Библиотека :)

Курсант. На Берлин 3 621K - Павел Барчук - Павел Ларин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Курсант. На Берлин — 3

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Уже второй день подряд Магда Геббельс, женщина, искренне считавшая себя первой (и единственной, что бы там не мнила о себе чертова Эмми Геринг) леди Третьего Рейха, пребывала в состоянии полного раздрая. Всё буквально валилось из ее рук. Ничего не ладилось. Даже мелкие домашние заботы, ранее не доставлявшие проблем, сейчас казались неподъёмной ношей.

Спросите любого человека из близкого окружения супруги рейхсминистра пропаганды, часто ли она позволяла себе подобное состояние? И вы услышите однозначный ответ — никогда!

Никогда фрау Геббельс не испытывала тревоги, сомнения, страха или пугающего, волнующего, щекощущего нервы возбуждения. Это было то самое возбуждение, которое остротой своей похоже на хирургический скальпель.

Скорее всего, причина столь внезапных чувств была в том, что Магда точно знала, «скальпель» в любой момент просто-напросто перережет ей горло, если она не будет осторожна.

А еще фрау Геббельс чувствовала себя предательницей. Самой настоящей. Ведь тема Виктора Арлазорова была ею закрыта давным-давно. В тот день, когда стало известно о его гибели.

Причем, закрыла Магда ее не то, чтоб по своему желанию. Наверное, она продолжала бы помнить того прекрасного мальчика с темными, как переспелая черешня глазами. Все-таки надо признать, ни один мужчина, случившийся у фрау Геббельс после Виктора, не вызывал в ней настолько сильных чувств.

Однако, Магда знала, ей нельзя думать о своей первой настоящей любви. Йозеф мог прочесть ее мысли и в этих мыслях увидеть призрак Виктора. Да-да-да. Магда действительно верила в это. В способность мужа чувствовать ее настроение. Дело вовсе не в мистике. Дело в том, что Йозеф Геббельс читал свою жену как открытую книгу. Впрочем, чего уж скромничать, он всех читал, как открытую книгу.

Ну и конечно, вовсе не пошлой ревности Магда боялась со стороны Йозефа. Такое предположение выглядит нелепо и глупо. Тем более, чего уж скрывать, сам рейхсминистр не отличался примерным поведением в вопросах адюльтера. Чего только стоит та отвратительная история с актрисой… И сколько вообще их было — актрис.

Тут дело в другом. Фрау Геббельс на данный момент являлась олицетворением настоящей немецкой женщины. Идеальной немецкой женщины. Именно этот аргумент фюрер использовал, чтоб не допустить развода в семействе Геббельсов, когда вскрылась отвратительная связь Йозефа с актрисулькой. И если Магда посмеет очернить образ немки, которая служит примером для всех женщин, Йозеф ее не простит. А фрау Магда прекрасно знала, на что способен ее муж, когда испытывает ярость.

Кроме опасений, связанных с рейхсминистром, имелся еще один нюанс, заставляющий Магду чувствовать себя предательницей. Это — обожаемый, единственный и неповторимый фюррер. Магде казалось, что своими мыслями о Викторе она предает того, кто на данный момент в ее жизни занимает первое место.

Однако, не смотря на все эти переживания, фрау Геббельс не могла уже два дня выкинуть из головы встречу с загадочным парнем, случившуюся возле ресторана «Кайзерхоф». Юноша, который выглядел точной копией Арлазорова.

Его лицо преследовало ее. Не Виктора — нет, Виктор был мертв, убит, вычеркнут из жизни жестокой рукой реальности и волей мужа. Но тот юноша…

Его образ возникал перед глазами фрау Геббельс в самые неподходящие моменты. Например, сегодня днем, во время скучного официального приема. Или вчера вечером, за ужином с Йозефом, когда его голос монотонно перечислял дневные «победы». Но тяжелее всего было ночью– в тишине спальни, когда темнота сгущалась, а прошлое оживало с беспощадной ясностью и жестокостью.

Магда пыталась детально восстановить в памяти тот момент, когда увидела молодого человека со скрипкой в руках. Наверное, это была скрипка… Форма чехла говорила о данном факте наверняка.

Магда шла… Да… Просто шла к ресторану… И вдруг — он.

В тот момент фрау Геббельс показалось, что на долю секунды остановилось не только время, но и ее сердце. Она словно полностью, в один момент, разучилась дышать.

Тот же профиль, те же темные волосы, тот же задумчивый изгиб губ, который она так любила у Виктора.

Да что там! Юноша был точной копией Виктора, но моложе лет на пятнадцать, по сравнению с тем, каким Магда видела Арлазорова в последний раз. Словно время повернуло вспять, подарив невозможный подарок — шанс вновь окунуться в водоворот неповторимых чувств.

Фрау Геббельс была уверена, что с ней ничего подобного не произойдёт больше никогда. Она уже не та наивная девочка, которая с упоением принимала восхищение Арлазорова. И что в итоге? Одна мимолетная встреча перевернула все вокруг с ног на голову.

Хотя… Возможно, немаловажную роль сыграл тот факт, что Магда была виновата в смерти Виктора. И это правда. Так и есть. Да, она никогда не думала об этой правде, не переживала, не страдала. Она просто знала, что виновата и все. По сути, именно Магда Геббельс убила Виктора.

Однако, при всех обстоятельствах, к подобным поворотам фрау Геббельс не была готова. Когда увидела юношу-сарипача, мир качнулся, звуки исчезли, и она провалилась в темноту. А потом…Ольга Чехова и Эмми… Этих-то откуда дьявол принес? Будто специально, будто назло.

Они помогли Магде добраться до дома, говорили, что она просто переутомилась, что берлинский воздух стал тяжелым, суетились, предлагали воду, врача.

Магда плохо слышала, что именно твердили две эти особы. Она слабо улыбалась и соглашалась, не в силах объяснить им истинную причину своего обморока. Разве они бы поняли? Разве кто-нибудь понял бы?

С тех пор прошло два дня, но образ юноши не тускнел. Наоборот, воспоминания о мимолётной встрече превратились в навязчивую идею. Сказать по совести, Магду это даже пугало. Она не имеет права на ошибку. Особенно сейчас. Но…

Фрау Геббельс мучала еще одна мысль, превращающая смутный образ незнакомого музыканта в проблему, решение которой необходимо найти.

Кто он? Откуда? Почему столь сильно похож на Виктора Арлозорова? Такое не могло быть простым совпадением, не в этой жизни, где случайности часто оказываются тщательно спланированными акциями.

Спустя еще один день фрау Геббельс уверовала в эту версию окончательно. Что, если юноша вовсе не чудесное стечение обстоятельств? Да еще после его появления, после того, как Магде стало плохо, так подозрительно вовремя рядом оказались Геринг и Чехова. Учитывая, что фрау Геббельс на дух не выносила ни одну, ни вторую, она, грешным делом даже начала подозревать их.

На исходе очередного мучительного дня, когда в ее мыслях упорно крутился образ то ли самого Виктора, то ли незнакомого парня, Магда Геббельс поняла, просто так оставлять это нельзя. Необходимо разобраться. А потому, для начала, не мешало бы выяснить, кем является незнакомец.

Конечно, для самой себя она нашла идеальное объяснение и оправдание — ее просто беспокоит странность ситуации. А вдруг это происки врагов Йозефа? Но в глубине души фрау Геббельс все прекрасно понимала. Да, положение рейхсминистра важно́ для нее, все-таки они женаты и крепко связаны, однако двигали Магдой совсем иные мотивы.

Фрау Геббельс помнила, что перед ее приступом дурноты парень вошел в ресторан. Значит, тянуть нужно именно эту ниточку. Она должна узнать правду. Должна! Эта неизвестность сводила Магду с ума хуже любой, даже самой страшной правды. Фрау Геббельс точно поняла, ей необходимо выяснить, что за юноша был возле «Кайзерхофа», разыскать его и поговорить.

На следующий день она проснулась, полная решимости. Сегодня или никогда!

Как назло, Йозеф вдруг задержался дома, хотя к этому времени он обычно уже уезжал на службу.

— Ты куда-то собираешься? — Спросил он с выражением легкого удивления на лице.

Не то, чтоб его поразил сам факт ухода супруги из дома. Конечно, нет. Фрау Геббельс не узница и под замком не сидит. Наоборот, ведет активный образ жизни.

Просто… Наверное, Магда именно сегодня слишком долго прихорашивалась возле зеркала, поэтому теперь выглядела так, будто идет на встречу, самую важную в жизни. Ну и еще, наверное, слишком ярко горели ее глаза.

— Да… Хочу съездить к Ольге Чеховой, обсудить благотворительный вечер… Ты же в курсе, что заниматься этим вечером будет именно она, по просьбе фюрера.

Лицо Йозефа вытянулось еще больше, губы его скривились. Он стал похож на Пьеро, который собирается рассмеяться.

— К актрисе? — Спросил рейхсминистр ледяным тоном. — Вы ведь, мягко говоря, совсем не дружны. И я этому, кстати, очень рад. У нее бывает абсолютно возмутительное поведение. Про вечер, конечно, знаю. Он же пройдёт в министерстве пропаганды.

— Да, согласна. Чехова мне тоже неприятна. Но эта Эмми Геринг… Она так и трется возле Ольги. Ни для кого не секрет, как наш обожаемый фюрер относится к русской. Мне кажется, Геринги что-то задумали и хотят воспользоваться актрисой ради своих целей. Поверь, мне совершенно не хочется встречаться с Чеховой. Однако, думаю, это сейчас будет и полезно, и уместно. Возможно, удастся выяснить, почему Эми в последнее время просто намертво прилипла к Ольге. Ты ведь знаешь…

Магда подошла к мужу, положила руку ему на плечо и преданно заглянула в глаза супруга.

— Ты ведь знаешь, что все эти выскочки недолюбливают тебя. Признают твой талант, который несомненно превосходит всех их вместе взятых, но недолюбливают. В последнее время подковерная возня стала особо активной. Так что, считай, что я делаю это ради нас обоих.

Через пять минут фрау Геббельс уже покинула свой дом и села в машину, которую ей любезно предоставил супруг.

— Сначала в «Кайзерхоф». — Велела она водителю. — Хочу заказать столик. Готовлю ужин для господина рейхсминистра. Это будет сюрприз.

Конечно, теперь и правда придется заняться ужином. Магда знала, что шофёр обязательно донесёт Йозефу о посещении ресторана. Но это все — мелочи.

Главное, в рассказ о поездке к Чеховой Йозеф поверил. Собственно говоря, на его амбиции и был рассчет. Магда специально упомянула именно Чехову, потому что знала наверняка, Ольге вопросов никто не будет задавать. Вопросов из разряда: а в какое время фрау Геббельс явилась к актрисе? Рейхсминистр слишком сильно не любит русскую.

Магда на самом деле собиралась наведаться к любимице фюрера. Она и правда планировала обсудить предстоящий благотворительный вечер. Но потом. Позже. Сначала у Магды было очень важное дело.

Выйдя из автомобиля, который остановился возле ресторана «Кайзерхоф», она накинула на голову легкий шелковый платок, стараясь придать своему виду максимальную неприметность — насколько это вообще возможно для жены рейхсминистра пропаганды.

Сердце Магды колотилось, как сумасшедшее, когда она подходила к ресторану. То же место. Те же большие окна, за которыми виднелись накрахмаленные скатерти и силуэты обедающих. Фрау Геббельс глубоко вздохнула и переступила порог заведения.

В холле царила сдержанная полуденная суета. Конечно же, ее немедленно узнал метрдотель — пожилой, безукоризненно одетый мужчина с непроницаемым лицом. Он слегка поклонился, скрывая удивление. Визиты фрау Геббельс без предупреждения и сопровождения были редкостью.

Магда даже обрадовалась, что сегодня в ресторане работает именно герр Келлер. Она знала его давно и была в курсе лучших качеств этого пожилого мужчины — умение не совать свой нос в чужие дела и хранить молчание.

— Фрау Геббельс, какая честь, — проговорил он сдержанно. — Столик для вас?

— Нет, благодарю, герр Келлер, — Магда старалась говорить спокойно, хотя голос слегка дрожал. — Я лишь на минуту. У меня к вам… деликатный вопрос.

Метрдотель чуть заметно напрягся, но лицо его при этом осталось вежливым.

— Слушаю вас, фрау Геббельс. С огромным удовольствием помогу в любом вопросе, если, конечно, это в моих силах.

Магда достала из сумочки небольшую, слегка пожелтевшую фотографию.

Виктор. Он улыбался своей немного печальной улыбкой, глядя на нее из прошлого. Да, Магда не была до конца честна с Йозефом. Один единственный снимок, напоминавший ей о прошлом остался жив. Снимок — жив. А Виктор мёртв.

Фрау Геббельс прятала его среди личных вещей на самом ящика с бельем. Зачем? Пожалуй, она сама не знала ответа на этот вопрос. Более того, со дня смерти Виктора фотография никогда не вытаскивалась из своего укромного уголка. Магда ее не брала в руки, не смотрела на знакомое лицо. Это была тайна, но тайна, которая причиняла боль.

Магда протянула карточку метрдотелю.

— Несколько дней назад, примерно в это же время, я была неподалеку. И видела молодого человека… он входил сюда. Он… он был поразительно похож на мужчину на этой фотографии. Только моложе, конечно. Очень похож. Скажите, вы случайно не припоминаете такого? Возможно, он был с кем-то?

Герр Келлер внимательно посмотрел на фотографию, потом на супругу рейхсминистра. В его глазах мелькнуло что-то вроде понимания, но он тут же очень умело это скрыл.

— Похож, говорите? — метрдотель задумчиво потер подбородок. — Молодой человек… темноволосый? Возможно, иностранец?

— Да! Да, возможно, — с надеждой выдохнула Магда. Это предположение тоже у нее имелось. Юноша, мягко говоря, не отличался арийской внешностью. — У него был такой… сосредоточенный вид. И скрипка в руках.

— Гм… Несколько дней назад… Да, припоминаю одного молодого господина. Он действительно выделялся. Был здесь с другим юношей. Они провели вечер в компании дамы. Нет-нет! Не подумайте ничего такого!

Герр Келлер замахал руками, будто ветряная мельница. Видимо, слегка изменившееся выраженте лица Магды дало ему повод решить, будто слова про даму были неверно поняты.

— Дама — это хорошая знакомая нашего управляющего. Фрау Марта Книппер. Так вот, молодые люди скорее годятся ей в сыновья. Они отужинали. Беседовали все время о чем-то достаточно оживлённо. В основном он.

Метрдотель ткнул пальцем в снимок.

— Вот именно этот юноша, который вас интересует, много говорил. А потом, когда ужин закончился, они ушли, все втроем.

— Они ушли… — Растерянно повторила фрау Геббельс. — Куда? В какую сторону? Вы не заметили?

— Боюсь, что нет, — герр Келлер развел руками. Магда почувствовала, он говорит правду, или, по крайней мере, говорит все, что считает безопасным для себя сказать. — День был суетливый. Я не обратил внимания.

Фрау Геббельс внезапно ощутила укол разочарования. Так мало информации. Но все же… он его видел! Значит, юноша не был плодом ее воображения. Он реален. И он был здесь. И он был не один. С кем? Кто это мог быть?

— Спасибо, герр Келлер, — Магда убрала фотографию обратно в сумочку. Руки слегка дрожали. — Вы мне очень помогли.

— Всегда к вашим услугам, фрау Геббельс, — он снова поклонился. — И кстати… Если вам это поможет… Я могу узнать у господина управляющего насчет его знакомой. Могу выяснить ее адрес. Раз она была с этим молодым человеком в одной компании, значит, вполне вероятно, ей известно, где его искать.

Через десять минут фрау Геббельс вышла из ресторана, ощущая на себе любопытные взгляды немногих посетителей холла. Ну или ей так казалось, на фоне всего происходящего. Теперь она чувствовала себя не только предательницей, но и преступницей.

Солнце все так же светило, улица жила своей жизнью, но для нее мир сузился до одной точки — адрес фрау Книппер, куда Магда собиралась отправится прямо сейчас. Для начала, конечно, избавиться от водителя Йозефа, а потом встретиться с женщиной, которая может пролить свет на личность юноши.

Призрак Виктора становился все более реальным, потому что теперь появилась хоть какая-то зацепка. Зачем это Магде? Она не знала. Но чувствовала — это необходимо. Словно судьба давала ей какой-то знак, шанс прикоснуться к тому, что было безвозвратно потеряно. И она не могла его упустить.

Глава 1 Я понимаю, что чего-то точно не понимаю

Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно продираясь сквозь плотный, вязкий кисель. Пожалуй, настолько погано я не чувствовал себя даже в прошлой жизни после очень обильных возлияний.

Первым ощущением была тупая, пульсирующая боль в висках, будто голову зажали в тиски. В такие крепкие, основательные тиски, которые вот-вот сдавят мою башку настолько сильно, что она лопнет, как переспелый арбуз.

Во рту ощущалась жуткая сушь, которой, наверное, позавидует пустыня Сахара. Язык прилип к нёбу, а веки казались свинцовыми. Попытка сглотнуть вызвала лишь болезненный спазм в горле.

Я застонал и попробовал пошевелиться, однако тело не слушалось. Руки оказались стянуты за спиной так туго, что запястья горели огнем. Ноги мне, судя по ощущениям, тоже связали.

Похоже, я сидел на стуле, потому как мягкому месту было очень даже жестко. А еще, затёкшее тело однозначно говорило о том, что я в этой позе нахожусь уже не один час.

Интересно, каких действий ждать от тех, кто состряпал похищение, дальше? Это же похищение, я надеюсь, а не банальное желание угробить меня.

Впрочем, с другой стороны, хотели бы убить, уже убили бы. Значит, скорее всего, по законам жанра предполагается какая-нибудь особо доверительная беседа в особо неприятных условиях. И в свете подобной перспективы черт его знает, так ли уж хорошо, что я до сих пор жив.

Я трудом разлепил глаза, попытался осмотреться. Вышло у меня это с трудом. Комната расплывалась мутными пятнами, а взгляд категорически отказывался сфокусироваться.

Потребовалось несколько долгих минут, чтобы зрение хоть немного пришло в норму.

— Черт… — Тихо пробормотал я, — Что за хрень?

Это было точно не жилое помещение. Скорее, подвал или какой-то подсобный закуток. Стены из грубого камня, местами влажные. Похоже на погреб, но только уровня «полулюкс».

С потолка свисала одинокая тусклая лампочка без абажура, бросая по сторонам резкие тени. Воздух был спертый, пахло сыростью, пылью и чем-то еще — неуловимо знакомым.

Окона в помещении отсутствовали, снаружи, из-за двери, не доносилось ни единого звука городской жизни — ни гудков машин, ни голосов. Пожалуй, я бы сказал, что меня увезли куда-то на окраину, в отдельно стоящий дом. Хотя, может, стены слишком толстые, поэтому всё глушат…

Значит, квартира «Дельбрука» была лишь временной декорацией, местом для ловушки, в которую я попался как последний идиот.

Воспоминания нахлынули мутной волной: улыбчивый старичок, навязчивое гостеприимство, чай, конфеты с мерзкой горчинкой… и последнее, почти стёршееся осознание — возраст! Управляющий из моего сна, из воспоминаний детства, был мужчиной средних лет, а не семидесятилетним дедом.

«Алёша, ты лох!» — снова пронеслось в голове.

Как я мог так глупо попасться? Расслабился, поверил в удачу, в легкий путь к информации. Купился на образ бодрого пенсионера. А ведь меня учили быть начеку, не доверять никому. Вот тебе и школа разведчиков, вот тебе и лучший ученик, коим меня считали последние месяцы перед этой чертовой операцией.

Тяжелая дверь, обитая чем-то темным, тихо скрипнула, и в комнату вошел человек. Я моргнул несколько раз, прогоняя мутную пелену, которая упорно стояла перед глазами.

Ну конечно… Это был тот самый лже-Дельбрук. Однако теперь в его облике не наблюдалось и следа прежней добродушной веселости. Улыбка исчезла, сменившись холодной, оценивающей усмешкой. Глаза, раньше казавшиеся просто живыми, сейчас смотрели остро, пронзительно и совершенно безжалостно. Движения стали точными, собранными.

Даже пенсионером я в данный момент назвал бы его с трудом. Да, возраст никуда не делся. Не произошло чуда, мужик внезапно не помолодел. Ему все так же около семидесяти. Но… Что-то в нем разительно изменилось. И взгляд, и усмешка, и жесткая холодность — это теперь шло прямо из его нутра. Будто из-под овечьей шкуры вдруг выбрался на свободу волк.

В общем-то, сомнений нет никаких, лже-Дельбрук приблизительно из того же теста, что и Клячин. Очень похожи, кстати. А соответственно, он — профессионал своего дела. Осталось понять, какого именно. Хотя, если трезво оценивать то, что вижу сейчас, оно, это дело, вряд ли мне понравится.

— Очнулся, Витцке? — голос тоже изменился, потеряв старческие нотки, стал тверже и неприятнее. — Долго же ты валялся в беспамятстве. Почти два дня. Не то, чтоб я жалуюсь. Меня как раз все устраивает, меньше было возни, но, честно говоря, начал опасаться. Подумал грешным делом, не переборщил ли с дозой.

Лже-Дельбрук говорил на чистейшем русском языке без малейших признаков акцента или намека на то, что великий и могучий ему не родной. Зуб ставлю, он — мой соотечественник.

«Пенсионер» подошел ближе и остановился в паре шагов, сунув руки в карманы брюк. Его вид — идеально выглаженная рубашка, жилет — диссонировал с убогой обстановкой подвала.

— Кто ты такой? — хрипло прокаркал я, горло все еще отказывалось нормально работать.

Воды, что ли, дал бы, урод. Но просить не буду. Харя треснет у него.

— Можешь звать меня Ганс, я совсем не против. Или, скажем… Куратор, — усмехнулся он. — Имя тебе все равно ничего не скажет. Важно не кто я, а что мне от тебя нужно.

— Тоже мне загадка… Прямо тайна века. Архив отца нужен. Верно? — спросил я прямо. Если уж попался, надо хотя бы понимать расклад. — Это вообще не сложно понять. А вот кто тебя послал, тут — да. Тут большой вопрос возникает.

На самом деле, ситуация складывалась таким образом, что даже не будучи Эйнштейном, можно достаточно быстро сообразить, в чем суть происходящего.

Этот чертов дед, который теперь выглядит как сильно постаревший, но по-прежнему бодрый спецназовец, во время нашего чаепития задавал мне вопросы об архиве. Вернее, по совести говоря, это я его расспрашивал, а вот деда очень интересовало, что еще у меня имеется помимо часов. И я, сам не знаю, с какого перепуга, ляпнул, типа — да. И кодовая фраза, и набор цифр — все при мне.

Собственно говоря, вот она — отгадка, из которой вполне логично вытекают дальнейшие действия Куратора. Господи… Какая же дурацкая кличка… Если это не кличка, а, к примеру, позывной, все равно он дурацкий. Да и не в этом суть. Важно другое.

Как говорил герой одного крайне интересного произведения: сейчас меня будут бить, может быть даже ногами. Деду позарез нужна информация и дед явно настроен ее получить.

— Кто он? — я попытался всмотреться в лицо лже-Дельбрука повнимательнее, чтоб найти хоть какую-то зацепку в мимике его лица, в выражении глаз.

Оттуда взялся этот тип? — вот, что меня интересовало в первую очередь.

С чекистами вроде бы все ровно. По крайней мере, пока что. Соответственно, очень вряд ли «пенсионера» подрядили они. Иначе тогда вся история обретает черты первостатейного бреда. Зачем отправлять Лёху в Берлин за архивом, а потом подсылать к нему палача? Вообще идиотизм. То есть, Советский Союз отпадает.

Дальше — немцы? Ну тоже версия какая-то глупая. Эско знает только о бриллиантах, о бумагах он не в курсе. Даже если бы чертов финн растрепал Мюллеру о драгоценностях, тот мог бы устроить мне допрос без столь нелепых сложностей. Напоить, усыпить, увезти в неизвестном направлении — это отдает легким сериальным драматизмом.

Все. А больше версий у меня нет. По идее в гонке за документами больше никто участвовать не может.

— «Он»? — Переспросил Куратор, вопросительно подняв брови. — Что ты имеешь в виду?

— Ну не «он», хорошо. Может, «они». Кто твой заказчик? Гестапо? Абвер? — Конкретизировал я свой вопрос.

Советский Союз и НКВД не упомянул специально. Черт его знает, кто этот дед. Может, похищение является какой-нибудь проверкой. А я возьму и ляпну, мол, не чекист ли вы, батенька?

— Абвер… — Повторил «пенсионер» и отчего-то выразительно хмыкнул.

— А… Значит, вообще нужно смотреть в противоположную сторону? — Отреагировал я на его «хмык», — Ты же русский, верно? На сто процентов в этом уверен. Кстати, прийми взаимный комплимент. Твой немецкий на высоте. Я даже не заподозрил подставы.

Куратор издал короткий, лающий смешок. Нет, не волк. Больше на шакала похож…

— Сообразительный ты, Алексей Сергеевич Витцке. Это хорошо. Но лишние знания тебе ни к чему. Сосредоточься на главном: ты — здесь, а вот архив твоего отца — там.

Лже-Дельбрук махнул рукой в неопределённом направлении, намекая, видимо, на банк, который много лет служит хранилищем для документов, о которых сейчас шла речь.

— А я… — Он ткнул указательным пальцем себе в грудь. Странный тип. Такое чувство, будто я глухой и он жестами объясняет мне ситуацию. — Тот, кто свяжет эти две точки. При твоем содействии, разумеется. Мы ведь поможем друг другу?

— Какие у тебя грандиозные планы… — Усмехнулся я.

Хотя, между прочим, происходящее не веселило меня ни разу.

С каждой минутой становилось все более очевидно — нас ждет крайне пренеприятное времяпровождение. Впрочем, почему же «нас»? Конкретно меня.

И фишка в том, что по моей же глупости этот человек уверен, будто вся информация относительно тайника отца вот-вот будет озвучена. Я же сказал, что знаю коды. Теперь убедить Куратора в обратном точно не получится.

Так что дело плохо… Вот и настал момент, когда я узнаю масштаб своего терпения, объём своей преданности Родине и границы своего болевого порога.

— Видишь ли, Ганс или Куратор, как тебе больше нравится. Вся прелесть нашей с тобой ситуации в том, что кроме часов у меня нет ни черта. Но и с ними я понятия не имею, что делать. Поэтому, если ты намереваешься говорить «по-взрослому», имей в виду, никакого толку из этого не выйдет. Я ничего не знаю.

— Не надо, Витцке, — Усмехнулся «пенсионер». Усмешка у него, кстати, была пренеприятнейшая. Холодная, как у аллигатора. Если бы, конечно, аллигаторы могли улыбаться. — Не будем тратить время. Я знаю про часы. Знаю про ячейки на предъявителя. Знаю, что твой отец был параноиком и придумал сложную систему доступа. Ты ведь уже понял, информации в моей голове имеется более чем достаточно. У меня получилось даже подменить настоящего Дельбрука. Знаю, что часы у тебя. Значит, и остальное — тоже. Шифр на рисунке, кодовая фраза, цифры… Все это сейчас вот тут.

Он наклонился, затем постучал пальцем по моему лбу. Его лицо оказалось совсем близко и я не секунду вдруг подумал, а не откусить ли ему нос…

— Знаешь, я ведь тоже когда-то служил… там, откуда ты родом, Алексей. Речь сейчас не про место рождения, как ты понимаешь. Только наша служба называлась немного иначе. Чтоб ты понимал, мне случалось выполнять приказы самого товарища Дзержинского…

Куратор произнес эту фамилию почти небрежно, но я непроизвольно замер, внутренне испытывая растущее напряжение.

И все-таки бывший чекист! Или настоящий? Да ну! Бред какой-то. Пытать меня можно было и в Союзе. На кой черт такие сложности с отправлением в Берлин да еще через Финляндию?

Тогда, что? «Пенсионер» работает на неизвестного противника? Тоже, типа, перебежчик?

— И поверь, методы, которые мы использовали, гораздо эффективнее ваших новомодных штучек. Они действуют быстрее и надежнее. Особенно когда времени мало, а результат нужен наверняка. — Закончил лже-Дельбрук свою пафосную речь.

Впрочем, если он хотел напугать меня или заставить нервничать, врать не буду, у него это получалось достаточно неплохо.

— Я не люблю причинять боль, Витцке. Честно. Грязно, шумно. Но я нетерпелив и мне дали полную свободу действий. Понимаешь? Полную. Так что давай по-хорошему. Рассказывай все, что знаешь. Как открыть ячейки? Что нужно сказать? Что показать? Что зашифровано в том рисунке? Информация о самом тайнике нам известна. Самое смешное, ее рассказал человек, которому твой отец доверял.

Я молчал, лихорадочно соображая. Ситуация была хуже, чем казалось изначально. Мой похититель — опытный оперативник с чекистским прошлым. То есть, действовать он будет жёстко. Надежды на спасение извне почти нет — дом скорее всего на отшибе, кто меня здесь найдет?

Нужно тянуть время. Выиграть хоть час, хоть полчаса. И постараться любой ценой выбраться отсюда, желательно в полной комплектации. Если он начнет ломать мне конечности или резать на части, (а пытки мне отчего-то представляются именно так), убежать потом будет проблематично.

— Не помню… был маленьким… Голова болит после ваших конфет… — пробормотал я, изображая растерянность и слабость. Пусть думает, что его угрозы окончательно выбили меня из колеи.

Куратор вздохнул с деланным сожалением:

— Жаль. Очень жаль. Я надеялся на твое благоразумие. Что ж…

Он выпрямился. Уже в следующую секунду его рука быстро, неожиданно хлестнула меня по лицу.

Удар был не просто пощечиной. Костяшки пальцев врезались в скулу, высекая искры из глаз. Голова мотнулась, в ушах зазвенело, во рту появился металлический привкус крови. Боль была резкой, унизительной. Похоже, он нехило повредил мне физиономию. Отличный удар, профессиональный. Чувствуется знаток дела. Сука…

— Память освежить? — голос Куратора стал ледяным. — Я могу. Медленно и очень вдумчиво. Может, начнем с пальцев? Или предпочитаешь что-нибудь более… деликатное? У нас есть время. Хотя, нет… Перефразирую. У меня есть время. У тебя — нет.

Он снова занес руку, и я инстинктивно дернулся вперёд, насколько позволяли веревки. А они вообще не позволяли.

Сам не знаю, зачем это сделал. Все равно достать его я не смог бы. Но мне просто до ужаса хотелось вцепиться в Куратора зубами и рвать, как пресловутый Тузик грелку. Черт… Надо было откусить ему нос…

Меня накрыла волна дикой ненависти и неконтролируемой ярости. Никогда ничего подобного раньше не испытывал, если честно.

Однако нас отвлекли. Очень неожиданно откуда-то сверху раздался шум. Не просто единичный глухой удар, а отчетливый грохот, крики на немецком, звук разбитого стекла и тяжелые, бегущие шаги по лестнице.

«Пенсионер» замер.

В первую секунду мне показалось, что на его лице появилось выражение удовлетворения. Будто он ждал появления посторонних и теперь вполне был этому рад. Но уже в следующее мгновение физиономия лже-Дельбрука снова обрела то неприятное, жёсткое выражение, которое присутствовало на ней пять минут назад.

Такое чувство, будто у него — раздвоение личности, отвечаю. Будто внутри этого странного деда борются два разных человека. Один — хороший, а второй — мудак и садист.

Куратор резко обернулся к двери, о которую кто-то отчаянно долбился лбом или какой-то другой частью тела. По крайней мере, ощущение было именно такое. А затем, выхватив из-под жилета пистолет, шагнул в сторону выхода.

Надо же… Все серьёзно. Он даже оружие при себе имеет.

— Was ist los⁈ Wer ist da⁈ (Что случилось⁈ Кто там⁈) — крикнул он громко.

Почти сразу же в дверь начали ломиться с утроенной силой. Раздался треск дерева и громкий приказ на немецком:

— Gestapo! Aufmachen! Sofort! (Гестапо! Открыть! Немедленно!)

Куратор отреагировал, прямо скажем, негативно. Расстроился вроде как. Он отшатнулся, сделал несколько шагов назад и поднял пистолет, целясь в тех кто вот-вот должен был появиться на пороге.

Раздался еще один мощный удар. Дверь, выбитая тяжелым ботинком или каким-то подручным средством, сорвалась с одной петли и повисла, открывая проход.

В проеме, в клубах пыли, резко контрастируя с тусклым светом помещения, появились люди в черных мундирах. Фуражка с орлом и свастикой у того, кто шел впереди, на остальных –стальные каски.

Ну да, реально Гестапо. Причём, возникло такое ощущение, будто меня их появление удивило гораздо больше, чем Куратора. Хотя он очень активно пытался изображать агрессию. В том и суть. Агрессию! А должен был удивиться.

Гестаповцев было не меньше четырех. Это те, кого я мог видеть. Но есть подозрение, за их спинами притаились еще парочка человек. Все они были вооружённый до зубов.

— Hände hoch! Waffe weg! (Руки вверх! Бросить оружие!) — рявкнул один из немцев, похоже, офицер. Он, как раз, оказался впереди.

Куратор на секунду замер, видимо, решая, стоит ли сопротивляться. Но против четверых вооруженных гестаповцев в тесном подвале у него не было шансов. С ненавистью глянув на фашистов, он медленно опустил пистолет и положил его на пол, поднимая руки, чем поразил меня до глубины души.

Очевидно, дед не имеет отношения к Гестапо. К Абверу — скорее всего тоже. Соответственно, когда эти люди в черном его заберут, вряд ли у них будет намерение подружиться. На месте «пенсионера» было бы более логично пустить себе пулю в лоб. Короткая и быстрая смерть всяко лучше долгих и мучительных пыток.

Двое вояк из компании моих очень неожиданных спасителей тут же подскочили к нему, жестко выкрутили руки за спину и защелкнули наручники. Офицер, не теряя времени даром, быстро подобрал пистолет.

Этот командир черных солдатиков выглядел как настоящий ариец — высокий, широкоплечий, с холодными светлыми глазами и шрамом на щеке. Он подошел ко мне, окинул меня быстрым, оценивающим взглядом.

— Алексей Витцке? — спросил он по-немецки, но с легким акцентом, возможно, австрийским.

Я кивнул, все еще не в силах прийти в себя от внезапной смены сюжета.

Офицер небрежно махнул рукой, подзывая своих людей, один из которых моментально перерезал веревки на моих руках и ногах. Я с трудом поднялся, разминая затекшие, горящие конечности.

— Sie kommen mit uns. (Вы пойдете с нами), — безразличным тоном произнес чертов ариец. И это был не вопрос, а приказ.

Он повернулся к подчиненным, указав на обезоруженного Куратора:

— Nehmt ihn mit. Zur Prinz-Albrecht-Straße. Er wird dort sicher viel zu erzählen haben. (Взять его. На Принц-Альбрехт-штрассе. Ему там наверняка будет что рассказать).

Глава 2 Я встречаюсь с тем, кого жы сто лет предпочел не видеть

Поездка до штаб-квартиры Гестапо прошла в гнетущей тишине, что, в общем-то, неудивительно. Не то это место, куда люди едут с песнями и плясками.

Меня достаточно вежливо усадили на заднее сиденье темного «Опель Адмирала». Туда же, имею в виду, на заднее сиденье, плюхнулись ещё двое гестаповцев, зажав мою скромную персону с обеих сторон.

Причём именно эти двое отчего-то были в штатском, но при этом выглядели одинаковыми, как братья-близнецы. Мрачные, каменные лица, тёмные костюмы, шляпы, опущенные на глаза и, конечно же, определенный типаж внешности. Голубоглазые, с прямыми, будто высеченными из мрамора профилями, с твердыми подбородками. Арийцы, чтоб их…

Офицер со шрамом сел впереди, рядом с водителем.

Самое интересное, никто ни о чем не разговаривал. Мне, конечно, очень интересно было выяснить, какого черта происходит? Как эти бравые ребята меня нашли, зачем мы теперь едем в Гестапо и не стала ли ситуация еще хуже, чем была?

Но я сидел молча и смотрел в окно на проплывающие мимо улицы Берлина. Моя догадка оказалась верной. Лже-Дельбрук действительно умудрился притащить меня в дом на окраине города, а теперь мы ехали обратно в столицу. Хотел бы я посмотреть, как этот бодрый пенсионер пёр мое бездыханное тело.

Голова гудела, разбитая скула ныла, запястья и щиколотки саднили от веревок. Я вообще, если честно, с гораздо бо́льшим удовольствием отправился бы домой, чтоб помыться, поесть и лечь в постель. Несмотря на два дня, которые прошли в беспамятстве, ужасно хотелось спать. Но только уже в нормальных условиях и в нормальном состоянии.

Однако физическая боль и дискомфорт отступали на второй план перед холодной тревогой. Не то, чтоб она сильно меня накрывала, эта тревога, однако, кое-какое волнение все же имелось.

Чертовы фрицы хранили гробовое молчание, поэтому было совершенно непонятно, факт спасения должен радовать или огорчать.

Будет очень, конечно, смешно, если выяснится, что меня «спасли» от одного врага, чтобы доставить прямиком в логово другого. И, между прочим, еще неизвестно, что хуже.

Машина свернула на Принц-Альбрехт-штрассе и остановилась перед внушительным, мрачным зданием. Дом номер восемь. Сердце тайной полиции Третьего Рейха. Место, одно название которого на данный момент внушает страх большинству жителей Германии. Да и не только Германии.

Двое из ларца одинаковых с лица выскочили из машины, а затем, подхватив меня под белые ручки, двинулись вперёд через главный вход, мимо часовых в черной форме СС. Не знаю, как нужно расценивать столь странную «заботу». Идти я вроде бы мог и сам. Бежать тоже не собирался.

Внутри штаб-квартиры Гестапо царила атмосфера напряженной, деловой активности. Не знал бы, что именно находится в этом здании, принял бы за обычное военное министерство.

Длинные, тускло освещенные коридоры, по которым быстрым шагом передвигались люди в форме и штатском, совершенно не были похожи на место, где чисто теоретически, садист на садисте сидит и маньяком погоняет. По крайней мере у меня слово «Гестапо» вызывало именно такие ассоциации.

Стук печатных машинок, щелканье каблуков по каменному полу, обрывки резких команд на немецком — все это сливалось в гул, свойственный каким-нибудь офисным зданиям, забитым клерками. Никто не кричал, не просил пощады, не проклинал фюрера.

Сначала мы прошли по лабиринту коридоров, затем поднялись на лифте на один из верхних этажей и уже потом, наконец, остановили перед массивной дубовой дверью без таблички. Один из сопровождающих коротко постучал и, получив разрешение, открыл дверь.

— Herr Witzke, — произнес он в глубину комнаты, а затем жестом пригласил меня войти.

Кабинет выглядел большим, но обставили его строго и функционально. Тяжелый письменный стол, несколько стульев, шкафы с папками вдоль стен. И конечно же — неизменный портрет Гитлера.

За столом сидел человек, на первый взгляд совершенно непримечательный. Средних лет, в простом сером костюме, с зачесанными назад темными волосами. Он выглядел скорее как бухгалтер или школьный учитель, чем как один из самых могущественных и опасных людей Рейха. Но взгляд его маленьких, проницательных глаз был острым и цепким.

Конечно, я не идиот, узнал его сразу. Тем более, уже встречался с данным господином лично. Это был Генрих Мюллер, будущий шеф Гестапо, оберштурмбаннфюрер СС.

— Герр Витцке. Прошу, садитесь, — Мюллер поднял взгляд, оторвавшись от бумаг, которые лежали перед ним, и указал на стул.

Голос у него был ровный, почти бесцветный, с едва уловимым баварским акцентом. В Хельсинки, после покушения, и до него, я мало успел пообщаться с этим господином. Однако теперь, судя по всему, возможность «насладиться» его компанией мне предоставится.

— Мы вас ждали. Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным после… пережитого?

Мюллер произнес это так буднично, словно речь шла о легком недомогании, а не о похищении и угрозе пыток. И что значит «мы вас ждали»? Будто я по своей воле не являлся. Загулял.

— Благодарю, господин оберштурмбаннфюрер. — ответил я, стараясь, чтоб голос звучал твердо, но с намеком на небольшое потрясение.

Все-таки, перебарщивать с железным стержнем внутри не стоит. Вряд ли Мюллер захочет иметь под боком человека, который совершенно непробиваем. Такими людьми практически невозможно управлять.

— Ваши люди прибыли вовремя. Я им обязан жизнью. Благодарю.

Мюллер слегка кивнул, откинулся на спинку стула и сложил пальцы домиком.

— Мы искали вас два дня, герр Витцке. С тех пор, как вы покинули дом фройлян Чеховой, встретились с господином Риекки и… исчезли. Уже позже мы выяснили, что вас каким-то ветром занесло в квартиру Ганса Дельбрука. Что это был за ветер, мы с вами непременно обсудим, но немного позже. Сейчас есть более важные дела.

Я слушал Мюллера молча, сохраняя абсолютно нейтральное, спокойное выражение лица. Хотя, намек, который сделал оберштурмбаннфюрер, даже приблизительно не претендовал на прозрачность.

Мне открытым текстом сказали, Алёша, какого хрена тебя понесло к Дедьбруку, если ты должен был находиться в другом месте? Нас заинтересовал этот момент и мы его сто процентов с тебя спросим. Но пока можешь расслабить ягодицы и думать, будто наличие твоих личных тайн не волнует Гестапо.

— В общем-то, суть произошедшего вот в чем…Ваши советские «друзья» тоже искали перебежчика, который ушел у них из-под носа. Так понимаю, для них это — вызов. Они очень настойчиво хотели наказать вас за то, что вы изменили свои взгляды. Но, как видите, мы оказались быстрее и эффективнее.

Мюллер сделал многозначительную паузу, внимательно глядя на меня исподлобья. Видимо, ждал каких-то комментариев. Но не дождался.

Во-первых, я изображал сосредоточенную задумчивость, а в таком состоянии люди не терпят языком. Во-вторых, я реально пребывал в состоянии сосредоточенной задумчивости. Переваривал то, что услышал.

— Человек, который вас удерживал… — Продолжил шеф Гестапо, не дождавшись от меня реакции. — Он вам представился как Куратор, верно? Мы его опознали. Это некто Павел Громов. Думаю, вы сами понимаете, кто и зачем его послал. Вас банально хотели убить, но изначально этот человек собирался выяснить, что вы успели рассказать нам. Его задачей, как мы полагаем, было не просто допросить вас. Повторюсь, но получив нужную информацию или поняв, что не получит ее быстро, он должен был вас ликвидировать.

Я с умным видом легонько кивал в такт словам Мюллера, при этом стараясь не выдать свои настоящие эмоции.

Просто именно в этот момент, после слов фашиста, все встало на свои места.

Шипко. Мой добрый «друг» Николай Панасыч. Это была его работа, уверен. Очередной этап гениального плана хитрого чекиста.

«Куратор»-Громов действовал не по своей инициативе и не по указке неведомого «заказчика». Я ошибся, предположив наличие еще одного фактора. «Пенсионер» не бывший чекист. Или бывший, но который не отказался от своих идеалов. Он просто выполнял приказ Центра. Впрочем, не удивлюсь, если и Центр не в курсе. Думаю, это вообще был приказ Шипко.

Похищение, угрозы, даже удар по лицу — все было частью спектакля, разыгранного специально для Гестапо. Они должны были «спасти» меня от агента НКВД, который пытался убить перебежчика. Это похищение и угроза моей жизни окончательно убедили немцев в лояльности Алексея Витцке, в том, что он действительно порвал с Советами и теперь полностью на стороне Третьего Рейха.

Ну а для достоверности ситуации я сам должен был считать происходящее реальностью. Поэтому Куратор вел себя так, будто правда планировал пытки и черт знает, что еще. Интересно, если бы гестаповцы задержались, как далеко мы бы зашли в нашей с ним «беседе»?

А еще я понял, что этот Громов… он пожертвовал собой. Позволил себя схватить, зная, что именно его ждет в подвалах Гестапо, ради успеха моей миссии. Вот почему он не застрелился сам и не сопротивлялся. Ему приказано попасть в руки Гестапо и под пытками подтвердить мою легенду. Убьет он себя чуть позже. Не сомневаюсь в этом. Как? Да черт его знает. Уверен, в голове у этого человека имеются несколько вариантов с использованием подручных средств или без них.

И вот это как раз произвело на меня сильное впечатление. Понимание, что ради моей миссии человек сознательно пошел на смерть. Но до факта смерти ему предстоит хапнуть такого дерьма, что врагу не пожелаешь.

— Значит… они хотели меня убить? — проговорил я, стараясь вложить в голос горечь и осознание предательства.

— Несомненно, — подтвердил Мюллер. — Вы слишком много знаете. И потенциально слишком полезны… для нас. Признаюсь честно, имелись сомнения относительно вашей истории. Да, погибшие родители — весомая причина для того, чтоб столько лет вынашивать планы мести. Согласен. Однако, поймите правильно, в Советском Союзе много у кого были расстреляны близкие, но эти люди верой и правдой продолжают служить вашим коммунистам. Однако теперь, герр Витцке, могу признать, ваша история несомненно правдива. Вы — ценный перебежчик, за которым охотится НКВД. Это открывает перед вами определенные двери. И мы намерены воспользоваться вашими умениями.

Мюллер наклонился вперед, его взгляд стал еще более пристальным.

— Я планировал встретиться с вами в другом, более приватном месте. Но раз уж так вышло… Поговорим сейчас. Ваша задача, герр Витцке, на первый взгляд, проста. Вы — сын человека, достаточно известного в Берлине. Да, времени прошло немало, но уверяю вас, многие помнят Сергея Витцке. Он умел заводить нужные связи, умел находить друзей. Поэтому, ваша фигура вызовет интерес у большого количества немцев. Так вот…Берлин — это не только столица Великой Германии, но и центр культурной жизни. Кино, театр, литература… В этих кругах вращается много людей. Талантливых, влиятельных, однако не всегда лояльных национал-социализму. Некоторые из них скрывают свои истинные взгляды, другие поддерживают контакты с нашими врагами — за границей или даже здесь, внутри. Ваша работа — войти в эти круги. Посещайте премьеры, салоны, студии. Общайтесь, слушайте, наблюдайте. Будьте своим среди чужих. Ваша цель — выявлять неблагонадежных элементов, собирать информацию о настроениях, о возможных заговорах, о связях с иностранными разведками. Последний пункт интересует нас особо сильно. Вы будете нашими глазами и ушами там, куда не всегда могут проникнуть штатные сотрудники. Сами понимаете, Гестапо имеет определённую репутацию. Но никто, я повторяю, никто никогда не заподозрит вас в связи с нами. Особенно, если учесть, какое впечатление вы умеете производить на людей. Веселый шалопай, обаятельный и совершенно безответственный. В первые дни господин Риекки описывал вас именно так. Ну а если ваша служба нас удовлетворит, мы рассмотрим более серьёзные варианты.

Мюллер расслабившись, откинулся назад. Его взгляд стал более живым. Видимо, оберштурмбаннфюрера сильно вдохновляла мысль о всех врагах Рейха, которые скоро окажутся в руках Гестапо.

— Мы предоставим вам необходимые ресурсы: средства, нужные знакомства для начала. Ну и еще… Вы, наверное, удивились, почему вам было велено поселиться именно у фрау Книппер. Да, выбор сделан неспроста.

Мюллер выдержал небольшую паузу, словно взвешивая следующие слова. Ну или просто нагнетал атмосферу.

Я же по-прежнему сидел молча, всем своим видом демонстрируя внимание, уважение и огромное желание служить Рейху.

— Так вот… Сын фрау Книппер был штурмфюрером СА. Один из тех идеалистов рёмовского призыва. Погиб во время чистки в тридцать четвертом, в «Ночь длинных ножей». По нашим данным, он являлся не просто рядовым штурмовиком, а входил в группу, планировавшую… определенные действия против руководства партии и лично Фюрера. Классический заговорщик.

Оберштурмбаннфюрер постучал пальцами по столу, снова зависнув на полуслове. Какая-то маниакальная страсть у человека к театральщине.

— Казалось бы, дела давно минувших дней. СА разгромлено, Рём мертв, порядок восстановлен. — Продолжил он, наконец, — Но старые обиды не забываются. Мы получаем сигналы, что некоторые бывшие штурмовики, недовольные своим нынешним положением, ветераны движения, чувствующие себя обделенными, снова поднимают голову. Собираются тайно, ведут опасные разговоры, вспоминают «старые добрые времена». Ностальгия по власти и влиянию, знаете ли. И есть основания полагать, что фрау Марта, под маской скорбящей матери и добропорядочной немки, является одной из связующих фигур в этой среде. Возможно, даже организатором их тайных встреч. Ее дом — удобное место для конспирации. Тем более, нет ведь ничего странного, если старые друзья сына проведывают скорбящую мать.

Мюллер посмотрел мне прямо в глаза.

— Поэтому, герр Витцке, помимо основной задачи — обосноваться в кругах интеллигенции — вам предстоит присматривать и за своей хозяйкой. Это будет ваше первое, так сказать, полевое задание на новом месте. Слушайте внимательно, наблюдайте за ее гостями, ее передвижениями, ее перепиской, если представится возможность. Любая мелочь может быть важна. Враги Рейха могут скрываться под самой безобидной личиной, даже личиной пожилой вдовы, оплакивающей сына-«героя».

Оберштурмфюрер снова замолчал, давая мне время переварить услышанное.

— Информация принята. — Кивнул я и поёрзал на месте, демонстрируя нетерпение и желание скорее приступить к службе.

— Ваш куратор свяжется с вами, он даст более подробные инструкции по обоим направлениям. От вас требуется лояльность Рейху и Фюреру, усердие и наблюдательность. И помните, герр Витцке, — Голос Мюллера стал жестче, — мы спасли вас один раз. Но наше терпение и ресурсы не безграничны. Мы ожидаем результатов.

— Понимаю, господин оберштурмбаннфюрер, — сказал я твердо. — Сделаю все, что в моих силах, постараюсь оправдать ваше доверие и послужить Великой Германии. И в отношении фрау Книппер тоже. Вы не пожалеете о своем решении.

Мюллер пристально смотрел на меня несколько секунд, затем коротко кивнул.

— Хорошо. А теперь еще один вопрос, Алексей… Вместе с вами в Берлин прибыл начальник сыскной полиции Финляндии — господин Эско Риекки. Конечно, он убеждал меня, будто причина кроется в его делах, связанных с сотрудничеством наших стран. И я даже сделал вид, будто поверил. Сыскная полиция Финляндии действительно вносит немаленькую лепту в борьбу с коммунистической заразой. Однако… Я знаю господина Риекки очень неплохо. И вот что скажу, Алексей…Он явно не сказал мне всей правды. Поэтому спрошу вас. В чем истинная причина приезда начальника сыскной полиции?

Глава 3 Я возвращаюсь в дом фрау Марты но сюрпризы еще не закончились…

Обратная дорога от Принц-Альбрехт-штрассе до моего нынешнего места жительства, где с нетерпением ждала возвращения блудного квартиранта фрау Книппер,(а я подозреваю, что нетерпение точно имеет место быть, как и ожидание), показалась на удивление короткой. Возможно, дело было в том, что меня довезли до соседнего квартала на автомобиле и я не пилил весь маршрут пешком. Потрясающая «забота» со стороны Мюллера. Тронут до глубины души.

А, нет. Не тронут. Потому что не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб понять, о личном водителе, который доставил меня почти к дому, оберштурмбаннфюрер побеспокоился лишь с одной целью. Чтоб столь ценного агента, который вот-вот приступит к выполнению обязанностей, снова кто-нибудь не украл, не похитил и не убил раньше времени.

Надо признать, случившееся произвело на будущего шефа Гестапо сильное впечатление, хотя он всячески пытался это скрывать. Дело, конечно, не в самом факте. Мюллер вряд ли обладает столь тонкой душевной организацией, чтоб эмоционировать над подобными ситуациями. Тут дело в другом.

Шипко — чертов гений. Попытка фальшивого похищения, в комплекте к которой шли пытки и другие ужасы, сильно подняла мою ценность в глазах Мюллера. Да, он не сказал этого вслух, но я буквально чувствовал его внутреннее напряжение. Фашист пытался понять, что же такого значимого имеется в восемнадцатилетнем парне, сидящем напротив него.

Слишком уж сильно заморочились чекисты, чтоб достать Алексея Витцке. А это говорит о чем? Правильно! О том, что перебежчик не так уж прост. И о том, что потенциально в моей голове может находиться какая-то особо ценная информация. А значит, я могу принести пользу фашистам, гораздо бо́льшую, чем Мюллер рассчитывал изначально.

Правда, кое-какую проблему в значительно увкличившемся интересе оберштурмбаннфюрера я все-таки увидел. Думаю, первое время за мной сто процентов будут приглядывать люди Мюллера. Только в данном случае скорее из соображений безопасности. Так что нужно будет действовать еще более аккуратно и осторожно, чем до этого.

Впрочем, причиной того, что путешествие от штаб-квартиры Гестапо до конечной точки вышло удивительно коротким, могло было мое задумчивое состояние. Мысли неслись так быстро, что время сжалось, уступая место холодному анализу и вновь нахлынувшему напряжению.

Для начала — «дорогая» фрау Книппер. Думал о ней.

Вот, значит, в чем дело. Как я и предполагал, выбор Мюллера имел определенные мотивы. Гестапо считает, будто Марта собирает в своем доме заговорщиков. В принципе насчёт недовольства некоторых штурмовиков я не удивлен. Стоит вспомнить тех парней из сквера, которые едва не оказались помехой нашей встрече с Клячиным. Они, как раз, обсуждали что-то подобное. Мол, раньше было лучше. Трава зеленее, небо голубее, а коричневорубашечники пользовались уважением. Их эта тема сильно волновала. Лозунги и призывы изменить ситуацию тоже, вроде бы, звучали.

И да, я прекрасно помню, как самый активный из них упомянул сына фрау Марты. Собственно говоря, я сам потом воспользовался его именем. Но предположить, будто эта немка, вся из себя интеллегентная, с претензией на утонченность, занимается какими-то заговорами за спиной Гестапо…

Я подумал пару секунд, а потом решил. Черт! Могу! Могу такое допустить. Реально. Особенно, если вспомнить обрывки сна, который мне приснился как воспоминание из детства деда. Я ведь сразу предполагал, что Марта и ее муженёк не совсем простые граждане. Опять же, рядом с отцом крутились… Нет, однозначно что-то в этом есть. Нужно только разобраться.

Вторая мысль, которая не давала мне покоя, — снова Шипко. Кто же ты на самом деле, Николай Панасыч? Слишком сообразительный для простого чекиста. Слишком продуманный. Особенно если оценивать его план, касающийся моей персоны. С каждым днем, с каждым шагом маленькие элементы пазла складываются в одну картину. Это надо же все так продумать, чтоб свести вместе абсолютно несочетающиеся на первый взгляд элементы игры.

Немцы — тут все понятно. Мюллер, образно говоря, совместил приятное с полезным, определив меня на постой к фрау Книппер. Но в чем интерес Панасыча? Зачем он отправил Бернеса… Ах, да… Простите. Марка Ибриана. Нельзя даже мысленно называть настоящих имен товарища. Все. Он — музыкант из Румынии, который ищет счастья в Берлине.

Так вот… Шипко с какой целью собрал нас с Марком в доме Книппер? По той же причине? Потому что эта немка на самом деле крутит всякие делишки под носом Гестапо и этим можно воспользоваться? Не знаю, не знаю…

Лично для меня Марта по-прежнему оставалась тёмной лошадкой. Что-то было в ней настораживающее. Что-то, не позволяющее расслабиться и увидеть в немке друга или потенциальную помощницу в наших с Марком делах.

Испытывать боль от потери сына, злость по отношению к Гитлеру и собирать вокруг себя недовольный молодняк — это одно. Но стать частью шпионской игры — совсем другое. Нет, с Мартой нельзя торопиться. За ней нужно понаблюдать. Я должен понять, как она была связана с отцом. Есть ощущение — это немаловажный момент во всей истории.

Затем мысли с фрау Марты снова перескочили на Мюллера. В голове навязчиво прокручивался финал разговора с будущим шефом Гестапо. Его вопросы про Эско.

Причем, хитрый фашист поинтересовался начальником сыскной полиции Финляндии как бы между прочим. У него даже тон такой был… скучающий. Но я нутром почуял — это проверка. Последняя, контрольная. Ошибиться нельзя. Пришлось импровизировать, смешивая правду с ложью в правильной пропорции.

— Господин оберштурмбаннфюрер, — я постарался придать голосу оттенок смущения и некоторой досады. — Это… деликатная тема. Господин Риекки узнал о некоторых… семейных ценностях. Моя покойная матушка была из дворянского рода, хоть и скромного. Ей удалось кое-что сохранить после революции. Отец, будучи здесь, в Берлине… он нашел способ надежно спрятать доставшиеся матери по наследству драгоцености. В тайнике.

Я сделал паузу, давая Мюллеру переварить информацию. Ну и заодно демонстрировал неуверенность. Мол, сомневаюсь, можно ли ему рассказывать эту информацию.

Естественно, я умолчал, что «семейные ценности» были частью определённого фонда Коминтерна, который они использовали для подкупа агентуры. Потому что подобная информация сразу повлечет за собой ряд крайне нежелательных вопросов и проблем.

Вот чего-чего, а реальную службу отца вспоминать нельзя вообще ни в каком виде. Тем более, о ней здесь никто не знает. Его считают обычным дипломатом, павшим от несправедливой руки властей. Вот пусть так и остается. Легенда о дворянском происхождении матери здесь подходила идеально.

— И как же господин Риекки об этом прознал? — Мюллер чуть наклонил голову к плечу, изучая меня внимательным взглядом.

— В Хельсинки…Я был… не совсем трезв. Расслабился, празднуя предстоящий отъезд. Господин Риекки оказался рядом, проявил участие… и любопытство. Я, к своему стыду, сболтнул лишнего. Он просто воспользовался ситуацией. Увидел возможность легкой наживы, полагаю. Поэтому и увязался за мной в Берлин, надеясь получить долю или узнать место тайника. Дело в том, что отец, он спрятал эти драгоценности в одном из банков Берлина, но я, к сожалению, понятия не имею, в каком именно и что нужно сделать, чтоб получить доступ к ячейке. Маленьким был, знаете ли. Имеются очень смутные, обрывочные воспоминания. О чем, кстати, я сразу сказал господину Риекки. Но он искренне считает, будто его опыта хватит для того, чтоб разобраться с тайником. В принципе я не против. Пусть пробует. Все, что помнил, рассказал ему. Найдет — прекрасно. Знаете, я совсем не против заполучить приличную сумму денег, которую можно выручить от продажи камней. Благодарность для господина Риекки, естественно, предполагается. Ну а если он переоценил свои силы — тоже неплохо. По крайней мере здесь, в Берлине, мне сейчас не помешает кто-то знакомый. Мы ведь с господином Риекии неплохо поладили в Хельсинки.

Мюллер, не сдержавшись, выразительно хмыкнул. Видимо, его насмешило мое «поладили». Уверен, Эско неоднократно высказывался на счет Алексея Витцке совсем в ином ключе. Я ведь его, по-русски говоря, знатно драконил, пока мы были в Финляндии.

Я посмотрел на Мюллера, стараясь выглядеть максимально искренним, но не совсем уж идиотом. Конкретно этот фашист должен считать меня сообразительным малым, имеющим представление о работе разведчиков, но больше в теории. Все-таки оберштурмбаннфюрер в курсе про секретную школу. Законченным дураком я не могу быть априори. Да и не стали бы чекисты так напрягаться, подсылать убийцу, ради законченного дурака. А вот человеком, слегка вдохновленным полученной свободой, которая кружит голову и заставляет расслабиться — вполне.

На лице будущего шефа Гестапо промелькнуло что-то вроде удовлетворения.

— Риекки…Ох уж этот старый лис… Да, подобные вещи вполне в его духе. Я всегда подозревал в этих финнах патологическую жажду наживы под маской служебного долга. Что ж, герр Витцке, такая история несомненно объясняет его присутствие. Спасибо, что прояснили ситуацию. Нашего друга Риекки это никак не коснется. Меня, пожалуй, тоже устраивает его присутствие. Можете идти. Ваш куратор найдет вас. И помните о наших задачах.

После этих заключительных слов Мюллера, мы с ним как раз и распрощались. В качестве поддержки, о которой говорил оберштурмбаннфюрер, перед уходом я даже получил на руки неплохую сумму наличности.

Теперь, приближаясь к дому, я снова прокручивал этот разговор. Кажется, Мюллер поверил. Легенда о жадном начальнике сыскной полиции Финляндии, жаждущем дворянских сокровищ, легла идеально. Главное, чтобы сам Риекки не натворил глупостей.

Надо его предупредить об этой части разговора с Мюллером. Уверен, Эско такой поворот вряд ли понравится, но у меня не было выбора. Могу дать руку на отсечение, начни я сочинять о великой дружбе между мной и Риекки, которая сподвигла этого финна бросить дела и приехать в Берлин, фашист сразу понял бы, что я либо нагло вру, либо вообще пристукнутый на всю голову дурачок. Ибо версия про дружбу выглядит как порный бред. В общем, понравится это Риекки или нет — переживет.

Машина остановилась. Я вышел, попрощавшись с водителем, хотя он всю дорогу изображал из себя каменного истукана. Слова не сказал. Ну и ладно. Зато мы — люди культурные. Нам сказать «до свидания» вообще не тяжело.

До моего нового жилища предстояло пройти всего один квартал. Водитель специально не стал подъезжать к самому дому, что вполне понятно. На «опеле», конечно, не написано, что он числится в Гестапо, но у водилы такое выражение лица и весь внешний вид — догадаться будет совсем не сложно. Особенно, если его увидит фрау Марта. Вот уж что-что, а заподозрить ее в глупости точно нельзя. Да и вообще, лишние разговоры ни к чему.

Дом встретил меня задернутыми шторами на окнах и распахнутой калиткой. Странно, обычно Марта держит ее на замке.

Не успел я подняться по ступеням и подойти к входной двери, как она, эта дверь, распахнулась. На пороге стояла фрау Книппер. Лицо ее было бледным, в глазах плескалась неподдельная тревога, под мышкой была зажама дамская сумка. Видимо, хозяйка жилища собиралась его покинуть.

Увидев меня, она сначала замерла, не веря своим глазам, а потом бросилась навстречу. Обняла, поцеловала в щеку и, по-моему, собралась расплакаться.

— Алекс! Боже мой, Алекс! Где ты был? — она всплеснула руками, голос ее слегка дрожал. То ли действительно волновалась, то ли так прекрасно играет. — Я чуть с ума не сошла! Два дня! Ни слуху, ни духу! Мы с Марком как раз собрались идти в полицию! Я даже вчера посетила госпожу Чехову. Надеялась, она сможет прояснить ситуау. Что случилось? Ты ранен?

Марта, заметив мою разбитую скулу, осторожно пальцами прикоснулась к ссадине.

— Пустяки, фрау Марта, право слово, — попытался я улыбнуться как можно беззаботнее. — Небольшое приключение.

— Приключение? — в ее интонациях прозвучало сомнение.

Судя по складке, появившейся на лбу, она собралась засыпать меня вопросами, но тут из глубины прихожей послышался еще один голос, знакомый до боли.

— Алексей, ну наконец-то! Разве так можно⁈

Из полумрака холла вышел Бернес. Выглядел он тоже достаточно переживательно, но в меру. Учитывая, что официально наше знакомство состоялось несколько дней назад, будет странно выглядеть, если Марк начнет рвать волосы и посыпать голову пеплом, страдая о пропавшем соседе.

Он принарядился в темно-серый костюм и уже не выглядел обнищавшим интеллигентом, как несколько дней назад. Видимо, все же согласился принять помощь нашей хозяйки, которая бережно все эти годы хранила вещи сына.

— Фрау Марта просто извелась. Я буквально вчера отпаивал ее каплями. — Бернес говорил и при этом быстрым, цепким взглядом оценивал мое состояние. В отличие от хозяйки дома, он прекрасно знал, какие именно «приключения» могут поспособствовать моей пропаже. — Выглядишь неважно. Что случилось?

Фрау Книппер не перебивала Марка, но при этом смотрела на меня с ожиданием. Ей явно требовались объяснения.

Пришлось снова врать. Хотя это уже привычное состояние. С момента, как очнулся в теле деда, чуть больше полугода назад, я все время вру.

— Да так… Познакомился с одной очаровательной фройлян, — я подмигнул Бернесу, стараясь выглядеть беззаботно. — Увлекся, знаете ли. Ну, а потом… немного повздорили с местными кавалерами. Сами понимаете, конкуренция. Вот, пришлось отстаивать честь дамы и свою собственную. Ничего серьезного, пара царапин.

Фрау Марта покачала головой, но кажется, немного успокоилась. А вот Бернес продолжал смотреть на меня оценивающим взглядом. Я видел в его глазах реальную тревогу и немой вопрос.

Он слишком хорошо меня знает. Это — первое. Марк в курсе, что никакие фройлян не могли бы увлечь мою пылкую натуру настолько, чтоб я забыл о своей цели и о своих задачах.

Ну и конечно, Бернес мгновенно оценил и состояние одежды, и характер травмы, и ту запредельную усталость, которую я тщетно пытался скрыть за бравадой.

Он чуть заметно качнул головой, давая понять, что разговор предстоит серьезный, но уже без участия третьих лиц.

— Нам надо бы… обсудить будущие планы. Я тут подумал… Раз уж мы оба метим в одну и ту же сторону, планируя пробиться в немецком кинематографе, думаю, стоит объединиться. Тем более, я пока еще до своей благодетельницы не добрался, а ты уже знаком с самой Чеховой. — сказал он с нажимом, делая вид, что намекает на перспективу моей помощи в его карьере. — Есть пара идей.

Я, конечно, сразу понял намек. Ему не терпелось узнать, что произошло на самом деле.

— Ну что ж мы на пороге! — Спохватилась фрау Книппер, всплеснув руками. — Идемте же в дом! Обед еще не остыл. Алексей, тебе срочно нужно привести себя в порядок и покушать.

Я, собственно говоря, был исключительно «за» обеими руками и даже ногами, однако с обедом пришлось повременить.

Не успели мы двинуться из прихожей в сторону столовой, как тишину дома нарушил резкий, требовательный стук в дверь.

Фрау Марта, вздрогнула, оглянулась:

— Кто это еще? Вроде бы не жду гостей… Алекс, будь добр, открой. Я пока начну накрывать на стол.

Я послушно развернулся, промаршировал к двери, повернул ручку, открыл и… просто охренел.

На пороге стояла Магда Геббельс. Элегантная, безупречная, с холодной улыбкой первой леди Рейха. Конечно, я сразу ее узнал, потому что на этой особе Шипко несколько раз акцентировал мое внимание, когда мы изучали снимки основных фигур, играющих важную роль в Германии. Магду Панасыч упоминал как особо опасную даму, называя ее исключительно гадюкой, дрянью или стервой.

От неожиданности я буквально остолбенел. Но уже в следующую секунду понял, что степень моего остолбенения увеличивается многократно.

Если бы сейчас во дворе дома фрау Книппер внезапно появился какой-нибудь военный оркестр Советской Армии и грохнул на весь Берлин «Смуглянку», я пребывал бы в гораздо меньше шоке.

За спиной Магды Геббельс, по дорожке, ведущей к дому, медленно, приближался человек, от вида которого кровь ударила мне в голову. Просто это было не просто неожиданно. Это было невозможно.

От калитки в сторону крыльца с абсолютно довольной физиономией топал Клячин.

Глава 4 Становится понятно, что жизнь снова резко меняет направление

Это был тот самый момент, когда одна секунда растягивается в вечность. Магда Геббельс и Клячин… Мой мозг лихорадочно пытался обработать два этих невозможных, несовместимых факта.

— Добрый день, — голос супруги министра пропаганды, мелодичный и ровный, вернул меня в реальность.

Холодные голубые глаза изучали мою физиономию без тени улыбки. Наверное, для нее я выглядел сейчас идиотом, который застыл на пороге с открытым ртом.

Говорила она, естественно, на немецком и, судя по всему, конкретно я ей был совершенно не интересен. То есть, причина появления этой женщины вообще никак не связана со мной.

Однако, в информации, которую давал Шипко, однозначно не имелось пункта о дружбе или знакомстве Магды с фрау Книппер. Впрочем, там и о фрау Книппер не было ни черта.

Ровно в этот момент Клячин, которого первая леди Рейха, настоящая немецкая мать и жена, пока ещё не видела, оказался возле ступеней. Он живо взбежал по ним, легонько отодвинул Магду в сторону, чем буквально поверг ее в шок, а потом, расплывшись в широкой, преувеличенно искренней улыбке, не затронувшей его волчьих глаз, громко и радостно завопил:

— Алексей Сергеевич? Витцке? Черт! Как же я рад! Как же я счастлив! Николай Николаевич Старицкий — мое имя.

Причем он реально вопил. Мне кажется, его услышали все близлежащие дома и возможно даже парочка на соседней улице. Судя по той картине, что я наблюдал, чекист в данный момент выбрал роль чудаковатого русского, который может входить, к примеру, в число эмигрантов, уехавших из Союза давным-давно. Выглядел он достаточно прилично. В наличие имелся новый костюм, начищенная до блеска обувь, шляпа и белоснежная рубашка.

Клячин протянул руку, которую я машинально, на автомате пожал, чувствуя ледяной холод его пальцев. Сказать, что я пребывал в некотором шоке — это значило бы очень скудно и ограничено передать мои эмоции в данный момент. Внешне, конечно, они проявлялись не столь ярко, но вот внутри я просто пребывал с полнейшем офигивании от всей ситуации в целом и от наглости беглого чекиста в частности.

— Старый друг ваших покойных родителей. — Продолжал тем временем Николай Николаевич. — Так вышло, что я давно обитаю в Европе. Обстоятельства заставили покинуть родную землю. Ну вы понимаете, о чем я…

Клячин подался вперед, оттеснив фрау Геббельс в сторону ещё больше, и подмигнул со значением. У меня возникло ощущение, если он двинет плечом чуть сильнее, немка просто свалится с крыльца.

— Представляете, Алексей, совершенно случайно увидел вас на днях в «Кайзерхофе». Поначалу не поверил глазам. Но вы же — точная копия отца. Только взгляд — как у матери. Ну и что вы думаете, мой друг? Мне потребовалось пара дней, чтоб принять решение и осмелиться навязать вам свое общество. Кинулся обратно в «Кайзерхоф», с трудом вызнал, в чьей компании вы были. И вот…

Николай Николаевич широко развёл руки в стороны, едва не стукнув супругу рейхсмиристра пропаганды по носу.

— И вот я здесь! Алексей! Черт! Как же рад! Могу ли я обращаться на «ты»? Буду рад, если мы станем так же дружный, как с твоим отцом!

Клячин шагнул вперед и заключил меня в крепкие объятия. Говорил он по русски, при этом совершенно не обращая внимания на возмущенную и удивлённую Магду. Уверен, она никогда еще не оказывалась в столь нелепой ситуации. По крайней мере, в последние лет десять точно.

— А что происходит? — Раздался за моей спиной озадаченный голос фрау Марты.

Но уже в следующую секунду она вышла вперед и сама увидела обоих гостей.

Если Клячин не вызвал у хозяйки дома никакой реакции, его она встретила впервые, то при виде Магды Геббельс, Марта буквально остолбенела. Ясное дело, она тоже узнала ее с первого взгляда. Мне кажется, нет в Берлине людей, не знающих супругу рейхсминистра в лицо.

— О… Добрый день. Чем могу быть полезна? — Вежливо поинтересовалась Марта.

Фрау Геббельс осторожно протиснулась мимо Клячина, который наобнимавшись вдоволь, теперь замер, вцепившись в мои плечи руками и рассматривая мое лицо взглядом дядюшки, который обнаружил своего племянника, объявленного мёртвым, в полном здравии.

— Мы могли бы поговорить внутри? — Поинтересовалась Магда, при этом недовольно покосившись в сторону Клячина, который, раскорячившись на крыльце, заполнял собой все пространство.

— Конечно! Проходите, пожалуйста, — голос фрау Марты звучал напряженно.

Она оправилась от первого шока, но явно не понимала, что происходит. Присутствие первой леди Рейха и этого улыбчивого, но крайне неадекватного на первый взгляд незнакомца — такое не случалось в ее жизни никогда. Фрау Книппер отступила, пропуская нежданных гостей в прихожую.

Я слегка напрягся. Если сейчас Клячин не прекратит вести себя как черт знает кто, и снова отпихнет жену Геббельса, мне кажется, она взорвётся.

Однако, к огромнейшему счастью, Николай Николаевич вежливо посторонился, позволяя ей пройти. Да еще ухитрился ляпнуть что-то из разряда:«Боже мой, какой прекрасный цветок! Насладиться бы его ароматом», но, опять же, к счастью, на русском. Правда интонация его голоса была максимально выразительной и настоящая немка скорее всего поняла суть произнесённой фразы.

— Марта, дорогая, надеюсь, я не помешала? — Магда Геббельс легко шагнула внутрь, — Решила проведать вас. Узнать, как ваши дела. Мы ведь были немного знакомы когда-то… через вашего сына. Помните?

Фрау Марта нахмурилась, пытаясь вспомнить. Естественно, ни черта она не вспомнила да и не могла. Я биографию Магды Геббельс помню хорошо. Шипко заставил выучить все, что имелось в личных делах. Вероятность знакомства жены рейхсминистра с штурмовиком, погибшим во время «Ночи длинных ножей» — нулевая.

Мне вообще показалось, что Магда обозначила причину своего появления, как говорится, от балды. Просто выбрала более-менее подходящую. Типа, я знала вашего сына, но вы не знали меня, мы встречались пару раз, так что ничего удивительного, что вы меня не помните.

— Фрау Геббельс… Я… признаться, не припоминаю… Мой сын…

— Ах, столько лет прошло, немудрено забыть, — легко отмахнулась Магда, не дав хозяйке договорить. Она уже осматривала скромную обстановку гостиной, куда мы все как-то ненавязчиво, маленькими шажочками, переместились. — У вас так уютно. Чаю не предложите? Погода сегодня располагает к беседе.

— Чай! Это прекрасно! — Выдал по-немецки Клячин. — Дамы, позвольте составить вам компанию. Я так бесконечно счастлив, что встретил сына старого друга…Позвольте представиться. Николай Николаевич Страцкий. Офицер, потомственный дворянин. Вынужден был оставить Россию-матушку… Извините, что явился без приглашения…

В общем-то, у фрау Марты, явно не было выбора. Она, подавленная авторитетом гостьи и сбитая с толку Клячиным, который теперь следовал за ней след в след, продолжая нести какую-то чушь, поспешила на кухню, бормоча что-то о свежей выпечке. От помощи чекиста хозяйка дома отказалась. Хотя он очень настаивал.

Только Марта вышла из комнаты, как на пороге появился Бернес. Я так понимаю, пока мы все бестолковились у входной двери, Марк успел подняться в комнату и снять пиджак.

В итоге сцена вышла, достойная картины для Эрмитажа. Я стоял у окна, Клячин с улыбкой рассматривал фотографии на стене, Магда Геббельс устроилась в кресле, положив ногу на ногу. Когда вошёл Марк, случилась та самая «немая сцена», столь любимая отечественными классиками.

Бернес вытаращился на Клячина, но очень быстро взял себя в руки. В одно мгновение просто. Он вообще никак не ожидал увидеть именно этого человека. Да, нас учили держать эмоции под контролем и сохранять подходящее ситуации лицо при любом раскладе. Марк его и сохранил. Лицо. Но взгляд у него стал очень выразительный. По крайней мере, для меня. Я видел, что Бернес в шоке.

Магда Геббельс отчего-то ровно точно так же вытаращилась на Бернеса. Ей понадобилось больше времени, чтоб сделать вид, будто ничего не случилось и не произошло. Однако за эти несколько минут сто процентов стало понятно, причина появления фрау Геббельс — это Бернес.

Я в свою очередь в изумлении рассматривал жену рейхсминистра пропоганды, пытаясь понять, на кой черт ей Марк? И откуда вообще она о нем знает? Он упоминал только Эмми Геринг, как часть своей легенды. Да и потом, по Бернесу было понятно, что Магда ему никаким боком не впилась, хотя он, конечно же, прекрасно понял, кто перед ним.

И только Клячин светился довольной радостной улыбкой, что-то напевая себе под нос.

Глава 4.2

Несмотря на веселое настроение Николая Николаевича, который внезапно превратился в господина Старицкого, замечательного друга моего отца (Сергей Витцке наверное, на том свете трижды перевернулся от подобной перспективы) напряжение, царящее в комнате, было почти осязаемым.

В первую очередь, конечно, сказывался тот факт, что мы с Бернесом знали, кто такой Клячин на самом деле.

Этот «старый друг отца», на секундочку, является чекистом, приставленным ко мне еще в секретной школе Бекетовым — майором НКВД, истинным виновником гибели родителей, жаждущим заполучить архив с компроматом. Естественно, я данный факт прекрасно помню, понимаю и никогда доверять Клячину не буду. Какие бы он истории о побеге, о пересмотре своих взглядов мне рассказывал.

Версия о том, как дядя Коля чудом выжил, перешел границу, и теперь хочет «помочь» найти тайник Сергея Витке ради драгоценностей, на мой взгляд даже при всей ее показной правдивости, не вызывает ни капли доверия.

Нет, то, что Клячин пытался «слить» Бекетова — это скорее всего правда. Тут сомнений не имеется. Они как два паука в одной банке карячатся, пытаясь сожрать друг друга. Что «беглый» чекист жаждет заполучить драгоценности — тоже вполне реально. Но вот все остальное — увольте.

Бернес быстро оправившись от первого шока, держался отлично. Я ему, конечно, о Клячине говорил, имею в виду, что дядя Коля внезапно воскрес, оказавшись в Хельсинки, однако разговоры разговорами, а увидеть своими глазами — это гораздо более впечатляюще.

К счастью, достаточно быстро вернулась фрау Марта с подносом, на котором стояли чай, чашки, вазочка со скромным печеньем. Ее появление было доне́льзя своевременным. А то пауза, которую сопровождало лишь тихое подвывание Клячина, начала затягиваться и выглядела, как минимум, странно.

Хозяйка дома разлила чай, руки ее слегка дрожали. Причиной такого волнения, естественно была Магда Геббельс. Могу представить, что творится в душе бедной Марты, особенно после слов Мюллера о ее связи с потенциальными заговорщиками из обиженных штурмовиков. Сиди теперь и думай, зачем явилась супруга рейхсминистра.

— Будьте добры. — Фрау Книппер сделала широкий жест в сторону стола. Видимо, это было приглашение.

Вообще, конечно, ситуация выглядела абсурдной до невозможности — два советских разведчика, опаснейший чекист под личиной друга семьи и жена министра пропаганды Третьего Рейха пьют чай в гостиной у матери штурмовика СА. Пожалуй, Алиса с ее чаепитием у Шляпника нервно курит в сторонке.

И тут началось самое странное. Магда Геббельс, сделав маленький глоток, повернулась не ко мне, не к хозяйке дома и уж тем более не к Клячину. Она посмотрела на Бернеса, буквально пожирая его взглядом. Я, конечно, предполагал, что немка испытывает к нему какой-то интерес, но не настолько же.

— А вы, молодой человек? Вы тоже гость фрау Марты? — спросила она, пристально разглядывая его.

Бернес вздрогнул от неожиданности, но мгновенно собрался. Он не ожидал внимания со стороны жены рейхсминистра.

А вот я, похоже, был прав. Магду Геббельс привёл в дом Книпперов некий вопрос, связанный с моим другом.

Честно говоря, хрень какая-то. Чертов Шипко с его тайнами мадридского двора! Неужели нельзя было сразу ввести нас в курс дела и подробно расписать весь план.

Теперь мы, как дураки, честное слово. То оттуда выскакивает что-то, то отсюда.

— Да, госпожа Геббельс. Меня зовут Марк Ибрин. Я снимаю комнату у фрау Книппер. — Вежливо ответил Марк, одарив при этом немку приятной улыбкой.

Она слегка покраснела и по-моему даже смутилась.

— Ибрин? — Магда чуть прищурилась. — Из Румынии? Если не ошибаюсь по акценту и если оценивать вашу фамилию. Акцент легкий, совсем незаметный, но я хорошо слышу подобные нюансы.

— Совершенно верно, — кивнул Бернес, слегка напрягаясь от ее внимания. Впрочем его напряжение видел только я. Для остальных Марк оставался спокойным и даже немного расслабленным. — Я музыкант. Скрипач. Приехал в Берлин в поисках… удачи. Мечтаю писать музыку для кино.

— Для кино? — в голосе фрау Геббельс прозвучал живой интерес. — Увлекательно. Кинематограф — великое искусство, не так ли? И великий инструмент… влияния.

Она продолжала расспрашивать Бернеса о его планах, о музыке, о Румынии, почти не обращая внимания на остальных.

Фрау Марта сидела молча, явно не понимая, почему первая леди так заинтересовалась скромным музыкантом-эмигрантом, и все еще пытаясь безуспешно вспомнить их мифическое знакомство через ее сына.

Я же не мог оторвать взгляда от Клячина. Он, устроившись ровно напротив меня, пил чай, улыбался, поддерживал светскую беседу какими-то общими фразами, но его глаза…

В них плескался холодный расчет. Он играет какую-то продуманную роль. Уверен на сто процентов, дядя Коля оказался здесь именно в момент прихода Магды Геббельс неслучайно. Это часть плана, но понятия не имею, какого именно. На кой черт ему эта женщина? Уж она-то вообще никак не связана с архивом отца.

Это непонимание изрядно меня нервировало. Я от Клячина в принципе ничего хорошего не жду, а уж в таких обстоятельствах и подавно.

Культурная беседа за чаем продолжалась. Разговор об искусстве и кинематографе, казалось, искренне увлек Магду Геббельс. Она отставила чашку и посмотрела на Бернеса с новым, оценивающим интересом.

— Марк Ибрин… скрипач из Румынии, мечтающий о кино… Знаете, это звучит почти как сюжет для фильма, — Магда слегка улыбнулась, но улыбка не достигла глаз. — Мне было бы очень любопытно послушать вашу игру.

Бернес вежливо наклонил голову:

— Для меня это была бы большая честь, госпожа Геббельс.

— Более того, — продолжила она, словно развивая только что пришедшую в голову мысль, — со дня на день у нас в министерстве планируется небольшой благотворительный вечер. Скромное мероприятие, но обычно его сопровождает камерный оркестр. Просто для атмосферы. Как вы смотрите на то, чтобы присоединиться к ним? Это, конечно, не музыка к фильму, но… маленький шаг?

Бернес явно не ожидал такого поворота.

— Госпожа Геббельс, это… это невероятное предложение! Я был бы счастлив!

— Прекрасно, — кивнула она. — Но есть формальность. Музыкантов для таких вечеров отбирают, нужно хотя бы небольшое прослушивание. Чисто символическое, разумеется, но все же… — она сделала паузу. — Нам нужно будет где-то встретиться, чтобы я могла вас послушать.

Ее предложение звучало логично, но что-то в ее тоне настораживало. Бернес, похоже, этого не уловил и, стараясь быть максимально корректным, спросил:

— Конечно! Куда и когда мне следует приехать, госпожа Геббельс? В министерство? Или к вам?..

Невинный вопрос произвел странный эффект. Магда Геббельс заметно напряглась. Ее пальцы нервно сжали ручку кресла, на щеках появился легкий румянец, не похожий на румянец смущения. Она бросила быстрый, почти испуганный взгляд в сторону окна, словно боялась, что кто-то может их подслушать или увидеть.

— Нет-нет! Что вы! — ее голос стал чуть резче, чем следовало. — Ни в коем случае! Ни ко мне домой, ни в министерство! Это… это неудобно. Мы найдем другое место. Тихое, нейтральное. Я… я сообщу вам через фрау Марту, хорошо?

Реакция была слишком бурной для простого организационного вопроса.

Я, до этого внимательно наблюдавший за Клячиным, даже отвлёкся от дяди Коли и перевел взгляд на первую леди Рейха. Любопытно… А в чем подвох?

Такой явный, почти панический страх накрыл дамочку при мысли, что скромный румынский скрипач может появиться дома или в министерстве… То есть, в местах, где его увидит… муж? Рейхсминистр Геббельс?

В страхе Магды определенно что-то крылось. Что-то личное и, возможно, опасное для нее. Это стоило запомнить.

Пока первая леди пыталась обрести прежнее хладнокровие, переключившись на обсуждение чая с фрау Книппер, Клячин воспользовался моментом. Он пододвинул свой стул чуть ближе к хозяйке дома, его улыбка стала еще обаятельнее.

— Фрау Марта, чай у вас просто восхитительный, — промурлыкал он доверительно. — Как и вся атмосфера в вашем доме. Так уютно, так… по-семейному. Чувствуется женская рука и доброе сердце.

Марта, все еще немного взволнованная визитом и странным поведением госпожи Геббельс, кажется, была не против отвлечься на любезности этого симпатичного господина, представившегося другом моего отца. Наивная, наивная женщина… Хотя, с другой стороны, если выбирать между Геббельс и Клячиным, пожалуй, я бы даже задумался на пару минут. Большой вопрос, кто из них опаснее.

— Благодарю, герр… простите, как вас?

— Николай Николаевич Старицкий. Но для друзей — просто Николя́, — подхватил Клячин. — Знаете, я так рад был найти Алексея. Его отец был мне как брат. И теперь, встретив сына, я чувствую… некую ответственность, что ли. Обязательно нужно будет как-нибудь посидеть, поговорить по душам, вспомнить былое. Может быть, за ужином? Фрау Марта, вы случайно не могли бы… ну, скажем, завтра… приютить старого друга семьи на скромный ужин? Я был бы очень признателен! Уверен, ваши кулинарные таланты так же восхитительны, как и ваш чай.

Дядя Коля смотрел на Марту с таким искренним обожанием, что даже я на секунду едва не поверил в его дружеские чувства.

Он напрашивался на ужин, флиртовал, пытался втереться в доверие к хозяйке дома. Зачем? Чтобы иметь предлог бывать здесь? Наблюдать за мной и Бернесом? Или у него были виды и на саму фрау Марту?

Хозяйка дома слегка покраснела от комплиментов и неожиданного предложения. Меня ее реакция на Клячина тоже, кстати, несколько удивляет. Я бы не сказал, будто фрау Марта невинная ромашка. В ее поведении, в ее словах достаточно часто проскакивают признаки наличие железной воли и стального стержня. А тут вдруг смущается как гимназистка.

— Ну что вы, Николя́… Я не знаю, удобно ли…

— Уверяю вас, в компании таких замечательных людей, как вы и Алексей, любой ужин будет праздником! — не унимался Клячин. — Мы просто обязаны подружиться!

— Простите, — Магда Геббельс вдруг резко поднялась на ноги, — Мне пора идти. Я засиделась у вас. Марк, думаю, самый оптимальный вариант, если мы устроим прослушивание прямо здесь. К примеру, завтра после полудня. Вы же не против?

Последний вопрос немки предназначался Марте. Та, конечно, прибалдела еще больше от сложившейся ситуации.

Честно говоря, думаю интерес жены рейхсминистра к Бернесу сложно не заметить. Фрау Книппер просто не могла не понять, что первая леди явно смотрит на Марка с личным подтекстом. Потому что устроить прослушивание можно где-угодно. И уж точно не сама супруга Геббельса должна этим заниматься.

Судя по легкой досаде, мелькнувшей во взгляде Марты, я понял, что она с огромным удовольствием послала бы первую леди куда подальше с ее опасными игрищами. Потому что это — реально опасно. Вряд ли Геббелс похвалит того, кто предоставил свой дом для неоднозначных встреч жены с молодым и симпатичным музыкантом. А то, что он узнает, это вопрос времени.

Однако отказать Магде Геббельс фрау Книппер тоже не могла. Поэтому, нацепив на лицо услужливую мину, она ответила, что будет очень счастлива оказать посильный вклад в развитие отечественных камерных оркестров в частности и музыки в общем.

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Оберштурмбаннфюрер СС Генрих Мюллер терпеливо ждал в приемной, когда его пригласят на аудиенцию.

Это была не обычная приемная. Это вообще была не стандартная ситуация, когда рейхсфюрер Генрих Гиммлер зовёт его для обсуждения текущей ситуации, для отчета о проделанной работе или планирования каких-либо действий, направленных на борьбу с врагами великой Германии. Мюллеру предстояла встреча с самим фюрером, а потому он был максимально собран и сосредоточен.

Впрочем, надо отметить, ожидание никогда не раздражало оберштурмбаннфюрера, особенно в случае с вышестоящим руководством. Он давно усвоил, что пунктуальность — добродетель подчиненных, а не тех, кто стоит на вершине власти.

Естественно, у фюрера столько забот, что он погружён в них с утра до ночи, а иногда даже с ночи до утра. Нелегко быть лидером страны, которая вот-вот займет подобающее ей на мировой арене месте.

Тем более, все важные дела на сегодня завершены, торопиться уже некуда. После встречи с фюрером Мюллер собирался проведать одну из своих любовниц, чтоб, так сказать, выпустить пар.

Последние дни выдались напряжёнными и слегка перегруженными. В силу прохладных отношений с супругой, с которой Генрих не разводился только чтоб не навредить карьере, он завел себе даже не одну, а двух любовниц: секретаршу Барбару и делопроизводительницу Анну. При его образе жизни он счет такой расклад максимально правильным.

Это были приятные женщины во всех смыслах. Поэтому сейчас, в процессе ожидания, вместо того, чтоб нервничать или беспокоиться, Генрих просто мысленно прикидывал, к кому из дам сегодня будет лучше всего отправиться в гости.

Мюллер не боялся, что Адольф Гитлер может его за что-то отругать или выказать недовольство. Оберштурмбаннфюрер прекрасно знал свою цену. Он поставил политический сыск на рельсы технического прогресса. Он опутал земной шар агентурной сетью, вхожей в высшие властные структуры важнейших государств мира. Да-да-да… Это полностью его заслуга. И данный факт известен всем, кому положено быть в курсе подобных вещей.

Мюллер знал шифры многих правительств и армий, их разработчиков и носителей. Он был в курсе военных и государственных тайн союзных и вражеских коалиций. Наконец, он знал, кто и чем занимается в Германии — в науке, в инженерии, в военном производстве и Генштабе, в политике: кто чего стоит, кто на кого работает.

Не зря рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер поручал Мюллеру многие деликатные миссии, где требовался человек, обладающий быстрым умом, недюжей сообразительностью, а главное — не обремененный «химерой совести». С совестью у Мюллера были особы отношения, если говорить более точно — никакие. Он не делил мир на белое и черное. Он отталкивался от двух понятий — польза и выгода.

Непосредственный шеф Мюллера Рейнхард Гейдрих — одна из самых значимых фигур в Третьем рейхе — тоже вполне уважал своего подчиненного.

Именно он, уйдя на повышение, в 1934 году забрал Мюллера вместе с тридцатью семью его баварскими коллегами в Берлин, где Мюллер автоматически получил чин штурмфюрера СС и был зачислен в ряды главного управления службы безопасности. В то время Мюллер работал во втором отделе тайной государственной полиции под непосредственным руководством Гейдриха и занимался борьбой с внутриполитическими противниками национал-социалистов.

Надо признать, путь Мюллера наверх не был усыпан розами партийных значков с самого начала. Бывший мюнхенский полицейский, он пробивался за счет дотошности, феноменальной памяти на детали и безжалостной эффективности, а не громких идеологических заявлений. Он даже еще не являлся членом НСДАП. Его полезность была очевидной для всех, включая тех, кто поначалу косился на «профессионала», лишенного революционного пыла.

В конце 1919 году Генрих Мюллер поступил на службу в полицейское управление Мюнхена, потом перешел в баварскую политическую полицию, где прослужил до 1933 года в должности инспектора-криминалиста.

Именно там, на службе в политической полиции Баварии Мюллер привлек к себе внимание шефа тайной полиции Генриха Гиммлера, который поспособствовал его переводу в тайную полицию рейха. И, наконец, в 1934 году Мюллер вступил в СС — охранные отряды нацистской партии. Так что, с чистой совестью и полной уверенностью в своих словах, оберштурмбаннфюрер мог говорить, что всего в этой жизни добился сам, без чьей-либо помощи или поддержки.

— Герр Мюллер…

Адъютант позвал Генриха, отвлекая его от размышлений, и кивнул ему в сторону двери. Это было приглашение.

Оберштурмбаннфюрер вошел в просторный кабинет фюрера, внутренней испытывая несвойственный себе трепет. Однако это снова не было волнение, это был восторг от собственной принадлежности к событиям и людям, вершащим историю.

Адольф Гитлер стоял у огромной карты Европы, спиной к вошедшему. Не оборачиваясь, он произнес:

— Хайль, Мюллер. Докладывайте. Молодой Витцке, вот что меня интересует. Как все прошло?

Мюллер замер в нескольких шагах от Адольфа, соблюдая дистанцию и субординацию.

— Мой фюрер. Операция по «обнаружению» похищенного Алексея Витцке прошла согласно плану. Наш человек инсценировал его похищение после того, как он покинул фройлян Чехову и отправился с Эско Риекки на встречу с господином Дельбруком, который, в свою очередь, давным-давно находится за пределами Германии. Мы успешно создали впечатление, что за ним охотятся советские агенты, от которых мы же его «спасли». Он был доставлен в штаб-квартиру Гестапо, где прошел соответствующую обработку. Я рассказал ему версию, которая была согласована ранее. О том разведчике, что его похитил. Молодой человек взволнован фактом преследования со стороны Советского Союза и, похоже, готов к сотрудничеству. Он винит Советы в гибели родителей и, кажется, искренне поверил в наше предложение обеспечить ему безопасность и возможность применить свои таланты на благо великой Германии. Сомнений у Витцке не возникло. Он поверил в ту историю, что я ему рассказал. Все идет по плану.

Гитлер, дослушав отчет Мюллера до конца, медленно повернулся. Его взгляд был пронзительным, изучающим.

— «Кажется»? — переспросил он, делая ударение на слове. — Вы сказали, «кажется поверил». Это не самая удачная формулировка оберштурмбаннфюрер. Вы знаете, насколько нам интересен этот человек. Насколько нам интересно все, что он познал в своей этой секретной школе. Но еще более важно заполучить архив Сергея Витцке. Так ответьте мне, вы не уверены в нём, Мюллер?

Генрих стоически выдержал взгляд фюрера. В его работе не было места абсолютной уверенности, только степеням вероятности. Но, пожалуй, так лучше не отвечать. Лучше подать информацию в чуть более мягком виде.

— Мой фюрер, в нашем деле полная уверенность — роскошь. Витцке молод. Он прошел советскую школу, даже если и утверждает, что разочаровался в ней. И да, должен признать, я по-прежнему испытываю сомнения. В поведении Витцке есть некоторая… гладкость. Слишком быстрая адаптация к предложенным обстоятельствам. Он умен, это очевидно. Возможно, даже слишком умен для простого парня, из детского дома, попавшего в секретную школу разведчиком. При этом чрезвычайно самоуверен для беглеца, ищущего защиты. Мой опыт полицейской работы, еще со времен Веймарской республики, научил меня обращать внимание на такие нюансы. Люди, пережившие настоящий страх и предательство, обычно ведут себя иначе — более сломленно, или, наоборот, более агрессивно. Его же реакции… выверенные.

Гитлер прошелся по кабинету.

— Но объективно, он обладает знаниями? Архив, о котором мы столько говорили в последнее время, действительно существует и содержит ценную информацию?

— Относительно архива он по-прежнему не знает, что мы в курсе. Я ненавязчиво затронут тему появления в Берлине господина Риекки и Витцке сослался на драгоценности, упомянув дворянские корни матери. Наш человек, который принес информацию об архиве, утверждает, что отец Алексея был параноидально осторожен и вокруг тайника создал сложную схему. Доподлинно известно, что это — один из банков, расположенных в Берлине. Мы в курсе, какой именно. Но чтоб добраться до архива, требуется несколько доказательств, по которым будет опознан представитель. К сожалению, человеку, который теперь работает на нас, известно лишь о часах. Их я видел. Они находятся на руке Алексея. Однако пока что мы не можем задавать ему вопросы прямо. Да, есть вероятность, что под пытками он разоткровенничается. Но я, пожалуй, соглашусь с наличием провалов в памяти, которые имеются у молодого Витцке. Думаю, все именно так, как рассказал наш новый агент. Соответственно, раньше времени мы не можем открыть все карты, потому как от этого просто не будет толку. Витцке должен сначала сам разобраться с тайником отца, а тогда уж подключимся и мы. Есть надежда, мой фюрер, что проживание в доме фрау Книппер в данном вопросе пойдет ему на пользу.

— Хм…– Фюрер задумчиво потёр указательным пальцем бровь. — Насчёт фрау Книппер…

— Здесь я тоже использовал оговорённую ранее легенду. Поручил Витцке следить за этой женщиной, сославшись на ее связи с потенциальными заговорщиками. Однако, уверен, достаточно скоро фрау Марта выдаст Алексею, что вместе со своим мужем она долгое время являлась агентом английской разведки. Именно по этой причине она и ее супруг пытались установить контакт с Сергеем Витцке в пользу Великобритании.

— Да уж… — Гитлер удрученно покачал головой. — Столько лет прошло… И только сейчас мы узнаем, что этот Сергей являлся на самом деле советским шпионом. Фрау Книппер… Тоже неприятный сюрприз. Кто бы мог подумать… Ее сын был предан нашему делу. И теперь такой поворот.

— Да, мой фюрер, однако, к счастью, наш новый агент появился как нельзя кстати. Благодаря ему мы узнали об архиве.

— Согласен. Что он говорит о самом Алексее Витцке? Не может ли это быть хитрой игрой со стороны НКВД.

— Нет, мой фюрер. Наш человек уверяет, будто Алексей и правда бежал из Советского Союза, обхитрив свое руководство. Он мечтает найти архив и бриллианты. Думаю, документы станут предметом то́рга. Он передаст их тому, кто предложит наилучшую цену. Но мы, конечно, поступим иначе. Как только молодой Витцке окажется у цели, заберём все, что нам нужно. С завтрашнего дня он поступает к своей службе на благо Германии. Я озвучил ему задание, велев максимально глубоко втереться в круги нашей… с позволения сказать, интеллигенции. Те радиопередачи, которые в последнее время стало больше… Я чувствую, в этом замешаны люди, которые занимают далеко не последние места. Мы должны быть очень бдительны, мой фюрер. На кону слишком многое. Поэтому я не отпускаю свои сомнения насчет Алексея Витцке, несмотря на заверения господина Риекки и нашего нового агента о том, что этот молодой человек предельно честен в своих намерениях. Осторожность и выверенность каждого действия — вот наш девиз. Особенно сейчас.

Фюрер выразительно хмыкнул, подошёл к окну и замер там, глядя куда-то вдаль.

— «Особенно сейчас»… — повторил он задумчиво. — Да… Рейхсфюрер Гиммлер докладывал мне об увеличении числа неидентифицированных радиопередач в окрестностях Берлина. Короткие, хорошо зашифрованные. Англичане? Или эти проклятые большевики уже протянули свои щупальца так близко? Нам нужны лучшие умы, Мюллер. Если Витцке — тот, за кого себя выдает, он должен немедленно приступить к работе. Проверьте его под самым строгим контролем. Дайте ему реальную задачу, но такую, чтобы любая утечка не имела катастрофических последствий.

— Будет исполнено, мой фюрер. Мы планируем интегрировать его в ситуацию, которая станет для него и проверкой, и первым реальным вкладом.

— Польша… — Гитлер снова повернулся к карте. Его палец лег на территорию к востоку от Германии. — Первый грандиозный шаг не за горами. К этому времени наша система безопасности и контрразведки должна работать как идеальный механизм. Никаких сюрпризов, никаких «слепых зон». Каждая радиограмма, каждый подозрительный сигнал должен быть проанализирован. Любая шпионская сеть — вскрыта и уничтожена. Судьба Рейха решается сейчас. Скажите мне, что насчёт провокации?

— Мой фюрер, предварительная дата — 31 августа. Переодетые в польскую военную форму немецкие заключенные-уголовники совершат вооруженное нападение на нашу радиостанцию в приграничном городе Глейвиц. С этой радиостанции, якобы захваченной поляками, прозвучит обращение на польском языке, которое призовёт поляков «объединяться и бить немцев». Уголовники, по исполнению своего задания, будут уничтожены. Их тела мы продемонстрируем «на месте преступления» представителям прессы и другим официальным лицам. А значит, уже на следующий день можно будет приступать к активным действиям.

— Отличный план. — Гитлер коротко кивнул. — Еще более отлично будет, если архив Сергея Витцке мы получим до начала операции. Это позволит нам влиять на определенных людей в Советском Союзе. И вы понимаете, оберштурмбаннфюрер, насколько важен данный момент.

— Мы делаем все возможное, мой фюрер. — Генрих вытянулся в струнку, задрав подбородок, — И даже больше. Что касается Витцке, я лично прослежу за его работой и поведением. Любое отклонение будет зафиксировано.

Гитлер удовлетворенно хмыкнул.

— Хорошо, Мюллер. Вы знаете свое дело. Свободны. И помните — бдительность, тотальная бдительность. Ах, да… У меня для вас имеется новость. Вы получили повышение. С сегодняшнего дня звание штандартенфюрера СС — ваше. Но, конечно, рейхсфюрер Гиммлер вам об этом сообщит лично. Так что, будьте добры, изобразите удивление, когда услышите от него.

— Я счастлив, мой фюррер! — Высказался Генрих, вложив в эту фразу все свои эмоции.

Выйдя из кабинета Гитлера, Генрих Мюллер на мгновение задержался в коридоре.

Образ Алексея Витцке снова возник перед его мысленным взором.

Слишком гладко. Слишком правильно. Что-то в этом молодом человеке продолжало его настораживать, некое внутреннее чутье, отточенное годами ловли преступников и врагов государства, шептало, что история молодого чекиста все же имеет двойное дно. Вот только какое? И Риекки, и новый агент, который теперь работал на Гестапо, уверяют, будто сомнений в правдивости побега Витцке быть не может. Все именно так. Тогда в чем дело? Что не дает Генриху покоя?

Эта «гладкость» напомнила ему другие времена, другой город — Мюнхен. Тогда, в начале двадцатых, он, молодой следователь политического отдела баварской полиции, впервые столкнулся с феноменом Адольфа Гитлера.

Это не была формальная встреча. Мюллер присутствовал на одном из его ранних выступлений в переполненной пивной — не по заданию, а из профессионального любопытства, пытаясь понять природу новой, агрессивной силы, что бурлила в послевоенной Германии.

Мюллер помнил свои тогдашние впечатления: невысокий человек, поначалу говоривший сбивчиво, почти неуверенно. Но потом он словно поймав невидимую волну. Голос его креп, обретал металл и гипнотическую силу.

Он не столько убеждал логикой, сколько заражал эмоцией, почти животной страстью. Мюллер, привыкший к сухим фактам и протоколам, тогда отметил про себя: этот человек не просто говорит, он колдует. И это колдовство, эта тщательно выстроенная аура фанатичной убежденности, казалась ему тогда столь же выверенной и потенциально опасной, как и нынешняя, почти неестественная покладистость молодого Витцке.

Он видел, как слушатели, от ремесленников до отставных офицеров, впадали в транс, ловя каждое слово молодого Гитлера. Уже тогда Мюллер понял, что имеет дело не с обычным уличным агитатором. Этот человек обладал пугающей способностью формировать реальность под себя, заставляя других верить в то, во что он хотел, чтобы они верили. И эта способность была куда опаснее грубой силы.

Интуиция редко подводила шефа Гестапо. Он медленно направился в свой кабинет, обдумывая детали плана по интеграции и одновременной проверке «ценного приобретения» в лице Алексея Витцке. Воспоминание о том давнем мюнхенском вечере лишь укрепило его в мысли, что с этим парнем нужно держать ухо востро. За каждой его маской может скрываться что угодно. И работа оберштурмбаннфюрера… ах, нет… уже штандартенфюрера — сорвать эту маску, какой бы она ни была.

Глава 5 Я пытаюсь разобраться в ситуации

Магда Геббельс, получив согласие фрау Марты на «прослушивание» Бернеса, не стала больше задерживаться. Хотя, разрешения у хозяйки дома она спрашивала таким тоном, что даже последний идиот легко догадался бы, на каком конкретно месте госпожа Геббельс это разрешение вертела. Однако, приличия есть приличия.

Перед уходом Магда смерила Марка еще одним долгим, изучающим взглядом, в котором читался не только интерес, но и какая-то странная, почти отчаянная решимость, затем коротко кивнула мне, хозяйке дома, Клячину, и направилась к выходу.

Дядя Коля, этот новоявленный «Николя́ Старицкий», немедленно вскочил на ноги, фонтанируя во все стороны показным радушием.

Естественно, о том, что оно показное, догадывались только я и Бернес. Дамы, похоже, искренне верили в жизнерадостность моего нового знакомого. Их даже не насторожил тот факт, что любой нормальный человек просто не может без перерыва улыбаться почти два часа к ряду и хохотать над каждой шуткой, причем над своей же. По мне, так поведение Клячина скорее должно было отталкивать.

— Позвольте проводить вас, уважаемая фрау Геббельс! — проворковал он, бросив на меня быстрый, многозначительный взгляд, который я истолковал как «все идет по плану, не дергайся».

А я, как раз дергался. Очень даже. Любой план Клячина маловероятно, что подходит мне.

— Не беспокойтесь, Николай Николаевич. Я провожу. — Марк тоже поднялся с дивана, собираясь составить конкуренцию чекисту.

Думаю, Бернесу, как и мне, поведение Магды показалось странным, ибо оно таким и было. Поэтому Марк решил уделить ей еще несколько минут. Может, наедине, стоя на пороге дома, когда никто не слышит и не видит, немка хоть как-то объяснить свои взгляды в его сторону.

Лично у меня эти взгляды вызывали весьма серьёзные подозрения. Если бы я не был на сто процентов уверен, что всего лишь несколько недель назад Бернес находился в Советском Союзе, принял бы его за «бывшего» Магды Геббельс. Серьезно.

Просто ТАКИМИ взглядами женщины смотрят только на любовников, оставивших в их жизни неизгладимый след. Однако Марк вообще никак, никаким образом не мог этого сделать. Уверен он увидел сегодня данную женщину впервые.

Однако Клячин оказался шустрее. Он буквально оттолкнул Бернеса в сторону, подхватил госпожу Геббельс за локоток и потянул ее в сторону выхода.

Магда, конечно, в очередной раз прибалдела от его фамильярности, но так как Клячин снова расплылся в своей идиотской улыбке и принялся сыпать шуточками, при этом настойчиво выпроваживая супругу рейхсминистра из дома, она просто не смогла сказать ему ничего грубого или жёсткого.

Мне кажется, на это Клячин и делает ставку в своей роли русского иммигранта-идиота, фонтанирующего счастьем по каждому поводу или вообще без повода. На дураков, как правило, нормальные люди не обижаются. Конечно, формулировка «нормальные люди» плохо сочетается с фамилией Геббельс, но тем не менее задумка Коячина реально работала. Магда терпела с его стороны такие выкрутасы, которые, уверен, мало кому сошли с рук.

Дядя Коля, препроводив госпожу Геббельс к выходу, без промедления распахнул перед ней дверь. Это было совсем уж нагло. Он просто буквально выпихивал ее из дома.

Хотя Магда, кажется, уже привыкшая к его эксцентричному поведению, лишь слегка поморщилась, но ничего не сказала.

— Пожалуй, и я пойду. — Сообщил вдруг Клячин, обернувшись к нам. — Гостям рады дважды. Верно? Когда они приходят и когда уходят.

Чекист закинул голову назад и громко расхохотался. Ну форменный идиот, честное слово.

Против его ухода никто возражать не стал. Пожалуй, только супруга рейхсминистра еле заметно вздрогнула после слов Клячина. Наверное, ей представилось, что этот крайне жизнерадостный мужчина решит сопровождать ее и дальше. Но дядя Коля уже ненавязчиво подталкивал Магду к крыльцу, возмущаться или отказываться было поздно.

Как только за этой парочкой закрылась дверь, воцарившуюся было тишину нарушил Бернес.

— Сыграем в шахматы, Алексей? — предложил он, и сразу направился к небольшому столику, где уже стояла доска с фигурами. Голос его звучал спокойно, но я уловил в нем нотки легкого напряжения. — Надо же как-то скоротать время до вечера. Я немного взволнован всем, что случилось за последний час. Надо же… Сама Магда Геббельс… Кто бы мог подумать. Представить не мог, фрау Марта, что у вас такие влиятельные знакомые.

— Я тоже. Не могла представить… — Ответила госпожа Книппер задумчиво.

Она, все еще бледная, явно выбитая из колеи визитом столь высокопоставленной особы и последовавшим за ним «чаепитием», устало прислонилась к дверному косяку.

— Пожалуй, я пойду прилягу, — тихо сказала она. — Что-то голова разболелась от всех этих… гостей. Тем более, завтра у нас снова предстоит насыщенный день. Так получается. Ужин надо будет приготовить… Николя́ просил…

— Конечно, фрау Марта, отдыхайте, — поспешил заверить ее я. — Насчёт завтрашнего дня не переживайте. Мы с Марком что-нибудь придумаем, если понадобится помощь. Тем более, все-таки Николай Николаевич — вроде как мой знакомый.

Марк проводил хозяйку дома до дверей ее комнаты. Она на самом деле выглядела бледновато. Честно говоря, если вспомнить, что о ней говорил Мюллер, то, в принципе, причиной этой бледности может быть не только шок от появления супруги рейхсминистра, но и сам факт присутствия оной. Думаю, Марте совсем не к месту такие «гости».

Как только Бернес вернулся в гостиную, сразу принялся расставлять фигуры на шахматной доске. Я сел напротив. Первые несколько ходов мы сделали в молчании, прислушиваясь к звукам в доме, убеждаясь, что хозяйка и правда благополучно улеглась в постель, соответственно, никто нам не помешает.

— Ну, рассказывай, — наконец одними губами произнес Бернес, двигая пешку.

Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к доске, однако в реальности все внимание Марка сосредоточилось на моей персоне.

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Рассказать действительно было о чем.

— Как ты знаешь, я пропал на несколько дней. — начал свое повествование так же тихо. Марк кивнул, его пальцы замерли над конем. — Это не было случайностью. Меня «похитили». Вроде бы этот человек действовал в интересах НКВД, если верить Гестапо. Они меня, собственно говоря, и спасли. Подозреваю, «похитителя» отправил Шипко, чтоб фашисты поверили в чистоту моих намерений.

Я говорил на французском. На всякий случай. По легенде русский язык не может быть родным для Марка, ибо он румын, поэтому, если случайно появится фрау Книппер, ее может насторожить беседа на великом и могучем.

Глаза Бернеса на секунду расширились, но он тут же взял себя в руки.

— И? — его голос был едва слышен.

— И теперь, можно сказать, Алексей Витцке работает на них, — я усмехнулся, хотя смешного было мало. — Вернее, они так думают. Поверили в мою историю с побегом. Первая часть плана Шипко, похоже, сработала. Внедрение состоялось. Они считают меня ценным кадром, сыном человека, погибшего в период репрессий. Парнем, который может быть полезен Рейху. Мюллер лично курирует.

Бернес медленно опустил коня на доску.

— Мюллер… — прошептал он. — Вот это уровень. Значит, Клячин тоже часть этого… спектакля? Его появление здесь, одновременно с Геббельс?

— Не сомневаюсь, что спектакль. Вот только режиссёр, уверен, совсем другой. Дядя Коля с Шипко не связан, это сто процентов. — кивнул я, передвигая своего слона.

Коротко, в двух словах, я рассказал Марку о подстроенном Клячиным «побеге», о его легенде и якобы желании помочь мне найти архив отца ради драгоценностей.

— Он играет свою игру, пытается втереться в доверие. Но то, что его появление здесь было не случайным, это факт. Он знал, когда придет Магда. Или подгадал. Не знаю. Однако Клячин никогда ничего не делает просто так. Поэтому, конечно, не мешало бы разобраться в его истинных мотивах и целях. Он что-то задумал, но пока не пойму, что именно, и это настораживает.

Некоторое время мы снова молчали, обдумывая сказанное. Фигуры на доске двигались медленно, каждый ход был выверен, словно мы разыгрывали не шахматную партию, а нашу собственную судьбу. Если за нами наблюдают со стороны, например, через окно гостиной, то ни у кого не возникнет подозрения. Двое молодых людей просто максимально сосредоточенным и заняты процессом игры.

— Есть еще кое-что, — сказал я, понизив голос до предела. — Перед похищением встретился с Подкидышем. Хотя, наверное, будет правильнее сказать, что это он встретился со мной.

Бернес поднял на взгляд, в его глазах мелькнула искренняя радость.

— Ванька здесь? В Берлине? — он едва заметно улыбнулся он.

— Угу. Только не Ванька, а Тень.Не забывай. По легенде, которую состряпал Шипко, он пробрался в Берлин через криминальные круги. Скупает краденое, наводит мосты с местным преступным миром. — Я сделал короткий жест рукой, показывая всю сложность ситуации. При этом со стороны движение выглядело как досада по поводу игры. — Сам понимаешь, непростая задача. Гитлер тут гайки уголовникам прилично закрутил. Но наш товарищ — парень тертый, думаю, справится.

— Рад, что он здесь, — кивнул Бернес. — Втроем будет сподручнее. Шипко, конечно, стратег. Раскидал нас по разным социальным слоям. Ты — «ценный специалист» под крылом Гестапо, я — скромный музыкант, втирающийся в доверие к верхушке через искусство, а Ванька — связующее звено с «дном». Интересная комбинация.

Мы погрузились в игру, но мысли каждого были далеко от черно-белых клеток. Напряжение, висевшее в комнате после ухода гостей, никуда не делось. Оно лишь сменило свою форму, превратившись в тихую, сосредоточенную тревогу.

Честно говоря, хотелось уже немного отдохнуть и подумать. Что-то коробило мое сознание на дальней периферии, и я пока не мог понять, что именно. Коробило именно в отношении случившегося конкретно со мной.

Вроде бы похищение и Лже-Дельбрук вполне укладывались в ту версию, которую я сам для себя придумал в Гестапо.

Да, это происшествие повысило мою ценность в глазах фашистов. Да, похититель вел себя достаточно странно для человека, реально желающего мне смерти. Вроде бы все логично.

Шипко на самом деле мог организовать всю эту авантюру. Больше вроде бы некому. Однако при этом у меня имелось какое-то странное ощущение. Будто я под своим собственным носом не замечаю важных вещей. Вот об этом и хотелось спокойно поразмыслить в тишине.

Однако, как оказалось, нас ждал еще один визит, на который лично я настроен точно не был.

Не успела закончиться партия, как в дверь требовательно постучали.

— Только не он!

Мы с Марком сказали одну и ту же фразу одновременно. Просто стук был слишком уверенный, почти хозяйский. Единственная кандидатура, которая пришла в голову и мне, и Бернесу — это Клячин. Он вполне мог проводить Магду, а затем вернуться.

Я резко поднялся с кресла, прошел к двери и решительно открыл ее, приготовившись послать на хрен Клячина, если это он.

На пороге стоял разъяренный Эско Риекки. Как я понял, что он разьярен? Да потому что у начальника сыскной полиции Финляндии едва ли не шел дым из ушей.

Под руку, картинно завалившись на плечо провожатого, финна держала мадам Жульет. В отличие от физиономии Эско, ее лицо выглядело вполне даже счастливым.

— Алексей! — выкрикнул Риекки. Он аккуратно снял со своего локтя пальчики «француженки», пропустил ее вперед и вошёл следом. — Ну что за выкрутасы! Я волновался, черт побери! Где ты пропадал все это время?

— Мой пупсик так переживал, так переживал, мсье Алексей, — проворковала Жульет, бросив на меня быстрый, едва уловимый взгляд, в котором не было и тени той наигранной глуповатости или жеманства, которые она столь успешно демонстрировала окружающим. — Он места себе не находил. Я едва смогла его успокоить. Ужасно, Алексей! Просто ужасно ты повел себя! Плохой мальчишка.

Мадам Жульет звонко шлёпнула меня ладошкой по плечу.

Вообще, конечно, если бы я не знал что роль хозяйки фешенебельного публичного дома в Хельсинки, — лишь прикрытие, никогда бы не заподозрил эту дамочку в двойной игре.

Предположить, что она работает на НКВД, просто невозможно. Наверное, именно такой достоверности добивались от нас учителя секретной школы.

Конкретно в данный момент она безупречно изображала увлеченуб Эско Риекки особу, обеспокоенной состоянием своего кавалера.

— Простите, господин полковник. — Я осторожненько отодвинул мадам Жульет в сторону и по-дружески приобнял начальника сыскной полиции Финляндии. — Были неотложные дела. Очень серьезные. Проходите, все объясню. Кстати, позвольте представить вам моего нового знакомого. Марк Ибрин. Прошу любить и жаловать. Как и я, он снимает комнату в этом прекрасном доме.

Бернес молча поднялся из-за шахматного столика и кивнув вошедшим. Его лицо в один момент расплылось приятной, доброжелательной улыбкой.

Пока Эско, который резво, без дополнительных приглашений проскользнул в комнату, продолжал громко возмущаться моей «безответственностью» и тем, «как он чуть с ума не сошел от беспокойства», я попытался снова поймать взгляд мадам Жульет.

Сначала, появление финна меня немного разозлило. Просто конкретно сейчас точно не имелось желания выслушивать еще и его стенания. К тому же, уверен, Эско врёт насчет своей неосведомлённости.

Руку дам на отсечение, именно он и поднял бучу, подключив Гестапо после моего исчезновения. В присутствии посторонних, он не может сказать это в слух, а потому изображает тревогу и волнение.

Скорее всего, Риекки, заметив мою пропажу, от которой его не могла отвлечь даже мадам Жульет, сразу кинулся к Мюллеру. Естественно, дело было вовсе не в заботе о пропавшем русском.

Во-первых, думаю, Эско решил, что я собираюсь его кинуть. А такой поворот в его планы точно не входил. Он мысленно уже нашёл драгоценности и уже придумал, на что конкретно из потратить.

Во-вторых, как ни крути, но я — беглый чекист, который перешёл границу, смывшись из Советского Союза. По сути, немцам под нос меня сунул именно начальник сыскной полиции Финляндии. Поэтому, если что-то пойдёт не так, если, к примеру, я окажусь совсем не тем, за кого себя выдаю, отхватит за это Эско Риекки. Отхватит, конечно, от немцев.

Поэтому, наигранное поведение финна меня начало раздражать с первых де минут. Особенно тем, что играет он, как раз, весьма хреново. Ему бы поучиться у Клячина.

Однако, когда Риекки и мадам Жульет вошли в дом, я вдруг понял, кто поможет мне разобраться с этим дурацким похищением.

«Француженка». Она однозначно работает на НКВД. Да, это совсем не одно и то же, что работать на Шипко, потому что, судя по тем нюансам, которые я заметил еще в Союзе, у Панасыча какие-то свои правила. И подчиняется он напрямую Сталину. Но, как говорится, попытка не пытка.

Мне необходимо было хотя бы намеками и общими фразами выяснить у мадам Жульет, в курсе ли она о моем «исчезновении». Если организатор — Шипко, то по идее, дамочка должна знать хоть что-то. Тем более, в тот день именно она отвлекла Эско, позволив мне сбежать от него.

Просто вокруг моей персоны постоянно крутятся всякие мутные личности. Наподобие того же Клячина. Я как-то сразу, без сомнений вписал Лже-Дельбрука в план Шипко. Но…

А вдруг нет? Вдруг есть что-то, о чем я должен знать.

В общем, с помощью мадам Жульет я намеревался выяснить, является ли мой похититель частью игры, продуманной Шипко, или же это была… ну к примеру, непредвиденная инициатива Клячина.

Глава 6 Я решаю пока что заняться не менее важными делами

Ночь после всех этих «увеселительных» мероприятий, затянувшихся до вечера, выдалась откровенно паршивой. Я вертелся в постели с боку на бок, пытаясь уснуть, но в голове творился форменный бардак и какая-то вакханалия.

Всплывали воспоминания о Лже-Дельбруке, о том, что говорил этот тип и как себя вел. О Мюллере, о нашей беседе с фрицем и моей предстоящей роли в работе Гестапо. Ну и конечно же, я думал о Клячине. Куда без него. Поведение дяди Коли было для меня настоящей загадкой.

Но особо активно лезли в голову мысли о завершении вчерашнего дня, которое ознаменовалось появлением Эско Риекки в компании мадам Жульет.

Мозг, вместо того чтобы хоть чуть-чуть расслабиться, продолжал судорожно переваривать информацию, выданную на-гора, лишь изредка позволяя мне проваливаться в поверхностную дремоту. И это при том, что отдых был необходим моему организму, как загнанной лошади.

Подумать, черт возьми, было над чем. Даже не просто подумать, а проанализировать и найти верные ходы.

Во-первых, я все-таки попытался выяснить у мадам Жульет подробности своего «похищения». Насколько это, конечно, было реально. Тем более, что француженка, по-моему, сама рвалась поделиться секретами или обсудить случившееся.

Я был уверен, если похищение организовано чекистами, особенно Шипко, дамочка должна об этом непременно знать. Но… Нам очень сильно мешал своей чрезмерной активностью господин полковник, чтоб ему, прости Господи, обгадиться раз несколько.

Мадам Жульет попыталась даже его исключить из активного общения. Хотя бы на время. Весь вечер она с упорством маньяка спаивала Эско шнапсом. Видимо, рассчитывала, что финн, не выдержав напора, «свалится под стол», и тогда она сможет пошептаться со мной наедине. Начальник сыскной полиции Финляндии вообще не отпускал свою новую «пассию» от себя ни на шаг, все время совал нос в любые разговоры, поэтому «француженка» решила прибегнуть к радикальным мерам.

Шнапс притащил с собой сам полковник, решив таким образом отметить наше с ним счастливое воссоединение. Причем, финн реально был счастлив. Наверное, за время моего отсутствия он успел попрощаться с бриллиантами. А тут — такое счастье. Возвращение блудного русского.

Мадам Жульет подливала полковнику без конца, практически капая по несколько капель нам с Бернесом. Свое рвение она объяснила радостью от того, что все благополучно разрешилось. Однако, как выяснилось, Эско был на удивление стоек. Он пил залпом, почти не закусывал и при этом его глаза оставались ясными, а сознание трезвым. В какой-то момент мне показалось, что мадам Жульет готова просто тюкнуть его по голове, чтоб он, наконец, вырубился.

Услышав посторонние голоса, к нам на пару часов присоединилась фрау Книппер. Причем у нее был такой вид, когда она спустилась в гостиную, будто немка совершенно не удивилась очередным посетителям. Есть ощущение, Марта просто смирилась с тем фактом, что после того, как в ее доме поселился я, этот дом превратился в проходной двор.

Пока Риекки пил и возмущался, я старался поймать взгляд мадам Жульет, чтоб хотя бы намеками, зашифрованными фразами попробовать узнать подноготную своего похищения. Просто меня, хоть убей, не покидало ощущение какой-то неправильности произошедшего. Такое чувство, будто мне прямо в лицо тычут картинку, в которой некоторые пазлы поменяны местами, но я не могу понять, какие.

В итоге, со стороны я выглядел, наверное, либо как заправский шпион из кино про Джеймса Бонда, либо как форменный псих, который каждые две минуты смотрел на «француженку» в упор, и многозначительно играл бровями.

— Алексей, я вот-вот начну ревновать. — Заявил Эско, заметив мое внимание к своей спутнице.

— Мсье Алексей, мой пупсик бывает так несносен. — проворковала Жульет, невинно хлопая глазами, а потом в очередной раз со смехом шлепнула полковника пальчиками по руке.

У нее это просто какая-то манечка. Она все время норовила легонько ударить финна, вроде как флиртуя, но мне показалось, таким образом блондинка, на самом деле, вымещала то раздражение, которое он в ней вызывал.

— Представь, он даже не мог насладиться вечерними прогулками. Все время твердил одно и то же. Где мой друг Алексей? Куда пропал этот несносный русский? Я не могла вытащить его из гостиницы два дня к ряду. Вот сколько тебя не было, столько и не могла. Это совсем не похоже на mon amour, ведь он такой… любитель свежего воздуха, верно?

Эско, впечатлившись тем, что мадам Жульет возвела его в ранг «своей любви», немного успокоился и отвлёкся на Бернеса, который с выражением величайшего счастья на лице принялся играть на скрипке что-то крайне долгое и нудное. Марк, похоже, прекрасно понял, что финн мне мешает, а потому решил отвлечь его музыкальной паузой.

Эско не сказать, что был очень данному факту рад, но «француженка» закрепила свое « mon amour» восторженным заявлением о том, как она восхищается мужчинами, способными чувствовать музыку, и господин полковник тут же подобрался, сделал соответствующую мину, принялся всем своим видом демонстрировать, насколько сильно его впечатляет игра Бернеса.

— Пожалуй, пойду прилягу… — Вздохнула фрау Криппер, окинув присутствующих печальным взглядом.

Мне кажется, она еще хотела что-то добавить, но в последнюю минуту передумала. Наверное, Марта искренне, от всей души мечтала послать нас к черту, потому как затянувшееся мероприятие ее явно утомило, но по какой-то причине немка решила оставаться в роли вежливой хозяйки.

— И представляешь, за два дня Эско лишь однажды вышел из номера гостиницы. Наверное, это была очень важная встреча. — Продолжила мадам Жульет наш прерванный разговор. — Ты, наверное, знаешь, как он любит гулять?

— Несомненно, мадам. Заметил еще в Хельсинки, что господина полковника медом не корми, дай только прогуляться. Особенно в гостиницу или из гостиницы.

Мы с блондинкой культурно устроились на диванчике, пока Бернес с настойчивостью и упорством «пилил» на скрипке едва ли Эско не в ухо. Беседа наша выглядела вполне приличной, но из нескольких фраз я уже понял главное. Моя догадка была верна. Мюллеру об исчезновении Алексея Витцке донес именно начальник сыскной полиции Финляндии.

Жульет еле заметно кивнула.

— О да, Алексей. Я видела его таким лишь однажды. Давно. Это случилось в Хельсинки. Когда он потерял… очень важный документ. Мой храбрый полковник был так расстроен, что забыл обо всем на свете. Но потом нашел его, и все стало на свои места. Правда, нашел не сам, ему кто-то подсказал.

Эта фраза заставила меня напрячься. «Подсказал»? Интересно. Важный документ, видимо, — я. Но если мое похищение организовано чекистами, кто мог подсказать начальнику сыскной полиции Финляндии, где искать пропажу…

— Надо же. — Вежливо улыбнулся я. — Хорошо, когда все заканчивается благополучно. Плохо, когда с самого начала не понимаешь, откуда все начинается.

— Именно так. — ответила мадам Жульет, ее глаза на мгновение стали серьезными. — Иногда, Алексей, помощь приходит оттуда, откуда ее совсем не ждешь. И не всегда тот, кто кажется вашим… другом, действует в ваших интересах. Иногда вам кажется, будто вы поступаете, исходя из своего мнения и своих решений, но, если присмотреться, оказывается, что вами всего лишь кто-то управляет.

Слова блондинки, хоть и зашифрованные, буквально укутанные и обернутые образными сравнениями, были достаточно прозрачны.

«Помощь приходит оттуда, откуда не ждешь»; «не всегда тот, кто кажется другом…»— все это звучало как отрицание причастности Шипко к похищению.

Напротив, Жульет, похоже, намекала, что инициатором коварного плана Лже-Дельбрука был кто-то другой, возможно, даже в обход Панасыча.

Может, Клячин? Но зачем ему это? В любом случае, моя версия, которую я так быстро принял на веру, сидя в кабинете Мюллера, трещала по швам.

Если исключить Шипко и дядю Колю, а его интереса в этой ситуации я вообще не вижу, то… То, пожалуй, единственный, кому было выгодно обыграть сценарий с похищением — фрицы? А что им это даёт?

К сожалению, нам с мадам Жульет пришлось прерваться, потому как Эско, в котором все-таки забродил шнапс, решил, что именно сейчас ему необходимо пригласить даму на танец.

В итоге, вечер закончился, оставив еще больше вопросов, чем было.

Единственное, что я понял наверняка, Лже-Дельбрук не имел отношения к Панасычу. Соответственно, похищение потребовалось кому-то другому. В моей голове имелось лишь две версии: Клячин (решил Дядю Колю всё-таки не отметать) и сам Мюллер.

В свое время, когда мы с Шипко изучали личные дела фашистов, чекист несколько раз обратил мое внимание на то, что этот фриц — бывший полицейский. Поэтому его мозг заточен немного иначе, чем у остальных лидеров Третьего Рейха.

Вот, собственно говоря, вся эта информация и крутилась в моей голове до самого утра. Я вроде бы проваливался в тревожный сон, но практически сразу резко просыпался.

Вполне закономерно, утро выдалось изначально поганым. Я проснулся с чувством тяжести и бродившим где-то внутри волнением. Мне все меньше и меньше нравилось то, что произошло за последние несколько дней. Радость от разговора с Мюллером, который я принял за добрый знак и успешные подвижки в своем задании, сменилась ощущением мрачного предчувствия.

Как назло, в голове без перерыва крутилась песня из «Семнадцати мгновений весны». Сам не знаю, чего она всплыла, но мое состояние это прекрасное произведение ни черта не улучшало. Наоборот начало казаться, что со всех сторон — только враги.

В любом случае, чтоб не тратить время на пустые и пока еще неопределенные страдания, я решил заняться делом. До «прослушивания» Бернеса оставалось пару часов, Магда Геббельс вчера уточнила время своего появления. Думаю, этой дамочке вряд ли понравится, если рядом с ней и Марком будут кружить посторонние.

Клячин придет ближе к вечеру. То есть, как минимум, у меня несколько часов в запасе и я могу попробовать разобраться с архивом. Просто на фоне параноидальных мыслей, мучавших меня всю ночь, мне вдруг подумалось, не отправиться ли Алексею Витцке в тот самый банк, где он бывал с отцом и где отец оставил на хранение документы с драгоценностями.

Вдруг память деда, настоящая, сработает, если я окажусь в месте, с которым связана вся эта история.

Быстренько выбрался из постели, умылся, привел себя в порядок.

Спустившись в столовую, обнаружил там фрау Марту и Бернеса. Они уже сидели за столом, наслаждаясь завтраком.

Утреннее солнце заливало комнату, создавая обманчиво спокойную атмосферу. Фрау Марта, хоть и выглядела немного помятой после вчерашнего, старалась держаться бодро, словно готова каждый день привечать всех моих друзей.

— О, Алексей! Ты вовремя. Присаживайся. Налью тебе чаю.

Немка вскочила с места и принялась суетиться вокруг стола. Через пять минут передо мной уже стояла чашка с крепким ароматным чаем и тарелка с выпечкой.

Бернес, как всегда собранный, изучал утреннюю газету, но его взгляд то и дело возвращался ко мне, выдавая скрытое волнение. Похоже, предстоящая встреча с Магдой Геббельс его немного напрягала. Это вполне понятно. Ни он, ни я пока что не понимали, каким боком во всей нашей истории оказалась супруга рейхсминистра пропоганды.

— Доброе утро, Алексей. — Произнёс Бернес и вежливо улыбнулся. — Надеюсь, ты выспался?

— После вчерашнего… это было бы, как минимум, неожиданно. — Ответил я с не менее приятной улыбкой, затем переключился на хозяйку дома. — Фрау Марта, приношу свои извинения. Ваш дом просто атаковали всевозможные знакомые моего отца и мои. Наверное, это даже выходит за рамки приличия. Но я безумно был рад увидеть друзей из Хельсинки, особенно мадам Жульет. Потрясающая женщина. Она очень сильно напоминает мне одного человека из прошлого. Знаете… Он был моим воспитателем.

Марк отложил газету и посмотрел на меня очень внимательно. Я говорил с Мартой, но он понял, что информация предназначалась ему. И еще он понял, что именно я хотел сказать. Про связь «француженки» с Шипко и про то, что вчера она дала мне кое-какую важную информацию.

— Итак, наш румынский скрипач вчера произвел впечатление на саму Магду Геббельс. — сказал я с легкой иронией, переводя взгляд на Бернеса. — От всей души желаю, чтоб сегодняшнее прослушивание удалось на славу. Мне показалось, госпожа Геббельс заочно дала тебе высший бал.

— Похоже на то, — кивнул Бернес. И снова это был обмен фразами, которые для посторонних ничего не значили, но нам с ним были предельно понятны. Марк согласился, что поведение Магды выглядит очень странно и дал понять, сегодня он постарается разобраться.

— А дядя Коля… то есть, господин Старицкий, судя по всему, тоже решил обжиться у вас, фрау Марта. Напрашивался на ужин, словно родной. За него тоже извиняюсь. — Я снова переключился на хозяйку дома.

Фрау Марта слегка смутилась.

— Да, он очень… настойчивый. Но такой приятный в общении. Сказал, что был другом вашего отца. Это правда, Алексей? Они были так близки?

Я мысленно усмехнулся, вспомнив степень «близости» между отцом и Клячиным. Если учитывать, что дядя Коля убил мою мать, то, пожалуй, ближе некуда. Вслух, конечно, я сказал совсем другое.

— Плохо помню его, фрау Марта. Но отец был очень общительным человеком, у него было много знакомых. Возможно, они и правда дружили.

— А у тебя какие планы, Алексей? — Ненавязчиво поинтересовался Бернес.

— Хочу прогуляться кое-куда. Если говорить точнее, то до банка. В моем детстве мы с отцом частенько туда ходили. Знаете, потянуло как-то понастольгировать.

Марк, естественно, сразу понял, о чем идёт речь. Он молча кивнул, давая мне понять, что идея вполне актуальна. Хотя внешне его кивок смотрелся всего лишь как знак вежливости.

Но Бернес — ладно. С ним все понятно. Меня удивила реакция фрау Марты на мои слова о банке. Она как раз в этот момент принялась наливать себе в чашку новую порцию чая, и, когда я заговорил о предстоящей прогулке, руки немки вдруг еле заметно дрогнули.

Да, это было крохотное, практически невидимое движение, но я его увидел.

— Какая прекрасная идея! — Оживилась она, убирая чайник в сторону. — А я как раз хотела прогуляться по магазинам. Все же у нас сегодня такие важные гости.

Мы с Бернесом очень быстро переглянулись. Вообще-то пару минут назад эта женщина совершенно никуда не собиралась выходить из дома. К тому же, гостей не так уж много и закупаться для организации фуршета точно не требуется.

— Алексей, ты не против, если я составлю тебе компанию? Мы могли бы дойти до банка, который нужен, а потом ты поможешь мне с продуктами? Обещаю не грузить тебя сильно.

Вид у фрау Марты был совершенно искренний. Она после своих слов даже весело рассмеялась, предлагая поддержать шутку. Не понял, правда, какаю. Но не в этом суть.

Немка вела себя максимально правдоподобно. Вот прямо ни на секунду не заподозришь эту прекрасную женщину в двойной игре.

А я именно это и подозревал. Даже не так. Я был именно в этом уверен. Немка мутит какую-то свою, пока что непонятную интригу. Ну и, естественно, банк ей понадобился не просто так.

А значит… Значит, выходит, что количество людей, знающих об архиве отца, значительно больше, чем мне казалось изначально.

Черт… Даже забавно получается. В Советском Союзе бедолага Бекетов сидел все эти годы в уверенности, что он один обладает страшной тайной. А теперь, что? Теперь так получается, что за мной скоро будет таскаться очередь из желающих добраться до тайника Сергея Витцке.

Глава 7 Я узнаю кое-что новое

Солнце уже висело высоко над Берлином, заливая город ослепительным светом, когда наше «чаепитие» подошло к концу.

Мы с фрау Мартой, заметив, что время неумолимо движется в сторону обеда, а впереди еще так-то приход Магды Геббельс и ужин с дядей Колей, шустро убрали со стола и выскочили из дома. Хотя, правильнее будет сказать, Марта выскочила. Она вышла первой и ждала меня на улице, а я еще стоял на пороге.

Причиной задержки был Бернес, который усиленно готовился к встрече с Магдой Геббельс. И он к ней реально готовился. Пилил на своем инструменте, как наскипидаренный. Звуки, исторгаемые несчастной скрипкой, скорее напоминали медленную и мучительную смерть кошки, чем нечто прекрасное. Я, честно говоря, был безмерно рад возможности покинуть дом, иначе рисковал бы сойти с ума от этих пыток. Скрипка, возможно, замечательно звучит, но только не тогда, когда на ней фанатично наяривают гаммы и всевозможные упражнения.

— Вы же ненадолго? — С надеждой в голосе спросил Марк, когда я уже делал шаг за порог. Он при этом умудрялся держать скрипку подбородком, пока его пальцы, словно обезумевшие четырехлапые пауки, метались по грифу. — Меня пугает эта женщина.

Последнюю фразу Марк произнес совсем тихо, почти шепотом, и предназначалась она исключительно мне. Естественно, я тут же понял, о ком идет речь. О Магде Геббельс. И, признаться, вполне разделял опасения Бернеса.

Супруга рейхсминистра и впрямь вела себя, мягко говоря, очень странно. После вчерашней встречи я заподозрил, что Шипко, когда называл ее «сумасшедшей сукой», немного преуменьшал. Особенно насчет первой части. То, как эта дамочка пялилась на Марка, вызывало много вопросов.

— Не переживай, думаю, через пару часов уже вернемся, — постарался я успокоить товарища. — Держись там. Если что, притворись мертвым. Говорят, помогает.

— Очень смешно… — Скривился Бернес. — Шутник нашелся. Ты видел? Она же буквально пожирала меня глазами.

— Ну…из нас двоих ты явно гораздо привлекательнее. Может, у госпожи Геббельс имеется тяга к черноглазым румынам.

Последнюю фразу я бросил уже через плечо, двигаясь в сторону Марты, которая замерла возле калитки. Пока Бернес не психанул и не прибил меня своей же обожаемой скрипкой.

Улицы города гудели, словно растревоженный улей. Пусть это 1939 год, но в Берлине уже ощущалось звенящее напряжение. На каждом углу висели плакаты с изображениями фюрера, призывающие к единству и силе. Молодые люди в идеально отглаженной форме СС и СА шагали по тротуарам с гордым видом, их тяжелые ботинки отбивали четкий, угрожающий ритм по брусчатке. Я снова отметил, что «эссесовцев» вообще как-то слишком много. Хоть бери да отсреливай…

Женщины в элегантных, но строгих платьях спешили по своим делам, мужчины в шляпах и пальто читали утренние газеты, где кричащие заголовки возвещали о величии Рейха и грядущих победах. Ну-ну. Побед. Посмотрим, кто кого победит, когда наши «Катюши» запоют.

Воздух был пропитан запахом свежего хлеба из пекарен, смешанным с выхлопными газами немногочисленных автомобилей и отчетливым, тревожным ароматом надвигающихся перемен. Трамваи звенели, проносясь мимо монументальных зданий в имперском стиле, перемежающихся с уютными кафе, где уже собирались первые посетители за чашкой утреннего кофе.

Люди казались спокойными, но под этим поверхностным спокойствием чувствовалось какое-то скрытое возбуждение, ожидание чего-то грандиозного и неизбежного. Грандиозного для Германии, естественно. Для всего остального мира это будет крайне тяжелый период.

Мне вдруг стало как-то не по себе. Рассматривая всех этих немцев, спешащих по своим делам, я снова вспомнил, чем все это выльется для Советского Союза. А еще, внутри появилось гнетущее чувство предопределенности.

Конечно, я бы с огромным удовольствием изменил ход событий. И да, скажу честно, эта мысль меня не покидала: что если получится избежать Второй мировой? Пусть не для всех. Хотя бы для Советского Союза. Но именно сейчас, шагая по улице в компании фрау Марты, видя ту атмосферу, которая царила в Берлине, я с некоторой обреченностью понял — невозможно. Невозможно остановить машину, которая уже набрала обороты и вот-вот перейдет в режим максимальной готовности. Только если всей толпой прыгнуть под колёса, что мы и сделаем 22 июня 1941 года…

Вот, например, убью я Гитлера. Маловероятно, но допустим. Остановит ли это фашистов? Да нет, конечно. На смену фюреру найдутся десятки желающих. Как тараканы, честное слово. Сейчас все это уже на том этапе, когда люди — лишь винтики. Сломался один — его тут же заменят на другой. А значит, Великая Отечественная будет неизбежна. Может, чуть в измененном варианте, но тем не менее.

От этой мысли стало как-то очень погано. Оказывается, ужасно тяжело знать, что произойдет, но не иметь возможности исключить предстоящие события. Прозрение было настолько внезапным, настолько болезненным, что все мое более-менее нормальное настроение, причиной которого являлась надежда, что поход в банк возродит еще какие-нибудь воспоминания деда, в один момент рухнуло ниже нулевой отметки.

Зато фрау Марта выглядела на удивление бодро. Она непринужденно болтала о погоде, о своих планах на покупки, о меню для ужина. Однако её напряженный взгляд, немного выбивающийся из общего настроения немки, постоянно скользил в мою сторону, а пальцы теребили ремешок сумочки. У меня сложилось впечатление, что Марта вот-вот перестанет трындеть о хлопчатобумажных салфетках и перейдет совсем к другим разговорам, более важным. В общем-то, предчувствия меня не обманули.

— Алексей, твой отец был очень интересным человеком, — начала она, словно невзначай.

Хотя, переход был, прямо скажем, слишком резкий. Марта бросила эту фразу и замолчала, давая мне возможность высказаться. А я, как бы, об отце, то есть о Сергее Витцке, который чисто юридически мне вроде как прадед, особо рассказать ничего не могу. Все мои знания о том, каким он был, сводятся к воспоминаниям настоящего Алеши.

— Да, так и есть. Мой отец… Сергей был очень интересным человеком, — очень пространно согласился я.

И, кстати, уж в этом точно не соврал и не присочинил. Только «очень интересный» человек мог придумать историю с архивом. Не просто спрятать его, а сделать это так, что почти десять лет никто не может добраться до бумаг, при том что практически каждому известно, где конкретно они находятся. Каждому, кто заинтересован, имею в виду. То есть, документы, по сути, лежат под носом, а вот взять их — хренушки.

— Он очень гордился тобой, — продолжила фрау Марта, её голос стал тише. Немка явно старалась придать моменту некой драматичности, — И всегда переживал за вашу с матерью безопасность. А еще Сергей несомненно был человеком чести. Он умел держать слово, знал, как правильно оценить ситуацию…

Немка остановилась у витрины цветочного магазина, притворяясь, что любуется букетом ярко-красных роз. Я тоже остановился и тоже притворился. Но молча. Просто стоял и пялился на дурацкие цветы.

Вполне очевидно, меня сейчас пытаются обрабатывать. Мол, отец был молодец, знал, на чью сторону нужно встать. И ты, Алексей, должен быть молодцом.

Все понимаю, Марта в данный момент играет на моей молодости. Грузит в мысли сиротке нужную информацию. Но, честно говоря, немного даже обидно, что она действует так топорно. Думает, будто достаточно сказать несколько хвалебных фраз в адрес Сергея Витцке, и все, я поплыву. Единственное, что радует — судя по изменившейся теме разговора, мы, наконец, сейчас перейдем к делу. А это уже прогресс.

— Ты, наверное, мало помнишь о нем? О том времени, которое вы с семьей провели тут, в Берлине? — Спросила Марта таким голосом, будто наш разговор не несет никаких двойных смыслов.

Забавно… несколько дней немка вообще не затрагивала тему отца. Делала вид, будто ни при делах. А тут вдруг ее пробило. Интересно, что подтолкнуло? Марта явно хочет знать, что я знаю. Или, что важнее, что я не знаю.

Только собрался полюбопытствовать у фрау Книппер, с какой целью она вдруг заинтересовалась отцом, как произошло то, чего давненько не было. А если говорить более точно, так и вообще случалось лишь единожды. Около полугода назад, когда мы с Бернесом и Наденькой Бекетовой гуляли по Москве.

Вполне безобидный вопрос Марты словно открыл какой-то шлюз в моей памяти. Вернее, в памяти деда. Хотя, теперь у нас с ним все на двоих.

Улица вокруг меня начала расплываться. Звуки Берлина стихли, сменившись голосами из прошлого. Голова закружилась, я почувствовал резкую боль в висках. Это было не похоже на обычную потерю сознания или на внезапно приключившийся посреди белого дня сон. Это было как удар молнии, яркая, острая вспышка воспоминаний, которые хлынули в сознание.

Я не мог двинуться, словно внезапно парализовало все тело. Мир вокруг меня исказился, а затем полностью исчез.

Я оказался в уютной берлинской квартире, которую сразу узнал. Эта квартира выглядела воплощением немецкой добротности и уюта: высокие потолки с лепниной, широкие окна, завешанные плотными бархатными шторами, которые пропускали лишь золотистые полосы солнечного света. Мебель из темного дерева, тяжелые резные стулья, книжные шкафы, забитые томами в кожаных переплетах, и большой, мягкий диван, утопающий в подушках. Пахло старой бумагой, воском для полировки мебели и немного свежим кофе. Здесь мы жили с отцом и матерью, когда Сергей Витцке служил в Германии. Из гостиной доносились приглушенные голоса, прерываемые редким звоном посуды.

Дверь распахнулась, из комнаты вышел отец. Его взгляд был немного усталым, как, впрочем, и весь вид, словно он только что пахал целину. Следом за ним появились фрау Марта и её муж. Эта парочка наоборот выглядела взволнованными и серьезными, будто только что узнали нечто крайне важное.

— Все ли в порядке, Сергей? — Спросил Генрих Книппер, — Мы слышали, что обстановка в Советском Союзе накаляется. Новые указы… Могут начаться облавы на… некоторых людей.

— Все в порядке. Насколько это возможно, Генрих, — кивнул отец, его взгляд стал тяжелым и сосредоточенным. — Я сделал все, что мог. Теперь самое главное — это безопасность. Ваша и… — Он запнулся, бросив быстрый взгляд в мою сторону. Судя по всему, я, а точнее дед, в этот момент что-то собирал из конструктора на полу, увлеченный своим миром кубиков и шестеренок. — … и тех, кто мне дорог. Времена меняются, Генрих. К сожалению, не в лучшую сторону. Нужно быть готовым к худшему.

Отец подошел к небольшому столику, взял с него толстую книгу в кожаном переплете. Она выглядела как обычный том стихов или прозы, но я сразу почувствовал, здесь кроется что-то важное.

— Возьмите, Марта, — произнес отец, протягивая книгу немке. Его взгляд снова метнулся ко мне, задержавшись на секунду,. — Вам… на память.

— Сергей, вы уверены? Это… опасно, — спросила немка, осторожно принимая книгу из отцовских рук. Будто он ей не томик Гёте протягивает, а гремучую змею, только что выползшую из Ада. Кстати, да. Я успел прочесть золотое тиснение на обложке. Это действительно был Гёте. — Если что-то случится, вас могут обвинить в пособничестве… и даже предательстве, сами понимаете. Это не просто риск, это безумие.

— Именно поэтому я доверяю её вам, Марта. В качестве подтверждения серьезности своих намерений. Я служу Родине, ее интересы превыше всего остального. Внутри… вы найдете кое-что. Если когда-нибудь… если с нами, со мной и Мариной что-то случится… постарайтесь, пожалуйста, разыскать Алексея. Я понимаю, что прошу практически о невозможном в свете обстоятельств, но… В качестве гарантии, имейте в виду, остальная часть шифра будет у него. Не принимайте на свой счёт, я просто не верю никому, кроме самых близких. Страница тридцать семь, третья строка сверху. Каждое пятое слово. Помни. Мост. Переправа. Старые корни. Новый путь.

Отец произнес эти фразы, словно заклинание, в его глазах читалась невероятная усталость и какая-то отчаянная надежда. Фрау Марта крепко сжала книгу, её пальцы побелели от напряжения, словно она держала не томик Гёте, а последний кусочек надежды в этом сходящем с ума мире.

— Я поняла, Сергей, — ответила Марта, её голос еле заметно дрогнул, — Будьте осторожны. Обещайте, что мы еще встретимся. Что все это закончится, и мы снова сможем пить кофе на террасе. И…знайте, вы приняли верное решение. будьте осторожны.

— И вы тоже. Думаю за нашу договоренность вас тоже по головке не погладят.— Сказал отец, его голос был полон скрытой тоски, словно он уже знал, что этой встречи не будет.

Как только чета Книпперов удалилась, я снова посмотрел на Сергея. Он стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, словно прощаясь не только с ними, но и с чем-то гораздо большим. Его плечи опустились, я почувствовал горечь и безысходность. Он был как шахматист, который только что сделал свой последний, отчаянный ход, зная, что партия проиграна, но пытаясь хотя бы минимизировать ущерб.

— Алексей! Алексе! Господи, что с тобой?

Вспышка… Резкая боль…

— Алексей! Черт…да что ж это такое⁈

Я моргнул, пытаясь избавиться от мутной пелены, которая снова вдруг накрыла меня с головой, а в следующую секунду понял, что снова оказался на берлинской улице, рядом с фрау Мартой, которая без лишних церемоний весьма ощутимо шлепнула меня по лицу. Похоже, предыдущая боль — итог ее действий. Эта чудесная женщина не нашла ничего лучше, как лупить меня по физиономии, словно я — девица, которая потеряла сознание от вида мыши.

Я резко выдохнул. Ощущение было такое, словно выскочил из давящей глубины моря на поверхность. Очень похоже. Голова все еще кружилась, а перед глазами плыли цветные пятна. Марта стояла рядом, её лицо было бледным, но в глазах мелькало что-то похожее на панику.

— Алексей! Что с тобой? — голос немки звучал испуганно. Она шагнула ближе, а затем подхватила меня по локоть.

Потрясающая логика. Сначала бьёт по роже, а потом беспокоится, не рухну ли я на землю.

— Все в порядке, — пробормотал я, пытаясь прийти в себя.

Сердце колотилось как сумасшедшее. Это было не просто воспоминание деда, это было ключевое воспоминание, которое появилось как нельзя вовремя. Слова Сергея Витцке, его напутствие Марте, шифр… Я понял, что это означает. Книга — часть кода.

Мост. Переправа. Старые корни. Новый путь.

Ну папенька… ну, затейник… То есть ему было мало одних только часов с рисунком. Он еще и код… Ах, ты, черт… код… Мне же об этом и говорил Лже-Дельбрук! Точно!

Я думал, что кодовая фраза спрятана в рисунке, но нет… Выходит, искать нужно совсем в другом месте. И, кстати…Получается, что насчет головоломки, придуманной отцом, Лже-Дельбрук не врал. Теперь возникает новый вопрос…Откуда он это знает? Ведь если управляющий банком был подставной, разве может он ни с того, ни с сего быть в курсе таких деталей?

Вот оно все и совпало. Часы, рисунок с шифром, кодовая фраза. Одного не могу понять… На кой черт Сергей Витцке связался с семейством Книппер… Кто они такие, вообще? И почему он так им доверял, если «не верил никому»?

В любом случае, ответить на этот вопрос он уже не сможет по причине собственной смерти, а ждать, пока меня долбанет очередное прозрение — нет уж, увольте. Поэтому я сделаю то, что, наверное, станет самым лучшим решением проблемы. Немного прижму непосредственную участницу тех событий.

Я посмотрел на фрау Марту. Теперь я знал о ней немного больше, но этого мало. Так что…будем работать с тем, что есть ради лучшего результата.

— Дорогая фрау Книппер…— Произнес я наимелейшим голосом, на который только был способен. — А давайте-ка мы с вами кое-что обсудим…

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Роскошная квартира на Уферштрассе казалась Ольге Константиновне Чеховой золотой клеткой, и это ощущение, обычно фоновое, сегодня сгустилось до какого-то бесконечного, невыносимого приступа удушья.

Воздух, пропитанный ароматом дорогих духов и увядающих в вазе роз, казался тяжелым, как бархатный занавес перед началом провального спектакля. Уже четвертый день Алексей не давал о себе знать. И уже четвертый день — тишина в ответ на осторожные вопросы Ольги, заданные Мюллеру.

— Эта тишина звенела громче любого самого страшного крика… — Произнесла Ольга вслух, затем покачала головой и усмехнулась своим же словам.

Надо же, придумала ерунду… Тишина громче крика… Нет, однозначно, эта любовь к трагическим зарисовкам у нее осталось после Миши. Того самого Миши — супруга, подарившего ей фамилию, от которой она не отказалась даже после предложения фюрера вернуться к исконно немецким корням.

Ольга подошла к окну и замерла возле него, глядя сквозь стекло на размеренную жизнь Берлина.

Какая ирония, однако. Она сбежала из одной бури, чтобы попасть в эпицентр другой, куда более изощренной и смертоносной. Память, услужливая и жестокая, подсунула ей картины из прошлого.

На самом деле, эти картины не были ужасными. Отнюдь. Ольга не ощутила каких-то неимоверных страданий после прихода к власти большевиков. Наоборот, можно сказать, ей вполне повезло, благодаря родственникам и фамилии мужа. Но в том и жестокость.

Многие, бежавшие из России соотечественники, тем самым спасли свою жизнь. Однако даже они не смогли избавиться от неизбывной тоски, которая появляется с годами из-за разлуки с Родиной. Так чего уж говорить про Ольгу? Ее воспоминания о России были полны приятных моментов, бередивших душу до слез.

Даже отъезд из страны удался ей на зависть легко. Просто в 1920 году ее тетя — боготворимая в Стране Советов актриса Ольга Леонардовна Книппер-Чехова — обратилась с просьбой к наркому просвещения Луначарскому. И тот, большой мастер на небольшие добрые дела, согласовал с кем надо отъезд тогда еще безвестной актрисы Оленьки за границу, всего на полтора месяца.

Но эти полтора месяца растянулись на всю оставшуюся жизнь.

Россия, охваченная пламенем революции и переменами, которые сотрясали страну, осталась позади. Ольга, талантливая женщина с громкой фамилией, выбрала другую жизнь.

И кстати, надо признать, Ольге во многом просто фантастически везло. К примеру, неважный на первых порах немецкий не помешал ей сниматься в кино — оно ведь было немым.

Фрау Ольга нравилась режиссерам работоспособностью, умением быстро сходиться и ладить со всеми — от кинозвезд до гримерш. А еще она поражала их фанатичной приверженностью театральным методам Константина Сергеевича Станиславского, носителями которых были и тетя, и бывший муж.

И пошло, и поехало! Фильм за фильмом методично превращал Ольгу Константиновну в любимицу Германии. А когда кино заговорило, выяснилось, что русская немка сумела избавиться от дурного произношения. Между прочим, для актера — случай редчайший.

Кроме того, Ольга буквально вгрызалась в роли, вживалась в образы, строила свою карьеру кирпичик за кирпичиком на чужой земле, пока не стала той самой «die Tschechowa». Любимой актрисой фюрера.

Знакомство с ним… Ольга помнила его так, словно это была сцена из фильма, поставленного гениальным режиссером.

Премьера ее картины. Море света, шелест вечерних платьев, гул голосов. И посреди всего этого — он, центр новой немецкой вселенной. Вокруг него вращались все планеты Рейха.

Его подвел к Ольге Константиновне сам Геббельс. На лице Йозефа в тот момент была натянута улыбка, хотя взгляд рейхсминистра пропаганды оставался ледяным. Геббельс не мог скрыть ревнивую досаду. Еще бы. Ведь сам он остался ни с чем.

Нет, в то время Йозеф не делал открыто каких-либо непристойный предложений. Опасался. У Геббельса еще не было столько влияния, как сейчас, да и Ольга умела поставить себя, так, что каждый раз этот лысеватый мужчина начинал краснеть и заикаться, стоило ему завести разговор о возможности приятного свидания.

— Мой фюрер, позвольте представить вам жемчужину нашего кинематографа, дорогую и обожаемую немецким народом Ольгу Чехову, — произнес рейхсминистр пропаганды, и в его голосе прозвучала едва заметная язвительность.

Ольга вежливо кивнула и посмотрела фюреру прямо в глаза. Взгляд Гитлера был гипнотическим — тяжелый, внимательный, он словно пытался заглянуть ей прямо в душу. Его рукопожатие оказалось сухим и на удивление крепким.

— Фрау Чехова, — его голос был глуше, чем она ожидала, с характерным, еле слышным австрийским акцентом. — Ваш талант — это достояние не только Германии, но и всей европейской культуры. Вы не просто играете. Вы живете на экране.

— Вы слишком добры, мой фюрер, — ответила она, вкладывая в свои слова отмеренную дозу скромности и достоинства. — Я всего лишь актриса, слуга искусства.

— Нет, — он качнул головой, не отводя взгляда. — Вы больше. В ваших глазах, в ваших жестах я вижу нечто, что мы, немцы, почти утратили. Глубину старой, имперской души. Той, что понимает трагедию и величие.

Это был самый опасный момент. Ольга почувствовала, как за спиной напрягся Геббельс. Она знала, что должна ответить идеально.

— Душа, мой фюрер, не имеет национальности, — мягко проговорила она. — Душа говорит на языке чувств, который, как я вижу, вы понимаете лучше многих. Искусство лишь помогает нам переводить с этого языка в более доступные образы.

Фюрер улыбнулся. Это была странная, почти застенчивая улыбка, которая разительно контрастировала с его репутацией. Он поверил. Или, что было вероятнее, он услышал именно то, что хотел услышать.

В тот вечер Ольга очень хорошо поняла одну вещь: чтобы выжить на этой сцене, нужно быть лучшим зеркалом, отражающим не реальность, а желания тех, кто обладает властью.

На приеме фюрер усадил Ольгу Чехову в первый ряд. На следующий день газеты вышли с фотографиями красавицы актрисы и сидящим рядом Гитлером. И всё всем стало ясно.

Как относилась Ольга к этому человеку на самом деле? Этого она не показывала никогда и никому. Даже себе. Даже в мыслях. Опасно.

Но как она могла относиться к тому, кто создал идеальную военную машину, грозившую не только Европе? Нет. На Европу Ольге, как раз, было… ммм… немножко все равно. Удивительно, но факт. Чехова так и не смогла искренне ее полюбить.

А вот Россия… В отличие от многих немцев, фанатично веривших Гитлеру, Ольга понимала, куда и зачем метит фюрер. Вернее не так… Ольга понимала, что ее Родина всегда костью в горле стояла всем. Германия, Англия, Франция… Им неважно, кто находится у руля. Неважно, как называется Россия — Империя это или Советский Союз. Они просто боятся.

Естественно, Ольга Константиновна никогда не показывала своей осведомлённости или понимания ситуации. Она играла ту роль, которая была ей отведена.

Эта игра спасала актрису много раз. Как тогда, в середине тридцатых, когда в ее гримерку проскользнул человек из НКВД, предлагая «помочь Родине». Вернее, он, конечно, не представился, как мог бы. Всего лишь назвал имя. Но Ольга сразу поняла, о чем идёт речь. Однако она натянула уже привычную маску и сделала вид, будто не понимает, что имеет в виду этот «гость». К тому же, следом появилась одна из актрис второго плана и человек так же тактично исчез, как и незаметно появился.

Единственное, за что Ольга переживала тогда — это за брата. Вот за него она волновалась сильно, опасаясь, что ее пусть непрямой, но все же отказ, навредит родному человеку.

Впрочем, везение, это наверное у них семейное. Например, в детстве Лео чудом избавился от туберкулеза. Он после этого даже рос здоровым, крепким, пошел в армию, а когда началась Гражданская, волею судьбы, будучи молодым офицером остался в строю — на юге у белых. Потом вернулся в Москву, начал сочинять музыку. Но какие бы легенды потом ни придумывал Лео, «белогвардейский» факт из своей сложной биографии выкинуть уже не мог. Однако ему это сыграло на руку.

Крепкий, хорошо тренированный альпинист и теннисист да еще и говоривший на немецком был замечен разведкой. Наверное, тогда и прозвучало предложение, от которого не откажешься, — выехать за рубеж. Тем более и повод очевидный — с незалеченным туберкулезом можно было бороться только в Германии. А потом, чуть позже, состоялась их встреча. Лео увиделся с сестрой, уже становившейся любимицей нации.

Конечно, брат намекал. Можно даже сказать, практически прямо говорил о помощи Советскому Союзу. Но и ему Ольга сказала — нет. Она не хотела портить воспоминания о своей Родине возней в грязном белье высокопоставленных чинов Германии. А ей казалось, эти воспоминания, чистые и прекрасные, непременно испортятся.

Но теперь все изменилось. Когда дважды ей делали предложение о сотрудничестве, даже в самых смелых мечтах, тем, кто желал задействовать в работе Чехову, не могло привидеться, что она подружится с актрисой по фамилии Геринг и ее мужем. Что ее представят Гитлеру, которому Ольга настолько понравится, что еще миг и этот бесноватый человек мог выбрать ее, а не Еву Браун.

Конечно, Ольга понимала подоплёку благосклонного отношения Гитлера. Она знала, фюрер даже дал понять настойчивому Геббельсу, что Чехову нельзя преследовать, как, впрочем, и соблазнять ее циничными предложениями сожительства.

В общем-то, Ольга понимала, ее судьба предрешена. Ей неизбежно придется принять предложение, которое будет сделано в третий раз. Более того, она ждала и была готова. Последние годы, Ольга наблюдала за тем, что происходит в Германии, и сделала определенный вывод. Пора. Вот сейчас действительно пора послужить Родине.

Естественно, еще в Хельсинки она начала подозревать, кто такой Алексей. Вернее не так. Сначала он просто показался ей весьма забавным и приятным собеседником. С Алексеем можно было говоритт обо всем, можно было оставаться собой.

Однако потом, когда Мюллер велел уделить особое внимание этому молодому человеку, понаблюдать за ним, изучить его, Чехова поняла, с Алексеем Витцке не все так просто.

Она действительно начала присматривать, к Алексею. Внимательно. А потом вдруг на интуитивном уровне ощутила — это он. Он и есть тот, кто сделает предложение в третий раз.

Ольга осторожно выяснила официальную историю Алексея. Погибшие родители, начавшаяся служба в НКВД и побег из Советского Союза. Звучало очень правдоподобно. Однако…Актриса при каждой новой встрече открывала для себя в этом юноше какие-то новые, понятные только ей черты. Когда они приехали в Берлин, она уже не сомневалась, что ее догадка верна.

Тем более, Алексеем очень сильно интересовался Мюллер. Генрих не говорил этого в открытую, но и без того все было ясно. Гестапо решило использовать Витцке как своего тайного агента. Это подтверждала просьба Мюллера, чтоб Ольга ввела Алексея в определённый круг людей, представив его как хорошего знакомого.

Но в первую очередь Чехова полагалась на свою интуицию, которая однозначно твердила — Алексей вовсе не беглый чекист. Его роль гораздо сложнее.

А потом началась вот эта череда событий, которые заставили Ольгу нервничать.

Сначала, сразу после возвращения, у нее состоялся короткий, но полный яда разговор с Геббельсом в его министерстве, куда она зашла обсудить детали благотворительного вечера.

Он встретил ее в коридоре, скривив губы в своей фирменной усмешке, похожей на гримасу Пьеро.

— А, наша русская звезда, — процедил он, останавливаясь перед ней. — Сияете все так же ярко на немецком небосклоне. Надеюсь, его свет не слепит вас, заставляя забывать, кому вы обязаны этим положением.

— Господин рейхсминистр, — холодно, но вежливо ответила Ольга, глядя ему прямо в глаза. — Я обязана своим положением исключительно немецкому зрителю, который оценил мой скромный труд. И, конечно, прозорливости руководства Рейха, которое так высоко превозносит настоящее искусство.

Она намеренно упомянула «руководство», зная, что это заденет его, ведь главной частью «руководства» был фюрер.

— Цените свою жизнь, фрау Чехова. Цените, — голос Геббельса стал ледяным. — Гостеприимство, даже самое щедрое, имеет свои пределы. Особенно для тех, кто приходит из степей.

Он развернулся и ушел, оставив ее с ощущением липкого холода.

А потом Алексей пропал. Последний раз они встречались в квартире Ольги, когда она была в обществе Эми Геринг.

Ольга передала Алексею сценарий для прослушивания, предварительно вручённый ей Мюллером. Они договорились встретиться на следующий день. Но… Он не пришел.

Три дня назад Ольга Константиновна, не выдержав, набрала номер в штаб-квартире на Принц-Альбрехт-штрассе. Генрих Мюллер ответил ей лично.

— Ах, фрау Чехова, всегда рад вас слышать. Молодой человек? Не беспокойтесь. Абсолютно не о чем беспокоиться. У юноши просто… появились неотложные дела.

Эта фраза прозвучала настолько непринуждённо, что Ольга сразу поняла, Мюллер на самом деле прекрасно знает, где находится Алексей, но скорее всего, сам Алексей об этом не имеет ни малейшего понятия. Похоже, его используют «в темную».

Ольга отошла от окна и налила себе коньяку. Руки слегка дрожали. Просто она сегодня решила действовать.

Это решение далось ей с трудом. Да, она понимала, рано или поздно Алексей озвучит ей кучу причин, по которым русская актриса должна вспомнить, что она русская. И да, Ольга была к этому готова, но самостоятельно действовать в данном направлении не собиралась. А вот теперь передумала.

Ольга решила отправиться на тот адрес, где остановился Алексей, и попробовать его разыскать. А потом поговорить с ним честно и открыто. В том числе насчет большого заблуждения, в котором пребывает этот юноша. Он думает, будто играет с Гестапо. Но это не так. Совсем наоборот. Гестапо играет с ним. Мюллер играет.

Стоя возле окна своей квартиры, размышляя об Алексее, Ольга вдруг вспомнила недавний случай у отеля «Кайзерхоф». Тот самый, когда она и Эмми Геринг, своими глазами увидели, как железная фрау Геббельс оседает на землю прямо перед гостиницей.

Но самое главное, за секунду до обморока, Ольга успела разглядеть лицо Магды, а вернее его выражение. Это был шок, узнавание, ужас. Словно Магда увидела призрака.

Фрау Геббельс, белая как полотно, покачнулась. Хорошо, Ольга и Эми были совсем рядом. Да и машина Ольги стояла неподалёку. Они подбежали, поддержали Магду. Позвали водителя, который помог усадить ее в автомобиль.

— Бедняжка, совсем себя загоняла, — сокрушалась Эмми, прикладывая к виску Магды платочек, смоченный водой. — Этот берлинский воздух становится невыносим!

А вот Ольга, проигнорировав суету Эмми, внимательно смотрела на Магду. Та была в полузабытьи, ее глаза оставались закрыты, но с губ срывался бессвязный шепот. Ольга напрягла слух.

— … Виктор… — прошептала Магла еле слышно.

Эмми этого не заметила, но Ольга, в отличие от подруги, насторожилась.

— Верните меня… к нему… К тому мальчику…

— Тише, тише, дорогая, мы едем домой, — участливо проговорила Эмми. — Тебе нужен отдых.

И тут Магда произнесла фразу, от которой у Ольги по спине пробежал холодок.

— Это он… Он воскрес… Не может быть…

Ольга все поняла. Это был не бред от переутомления, как решила простодушная Эмми. Это была истина, прорвавшаяся сквозь плотину самоконтроля.

Теперь Ольга знала имя призрака из прошлого Магды — Виктор. И кажется, даже понимала, о ком шла речь. Другой вопрос, кто произвёл на Магду настолько сильное впечатление? Интуитивно Чехова чувствовала, с этим тоже надо разобраться.

Ольга Константиновна оторвалась от окна, подошла к столу, взяла бокал с налитым в него коньяком и залпом выпила.

Интересно, следит ли Мюллер за ней? С другой стороны, если она отправится к дому, где остановился Алексей, в этом не будет ничего странного. Ей велели ввести Алексея в свой круг. Вот она и выполняет просьбу Генриха.

Ольга Константиновна прекрасно знала своё место и понимала смысл происходящего. Она — актриса. Всю жизнь ей приходилось читать чужие сценарии. Но сейчас Ольге казалось, что сценарий пишет сам дьявол, и она не имеет права отказаться от роли, даже не зная, каким будет финальный акт.

Ольга не только хотела спасти Алексея. Она не была героем. Она хотела спасти себя. А для этого ей нужно было понять, какую именно роль им обоим отвели в этой смертельной постановке. И действовать на опережение. Пока занавес не упал окончательно

Глава 8 Я тихо офигеваю от новых вводных

Я смотрел на фрау Марту. Она, что вполне логично, смотрела на меня. Взгляд не отводила. Однако я видел, в ее глазах, помимо удивления, появилась откровенная растерянность. Похоже, мой тон дал ей понять, сейчас состоится не самый приятный разговор.

— Скажите, фрау Марта, а как вы относитесь к Гёте? Если точнее, к той книге, которую вам отдал мой отец лет этак десять назад.

Немка, наверное, была готова ко многому, но только не к такому повороту. Она настолько не ожидала от меня подобных заявлений, что не смогла сдержать эмоций. Ее лицо на какую-то долю секунды изменилось, выражая сильную досаду. Да, это реально была доля секунды, но я успел заметить настоящую реакцию.

Мои слова о книге были прямым попаданием. Игра в вежливых хозяев и гостей, в заботливую опекуншу и наивного парнишку, закончилась. Немка поняла, что теряет контроль над ситуацией.

— Она у вас? — спросил я, настойчиво, но без агрессии.

Мой голос звучал твердо, намекая Марте, что любые попытки выкрутиться сейчас будут безуспешными.

Она отвела взгляд, а затем едва заметно покачала головой.

— Я… я не понимаю, Алексей. О какой книге ты говоришь?

Эта слабая попытка сопротивления вызвала у меня лишь усмешку. Чрезвычайно упрямая особа. Она все равно хочет избежать того, что уже неизбежно.

— Не притворяйтесь, фрау Марта, — сказал я, сокращая дистанцию между нами. Шагнул совсем близко к ней и понизил голос до заговорщицкого шепота. — Я видел это. В воспоминаниях. Знаете, они иногда приходят совсем неожиданно. Видимо все, что было в детстве, прячется где-то в глубине моего сознания, но периодически выскакивает наружу. Мой отец, Сергей Витцке, дал вам книгу. Томик Гёте. Он сказал, что в ней ключ. Страница тридцать семь, третья строка сверху. Каждое пятое слово. Мост. Переправа. Старые корни. Новый путь. Вы ведь это помните, не так ли?

Все, что я говорил, било точно в цель. Глаза Марты расширились, зрачки в одну секунду почти полностью заполнили радужку. А это — верный признак сильного волнения.

Немка отшатнулась, словно я приставил к ее виску пистолет. Все притворство рухнуло, оставив после себя лишь бледное, испуганное лицо женщины, чья тайна была раскрыта.

— Как… как ты это узнал? — выдохнула она. — Тебе было слишком мало лет. Отец не мог доверить тебе шифр…И не должен. Он сказал его только мне. Нам. Нам с Генрихом.

— Вы плохо слушаете. — Отрезал я. — Ладно… Неважно, как появляются эти воспоминания. Важно, что теперь я знаю достаточно интересные детали, о которых вы решили промолчать. И знаю, что отец оставил тайник в банке. Вы тоже это знаете. Более того, насколько могу судить, вы его ищете. С самого первого дня, когда услышали мою фамилию, вы наблюдали за мной. Размышляли, как лучше поступить. У вас есть эта книга, но вам известно, что у меня тоже есть кое-что. Вопрос… Отчего вы сразу не поговорили со мной? Вернее, вопросов-то много. Но конкретно сейчас я задаю вам только этот.

Марта опустила голову. Несколько секунд она молчала, собираясь с мыслями. Или делая вид, что собирается с мыслями.

Когда немка снова подняла на меня взгляд, в нем смешались отчаяние, страх и застарелая боль. Хм… Какая ядерная смесь из эмоций, а главное — как свободно, без стеснения Марта мне ее демонстрирует.

— Да, — тихо призналась она. — Я ищу тайник. Вернее, ищу способ добраться до него. Сергей… он был мне как брат. Он попросил меня и моего мужа Генриха сохранить книгу, если с ним что-то случится. Он верил, что это может спасти вас. После… после его ареста, о котором, конечно же, мне было известно, я пыталась разобраться с тайником. Я знала о банке, но у меня не было полного ключа. Книга содержит лишь часть шифра. Без другого элемента, который должен был остаться у вашей семьи, вернее без двух элементов, она бесполезна. Все эти годы я пыталась понять, что это за элементы. Сергей говорил, определенный набор символов и еще кое-что. В случае необходимости это можно узнать только у тебя.

Мое сердце екнуло. Наверное, от радости. Она не знала о рисунке! Она не знала, что вторая часть кода — это символы, нарисованные на старом детском наброске моего деда. Это давало мне колоссальное преимущество. Насчёт часов Марта, по-моему, тоже не в курсе.

Просто… Да, она выглядит сейчас взволнованно и искренне. Слишком взволнованно и слишком искренне. Что-то в ее поведении меня настораживает.

История Марты была складной, даже трогательной, но в ней чувствовалась недосказанность, словно она выдавала мне лишь ту часть правды, которую считала безопасной. А я еще со времен своего знакомства с Клячиным и Бекетовым крайне настороженно отношусь к любым недосказанностям. Как правило, потом такое дерьмо начинает лезть со всех щелей, что только держись.

Ну и второй момент. Как к брату⁈ Серьёзно? Она относилась к Сергею Витцке как к брату. Смех да и только. Я прекрасно помню ту манеру поведения, которой придерживался отец. Он вел себя с четой Книппер как с возможными партнерами. Никакими «родственными» узами и духовной близостью там не пахло. А значит, фрау Марта один черт пытается пускать мне пыль в глаза.

Как же они все мне дороги… Эти долбанные интриганы.

— Значит, книга у вас, — заключил я, не показывая свои настоящие эмоции. Пусть эта чу́дная женщина думает, что у нее по-прежнему получается дурить меня.

Немка решительно кивнула.

— Да. Но она не дома. После смерти сына… У нас проходили обыски несколько раз. Его же записали в число заговорщиков и предателей. Я заранее успела избавиться от многих вещей. Особенно от книг. Думаю, ты и сам знаешь, почему. Идём. Нам нужно попасть кое-куда.

Не дожидаясь моего ответа, фрау Марта развернулась и двинулась в сторону от оживленной улицы, увлекая меня в лабиринт более тихих переулков. Естественно, без малейших сомнений я рванул за ней. Судя по направлению, немка явно не в банк направляется, а значит, есть еще какие-то места, связанные с секретом отца.

Пока мы шли, я анализировал ситуацию. Кстати, Марта теперь вообще ничего не говорила. Просто молча топала вперед с таким выражением лица, будто мы вот-вот вынырнем где-нибудь в революционном Париже и грудью полезем на баррикады.

Ее признание многое объясняло, но при этом порождало новые вопросы. Она действительно принимала хорошее отношение отца за дружбу, поэтому уверенно называет его близким человеком? Или она опытный шулер за карточным столом, который, поняв, что я знаю часть комбинации, решил объединить усилия, чтобы потом забрать весь выигрыш себе? Что-то в ее собранности, в том, как быстро она оправилась от шока и взяла инициативу в свои руки, не вязалось с образом убитой горем подруги. Хотя немка именно этот образ упорно демонстрировала.

— Кто-то идёт за нами, — вдруг заявила Марта, не поворачивая головы. — Не оглядывайся. Уверяю, если я почувствовала слежку, то, скорее всего, так и есть. Просто давай-ка немного попетляем и в подходящий момент свернем, куда нужно.

Честно говоря, я немного из-за ее слов напрягся. Просто мне лично никакие слежки не мерещились. А меня, вообще-то, натаскивали не только следить за объектом, но и во время фиксировать лишнее внимание к своей персоне. Что же, получается? Немецкая фрау почувствовала наличие посторонних глаз, а я, можно сказать, обученный разведчик, ничего подобного не заметил? Если Марта не ошибается, то Шипко бы меня сейчас просто прибил на месте.

Петляли мы долго и упорно. Пока возле какой-то неприметной подворотни фрау Книппер не схватила меня за руку и резко не затянула в полумрак проулка. Тут же, не останавливаясь и не сбавляя ходу, мы проскочили через двор, вынырнули в соседнем, а потом оказались вообще на какой-то непонятной улице.

— Все. Ушли. — Совершенно будничным тоном сказала эта весьма любопытная особа. — Теперь давай ускоримся.

Через полчаса очень быстрой ходьбы, во время которой, естественно, тоже было не до разговоров, мы оказались где-то ближе к окраине Берлина. Я, честно говоря, сильно удивился, когда понял, что это за место. Марта привела меня к старому букинистическому магазину с выцветшей вывеской «Книжный мир Герра Кляйна».

— Серьезно? — Спросил я, уставившись на обшарпаннаю дверь. — В нынешнем Берлине еще остались подобные места? Что же там, интересно, можно приобрести? Стопку листовок патриотического характера?

— Ну не все писатели подверглись остракизму, — Пожала плечами Марта. — Хотя, скажем так, сейчас не самое лучшее время зарабатывать на книгах. Идем.

Она без малейших сомнений направилась ко входу в магазинчик, я, естественно, двинулся за ней.

Мы вошли внутри и остановились. В воздухе стоял густой, ни с чем не сравнимый аромат старой бумаги, кожаных переплетов и воска для полировки — запах мудрости ушедших эпох.

Это место казалось полной противоположностью стерильному и грозному Берлину, находившемуся снаружи. Оно было своего рода убежищем.

Я невольно вспомнил о кострах из книг на площадях — варварском ритуале, призванном выжечь любую мысль, не вписывающуюся в идеологию Рейха. Даже старине Карлу Марксу досталось.

Этот магазинчик был своеобразным островком сопротивления, последним бастионом культуры в наступающем мраке.

Нас встретил седой, сухой старик в очках с толстыми линзами. На вид — типичный книжный червь, но его глаза за стеклами очков были острыми и цепкими.

— Добрый день, герр Кляйн. — Марта вежливо кивнула старику.

Судя по фамилии, которую она произнесла, он и был владельцем магазина.

Старик молча кивнул Марте в ответ, затем его взгляд скользнул по мне — без удивления, но с явным, оценивающим интересом. Что любопытно, никаких вопросов он не задавал. Просто осмотрев меня с ног до головы, повернулся к Марте. Опять же молча.

— Ему можно доверять. — Коротко бросила немка.

Герр Кляйн с сомнением поднял одну бровь, затем другую, но в итоге завершил свой молчаливый монолог, в котором явно намекал на сомнения в моей порядочности, сухим:«Идёмте».

Этот человек явно был в курсе дел. Он повернулся и жестом велел нам следовать за ним вглубь магазина, за стеллажи, уходящие под самый потолок. Однако, как оказалось, нас интересовали не они. Нас интересовал подвал.

Когда герр Кляйн поднял старый потертый ковер и открыл скрипучую дверь в полу, я еле сдержался, чтоб не прокомментировать это. Просто тайны мадридского двора какие-то. Однако, смолчал. Боюсь старик не оценил бы вообще никакой шутки по данному поводу.

Мы с Мартой спустились в подвал. Хотя у меня, если что, на фоне последних событий с подвалами связаны не самые приятные воспоминания.

Внизу, среди аккуратных стопок старых газет и архивных папок, Марта подошла к стене, отодвинула шаткий стеллаж, а затем извлекла из ниши небольшой, туго обернутый в промасленную бумагу сверток. Развернув его, она протянула мне знакомый том в темно-зеленом кожаном переплете с золотым тиснением: «Гёте».

— С ума сойти… — Покачал я головой, недоумевая с того, сколько секретности вокруг одной единственной книги.

— Сергей оставил это для тебя, — голос Марты в подвальной тишине звучал гулко. — Вернее, он оставил книгу мне, но здесь есть кое-что и для тебя.

Мои руки дрогнули, когда я взял томик. Я открыл ее на тридцать седьмой странице. Текст был чистым, но, присмотревшись, я увидел едва заметные, сделанные карандашом точки под нужными словами. Все совпадало.

А потом мое внимание привлекла надпись с внутренней стороны обложки. Ее тоже оставили карандашом. И сделана она была на русском языке.

« Алексей, сын, если ты читаешь эти строки, то, скорее всего, мы давненько с тобой не встречались и уже никогда не встретимся. Мне жаль, что я подвел тебя. Думаю, тебе пришлось столкнуться с огромным количеством проблем. Не знаю, сколько тебе сейчас лет, надеюсь, что Книпперы смогли выполнить свое обещание. Прошу тебя помнить об одном. Родина, она одна. И важнее ее нет ничего. Никогда не забывай об этом. В тревожные времена она может рассчитывать только на тех, кто ей верен и предан. Но главное — плохое начало не к доброму концу».

Я замер, бестолково уставившись на русский текст, оставленный Сергеем Витцке. Вот почему Марта предпочла спрятать книгу. Стереть послание отца она, видимо, побоялась, решив, что там может быть нечто важное. А оставлять подобные книжки в доме, который в любой момент могут обыскать гестаповцы — такое себе вариант.

И кстати, насчет важного Марта, похоже, не ошиблась. «Плохое начало не к доброму концу»…

Я уже слышал эту фразу в одном из снов, когда мне привиделся тот самый день, в который Сергей с маленьким Алешей ходили в банк. Совпадение? Вряд ли. Пословица явно имеет смысл и является ключом к… К чему?

Внезапно мои размышления были прерваны. Сверху донесся грохот, звук разбитого стекла и приглушенный вскрик герра Кляйна. Затем — два сухих, резких хлопка. Выстрелы.

— Уходим! — крикнула Марта.

Она рванула к дальней стене подвала, где за грудой старого хлама виднелась еще одна низкая дверь. Я схватил книгу, и мы выскочили в узкий, заваленный мусором задний двор. Вернее, сначала это были ступени, ведущие наверх, а потом уже двор.

Марта схватила меня за руку и потянула за собой. Мы рванули вперед, по переулкам и в данном случае я полностью полагался на немку. Ей этот город, особенно его скрытые от посторонних глаз улочки, всяко известны лучше, чем мне.

Как только мы выбрались из отдаленного района ближе к центральной части Берлина, я «включил» все то, чему меня учили в Берлине.

Резкий поворот, в толпу, смешаться с прохожими, снова в подворотню. Марта, сначала слегка напряглась тому факту, что инициатива перешла ко мне, но потом успокоилась и просто следовала за мной. Можно сказать, мы поменялись с ней ролями.

— Кто они? Твои друзья из СА или это люди из Гестапо? — спросил я, как только мы оказались на улице, где располагался дом Книпперов и до него оставалось совсем немного.

— Не те и не другие! — задыхаясь, ответила Марта. — Это кто-то третий! Подожди… Откуда ты знаешь про штурмовиков?

— Не поверите, про них знаю не только я, но и кое-кто еще. А если говорить более точно, то некоторым людям из тайной полиции любопытно, за каким чертом вы в своем доме отвечаете коричневорубашечников, которые снова начали проявлять недовольство. Следили за вами, вряд ли за мной. Так что спрошу еще раз. Кто это был?

Вообще, конечно, я сказал не совсем попаду. За мной тоже могли следить. Но Мюллер отдал распоряжение собирать информацию на фрау Книппер и с точки зрения внешней оценки нашей «прогулки» именно это я сейчас и делал. Типа, собирал информацию. Соответственно, гестаповцы, отправленные Мюллером, а за мной по-любому приглядывают, не стали бы вмешиваться, да еще так грубо.

Соответственно, кем бы не были люди, следившие за нами, а потом ворвавшиеся в на хрен никому не нужный букинистический магазин, их в первую очередь интересовала Марта.

— Знаете, что хочу сказать… — Я покосился на немку. — По-моему сейчас самый подходящий момент, чтоб рассказать, кто вы такая на самом деле? И кто этот «третий»?

Марта молчала несколько минут. Мы уже почти подошли к дому и я начал переживать, что ответа так и не последует. Наконец, она заговорила, и ее слова, скажу честно, перевернули все с ног на голову.

— Мой муж, Генрих, и я… мы работали на британскую разведку. Теперь я работаю на саму себя. Мне нужен архив Сергея для того, чтоб спокойно уехать из Германии. Потому что на данный момент я не могу этого сделать.

Я замер, остановившись прямо посреди дороги. Вот это поворот. Советский разведчик доверяет часть ключа английским шпионам в сердце нацистской Германии. Блестящий и безумный ход.

— Твой отец знал об этом, — продолжила Марта. — Он вышел на нас. Ему нужен был «резервный канал». Нейтральная сторона, на случай, если его собственная сеть будет раскрыта. Он не доверял никому в Берлине — ни своим, ни чужим. И он оказался прав. Теперь за этим архивом охотятся все: гестапо, люди из НКВД… и, как видишь, мои «коллеги», которые, видимо, узнали о твоем приезде. Да, не смотри так на меня. В Гестапо знают об архиве. Правда, насколько мне известно, эта информация попала к ним в руки не так давно. Твоего «хорошего друга отца» я тоже узнала. Вернее, не его самого, конечно. Мы никогда с ним не встречались. Но я прекрасно поняла, кто он и откуда. В том числе по твоей реакции. Ну и конечно, по его поведению. Он настолько старался выглядеть идиотом, что несомненно слишком для этого умен.

Фрау Марта посмотрела на меня, улыбнулась, а затем потянула за рукав к дому.

— Идем, Алексей. У нас вот-вот появится очень важная гостья. Поход в банк прилется отложить.

Глава 9 Напряжение нарастает

Мы с Мартой буквально ввалились в дом Книпперов, и я, честно говоря, почувствовал, как с моих плеч спадает невидимый груз. Не то чтобы здесь было безопасно — похоже, во всем Берлине такого места не найти! — но все же тревога отступила, сменившись едва уловимым облегчением.

В доме, как всегда в этот час, царил густой полумрак. Плотные шторы на окнах были опущены, отсекая серый свет угасающего дня, и эта предусмотрительность тоже добавляла какой-то уверенности. Никто не сидит в засаде, не подсматривает за нами из-за листвы. Слава богу. В секретной школе нас учили, что жизнь разведчика — сплошное напряжение, каждый шаг — риск, каждое слово — ловушка. Но одно дело изучать это в теории, за партами, и совсем другое — хлебнуть самому, почувствовать этот липкий, всепроникающий страх, что тебя вот-вот раскроют.

И я, между прочим, совсем не уверен, как поведу себя под пытками. Честно. Можно сколько угодно представлять себя героем, однако в реальности все окажется гораздо хуже. Когда тебе загоняют иголки под ногти, ты вряд ли устоишь перед физической болью. И проверять свой болевой порог мне совсем не хочется.

Пока я торчал в Хельсинки, все казалось забавным приключением, пусть и полным опасностей, но все же… Сейчас же ощущения перевернулись с ног на голову. Я буквально физически ощутил: кругом — враги. Все. Каждый, с кем я говорил, кого встречал на улице, мог оказаться потенциальным ножом в спину. Это осознание было подобно глотку едкой кислоты — жгло, сводило желудок и оставляло горькое послевкусие.

В доме витал тонкий, неуловимый аромат герани, сплетаясь с запахом старых книг и древесной смолы. Марта сразу же скользнула в гостиную. Там уже весело потрескивал камин, разливая по комнате золотистое, уютное тепло. Похоже, Бернес, вдоволь наиздевавшись над скрипкой, начал готовиться к приходу Магды Геббельс.

Даже стол оказался накрыт. На нем виднелся чайный сервиз и вазочки, наполненные печеньем. Романтик, блин… Все-таки Марк решил сделать ставку на те эмоции, которые вызывал у супруги рейхсминистра пропоганды. Типа, соответствующая атмосфера, все дела.

— Господин Ирбин! — Громко позвала Бернеса Марта. Она еще даже не вошла в комнату и ее голос прозвучал слишком звонко в этой тишине. — У нас уже гости? Или ты еще один? Марк!

Я плелся за хозяйкой дома, чувствуя каждый шаг, каждый удар сердца. Эта чертова гонка по улицам Берлина не прошла бесследно. Впрочем, как и информация, полученная от фрау Книппер. Выходит, моя персона заинтересовала вообще всех. Гестапо, британская разведка и родные чекисты, которые ждут меня в Москве. Клас-с-с-с…

Бернес сидел в глубоком кресле, прикрыв глаза, и, похоже, совсем погрузившись в себя. Он тихонько, почти неслышно наигрывал что-то на скрипке. Звук был настолько приглушенный, что его практически не было слышно. Из инструмента вылетали просто душераздирающие мелодии, полные тоски и какой-то почти нечеловеческой боли. Похоже, мой товарищ погрузился в свои воспоминания или размышления. Черт его знает, о чем думал Бернес, что его торкнуло на подобную музыку. Главное — он больше не пилил гаммы и это радовало. Я и без того на взводе. Скрипичной какофонии сейчас не вынесу.

Увидев нас, Марк резко отложил смычок и вскочил на ноги. Его обычно беспечное лицо мгновенно напряглось, стало серьезным. Он отлично понял: по моему измученному виду, по бледности Марты, — наш предполагаемый визит в банк пошел не по плану.

— Что случилось? — спросил Бернес, бросив на меня свой пронзительный, оценивающий взгляд. В нем читался немой вопрос: насколько все плохо?

Вообще, конечно, скажу, что Шипко реально чертов гений. Последние месяцы мы много, очень много времени проводили на уроках актёрского мастерства. Именно мы втроем. Я, Марк и Подкидыш. Мы изучили мимику друг друга до мельчайших деталей. Одного взгляда было достаточно, чтоб понять, что конкретно каждый из нас думает.

Марта собралась ответить на вопрос Бернеса, но…не успела. В ту же секунду раздался громкий, властный стук в парадную дверь. Судя по тому, насколько уверенно гость долбился в створку, думаю, можно с легкостью предположить, что явилась Магда Геббельс. По крайней мере, надеюсь, что это она. Новых лиц в этой трагикомедии мне бы уже не хотелось. Достаточно тех, что уже есть.

Мы с Бернесом переглянулись.

— Пожалуй, дверь открою я… — С тяжёлым вздохом произнесла Марта. Она тоже прекрасно поняла, кто пожаловал в ее дом.

Пока фрау Книппер шла к выходу и открывала дверь, мы с Марком осторожненько выглянули из-за угла, стараясь особо не отсвечивать физиономиями.

— Ну конечно… — Тихо протянул Марк.

На крыльце стояла женщина — чертова Магда Геббельс. Высокая, статная, с безупречной прической, с лицом, словно выточенным из камня, и ярко накрашенными губами, которые резко выделявшимися на бледном лице.

— Хм… А дамочка явно готовилась к этой встрече… — Тихо буркнул я на французском. На русский переходить не рискнул. Мало ли. Может у нашей гостьи фантастический слух.

Взгляд госпожи Гебьельс, как всегда, был пронзительным и властным, от него хотелось провалиться сквозь землю.

Правда, стоило ей заметить выглядывающего из-за угла Марка, глаза немки моментально потеплели и стали какими-то… коровьими что ли. Нет, однозначно увлечённая женщина превращается в какой-то ванильный сироп. Независимо от статуса, положения и наличия или отсутствия фамилии Геббельс. А то, что эта дамочка увлечена Марком, сомневаться не приходится. У нее на лбу все написано.

И это меня по-прежнему удивляло. Я хорошо помнил все характеристики, которыми Шипко награждал Магду. С хрена-то ей так реагировать на Бернеса? Она точно не принцесса, которая верит в рыцарей, особенно со специфической внешностью. Бернес, конечно, по легенде румын, но у него ярко выраженные черты человека с фамилией Либерман.

— Добрый вечер, фрау Книппер, — произнесла Магда холодным, очень мелодичным голосом, ступая в прихожую.

Я решил, что торчать за углом вдвоем несколько глупо и сделал шаг вперед, изобразив на лице радушную улыбку.

Взгляд фрау Геббельс скользнул по мне, задержавшись на секунду. Моей радости, пусть и наигранной она явно не разделяла. Затем снова перешел к Бернесу, а вернее к той его части, которая виднелась из-за дверного косяка, и в нем, в этом взгляде, опять мелькнуло еле уловимое, почти мгновенное смятение. Нет, что-то здесь не то…

Чертов Шипко… Я не верю, будто такая реакция немки — чистая случайность. Марк говорил, его вообще-то арестовали, когда он шлялся по улицам и работал форточником. Сколько подобных экземпляров попадало в руки правоохранителей? До хрена. Но выбрали именно Марка для секретной школы. Может, дело не только в его «талантах». И я сейчас вообще не про скрипку. Может, Шипко предполагал, что Бернес может сыграть какую-то определённую роль.

— Я, как и договаривались вчера, прибыла для прослушивания. — Категорично заявила Магда, но потом, немного смутившись, спросила. — Вы же не забыли о нашем вчерашнем разговоре.

Марта, лицо которой едва заметно побледнело, вежливо кивнула, собравшись с силами. По-моему, будь ее воля, она послала бы супругу рейхсминистра куда подальше. Но… Не всегда мы имеем возможность позволить себе то поведение, которого хочется.

— Добрый вечер, фрау Геббельс. Пожалуйста, проходите. Наш Марк уже ждет, как мы и договаривались.

Магда кивнула и прошла в гостиную.

Бернес, сохраняя свое невозмутимое спокойствие — маску, которая, казалось, приросла к его лицу с рождения, — поклонился госпоже Геббельс, а потом вообще пропал к ее руке, буквально фонтанируя тщательно скрываемым счастьем. И это тоже была игра. Холодная маска, за которой прячется огонь.

Настоящий актер, этот парень! Ни единого намека на то, что всего пару минут назад он был насторожен и совсем не рад прихожу немки.

Магда важно, с прямой спиной, уселась в кресле напротив Бернеса, словно критик, приготовившийся оценивать представление. Кивнула, давая понять, что готова слушать.

Бернес поднес скрипку к плечу. Первые ноты полились, наполняя комнату глубокой грустью и какой-то скрытой тоской. Он играл что-то очень личное, пронизанное болью и надеждой. В его музыке чувствовалась невероятная сила, пробирающая прямо до мурашек, заставляющая сердце сжиматься.

Скажу честно, даже я завис, словив состояние какого-то непонятного восторга и трепета. Несомненно, Марк реально талантлив. Да уж… Сложись его жизнь иначе, он мог, наверное, добиться весьма значимых высот в музыке.

Ну и конечно, я заметил, как изменилось выражение лица Магды Геббельс. Жесткость исчезла, уступив место какой-то странной, пугающей уязвимости. Ее взгляд был прикован к Бернесу, в нем читались… воспоминания. Вот! Точно! Я понял, наконец, что таилось внутри ее эмоций, когда она находилась рядом с Бернесом. Воспоминания! О чем-то далеком и давно похороненным в глубинах сознания немки.

Она была захвачена, полностью поглощена музыкой, которая, казалось, говорила лично с ней, касаясь глубочайших струн души. Да, такова сила искусства.

В этот момент, когда в гостиной царила такая необычная, почти гипнотическая атмосфера, раздался еще один, менее громкий, но отчетливый стук. Я его, если честно, даже не сразу услышал.

Первой отреагировала Марта. Она насторожилась, ее голова слегка наклонилась, словно немка прислушивалась.

Затем она поднялась с кресла, в котором сидела и неспеша направилась к двери. При этом Марк и фрау Геббельс вообще не отреагировали на происходящее. Оба они были погружены в музыку. Вернее, Бернес был погружён в музыку, а Магда — в Бернеса.

Я тоже поднялся с дивана и подошел к выходу из гостиной, чтоб видеть, кто заявился к нам в гости. Для Клячина ещё рано, он обещался, быть к ужину. А других вариантов вроде не имеется.

В свете всего, что происходило в последние дни, особенно сегодня, нужно быть настороже. Если что, успею подстраховать Марту или подать знак Бернесу. Он, конечно, сейчас находится где-то глубоко в своей скрипичной нирване, но уверен, в случае опасности быстро вернется обратно.

Дверь распахнулась, и я увидел на пороге женщину. Ее появление было подобно порыву ледяного ветра. Элегантная, с точеной фигурой и пронзительными голубыми глазами, которые мгновенно нашли меня в полумраке гостиной, она напоминала героиню немого кино. Но самое главное, ее я точно не ожидал увидеть, как и Марта. Это была Ольга Чехова.

Сердце ёкнуло, пропустив удар. Что она здесь делает? Моя тщательно выстроенная легенда должна быть просто безупречной. Я — сбежавший соотечественник, мечтающий о карьере в кино, и ничего более. Я старался выглядеть для нее именно так, и до сих пор это, слава богу, работало. С хрена ли актрисе искать меня самой? Да, я не появился в тот день, о котором мы договаривались, но по идее, Ольга Константиновна могла спросить…

Черт. Кого? Мюллера? Думаю, вряд ли.

Чехова что-то тихо сказала фрау Книппер, а затем спокойно вошла внутрь дома. Ее взгляд выражал легкую озадаченность, смешанную с едва уловимой, скрытой тревогой.

Она сразу увидела меня и вроде как тихонько выдохнула, что свидетельствовало о тревоге за мою персону, но не сразу заметила Магду. А это на данный момент было важнее. Встреча супруги рейхсминистра и любимой актрисы фюрера — не самое желанное сейчас событие. Особенно в доме, где живу я.

Когда взгляд Ольги Константиновны скользнул по фигуре, сидящей в кресле, на ее лице мелькнуло секундное замешательство. Похоже, она сразу узнала обладательницу гордой осанки и замысловатой причёски, в которую Магда уложила свои светлые волосы.

Фрау Геббельс, в свою очередь, сквозь музыку и какие-то глубинные переживания, поняла, что в доме появился посторонний. Она медленно повернула голову. Ее только что мягкий и задумчивый взгляд мгновенно стал ледяным, когда немка увидела нежданную гостью. Пожалуй, я, бы сказал, что это была самая неловкая ситуация из всех возможных. Более того, фрау Геббельс откровенно… наверное, испугалась. Я бы так определил не состояние. Хотя сразу же взяла себя в руки. Однако атмосфера в доме сгустилась и стала напряжённой.

Это заметил даже Бернес. Он резко прервал игру и опустил смычок.

— Ольга, — прозвучал голос Магды, полный скрытого недовольства, словно каждое слово она выдавливала из себя с трудом. При этом немка даже попыталась улыбнуться. Улыбка вышла похожей на гримасу. — Какая приятная неожиданная встреча. Не думала, что ты знакома с фрау Книппер.

Ольга быстро взяла себя в руки — вот что значит опыт! Ее губы изогнулись в легкой улыбке, но глаза оставались настороженными.

— Магда, — ответила она, — Скажу то же самое. Я и подумать не могла, что встречу тебя здесь. Да еще за столь любопытным занятием.

Чехова перевела взгляд на Марка. Буквально пару секунд и по ее лицу очень быстро пробежала тень… понимания, наверное. Что за хреновина⁈ Даже актриса, похоже, поняла какие-то важные моменты, стоило ей немного посмотреть на Марка. Только мы с ним, как два идиота, ни черта не понимаем.

— Я пришла насладиться музыкой, — Магда кивнула в сторону Бернеса, который замер, держа скрипку, словно изваяние. — Познакомься. Это — Марк Ирбин. Он из Румынии. Весьма талантливый скрипач. Вот, планирую использовать его божественную игру для следующего приёма. А что привело тебя в этот скромный дом?

Ольга снова перевела взгляд на меня, в ее глазах мелькнуло что-то, что я не мог прочесть.

— Видишь ли, я пришла из-за Алексея.— Произнесла Чехова спокойным голосом, — Алексей, ну что такое, право слово. Я тебя так и не дождалась в тот день, о котором мы договаривались. Ты пропал на несколько дней, и я… волновалась. Все же мы, соотечественники, должны поддерживать друг друга.

Ольга Константиновна добавила эту фразу с легким, почти незаметным нажимом, словно ставя галочку в невидимом списке, подчеркивая каждое слово.

— Мы ведь земляки, в конце концов. Если что-то случилось, какие-то непредвиденные обстоятельства, ты всегда можешь обратиться за помощью.

В комнате повисла напряженная тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно было потрогать. Внешне все вроде бы выглядело прилично, но на самом деле, ситуация сложилась несколько двусмысленная.

Фрау Марта замерла, ее лицо казалось бледнее обычного, взгляд был прикован к Ольге. Думаю, немку впечатлило появление самой Чеховой и дело не только в популярности актрисы. Марта далеко не дура, она вполне может заподозрить что-нибудь, чего ей точно подозревать не нужно.

Ольга пристально пялилась на меня и я чувствовал, она появилась неспроста. Это было ощущение на уровне внутренних рефлексов.

Фрау Геббельс тоже пялилась, но сразу на двух людей. Ее взгляд метался от Чеховой к Бернесу и обратно. Мне показалось, немка была бы не прочь, чтоб сейчас началось землетрясение и Ольгу утащило куда-нибудь под землю. Желательно в Преисподнюю. Похоже, появление актрисы супруга рейхсминистра расценивала как некоторую угрозу.

Только Бернес оставался спокоен.

Слова Ольги, произнесенные под маской беспокойства за «земляка», прозвучали как сигнал, предназначенный только для меня. Я ощутил эту тонкую грань, по которой она балансировала, пытаясь передать информацию, не привлекая при этом внимания Магды. В ее взгляде я видел не просто тревогу, а нечто большее: она словно хотела сказать: «Мы в западне, Алексей. И я знаю, кто расставляет сети, и ты тоже должен об этом знать.» Ну или меня окончательно накрыла паранойя и я вижу того, чего нет.

— Благодарю вас, Ольга Константиновна, за ваше беспокойство, — ответил я, стараясь выглядеть максимально растерянным, как и подобает «юному артисту», который в данный момент не видит ничего странного в сложившейся ситуации. — Я в порядке. Были некоторые проблемы, но, слава богу, все разрешилось.

— Ну что же, — не терпящим возражений тоном произнесла Магда, явно стремясь вернуть контроль над ситуацией, ее голос разрезал тишину, как стальной клинок. — Раз уж все в сборе, возможно, Марк продолжит? Его музыка, как я уже говорила, весьма… проникновенна.

Бернес сразу понял этот негласный приказ. Он поднес скрипку к плечу, но на этот раз мелодия была другой — более тревожной, резкой, с надрывом, словно струны его души были натянуты до предела. Он играл для нас всех, рассказывая языком звуков о напряжении, повисшем в воздухе. Его пальцы скользили по струнам с невероятной скоростью, и мне вдруг стало ясно… Вернее не так. Я убедился, что Марк тоже что-то почувствовал, уловив невидимые нити интриги, связавшие нас в один узел.

Ольга Чехова тем временем сделала несколько шагов, приблизившись ко мне. Она стояла чуть позади Магды, но достаточно близко для тайного переглядывания, ее взгляд был прикован к моим глазам, словно пытался передать нечто важное.

— Алексей, — тихо сказала она в паузе между частями композиции Бернеса. Голос актрисы звучал еле слышно на фоне скрипки, но я улавливал каждое слово, — Мне нужно поговорить с вами. Наедине. Это касается… некоторых очень неприятных вопросов, которые могут возникнуть. Ты ведь не хочешь проблем, правда? Я о предстоящем прослушивании. Ты меня немного подвел…

Она говорила это с такой заботливой интонацией, что любой сторонний наблюдатель подумал бы, будто Ольга действительно беспокоится о моем благополучии, едва ли не как родная мать. Или как старшая сестра. Но я-то знал: это был лишь приём. Ольга намекала на что-то важное, связанное с ее появлением здесь, и на то, почему она так рискует, приходя в дом, который вполне мог быть уже под колпаком у гестапо.

Причём говорила актриса на немецком. Хотя могла перейти на родной язык. Видимо, чтоб Магда слышала, о чем идёт речь.

— Конечно, Ольга Константиновна — кивнул я, стараясь изобразить послушание человека, который понятия не имеет, что происходит, но готов на все, лишь бы избежать лишних проблем. — Всегда рад совету от таких опытных людей, как вы.

Магда Геббельс вздрогнула, едва заметно дернув плечом. Видимо, уловила в нашем обмене репликами нечто раздражающее или неуместное. Выходит, супруга рейхсминистра даже сквозь скрипкуиприслушивалась к тому, о чем со мной, беседует Ольга Константиновна.

Музыка Бернеса снова набрала силу, но теперь в ней слышались не только тревога, но и вызов, яростная нота отчаяния. Словно он, сам того не зная, вступил в опасную игру, где каждый звук мог стать ключом или предвестником опасности. На самом деле, думаю Марк всего лишь отвлекал внимание Магды, пытаясь заглушить разговоры.

Я бросил быстрый взгляд на Марту. Она, как и я, прекрасно осознавала всю тяжесть ситуации, ее лицо было напряжено, но глаза сохраняли спокойствие. Ее взгляд встретился с моим, и в нем я прочитал немой вопрос: каким боком с тобой связана Чехова?

Ну нет, дорогая фрау Книппер. От того, что произошло час назад я совсем не стал доверять вам больше. Наоборот. Теперь у меня просто до хрена вопросов и подозрений. Так что… Я небрежно подал плечами, намекая, что нет никакой подоплёки в проявлении Чеховой. Просто она — добрая женщина с широкой душой и любовью ко всему русскому.

Магда Геббельс отвернулась от нас с Ольгой, вновь обратив внимание на Бернеса, погруженная в его музыку. Это был отличный шанс!

— Марта, — сказал я достаточно громко, чтобы меня услышали, но без акцента на обращении именно к ней, словно просто делился мыслью. — У меня от сегодняшней прогулки… голова разболелась. Не найдется что-нибудь от головной боли?

Марта кивнула:

— Конечно, Алексей. Посмотри в кухне. Там есть хороший травяной чай, который поможет.

Магда обернувшись, бросила на нас недовольный взгляд, но промолчала. Хотя и без слов вполне было ясно, ее раздражают наши разговоры.

Она была здесь ради музыки Бернеса, и прерывать наслаждение из-за чьего-то недомогания явно не входило в ее планы. Ольга, поняв мой маневр, быстро отреагировала, словно мы репетировали это месяцами.

— Мне тоже не помешает чашечка чая, Алексей. Последние дни выдались утомительными. Фрау Книппер, вы не против?

Марта слегка кивнула, сохраняя вежливое спокойствие.

Мы вдвоем с Ольгой, стараясь не привлекать внимания Магды, скользнули в кухню. Бернес продолжал играть; его музыка теперь звучала фоном к нашей маленькой драме, наполняя дом тревожным эхом.

Как только дверь за нами бесшумно закрылась, Чехова мгновенно изменилась. Вежливая маска спала, оставив на ее лице лишь нескрываемое напряжение.

— Что это было? — сразу же спросила она негромким, но требовательным голосом, переходя на русский. — Ты знаешь, кто эта женщина?

— Ну естественно. Супруга Йозефа Геббельса. Я же не идиот.

— Какой он тебе Йозеф? Не вздумай называть его по имени даже наедине с самим собой. Что за игру вы тут затеяли?

Чехова обернулась и посмотрела в сторону выхода из кухни цепким взглядом, словно проверяя, нет ли здесь лишних ушей. Убедившись, что мы одни, она снова повернулась к мне и ее взгляд не сулил ни черта хорошего.

— Алексей, — начала она тихо, — То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Мюллер… Он слишком спокоен. Ты исчез на несколько дней, а он не поднял паники. Это не его стиль! Он всегда был параноиком, а на тебя несомненно сделали ставку. Немаленькую ставку.

Я напрягся. Мюллер? Значит, она знает о моей связи с ним. Вот тебе и на.

— Я начала копать, — продолжила Ольга, ее глаза горели внутренним огнем, отражая решимость. — И кое-что узнала. Мюллер… он играет в свою игру. Думаю, он подозревает, что ты не просто предатель, сбежавший из Союза. Он чего-то ждет от тебя. И твоё исчезновение, как мне кажется, было частью его плана. Он допустил, чтобы это случилось. Если не устроил.

Я не подал виду, что ее слова попали в точку. Хотя на самом деле внутри меня все перевернулось, словно кто-то с силой дернул за невидимые нити. Ольга Чехова, женщина, которую я должен был завербовать, сама пришла с предупреждением. И ее догадки пугающе точны.

Потому как в моей логической цепочке, связанной с Мюллером и появлением Лжедельбрука, тоже до черта не укладывается. Особенно после короткого и смазанного разговора с мадам Жульетт. Француженка фактически дала мне понять, что чекисты не устраивали похищение. Вернее, она дала мне понять, что чекисты не при чем. О похищении я сам особо не распространялся. Мешал Эско своим присутствием.

— Я видела, как он с тобой разговаривал, как изучал тебя в Хельсинки. — Ольга понизила голос еще сильнее, почти до еле слышного шепота. — Он не верит в твою легенду. И я… я почувствовала, происходит нечто очень опасное. Я должна была тебя предупредить. Что бы ни происходило, он не твой союзник. Ни в коем случае. А теперь ты мне объясни, — Ольга нахмурилась, в ее взгляде читалась холодная решимость, которая не терпела возражений. — Кто ты такой на самом деле, Алексей? И что здесь, черт возьми, происходит?

Ее вопрос повис в воздухе, требуя немедленного ответа, словно дамоклов меч. Я посмотрел в сторону выхода, затем снова на Ольгу. Сейчас не время для полной исповеди, но и отмалчиваться, пожалуй, тоже не вариант. Тем более, Шипко велел Чехову завербовать, а тут такой поворот — она явилась сама и сама завела разговор.

— Ольга Константиновна, — начал я, стараясь придать голосу максимально деловой тон, который, как я надеялся, успокоит ее, — У нас слишком мало времени, чтобы обсуждать это здесь. И слишком много ушей. Я не могу сейчас ответить на все ваши вопросы. Но готов встретиться с вами вечером. В безопасном месте. Нам действительно есть о чем поговорить.

Ольга внимательно посмотрела на меня, оценивая каждое слово, каждый нервный жест, который я старательно изображал. Она, казалось, колебалась, но потом все же медленно кивнула.

— Хорошо. Где и во сколько?

— Встретимся у Бранденбургских ворот, — ответил я, выбирая известное и многолюдное место, где всегда можно было затеряться в толпе. — В восемь вечера.

В этот момент на кухню заглянул Бернес. Его лицо было непривычно серьезным, а в глазах читалась настороженность.

— Наша гостья заметно нервничает из-за того, что вы ушли и пропали.

— Чай почти готов, Марк. Ты пока можешь вернуться к музыке. Мы скоро присоединимся. Скажи это нашей гостье. — Ответил я на немецком. Ровно как и Марк.

Бернес кивнул и удалился, его шаги затихли в коридоре. Тишина в кухне вновь сгустилась, нарушаемая лишь отдаленным потрескиванием дров из камина в гостиной, напоминающим о присутствии Магды.

Ольга, очевидно, что-то вспомнила. Ее глаза сузились, а губы поджались в тонкую линию.

— Кстати, Алексей, — произнесла она, уже собираясь выходить, ее голос стал чуть тверже. — А где сценарий, что я тебе дала для прослушивания? Надеюсь, ты его не потерял?

Мой взгляд метнулся к двери, ведущей в прихожую. Я вспомнил, что пиджак, в котором был в день похищения, висит именно там, на вешалке.

Я метнулся к выходу, стараясь не привлекать внимания остальных. Сунул руку во внутренний карман. И, к моему огромному удивлению, нащупал там аккуратно свернутые трубочкой листы сценария.

— Твою мать… — Вырвалось у меня вслух.

Факт наличия этих листов имел огромное значение и дело вовсе не в прослушивании. Вообще не в нем.

Глава 10 События продолжают набирать обороты

Наш «прекрасный» междусобойчик закончился практически сразу, как только мы с Ольгой присоединились к остальным. Я, например, был этому несказанно рад. Башка пухла от собственных проблем, а тут ещё эта дамочка отиралась со своими мутными, странными намерениями. Имею в виду госпожу Геббельс.

К тому же, того и гляди заявится Клячин. Я его-то в одном варианте плохо переношу, а в обществе Магды — тем более. Такое чувство, будто рядом со мной находятся две охренительно опасные гадюки, готовые выпустить яд при первом же удобном случае.

Кроме того, мне бы не хотелось, чтобы дядя Коля застал здесь Ольгу. Он, конечно, в курсе о нашем с ней общении. По-любому. Уверен, в Хельсинки этот волчара следил за нами постоянно. Однако конкретно их встречи я очень не желаю.

Магда Геббельс медленно, с нарочитой грацией поднялась с кресла. Её атласное платье зашуршало, и этот звук наполнил тишину комнаты.

Взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по нам с Ольгой, на пару минут задержавшись на мне, словно она пыталась прочесть мои мысли. Внутри этого взгляда мелькнула затаенная насмешка. Будто немка подумала о чём-то своём, перекладывая эти мысли на нас с Чеховой. Думаю, она решила, будто актриса банально увлеклась молодым соотечественником. Уверен даже: что-то подобное Магда предположила, наблюдая за нашим с Чеховой общением. Ну правильно. Каждый судит по себе.

На лице супруги рейхсминистра больше не было ни тени прежней уязвимости, только холодная, расчётливая вежливость. А может, даже надменность, прикрытая светской благопристойностью. Надо отдать должное, вот уж кто умеет держать лицо, так это она. Совершенно непробиваемая дамочка. Пожалуй, сейчас единственной её слабостью я мог бы назвать Бернеса. И всё. Кстати, непременно разберусь, в чём причины столь пристального внимания немки к Марку. Сдается мне, в этом кроется что-то важное.

— Что ж, фрау Книппер, — произнесла Магда, обращаясь к Марте. — Благодарю за чрезвычайно… проникновенный вечер. Ваше гостеприимство выше всяких похвал. Господин Ирбин… — она повернулась к Бернесу, — Ваша музыка на высоте. Я буду ходатайствовать за вас перед господином Геббельсом, чтобы он дал разрешение на ваше поступление в оркестр. Таланты, знаете ли, на дороге не валяются. И ещё…

Фрау Геббельс снова посмотрела на Марту… Нахмурилась. В её взгляде мелькнуло сомнение, будто она не до конца была уверена, стоило ли говорить следующую фразу вслух.

— Будьте любезны, не афишируйте мои визиты. Говорю на тот случай, если вам захочется, например, блеснуть перед соседями или знакомыми полезными… назовём это так… связями.

— Конечно, конечно… — Марта несколько раз кивнула. — Я всё понимаю, госпожа Геббельс. Можете рассчитывать на моё молчание.

Все остальные: я, Марк и Ольга в этот момент упорно изображали на лице вежливое равнодушие. Мол, нет ничего странного в просьбе Магды.

Хотя я лично прекрасно понял: для неё на самом деле важно совсем другое. Плевать она хотела и на фрау Книппер, и на её соседей. Эта дамочка хочет скрыть свои посещения лишь потому, что чего-то отчаянно боится, хотя очень успешно это скрывает. А кого может бояться Магда Геббельс? Правильно! Пожалуй, только фюрера или Йозефа Геббельса. Думаю, фюреру плевать на фрау Книппер и её соседей ещё больше, чем самой Магде. На Бернеса ему плевать тоже. Соответственно, остаётся Йозеф. Интересная, однако, вырисовывается картина…

— Марк, ожидайте от меня весточки. Я сообщу вам, когда можно будет приступить к службе, — заявила Магда под конец своей речи.

Бернес кивнул, не отрывая скрипку от плеча. Он с ней буквально сросся. Видно, ему самому до чёртиков надоел сегодняшний «концерт», он устал от натянутых улыбок и той роли, что приходилось изображать перед супругой рейхсминистра.

Фрау Геббельс направилась к выходу, её поступь была тяжелой и чёткой. Просто «каменный гость» какой-то, честное слово. Каждый шаг отмерян, как на параде.

Уже перед дверью Магда остановилась, обернулась к Ольге, которая стояла возле кресла, провожая взглядом свою «подругу».

— Милая, ты идёшь? Я без водителя. Была бы очень благодарна, если бы ты меня подвезла до министерства. Встречусь с супругом, не откладывая дело в долгий ящик.

Ольга Чехова, чуть помедлив, кивнула и последовала за госпожой Геббельс, бросив на меня быстрый, предостерегающий взгляд — в нём читалось еле заметное «будь осторожен». Или «не лезь на рожон». В общем, что-то в таком духе.

А я, между прочим, вообще никуда бы не лез. Жаль, моего мнения по этому поводу, как и моих желаний, никто не спрашивает.

Дверь за гостями закрылась, и я почувствовал, как дышать стало намного легче. Словно из аквариума, набитого акулами, выпустили и воду, и акул. Вернее, одну акулу. Надеюсь, наши дальнейшие встречи с Магдой Геббельс не будут настолько частыми.

Марта, видимо, полностью разделяла мои ощущения. Она облегчённо выдохнула и провела ладонью по лбу, стирая невидимый пот. Хотя, скажем честно, расслабляться было рано. Очень рано.

Напряжение, державшееся последние несколько часов, хоть и спало, но не исчезло полностью, лишь сжалось в тугой комок где-то под рёбрами. Неприятненькое ощущение.

Просто вечер пока не закончен. Нас ждёт ещё одно представление, где в главной роли выступит товарищ бывший старший лейтенант государственной безопасности. Хотя, насколько он бывший — огромный вопрос. Верить Клячину — поганая примета. А пока что насчёт «ухода» со службы информация поступала только от дяди Коли. Он, скажем прямо, не кристальной честности парень.

Я плюхнулся в кресло и посмотрел на часы. По идее, уже скоро. Хреново, что я не понимаю мотивов Магды Геббельс и понятия не имею о мотивах дяди Коли. Два неизвестных в уравнении — это слишком круто. При таком раскладе итог может выйти такой, что просто охренеешь.

Однако следующие два часа прошли в состоянии ожидания, а гостей к нам больше не пожаловало. И это меня по-настоящему напрягло. Даже больше, чем присутствие в орбите нашего с Бернесом существования госпожи Геббельс.

Николай Николаевич Клячин — хитрожопый тип, с бешеной чуйкой и повадками хищника. Не просто так он стал старшим лейтенантом госбезопасности, правой рукой Бекетова. Вот кто-то, а Клячин свое место под солнцем буквально выгрызал зубами.

Дядя Коля годами делал всю грязную работу для бывшего друга отца, который оказался вовсе не другом, а той ещё тварью. Бекетов Игорь Иванович…Иуда и предатель.

Клячин выполнял роль этакого чистильщика, который не брезговал ничем. Если Клячин что-то делает, в этом непременно есть смысл.

Он должен прийти в дом Марты, иначе на кой чёрт договаривался вчера? Столько суеты создал. О приходе Магды ему тоже было известно. Что за хрень тогда получается? Если не пришёл, это — тревожный звоночек.

Я снова попробовал сосредоточиться на той информации, которая у меня имеется на данный момент. Нужно понять, что задумал Клячин. Нужно!

Он опасен, и по-другому быть не может.

Полгода назад дядя Коля официально «погиб» в драке с Шипко, а потом вдруг всплыл в Хельсинки, когда я там был. Словно чёртик из табакерки выпрыгнул. Потом объявился в Берлине. Утверждает, что охотится за тайником отца из-за драгоценностей, которые лежат там вместе с архивом. Твердит, что больше не служит в НКВД, что теперь он сам по себе, но я ему ни на грош не верю. Как можно верить змее, которая сбрасывает кожу, но не меняет свою суть?

Возможно, я мог бы поверить в алчность Клячина, она несомненно присутствует. И, возможно, я даже реально допускаю, что ему нужны драгоценности. Там, если что, в переводе на денежный эквивалент должна быть весьма немалая сумма. Но… Что-то коробило меня. Что-то не давало мне покоя. Какая-то мелкая деталь, ускользающая от моего внимания. Как крохотный камешек, попагий в обувь.

Я сунул руку в карман и нащупал сценарий, который забрал из старой одежды. Простые листы бумаги, но их значение было колоссальным.

Три дня назад, когда меня похитил лже-Дельбрук, сценарий был при мне. Потом похититель начал изображать из себя чекиста. Мюллер данную версию подтвердил, уверяя меня, что лже-Дельбрук является советским разведчиком, которого послали, чтобы меня прикончить. Вернее, сначала пытать, потом прикончить. И вроде бы все логично. Я сам так решил поначалу.

Но если тот тип — агент НКВД, он по-любому должен был обыскать меня и этот сценарий забрать. Потому что в нём были указания от Мюллера! Ну какой советский разведчик оставит вражеские инструкции у своей жертвы? Это не вяжется. Далее…

Мадам Жульет в нашем крайне скомканном из-за дурацкого Эско Риекки разговоре дала понять, что со стороны Шипко подобных движений не должно быть. А кроме Шипко я не могу представить другого чекиста, который мог бы организовать моё типа фальшивое похищение. По крайней мере, изначально я принял всё случившееся именно за хитрый ход Панасыча. Такая версия казалась мне правдоподобной.

Далее… Ольга Чехова появляется с предупреждением, что верить гестапо нельзя… И своими словами она, похоже, попала в самое яблочко.

Значит, что у нас выходит? Мюллер врёт. Или не всё договаривает. Хотя… Нет. Скорее именно врёт. Он играет в свою игру — Ольга Чехова была полностью права. Мюллер обвёл меня вокруг пальца, разыграв это похищение, представив всё случившееся как работу чекистов. А я в этой игре, кажется, просто пешка. Причём пешка, которую пытаются двигать во все стороны сразу.

— Похоже, он не придёт… — раздался рядом тихий голос Марка.

Я снова посмотрел на часы.

— Думаю, ты прав. Хотя не понимаю причины, по которой могли измениться его планы, — Ответил я, стараясь говорить едва ли не шёпотом.

Марта ушла в кухню и занималась там подготовкой ужина, но не удивлюсь, если она одновременно ухитряется наблюдать за мной.

С фрау Книппер надо быть теперь ещё более осторожным. Тётя оказалась разведчицей, причём матёрой, со стажем. Да, она очень убедительно рассказывала мне о прекрасной и нежной дружбе с отцом. Прямо едва ли не родственные души. Но я папиных друзей боюсь больше чем врагов. У него такие «друзья», что охренеть можно. Поэтому история, которую преподнесла Марта, тоже — такое себе.

Нет, я не сомневаюсь, Сергей Витцке по какой-то причине доверял семейству Книппер. Но не потому что они ему симпатичны как люди. Скорее всего, просто у него нембыло других вариантов.

— Слушай… — Я посмотрел на Марка. — Мне надо уйти из дома. Свидание с барышней. Не хочу расстраивать нашу хозяйку, она опять будет переживать… Пока Марта занята, уйду по-тихому. Думаю, дядю Колю можно не ждать. Но если он вдруг появится, придумай что-нибудь. Хорошо?

— Ты переживаешь за состояние нашей хозяйки? — спросил Бернес, не отводя взгляда от моего лица.

— Да. Она крайне эмоциональна. Знаешь, немки всегда несколько флегматичные, а тут… Такое чувство, будто наша фрау Марта вовсе не в Германии родилась. Ей бы где-нибудь жить… Например, в Лондоне. Вот уж где тишь и благодать.

Глаза Марка на долю секунды стали слегка… хм… круглыми. Но реально на долю секунды. Уже в следующее мгновение он взял себя в руки.

— Да… — произнёс Бернес задумчиво. — Британский воздух, говорят, способствует покою. Ты прямо уверен, что ей подошла бы эта страна?

— Угу, — кивнул я, довольный тем, что Марк прекрасно понял суть моих немного дурацких фраз.

Просто, если честно, я вообще решил нигде и ни с кем не говорить открыто. Чёрт его знает, кто ещё трётся рядом и насколько пристально за мной наблюдают.

Главное, Марк понял, о чём я пытался ему сказать, и покроет меня перед Мартой.

Незваный гость и загадка кошелька

Я уже собирался уходить на встречу с Ольгой, как вдруг в дверь постучали. Не сильно, так, несмело, будто стесняясь.

— Кто это? — Бернес повернулся ко мне. Взгляд его стал настороженным.

— Не думаю, что тот, кого мы ждали. Он бы дверь с пинка открыл. Сиди. Всё равно ухожу, открою.

Я в несколько широких шагов оказался рядом с выходом и сразу открыл дверь.

На пороге, словно призрак, возник тощий, лет десяти, пацан. Его огромные, испуганные глаза-блюдца лихорадочно бегали, а дыхание было прерывистым, будто он только что бежал марафон. Выглядел он как жердь, в поношенной, явно не по размеру одежде. Таких пацанов на Берлинских улицах сейчас очень мало. Беспризорников практически нет. Фюрер постарался.

Он детишек с раннего возраста подтягивает в специальные организации, занимающиеся воспитанием будущих фашистов.

— Герр, доброго денёчка, — проговорил мальчишка, отдышавшись, и сразу протянул мне потрёпанный кожаный кошелёк. — Вы вот уронили, когда гуляли. Пару часов назад, с фрау. Я сразу хотел догнать, но не вышло. Отвлёкся. А потом поспрашивал, где живёт та дама, что была с вами. Сказали, здесь.

Я опустил взгляд на протянутый предмет. Серый, изрядно потёртый, с поцарапанным замочком. Мой кошелёк был чёрным. Этот — явно не мой.

— Ты ошибся, мальчик, — качнул я головой и попытался вернуть ему находку.

Но пацан упрямо держал руку вытянутой, таращась на меня своими огромными глазами. Словно заклинило его.

— Нет, герр, это ваш! Я видел, как он выпал. Вон там, — он махнул худой рукой в сторону. — Возле «Шварцвальда». Вы с фрау как раз проходили.

«Шварцвальд»… Хм… Там мы сегодня с Мартой точно не были. И тут меня осенило: пацан-то этот явно из тех берлинских босяков, что под крылом местных банд живут. Типа беспризорников, только организованных. Ах ты ж, блин… Подкидыш… Он явно послал пацана, чтобы не светиться самому. Старый трюк, но всегда безотказный.

— Вот чертовщина. Действительно мой. Сразу не признал, — сказал я, забирая кошелёк. — Спасибо тебе, дружище.

— Не за что, герр! — Пацан тут же развернулся и, едва дождавшись, пока я закрою дверь, убежал в сторону переулка, мгновенно исчезнув из поля зрения.

Я быстро закрыл дверь, промчался мимо Бернеса к окну, выглянул. На улице было пусто.

Вернулся в гостиную, посмотрел в сторону кухни. Нет. Здесь нельзя.

— Сейчас вернусь, — бросил коротко Марку, а затем на всех парах рванул в спальню.

Как только оказался в комнате, закрыл дверь и кинул кошелёк на стол. Открыл его. Мой взгляд тут же зацепился за купюры. На каждой из них, в самом уголке, был едва заметный карандашный след — маленькая, небрежно нарисованная буква.

Я вытащил их все, разложил на столе. Пальцы чуть дрожали. Н, А, С, Т, В, Р, Е, Я, Ч, О, Ч, С, Р. Мозг пытался сложить из этого хоть что-то вразумительное.

Сначала пробовал собрать буквы по алфавиту, потом по группам: гласные отдельно, согласные отдельно. Ничего не выходило. Мозг, измотанный дневными событиями, отказывался работать.

С, Т, Р, О… — мелькнуло что-то.

Сердце ёкнуло, дав надежду. Дрожащими пальцами я переставил купюры.

С-Р-О-Ч-Н-А-Я. Вот оно! Словно электрический разряд пронзил меня. Одна часть фразы сложилась. «Срочная». Отлично. Что дальше?

Остались: В, С, Т, Р, Е, Ч, А, Я. Последняя «Я» явно лишняя, подумал я, откладывая её в сторону. Потом соединил оставшиеся буквы. В, С, Т, Р, Е, Ч, А.

Ну конечно! Это же было так просто!«Срочная встреча!» — вот что написано на купюрах.

Подкидыш, красавчик. Всё предельно очевидно. Он сделал достаточно простую шифровка и отправил ее максимально простым способом. Да, если бы кошелек взял кто-то из посторонних, возможно, он бы точно так же догадался, что тут. Но мелкий пацан, появившийся возле дома фрау Марты выглядит достаточно безобидно.

Осталось понять место… «Возле „Шварцвальда“», — вспомнились слова мальчишки. Конечно! Он имел в виду не просто улицу, где я, вроде бы, гулял,(или где меня не было), а конкретный ресторан, где моего появления ждёт Подкидыш.

Глава 11 Я получаю новую информацию

— Мне нужно наведаться в один ресторан, — сказал я Бернесу, пытаясь придать голосу безразличие. Словно речь идёт о погоде, а не о чем-то важном.

Рядом была Марта, и открыто говорить в её присутствии я, естественно, не мог. Хозяйка дома появилась в гостиной ровно в тот момент, когда я спустился из своей комнаты. Словно почувствовала, что её присутствие сейчас будет лишним. Как назло, честное слово.

— Что ж, думаю, я составлю тебе компанию, — тут же отозвался Бернес. Он, конечно, был не дураком и прекрасно понимал, что мой «ресторан» — это лишь предлог. — Вдруг там требуются музыканты? Да и просто прогуляюсь, не сидеть же дома.

Я отрицательно покачал головой, продолжая при этом «держать лицо».

— Извини, Марк. Сегодня мне нужно быть одному. Это… дело личное. Касается той барышни, с которой я… ммм… загулял на днях. Сам понимаешь, в делах сердечных свидетели точно не нужны.

Бернес нахмурился, явно недовольный моими словами, но спорить не стал. Он знал мой характер и понимал, если я что-то решил, то переубедить меня сложно. К тому же, Марк, естественно догадался, дело вовсе не в барышне. Он, в отличие от Марты, знал правду. Но по факту, главным в нашей группе оставался я. Так решил Шипко. А значит, мои слова равны приказу.

В этот момент к нам подошла хозяйка дома. Она уже давным-давно приготовила ужин и с настойчивым упрямством продолжала ждать Клячина. Хотя, например, мне вполне было понятно, дядя Коля не придёт. Не знаю, по какой причине, но чекист отчего-то передумал «радовать» нас своим присутствием.

— О, Алексей, куда это ты собрался так поздно? Может, я составлю тебе компанию? Я знаю один уютный ресторанчик неподалёку…

Ну е-мое… Этого еще не хватало. Какая настойчивая женщина. Естественно, мне Марта вообще была не нужна в этой прогулке, поэтому я вежливо, но твёрдо ответил:

— Благодарю, фрау Книппер, но у меня свидание. Сами понимаете, девушка подобной компании точно не оценит.

Марта заметно смутилась, её улыбка померкла. Есть ощущение, она ни на грамм не поверила ни в девушку, ни в свидание, но кого это волнует. А главное, при Бернесе она даже не могла поспорить. Ей-то не известно, кем на самом деле является приятный румын Марк Ибрин.

— Ах, вот как… Что ж, тогда будь осторожен, Алексей. Твоя последняя встреча с этой фройлян закончилась не очень хорошо. Как бы нам снова не пришлось волноваться.

— Уверяю вас, Марта, я буду предельно осторожен. Можете спокойно ложиться отдыхать. Кстати… Думаю господин Старицкий нас сегодня не простит.

Фрау Книппер подняла на меня удивленный взгляд, в которой отчетливо стоял большой вопросительный знак. Мол, с чего бы ему не прийти?

Вообще, конечно, ситуация презабавная. Мы с Марком вроде как скрываемся от Марты. Марта искренне верит, что я и она действуем заодно, а Марк — совершенно посторонний, ни о чем не догадывающийся парень. Марта не может спокойно и открыто говорить при Марке, а он молчит при ней. Прямо змеиный клубок какой-то. Особенно если к этому добавить еще Клячина, Магду Геббельс, Ольгу и Эско Риекки с Жульет. Нереальная концентрация секретности на один квадратный метр.

Теперь ещё и Подкидыш со своими «срочными новостями». Представить не могу, что он хочет мне сообщить. Но если Иван пошел на такой риск, значит оно стоит того, информация действительно очень серьезная.

В общем, вечер обещает быть «весёлым». Сначала поговорю с Подкидышем, потом встречусь с Ольгой. Всё это выглядит до чёртиков опасно. Словно балансируешь на канате над пропастью, а тебе ещё и жонглировать предлагают.

Я выбрался из дома Книпперов, соблюдая все меры предосторожности. Не крался, конечно, как уличный кот, но старался быть максимально сосредоточенным и внимательным. Где-то через пару кварталов понял, меня «ведут».

— Как же вы, суки, задолбали… — Высказался я от души себе под нос.

Но одних слов было мало, поэтому пришлось изрядно покружить, совершая самые настоящие маневры. Не знаю, то ли я был так хорош сегодня, то ли мои преследователи не очень профессиональны, но минут через двадцать мне удалось скинуть их с хвоста.

Не тратя время зря, я рванул к ресторану, упомянутому пацаном. Напряжение висело в воздухе, и казалось, каждая тень может скрывать опасность.

К тому же, я не знал, в каком виде он появится, поэтому был готов к чему угодно: хоть к клоуну с чемоданом, хоть к старушке с авоськой, хоть к говорящему коту. Фантазия у Ваньки богатая да и вся тема с конспирацией, когда мы ее изучали, нравилась Подкилышу до одури. В нем прямо актерский талант проснулся.

Когда я уже подходил к освещённой вывеске «Шварцвальда», мимо пронеслась чёрная машина, обдав меня с головы до ног грязью из лужи. Я громко выругался и замер на месте, разглядывая испорченный костюм. У меня их, между прочим, не так уж много. Словно специально подгадали, черти.

Правда, надо отдать должное, тачка тоже остановилась. Дверца машины распахнулась, из неё выскочила элегантная дама в дорогом пальто.

Она была высокой, стройной, с волнистыми тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок, и пронзительными зелёными глазами, в которых читались то ли тревога, то ли едва скрываемое любопытство. Дорогие перчатки безукоризненно сидели на её тонких пальцах, а из-под длинного подола виднелись изящные туфли на небольшом каблуке.

— О, mein Gott! Прошу прощения! — воскликнула она, торопливо доставая кружевной платок и пытаясь оттереть грязь с моего пиджака, на самом деле лишь размазывая её ещё больше. От дамочки исходил лёгкий аромат дорогих французских духов и она явно была не обычной работягой. — Я так спешила, совершенно не заметила! Простите. Простите бога ради.

Я попытался вежливо отказаться от помощи, пока эта особа окончательно не испортила костюм. Куда там! Она прицепилась ко мне намертво. Терла и терла, как умалишенная.

— Молодой человек, — вдруг громко, на весь переулок, произнесла незнакомка и пристально посмотрела мне в глаза. В её голосе появилась какая-то странная, едва уловимая интонация. — А вы случайно не занимаетесь боксом? У вас такое… прекрасное телосложение. И знаете что…Давайте я подвезу вас, в качестве извинения. Чтобы вы могли добраться куда вам нужно!

Я замер. Бокс. Холодный пот выступил на спине. В секретной школе, среди прочих занятий, мы с друзьями изучали приёмы бокса. Я сам учил их. Это был наш внутренний «шифр», известный только нам. Только Подкидыш мог об этом знать. Дама от него. Вот чертяка!

— Да что ж это такое! — с притворным негодованием воскликнул я, глядя на свой испачканный пиджак. — Это никуда не годится! Теперь придется отложить встречу. Пожалуй, да. Отвезите. Думаю, только таким образом вы сможете загладить вину.

Я демонстративно возмущался, пока дама открывала заднюю дверцу машины и пока залазил внутрь.

В салоне меня ждал сюрприз. Там обнаружился Подкидыш, удобно развалившись на сиденье. Он откинулся на спинку так, что его вообще не было видно.

Смотрелся Ванька как самый настоящий крёстный отец: дорогой костюм сидел на нём идеально, волосы аккуратно зачёсаны, на лице — невозмутимая улыбка. Словно он только что вышел из кабинета, где решались судьбы мира.

— Похоже, твои криминальные дела идут успешно. — С улыбкой произнёс я, с трудом сдержав желание обнять друга.

— Не так хорошо, как хотелось бы. — Усмехнулся он лениво. — Но сейчас о важном. Вас пасут, Курсант — выпалил Ванька, переходя на шёпот, — Минимум две группы. Чуешь? Гестапо и англичане. Определить вторых было сложнее. Я по началу вообще не мог врубиться, кто такие. Пришлось напрячь мои новообретенные связи.

— Ясно… — Я покосился в сторону дамочки, которая уже уселась за руль и тронулась с места.

— За нее не бойся. Она ни слова не понимает по-русски. Это — первое. Второе — Грета не предаст меня. На тебя ей, конечно, плевать. — Подкидыш многозначительно мне подмигнул. Но тут же снова стал серьезным. — Значит так. На днях ты побывал в гостях у одного забавного человечка. Он из нашей белой гвардии, сбежавшей много лет назад. Сейчас сотрудничает с гестапо. Вопрос — зачем нужно было это представление? Ответа нет, его найдёшь сам. Мне главное сказать тебе о самом факте. «Забавный человечек» частенько приобретал кое-что у моих ребят, поэтому информация о нем достоверная. Дальше. Информация от Шипко. Не доверяй Книппер. Она знает больше, чем говорит.

Я задумчиво уставился на Подкидыша. Марта играет на два фронта? Вообще не удивлён. После всего, что здесь произошло, по-другому и быть не может. Каждое новое открытие лишь глубже погружает в болото недоверия. Кажется скоро я буду подозревать собственную тень.

— Кто связной? Наш связной. От кого пришла информация?— спросил я. Этот вопрос по-прежнему волновал меня. Сам не знаю, почему.

Подкидыш развёл руками.

— Не знаю. Я получаю сведения определенным образом. Каждый день покупаю в киоске газету. До сегодняшнего дня ничего не было. И вдруг — шифровка про Марту. И… Еще кое-что…

Подкидыш сделал паузу.

— Магда Геббельс увидела в Бернесе… человека, очень похожего на Виктора Арлазарова. Это ее первая большая любовь. Приказано воспользоваться ситуацией и наладить максимально близкий контакт с ней.

— Эм… Насколько близкий?

— Слушай, я передаю приказ центра, а вы там уже решайте. — Ванька усмехнулся. — Но думаю, наш Скрипач способен вскружить голову любой женщине.

— Скажи… — Я задумчиво уставился в окно. — О появлении Магды ты доложился? Просто до вчерашнего дня ее не было рядом с нами, а тут вдруг уже сегодня поступает приказ.

— Нет. — Ванька отрицательно покачал головой. — Мои парни присматривают за вами. Правда считают, что вы — будущие жертвы ограбления, но им эта информация более понятна. Другая и ни к чему. Они, естественно, доложили мне о вчерашнем визите. Но я не отправлял ничего. У меня нет такой возможности. Я только могу получать приказы.

— Ясно…

— Все, сейчас Грета остановит автомобиль, мы сделали небольшой круг, и высадит тебя. Алексей… — Подкидыш стал совсем серьёзным. — Будьте осторожны. Вокруг вас крутится чертова уйма народу. Вокруг тебя в первую очередь. Особенно меня напрягают англичашки. Но главное, я даже не могу сообщить об этом в центр. У нас официально нет связного и он пока не объявился.

Машина остановилась возле какого-то дома и я выбрался на улицу. Громко поблагодарил дамочку, сидевшую за рулем, она так же громко в очередной раз извинилась.

После встречи с Подкидышем решил пройтись по городу. Было о чем подумать в тишине. Время встречи с Ольгой у Бранденбургских ворот ещё не подошло, и я решил собраться с мыслями.

Берлин гудел, жил своей жизнью, а я шёл по этим улицам, пытаясь переварить всю обрушившуюся на меня информацию. Предупреждение от Шипко про Марту, эта история с неким Арлазаровым и Геббельсами, да ещё и то, что Клячин так и не явился. Чувство, что меня со всех сторон обложили, нарастало.

Каждая новая деталь, каждая новая встреча только запутывала клубок ещё сильнее. С одной стороны — Шипко, НКВД, мои «товарищи» Подкидыш и Бернес. С другой — Гестапо, Мюллер, Магда Геббельс. А теперь ещё британская разведка и чертов Клячин, который то ли свой, то ли чужой. И Марта… Но самое смешное, по итогу всем им нужно лишь одно — архив отца.

Я глубоко вздохнул, пытаясь прочистить мозги. Честно говоря, не особо помогло.

Не торопясь, дошёл до Бранденбургских ворот, выбрал местечко поскромнее, чтоб не бросаться никому в глаза и приготовился ждать.

А потом случилось непредвиденное. По крайней мере, я ничего подобного точно не ждал. Более того, конкретно сейчас это было несколько опасно.

В голове будто взорвался фейерверк. Сначала резкая боль полоснула прямо по сознанию, а потом резко и гулко навалилась темнота. Меня буквально «выключило» из жизни.

Следом прилетела яркая вспышка. Перед глазами появился рисунок из дневника маленького Алёши, тот самый, где написаны рукой отца странные символы.

— Алеша… — Голос Сергея Витцке прозвучал совсем близко. Будто он стоял рядом и говорил мне прямо в ухо.

Я поднял взгляд. На самом деле так и было. Реально стоял и реально говорил. Черт… Похоже это очередное воспоминание. Я — это дед, который сидит за столом, разглядывая рисунок. А рядом замер Сергей Витцке.

— Ты молодец, что начал вести дневник, сынок. Это правильно. Вот только имей в виду… Никому никогда не показывай этот рисунок. Кроме… Есть лишь один человек, способный его расшифровать. Мой старый товарищ. Мы служили вместе. Придёт момент, когда тебе, возможно, потребуется просить его об этом. Но кроме Павла больше никому. Договорились? И вот еще. Постарайся запомнить, если получится… Сейчас я покажу тебе кое-что. Одну фразу. Если соотнести символы с буквами, ты получится цифровой код. Его запоминать не надо. Это ни к чему. А вот фразу — необходимо знать наизусть.

По-моему, дед хотел что-то спросить или ответить, но ровно в тот момент, когда он собрался это сделать, меня выкинуло обратно, в реальность, в Берлин 1939 года. Единственное — вслед, гулким эхом до меня донеслось. «Плохое начало к худому концу…»

— Господин… Господин… Вы как себя чувствуете? Вам плохо?

Я бестолково уставился на молодую женщину, которая замерла рядом со мной, при этом поддерживая меня под руку.

— Что случилось? — Хрипло спросил я.

— Вы меня спрашиваете? Я не знаю. Просто шла мимо, смотрю, а вас вдруг качнуло, вы побледнели, закатили глаза и собрались упасть. Подскочила, подхватила вас, но вы уже пришли в себя.

— А-а-а-а-а… Да… Наверное, голова закружилась. Спасибо.

Я осторожно высвободил руку и сделал шаг назад. Земля еще качалась по ногам, во рту ощущался тошнотворный привкус непонятно чего, но тем не менее, недоверие к каждому незнакомому человеку было гораздо сильнее, чем слабость и дурное самочувствие.

— Алексей?

Я повернул голову и увидел Ольгу. Она подошла как-то совсем незаметно и теперь с удивлением смотрела на меня, на женщину стоявшую рядом и явно пыталась понять, в чем прикол. Потому что нормальный парни на свидание с одной дамой другую точно не приводят.

Выглядела Чехова, элегантно, как всегда. Наши взгляды встретились, в её глазах мелькнула лёгкая тревога, тут же сменившаяся привычной уверенностью.

— Все хорошо… Слегка закружилась голова. Вот, девушка помогла мне.

Ольга кивнула, давая понять, что всё в порядке, подхватила меня за руку и мы отошли в сторону от дамочки, решившей проявить сострадание к случайному человеку.

— Благодарю, что пришли, Ольга Константиновна, — начал я, стараясь говорить максимально спокойно, хотя сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Чертовы виденья! Почему нельзя приходить ночью, во снах, как было раньше? Такими темпами я в один из подобных моментов могу вообще отрубиться, упаст и разбить себе голову.

Ольга внимательно посмотрела на меня. Её взгляд был пронзительным, словно она пыталась заглянуть мне прямо в душу, вытянуть все мои секреты, или хотя бы разгадать, что там творится.

— Я готова слушать, Алексей. Ты можешь доверять мне.

Я глубоко вздохнул. Пора было рубить правду-матку, хотя бы частично. Иначе так и будем играть в кошки-мышки.

— Моя история… не совсем верна. Я не просто сбежавший разведчик. Я…

— Не надо. — Перебила меня актриса.

Выражение ее лица не изменилось ни на йоту. Ни удивления, ни шока там не было. Только понимание. Будто она давно уже всё знала, просто ждала, когда я сам это озвучу. Как будто я наконец-то признался в том, что всем и так давно известно.

— Я догадывалась, Алексей. Ты можешь не произносить это вслух. — спокойно ответила она. — Мне это было ясно с того момента, как Мюллер стал вами так… интересоваться. Слишком уж настойчиво.

Я кивнул. Значит, не зря ей доверяю. Пока что.

— А теперь моя очередь, — продолжила Ольга. — Я готова работать на…на вас. Мои возможности здесь весьма широки, а ваше появление… оно многое упрощает. Но вы не должны забывать: Мюллер играет в свою игру. Он не тот, кем кажется. Он ведёт двойную игру, Алексей. И его цели могут быть совершенно иными, чем те, что он вам озвучивает. Будьте осторожны. Он очень опасен. Как ядовитая змея.

Я слушал Ольгу внимательно Значит, мои подозрения были верны: Мюллер — волк в овечьей шкуре. А я попал в самое осиное гнездо.

— Ты один? — Спросила Чехова, намекая, наверное, есть ли в Берлине кто-то из моих коллег.

Я решил пока утаить информацию о Подкидыше. Не время, чтобы раскрывать все карты. Чем меньше людей знает, тем безопаснее для меня.

— Да, один. У меня к вам тоже есть вопросы, Ольга Сергеевна, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Думаю, мы сможем быть полезны друг другу. А может, и спасти друг друга.

Ольга чуть заметно улыбнулась. Это была не просто улыбка, а своего рода подтверждение — игра началась, и мы теперь по одну сторону баррикад. Или мне так только кажется? В этом городе верить никому нельзя. Даже самому себе иногда.

Германия, Берлин, апрель 1939 года

В безупречно сидящем на нем темно-сером костюме, Николай Николаевич Клячин стоял возле окна респектабельного, пусть и не самого пафосного, номера в берлинской гостинице, наблюдая за тем, что происходит на улице. Естественно, дело было не только в желании любоваться улицами Берлина. Хотя, конечно, вид приятный, ничего не скажешь.

В большей мере Клячина интересовала парочка молодых людей, одетых в обычные повседневные костюмы. Один активно изображал заинтересованность афишей, висевшей на высокой круглой тумбе. Второй отирался возле бакалейного магазинчика. Оба они старались выглядеть максимально естественно. И, пожалуй, кто-нибудь другой в жизни не догадался бы, что эта парочка приятных с первого взгляда парней на самом деле сотрудники гестапо.

— Как дети… — Протянул Николай Николаевич вслух, продолжая наблюдать за своими соглядатаями.

Бедненькие… Они так искренне верят, что объект следки их не заметил… Так гордятся собой…

Впрочем, присутствие посторонних глаз, которые теперь постоянно сопровождали его, Клячина совсем не расстраивало. На данный момент он вполне был доволен тем, что имеет.

За долгие годы службы в НКВД, где ценилась лишь беспощадность и аскетизм, Клячин привык к иной жизни. Теперь же, наслаждаясь коньяком в дорогом бокале и видом на ночной Берлин, он с усмешкой признавался себе: да, ему нравится роскошь. Нравятся хорошие вещи, приличные места, нравится этот новый, опасный, но весьма комфортный образ жизни, который он сам себе создал. Кто бы мог подумать, что он, человек, родившийся в обычной, простой деревенской семье окажется тем ещё сибаритом в душе.

Клячин резко отдернул плотную штору, чтоб лучше видеть улицу. Один из парней, тот, что разглядывал афишу, сразу же метнулся за тумбу, якобы привлечённый чем-то интересным. На самом деле — постарался скрыться с глаз. Значит, он все время украдкой пялился на окно номера, где сейчас находится Николай Николаевич.

За стеклом расплывались под моросящим дождем вечерние огни Берлина, превращая уличные фонари в мутные, дрожащие ореолы. Да… Сегодня пошел первый весенний дождь. Запах мокрой листвы и влажного камня, острая свежесть которого проникала в едва приоткрытое окно, несли лишь одно напоминание: сейчас он в центре вражеской столицы, а не в Москве.

Николай Николаевич вдруг ощутил странное щемящее чувство в груди. Наверное, это была тоска по Родине. Вот только он прекрасно понимал, что обратной дороги нет. Да, ему предложили вариант, который дал возможность жить дальше. Предложили тот сценарий событий, благодаря которому Клячин сейчас имеет возможность дышать свежим берлинским воздухом. Но был ли он счастлив? Пожалуй, нет. Душа упорно рвалась обратно, в Москву.

Честно говоря, он до последнего не верил, что все разрешится благополучно. Конечно, не так, как хотелось, но все же.

И да, Николай Николаевич трижды похвалил себя за предусмотрительность. За то, что много лет скрупулёзно собирал все те мельчайшие детали, факты, доказательства, которые позволили ему предъявить ультиматум Бекетову.

Пожалуй товарища старшего майора государственной безопасности Клячин ненавидел так, как никогда и никого. Эта ненависть появилась не сразу. Она пришла с годами. Когда на протяжении почти десятилетия Николай Николаевич выполнял всю самую грязную, самую мерзкую работу, наблюдая при этом, как Бекетов жирует, пользуясь результатами, которые давал ему «верный пёс».

Да, Клячин знал о том, что его называли именно так. Верный пёс Бекетова… Но… В какой-то момент все изменилось. Пожалуй, когда началась история с мальчишкой. Именно она, эта история, дала Клячину возможность начать свою игру.

Конеретно сейчас Николай Николаевич должен был ужинать у фрау Книппер, изображая добродушного старого друга отца Алексея — Николая Старицкого. Должен был, но не пришёл. И не собирался. Эта жалкая роль была лишь ширмой, которую он мог отбросить в любой момент и она его немного раздражала. Однако, фрау Книппер нужна, а значит, придется разыгрывать перед ней хоть друга, хоть свата, хоть брата. Клячин прекрасно знал, что одна из частей «ключа» находится у немки.

Да, Витцке на допросе держался долго. Даже неплохо держался. Но сломать можно любого. Сергей не был исключением. Правда, надо отдать должное, он ухитрился избежать того финала, к которому все шло. Витцке просто сам прервал свою же жизнь. Оставив Бекетова с носом. Все, что товарищ старший майор смог выяснить — это имя Марты Книппер и связь между тайником и сыном Сергея. Вот теперь и приходится плясать перед пацаном. Но только не сегодня.

Клячин криво усмехнулся, глядя на свое отражение в темном стекле. Пусть Алексей Витцке поломает голову, почему «друг семьи» вдруг испарился. Чем сильнее парнишка будет метаться, тем податливее станет. Натянутые, как струны старого рояля, его нервы уже ждали своей симфонии, которую Клячин собирался сыграть лично. Он наслаждался этой властью, чувствуя себя дирижером, чья палочка замерла в воздухе перед грандиозным, беспощадным крещендо.

Клячин отпил из бокала янтарной жидкости, чувствуя, как горькое тепло разливается по языку, выжигая остатки сентиментальности. Причина его отсутствия на ужине была куда более весомой, чем нежелание изображать «друга семьи» для немки.

Сегодня он встречался с Мюллером. С самим Генрихом Мюллером, оберштурмбаннфюрером СС, а теперь, как недавно стало известно, уже штандартенфюрером. Что ж, продвижение по службе этого немецкого цербера лишь увеличивало его ценность как инструмента.

Именно Клячин, много лет являвшийся сотрудником НКВД, мастер интриг и провокаций, был тем самым «таинственным осведомителем Гестапо», о котором с придыханием говорил Мюллер. Это он с расчетливой щедростью «раскрыл» немцам информацию о тайнике Сергея Витцке, о манящих драгоценностях, которые там хранятся. И, что самое главное, об архиве.

О том самом архиве, который мог перевернуть весь политический расклад, взорвать мировое равновесие. Этот архив, кладезь компромата и секретов, являлся главной, сокровенной целью, его трофеем, ради которого он готов был пройти по трупам и пожертвовать судьбами людей. Всех. Но, конечно, не своей.

Их последняя встреча с Мюллером прошла максимально сухо и по-деловому, как всегда между хищниками: никаких лишних сантиментов, лишь холодный, расчетливый поединок умов. Мюллер, словно голодная акула, вытягивал из него информацию. Каждое слово, каждый намёк тщательно взвешивались.

Клячин, прекрасно понимая это, подавал свою «наживку» дозировано, маленькими, манящими порциями. Он не собирался дать этому фашистскому зверю насытиться до конца. «Голодная гиена куда послушнее», — с усмешкой думал он, наблюдая за хищным блеском в глазах Мюллера. — «И легче сядет на поводок».

Именно Николай Николаевич рассказал Мюллеру, как Сергей Витцке, в приступе отчаянного страха, перед тем как его вызвали в Москву на верную смерть, состряпал эту чертову историю с тайником. Не просто спрятал архив, а создал целую схему, в которой была важна каждая деталь. Уберешь одну — и все. Хрен тебе, а не документы. Но главный элемент, конечно, это мальчишка. Без него можно даже не пытаться.

Во время допроса Витцке выдал лишь крупицу правды: место хранения — один из банков Берлина. Но Сергей был хитер, даже в тот момент. Он не назвал способ доступа, только сказал о «ключе» — о Марте Книппер и часах. А потом с булькающим смехом заявил, что даже зная эту информацию, никому до архива не добраться.

На данный момент Клячин умело притворялся, что его интересуют лишь драгоценности. В конце концов, он же «сбежал» из СССР якобы ради личной выгоды, а не из-за каких-то там высоких идеологических соображений. Пусть Мюллер, этот ограниченный немецкий офицер, привыкший мерить людей материальными ценностями, тешит себя удобной, примитивной легендой. Клячин прекрасно понимал: архив был куда ценнее любых, самых крупных камней. И он, как хищник, уже видел свою добычу.

Николай Николаевич тщательно скрывал от Мюллера, что за Алексеем он следил не последние месяцы, а гораздо дольше — с момента, когда понял, что сын Сергея Витцке и есть тот самый главный элемент. Вернее, когда это понял Бекетов. Сам Клячин всего лишь пошел по следу, который ему, неведая того, подсказал товарищ старший майор государственной безопасности.

Тогда он уже просчитал каждый шаг, каждое действие. Для Мюллера легенда выглядила иначе.

Якобы, когда Алексей оказался в Берлине, Клячин последовал за ним, словно тень, не отрывая глаз от своей главной цели. Ни Мюллер, ни Шипко, ни сам Алексей, ни уж тем более Берия, который искренне верит, что опальный чекист рьяно выполняет его приказ, рассчитывая тем самым выкупить свою жизнь, не должны были даже подозревать, что Клячин действует исключительно в своих интересах.

Он играл за себя, за свои безграничные амбиции. Он был единственным игроком на этой доске, кто видел не просто фигуры, а целые комбинации, просчитывая ходы на десятки шагов вперёд, как опытный гроссмейстер, ведущий партию со слепыми.

Вот только Мюллер был не так прост, он чуял подвох, хоть и не мог его определить. Что ж, тем интереснее. Клячин хищно улыбнулся. Хороший игрок. Тем слаще будет победа, тем ярче засияет его собственное мастерство на фоне его поражения.

Клячину вспомнилась вдруг фраза Мюллера, которую он сказал во время их последней встречи — про «гладкость» и «неестественную покладистость» молодого Витцке. Пожалуй, чекист считал слова фашиста попаданием в десятку.

Алексей действительно слишком легко адаптировался, слишком быстро принимал правила. Клячин, как никто другой, чувствовал это. Потому что Алексей сам играл. Это несомненно и однозначно.

Только вот никто, кроме Николая Николаевича, похоже, не понимал, насколько сложную, многослойную партию ведёт этот парень. Клячин, матерый оперативник НКВД, видевший насквозь сотни людей, наблюдал за Алексеем, как за редким, незнакомым видом. Его способности к адаптации, его глубокая, скрытая игра вызывали не просто удивление, но и странное, почти научное любопытство.

В этом парне было нечто особенное, нечто, выделяющее его из любой толпы. Клячин, хоть и не мог пока сформулировать свои ощущения, чувствовал в Алексее не просто инструмент, а потенциального союзника в своей грязной, кровавой игре, или, по крайней мере, достойного соперника в этой грандиозной шахматной партии, где на кону стояло слишком много.

Именно поэтому Клячин не явился сегодня к фрау Книппер. У него был свой, гораздо более сложный сценарий, где каждая фигура, будь то Мюллер или Алексей, должны оставаться лишь пешкой. Николай Николаевич не собирался раскрывать карты раньше времени.

Пусть остальные барахтаются в своих интригах, пытаясь паутины. Он же, словно главный паук в центре гигантской сети, будет ждать нужного часа, когда мухи запутаются достаточно крепко. А потом… потом он возьмёт все. И архив. И драгоценности. Возможно, даже перевернет шахматную доску этой большой, опасной партии по-своему, изменив ход событий полностью.

Внезапно в дверь постучали. Внезапно не потому что Клячин этого не ждал. Наоборот. Он как раз отсчитывал минуты до встречи. Просто размышления о молодом Витцке затянули чекиста в слишком глубокий омут.

Николай Николаевич подошел к двери, повернул ключ и резко ее открыл.

На пороге стоял штандартенфюрер СС Генрих Мюллер. Лицо его выглядело недовольным.

— Какого черта вы закрываетесь, Клячин? Знали же, что я приду. Из-за этого мне пришлось маячить в коридоре. Разве не понятно, что наша встреча носит секретный характер.

— Думаете, вас знает каждый в этом городе? — Усмехнулся Николай Николаевич. — Возможно. Однако не каждый способен узнать, особенно когда вы в повседневной одежде.

Чекист кивком указал на Мюллера, который сейчас выглядел как обычный немец, решивший прогуляться вечером.

Генрих молча отодвинул Николая Николаевича в сторону и вошел в номер.

— Мой фюрер недавно повысил меня в звании, Клячин, — без предисловий, с нотками высокомерия и самодовольства произнес он, впиваясь взглядом в лицо собеседника. — И не в последнюю очередь благодаря вашим донесениям.

Клячин в ответ лишь слегка склонил голову, изображая почтительную благодарность. Ни удивления, ни тем более радости не читалось в его невозмутимом взгляде.

— Я безмерно рад служить делу великой Германии, штандартенфюрер, — с фальшивым почтением ответил Клячин, отсалютовав бокалом.

Мюллер подошел ближе, его взгляд стал жестче, а голос — угрожающе ниже.

— Но этого слишком мало. Нам нужен архив Сергея Витцке. И нужен как можно скорее! Этот мальчишка, Алексей, ваш бывший коллега, сидит на нем, как собака на сене. И вы, Клячин, должны его подтолкнуть в нужную сторону, вытащить из него всю информацию. Немедленно! Любыми средствами!

Клячин знал, что Мюллер всё ещё не верил в легенду мальчишки о побеге из СССР, но и доказать обратное не мог. Сам Николай Николаевич версию Алексея подтвердил. Естественно, в данном случае он не рассказал правды.

Да, парень поступил в секретную школу. Да, выяснил правду о родителях, потом начал разбираться с архивом, психанул и сбежал. Все именно так и было.

Именно поэтому Алексей и «работал» теперь на Гестапо, якобы вычисляя врагов Третьего рейха среди интеллигенции, в кино и так далее. Потому что в противовес сутью Мюллера имелись слова Клячина, который уверил фашиста, что конкретно в этом мальчишка не врет.

Служба на гестапо была лишь ширмой, удобной для Мюллера возможность держать Витцке под присмотром, пока сам Алексей ищет архив. Ну и конесно, в любом случае польза все равно будет. Если парень и правда вычислит попутно врагов Рейха, Мюллер только порадуется.

— Я делаю всё возможное, штандартенфюрер, — с деланым вздохом заверил Клячин. — Алексей очень осторожен, словно натасканная охотничья собака. Он по-прежнему утверждает, что его интересуют лишь драгоценности, которые, по его словам, отец хранил вместе с архивом. Он даже упомянул дворянские корни матери, чтобы объяснить интерес к «семейным ценностям». Хитрит, конечно, этот щенок. Я продолжаю давить, медленно, но верно, затягивая петлю.

Мюллер кивнул, его сознание, ограниченное логикой и прямолинейностью, не видело дальше собственной выгоды. И Мюллер, как любой хищник, всегда выбирал наиболее удобные версии, которые могли бы принести ему выгоду, не подозревая, что он лишь ест с руки того, кто его приручил.

— Мне нужно больше, Клячин. Срочно! Вы сказали, что отец Витцке был слишком хитер и создал дьявольски сложную схему доступа. Часы, эта чертова предательница Книппер… Что ещё⁈ Каковы остальные доказательства, по которым «представитель» будет опознан?

Клячин лишь развел руками, на его лице застыла непроницаемая маска неведения. Он знал, как выглядит ложь, и умело её подавал.

Мюллер внимательно изучал Клячина, пытаясь уловить хоть малейшую фальшь. Но лицо Клячина было непроницаемым.

В этот момент чекисту вдруг вспомнилась их первая встреча в Хельсинки — тот тщательно спланированный спектакль, инсценированное «покушение» на фашиста во время приема. Это была виртуозная игра, где каждая деталь, каждое движение продумано до совершенства.

Клячин, изображая советского агента, «пытался» выстрелить в Мюллера. Он, хладнокровный убийца и отличный стрелок, знал, что делает. Целясь не в Мюллера, а в пространство рядом с ним, он рассчитал траекторию пули так, чтобы она обязательно царапнула Алексея. Но мальчишка удивил чекиста. Он, ведумый то ли идиотским благородством то ли своими собственными просчетами, кинулся спасать Мюллера.

В любом случае, затея Клячина не просто воплотилась, она дала два результата. Первое — сложился прецедент «спасения» Мюллера Алексеем. Второе — люди Генриха начали «погоню» за Клячиным.

Второй момент, конечно, веселил Николая Николаевича безумно. Люди Мюллера быстро нашли «злодея», искренне списав это на свой профессионализм. Им даже в голову не пришло, что чекист просто-напросто «позволил» им себя обнаружить в одном из переулков. Начались допросы — жесткие, но предсказуемые. Клячин этого ждал, он к этому готовился.

Пытки были недолгими, расчетливыми, необходимыми лишь для «легенды». Николай Николаевич не собирался сдохнуть в руках гестаповцев. Цель была не в этом.

В нужный момент он сам начал говорить, «признаваясь» в том, что является чекистом, преследующим Витцке. Он «рассказал» об архиве, о драгоценностях, о «желании» Алексея разбогатеть, искусно вплетая полуправду в паутину лжи. Он подал это так, чтобы Мюллер, недалекий фанатик, которого Клячин именно таким и считал, несмотря на репутацию фашиста, поверил в его «перевербовку» и в то, что Николай Николаевич теперь — полностью подконтрольный инструмент.

Мюллер, слепой в своей самонадеянности, не знал, что всё это со стороны Клячина — грандиозная, тщательно продуманная многоходовая партия, где сам Генрих лишь марионетка. Мюллер, конечно же, был уверен, будто Николай Николаевич — сломленный, но ценный информатор, которого удалось перевербовать.

— Ваша задача, Клячин, — резко прервал Мюллер поток воспоминаний чекиста. — Завтра же вы должны встретиться с Витцке. Ненавязчиво, под любым предлогом. И выбить из него остальную информацию. Немедленно. Я хочу знать, что ещё нужно, чтобы попасть в этот проклятый архив! Вам всё понятно⁈

— Я вас услышал, штандартенфюрер, — ответил Клячин, глядя прямо в рыбьи глаза фашиста. На его лице не дрогнул ни единый мускул. — Будет сделано.

Конечно будет. Клячин мысленно усмехнулся. Но совсем не так, как рассчитывает фашист.

Глава 12 Я начинаю очень опасную игру

На следующее утро я проснулся с чётким планом. Вернее не так. Проснулся я с огромным количеством информации в голове. Однако, пока лежал, уставившись в потолок, вся эта информация вдруг выстроилась в чёткую картину и я предельно ясно понял, что нужно делать.

Вчерашний разговор с Ольгой Чеховой, признания Марты, половину из которых я один черт продолжал считать если не ложью, то сильно перевёрнутой правдой, отсутствие Клячина, Магда Геббельс с ее тихим помешательством на Марке — все это окончательно убедило меня в нескольких вещах.

Первая — верить нельзя вообще никому. Пожалуй, кроме Марка и Ваньки. Если им не верить, то это можно просто сразу застрелиться. Вторая — мне нужна помощь. Чисто физическая — участие в том мероприятии, что я задумал.

Третья, самая главная — ситуацию с архивом нужно разрулить так, чтоб он не достался никому. Да, именно это решение пришло мне в голову. Потому что сегодня я собирался отправиться в банк и вскрыть, наконец, тайник отца.

Благодаря видению, долбанувшему вчера, стало ясно, как полностью собрать все элементы кода доступа. Часы — на мне, фраза из книги — есть, а теперь и с последним элементом я разобрался. Как только вернулся домой, сразу проскользнул в комнату, пользуясь тем, что Марта и Бернес спят, а затем принялся расшифровывать символы, изображённые маленьким Алёшей.

На то, чтоб понять закономерность и соотнести фразу с загогулинами, ушло около часа. Оказалось все предельно просто. Вернее сначала-то нет. Сначала я просто как дурак пялился на рисунок и повторял эту чертову поговорку по кругу. Думал, наверное, она сработает, как заклинание. Не сработала. Потому что мы не в сказке и я не мальчик с волшебной палочкой. Пришлось подойти к решению вопроса с другой стороны.

Еще немного подумал, потом исключительно наугад, отталкиваясь от внутренней чуйки, взял лист бумаги, просто чистый лист, положил его сверху на рисунок и подсветил лампой с тыльной стороны. Это позволило точь в точь скопировать символы, нарисованные Сергеем Витцке.

И вот что оказалось. Когда я посмотрел на них отдельно, не в контексте рисунка, стало понятно, что загогулины — это буквы. Реально буквы, но неправильные. Написанные мало того зеркально, так еще под каким-то кривым углом. Ну и алфавит, конечно, не русский.

Когда из тех букв, что получились, собрал нужную фразу, у меня осталось ровно пять символов, которые, условно говоря, были лишними. Но при этом каждая оставшаяся буква была первой в том или ином слове из поговорки. «Плохое начало к худому концу» — П, Н, К, Х, К.

Чисто теоретически это и есть буквенный код, который идёт в довесок, к часам и к шифру, оставленному отцом через Марту. Очень надеюсь, что я не ошибся.

Честно говоря, не долбани меня видение, в котором отец открытым текстом говорит маленькому Алеше эту поговорку, в жизни никогда не догадался бы, что куда лепить. Понятия не имею, как должен был расшифровать символы Судоплатов. Только если у них с отцом эта фраза про конец и начало служила неким ключом… Может, они именно так ее и использовали.

В любом случае, на данный момент код был у меня весь, в полном варианте, и затягивать с архивом я больше не видел смысла. Вопрос теперь в другом. Что делать с бумагами, когда они окажутся с моих руках? И вот тут я вдруг понял — ничего. Архив не должен пропасть ни к кому. Что бы там не было, какие бы страшные вещи не содержали документы, они должны быть уничтожены.

Как я пришел к такому выводу? Да потому что лежа в постели, гладя в белёный потолок спальни берлинского жилища фрау Книппер, я вдруг понял, до войны осталось два года. Всего лишь два! Смогу ли я как-то изменить ход событий? Ой, не факт… Прежняя уверенность, которая имелась в моей наивной голове, будто современный человек, знающий даты, имена и роль каждого, способен повлиять на предстоящую трагедию… Черт… Наверное она испарилась.

Все эти люди, с которыми я уже имел «честь» встретиться — Эско Риекки, Мюллер, Марта, фрау Геббельс, лже-Дельбрук…Я вдруг понял, они всего лишь винтики, шестеренки. Ни один из них не представляет вообще никакой значимости. Как и чертов фюрер. Все. Машина запущена. Пожалуй, ее вообще никто не сможет остановить.

Советский Союз выиграл войну огромной ценой. Да. Но выиграл! А что случится, если я допущу, чтоб архив попал к тем же чекистам? Вдруг это реально пошатнет положение того же Сталина? И что? Сейчас я точно знаю, что мы победим. Вдруг мое вмешательство изменит внутреполитическую ситуацию в Союзе? А это, в свою очередь, приведет к проигрышу… Не дай бог!

Фюрер — псих. У него такие цели и планы в башке, что он не остановится. Он все равно будет идти к своей фанатичной идее о величии нации. Так что столкновения не избежать. Это — вопрос времени.

Все, что я реально могу сделать — попытаться донести через Шипко Сталину о предстоящем нападении. Да, я помню по урокам истории, что ему и без меня доносили. Едва ли не точную дату называли. Но… Мое положение сейчас чуть более выгодное. Наверное. У меня есть Шипко. Он умный, хитрый и очень здравый, на самом деле. А главное — Панасыч в первую очередь служит стране. Может, вместе мы все-таки ухитримся хотя бы дать возможность Союзу подготовиться к войне…

В любом случае, архив должен исчезнуть. Сейчас, конкретно сейчас, он — зло. Про то, чтоб бумаги попали в руки кого-либо другого, имею ввиду немцев или британцев — даже речи не идет. Я быстрее сожру все документы прямо там, в банке.

Однако… Надеюсь, обойдётся без таких крайних мер. Потому что у меня реально созрел план.

«Не доверяй Книппер. Она знает больше, чем говорит…»

Как же вовремя Ванька передал мне это предупреждение! Если раньше я и сомневался, то теперь, после информации от Подкидыша, после разговора с Ольгой, которая подтвердила двойную игру Мюллера, я был уверен: верить нельзя вообще никому.

Но у меня был план. Конечно, я не мог напрямую противостоять Мюллеру или той же фрау Книппер, слишком опасно. Однако я мог использовать всех их в своих целях, пока они думают, что используют меня.

Но первым делом мне нужно было передать срочную информацию Подкидышу.

Ванька — единственный человек в Берлине, который может помочь мне провернуть задуманное. Марк, конечно, тоже надежен и верен, он член нашей группы, но в моей схеме нужен именно Подкидыш. Плохо, очень плохо, что вчера, когда была возможность с ним поговорить, я ещё не понимал, как именно должен поступить. Теперь же встал вопрос: как с ним связаться?

Я решил действовать через уличных мальчишек. Думаю, это единственный вариант. Просто пока мы не знаем, кто наш связной, Подкидыш может устраивать нам встречи, а я — нет. У меня пока такой возможности не имеется. Однако сейчас ситуация из ряда вон выходящая. И на реализацию плана у меня всего несколько часов. Вернее, на его подготовку.

Где найти пацанов, работающих на Подкидыша? Думаю, только в одном месте. На рынке. Должен же здесь быть рынок. Пожалуй, только там могут ошиваться немецкие беспризорники.

В Берлине 1939 года их осталось не так много — Гитлерюгенд вычищал улицы от несовершеннолетних «асоциальных элементов» несколько лет. Но те, кто выжил, кто не попал в загребущие руки машины по щамповке будущих кадров, они хитры, как лисы, и знают каждый закоулок. Тем более, Подкидыш вчера так и сказал, у него имеются свои уши и глаза. Учитывая, что дважды в наших встречах принимали участие подростки, уверен, моя мысль найти Ваньку через них — верна.

— Фрау Марта, схожу на рынок, хочется, знаете, чего-нибудь приготовить. Угостить вас каким-нибудь русским блюдом. Например, борщ. Вы пробовали борщ? — Заявил я сходу, как только спустился из спальни в столовую, где хозяйка дома суетилась с приготовлением завтрака.

Немка подняла взгляд, оторвавшись от приборов, и о-о-о-о-очень пристально на меня посмотрела. Но я, был готов к таким взглядам. Моя физиономия осталась спокойной, чуть сонной и вполне довольной.

— Хорошо, Алексей. Только будь осторожен. После вчерашнего…– Многозначительно ответила Марта.

— После вчерашнего тем более не собираюсь лезть куда не надо, — улыбнулся я.

Естественно, мои слова были наглой ложью, но фрау Книппер об этом не знала. Я шустро накинул пальто и выскочил из дома, пока эта чудесная женщина не увязалась за мной. С нее станется.

До нужного места добрался быстро. Адрес перед выходом уточнил у Марты.

Рынок гудел, как растревоженный улей. Воздух был густым от запаха тухловатой рыбы, сладкой патоки и пота. Я пошел вдоль рядов, с умным видом изучая товар. Торопиться нельзя. Нужно внимательно смотреть по сторонам, искать тех, кто мне нужен.

На пару минут задержался возле круглолицей торговки, притворно ковыряя вилкой слегка «уставшую» капусту. Не умеют немцы, похоже, ее квасить. Ну что это за сопли, не пойму…

В этот момент мое внимание привлекли две ловкие тени, сновавшие в толпе.

Вот они, мои почтовые голуби…быстро же я вас обнаружил.

Один из мальчишек, щуплый блондинистый паренек в куртке на три размера больше, с феноменальной ловкостью пристроился к плотному господину в добротном пальто. Рисковый пацан, однако… Если его сейчас зажопят, хана парню. Пальцы мальчишки, тонкие и быстрые, как паучьи лапки, уже скользнули к внутреннему карману…

Я сделал два шага вперед, сжал запястье мальчишки железной хваткой ровно в тот миг, когда кошелек почти покинул карман. Затем резко дернул его руку и попятился, оттаскивая воришку от неудавшейся жертвы.

— Эй! — вырвалось у паренька больше от неожиданности, чем от страха.

Он рванулся, как пойманная рыба, но я держал крепко. Взгляд мальчишки, наглый, но в то же время настороженный, быстро обшарил мою пеосону. Такое чувство, что за эти секунды пацан пытался понять, на кого ему «повезло» нарваться. Кто я: Коп? Шпик? Или просто засранец-моралист, которому до всего есть дело?

— Тихо, мышонок, — Я наклонился к воришке, мой голос был низким, почти дружелюбным. Ключевое слово «почти». — Не твой день сегодня для карманных дел.

Пацан замер, напрягшись всем телом. Он был готов в любую секунду укусить или лягнуть мутного господина, если почувствует реальную угрозу.

— Arsch…– Тихо выругался парнишка.

— Слово «задница» из уст подростка звучит смешно. Не пытайся косить под взрослых. — Усмехнулся я.

— Отвали, Не твое дело! — прошипел воришка, озираясь по сторонам.

Он явно искал спасения или подмогу. Его напарник, темноволосый и коренастый, замер в пяти шагах, затаившись за телегой с репой. Его глаза горели настороженностью, но вмешиваться в наш диалог он пока не торопился.

— Конечно, не мое. — Пожал я небрежно плечами, при этом продолжая крепко держать пацана. — Но мне нужно найти человека. Это — весьма приятный герр со славянскими корнями, который точно знает, где достать нечто особенное, или как продать это нечто особенное.

Глаза мальчишки сузились до щелочек. Он явно понял, о чем я говорю, но доверия к моей персоне было равно нулю.

— Хрен тебя знает, о чем ты лопочешь… — пацан попытался вырваться снова. — Отпусти, а то заору!

— Ори,– Кивнул я, всем своим видом выражая готовность поддержать его возможный крик. — Позови гестапо. Или коричневорубашечников. Можем просто кликнуть полицию. Посмотрим, кого они заберут первым — меня, который просто держит тебя за руку, или тебя, у которого кошелек торчит из-за пазухи. Видимо, ты уже неплохо сегодня «сработал» кого-то из добропорядочных граждан. Но пожадничал. Уверен, вам велено не воровать в людных местах. Да? Старшие товарищи, думаю, запрещают. Потому что это рискованно. Но ты не удержался. Да? Поэтому можешь орать сколько угодно. С превеликим удовольствием понаблюдаю, как ты будешь объясняться с теми, кто прибежит на твой крик.

Мальчишка нахмурился, но дёргаться перестал. Его взгляд изменился, там появился холодный расчёт. Он понял: я — не полицейский. Полицейские так не разговаривают. И гестапо не упоминают… мимоходом.

— Какого черта тебе надо? — спросил он уже без прежней бравады, но и без покорности.

— Я сказал: найти человека. Того, кто платит за интересные вещицы. За слухи, кстати, тоже. И за быстрые ноги. Того, кого зовут… ну, скажем… — я завис, соображая, как мог Подкидыш представиться в том кругу, где ему приходится сейчас обитать. Какое он мог выбрать «погоняло». Но сразу же ответ сам собой пришел в голову. Это ведь Ванька! Можно не изобретать велосипед. Потому что сам Подкидыш не стал бы все усложнять. — Скажем, меня интересует господин, который может называться Wechselbalg.

Пока белобрысый с сомнением кусал губы, его темноволосый друг вылез из-за телеги и медленно подошел ближе. Он двигался нарочито вальяжной походкой, держа руки в карманах рваных штанов. Этот парнишка выглядел мельче, чем тот, которого я продолжал удерживать, но глаза у него были старше и злее.

— Что тут за дела, Робби? — спросил он белобрысого, специально игнорируя меня.

— Да вот…Много кто чего хочет… — процедил блондин, кивнув в мою сторону.

— Послушайте… — Я широко улыбнулся. — Наверное, мы не с того начали. Но посмотрите с другой стороны. Что, если я тот, от кого упомянутый мной господин ждёт весточки. Он будет очень недоволен, узнав, что вы отказали мне в столь мелкой любезности. И благодарить за неудачу точно не станет. А вот за скорость — заплатит. Щедро.

Я медленно разжал пальцы, отпуская запястье мальчишки.

— Передай: die Lehrgangsteilnehmer ищет встречи. Место — старая кожевенная мастерская за пивной «У Трех Журавлей». Время — ровно через час. — Я выдержал паузу, глядя на обоих пацанов. — Один час.

Честно говоря, использовал именно такой вариант слова «курсант» специально. Да, оно чуть сложнее, но имелось опасение насчёт преданности уличных пацанов Подкидышу или тому, кто ошивается рядом с ним. Мало ли…

Блондин потер запястье, на котором остались красные отметины от моих пальцев. Его взгляд скользнул к напарнику. Тот едва заметно кивнул.

— Старая кожевенная мастерская за «Тремя Журавлями». Час, — буркнул белобрысый воришка, как бы про себя, запоминая. — А если он не придет? Не захочет.

— Тогда это будет твоя проблема, мышонок. Потому что я точно знаю, желание у него появится. Если не придёт, это будет означать лишь одно — ты просто не донес послание, несерьезно отнесся к моей просьбе. Тогда мы поговорим еще раз. Уже без свидетелей.

Я вложил в эти слова холодную уверенность и нотки предупреждения. Вся эта уличная братия понимает только силу.

Мальчишки переглянулись еще раз. Темноволосый тронул блондина за локоть, намекая, что им пора торопится. Я обозначил слишком короткое время.

— Ладно, — блондин махнул рукой, уже отступая в толпу. — Передадим. А ты вали отсюда. Не отсвечивай.

Они растворились в рыночной сутолоке так же быстро и бесшумно, как появились, два маленьких призрака берлинского дна.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как колотится сердце.

«Повестка» отправлена. Теперь дело за малым — дождаться Подкидыша. Потому как без его участия я не смогу провернуть, что задумал. План слишком опасный, однако он единственно возможный. Другого выхода из сложившейся ситуации я не вижу. Слишком много людей вертятся рядом с архивом, желая его заполучить.

Я повернулся и направился к выходу с рынка, стараясь не оглядываться. Игра продолжается и ставки в ней день ото дня только растут. Сегодня — самый важный день. Сегодня я, наконец, заполучу те документы, которые Сергей Витцке спрятал от всех. По крайней мере, сильно на это надеюсь.

Глава 13 Я начинаю отсчитывать часы и минуты

Холодный ветер свистел в щелях покосившихся стен старой кожевенной мастерской. Сегодня Берлин не радовал погодой, хотя так-то должно быть наоборот. Как-никак май на носу.

Запах дубления, давно въевшийся в дерево и камень, смешивался с сыростью и пылью запустения. Я стоял в тени глубокого проема, где когда-то были ворота, и смотрел на пустынную улицу за пивной «Три Журавля». Час подходил к концу. Каждая секунда тянулась как смола. Сердце колотилось о ребра — не от страха, а от предвкушения шага, который мог все изменить. Или погубить.

Вдруг совсем рядом я заметил движение. Не со стороны улицы, а чуть в стороне, где находится полуразрушенный цех. Тихий скрип, едва слышный шорох. Я не обернулся, лишь напряг все нервы, рука сама потянулась к тяжелому холодку в кармане пальто.

Оружия у меня с собой не было, но кое-что я всё-таки приготовил для нежданных гостей, если таковые появятся.

Мальчишки не должны подвести, однако ситуация слишком серьезная, чтобы пренебрегать собственной безопасностью. Поэтому прежде, чем занять место для ожидания Подкидыша, я нашел среди хлама, лежавшего рядом со старой мастерской, весьма удобную железяку. Небольшая, но тяжелая, с прорезью в самом центре, она напоминала кастет.

Да, чисто теоретически это должен быть Подкидыш, но черт его знает. Тут уже совершенно не понятно, чего ожидать. Отправляясь в Берлин я точно не рассчитывал, к примеру, на фрау Книппер и на британцев, а они взяли, сволочи, и вылезли. Так что, как говорится, бережёного бог бережёт.

К тому же, не стоит забывать о людях Мюллера. Сегодня я уже дважды уходил от их слежки. Первый раз, когда отправился на рынок, второй раз, когда демонстративно помаячил возле парка, расположенного в самом центре, чтоб ребята сильно не расстраивались, а потом снова исчез из-под носа «топтунов», пользуясь большим количеством прохожих, которые в ранние часы снуют по центральным улицам.

— Курсант? — Голос был низким, хрипловатым, знакомым. Голос Ваньки. Фух! Сработало.

Я медленно развернулся. Он стоял в нескольких шагах, у небольшой куски практически сгнивших шкур. Судя по всему, кожевенная мастерская перестала существовать не меньше двух-трех лет назад. Наверное, принадлежала человеку с неправильной фамилией и с недопустимой наследственностью. Теперь же в Германии именно так определяют, кто достоин жить, а кто нет.

И снова это был не тот Подкидыш, которого я знаю. И даже не тот, кого видел вчера в образе едва ли не мафиозного бонзы. Сейчас на нем была поношенная, заплатанная одежда рабочего, лицо искусно запачкано сажей и грязью. В руках — ящик для чистки обуви, потрепанный, но вполне настоящий. Глаза, острые и настороженные, изучали пространство вокруг, выискивая подвох, слежку, любую фальшь.

Мне кажется, сложись наша жизнь иначе, из Подкидыша вышел бы отличный актер, вот что скажу. Удивительное дело, но он просто феерично вживается в образы, которые создаёт.

— Тень, — выдохнул я позывной Ивана, попутно вытаскивая руку из кармана.

Черт его знает, почему мы оба решили использовать именно эти имена. Думаю, Ванька, как и я, опасался подставы. Не от меня, конечно. Вернее, не конкретно от меня. Облегчение было кратким, тут же сменившись осознанием риска.

— Спасибо, что быстро среагировал. Время — штука дорогая.– Кивнул я товарищу.

— Дороже золота, Алёша, особенно здесь и сейчас, — Усмехнулся Подкидыш. Он сделал шаг ближе и поставил ящик на землю. Его взгляд скользнул по улице, продолжая оценивать обстановку.– Твои почтовые голуби чуть крылья не сломали, торопясь. Хитро придумал. Молодец. Я так понимаю, срочность и риск оправданы? Видели же только вчера. Что-то случилось?

— Не совсем… Хотя, наверное, да. Сегодня собираюсь кое-что провернуть. Но… — Я пожал плечами. — Без тебя мой план — самоубийство. С тобой — просто очень высокий риск. Так что, да. Нужна помощь.

Подкидыш ободряюще улыбнулся, не спуская с меня глаз. В его взгляде читалось понимание. Он знал, что я не стал бы так рисковать столь ненадёжным способом связи, если бы это не было критически важно.

— Говори. Что задумал? И почему именно моё участие?

Я оглянулся по сторонам, а затем сделал шаг вглубь развалин, подальше от возможных глаз. Ванька последовал за мной.

— Архив отца. Для, тебя не секрет, что помимо наших стандартных задач, стоит еще эта. Он в банке, как тебе известно. Сегодня я его достану, — начал тихо, но четко, стараясь не рассусоливать. Времени реально нет.– Бумаги не должены попасть ни в чьи руки. Ни Мюллеру, ни нашим, ни немцам, ни британцам. Ни-ко-му. Потому что я понял одну вещь, Ванька. Машина войны заведена. Поверь мне, это именно так. И любая бумажка из этого архива, попав не в те руки, может сбить шестеренки так, что все полетит в тартарары.

В этом месте своей речи я осекся. Просто… Не мог же я сказать Ваньке всю правду. Не мог выдать информацию из будущего. Что война непременно будет, что мы выстоим. А если архив попадёт хоть куда-нибудь — можем проиграть. Потому как после таких слов Ванька примет меня либо за предателя, либо за сумасшедшего. Официально Германия — наши друзья и товарищи. Вот-вот будет подписан пакт Молотова-Риббентропа.

По большому счету и Подкидыш, и Бернес считают нашу службу лишь службой. Речи о предстоящей войне пока не идёт. По крайней мере официально. Британцы — наши главные враги. По крайней мере, так все выглядит на первый взгляд.

Даже Шипко, когда мы с ним изучали дела фашистов и готовились к операции, на сто процентов не был уверен, что фюрера реально стоит бояться как настоящего врага. Вернее, стоит, конечно. Это всем вполне очевидно. Но конкретно сейчас в Союзе бытует устойчивое мнение, что в первую очередь Гитлер обратит свой взор на Европу, оставив коммунистическую угрозу на потом.

Нет, естественно, вариант войны с Германией рассматривается, в том числе там, на верху, но… Черт его знает, в чем это «но». Пока даже объяснить не могу, почему Сталин так категорично отказывается видеть в фашистах большую угрозу, чем в тех же британцах.

— В общем… Это — детали. — Вывернул я разговор в безопасное русло. — Просто поверь, архив сейчас не должен попасть ни к кому. Но при этом держать его и дальше в банке — рискованно. Как видишь, здесь, в этом городе, многое решает… назовём это… силой. Да. Многое решает сила, а она сейчас в руках фашистов. Я точно знаю, они получили информацию об архиве. Как долго Мюллер будет «стесняться»? Уверен, крайне непродолжительно. А потом просто тряхнет банкиров за шиворот и заберёт архив без всяких шифров.

Подкидыш слушал мои пояснения, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнуло какое-то непривычное выражение. Это был то ли ужас перед масштабом тех проблем, которые принесет описанная мной ситуация, то ли обычное человеческое переживание конкретно за меня. Ванька, как и Марк — единственные, кто знает достаточно большую часть правды. По крайней мере о Сергее Витцке, о Бекетове, об архиве. Уж они-то, мои товарищи, прекрасно понимают, какой груз отец возложил на плечи Алёши.

Кстати, да. Не так давно я вдруг подумал, а Сергей тоже, конечно, красавчик. Взял и хернул столь важную тайну малолетнего сына. Я все понимаю, служить Родине, заботиться от Отчизне. Но… Почему он о сыне не подумал? Сколько там деду было-то? Семь лет? Зашибись Витцке выбрал носителя информации. Этакая ходячая флешка с ценными сведениями.

Но главное — деда вообще никто не спросил, хочет он быть этой флешкой или нет. Все решили за него. Вот такая вот настоящая родительская любовь.

— В общем, вот такая ситуация… — Закончил я свой короткий рассказ.

— Уничтожишь? — спросил Ванька коротко.

В этом вопросе не было ни осуждения, ни желания высказать свое мнение. Только факт.

— Да. — Ответил я без малейших сомнений. Просто знал, что Подкидыш все поймет верно. Если я так решил, значить так оно и правильно. Вот образ мышления Ваньки. — Но сделать это нужно хитро, чтобы виноватыми оказались все, кроме меня. Чтобы подозрения ушли не в нашу сторону. Чтобы Мюллер, Риекки, чёртовы британцы, Клячин — все эти пауки в банке — перегрызлись между собой из-за того, что у них ускользнуло из-под носа. И чтобы никто не догадался, что архив просто… исчез. Навсегда.

Не затягивая, я выдал Ваньке весь свой план. В деталях. Потому что детали, как раз, были очень важны. Особенно, точность их исполнения.

По напряжённому лицу Подкидыша я видел, как работает его мозг, за считанные секунды, взвешивая безумие и гениальность моего замысла. А замысел именно таким и был. С одной стороны — напрочь отбитым и реально безумным, с другой — гениальным.

— Ну что сказать… — Подкидыш с у мелкой покачал головой. — Наверное, только ты мог жо такого додуматься. Знаешь, я иногда смотрю на тебя и думаю… Ты как-будто особенный. Как-будто не такой как мы. Ну да черт с ним. Суть ясна. Если мы все сделаем четко, вероятность успеха очень велика. Но если допусти промашку хоть по одному пункту… Можем завалить основное задание, связанное с группой.

— Есть такое. — Кивнул я Подкидышу. — Хотя… Мы пока ни связного не знаем, ни само задание. Что на данный момент есть? Скрпичу велено наладить контакт с Геббельс, мне — завербовать еще одного человека. Все. Не думаю, что нас только ради этого отправили. Восстановить связи с прежними агентами — это, да. Но все равно будет нечто более глобальное, уверен. А так… Да, Вань. Я понимаю риск. Особенно для тебя. Но… Иначе нельзя. Нельзя. Архив слишком опасен.

— Да. — Согласился Подкидыш. — Ну что ж… Значит у нас полный набор. Клячин, Гестапо, британцы, Эско Риекки… Слушай, он тоже охотится за этим архивом или у начальника сыскной полиции Финляндии интересы попроще?

— Да черт его знает. Твердит про драгоценности, о бумагах ему не сказал ни слова, — я позволил себе короткую, жесткую улыбку. — Однако вообще не факт, что ему о них все же не известно. И он знает, что я — ключ. Значит, нужно дать ему почувствовать запах золота. Очень близко. Достать приманку. А потом… уронить ее в «топку» на глазах у всех. Но так, чтобы руки наши остались чисты. И еще кое-что…

Я вытащил из внутреннего кармана маленький, аккуратно сложенный листок бумаги и карандаш. Приготовился, когда шел на встречу с Ванькой.

— Сейчас я напишу записку. Ты должен проследить, чтобы она попала прямо в руки Эско Риекки. Он живет в «Адлоне». Люкс на третьем этаже, окна выходят на Унтер-ден-Линден. Знаешь?

— Знаю, — кивнул Подкидыш, его взгляд стал острым, как бритва. — Ты хочешь, чтоб записку передали лично?

— Не нужно лично, — я уже писал, торопливо выводя буквы. — Нужно, чтобы он нашел ее. Без свидетелей. Ты у нас мастер таких дел. Вариантов несколько. В номер горничная заходит, окно может быть приоткрыто, вентиляционная шахта, на крайний случай. Но это конечно, прямо совсем крайний. Думаю, все получится проще и быстрее. Выбери момент. Главное — чтобы он нашел ее до того, как я с Мартой уйду из дома Книппер. Эско должен успеть явиться в банк.

Я закончил писать и протянул листок Подкидышу. Он бегло прочел. На его обычно непроницаемом лице мелькнуло что-то вроде мрачного восхищения.

— Драгоценности… Ячейка… Сегодня… — пробормотал Ванька. — Приманка роскошная. Он клюнет. Обязательно клюнет.

— Надеюсь, Ванька, — ответил я с горькой усмешкой. — Когда все начнется, твоим людям нужно будет появиться в нужный момент в нужном месте. Обознач для них определенное действие, как отправную точку. Как спусковой крючок. Имей в виду, времени очень мало. Я появлюсь в банке через четыре часа. Чтоб ты успел провернуть всю подготовку. А тебе еще как-то надо объяснить людям, что и зачем они делают. Вернее, ради чего они так рискуют.

Подкидыш спрятал записку в потаенный карман под рабочей блузой, взял ящик, затем посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд на какое-то мгновение стал тем взглядом, которым уличный беспризорник смотрел на меня много месяцев назад, когда мы еще не знали, что нас ждёт и только прибыли в секретную школу.

— Не ссы, Курсант. Свое дело знаем. А насчёт людей… Нам предстоит серьёзное мероприятие. Думаю, тут не обойтись без участия кое-кого еще. Ребята из СА. Слышал про них? Вернее, поо то, как им сейчас погано?

— Ты сотрудничаешь с коричневорубашечниками? — Вытаращился я на Подкидыша.

— Не я с ними. — Усмехнулся Ванька. — Они со мной. Много недовольства осталось у парней. Много обиды. Не все, конечно, готовы эту обиду выплеснуть, но многие с удовольствием примут участие в том, что нам предстоит. Естественно, не в открытую. Придется их немного зашифровать. Однако, я знаю, как подать им правильно всю информацию. Даже за короткий срок. Думаю, успею. Четыре часа говоришь…

— Да, Вань. Больше не могу.

— Хорошо. Все понял. — Кивнул Подкидыш. — Держись, Алёша. И не накосячь на старте. План… дерзкий. Если сработает — гениальный. Если нет…

Он не договорил, лишь тяжело вздохнул. Впрочем, я и не нуждался ни в каких пояснениях. Если моя идея не получится, если мы что-то запорем… Я и Подкидыш окажемся в абсолютной жопе. Нас сожрут сразу все. И свои, и чужие. Пожалуй, только Марк останется в стороне. Но… Погорим мы, его чекисты тоже, думаю, оприходуют.

— Увидимся в гуще событий. — Подмигнул мне Иван.

Он растворился в полумраке цеха так же бесшумно, как появился, словно призрак берлинских улиц. Я остался один, ощущая тяжесть предстоящего дня. Первая фишка поставлена. Теперь — вторая. Пожалуй, не менее важная.

Дорога домой показалась короче. Я шел, внутренне репетируя сцену с Мартой. Спокойствие. Уверенность. Ни капли сомнения. Она должна поверить, что я полностью в ее власти, что иду за архивом из-за нашего вчерашнего разговора.

— Фрау Марта! — Я ворвался в прихожую с видом человека, переполненного решимостью. — Где вы? Срочно!

Она вышла из гостиной, брови удивленно поползли вверх. На Марте поверх какой-то кружевной хрени, был накинут домашний халат, в руках — книжка. Внешне все выглядело так, будто после моего ухода она даже совсем не волновалась и не дёргалась из-за сомнений, куда это понесло Алексея Витцке. Но в глубине ее глаз я прекрасно заметил напряжение. Ага… Значит, все же нервничала, боялась, не отправился ли я прокручивать свои делишки за ее спиной.

— Алексей? Что случилось? Ты вернулся с рынка… без покупок? — Марта весьма натурально изобразила недоумение.

— Покупки подождут! — Я сделал паузу для драматизма, глядя ей прямо в глаза. — Пока ходил, все окончательно сложилось в голове. Как различные части одной картинки. Знаете, даже до рынка не добрался. Просто кружил по улице, пытаясь сообразить, что не дает мне покоя. Потом сел в парке, думал, вспоминал. И вспомнил! Я вспомнил третью часть кода. Отец говорил мне ее в детстве. Теперь я знаю, как достать архив. Я знаю все. Весь шифр. Все элементы. Отец… он словно ведет меня. Это благодаря вам. Благодаря тому, что вы мне вчера рассказали.

Я видел, как в глазах фрау Книппер вспыхнул настоящий, неконтролируемый огонек жадности и торжества. Она мгновенно подавила его, натянув маску заботливой тревоги.

— Алексей, милый, ты уверен? Может, не стоит торопиться? После вчерашнего стресса… Мюллер…да и вообще…

— Именно поэтому! — перебил я ее с горячностью, которая была наполовину наиграна, наполовину настоящей. — Потому что Мюллер где-то рядом! Потому что ваши эти британцы не дремлют! Да и господина «Старицкого» вы сами видели. Все эти люди охотятся за тем, что спрятал отец. Я не могу больше ждать, Марта. Сегодня. Только… Знаете, я так сильно разволновался, когда понял, как именно получить доступ к ячейке… Был бы вам очень благодарен за хороший, плотный обед и возможность отдохнуть пару часиков, собраться, так сказать, с силами. Тем более, нам обоим надо подготовиться. Как минимум, морально. Сами знаете, следят и за мной, и за вами.

— Мы? — Марта едва заметно отступила назад.– Извини, мне не показалось? Ты сказал, что в банк пойдем мы? Вместе?

Ее удивление выглядело настолько правдиво, что я мог бы в него даже поверить. Если бы не алчный огонек, то и дело мелькавший в глазах немки. Она уже предвкушала, что скоро архив окажется в ее руках.

Чёрт… Неужели я реально выгляжу настолько идиотом в глазах окружающих? Может, конечно, дело в молодости. Может, они просто считают себя более опытными… Но это, честно говоря, даже как-то обидно.

— Конечно, мы! — Я сделал шаг к фрау Книппер, вкладывая в голос мольбу и доверие. — Вы же помогали отцу. Вы знали его планы. Вы — единственный человек, кому я могу довериться здесь! Вы будете моей защитой, моим крепким плечом. Пожалуйста! Поедем вместе. Помогите мне это сделать. Получить то, что принадлежит мне… и, возможно, раскрыть тайну, ради которой отец все это затеял.

Я видел, как в голове Марты мечутся мысли. Она лихорадочно прикидывала все риски. Да, опасно. Но возможность контролировать ситуацию, быть рядом в момент получения архива, первой узнать его содержимое… Соблазн оказался слишком велик. Она явно опасалась вмешательства Гестапо, но верила в свою хитрость. И в мою наивность.

Марта медленно выдохнула, подошла совсем близко и положила руку мне на плечо.

— Хорошо, Алексей. Если ты так уверен… Я не могу позволить тебе идти одному. Конечно, я пойду с тобой. Но будем осторожны! Очень осторожны. Предлагаю действительно сначала отобедать. Потом немного отдохнуть, собраться с мыслями и силами. Нам придется немного покружить по городу, сам понимаешь. Давай, снимай пальто, будем готовиться к важному делу, которое нам предстоит.

Марта повернулась и быстро пошла к лестнице. Я смотрел ей вслед, ощущая легкое, пока ещё преждевременное торжество. Первая часть плана сработала. Рыбка клюнула. Теперь мы вместе идем к банку. К ячейке. К архиву отца. Надеюсь, остальные рыбки тоже не подведут.

Я машинально поправил часы на запястье. Отсчёт времени пошел.

Глава 14 Отсчет продолжается

Банк «Дисконто-Гезельшафт» встретил нас мраморным холодом и гулкой тишиной, нарушаемой лишь тихими переговорами клиентов и стуком их же каблуков по плитке.

Честно говоря, место где мы с Мартой оказались, ничуть не отличалось от банков, которые мне приходилось посещать в своей прошлой, настоящей жизни. Не обстановкой, конечно. Атмосферой.

Воздух был пропитан запахом денег, пыли и напряженного ожидания. В данном случае я имею в виду не отечественные банки с их вечными очередями и талончиками, выползающими из автомата, а швейцарские. Отец, мой, настоящий, имею в виду, всегда отдавал предпочтение им.

Марта шла рядом, повиснув на моей руке. Даже сквозь ткань пальто мне казалось, я чувствую как ее пальцы в перчатке леденят мой локоть. Немку едва не колотило от напряжения, источником которого были то ли волнение, то ли от сдерживаемая алчность. Могу представить, насколько сильно плющит фрау Книппер в данный момент. Она ведь находится в двух шагах от того, что было недоступно почти десять лет. Поневоле напряжёшься.

Я, в отличие от спутницы, «держал» лицо спокойным, почти наивным, играя роль сына, идущего за наследством под защитой «надежного» друга семьи. Хотя мой мозг работал сейчас как часы. Я буквально слышал звук скрипа шестеренок и тиканье минутной стрелки в своей голове. Только бы все получилось… Только бы не сорвалось…

Марта, кстати, оказалась права. Перед тем, как отправиться непосредственно в банк, нам пришлось покружить. Только фишка в том, что на эти «кружения» было отведено определенное количество времени. Ни больше, ни меньше. Отведено, естественно, мной.

Ну и еще один нюанс. О нем немка не знала. Хвост, приставленный Мюллером, не должен был нас потерять. Ни в коем случае. Наоборот. Их задача заключалась в том, чтоб как только парни сообразят, куда направляется объект, об этом сразу было доложено Мюллеру. При этом, опять же, временной промежуток между пониманием, докладом и реакцией фашиста должен был быть таким, чтоб Мюллер успел отправить гестаповцев к банку.

Уверен, если он знает об архиве, то людям дана четкая задача, как только Алексей Витцке хотя бы двинется в сторону банка, сразу сообщать об этом без малейшего промедления.

А тепнрь представьте на минуточку, мое положение. С одной стороны нужно подыграть Марте, изобралая активную попытку вернуть «хвост», но при этом ни в коем случае не дать «хвосту» потеряться. В общем, если честно, уровень моего напряжения рядом не стоял с волнением Марты. Потому что я вынужоегибыл действовать максимально чётко и выверено. Иначе все полетит к чертям собачьим.

К счастью, я справился и в банк пришли все, кто должен туда прийти. Надеюсь на это.

— Управляющего, пожалуйста, — обратился я к служащему за центральной конторкой, стараясь, чтоб мой голос звучал уверенно, но без вызова. — Алексей Витцке. Меня интересует ячейка на предъявителя.

Служащий, пожилой господин с безупречно подстриженными седыми бачками, измерил меня внимательным взглядом, скольнул глазами по Марте, затем снова переключился на мою персону.

— Ожидайте, герр Витцке. Я доложу герру Штраусу.

Пока мы ждали, стоя у массивной колонны, я позволил себе, изображая праздное любопытство, вполне естественное для человека, сбежавшего из Советского Союза, поглазеть по сторонам.

Отлично… Они действительно здесь. Все. Вернее, почти все. Как и предполагалось.

Первым я заметил Эско Риекки. Начальник сыскной полиции Финляндии замер у стойки с информацией, притворно изучая ее. Его обычно невозмутимое лицо было напряжено, брови чуть сведены.

Взгляд финна, острый и цепкий, сначала скользнул по мне, затем уперся в Марту. Удивление, мелькнувшее в глазах Эско, быстро сменилось холодной яростью и попыткой понять, что происходит. Он явно не ожидал увидеть меня с фрау Книппер. Он вообще ни с кем меня не ожидал увидеть.

Причем, сам господин полковник подойти и заговорить не мог. Для начала, хотя бы потому, что он прекрасно знал, за беглым чекистом, ставшим новоиспеченным сотрудником Гестапо, по Берлину след в след ходят люди Мюллера. А вот с фашистом Риекии хотел бы ругаться в самую последнюю очередь. Вполне понятно, Гестапо не потерпит конкуренции. Соответственно, все, что оставалось финну, это просто наблюдать со стороны бешенным взглядом, ожидая, когда я заберу содержимое ячейки.

Судя по всему, что делать дальше, Эско пока не понимал. Он то рассчитывал, что мы все провернем тихонько, осторожно. А тут я притащил с собой в банк фрау Книппер.

Пальцы господина полковника взяли какой-то листок из стопки, торчащей в специальном «кармане», и смяли его так, что бумага сжалась в маленький шарик. Но двигаться в какую-нибудь сторону он пока не собирался. Эско Риекки ждал.

Следом, в небольшой кучке посетителей банка, я заметил людей Мюллера. Их было двое. Один замер у окна, напротив выхода, делал вид, что читает газету. Он держал ее слишком низко, не позволяя развороту закрыть обзор зала. Его глаза, скользнувшие по мне, были слишком равнодушными, а взгляд слишком быстрым, профессионально-оценивающим.

Второй — скорее всего, вон тот «клиент», ожидающий очереди к кассиру. Достаточно дорогой, но неброский костюм, идеальная стрижка под машинку, руки в карманах брюк — классическая поза для быстрого доступа к оружию. К тому же, с одной стороны карман явно более отопырен. Варианта два. Либо у парня правая рука раза в три больше левой, либо там лежит пистолет.

Взгляд второго был пустым, как у рыбы, но сканировал пространство с методичным, холодным расчётом.

Оба мужичка то и дело невзначай поворачивали головы к центральному входу, а это говорило лишь об одном. Все получилось. Отчёт Мюллеру о настораживающем перемещении объекта в сторону конкретного банка отправлен. Мои следопыты ждут поддержку. Отлично!

Сложнее оказалось вычислить британцев. Эти подошли к делу тоньше, грамотнее. Хитрые сволочи. Сначала даже не мог понять, кто же именно сопровождает нас с Мартой. Кого эта дрянная немка подтянула в помощь. И да, я ни капли не сомневался, что именно подтянула.

Рассказ фрау Книппер о том, как она «соскочила» с работы на британскую разведку, не выдерживал никакой критики. Они тут в 1939, наверное, еще не знают некоторые непреложные истины, но мне они точно известны. Не бывает «бывших» разведчиков или «бывших» агентов. Бывший разведчик — мертвый разведчик. В любом другом случае он все равно живет в определённом режиме боевой готовности.

Так вот, британцы… Молодая пара — элегантный мужчина и дама в изящной шляпке. Неожиданно…

Они оживленно беседовали с одним из сотрудников, сидя возле «конторки».

Эти двое вели себя чуть активнее, чем остальные посетители. Вот прямо совсем немного. Но слишком оживленно для банка. Их жесты были слегка резковаты, а глаза постоянно скользили по залу, почти не останавливаясь на нас с Мартой. Но при этом, всегда возвращаясь.

Мужчина невзначай поправил галстук — его пальцы мелькнули, и я заметил характерную мозоль на сгибе указательного пальца правой руки, как у человека, привыкшего к винтовке или пистолету.

Ну и узел… Да, да, да… Узел галстука. Казалось бы, какая мелкая, незначительная деталь. Однако нас учили обращать внимание именно на детали. В первую очередь на них.

Так вот, у мужика галстук был завязан на Кембриджский узел, известный также как узел Кавендиш. Эту информацию мне, естественно, в секретной школе не рассказывали, потому как не знали о ней. Ее я просто помнил из своей прошлой жизни.

Кембриджский узел, или, как его назовут в будущем, «двойной узел», появился совсем недавно, только в 1930-х годах, но широкую популярность он приобретет несколько позже, в 1950-х годах, благодаря герцогу Виндзорскому, который часто будет его использовать.

Соответственно, ни один немец не стал бы завязывать галстук подобным образом в 1939 году. Это просто невозможно. Дело привычки.

Спутница франта тоже слегка выделялась среди прочих дам, находившихся в банке. Она держала сумочку не как аксессуар, а как щит — левой рукой, прижимая к бедру.

— Герр Витцке?

Я повернулся на голос к тому, кто окликнул меня. Видимо, это и был управляющий Штраус — импозантный мужчина с моноклем на черном шнурке. Появился данный господин практически бесшумно.

— Прошу вас, пройдемте в мой кабинет для сверки некоторой информации.

Естественно, мы с Мартой очень даже бодро откликнулись на предложение и двинулись вслед за Штраусом.

Кабинет управляющего выглядел солидно. Он был обит темным дубом и пахло здесь соответствующе — дорогим табаком и стабильностью. Штраус уселся за массивный стол, уставившись на меня искусственно-радушным взглядом.

— Итак, герр Витцке. Процедура требует полной проверки вашего права получить доступ к ячейке. Согласно записям, оставленным вашим отцом, Сергеем Витцке, необходимо три составляющие.

Я кивнул, стараясь дышать ровно:

— Конечно, господин Штраус. Все имеется в наличие. Давайте начнем с первого. Часы…

Я снял обозначенный предмет с руки и протянул его управляющему.

Штраус взял увеличительное стекло, затем развернул часы тыльной стороной и внимательно изучил выгравированную на крышке надпись. По сути, она была формальной, но как оказалось, достаточно важной. Всего лишь памятные слова — «мы чтим своих друзей».

— Да, все верно. — Штраус убрал лупу и весомо кивнул. — Действительно, именно эти часы были вручены вашему отцу.

— Отлично. Тогда часть вторая…– Продолжил я, а затем чётко и уверенно произнёс слова, которые отец отметил в томике Гётте.

Штраус опустил взгляд и посмотрел в большую книгу, которая лежала раскрытая перед ним на столе. Видимо, именно там были указаны все пункты, дававшие доступ к ячейке.

— Верно, господин Витцке. Ну и последнее…

— Буквенный шифр, — Перебил я Штрауса. — Вот, пожалуйста.

Я протянул листок с пятью буквами: П, Н, К, Х, К. Вот тут, честно говоря, немного напрягся. Вдруг всё-таки моя расшифровка оказалась неверной.

Штраус сверил мой вариант с образцом в книге. Его монокль блеснул, когда управляющий снова утвердительно качнул головой.

— Все элементы идентичны и совпадают с записями, — заключил он с деловой вежливостью. — Поздравляю, герр Витцке. Право доступа подтверждено. Прошу вас следовать за мной. Фрау может сопровождать вас как гость, если вы того желаете. Либо мы предложим ей чашечку наипрекраснейшего кофе…

— Конечно, сопровождать. — Я поспешно кивнул, глядя на Марту с наигранным доверием. — Фрау Книппер — мой близкий друг.

— Замечательно. — Управляющий поднялся из-за стола и указал рукой на выход. — Тогда идёмте.

Мы спустились на древнем лифте в подвальное хранилище. Древнем не по качеству, а по модели. Он так скрипел и трясся, что мне в какой-то момент показалось, что мы сейчас просто свалимся куда-то в Преисподнюю.

Воздух стал холоднее, гуще, хотя я бы не сказал, что подвальный этаж находится глубоко.

Как только вышли из лифта, двери которого открывались вручную, я увидел просторное помещение. Ряды стальных ящичков уходили вглубь, словно маленькие камеры гигантской тюрьмы для ценностей.

Штраус привел нас к ячейке с номером 703. Это был массивный стальной сейф, встроенный в стену. Управляющий вытащил связку ключей и самым большим из них открыл дверцу. Затем, достал специальный ящик, поставил его на стол,

— Ваш ключ, герр Витцке, — он отцепил от связки один из ключиков и протянул его мне. — На всю процедуру у вас есть пятнадцать минут конфиденциального доступа. Я буду ждать у входа в хранилище.

Штраус попятился в сторону выхода и уже через пару минут мы с Мартой остались в хранилище одни.

Немка замерла рядом со мной, словно каменное изваяние. Ее дыхание участилось. Она настолько желала заполучить, наконец, архив Сергея Витцке что практически утратила контроль над своими эмоциями. Я буквально кожей чувствовал исходящие от нее флюиды жгучей нетерпеливости.

Я поднес ключ к дверце. Странно, но моя рука немного, совсем чуть-чуть дрожала. Наверное, сказывалось напряжение и волнение, которое, несомненно, имело место быть. Неужели сейчас это произойдёт? Мой путь длиной в несколько месяцев, наконец, подошел к той точке, которая одновременно была и отправной, и завершающей.

Я вставил маленький ключик, врученный мне Штраусом, и медленно повернул его. Глухой металлический щелчок прозвучал в тишине хранилища слишком громко. Ну или мне так показалось. Тяжелая дверца ячейки открылась.

Внутри, в глубине стального куба, лежал небольшой, обтянутый потертой черной кожей футляр. Никаких папок с документами. Никаких кип бумаг. Только эта шкатулка, размером с книгу в толстом переплете.

Марта, не сдержав эмоций, ахнула. Этот звук был полон разочарования и недоумения. Видимо, немка реально ожидала увидеть самые настоящие документы. Может, папку, не знаю.

На самом деле, я тоже так считал. Раньше. Ровно до этого момента. Потому что, как только щёлкнул замок открываемой дверцы, я вдруг понял, что найду внутри. Вернее, не просто понял. Я вспомнил. Вспомнил тот день, когда к отцу явился товарищ из Союза и привез ему архив.

Алёша видел в приоткрытую дверь кабинета, что именно получил Сергей Витцке. В первую очередь это были письма. Придичная стопка писем. Кто уж там с кем переписывался, пока не знаю. Настолько глубоко шестилетний на тот момент ребенок вникнуть не мог. Помимо писем, обернутых бичевкой, были еще какие-то то ли записки, то ли докладные отчеты. Естественно, все это прекрасно помещается в шкатулку. Как и камешки. Но фрау Марта столь интересных деталей не знала, а потому ее первой реакцией было разочарование.

Она непроизвольно дёрнулась вперед, словно хотела вырвать шкатулку из моих рук, убежать с ней куда-нибудь подальше и уже там, в укромном уголке, посмотреть что же внутри.

— Драгоценности… — прошептала немка, разочарование боролось в ее голосе с остатками надежды. — Но… архив? Где документы?

Я не ответил. Моя рука потянулась к футляру. Кожа была холодной и шершавой под пальцами. Я вынул его из ячейки. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Я повернулся к Марте, держа шкатулку перед собой.

— Возможно… внутри? — предположил я с наигранной неуверенностью, глядя на маленький замочек на футляре. — Или… отец был еще хитрее?

Глаза фрау Книппер загорелись снова. Алчность победила разочарование. Она кивнула, жадно глядя на шкатулку.

— Да, давай откроем! Здесь! Или… может, вынесем? Да, лучше вынести. Видишь, там замок. Но ключа от него нет. Значит нужно просто взломать крышку. Делать это здесь, наверное, неразумно… Идём. Но осторожно, Алексей, осторожно!

Я прижал футляр к груди, чувствуя его вес и холод. Первая часть плана завершена. Приманка в руках. Все хищники увидят ее. Риекки, гестаповцы, британцы — они все прекрасно рассмотрят черную кожаную шкатулку, которая должна содержать драгоценности и, что гораздо важнее, опасные тайны. Все будут знать, что я ее вытащил из сейфа. Теперь осталось самое главное — провернуть фокус, о котором мы договорились с Подкидышем. Очень надеюсь, что Ванька успел все сделать. Иначе мне придётся туго.

— Да, — сказал я Марте, делая шаг к выходу из хранилища, — Вынесем. Быстро. Пока наши враги не обнаружили, где мы находимся. Нужно срочно возвращаться домой.

Я направился к двери. Шкатулку держал, как самую ценную и самую важную вещь в мире. Марта семенила рядом, каждую минуту вытягивая шею, как любопытная гусыня. Наверное хотела убедиться, что шкатулка реальна и ей это все не снится.

— Мы закончили. — Сказал я Штраусу, который ждал нас возле закрытой двери со стороны коридора.

— Замечательно. Тогда еще такой вопрос, собираетесь ли вы продлять…

— Нет! — Резко ответила фрау Марта, хотя вопрос предназначался не ей. — Мы торопимся.

Управляющий с лёгким удивлением посмотрел на немку, но промолчал.

Мы вошли в лифт, поднялись наверх. По сути оставалось открыть двери, выйти в зал банка и просто свалить домой. Но…

Стоило нам оказаться среди посетителей, сначала раздался звук мотора нескольких машин, подъехавших к зданию, а потом в зал ворвались мужчины. Много мужчин. Человек десять, не меньше.

Марта испуганно замерла, уставившись на всех этих людей. Управляющий тоже замер, но больше от того, что просто охренел от столь вопиющей наглости. Все новоприбывшие держали в руках оружие и явно не для открытия счета они явились в банк. При этом ни на одном «госте» не наблюдалось военной формы, что могло бы хоть как-то объяснить происходящее. То есть, по всем канонам и законам логики сейчас происходило нечто, подозрительно напоминающее ограбление.

А вот я мысленно улыбнулся и облегчённо выдохнул. Подкидыш успел. Все. Финальная стадия моего плана началась.

Германия, Берлин, апрель 1939

Мадам Жюльет поправила вуаль на широкополой шляпе. Она изображала даму, задержавшуюся перед витриной ювелира напротив банка «Дисконто-Гезельшафт». Вид у нее сегодня — невинность во плоти. Однако глаза «француженки» за тонкой сеткой пристально следили сквозь большие, высокие окна за всем, что происходит в банке, фиксируя каждую деталь.

Эско тоже находился внутри. Финский «поклонник» мадам Жульет, начальник сыскной полиции, который без ума от нее. Полезная слабость, которую она пестовала как редкий цветок. Страсть господина полковника давала мадам Жульет рычаги, информацию, доступ. И сейчас Риекии находился рядом с ее настоящей целью — Алексеем Витцке. «Француженке» приказано наблюдать, она наблюдала.

Внезапно в ровный гул улицы ворвался громкий рокот моторов, а потом визг тормозов. Из-за угла соседнего дома вынырнул темный фургон. Двери распахнулись еще до полной остановки. Около десяти мужчин в темных пальто и шляпах, низко надвинутых на лица, вывалились из кузова, а потом ворвались в банк. Не гестапо, не полиция, не солдаты.

— Не может быть…– Протянула мадам Жульет вслух, не веря своим глазам. — Ограбление? Это что за сумасшедшие…

Однако через пару минут раздался первый выстрел — хлопок, скорее предупреждающий, чем прицельный — прозвучал за окнами банка.

Хаос обрушился мгновенно. Раздались крики. Женские визги, перекрывающие мужскую брань. Потом — звон стекла. Кто-то сбил вазу у стойки. Грохот опрокидываемой мебели. Гулкий голос одного из явившихся вооружённых людей.

— Ни с места! Пол! Все на пол! Руки за голову!

Мадам Жюльет растерянно моргнула. Пожалуй, впервые за ее долгую службу в роли той, кем она являлась, «француженка» испытала чувство, очень похожее на изумление. А изумляться мадам Жульет перестала давным-давно.

Она увидела, как внутри, у открытых дверей лифта, метнулась фигура Марты Книппер. Английская шпионка. Однако ее тут же схватил за шиворот и повалил на пол Алексей. Парень очень активно, а главное, очень достоверно изображал панику, кричал что-то невнятное, всеми силами вкладывая долю своего участия в творившееся в банке безумие.

Мадам Жульет видела, как к Алексею подскочил один из грабителей и дернул его вверх. Началась потасовка. Грабитель, как и его товарищи, которые отнимали вещи у других посетителей, вырвал из рук Алексея футляр. Однако Витцке с криком бросился на грабителя.

Тот, естественно, размахнувшись, ударил Алексея прикладом винтовки, но Витцке увернулся, а потом вообще отправил грабителя в полёт четким, выверенным ударом. Правда, в итоге, упал сам, потому что сзади подскочил еще один преступник.

Мадам Жульет увидела, как Алексей, упав на пол, проехал немного вперёд, едва не уткнувшись в бок парню, который, похоже, явился в банк почти перед нападением. Уже в следующую секунду паренёк откатился в сторону от Алексея и повернулся лицом к окну.

— Ах ты ж… Сукины сыны… — Восхищенно протянула мадам Жульет.

Так как происходящее в банке привлекло не только ее внимание, народу на улице стало много. Все разумные горожане, конечно, предпочли остаться на расстоянии, а вот неразумные, наоборот, преисполненные гражданского долга, метались неподалеку от банка, с криками призывая помощь в лице полиции или СА. В любом случае высказывания «француженки» тонули в крике и гаме, на них никто не обращал внимания.

Просто… Мадам Жульет узнала того парня, который якобы случайно столкнулся с Алексеем. Вернее, как узнала? Она просто владела всей информацией о группе Курсанта, в том числе — кто и как выглядит.

Мгновенный контакт позволил Алексею передать футляр своему товарищу. А это действительно был его товарищ. Хотя чисто зрительно, для всех присутствующих, то, что Витцке держал в руках, исчезло еще в момент драки с грабителем.

Браво. Чистейшая работа. Пока все кидались из стороны в сторону, орали и суетились, пока вжимались в пол от страха, главный приз сменил хозяина.

Жюльет позволила себе едва заметную улыбку. Молодец, Алексей. Красиво разыграл эту партию…

Но спектакль только набирал обороты. С улицы донесся рёв моторов и пронзительный вой полицейских машин. Следом за ними мчался грузовик Гестапо. Буквально пара минут, и в банк, снося остатки стекла в дверях, ввалилась черная лавина. Шинели, каски, дула наперевес.

Началось форменное светопреставление. Гестапо открыло огонь по людям в темных пальто. Здоровье посетителей банка, видимо, их не особо интересовало. Преступники ответили короткими очередями, отступая к запасному выходу. Гражданские забились кто куда. Под столы. Под конторки. За широкие колонны.

Звенели разбитые люстры. Запах пороха и страха смешался с пылью. Жюльет видела, как Эско Риекки, ее «влюбленный» финн, мечется у стены, пытаясь сориентироваться в этой мясорубке. Его лицо выражало чистейшую ярость и растерянность.

Алексей и Марта, пользуясь всеобщей неразберихой, вынырнули из-под стойки и рванули к выходу.

Мадам Жюльет развернулась и направилась в противоположную от банка сторону. Ее шляпа отбрасывала изящную тень. Прогулка продолжалась.

Пусть остальные гоняются за призраками и стреляют друг в друга. Истинная игра шла в тени, и Мадам Жюльет знала в ней свою роль до мелочей.

Оглавление

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Глава 1 Я понимаю, что чего-то точно не понимаю

Глава 2 Я встречаюсь с тем, кого жы сто лет предпочел не видеть

Глава 3 Я возвращаюсь в дом фрау Марты но сюрпризы еще не закончились…

Глава 4 Становится понятно, что жизнь снова резко меняет направление

Глава 4.2

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Глава 5 Я пытаюсь разобраться в ситуации

Глава 6 Я решаю пока что заняться не менее важными делами

Глава 7 Я узнаю кое-что новое

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Глава 8 Я тихо офигеваю от новых вводных

Глава 9 Напряжение нарастает

Глава 10 События продолжают набирать обороты

Глава 11 Я получаю новую информацию

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Глава 12 Я начинаю очень опасную игру

Глава 13 Я начинаю отсчитывать часы и минуты

Глава 14 Отсчет продолжается

Германия, Берлин, апрель 1939