тон полковника уместнее бы смотрелся посреди светского раута, а не в опустевшем особняке, куда грозил вторгнуться потусторонний убийца. Он вышел из зала и затворил за собой двери.

– А вот нам бы не помешало, да, сябар? – спросил у пса Христофор Севастьянович и извлек из драной дорожной сумки верный обрез. В тишине сухо щелкнули взводимые курки. Горегляд посмотрел на часы. Еще со времен, когда они принадлежали его учителю, Христофор Севастьянович научился безошибочно определять ход времени. Сейчас часы подсказывали, что с момента, когда Корсаков провалился в сон, прошла ровно минута.

На втором этаже, прямо над ними, послышались тяжелые шаги, несомненно, принадлежавшие полковнику. Они пересекли комнату из конца в конец и остановились у стены, выходившей на улицу. Горегляд представил, как жандарм пристально изучает разбитое окно, оценивая, мог ли кто-то проникнуть в дом через него. Ему хотелось крикнуть, спросить, что видит полковник, но он понимал, что это глупо и лишь выдаст его местонахождение незваному гостю. Вместо него голос подал Серый. Пес поднялся, уперся всеми лапами и, оскалив пасть, зарычал на двери, через которые совсем недавно вышел полковник. Христофор Севастьянович навел обрез на вход в зал, но стрелять не торопился.

Вновь раздались шаги наверху. Полковник отошел от окна и проследовал в соседнюю комнату. Серый не переставал рычать. Песок в нижней колбе подсказывал, что Корсаков дремлет уже две минуты.

Из-за дверей послышался неприятный скрежет – будто кто-то скреб когтями по дереву, оставляя в нем глубокие борозды.

– Горегляд… – раздался сиплый голос, когда-то принадлежавший женщине, но сейчас практически утративший малейшие намеки на то, что его обладатель вообще был человеком. – Горегляд… Я забрал твои пальцы, Горегляд. Чего ты хочешь лишиться следом?

Христофор Севастьянович не стал тратить время на ответ. Он на слух выпалил первым патроном в сторону дверей. Заряд проделал в двери рваное отверстие, разметав щепки во все стороны. Фехтовальный зал наполнился дымом, а многочисленные шкафы с саблями и шпагами зазвенели от грохнувшего выстрела. Уши Горегляда также наполнились противным тонким звоном, поэтому он не слышал больше шагов полковника, но не сомневался, что выстрел привлек его внимание.

Остатки дверей разлетелись в клочья. На пороге возник караконджул, все еще в образе Макеевой, хотя многочисленные раны и стремление тела исторгнуть из себя чуждое существо сделали ее практически неузнаваемой. Никто уже не смог бы принять ее за живого человека – перед Гореглядом стоял ходячий мертвец, упырь из старых крестьянских легенд.

С отчаянным лаем с места сорвался Серый и бросился на противника прежде, чем его хозяин успел выстрелить. Атака оказалось сколь смелой, столь и бесполезной. Караконджул рванулся вперед и смел огромного волкодава с дороги, словно тот был лишь маленьким несмышленым щенком. Серый отлетел в сторону с тонким жалобным визгом.

– Порву! – взревел Горегляд и выпустил в тварь второй заряд дроби. Караконджул по-обезьяньи оттолкнулся от пола всеми четырьмя конечностями и взмыл под потолок, пропуская выстрел под собой. Он схватился за люстру, качнулся и, словно пушечное ядро, влетел в гиганта, отбросив того к бюро. Горегляд рухнул на секретер, перевернув его вместе со стоящими на нем песочными часами.

Караконджул описал сальто и грациозно приземлился на паркет прямо перед Христофором Севастьяновичем. Морщась от боли, Горегляд медленно поднялся на четвереньки, выставив перед собой трехпалую ладонь с печатью Соломона.

– Заклинаю тебя, бес! – прорычал он.

– Нет, второй раз у тебя это не выйдет, – хрипло хохотнул караконджул. – Я с удовольствием обглодаю твою культю вместе с поганым рисунком…

– ПРОЧЬ! – рявкнул голос, от которого затряслись стекла и зеркала по всему залу. Христофор Севастьянович пораженно оглянулся.

Корсаков поднялся из своего кресла и сейчас с кривой ухмылкой изучал тварь, застывшую перед Гореглядом. Тому даже показалось, что караконджул еще больше вжался в пол, подчиненный жуткому голосу Владимира Николаевича.

Однако наваждение быстро спало. Существо ощерилось и развернулось лицом к новому противнику. Караконджул вновь оттолкнулся всеми конечностями от пола и бросился на Владимира. Корсаков увернулся от твари одним стремительным шагом. Инерция пронесла врага мимо него и впечатала в одно из зеркал, засыпавшее караконджула осколками. Владимир же спокойно подошел к ближайшей витрине, ударил по ней левой рукой и, словно не замечая боли от порезов, извлек оттуда изогнутый ятаган с широким лезвием.

Караконджул меж тем вновь начал подниматься, несмотря на новые раны, оставленные осколками. Но прежде, чем он успел что-то предпринять, Корсаков описал изящный пируэт и запустил в тварь ятаганом. Горегляд наблюдал, как меч, вращаясь, рассекает воздух со звуком, который почему-то напомнил ему изображения крылатой Смерти на старинных гравюрах. Караконджул, совсем недавно увернувшийся от выстрела практически в упор, на этот раз не имел ни единого шанса. Ятаган вошел ему в грудь и пришпилил к стене, словно булавка для огромной уродливой окровавленной бабочки. Тварь исторгла из груди отчаянный вопль.

– Что у вас здесь творится? – рыкнул полковник, вбегая обратно в фехтовальный зал.

– Уже ничего стоящего, mon ami, но вы пропустили довольно впечатляющее зрелище, – встретил его слегка шутовским поклоном Корсаков. Говорил он немного странно, будто бы с трудом ворочая языком или подбирая незнакомые слова.

– Так вот он, ваш караконджул. – Жандарм с интересом взглянул на приколотое к стене существо, судорожно пытающееся избавиться от ятагана в груди. Меч, однако, плотно засел в стене. – Отменный бросок, Корсаков!

– Благодарю!

– Горегляд, целы? – повернулся к Христофору Севастьяновичу полковник.

– Да, Владимир Николаевич спас меня, – хрипло ответил тот. – Но… Раз вы проснулись, то вы узнали, что хотели?

– Не совсем, но этого теперь и не требуется. – Корсаков подошел поближе к караконджулу и принялся с интересом его разглядывать. Затем вытянул вперед левую руку и поднес к существу указательный палец. Тварь рванулась к нему, но Владимир в последний момент отпрянул, отчего исторгающая черную жижу пасть лишь бессильно клацнула зубами. – Какой дикий, однако. Нет, господа, думаю, у нас в руках куда более полезный образец. Он не может покинуть оболочку – ведь чует, что вселиться в кого-то из здесь присутствующих, как тогда, в переулке, ему не под силу. А значит, ужасный караконджул теперь в нашей власти. И может привести к своему хозяину. Как вам такое?

На вкус Горегляда, проснувшийся Корсаков выглядел излишне самоуверенным, особенно когда сопроводил свой вопрос подброшенной монетой, которую тут же поймал в воздухе левой рукой. Однако он решил оставить мнение при себе. Вместо этого Христофор Севастьянович опустился на колени рядом с Серым. Почувствовав присутствие хозяина, пес сделал попытку вильнуть хвостом, но вместо этого съежился и заскулил от боли.

– Ну, не надо, береги силы, – зашептал Христофор Севастьянович. – Добры сабака! Смелы сабака!

– Вашей собаке нужно тепло, – сказал полковник. – В соседнем кабинете есть камин. Разожгите его и укутайте пса понадежнее. Так он продержится, пока мы не найдем ему какого-нибудь коновала.

– Я сам его выхожу, – отрезал Горегляд.

– Как знаете, – пожал плечами жандарм. – Но с камином и одеялами рекомендую поторопиться.

– Да, конечно, спасибо, – потупился Горегляд. Он нежно поднял раненого пса на руки и понес его прочь из зала.

– Что ж, Корсаков, браво. – Полковник подошел к Владимиру. – Вынужден признать, вы не перестаете удивлять меня своими талантами.

– Вы мне льстите, – фыркнул Корсаков.

– Нет, что вы! Я от чистого сердца. Только… Какая у вас присказка? Ах да! Позвольте вопрос? С каких это пор вы стали левшой?

Губы полковника вновь сложились в жутковатый оскал, который он, очевидно, считал улыбкой. С выражением вежливого интереса жандарм повернулся к Корсакову. А точнее – не-Корсакову. Тот опешил лишь на секунду – но этого оказалось достаточно. Полковник положил ладонь ему на лоб – и не-Корсаков понял, что тело, дотоле послушное любому его капризу, отказывается слушаться его.

– Вы мне весьма интересны, дружище, и на будущее я бы рекомендовал учитывать, что вы более не отражение, раз уж вы даже говорить научились, – заметил полковник. – Не сомневаюсь, что мы еще встретимся, но пока что Корсаков мне необходим.

Не отнимая ладони от лба, жандарм, будто в танце, доставил Владимира обратно в центр нарисованного Гореглядом круга.

– А посему – спать! – прошипел он – и тело Корсакова осело в кресло.

XIX

Болгария, ноябрь 1877 года

Он выжил чудом. Сомнений тут быть не могло. Его должно было убить падение. Или ледяная вода. Или холод, который вгрызся в него, когда его тело вынесло на берег. Но каким-то чудом Корсаков выжил.

В ушах стоял звон. Мир перед глазами упорно отказывался обрести фокус, превращаясь то в калейдоскоп, то в странное подводное царство. Тело контролировал инстинкт, желавший как можно быстрее и дальше убраться от жуткого места, где его могли бы настигнуть Юсуф-бей и его цепной караконджул. Поэтому Корсаков брел. Падал. Полз. Карабкался вверх и скатывался вниз. Он не обращал внимания на севшее солнце. Не слышал горестных криков отца и брата, вернувшихся на площадку у водопада и заставших только Юсуфа и раненого Чижа, которые поведали им трагичную историю нападения твари, которая сорвалась вниз вместе с Владимиром. Не мог знать, что сейчас они необъяснимым образом двигаются друг навстречу другу. Николай и Петр в сопровождении Юсуфа и казаков спускались в пещеру, которую считали логовом караконджула. Владимир оказался в том же лабиринте подгорных тоннелей, но в самой нижней его части – той, что выходила на реку.

Корсакова вело чутье. Жажда к жизни. Надежда однажды вновь увидеть солнечный свет. Не сказать, что путь он выбирал безошибочно. Нет, на его долю выпадали и тупики, и бесплодные блуждания по кругу. Но мало-помалу он взбирался вверх. А вскоре его начади вести голоса – сначала далекие, непонятные, они становились все ближе. Так звучали родные. Так звучал дом. В полубреду Владимир не разбирал слов – а меж тем они были важны. И Корсаков, с отстраненным со – жалением наблюдающий во сне за страданиями самого себя в прошлом, слушал и впитывал каждое.

– Какая ужасающая красота, – прошептал Юсуф-бей.

– Ну да, – мрачно фыркнул Корсаков-старший. – Как говорится, был бы дэв – а храм найдется.

Пещерный мрак разгоняли только факелы, что держали в руках казаки, да фонари Корсаковых и османа, отчего казалось, что опасность грозит из каждой тени. Однако обширный зал хотя бы давал пространство для боя, чего нельзя было сказать о многочисленных извилистых тоннелях.

Однако не темнота пугала казаков, а то, что выхватывал свет фонарей и факелов. Одна из пещерных стен напоминала фасад древнего храма, метров ста в ширину и двадцати – в высоту, над которым многие столетия назад трудились неизвестные зодчие. Даже Николай Васильевич не смог бы сказать, в каком стиле выполнено это сооружение. Классический античный портик соседствовал с элементами, знакомым Корсакову-старшему по описаниям древних месопотамских городов-государств и затерянных в песках Сахары африканских королевств, стертых с лица земли.

– Что это за место? – с благоговейным ужасом спросил Петр.

– Храм, – ответил отец. – Воздвигнутый в честь существ, которым не место в нашем мире.

– Напоминает пещерные церкви Каппадокии, с моей родины, – прошептал Юсуф. – Или монастыри-убежища первых христиан.

– Кто бы ни построил его, христианами они не были, – уверенно заявил Корсаков-старший.

Их фонари лишь частично освещали барельефы, которые украшали стены храма. Тени, пляшущие на изображениях, делали их еще страшнее, но хотя бы милосердно скрывали самое жуткое. Ведь таинственные скульпторы оставили потомкам картины отвратительных кровавых вакханалий, за которыми с небес наблюдали гигантские существа, для описаний которых не хватило бы слов во всех языках мира.

В центре сооружения угадывались очертания замурованной двери – и Владимир, наблюдавший за этой сценой из будущего, ощутил ужас узнавания. Он уже видел это место, или как минимум подобное ему однажды. Как и то, что должно таиться за дверью. Именно ее пытался выписать на своей картине Стасевич в затерянной усадьбе год назад. Напротив двери из пола торчала отполированная глыба с ровной, будто столешница, поверхностью. Сомнений в ее ритуальном предназначении ни у кого не оставалось.

– Значит, именно сюда стремился караконджул, – констатировал Петр.

– Очевидно, – ответил Николай Васильевич.

– Но зачем?

– Вряд ли его намерения были благими.

– Смотрите, на двери есть какие-то письмена! – привлек их внимание Юсуф-бей. – Я могу попробовать их перевести…

– Этим займусь я, – оборвал его Корсаков-старший.

– Но эта задача… – обиженно начал осман.

– Вашей задачей было сохранить жизнь моего сына, – процедил Николай Васильевич. – Вы с нею не справились. В этих надписях может скрываться способ изгнания караконджула. В таком случае от них будут зависеть уже наши жизни. Простите, но доверить вам еще и это я не готов.

– Да, конечно, – скромно потупил взор Юсуф-бей. Однако Владимир уловил нотки самодовольства в голосе османа, а всевидящий взор услужливо дорисовал сокрытую от его родных ухмылку.

Казаки наблюдали за спорщиками, не понимая ни единого слова по-французски, хотя и догадывались, что разговор идет о дальнейших планах. Но сама манера держаться каждого из них не требовала перевода. Корсаков-старший – злой, непреклонный. Юсуф – услужливый, внимательный.

– Но от помощи я все-таки не откажусь, – постарался смягчить резкость Корсаков-старший. – Далее, пока мы осматриваем святилище, необходимо будет занять оборону. Раз это логово караконджула, то он обязан сюда вернуться, и мне бы не хотелось пропустить момент, когда это произойдет. Казаков мало, один – так вообще серьезно ранен.

– Предоставь это мне, – решительно заявил Петр. – Если эта тварь появится… – Он попытался продолжить, не смог – перехватило дыхание, однако затем все же собрался с мыслями и закончил: – Я сдеру с нее шкуру. За Володю. И казаков расставлю так, чтобы они не пропустили возвращение караконджула.

Николай замолчал, погруженный в свои мысли. Он смотрел на спокойную уверенность Юсуфа. Мрачную готовность Петра, жаждущего поквитаться с тварью за брата. На казаков, присматривающих за Чижом, которому с каждой минутой становилось все хуже и хуже. Сейчас или никогда.

– Хорошо, – решился Корсаков-старший. – Но с казаками я переговорю сам.

– Приступлю к осмотру, чтобы не мешать вам, – кивнул Юсуф и, взяв фонарь, отправился к святилищу. Корсаковы же присоединились к заметно нервничающему отряду.

– Николай Васильевич, о чем вы спорили? Что этот нехристь делает? – подозрительно спросил Белов, наблюдая за манипуляциями турка, который изучал отвратительные барельефы.

– На этих узорах могут быть подсказки, которые помогут нам покончить с чудовищем, – спокойно пояснил Корсаков-старший. – Нам с Юсуфом предстоит их изучить.

– Это ж бесовство какое-то! – возмутился урядник.

– Ну так и мы столкнулись не с обычным мясником из плоти и крови, неужели ты до сих пор не понял?

– Понял, не дурак, – парировал Белов. – Но чтоб от энтого турку довериться? Увольте! Эвон как прилип, жуть свою разглядывает.

– Именно поэтому будет тебе отдельная команда. – Хоть Юсуф и не знал русского, Николай Васильевич все равно стал говорить тише. – Петра я оставляю за главного. Делайте, как он скажет. Надо будет стрелять – стреляйте. Надо будет бежать – бегите.

– Стрелять тут опасно, – тихо возразил Овсеюк. – Не ровен час, погребем тут сами себя.

– Может быть, – усмехнулся Корсаков – стар – ший и указал на святилище. – Однако сдается мне, что пока строили это уродство, грохот здесь стоял такой, что ни одно ружье не сравнится. А теперь главное: осману я больше не доверяю. Мы с Петром будем за ним присматривать, и если что… Не церемоньтесь.

– Это мы завсегда, – довольно протянул Белов. – Значит, мы с сынком вашим на стреме стоим, турка по стенкам шарит. А вы как же?

– А я тоже пойду по стенкам шарить, – ответил Корсаков-старший. – И, уж поверь, если найду там средство от этой напасти – то заставлю ее заплатить. И за твоих бойцов. И за своего сына. Занимайте позиции, так, чтобы и друг друга видеть, и в пещере движение не пропустить.

– Сделаем, – кивнул урядник. Они с Овсеюком спрятали тяжело дышащего Чижа за кучу сталагмитов, вкопали в землю по периметру святилища еще несколько импровизированных факелов, образовав конус света, и присели с ружьями на изготовку.

Николай Васильевич довольно кивнул, а затем порывисто прижал к себе сына и прошептал:

– Будь начеку. Задача у тебя сложная – и тварь ждать, и за казаками присматривать, и, в случае чего, на Юсуфа поглядывать. Но я в тебе не сомневаюсь.

– Спасибо, па… – начал Петр, но Корсаков-старший оборвал его:

– Слушай дальше! Володька погиб. Кроме тебя, у нас с матерью никого не осталось. Поэтому, если поймешь, что все плохою – не раздумывай, не геройствуй. Беги. Живи. Расскажешь обо всем, что видел… – Он на секунду задумался, а затем продолжил: – Дяде и матери. Вместе придумаете, что делать дальше. Как за нас отомстить.

– Я не собираюсь… – гневно начал Петр, однако отец с силой сжал его плечо и сказал:

– Это приказ. Приказы мы обсуждаем?

– Нет, – покачал головой Петр.

– Вот и молодец!

Корсаков-старший ободряюще улыбнулся сыну, а затем развернулся и присоединился к Юсуфу у святилища. Осман кинул на него быстрый взгляд через плечо, но говорить ничего не стал, вернувшись к разглядыванию барельефов.

– Нашли что-нибудь интересное? – спросил Николай Васильевич.

– Если не считать интересными все известные человечеству виды смертоубийств и извращений, то нет, – отозвался осман. – Правильнее было бы спросить, нашел ли я что-нибудь полезное.

– Сейчас не время для софизма, – поморщился Корсаков-старший. – Итак?

– Мне кажется, что ответ сокрыт на двери, – ответил Юсуф. – Хотя разобрать текст сложно. Одно предложение, кажется, на фракийском, затем ломаная латынь, потом греческий. Это весьма странно. Необыкновенно. Конечно, все эти цивилизации оставили здесь след, но не одновременно же…

– Здесь не может быть ничего обыкновенного, ведь этого места вообще не должно здесь существовать, – сказал Николай Васильевич, а затем хмуро покосился на собеседника: – Кстати, Юсуф-бей, вы же не забыли свою клятву?

– Нет, эфенди, я не дам даже волосу упасть с вашей головы, – пообещал осман.

Корсаков-старший подошел к двери и осветил ее своим фонарем. Юсуф был прав – створка была исписана словами на десятках разных языков. Носители некоторых просто не могли оказаться в Болгарии – ни в древности, ни в современности, и уж тем более не в затерянной среди гор пещере. Единственным объяснением могла служить дверь. Николай Васильевич очень сомневался, что за ней таится просто очередной тоннель. Его пальцы скользнули по письменам, выщербленным в каменной плите. Разбирать смысл послания было чертовски сложно – мозг отказывался одновременно переводить и соединять слова, начертанные на разных языках. Было бы время, книги из домашней библиотеки, помощь знакомцев… Однако действовать нужно было быстро. Караконджул мог скоро вернуться. Николай Васильевич не сомневался – тварь попала в наш мир сквозь дверь, подобную этой. А значит, существовал способ отправить ее обратно тем же путем.

Медленно, шаг за шагом, смысл послания начал открываться Николаю Васильевичу. Чужие слова наполнили его голову.

– Кожа сия – суть тюрьма для благословенного! Поглоти плоть сию и кровь сию! Принеси тьму освобождающую! Потуши огонь ждущего тебя! Подари свое благословение незрячим, ибо им быть твоими пророками!

Корсаков-старший слишком поздно понял, что означают надписи на двери. Он пытался остановиться – но взгляд и разум перестали слушать его. Послание притягивало к себе словно магнит. Не давало отвести глаз. А главное – подчиняло себе волю. Скованный проклятым мотивом и лишенный сил для сопротивления, он мог лишь со страхом смотреть, как сквозь буквы пробивается гнилостный, едва видимый зеленый свет, а в темноте над ним, там, где должен был находиться потолок пещеры, одна за другой начинают зажигаться крохотные холодные огоньки чужих незнакомых звезд.

Юсуф-бей крадучись подошел к нему, заглянул в лицо и довольно ухмыльнулся.

– Заметьте, эфенди, – прошептал он. – Я сдержал свое слово. Вы все сделали сами.

Осман легонько толкнул завороженного Николая Васильевича – и тот бессильно рухнул прямо на ритуальную глыбу напротив двери.

– Стойте! – разорвал тишину отчаянный крик. – Остановите его! Юсуф – предатель!

Владимир Корсаков, шатаясь, выступил из коридора, ведущего в зал. Выглядел он похожим на покойника – покрытый кровью Семака, в драном сюртуке, весь исцарапанный острыми камнями. Но живой. Единственный свидетель совершенного преступления. На лице Юсуф-бея мелькнул испуг, но турок быстро нашел выход.

On a réussi! Pyotr, c’est ne pas votre frère! C’est la creature! Le rituel de votre père a fonctionné!^[108]

Белов и Овсеюк вскинули свои карабины, переводя взгляд с османа на Владимира, но окрик Петра остановил их:

– Стоять! Не стреляйте!

– Qu’attendez-vous? Arrêtez-le! Ne tombez pas dans les pièges des forces obscures!^[109]^{ярился Юсуф.} —

– Чего он мелет? – нервничал Овсеюк. – Убийца что, вашим братом притворяется?

– Петр, это я! – умолял Корсаков. – Юсуф – хозяин караконджула! Его надо остановить!

– Что нам делать? Дайте приказ! – требовал Белов.

Владимир сделал шаг навстречу брату, протягивая вперед изрезанные ладони.

– Ждите! Не стреляйте! – просил Петр.

Юсуф не знал русского. Но он был достаточно умен, чтобы на лету понять смысл сказанного и повторенного Петром. Отрицание и глагол. Первое убрать. Второе – оставить.

– Стреляйте! – крикнул турок. С акцентом, но уверенным и командным голосом, которого так недоставало Петру.

И у следопыта, не спавшего уже третьи сутки, не выдержали нервы. Овсеюк выстрелил. Грохот наполнил подземный зал, эхом отражаясь от стен и потолка.

Пуля ударила Владимира в грудь, но он все же устоял на ногах.

– Нет!!! – мучительно закричал Петр, накрывая ружья ладонями.

– Hadi!^[110] — рыкнул Юсуф, выставив перед собой четки.

За спинами Петра и казаков словно чертик – нет, самый настоящий демон – из табакерки возник Чиж. Несмотря на жуткий вид, вся немощь раненого солдата слетела с него как по мановению руки. И он точно знал, что делать дальше.

Владимир был ранен. Николай Васильевич – погружен в транс. А значит, самым опасным противником оставался Петр, и его следовало уничтожить первым. Тварь знала множество способов, как сделать это, но выбрала самый быстрый и надежный. Чиж сомкнул руки на голове Петра и резко, с хрустом, провернул ее. Старший брат не успел ничего заметить, понять, оказать хоть малейшее сопротивление. Секунда – и он был мертв. Бесповоротно и бесцеремонно.

«Вот почему мне показалась столь знакомой гибель Кудряшова», – отстраненно подумал спящий в будущем Корсаков.

«Ты уже такое видел, да?» — вновь шепнул внутренний голос, которого Владимир из прошлого еще не слышал.

А караконджул продолжал действовать. Казаки получили секундную фору. Они услышали звук ломаемой шеи, успели заметить тень за спиной Петра и даже начали оборачиваться. Овсеюк сделал это первым. Он даже навел карабин на Чижа и нажал на курок. Вот только пуля, предназначавшаяся твари, уже попала в Корсакова, а передернуть затвор следопыт не успел. Ружье сухо щелкнуло. В следующее мгновение Караконджул обрушил на казака чудовищный удар, от которого тот, будто тряпичная кукла, взмыл в воздух и на полной скорости врезался в стену пещеры. Упал он уже бездыханным.

Смерть его, однако, не была напрасной. Она подарила несколько бесценных секунд двум людям, у которых еще оставались силы противостоять безжалостному существу.

«Четки!»

Владимира должно было убить падение с высоты. Или течение – размозжить об острые камни. Или горный холод, безжалостный к промокшей насквозь одежде. Он мог заблудиться в бесконечных темных коридорах. В конце концов, в его груди засела казацкая пуля.

Но он увидел перед собой цель. Он не знал, почему ему бросились в глаза именно четки. Почему мысль о них завладела всем его сознанием.

Это знал Корсаков, который сейчас видел сон, сидя на кресле в фехтовальном зале своего дяди в Смоленске.

«Караконджулом можно управлять, – понял Владимир из будущего. – Между ним и хозяином есть связь! Юсуф использовал для этого четки! Значит, и мой нынешний враг как-то связан со своим слугой!»

Корсаков из прошлого не был способен на столь глубокие размышления. Он вообще не думал ни о чем. Он видел перед собой врага и его оружие. Четки. Врага необходимо обезоружить. И убить. Пусть даже это будет последнее, на что хватит его сил. Корсаков рванулся вперед, пользуясь тем, что Юсуф отвлекся.

Осман действительно не смотрел на Владимира. Зачем, если мальчишка уже сражен пулей? Перед ним оставался только один противник – и тому предстояло пасть от руки его ужасающего слуги. Юсуф-бей вновь продолжил свой дьявольский напев. На звездное небо, заменившее потолок пещеры, набежала едва заметная рябь. Пространство невозможным образом выгнулось, будто что-то с той стороны черной бесконечности силилось прорвать завесу между мирами. В Корсакову из прошлого это зрелище внушает благоговейный ужас. Корсаков из будущего уже видел подобное – в особняке на Большой Морской, где горстка чернокнижников заигралась с силами, неподвластными их контролю.

Смерть Овсеюка позволила уряднику Белову, последнему оставшемуся в живых из отряда, вовремя увернуться от неминуемого удара. Караконджул вновь взмахнул рукой – но казака на прежнем месте уже не было. Он откатился в сторону, прицелился и выпалил из ружья. Пещера вновь содрогнулась от выстрела. Однако ни звук, ни попадание пули не оказали ни малейшего влияния на караконджула. Тварь в обличье Чижа с молниеносной скоростью бросилась на урядника. Перезарядиться Белов уже не успевал, поэтому в последний момент он качнулся в сторону и, пользуясь карабином, как дубиной, ударил подбегающее существо по коленям.

«В чем разница между духом и тварью?» – спрашивал сыновей Николай Васильевич. И те прилежно отвечали:

«Дух бесплотен, а посему не скован цепями реального мира. Тварь же, какой бы опасной она ни была и откуда бы ее ни призвали, подчиняется законам физики».

Так произошло и в этот раз. Удар не причинил караконджулу боли, однако скорость его была такова, что остановиться на месте он уже не успел, а потому кувыркнулся и кубарем полетел дальше.

Белов вскочил на ноги, отбросил бесполезное ружье и извлек из ножен шашку.

Тварь приземлилась на четвереньки, обернулась к казаку и приготовилась к новой атаке.

– Давай, черт клещаногий! – процедил урядник. – Иди-ка сюда, уж я тебя приголублю!

Караконджулу приглашение не требовалось. Нечеловечески ловким прыжком он взмыл в воздух и спикировал на казака, точно хищная птица. Белов вновь качнулся в сторону, выставив на пути твари лезвие шашки. Чиж напоролся на него грудью. Сила удара была такова, что оружие почти разрубило его пополам, намертво застряв внутри.

Белов издал торжествующий крик.

Ни один человек не выживет после такого!

Вот только караконджул не был человеком.

Упав на землю, он мигом оказался на ногах. Доля секунды – и он уже рядом с урядником. Ему не нужна шашка. Только сверхъестественная сила и собственные руки. Еще мгновение – и его ладонь пронзает тело Белова прямо под горлом.

Время замедляет свой бег.

Караконджул раскрывает пасть и кричит в ответ, издевательски возвращая уряднику его преждевременное торжество.

Видя это, Юсуф довольно ухмыляется.

Вот только это не победа. Это первый шаг к поражению. Ведь главные события разворачиваются за их спинами.

Владимир, движимый смертельной яростью, врезается в Юсуф-бея сзади. Сила удара бросает того на ритуальный стол. Владимир тянется к четкам, сжимает их окровавленной ладонью – и рвет на себя. Нить лопается. Украшенные османской вязью бусы одна за другой падают на пол пещеры и разлетаются во все стороны.

Караконджул давится собственным криком. Оберег, удерживавший его в этом теле и в этом мире, уничтожен. Черная жижа фонтаном бьет изо рта, носа и глаз Чижа, покидая его. Он оседает на землю ненужной сломанной куклой.

Пещеру сотрясает могучий удар, будто совсем рядом происходит землетрясение. Свечи гаснут, хотя затхлый воздух пещеры не развеял ни один порыв ветра. Уродливый комок бесконечной звездной тьмы, вздрогнув, втягивается обратно, не в силах прорвать завесу между пещерой и чужим небосводом.

Время вновь бежит вперед.

Юсуф развернулся и зло ударил Владимира ногой, отчего раненый юноша врезался в ритуальную глыбу на полу. Тело, и без того истерзанное камнями и пулевым ранением, откликнулось дикой болью.

Осман отступил на шаг. Впервые он утратил свою бесстрастность – сейчас он смотрел на младшего Корсакова с нескрываемой ненавистью.

– Гаденыш! – прорычал турок по-французски. – Подумать только, а ведь я даже сжалился и думал оставить тебя в живых! Надо было убить тебя лично! Ты хоть представляешь, какой план ты нарушил? Сколько сил и времени мы потратили, чтобы создать его? Как старались, чтобы обстоятельства сложились нужным образом? Как тщательно изучили твоего отца? Как долго искали нужного союзника среди вас?

Юсуф вновь зло ударил распростертого на полу Владимира ногой под дых. Он скрючился от боли. Слов османа он почти не слышал. Зато их слышал Корсаков, наблюдавший за этой сценой из будущего. Слышал – и запоминал. «Мы». «Нам». «Изучили». «Союзника».

– Ты только представь! – Юсуф пребывал в такой ярости, что она требовала выхода, как физического, так и словесного. – Младший сын Сулеймана-паши убит неизвестным злодеем. К кому он обратится? Конечно же, ко мне! Не зная, что тварь, отнявшая жизнь его отпрыска, служит мне!

Удар! Еще удар! С каждым из них жизнь все больше покидала Владимира. Юсуф разглагольствовал. Корсаков из будущего слушал.

– Остается лишь отправиться в погоню. Раскидать хлебные крошки для великого и хитроумного Николая Корсакова. Сдаться ему в удобный момент. Втереться в доверие. Позволить ему самому себя околдовать. Я ведь почти не нарушил свою клятву! Использовать его тело, как сосуд для посланца моих властителей – и вернуть обратно, творить их волю в самом сердце русского воинства. А мне лишь нужно доложить Сулейман-паше, что убийцей его сына является Корсаков, а затем объявить об этом на конклаве. Какая комбинация! Конец всем проповедям твоего отца, мол «знающие люди должны доверять друг другу, нас осталось так мало». Да конклав перегрызется между собой после такой новости и позволит нам и дальше действовать незамеченными! Но нет! Ты, гнусь, должен был этому помешать!

Он опустился на корточки, схватил Владимира под подбородок и поднял его так, чтобы смотреть в глаза умирающему юноше.

– Я хочу, чтобы ты знал. Прежде, чем издохнешь. Прервав ритуал, ты отправил разум своего отца в путешествие по бескрайнему числу иных миров. Ты разбил его, словно хрупкий кувшин. И теперь никто не соберет его обратно. Оба его сына умрут на его глазах, а он этого даже не заметит. Но ты? Я хочу, чтобы это знание стало последним, что ты запомнишь!

Юсуф с наслаждением смотрел, как жизнь постепенно угасает в глазах Владимира. Он дал его голове упасть назад. Привалившись затылком к ритуальному столу, Корсаков безжизненно смотрел наверх. Во тьму, где под потолком медленно гасли чужие звезды.

Пока чей-то холодный, но заинтересованный взгляд из бездны смотрел на него в ответ.

– А знаешь? – задумчиво продолжил Юсуф-бей. – Я смогу спасти наш план! Конечно, посланник в теле твоего отца был бы нужнее, но ведь для конклава ничего не поменяется, не так ли? Он все еще будет виновен в жутком убийстве сына Сулеймана-паши. Да еще и применив для этого запретные знания. А шанс призвать гонца моих властителей еще представится! Да! Да, эфенди, мне это нравится! А тебе?

Вопрос явно подразумевался как риторический. По крайней мере, Юсуф, бросив последний взгляд на лицо Корсакова, не ждал ответа. Мертвецы вообще не имеют привычки отвечать на вопросы.

Вот только губы Корсакова медленно расплывались в жуткой издевательской ухмылке. Рана на груди, оставленная пулей следопыта, затягивалась с поразительной скоростью. А глаза больше не выглядели пустыми. Они смотрели прямо на Юсуф-бея.

И этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Невозможно! – Турок в ужасе отскочил назад. Он бросил взгляд наверх, а затем – снова на Владимира. – Нет! Никто не успел бы проникнуть сюда сквозь прореху! И уж точно не в тебя!

Не-Корсаков, тогда впервые получивший в свое распоряжение новое тело, поднялся с земли и разочарованно посмотрел на Юсуфа. Его взгляд как бы говорил: «Что ты можешь знать о невозможном?»

– Господин! – Осман бросился ниц в глубоком поклоне, а затем с надеждой взглянул на не-Корсакова. – Вы посланник моих владык? Вы все же пришли на мой зов?

Не-Корсаков склонил голову набок в притворном раздумье, а затем отрицательно помотал ей из стороны в сторону.

«Нет. Кого бы ты ни уедал – явился я. Клятвы на крови священны. Частично нарушить их не выйдет. За такое принято расплачиваться».

Он вытянул вперед руку и коснулся указательным пальцем лба Юсуф-бея.

Турок увидел все. Увидел, кто стоит перед ним. И мир, откуда он пришел. Во всем их чудовищном величии. Рот Юсуф-бея открылся в немом крике, пока картины из иной реальности рвали его душу на части.

Неудивительно, что, когда Михаил Корсаков нашел его несколько дней спустя, лицо мертвеца исказила гримаса такого ужаса.

Звезды во тьме медленно гасли. Исчезал и свет, исходивший от надписей на каменной двери. Весь ужасающий подземный собор плыл, словно был сделан из воска, пока не оставил после себя лишь глухую стену пещеры.

Лишенный связи с домом, гость, проникший в тело Корсакова, был вынужден затаиться. На время. Пока ему не представится очередной шанс исследовать этот новый и интересный мир.

И, кто знает, возможно, однажды изменить его на свой вкус…

А Корсаков?

Тот, что остался в прошлом, потерял сознание и память.

Тот, что видел этот сон в будущем, просто проснулся.

XX

Смоленск, июнь 1881 года

– Владимир Николаевич? Владимир Николаевич? Что с вами?

Голос Горегляда прорвался сквозь пелену сна и вернул его к реальности. Корсаков медленно разлепил глаза и проворчал:

– Я не мертв, я просто так выгляжу, если вы об этом…

– Зачем вы снова заснули? – рассерженно воскликнул Христофор Севастьянович, а затем раздраженно обернулся к полковнику: – А вы?! Вы должны были оберегать его!

– Очевидно, у господина Корсакова остались незавершенные дела, и я не счел необходимым ему мешать, – невозмутимо ответил жандарм.

– Стойте-ка. – Владимир потер глаза и обвел их осоловевшим взглядом: – В каком смысле, «опять»? Сколько я проспал вообще?

– Вы что же, ничего не памятаеце?! – пораженно спросил Горегляд.

– Оно и к лучшему, – как бы между делом заметил полковник. – Корсаков и так невыносим, а тут такой повод для гордости…

– Какой еще… Ох ты… – А дальше у Корсакова вырвалось выражение столь непечатное, что даже полковник взглянул на него с уважением. Владимир же разглядывал пришпиленного к стене ятаганом караконджула. Тот оставил попытки выбраться и теперь просто висел на мече пришпиленным жуком.

– Не записывайте на свой счет, – сказал жандарм. – Предлагаю просто считать это событие поразительно успешным и своевременным приступом сомнамбулизма. У вас в детстве не отмечалось лунатических эпизодов, кстати?

– Владимир Николаевич, вы же спасли меня, – обратился к Корсакову Горегляд. – Это вы метнули меч и споймали караконджула, а потом сказали, что он к своему господарю нас приведет…

– Я? – растерянно переспросил Владимир.

– Поистине, неисчерпаемы необъяснимые способности человека, – констатировал полковник.

Корсаков опасливо покосился на него. Жандарм всегда знал больше окружающих и сохранял непроницаемое лицо, но сейчас его беззаботные комментарии выглядели особенно подозрительными. Однако время выпытывать его многочисленные секреты еще не пришло.

– Что ж, об этом мы еще успеем поговорить, – сказал Владимир. – И кажется, я действительно догадываюсь, как поймать хозяина этой твари, а ее саму изгнать обратно.

Корсаков вкратце поведал собравшимся о событиях, увиденных во сне-воспоминании. Горегляд слушал не отрываясь – по его простодушному лицу было заметно, что с подобными событиями он никогда не сталкивался и масштаб их поражает простого провинциального охотника на нечисть. Полковник сохранял невозмутимость, но Корсаков заметил, насколько заинтересовали его откровения Юсуф-бея.

– То есть наш таинственный кукловод мало того, что сумел перетянуть на свою сторону потомка одного из древнейших родов Турции, но у Юсуфа вдобавок остался как минимум один союзник и в России? – уточнил жандарм, задумчиво поглаживая усы. – Что ж, в таком случае логично предположить, что именно он управляет караконджулом сейчас, и этот «союзник среди вас» очень близок к семье Корсаковых. Это еще больше сокращает список подозреваемых.

– Я даже предположу, что знаю его имя, – подтвердил Владимир. – Но, если позволите, пока это лишь мои предположения, я оставлю его при себе.

– Глупо, – поморщился полковник.

– Но таково мое условие, – отрезал Корсаков. – Позвольте вопрос – вы ведь сами сказали, что приехали в Смоленск не потому, что мне нужна была помощь? Вы прибыли сюда за ним – союзником Юсуф-бея. Что ж, сейчас я ваш лучший шанс получить его голову на блюде. Но действовать мы будем так, как я сказал.

– Как мило, – осклабился жандарм. – Что ж, в таком случае у меня тоже будет одно условие. Не сомневаюсь, что вы сейчас мечтаете о мести. Но этот человек нужен мне живым. Со всеми его тайнами и секретами, которые он должен мне раскрыть. В этом случае можете рассчитывать на мою поддержку и моих людей, сейчас – и в будущем. Что скажете?

Корсаков задумался. Предложенная полковником помощь, с учетом всех открывшихся за прошедший год подробностей, действительно могла оказаться неоценимой. Если бы не жандарм, Владимир до сих пор мог сидеть в тюрьме, ни на шаг не приблизившись к настоящему убийце. Да, он дал матери слово, что уничтожит всех, кто посмел угрожать Корсаковым, но нельзя же из-за жажды мести обрубать единственную ниточку, что тянется к истинным кукловодам, стоящим за тайнами, что только-только начал разгадывать отец, пока его не остановили.

С другой – насколько вообще можно доверять полковнику? Он, несомненно, ведет собственную игру, в которой Владимиру отведена роль разменной фигуры. Ладьи, например (корсаковское самолюбие не дало бы ему считать себя пешкой ни при каких раскладах). Жандарм явно скрывал, что на самом деле произошло несколько минут назад – и Корсаков догадывался, кто справился с караконджулом вместо него. Раз полковник сейчас жив и стоит перед ним – то его истинные возможности как минимум не уступают существу из зеркала. А значит, предлагаемый им союз вполне может оказаться сделкой с дьяволом. Возможно, даже буквально.

– Так что скажете, мое условие принято? – настойчиво повторил жандарм.

– Черт с вами, я согласен, – кивнул Корсаков.

– Отличный выбор слов! – Полковник зажмурился, словно кот. – Предложил бы ударить по рукам, но мы оба знаем, что это не наш случай.

– Не хочу вас отвлекать, но все же – что нам делать дальше? – напомнил о своем существовании Горегляд.

– А дальше, Христофор Севастьянович, мы будем охотиться на живца, – заявил Владимир. – И на этот раз добыча от нас не уйдет. Между караконджулом и тем, кто его призвал, существует связь. Чем слабее тварь, тем ближе ей необходимо быть к своему хозяину. А без своего зелья или свежей крови и органов жертв, караконджул слабеет быстро.

– И как он выведет нас к хозяину?

– Видели когда-нибудь лозоходцев, которые ищут подземные воды, чтобы выкопать колодец? – поинтересовался Корсаков.

– Ну да, доводилось…

– Так вот. – Владимир повернулся и почти с нежностью посмотрел на прибитую к стене тварь. – Караконджул будет нашей лозой.

XXI

Смоленск, июнь 1881 года

В свете лучей восходящего солнца шестигранная башня из красного кирпича, возвышавшаяся перед ними, казалась кроваво-багряной. Они стояли на гребне зеленого холма на самой окраине старого Смоленска.

– Только наступит двенадцатый час ночи, то из башни начнут выходить целые вереницы страшных образин, одетых в разные платья. У иных торчат на голове крутые, высокие рога, а сзади волочатся мохнатые хвосты, – процитировал на память Корсаков.

Горегляд, державший могучей хваткой караконджула, покосился на него как на сумасшедшего. Полковник не удостоил даже взглядом.

– Добро пожаловать к одной из достопримечательностей этого чудесного города, – счел нужным пояснить Владимир. – Башня по прозванию «Веселуха», которой некий господин Эттингер даже посвятил одноименную книжицу^[111].

– Познавательно, – сардонически заметил полковник. – Уверены, что мы на месте?

– Наш пленник врать не станет, не так ли? – мрачно усмехнулся Корсаков, взглянув на караконджула.

Они опутали существо заговоренными цепями из коллекции Михаила Васильевича, подавив его силу и возможность покинуть тело Макеевой. Хоть тварь и так выглядела неспособной даже на малейшее сопротивление, рисковать Корсаков не собирался. Руки караконджула они зафиксировали в вытянутом состоянии, отчего он казался особо оборванной нищенкой, просящей подаяние. С ладоней свисал корсаковский маятник, сейчас, вопреки всем законам физики, отклонившийся от земли на 45 градусов, будто бы в башне располагался магнит, притягивающий его к себе.

– Не по-людски это все-таки, – сочувственно пробасил Горегляд.

– По отношению к Авдотье? – уточнил полковник. – Вы не хуже меня знаете, что мы ничего не сможем для нее сделать. После того как ею завладел караконджул, это просто пустая оболочка.

– Которую мы захороним со всем причитающимся уважением, когда все закончится, – добавил Владимир, чтобы как-то поддержать Христофора Севастьяновича.

– Думаете, хозяин твари там? – спросил жандарм, кивнув в сторону башни.

– Не совсем. Под ней есть «слух» – тайная галерея, для незаметного перемещения. К тому же часть стен, скорее всего, тоже превратили в катакомбы, растаскивая из них кирпич. Если двигаться вдоль крепостного вала на юг, то вскоре можно наткнуться на дом Баранова. Скорее всего, именно отсюда караконджул нашел свое предыдущее тело, а значит, и убежище его хозяина где-то под землей или в стене.

– Тады чего мы ждем? – решительно спросил Горегляд и, отпустив существо, сделал шаг к пролому в крепостной башне. Стоило ему это сделать, как вокруг шестигранника вспыхнул невыносимо яркий зеленый огонь в человеческий рост. Христофор Севастьянович отпрянул, лихорадочно пытаясь сбить язычки пламени, успевшие заняться на его поношенной одежде.

– Чего-то в этом духе, – сухо сказал полковник. – Что думаете, Корсаков?

– Мои мысли вам не понравятся, – ответил Владимир. – Кажется, у нас есть ключ, но всех провести внутрь не удастся.

– Ключ? Який яшчэ ключ? – Горегляду удалось потушить одежду, и теперь он выжидающе смотрел на Корсакова. Вместо ответа тот подошел к впавшему в кататоническое состояние караконджулу и оценивающе взглянул на пламя.

– Корсаков, вы что задумали? – подозрительно спросил полковник, но было поздно. Владимир толкнул существо вперед, в пламя, и сам бросился следом. В последний момент огонь расступился, пропуская караконджула сквозь себя. Корсаков обнял тварь и буквально ввалился вслед за ней внутрь зеленого кольца. Спину и пятки обожгла дикая боль. Караконджул, а за ним и Владимир рухнули по ту сторону защитного пламени. Корсаков с шипением покатился по земле, сбивая с себя огонь.

– Владимир Николаевич, вы з розуму сошли? – вскричал Горегляд, оставшийся снаружи.

– Честное слово, если бы мне платили каждый раз, когда кто-то задает этот вопрос… – проворчал Корсаков, поднимаясь и осматривая спину и ноги. Вопреки ожиданиям ущерб оказался не таким уж страшным. Щегольский сюртук смог уберечь хозяина от серьезных ожогов, хотя для появления в приличном обществе уже не годился.

– Умно придумано, – одобрительно заметил полковник. – Если не считать того, что вы теперь один на один с призвавшим караконджула, Корсаков.

– Думаю, я справлюсь, – отозвался Владимир, разглядывая вход в башню.

– Только помните – вы обещали мне его живым, – напомнил жандарм с интонацией, не оставляющей никаких сомнений в дальнейшей судьбе Корсакова, если он посмеет ослушаться.

– Пожелали бы лучше удачи, – поморщился Владимир, поднимая с земли караконджула.

– Удачи! – к его удивлению, отозвался полковник.

– С Богом! – эхом вторил ему Горегляд.

* * *

Спускаясь по винтовой лестнице, Владимир невольно задумался о превратностях восприятия. На протяжении нескольких дней, а если вспоминать Болгарию – то и лет, караконджул оставался для него источником ночных кошмаров, загадочным и неуловимым противником, скрывающимся за каждой тенью. А теперь Корсаков толкает опутанное цепями беспомощное существо перед собой, чтобы не угодить в очередную ловушку. В иных обстоятельствах он даже позволил бы усмехнуться над иронией происходящего, но не в этот раз. Их шаги гулким эхом отскакивали от лестничных сводов – не лучшая маскировка, однако Владимир не сомневался, что обитатель башни узнал о его визите, стоило им с тварью миновать огненное кольцо. Подтверждение он получил очень скоро.

– Я все гадал, когда ты придешь. Пожалуй, в какой-то момент это стало неизбежно, – донесся до него знакомый голос, когда Корсаков и караконджул достигли подножия лестницы. И хотя все сомнения Владимир оставил в старом фамильном доме на Большой Дворянской, окончательное понимание, кто же на самом деле ждет его в подземелье, отдалось в груди глухой болью.

Они с тварью оказались в длинном подвальном зале с покатым потолком. Помещение освещали факелы, вставленные в старые чугунные кольца на стенах. Вопреки ожиданиям зал больше напоминал тайный кабинет его отца, чем логово темного колдуна. В дальнем конце – письменный стол с удобным креслом, на нем – книги и бумаги в идеальном порядке. Хрустальный кувшин с вином. Ваза с фруктами. Истинное предназначение выдавали медный круг, вмурованный в пол и окруженный письменами цвета запекшейся крови, да источающий ставшее знакомым зловоние котел. Владимир оттолкнул караконджула в сторону – и взглянул в глаза человеку, беззаботно восседающему на столе напротив. Облачен он был в дорогой черный костюм свободного покроя. Седые волосы безукоризненно зачесаны назад. В руке лениво покачивался винный бокал.

– А ты ведь даже не удивлен, – с легкой обидой заключил Михаил Васильевич Корсаков. – Жаль, я думал, мне удалось закрутить неплохую интригу. Когда ты догадался?

– Этой ночью, когда вновь пережил воспоминания из Болгарии, – ответил Владимир. – Ведь ты единственный, кто связывал те события и нынешний спектакль, что разыгрался по твоей воле в Смоленске. Когда я это понял, все встало на свои места.

– Расскажешь? – заинтересованно спросил дядя, пригубив вино.

– Если хочешь, – пожал плечами Корсаков. – Перед смертью Юсуф обмолвился, что у него остался «союзник среди вас». Возможно, речь шла об армии или даже ближайшем окружении, но потом я вспомнил, что говорил отец про твои отлучки за линию фронта. Мы-то думали это твой авантюризм гонит тебя в рейды по турецкой территории. Но сейчас я уверен, что во время одной из них вы и сговорились с Юсуф-беем. Он запустил цепочку событий, следуя за тварью. Якобы отправившись в погоню, но на самом деле – приглядывая. Направляя. Когда караконджул достиг пещерного храма, ты же должен был проследить, что отец проглотит наживку. Вот только он оставил тебя в Тырново. Тогда Юсуф дал себя обнаружить и присоединился к нашему отряду для того, чтобы удостовериться в успехе своей твари. Или закончить работу за нее. А ты остался в тылу, вне всяких подозрений. Я в чем-то не прав?

– Пока все более-менее точно, – не стал отпираться Михаил.

– Что касается Смоленска, то ты сам дал мне все ключи, – продолжил Владимир. – Ты вернулся из поездки за неделю до меня, одновременно с первым убийством в городе. Его пришлось совершить потому, что зелье, продлевающее жизнь твоему гомункулу в человеческом теле, еще не было готово. Соответственно потребовались сердце и печень. Это поддержало существование твоего слуги, но тебе все равно нужны были ингредиенты – и ты забрал их из лаборатории, когда, якобы из вежливости, заглянул в Корсаково. К этому моменту предыдущее тело пришло в негодность, и ты выпустил тварь в катакомбы, через которые она нашла новую оболочку. Купца из Рославля. Но цепочка из трупов, начавшаяся еще в Витебске, привлекла к вам ненужное внимание – и по следу увязался Горегляд, который выследил купца Баранова и попытался изгнать из него караконджула…

– Вообще-то существо лучше называть гончей Раката, но это так, придирка, – вставил фразу Михаил.

– Как угодно, – отмахнулся Владимир. – Важно, что твой слуга снова остался без тела, однако ему повезло прицепиться к случайной свидетельнице. Но ты… Ты испугался, когда узнал, что мы с Кудряшовым близки к поимке Горегляда. Христофор Севастьянович не стал бы открываться перед околоточным, тот просто не поверил бы ему. Но я… Я бы его выслушал. И, лишившись столь удобного подозреваемого, вновь начал бы размышлять. А зная даты твоего визита в Витебск, сопоставил бы их с историей Горегляда. Поэтому и понял, что единственный твой шанс выпутаться – это вовремя исчезнуть и бросить тень на кого-то из близких. Твой выбор пал на Верне. В предательство матери или помешательство отца я бы не поверил, а вот слуга – вполне удобный кандидат. И я почти попался на удочку, особенно после твоей внезапной «гибели».

– Да, в тот момент это показалось мне хорошей идеей. Но что же меня все-таки выдало?

– Да ничего, на самом деле. Просто в центре мозаики, в которую медленно складывалось мое расследование, образовалось пустое пятно, которое мог заполнить только ты. Никто другой не смог бы разыграть этот спектакль. И тогда я вспомнил старый добрый принцип: не спеши предполагать, что человек мертв, пока не увидел тела. Кого ты прикончил вместо себя?

– Дворецкого, – скривился дядя. – Этот неуклюжий болван меня порядком утомил. Что ж, браво! Видимо, я недооценил тебя. Для меня ты так и остался нескладным маленьким балбесом, который вечно прячется за отца и брата. Извини, признаю, что ошибался.

– Не нужны мне твои извинения! – крикнул Корсаков. – Лучше скажи зачем? Как ты мог предать свою семью?!

– Какой банальный вопрос, – фыркнул Михаил. – Просто так это и не объяснишь. Если вкратце – я встретил одного человека, который открыл мне глаза на истинное положение вещей. Вся эта благоглупость, которой нас учили с детства, что потусторонние силы – это лишь неразумная стихия, была ложью. – В его глазах загорелся фанатичный огонек, которого Владимир никогда не видел раньше. – Мне было явлено обратное. У этих сил есть разум и воля. Когда они говорят с тобой – ты подчиняешься. Или перестаешь существовать. Но пока ты не увидишь это своими глазами – все равно не поймешь, о чем я говорю…

– И это все? Ради этого ты свел с ума моего отца? Убил моего брата?

– Я же говорил, не поймешь. Возможно, если бы ты не перешел дорогу нашему обществу, у тебя был бы шанс увидеть все своими глазами…

– Обществу?

– Ну да, – подтвердил дядя. – Клуб единомышленников, так сказать. Объединенных общей верой и целями. Я, между прочим, ценными знаниями с тобой делюсь. Ради них твой знакомый полковник даже лично примчался в Смоленск. И, уверен, приказал тебе взять меня живым.

– Я пока еще раздумываю, слушаться мне его или нет, – раздраженно ответил Владимир. – И кто же входил в этот круг по интересам? Юсуф? Кто-то из тех, кого мне удалось остановить?

– Юсуф – да. Его потеря стала для нас ударом. Но его план, между прочим, сработал. Только вместо моего брата поводом для раздора на конклаве стал он сам. Что же до твоих так называемых успехов, то нет. Ни один из них не был посвящен в тайну нашего существования. Просто пешки, послушно выполнившие волю игрока. Что же до моих драгоценных родичей, то зря ты меня обвиняешь. Тут, мне кажется, у нас куда больше общего.

– Общего?! С тобой?! – прорычал Владимир.

– Вот только не говори, что тебе никогда не казалось, что тебя обделили в этой жизни! – усмехнулся Михаил. – Что все самое лучшее, что могло достаться тебе, забрал кто-то другой. Просто потому, что родился раньше. Славу. Уважение. Власть. Николаю досталось все. Первенец! Глава семьи! Всеми любимый и уважаемый! Меня же ждали только остатки с барского стола да перспектива провести всю свою жизнь в тени старшего брата. Поэтому, прошу, не стоит кривить душой передо мной – ты очень хорошо меня понимаешь. Можно сказать, я даже оказал тебе услугу. Освободил тебя от груза, с которым мне пришлось прожить пять десятилетий. Неужели ты сам никогда об этом не задумывался?

«Нет! – хотел крикнуть Корсаков. – Я ни капли не похож на тебя!» Рвануться вперед, ударить по усмехающейся физиономии, растоптать, растерзать, разорвать в клочья, как это происходило с жертвами караконджула. Но Владимир понимал, что эти мысли лишь отчасти принадлежат ему. А еще он вновь вспомнил слова отца. Те, что были сказаны в пылу ссоры, но от этого не утратившие своей безжалостной правдивости.

«Не смей врать себе. Не важно, задал ли тебе кто-то вопрос или ты задался им сам, но ты должен задуматься и честно на него ответить. Хотя бы для самого себя».

Владимир проглотил рвущийся из груди крик. Закрыл глаза. Глубоко вдохнул и с шумом выдохнул. А затем посмотрел на Михаила и ровным голосом ответил:

– Я мог сколько угодно обижаться на брата и отца. Это правда. Но не проходит ни дня, ни часа, ни минуты, чтобы я не мечтал – от всего сердца, от всей души, отчаянно – увидеть их вновь, живыми и здоровыми. Ты не оказал мне услугу. Ты проклял меня до конца дней искать каждого, кто стоит за тобой. Кто дергает тебя за ниточки. Кто нашептывает ядовитые слова тебе в ухо. Однажды я найду их – и заставлю заплатить. Каждого и сполна. Ни один не скроется от меня. Ни они, ни ты.

– Я и не намерен скрываться, – довольно улыбнулся Михаил, словно только и ждал этого ответа. – Скрываются проигравшие. Я же – на стороне победителей. А потому…

Дядя молодцевато спрыгнул со стола и извлек из-за него пару сабель, в которых Корсаков мгновенно опознал любимое оружие из коллекции Михаила. Они уже сходились в бою – совсем недавно, каких-то несколько дней назад, в фехтовальном зале.

– Уважишь старика? – азартно спросил дядя и швырнул одну из сабель Владимиру. Тот поймал оружие в воздухе и молча вытянул лезвие из ножен.

– Глупо! – шепнула тень Петра. «Глупо!» – сказали бы отец, мать, Жорж, Горегляд, жандармский полковник – да любой здравомыслящий человек. Глупо соглашаться на дуэль с непобедимым фехтовальщиком. Корсаков уже знал, что дядя не просто так предложил ему потренироваться перед своим исчезновением. Нет, Михаил уже тогда представлял, что рано или поздно может сойтись в схватке с племянником, а потому специально оценил силы будущего противника. Но советчиков сейчас не было рядом. А Корсаков – и злое, голодное существо, таящееся глубоко внутри него – хотели одного и того же. Под ироничным взглядом дяди Владимир проверил заточку, крутанул саблю в руке и двинулся навстречу противнику. Михаил не заставил себя ждать.

Они сошлись в центре зала. Атаку начал Корсаков. Внутри него кипела ярость – но не горячая, ослепляющая, ведущая к ошибкам. Нет, это было холодное и расчетливое чувство. Стремление остаться в живых – и причинить врагу как можно больше боли. Михаил, ожидавший безрассудных широких взмахов саблей, поначалу опешил. Владимира сейчас сдерживало лишь понимание, что дядя также нужен им с полковником живым – иначе след, ведущий к его покровителям, оборвется. Ну и приходилось помнить, что Михаил куда более опытный противник. В результате их дуэль напоминала схватку кобры и мангуста. Они сходились и расходились, кружа по центру зала. Владимир старался зацепить противника, оставить как можно больше болезненных порезов, чтобы измотать и заставить сдаться. Его дядя стремился нанести один удар – зато смертельный.

Михаил, начавший дуэль с презрительной усмешкой, быстро изменился в лице. Вместо легкой победы над неумелым щенком, он сошелся с противником, который мало в чем уступал ему самому. Дядя попытался поймать Владимира «адской четверкой» – коварным польским ударом снизу вверх, однако сам едва не напоролся на хлещущий выпад. Михаил снова атаковал, на этот раз с уклончивым маневром – вместо прямого выпада он резко шагнул влево, надеясь обойти защиту Владимира. Но тот резко уклонился, выставив лезвие перед собой, готовый как отразить следующий удар, так и атаковать самостоятельно.

– Ты сам научил меня этому финту, – притворно извинился Корсаков.

– После нашей тренировки я уж было подумал, что ты все позабыл, – усмехнулся дядя. – Рад был ошибиться.

Еще не закончив предложения, он скользнул своей саблей по клинку противника, почти уколов его. Владимир отскочил назад, уходя от удара, а затем отбил лезвие в сторону и контратаковал сам. Он понимал, что его единственный шанс – не дать противнику даже долю секунды передышки. Владимир воспользовался замешательством дяди и нанес серию молниеносных ударов, один из которых разорвал рубашку и окрасил белую ткань алым. Кровь, брызнувшая с острия сабли, оставила тонкую полоску на каменном полу.

– Неплохо, – азартно прорычал Михаил. Он попытался сказать что-то еще, но Владимир понял, что дядя пытается вновь отвлечь его, и не поддался. Вместо этого он резко рванул вперед, сокращая дистанцию и одновременно нанося удар. Сабля обрушилась на противника широкой дугой. Лезвия сошлись с оглушительным лязгом. Владимир почувствовал, как клинок врага дрожит под его натиском, но дядя не сдал позиции.

Внезапно Михаил изменил тактику. Вместо очередного удара он вложил всю силу в рывок, пытаясь увести саблю Владимира вбок. Но тот удержал клинок и, ловко развернувшись, провел неожиданный боковой удар. Лезвие Владимира оставило глубокую царапину на плече дяди, и тот, охнув, отступил.

Михаил, пошатнувшийся от удара, выпрямился, бросив на Владимира долгий, тяжелый взгляд. Его лицо исказила ухмылка – злобная и торжествующая.

– Очень неплохо! – прохрипел дядя, прижимая руку к окровавленному плечу. – Пожалуй, ты заслужил, чтобы с тобой перестали играть.

Словно в подтверждение своих слов Михаил резко перешел в наступление. Его сабля сверкнула в слабом свете факелов, размытым пятном ринувшись в сторону Владимира. Корсаков едва успел отразить удар. Потом второй. Третий.

Дядя стал опасно напористым. Каждый его выпад был точен и рассчитан, каждый удар отдавался болезненной вибрацией в запястьях Владимира. Он понимал, как с каждой секундой теряет контроль над ситуацией. Михаил тоже почувствовал его слабость. В глазах дяди Корсаков прочитал предвкушение очередного триумфа.

– Ты слишком медлишь, Володя, – прошипел Михаил, резко замахиваясь.

Сабли мелькали в воздухе со все возрастающей скоростью, звонко сталкиваясь и высекая искры. Однако опыт начинал брать свое. Владимир уступал Михаилу пространство, шаг за шагом пятясь назад. Вскоре острие дядиной сабли полоснуло его по плечу – и лишь отчаянный пируэт позволил ему уйти от следующего удара.

Довольная улыбка вернулась на лицо Михаила. Он все больше и больше кружил вокруг молодого соперника, путая его ложными финтами и ударами из неожиданных позиций. Поединок неуклонно двигался к единственному возможному завершению. Владимир отступал, чувствуя, как напрягаются легкие. Плохая позиция, слишком близко к стене. Он пытался перехватить инициативу, но Михаил давил без остановки, как волк, подгоняющий загнанную добычу. Следующий удар обрушился сверху столь быстро, что Владимир едва успел вскинуть саблю и остановить его. Оружие столкнулось с такой силой, что лезвие дядиной сабли вгрызлось в сталь клинка Корсакова. Михаил вошел в клинч. Владимир не мог высвободить свою саблю. Он хотел бы ударить Михаила кулаком в бок, но знал, что, сняв левую руку с рукояти, не сможет сдержать натиск противника. Он попытался пнуть Михаила, но дядя предвидел это и опередил его, ударив носком сапога ему в голень. От острой боли Владимир пошатнулся и уперся спиной в кирпичную кладку. Острие дядиной сабли чиркнуло по стене, почти достигнув головы Корсакова. Михаил усмехнулся и надавил сильнее. Он считал, что уже победил, и спасти Корсакова может только чудо.

Чуда не потребовалось. Корсакову удалось удивить врага. Он резко сместил усилие на рукоять, пропустив Михаила мимо себя, а затем со всей силы впечатал гарду в дядин нос. Раздался отвратительный треск, за которым последовал отчаянный вопль. Дядя отпрянул, зажимая окровавленный скошенный нос свободной рукой.

– Поди, не ожидал ты такого, а? – издевательски осведомился Владимир, дерзко отбросив в сторону свой клинок.

Михаил зарычал и вновь бросился в атаку, вздымая саблю над головой. Раздался оглушительный грохот – и дядя вновь закричал от невыносимой боли. Оружие со звоном выпало из его изуродованной попаданием пули руки. Следом рухнул, зажимая хлещущую из развороченного запястья кровь, сам Михаил.

Владимир опустил дымящийся ствол револьвера, который он перед выстрелом извлек из кармана сюртука, и шагнул вперед, наступив на простреленную руку врага. Пинком второй ноги он подбросил вверх дядину саблю, перехватил ее левой рукой – и обрушил на медное кольцо в окружении ритуальных символов. Металл звякнул о металл. Медь проиграла стали. Круг разомкнулся.

– В чем твоя ошибка? – громко, чтобы перекрыть жалобные стоны дяди, спросил Корсаков. – Ожидать, что я буду честно драться с шулером!

За спиной нечеловечески взвыл караконджул. Черная жижа извергалась из его глаз, носа и рта, с шипением падая на пол и испаряясь. Тело, некогда принадлежавшее Авдотье Макеевой, сотрясали жуткие, ломающие кости конвульсии, похожие на пляску святого Витта.

– Знакомое зрелище? – не удостоив умирающего караконджула взглядом поинтересовался у дяди Корсаков. – Хотя… Нет, откуда тебе знать? Тебя же не было в той пещере! Ты предал близких и решил оставить руки чистенькими. Но твой слуга может быть сколь угодно неуязвим, пока не удастся разрушить заклинание, его призвавшее. Юсуф использовал четки, ты – ритуальный круг. Надежнее, но результат вышел тот же.

Он присел рядом с распростертым Михаилом Васильевичем и процедил:

– Позволь, задам вопрос еще раз: зачем? Почему именно сейчас? Для чего тебе потребовался спектакль с посланием блудному сыну и тварью в Смоленске?

– Мне приказали, – простонал дядя. – Сказали, что тебя нужно убить. Они считали твое спасение после предыдущей встречи с гончей Раката счастливой случайностью, аномалией. Поэтому решено было использовать ее еще раз. Они были уверены, что ты не сможешь пройти мимо, если поймешь, что кто-то вновь повторяет болгарские убийства – и оказались правы. Они отдали мне зародыш гончей, объяснили, как его питать по дороге, и велели выпустить в Смоленске, чтобы завлечь тебя.

Михаил Васильевич застонал и скривился от боли.

– Поверь, ты мне всегда нравился. Я пытался объяснить им, что ты не представляешь угрозы, но они были неумолимы.

– Возможно, стоило начать именно с этой фразы, а потом уже переходить к тому, какую услугу ты мне оказал, убив моего брата, – с мрачной усмешкой заметил Владимир. – Что это за «они» такие? Где ты с ними встречался? Кто принимал решения за тебя? И безликое общество меня, прости, не устроит. Мне нужны имена.

– В Будапеште. Там мне дали гончую и велели вернуться обратно. Но я не знаю имен! Мы были в масках, всегда в масках!

– В таком случае зачем мне оставлять тебя в живых? – жестко спросил Корсаков.

Он вновь вскинул револьвер, нацелив его на голову Михаилу, и взвел боек. Однако вместо выстрела зал наполнился эхом грозного окрика:

– Корсаков!!!

Владимир и Михаил синхронно обернулись к лестнице в подземелье. Из нее, чуть согнувшись под низким потолком, появился полковник. Он невозмутимо осмотрел зал, а затем, присмотревшись к дяде и племяннику, привычно осклабился:

– Согласен, в следующий раз мне стоит быть конкретнее. Владимир Николаевич, мне кажется, у нас был уговор? Будьте так любезны, опустите револьвер. Пока я не разозлился.

Владимир перевел взгляд с него обратно на Михаила. Внутренний голос продолжал шептать: «Стреляй. Он это заслужил. Ты обещал матери, что отомстишь за отца и брата. Этот трус не заслуживает жизни. Стреляй!»

– Я понимаю, что вы чувствуете. – В голосе жандарма появились вкрадчивые нотки. – Но, если мы хотим выяснить, кто стоит за предательством Михаила Васильевича и за всеми событиями последних лет, он нужен мне живым.

– Владимир Николаевич, – пробасил за его спиной спустившийся следом Горегляд, мгновенно заполнивший собой значительную часть зала. – Не стоит. Тьфу на него! Не бярыце гр эх на душу!

Михаил молчал. Он верно понял, что любая попытка открыть рот и попытаться защитить себя может стоить ему жизни. Разумным выходом оставалось только молчание. Он потупил взор, сотрясаемый мелкой дрожью.

Хотя на самом деле прошло не дольше нескольких секунд, Владимиру показалось, что он раздумывал целую вечность. Наконец он аккуратно вернул боек на место и опустил револьвер.

– Благодарю, – проскрипел полковник.

– Только у меня к вам будет просьба, – тихо сказал Корсаков, отступая от дяди и пряча револьвер в карман. – Когда до него доберутся ваши заплечных дел мастера, вы уж скажите, чтобы они не сдерживались.

– Какой ты все-таки болван. – Насмешливость вернулась к Михаилу, стоило непосредственной опасности отступить. – Никто не будет меня пытать. Я слишком ценен. Нет, меня разместят в каком-нибудь комфортном дворце, будут отменно кормить и поить дорогим вином. Не так ли, господин полковник?

Жандарм не ответил сразу. Вместо этого он задумчиво профланировал к лежащему на полу пленнику. Разглядывая его, как неприятного, но любопытного жука, полковник внезапно поставил ногу на кисть мужчине. Туда, откуда несколькими секундами ранее убрал ступню Владимир.

– Кажется, вы путаете меня с какой-то другой богадельней, Михаил Васильевич, – с ухмылкой произнес жандарм. – А что до замечания вашего племянника, то у меня нет заплечных дел мастеров. Предпочитаю общаться со столь важными гостями самолично.

С этими словами он надавил на руку пленнику, отчего зал вновь наполнился отчаянным воплем. Горегляд поморщился – Владимир так и не понял, что вызвало у здоровяка большее отвращение: страдания Михаила или удовольствие, написанное на лице полковника.

– Пойдемте отсюдова, Владимир Николаевич, – пробормотал он, положив тяжелую руку на плечо Корсакова.

XXII

Смоленск, июнь 1881 года

Поезд, окруженный клубами дыма, солидно ухая, подполз к краю платформы и остановился. Пассажиры высыпали на дебаркадер, спеша по своим делам или обнимаясь с близкими, что пришли их встретить. Мало-помалу перрон начал пустеть. Последними на подножку вагона вышли Корсаковы – Николай и Милица.

Владимир и Жорж подскочили к ступенькам одновременно. Сначала помогли спуститься отцу, затем Корсаков подал руку матери. Хоть он и понимал, что надежда иррациональна, но все равно еле-еле сдержал слезы, взглянув в глаза Николаю Васильевичу. Почему-то он ждал, что события последних дней, поимка предателя и изгнание караконджула помогут отцу оправиться, побороть перенесенную травму и склеить рассудок обратно из сотен и сотен осколков. Но ошибся. Николай Васильевич по-прежнему взирал на мир благостно-рассеянным взглядом блаженного дурачка.

– Значит, все кончено? – спросила Милица.

– Куда там! – закатил глаза Владимир. – Все только начинается. Но одна страница уже точно перевернута. – Он украдкой посмотрел на Жоржа и продолжил: – Хотя вам по-прежнему грозит опасность, по крайней мере, я уверен, что оставляю вас в надежных руках.

Старый камердинер смутился, но постарался не подать вида. Четверка медленно двинулась к экипажу, ждущему за пряничным зданием вокзала на разъезжем кольце.

– Я недолюбливала Михаила, но мне и в голову не могло прийти, что он способен на такое, – печально сказала мать.

– Как и мне, – подтвердил Владимир.

– Не сочти мои слова жестокими, но, возможно, ты совершил ошибку, оставив его в живых.

– Он… Знает… – внезапно проговорил Николай. – Тех, что таятся… Что ждут… За дверью…

Владимир с матерью остановились, ожидая продолжения, но Корсаков-старший лишь задумчиво улыбнулся, вновь замкнувшись в себе.

– Не знаю, говорил это отец осознанно или нет, но я согласен с ним, – сказал Владимир. – Если дяде что-то известно, то полковник вытащит это на свет божий. И, зная жандарма, данный процесс будет весьма болезненным.

– Но стоило ли отдавать его Шестой экспедиции? – спросила мать. – Ты уверен, что они поделятся с тобой своими находками?

– Конечно, но так, чтобы это было выгодно им, – усмехнулся Корсаков. – Однако альтернативой было бы запереть Михаила в наших подвалах и пытать самостоятельно.

Милица бросила на сына выразительный взгляд, свидетельствующий о том, что идея не кажется ей такой уж отвратительной.

– К тому же я тоже не буду сидеть без дела, – не обратил на нее внимания Владимир. – У меня остались две ниточки, которые могут привести меня к тем, кто стоял за дядей. Отцовские записи и конклав в Венеции этой осенью. Может статься, что я доберусь до них раньше, чем жандармы.

Они подошли к открытой коляске. Жорж занял место на козлах рядом с кучером, а Корсаков помог забраться на сиденья матери с отцом.

– Ты не едешь? – спросила Милица.

– Буду к ужину, – пообещал Владимир. – У меня остались кое-какие дела в городе.

* * *

Прошедшие несколько дней полковник провел в Смоленске, деятельно доказывая всем, от губернатора и полицмейстера до преосвященного и редакторов газет, что в вверенном им городе не случилось ровным счетом ничего необычного. Жандарм был столь убедителен, чередуя лесть с вежливыми угрозами, что к концу недели все власть имущие пребывали в полной уверенности, что никаких убийств, погонь и загадочных исчезновений не произошло. Но главное – они согласились употребить свою значительную власть, дабы заставить сомневающихся горожан в это поверить.

Корсаков предоставил городской особняк на Большой Дворянской в полное распоряжение полковника и Горегляда, которому после полицейского рейда все равно было некуда идти. Именно их Владимир и отправился навестить, тем более что оба планировали вскоре покинуть Смоленск.

Перед возвращением Жорж со слугами из загородной усадьбы привел городской дом в порядок – отмыл оставшуюся кровь, заменил разбитые окна, снял с петель простреленные двери и сделал все возможное, чтобы устранить следы жутких событий, произошедших за последнюю неделю. Полковник оккупировал весь второй этаж, Горегляд – одну-единственную комнатушку на первом.

Христофор Севастьянович ждал Владимира в саду. Он с довольным видом наблюдал, как по траве разгуливает Серый. Пока что неуверенно и с легкой хромотой, но уже вполне бодро. Завидев Корсакова, пес подошел к нему, деликатно обнюхал протянутую руку и приветственно вильнул хвостом.

– Вы ему нравитесь, Владимир Николаевич, – заметил Горегляд.

– Еще бы, – проворчал Корсаков. – Зря я, что ли, всю неделю таскал ему угощения из лучших мясных лавок. Как он?

– Как видите, заметных переломов вроде нет, хотя досталось ему порядочно. Ну да ведь не зря говорят, «заживает как на собаке». Все с ним будет хорошо.

– Я рад. – Корсаков потрепал пса по холке, уселся за садовый столик и предложил Горегляду сделать то же самое. – Не надумали задержаться?

– Нет, Владимир Николаевич, и так меня долго дома не было. Делов небось накопилось. Это ж вы можете привередничать и выбирать, кому помогать. А у меня долг – заботиться обо всем городе.

– И на конклав, значит, не поедете?

– Да кому ж я там нужен! – хохотнул Христофор Севастьянович. – Нет, для этих ваших собраний я мордой не вышел. Но вы уж донесите им, с какой бедой мы можем столкнуться. И постарайтесь, чтобы вас услышали.

– Постараюсь, – пообещал Корсаков.

– И вот еще что. – Горегляд понизил голос. – Не хотел говорить при этом вашем синемундирном. Но смотрите, какая штука получается… С вами не все ладно.

– Как это? – спросил Корсаков, хотя прекрасно знал ответ.

– Да вы и сами догадываетесь, чать, не дурак. – Христофор Севастьянович оставался смертельно серьезен. – Я сразу этого не заметил, а зря. Но чем дольше об этом думаю, тем меньше сомневаюсь. Хворь в вас сидит. Черная, что безлунная ночь. И хоть именно она спасла меня от караконджула, намерения у нее недобрые. Если бы я знал, как вам помочь – не задумался бы ни на мгновение. Но такие вещи мне неподвластны. А значит, придется вам сражаться с этой бедой самому. Главное – не поддавайтесь ей. Как бы она ни убеждала, как бы ни соблазняла. Вы добрый человек. Я это бачу, и Серый чует. Но то, что в вас сейчас сидит – чистое зло. Коль дадите слабину, оно вас поглотит. Разумеете?

– Возможно, – уклончиво ответил Владимир.

– Дело ваше, – пожал плечами Горегляд. – Но вы бы подумали еще вот над чем. Жандарм этот видит вас насквозь. Это ж он вернул вас обратно, когда хворь вас изнутри чуть не одолела. А раз так – то какой силищей он обладает? И для чего хочет ее употребить? Вы уж его опасайтесь.

– Хорошо, – согласился Корсаков, не зная, что еще сказать.

– Ну вот и славно. – Христофор Севастьянович неуклюже поднялся из-за стола и свистнул Серого. – А мы пойдем, пожалуй. Пора нам домой.

– Я куплю вам билеты.

– На поезд, что ли? Такой образине, да с волкодавом? Нет уж, мы своими ножками. Да и мир не без добрых людей, подвезет какой-нибудь мужичок на телеге или рыбак на плоту. Бывайце, Владимир Николаевич. Заглянете к нам в Витебск – уж потрудитесь навестить.

– Обязательно! И спасибо вам за все, Христофор Севастьянович. – Корсаков протянул ему руку. Горегляд крепко ее пожал, развернулся и двинулся прочь. Владимир проводил его с Серым до порога, а потом стоял на крыльце и смотрел, пока человек-гора и его верный пес не скрылись за поворотом.

* * *

Корсаков уже собирался вернуться обратно в дом, когда увидел знакомую фигуру, возникшую из ниоткуда напротив особняка Энгельгартов. Петр, в своей излюбленной лениво-расслабленной позе, что Владимиру так и не удалось полностью скопировать, привалился к деревцу и разглядывал крыльцо, словно на него вот-вот должна была выйти возлюбленная его юности.

– Откровенно говоря, я думал, ты меня покинешь после того, как я разоблачил виновника твоей смерти, – вполголоса, чтобы не привлекать внимания, заметил Корсаков, подойдя к брату.

– А что, ты почувствовал облегчение? Освободился от груза вины? – иронично покосился на него Петр.

Покопавшись в своих мыслях, Владимир ответил:

– Нет.

– Тогда и нет повода удивляться моему присутствию. Или, как мы уже выяснили, возможно, даже не моему. Скажи, слова Горегляда о сидящей внутри тебя хвори не поколебали твоего желания… Как там ты выразился в Москве? Обратить ее в оружие против наших врагов?

– Я все еще держу этот дух в узде, – ответил Владимир.

– Правда? – ухмыльнулся брат. – А по рассказу Христофора Севастьяновича, он некоторое время держал в узде тебя, пока не вмешался полковник. Который мало того, что распознал твою одержимость, так еще и загнал дух обратно в маленький неизведанный уголок твоего сознания, где дух привык обитать.

– Я больше не утрачу контроль, – твердо пообещал Владимир. – А вот познания полковника действительно все больше меня беспокоят.

– О, поверь, у тебя куда больше поводов для беспокойства, – серьезно сказал Петр. – Ты стараешься гнать от себя эти мысли, но не можешь от них избавиться. Иначе зачем бы тебе понадобился я, чтобы вновь их озвучить?

– О чем ты? – спросил Владимир, хоть и понимал, что это излишне. Перед ним стоял не брат. Петр лишь воплощал собой ту часть его разума, где Владимир старался закрыть свои страхи, боль, вину и мысли, слишком опасные для того, чтобы выразить их вслух.

– Хочешь услышать это от меня? – насмешливо спросил брат. – Что, позволь просветить тебя. Теперь ты помнишь, что на самом деле произошло в Болгарии. А произошло следующее – ты умер. Рухнул с утеса, промерз до костей и получил пулю в придачу. С таким, уж пардон, не живут. Однако наш теперь глубоко не уважаемый дядя нашел тебя живым и здоровым. Ни единой царапины. Как так получилось?

– Дух, что по ошибке призвал Юсуф, спас меня, – внезапно охрипшим голосом ответил Владимир.

– Исключительно по доброте душевной, конечно же? – прошипел Петр. Тень брата больше не язвила – она была в гневе. – И таким полезным даром еще наградил! Вот только ты знаешь, какую плату он хочет взамен…

– Говорю же, я не дам больше этому случиться, – уже не так уверенно возразил Владимир.

– Как скажешь. Только я ведь не поэтому завел разговор. И не это ты боишься услышать. Но выбора у тебя нет – слушай. Ведь однажды тебе придется найти способ изгнать из себя этот дух – иначе и твои близкие, и весь наш мир будут подвергаться страшной опасности. Так вот вопрос: если тебе это удастся, то что станет с тобой? Ведь все эти годы ты, братишка, жил взаймы. И рано или поздно придет час расплаты.

– Сударь, вы здоровы? – раздался рядом чей-то чужой голос. Корсаков заморгал и наконец обратил внимание, что рядом с ним остановился городовой. На лице служаки читалось неподдельное беспокойство. Еще бы – стоит молодой человек посреди Большой Дворянской и бормочет что-то себе под нос с испуганным видом.

– Благодарю, любезный, просто задумался, – со всем возможным спокойствием ответил Владимир. – Не стоит беспокойства.

– Уверен? Уверен, что не стоит? – расхохотался Петр за спиной городового. Образ брата принялся плыть, будто растопленный свечной воск, пока не сменился воспоминанием о том, каким Владимир видел его последний раз – грязным, измученным, с головой, вывернутой под неестественным углом.

* * *

Полковник появился под вечер. Выглядел он слегка усталым, но в целом довольным.

– Горегляд нас покинул? – уточнил жандарм, по-хозяйски устраиваясь в бывшем кабинете Михаила Васильевича. – Жаль. Хотел бы с ним еще потолковать напоследок. Ну да ладно, думаю, шанс еще представится. А вам, по лицу вижу, до смерти хочется что-то со мной обсудить, не так ли?

– Не до смерти, конечно, но осталось несколько вопросов, – признал Владимир.

– В таком случае за вашей спиной, в серванте, покоится недавно открытая бутылка феноменально хорошего хереса. Будьте так любезны, разлейте на двоих. У Михаила Васильевича, как выяснилось, довольно недостатков, но во вкусе ему не откажешь.

– Кстати, о дяде, – начал Корсаков, поставив перед полковником его бокал. Он прекрасно знал, что пытаться передать ему что-то бесполезно. – Вы ведь все заранее знали? Поэтому и приехали в Смоленск?

– Мне льстит ваша уверенность в моем всемогуществе, но поверьте на слово, ваше семейство оставалось вне моих подозрений, – ответил жандарм. – Что лишь подчеркивает, насколько изобретательны и убедительны наши враги. Я не допускал и мысли, что они могут перетянуть на свою сторону одного из Кор – саковых. Это поистине путающее развитие событий.

– Думаете, они могут подобрать ключик к кому угодно?

– Как мы уже говорили, ваши слабости они уже знают. Любопытство и преданность семье. А значит, будьте готовы, что они вновь ими воспользуются. Забавно, кстати, что ваши слабости прямо противоположны тем, что они нашли у Михаила Васильевича. Но, возвращаясь к вашему вопросу – да. Агенты нашего врага могут быть повсюду, от городского дна до государственных министерств. Многие из них даже не понимают, на кого работают и не знакомы друг с другом, или с вашим дядей. Одни работают по собственной воле, другие – по незнанию, третьи – под угрозой смерти. Но ключик теневые кукловоды подберут к каждому.

– Даже к вам? – невинно поинтересовался Корсаков, пригубив бренди.

– Нет, – твердо сказал полковник. – У меня нет слабостей, которыми можно было бы воспользоваться. Привязанностей, что можно обратить против меня. Пороков, что мне требуется удовлетворять. Я живу ради долга. Оберегать державу и государя от тех угроз, что недоступны никому, кроме меня. Поэтому для врага я непроницаем.

Владимир видел, что жандарм не хвастается, не кривит душой, не пребывает в фанатичном неверии. Он говорил тем же спокойным и рассудительным тоном, каким перечислял бы сильные или слабые стороны врага или союзника. Сухая констатация фактов. Но Корсаков все равно усмехнулся и заметил:

– В таком случае мы с вами только что нашли вашу слабую сторону.

– Поясните. – Впервые за время их знакомства Владимир видел жандарма слегка обиженным.

– Долг перед царем и отечеством, – пояснил Корсаков. – Если враг придет к вам и решит подобрать ключик, то зайдет он именно со стороны вашего долга. И предложит что-то такое, от чего вы не сможете отказаться.

– Хм… – Полковник глубоко задумался. – Спасибо вам, Владимир Николаевич. Я никогда не рассматривал этот вопрос с такой стороны.

– Всегда к вашим услугам. – Корсаков допил бренди и встал из кресла. – Что ж, пожалуй, поеду в усадьбу. Я так понимаю, вы здесь закончили и завтра возвращаетесь в столицу?

– Именно, – кивнул полковник.

– В таком случае, если мой дядя расскажет что-то интересное, вы же не забудете со мной поделиться? – улыбнулся Владимир.

– Вы обижаете меня, Корсаков, – осклабился жандарм. – Конечно же, поделюсь. А вы не забудьте рассказать обо всем увиденном и услышанном на конклаве этой осенью. И держите ухо востро. Люди, направлявшие Михаила Васильевича, могут быть среди участников. Обратите внимание на тех, с кем он вел дела. Узнайте, каких взглядов он придерживался на собраниях. В чем старался убедить других. Это может нам помочь.

Владимир кивнул и, легонько постукивая тростью по полу, направился к выходу из кабинета. Не дойдя до порога, он остановился и обернулся обратно к полковнику с самодовольной ухмылкой:

– Позвольте вопрос? Вы же намеревались остановить меня в дверях и напомнить, что я чем-то обязан вам за помощь?

– Неужели я настолько предсказуем? – притворно изумился полковник. – Что вы! Никаких обязательств. Так, небольшая рекомендация. До конклава еще порядочно времени. Вы вполне можете выкроить несколько дней для того, чтобы навестить одного юного господина. Его зовут Николай Коростылев, и у него есть своя усадьба недалеко от Петербурга. Возможно, вы могли бы ему помочь в одном щекотливом вопросе. А пролил бы свет на вашего… Беспокойного соседа, назовем его так. Вы ведь понимаете, о чем я? Или действительно поверили, что разобрались с караконджулом самостоятельно, в сомнамбулическом состоянии? Вы же вернули память, как я и обещал вам тогда, в Москве. И теперь понимаете, как опасно делить тело и душу с чужаками.

Жандарм с довольным видом наблюдал, как самодовольство слетает с лица Корсакова. Владимир отчетливо понимал, насколько глупой оказалась попытка подловить полковника. Тому хватило одной фразы, чтобы поставить его на место и напомнить, что он видит Корсакова насквозь и знает даже те его тайны, о которых он не рассказывал ни одной живой душе.

– Если позволите совет, то не откладывайте этот визит на несколько месяцев, пожалуйста, – продолжил жандарм. – А то ведь я говорил вам отправиться в Смоленск еще в январе. Вы предпочли задержаться. И посмотрите, что из этого вышло. Доброй ночи, Владимир Николаевич.

«Сделка с дьяволом, – подумал Корсаков, закрывая за собой двери кабинета. – Я заключил сделку с дьяволом».

Полковник прислушался к удаляющимся шагам, а затем встал и подошел к окну. Он проводил взглядом Владимира, без оглядки спешащего прочь от особняка. Вдохнул ароматы теплой летней ночи. Поднял бокал, салютуя невидимому противнику, и тихо произнес:

– Ход за вами, господа! Вы уж меня не разочаруйте…

От автора

Драгоценный читатель!

Спасибо тебе за прочитанный второй том «Тайного архива Корсакова» (или как минимум за желание узнать, чем он закончился, которое привело тебя в конец книги раньше времени). Очень надеюсь, что он тебе понравился.

«Дела» Корсакова не претендуют на полную историческую достоверность и аутентичность. Это в первую очередь мистические детективы, где главное – увлекательный сюжет. Поэтому на страницах книги тебе встретятся и сознательные анахронизмы, и легкая стилизация там, где она требовалась. Выбор сознательный. Эта книга не претендует на статус учебника или энциклопедии дореволюционной жизни последней четверти XIX века. Но большинство деталей, упоминаемых на страницах романа, имеют свои прототипы. Я старался максимально уважительно отнестись к описываемой эпохе и бережно передать хотя бы часть атмосферы того периода истории, что вызывает у меня живейший интерес. Поэтому, пожалуй, по сложившейся у нас традиции следует рассказать, что из описанного реально, а что – нет.

Начнем с источников вдохновения. «Посрамитель воронов» вышел эдаким оммажем классической русской готике и неоготике, от «Семьи вурдалака» Алексея Толстого до «Дикой охоты короля Стаха» Владимира Короткевича, с небольшой иностранной щепоткой «Падения дома Ашеров» и «Собаки Баскервилей» (в детстве она казалась мне невероятно страшной книгой). Если при чтении эти (или другие) ассоциации всплывали у вас в голове – я только порадуюсь. Ежели этих ассоциаций не возникло, но в ожидании третьего тома захочется ознакомиться с классикой (впервые или вновь) – это тоже будет успехом для меня.

А если вам кажется, что «Дело о посрамителе воронов» получилось излишне кровавым, то напомню, что у Алексея Константиновича вурдалаки протыкали кольями кровожадных вампиро-младенцев и кидались ими в главного героя, пока тот удирал на коне. Про финальный жестокий пафос «Дикой охоты» я просто молчу!

Теперь перейдем к «Блудному сыну». Конечно же, никаких загадочных убийств, требовавших срочного расследования в разгар боевых действий, в Болгарии не происходило.

Не было в действующей армии и генерала по фамилии Вековой – это просто небольшой оммаж к реальному историческому военачальнику по фамилии Столетов, который действительно командовал русскими войсками на Шипке в 1877 году во время Русско-турецкой войны и освобождения Болгарии.

Выдуманы и события в Смоленске – уж поверьте, с нынешним интересом к true-crime тематике таинственный маньяк, наводивший шороху в последней четверти XIX века, пользовался бы невероятным спросом. Ну и некоторые персонажи явно не могли цитировать строчки из песен, которые будут написаны сто с лишним лет спустя. Что? Какие персонажи и какие песни? Не скажу! Лишь добавлю, что отдельные сцены воспроизводят картины классических живописцев конца XIX века. Добро пожаловать на охоту за пасхалками! Следует, однако, отметить, что таких моментов в книге очень мало – я не хотел превращать атмосферное и аутентичное повествование в балаган.

Однако я бы предал свою любовь к описываемой эпохе, если бы лепил эти истории исключительно из выдуманных деталей! При создании усадьбы Маевских я перечитал несколько научных трудов о быте небольшой семьи среднепоместных дворян во Владимирской губернии времен Николая I.

Проклятыми квазивампирами никто из них, конечно, не был, но детали их небогатого быта здорово помогли разнообразить повествование и придать Маевке необходимую глубину и колорит. Верования, связанные с лесом; обращение «знаток» к тому, кто якшается с потусторонними силами; или, например, воткнутая в дверной косяк волчья челюсть от нечисти – детали мало того, что аутентичные, так еще и до сих пор практикуемые в труднодоступных частях нашей огромной страны.

Муромские леса и болота – место благодатное для готических детективов и ужастиков. Именно топи мы представляем, заслышав словосочетание «гиблое место». А уж что может шастать в тумане, меж болотных огоньков – никто не скажет. Может, леший. Может, кикимора. Может, чего похуже…

В старом романе Михаила Загоскина «Юрий Милославский» эти места описываются так: «Тот, кому случалось проезжать их, с ужасом представляет себе непроницаемую глубину этих диких пустынь, сыпучие пески, поросшие мхом и частым ельником, непроходимые болота, мрачные поляны, устланные целыми поколениями исполинских сосен, которые породились, взросли и истлевают на тех же самых местах, где некогда возвышались их прежние, современные векам, прародители; одним словом, и в наше время многие воображают Муромские леса «жильем ведьм, волков, разбойников и злых духов».

Эту цитату можно встретить в интернете повсюду. Однако… Следите за руками! Оригинальный текст говорил: «Тот, кому НЕ случалось проезжать их». А дальше следовал обширный абзац о том, как в окрестностях Мурома все теперь спокойно и цивилизованно. С оговорками, что и разбойники шалят, и волки попадаются, и «кой-где в дуплах завывают филины и сычи». Но это все мелочи. А вот в Сиби-и-и-ири леса – так леса, болота – так болота…

Но, вы уж простите, у Корсакова муромские леса и болота будут именно такими – жуткими и хтоническими!

Описания будущего Курского вокзала, путешествия по Нижегородской железной дороге и города Владимира последней четверти XIX века были подчерпнуты из статей, дневников и мемуаров той эпохи. И да, современники действительно гадали, как для такой важной дороги построили такой ужасный вокзал в одной из самых непрезентабельных частей Москвы.

Описания города Владимира соответствуют периоду действия книги, хотя некоторые вольности я себе позволил. Например, одна из особенностей Владимира, которая существовала как минимум с 1760-х до 1860-х, были т. н. «вышки». Дело в том, что город славился своими вишневыми садами. Так вот, по воспоминаниям путешественников тех лет, в центре большинства садов стояли лесенки с площадками-шалашами на вершине. От каждой «вышки» в разные углы сада тянулись веревки с нанизанными на них деревяшками. Сторож, сидящий в шалаше (иногда круглыми сутками), следил, чтобы на сады не совершали налеты воробьи. При появлении птиц он дергал за веревку, а доски стучали друг о друга. Раздавался жуткий треск, отгонявший воробьев. Не знаю, остались ли они к 1881 году, но, как я писал в послесловии, сознательные анахронизмы я тоже готов допускать, если они делают книгу богаче и интереснее, так что Корсаков эти вышки застает. Что касается интермеццо, то оно достоверно во всем, что касается завязки. В мае 1881 года молния действительно разрушила обелиск «Коннетабль» в Гатчине и убила городового – я лишь немного изменил фамилию из уважения к памяти реального человека. Событие настолько яркое и художественное, что я просто не мог пройти мимо него. Корсаков, как мы знаем, в этот момент находился во Владимире, поэтому я уже готов был забыть про эту историю, но вовремя вспомнил, что в Петербурге остается Павел Постольский, который (исключительно временно) остался за кадром повествования. Вот и воспользовался моментом, чтобы отправить его на первое самостоятельное расследование, а заодно – добавить подробностей о службе выдуманной Шестой экспедиции. Хотя в реальности результатом оккультных ритуалов молния, конечно же, не являлась. Наверное…

В «Деле о блудном сыне» важную роль играет Смоленск – и его я также постарался описать бегло, но максимально достоверно. Все географические наименования (кроме домов персонажей) существовали или существуют по сей день. Любой читатель может отправиться туда и самостоятельно прогуляться по садам Блонье и Лопатинскому, взглянуть на город с окрестных холмов или прикоснуться к могучим стенам и башням. Кстати, про стены. Деталь с катакомбами – чистая правда.

Жители прилегающих к кремлевским стенам домов действительно подкапывались под фундамент старой крепости и растаскивали ее по кирпичику изнутри. Такого нарочно не придумаешь! Вокруг башни Веселуха и впрямь ходили жутковатые городские легенды о девушке, замурованной в фундамент. Также не придуманы истории, связанные с прошлым Казанской горы. Пивной завод в Смоленске, у которого случилось жуткое столкновение с караконджулом, начал свое существование в 1863 году, когда отставной поручик выкупил под него землю с источником родниковой воды на северной окраине города. Десять лет спустя в бизнес вписались московские купцы – и не прогадали. Смоленское пиво получило золотую медаль на выставке в Неаполе 1883 года, а в 1908-м – Гран-при марсельской выставки. Жаль только, что сейчас традиции утрачены, и выпить того самого напитка уже не удастся. В общем, все описанные места я засвидетельствовал собственными глазами в октябре 2023 года, гуляя по городу и сличая местность с картой конца XIX века, старыми фотографиями и открытками.

Откуда взялся Христофор Севастьянович Горегляд? Из Витебска образца весны 2022 года. Я тогда приехал в город на полдня из Минска и отправился гулять. Занесло меня на улицу Советская, где перед мостом над оврагом стоял маленький краснокирпичный домик, табличка на котором сообщила, что в нем работал некий «Х.С. Горегляд». Мне первым делом вспомнился «Понедельник начинается в субботу» и «Ха Эм Вий», настолько шикарная фамилия и инициалы! Реального Горегляда звали Харитон Степанович, и был он ученым-ветеринаром, но разве ж это может остановить полет фантазии? Тем более что наш Христофор Севастьянович тоже о зверях заботится!

Вторая половина XIX века (до окончания реформ Александра II) стала периодом расцвета исторической науки в России, и все упомянутые на страницах книги светила действительно читали свои лекции внимательным студентам.

Часть сюжета, происходящую в Болгарии, я тоже старался украсить аутентичными деталями. Казачий жаргон присутствует в значительно упрощенном виде, но некоторые термины («сакма») и ругательства («черт клещаногий») пришли прямиком из источников. Для описания Тырново (сейчас – Велико-Тырново) и историй беженцев я изучал заметки корреспондентов русских газет того времени и воспоминания участников кампании. Караконджул также появился не на пустом месте. Согласно болгарским народным верованиям – это нечто среднее между гремлинами и вурдалаками. Они выползают погулять зимой, под Рождество, а все остальное время живут под землей, где заняты прогрызанием небесного древа (которое залечивается каждый раз, когда чудища уходят на зимние каникулы, пакостить в человеческом мире). В зависимости от сказки, по степени опасности варьируются от источника мелких пакостей до жестоких и кровожадных монстров. Как вы теперь знаете, караконджул оказался не болгарским национальным чертенком, а существом из иных миров, но все равно, было приятно добавить местного колорита.

В первом томе я благодарил всех людей, без которых «Тайный архив Корсакова» бы не был написан – и стою на своем, а потому спасибо моей жене Ане, родителям и друзьям за их поддержку. Но вторая книга не увидела бы свет без успеха первой. И здесь автор отходит на второй план, ведь над изданием работало множество невероятно талантливых людей! Спасибо Юлии Селивановой за счастливый случай, благодаря которому книга попала единственно нужному редактору. Спасибо Екатерине Петровой, Александре Чу и Ольге Саохелал за потрясающие иллюстрации на обложке и внутри книги. Спасибо редакторской и корректорской командам – все похвалы авторскому стилю я обязан разделить с ними. Спасибо Анастасии Осмининой за веру в Корсакова и в то, что столько замечательных людей включились в работу над проектом. И – отдельное спасибо Петру Корсакову (настоящему, не книжному) за верность Корсаковым и подаренное понимание того, насколько сейчас важны аудиокниги.

Мне лишь остается еще раз поблагодарить лично тебя, читатель, за прочтение второго тома «Тайного архива Корсакова» и пообещать, что сделаю все возможное, чтобы Владимир как можно быстрее вернулся в третьем томе, где он отправится на поиски Николая Коростылева, а затем побывает на конклаве в Венеции. До новых встреч!

Иллюстрации

Примечания

1

Быт. 7:11.

(обратно)

2

Расхожее обозначение 25 рублей.

(обратно)

3

Глава уездного полицейского управления.

(обратно)

4

Паспорта в Российской империи полагались купцам, мещанам и крестьянам, служили для удостоверения личности и давали право на поездки по стране.

(обратно)

5

Примерно 6,5 км.

(обратно)

6

Первое кафе в Российской империи. Славилось своими сладостями, кофе и шахматным клубом.

(обратно)

7

Т. е. за 19 лет до описываемых событий – отмена крепостного права произошла в 1861 году.

(обратно)

8

Проще говоря – мэр города.

(обратно)

9

Чугункой просторечно называли железную дорогу.

(обратно)

10

1868 год, когда около 660 солдат обороняли цитадель Самарканда от 65 000 бухарских повстанцев.

(обратно)

11

Т. е. на собственном содержании.

(обратно)

12

Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

(обратно)

13

Военный министр с 1861 по 1881 год. Такая личность обыкновенно не утруждает себя именными письмами с ходатайствами за студентов, что делает подобный случай крайне нетипичным.

(обратно)

14

Товарищем министра во времена Российской империи официально назывался его заместитель.

(обратно)

15

Отдельный корпус жандармов до революции не только работал как политическая полиция, но и отвечал за безопасность железных дорог. Эти части считались наименее престижными.

(обратно)

16

Хорошее ожидание лучше плохой спешки (фр.).

(обратно)

17

Т. е. частным лицом, привлеченным к расследованию.

(обратно)

18

Несмотря на статус первого кафе Петербурга, «Доминик» отличался более чем демократичными ценами, что позволяло захаживать в него даже небогатым студентам.

(обратно)

19

Пожалуйста (фр.).

(обратно)

20

Она же Энн Рэдклифф, английская писательница XVIII–XIX вв. Основоположница готического романа. Пользовалась бешеной популярностью в России первой половины XIX века, вплоть до публикации «пиратских» романов доморощенных авторов под именем писательницы.

(обратно)

21

С удовольствием (фр.).

(обратно)

22

Корсаков описывает реально существующий оптический феномен.

(обратно)

23

Литературный салон поэта Якова Полонского, существовавший во второй половине XIX века.

(обратно)

24

Жандармы в Российской империи, как ни парадоксально, числились кавалеристами, что подразумевало ношение форменных сапог со шпорами.

(обратно)

25

Так в старину назывался раствор для кирпичной кладки.

(обратно)

26

Андрей (Генрих) Иванович Деньер – один из первых российских фотографов, владелец ателье на Невском проспекте.

(обратно)

27

Страшные трущобы дореволюционного Петербурга.

(обратно)

28

Здесь – «положение обязывает» (фр.).

(обратно)

29

Прелюбопытнейший потому, что… (фр.)

(обратно)

30

Дореволюционные вагоны делились на четыре класса, различаемые по цветам. 4-й, самый дешевый и неудобный, – серый. 3-й – зеленый. 2-й – темно-желтый. 1-й, наиболее дорогой и комфортный, – синий.

(обратно)

31

Машиной в то время именовали локомотив.

(обратно)

32

Кубовыми называли будки с кипятком на станциях. В поездах того времени чай еще не подавали, и пассажиры обеспечивали себя сами.

(обратно)

33

Николаевское кавалерийское училище – самое престижное военное учебное заведение в империи, поставлявшее кадры для гвардии.

(обратно)

34

Ныне – Ленинградский.

(обратно)

35

Ныне – улица Бауманская.

(обратно)

36

Ныне – Лефортовский мост.

(обратно)

37

Корсаков переоценивает собственное остроумие, но в целом абсолютно прав. Речь идет о графе Федоре Толстом по прозванию «Американец» (1782–1846), известном авантюристе. Во время кругосветного путешествия на шлюпе «Надежда» он приобрел ручного орангутана, ставшего любимцем команды. К сожалению, скверный характер и отвратительное чувство юмора Толстого настолько довели капитана Ивана Федоровича Крузенштерна, что граф был высажен на Камчатке вместе с обезьяной. В Петербург «Американец» вернулся уже без питомца, судьба которого неизвестна. Вопреки «Убийству на улице Морг», орангутаны – одни из самых миролюбивых и интеллектуальных приматов, абсолютно не склонные к насилию, однако у данного конкретного животного были бы все основания свести счеты с графом Толстым.

(обратно)

38

Приказ № 120 вышел 17 апреля 1863 года.

(обратно)

39

Сражение у реки Чолоки (на территории современной Грузии) в 1854 году, где русские войска разбили втрое превосходящий их отряд турок. В бою действительно отличились несколько юнкеров.

(обратно)

40

Здесь – «право слово» (фр.).

(обратно)

41

Так называли деловые центры городов, по аналогии с Лондоном.

(обратно)

42

Не так ли? (фр.)

(обратно)

43

Из «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года: «Государственной изменою признается <…> когда (подданный российский) будет способствовать или благоприятствовать неприятелю в военных <…> против отечества <…> действиях. Виновные в государственной измене приговариваются к <…> смертной казни».

(обратно)

44

Очень просто! (фр.)

(обратно)

45

Старое название больницы, сохранившееся с петровских времен. Сейчас – госпиталь имени Бурденко.

(обратно)

46

Ныне – институт скорой помощи имени Склифосовского.

(обратно)

47

Кровопролитное сражение Русско-японской войны в феврале 1904 года.

(обратно)

48

Нижний чин уездной полиции.

(обратно)

49

Железная дорога (устар.).

(обратно)

50

Пойдем (франц.).

(обратно)

51

Согласно мемуарам и книгам начала XX века, гвардейцы преувеличенно грассировали и заменяли звуки «о» и «а» на «э», а также лениво растягивали слова. «Авторство» этого своеобразного акцента приписывается великому князю Николаю Николаевичу Старшему.

(обратно)

52

Принятое в старину написание.

(обратно)

53

Здесь нужно учесть, что до 1917 года в России использовалась шкала Реомюра. В переводе на градусы Цельсия – минус 40.

(обратно)

54

У Владимира есть особый дар – «читать» людей и предметы, прикоснувшись к ним, но об этой способности он предпочитает не распространяться, даже Павлу.

(обратно)

55

Мы и впрямь в затруднительной ситуации (франц.).

(обратно)

56

Врач, исцели себя сам (лат.).

(обратно)

57

Опиумная настойка на спирту. В больших количествах вызывала привыкание и летальный исход. К началу ХХ века запрещена в большинстве стран мира.

(обратно)

58

Здесь: «Уж простите, ваше благородие» (франц.).

(обратно)

59

Все очень просто (франц.).

(обратно)

60

На рубеже XIX–XX веков кумыс считался эффективным средством от туберкулеза.

(обратно)

61

Тарантас – вид крытой повозки на длинной раме, что уменьшало тряску в дороге. Роскошью тарантасы не отличались, зато ездили быстро и не требовали множества лошадей.

(обратно)

62

Хотя городом Орехово-Зуево стало только в 1917 году, село Орехово, село Зуево и фабричный поселок Никольское в конце XIX века часто объединялись до такого топонима.

(обратно)

63

Позер, кривляка, фигляр (франц.).

(обратно)

64

Бродячие крестьяне-торговцы, разносящие мелочные товары от деревни к деревне.

(обратно)

65

Старый вариант слова «сектант».

(обратно)

66

Футы применялись в Российской империи в качестве меры длины с 1835 года. В пересчете на метрическую систему – 213,36 см.

(обратно)

67

Я полон сюрпризов (франц.).

(обратно)

68

В 1671 году.

(обратно)

69

Корсаков имеет в виду двуствольное ружье американской фирмы Parker Brothers.

(обратно)

70

Кто ты? (лат.)

(обратно)

71

Гляди-ка! Он еще жив!

(обратно)

72

Прикончи его!

(обратно)

73

Теперь твой черед.

(обратно)

74

Александр III перенес свою резиденцию в Гатчину, стремясь защитить себя и свою семью после убийства народовольцами его отца, императора Александра II, 13 марта 1881 года.

(обратно)

75

Жандармское полицейское управление железных дорог с 1866 года занималось безопасностью вокзалов и путей сообщения. В задачи железнодорожных жандармов входило «охранение внешнего порядка, благочиния», их также подключали к расследованию «преступлений» и «проступков» общего характера. До 1906 года к задачам по линии политической полиции не привлекались.

(обратно)

76

Электрическое освещение появилось в Смоленске только в 1901 году. До этого использовались керосиновые и газовые фонари. Они стояли в основном на центральных улицах и по сравнению с современными давали очень мало света.

(обратно)

77

Железной дороги (устар.).

(обратно)

78

Маленький граф, вы вернулись (франц.).

(обратно)

79

12 апреля 1877 года Россия объявила войну Турции. Боевые действия продолжались почти год и закончились военной победой России, которая, однако, была сведена на нет Берлинским конгрессом.

(обратно)

80

В 1880 году III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии было преобразовано в Департамент полиции.

(обратно)

81

Дворец князя Обреновича в Белграде.

(обратно)

82

Сербская радикальная политическая партия, близкая к Австро-Венгрии и враждебно настроенная и к династии Обреновичей, и к Турции, и к России.

(обратно)

83

Балканские пироги и котлеты соответственно.

(обратно)

84

Иррегулярные части турецкой армии, заслужившие своей жестокостью дурную славу.

(обратно)

85

Сулейман-паша – турецкий генерал, командующий Балканской армией.

(обратно)

86

Славянская нечисть. Обычно этим словом обозначали оборотней, но к XIX веку, с легкой руки А. С. Пушкина и А. К. Толстого, которые ввели в русский язык слово «вурдалак», их начали также ассоциировать с упырями/вампирами.

(обратно)

87

– 8 кг.

(обратно)

88

В некоторых балканских языках – «дворец».

(обратно)

89

Дядя, прошу… (франц.)

(обратно)

90

Защищайся! (франц.)

(обратно)

91

Здесь – гражданское, не форменное.

(обратно)

92

Хотя оборот оружия в Российской империи был свободным, к 1881 году правила были ужесточены, поэтому на появление с револьвером в общественных местах все-таки требовалось разрешение.

(обратно)

93

Привычка (жаргон.).

(обратно)

94

Особым образом приготовленная и освященная в Чистый четверг Страстной недели соль.

(обратно)

95

Ваш боец исчез? Это на него не похоже. На существо, которое мы ищем, в смысле (франц.).

(обратно)

96

Здесь – «За мной» (франц.).

(обратно)

97

Общепринятое обозначение правительства Османской империи, произошедшее от названия ворот во двор великого визиря в Стамбуле.

(обратно)

98

Это крайне невежливо, знаете ли. Вы разговариваете обо мне. Не знаю вашего языка, но это очевидно (франц.).

(обратно)

99

Но только хорошее, эфенди (франц.).

(обратно)

100

Титул древних персидских царей.

(обратно)

101

Гениально! (франц.)

(обратно)

102

Юный господин (франц.).

(обратно)

103

Лев Павлович Томара исправлял должность смоленского губернатора во время описываемых событий.

(обратно)

104

Слава Богу! (франц.)

(обратно)

105

Речь об эпидемии холеры в Беларуси между 1866 и 1867 гг.

(обратно)

106

Существует не только в Петербурге. Так, по традиции, назывались плацы для построений войск.

(обратно)

107

Известный с античных времен способ запоминания, имевший множество названий: метод Цицерона, чертоги разума, дворец знаний. В наше время был популяризован британским сериалом «Шерлок».

(обратно)

108

Удалось! Петр, это не ваш брат! Это тварь! Ритуал вашего отца сработал! (франц.)

(обратно)

109

Чего вы ждете? Остановите его! Не поддавайтесь на уловки темных сил! (франц.)

(обратно)

110

Давай! (турецкий)

(обратно)

111

Речь о повести Федора фон Эттингера «Башня Веселуха, или Смоленск и жители его двести тридцать лет назад», изданной в 1845 году.

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация