Библиотека :)

Поляки и литовцы в армии Наполеона 1291K - Геннадий Михайлович Левицкий (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Геннадий Левицкий Поляки и литовцы в армии Наполеона

Предисловие

Три раздела Речи Посполитой (1772, 1793, 1795 гг.) покончили с независимостью польско‑литовского государства, но не смогли уничтожить мечту о возрождении его. К радости поляков, тотчас за последним разделом их родины, в Европе появился человек, который не только принял к сердцу их мечты, не только обещал помочь с их реализацией, но и (самое главное) мог восстановить их государство.

Наполеон Бонапарт умел обещать. «Каждый солдат носит в своем ранце маршальский жезл!» – император любил повторять слова, которые станут крылатыми. Но еще раньше они окрыляли его солдат, заставляли сражаться не жалея крови и самих жизней. Маршальский жезл манил всех – от новобранца до генерала; и великая притягательная сила высшего воинского звания была в том, что оно не казалось недосягаемым. Неблагородное происхождение и даже отсутствие военного образования не являлись препятствиями для фантастического карьерного роста. Кем были в предыдущей жизни маршалы Наполеона? Да кем угодно: Груши, Периньон и Макдональд – дворяне, Ней – сын бочара, Мюрат – сын владельца постоялого двора, Ожеро – сын лакея, Лефевр – сын мельника, Ланн – сын крестьянина, Бесьер и Журдан – сыновья врачей… Последним получил маршальский жезл польский князь Юзеф Понятовский.

Ловкий манипулятор человеческими умами и душами, видимо, не случайно производил в маршалы представителей разных слоев общества, в том числе, из самых низов. Наивные солдаты шли в битвы с великой надеждой – им и в голову не приходило, что за всю наполеоновскую эпопею только 26 человек стали маршалами, а обещанию поверили миллионы, которые так и останутся безвестным материалом самого известного французского императора.

Для человека здравомыслящего может показаться невероятным, что столь огромное количество людей безропотно шло за Наполеоном и отдавало за него жизни – не только французы, но и покоренные униженные народы Европы. Один из секретов раскрыл Арман де Коленкур. Этот политик был не согласен с императором по многим судьбоносным вопросам, но и он с трудом противостоял огромной гипнотической силе сверхчеловека, родившегося на Корсике:

«Не подлежит сомнению, что именно его успехам в этом отношении следует приписать любовь к свиданиям с другими монархами и привычку вести непосредственные переговоры о важнейших и деликатнейших делах с министрами и послами иностранных держав. Когда он хотел, то в его голосе и в манерах появлялось нечто убеждающее и соблазняющее, и это давало ему не меньше преимуществ над собеседником, чем превосходство и гибкость его ума. Когда он хотел, то не было более обаятельного человека, чем он, и, чтобы сопротивляться ему, нужно было испытать на деле, как это было со мной, все те политические ошибки, которые скрывались под покровом этого искусства. Хотя я держался настороже и даже в оборонительной позиции, но часто ему почти удавалось перетянуть меня на свою сторону, и я освобождался от его чар лишь потому, что, как все ограниченные и упрямые умы, оставался на избранной мною позиции, откликаясь только на свою идею, а отнюдь не на идею императора».

Однажды в разговоре с Коленкуром Наполеон произнес слова, которые предельно откровенно показывают, какую цену готов платить император за успех у собеседника:

«Когда мне кто‑нибудь нужен, то я не очень щепетильничаю и готов поцеловать его в…»

Графиня Потоцкая описывает свое впечатление, когда впервые увидела французского императора на приеме в Варшаве:

«Мной овладело какое‑то оцепенение, немое изумление, как от присутствия какого‑то необыкновенного чуда. Мне казалось, что вокруг него сиял ореол. Недопустимо, думала я, когда несколько пришла в себя, чтобы такое полное могущества существо могло умереть, такой всеобъемлющий гений – исчезнуть без следа!.. И мысленно я даровала ему двойное бессмертие».

Магнетизм императора был необычайно велик. И даже, когда его армия, отступая из России, умирала от голода, холода, морального и физического истощения от беспрерывных маршей и боев, ни один солдат не бросил в его сторону ни малейшего упрека, не позволил себе косого взгляда. Обвиняли кого угодно и что угодно, но только не человека, виновного в гибели сотен тысяч соотечественников. Они, будто скошенные колосья, толпами падали на дороге, чтобы больше никогда не встать, но с последним вдохом, словно римские гладиаторы, восклицали, завидев проходившего мимо Бонапарта: «Да здравствует император!»

Удивительную силу, исходившую даже от тени этого невзрачного Корсиканца, видит простой наполеоновский гренадер сержант Бургонь. Он догнал жалкие остатки своего полка накануне гениальной по замыслу и одновременно трагической переправы через Березину:

«За гренадерами шло более тридцати тысяч войска, почти все с отмороженными руками и ногами, большинство без оружия, так как они все равно не могли бы им пользоваться. Многие опирались на палки. Генералы и полковники, офицеры и солдаты, кавалеристы и пехотинцы всех национальностей – все шли вперемешку, закутанные в плащи, обгорелые и дырявые шубы, в куски разных тканей, в овчины, словом – во что попало, лишь бы хоть как‑нибудь защититься от холода. Молча, без стонов и жалоб, стараясь быть готовыми отразить внезапную атаку врага. Присутствие Императора воодушевляло нас и внушало уверенность – он всегда умел находить способ, чтобы спасти нас. Это был все тот же великий гений, и как бы мы ни были несчастны, всюду с ним мы были уверены в победе».

Для воинственных поляков у Бонапарта, естественно, нашлись нужные слова: «Если поляки докажут, что они достойны иметь независимость, они ее получат». И поляки сражались за Наполеона по всему миру. Желая стать достойными свободы, они превосходили мужеством на поле боя самих французов. Собственно, поляков долго не пришлось уговаривать, потому что Наполеон был для них единственной призрачной надеждой, единственным человеком, способным собрать воедино полотно их государства, разорванное тремя могущественными европейскими державами.

Парадоксально то, что Наполеон официально не обещал полякам создать для них независимое государство, и по важным причинам не мог вернуть им отторгнутые земли, но поляки пошли воевать за призрачную мечту, за обещание, которое не произнесли уста Наполеона – им просто почудились слова, которые очень хотелось услышать. Вслед за поляками Бонапарта дружно поддержало население бывшего Великого княжества Литовского. Так активно, что… поставило в тупик белорусских историков спустя двести лет. В России война с Наполеоном по праву и бесспорно называется «Отечественной» – потому что весь народ поднялся против завоевателей, все сословия встали плечом к плечу на защиту родины. В Беларуси ситуация совершенно иная: против французов воевали только те ее солдаты, которые были мобилизованы в российскую армию до начала войны. Наполеона же повсеместно встречали как освободителя, и в его армии белорусов воевало гораздо больше, чем в армии российской. А если война «Отечественная», то получается, что большинство населения белорусских земель предало свое отечество? Потому в 90‑х г. XX ст. белорусские историки решили назвать нашествие французов лаконично, без прилагательного – «Война 1812 года».

Имеется один нюанс: в многочисленных мемуарах участников наполеоновского похода мы не встретим белорусов. Французы, немцы, итальянцы не подозревали о существовании такого народа; для них Польша заканчивалась где‑то в районе Смоленска, и всех живших западнее этого города мемуаристы называют поляками, лишь изредка литовцами. Русские историки проявили поразительное единодушие с французскими мемуаристами; и у них белорусы именовались поляками. В последнем случае причина проста: братский белорусский народ не мог объединиться с врагом православного мира – пусть уж его представители будут именоваться поляками, вражда с которыми для России вполне привычна.

Некая непостижимая надежда на Францию у поляков зародилась задолго до появления Наполеона. В 1772 г. произошел первый раздел Речи Посполитой. В сентябре русский посол Штакельберг и прусский – Бенуа вручили полякам декларацию о разделе их страны. Реакция Варшавы была необъяснимой, непонятной, совсем неожиданной для русского посла.

«Штакельберг еще не привык к варшавским сюрпризам, – рассказывает С. М. Соловьев, – и потому не верил своим ушам, когда через два дня после приведенного разговора король призвал его опять к себе и объявил, что считает своею обязанностью отправить Браницкого в Париж с протестом против раздела.

– Мне ничего больше не остается, – отвечал Штакельберг, – как жалеть о вашем величестве и уведомить свой двор о вашем поступке. Чего вы, государь, ожидаете от Франции против трех держав, способных сокрушить всю Европу?

– Ничего, – отвечал король, – но я исполнил свою обязанность».

Штакельберг не нашел никакой угрозы в непонятной выходке польского короля, но уже спустя полтора десятилетия союз обиженных поляков и возбужденных революцией французов начал доставлять неприятности России. Сначала А. В. Суворову пришлось иметь дело с воинственными поляками на равнинах Италии и в негостеприимных Альпах, затем поляки боролись со своими обидчиками в составе наполеоновской армии на полях Австрии и Пруссии, и наконец, они приняли деятельное участие в Московском походе Наполеона.

Польша и Франция издавна были связаны незримыми узами, оба народа, скорее всего, объединяло родство национального характера. А он и у поляков, и у французов выражался в непомерной любви к свободе. Любви, надо сказать, чрезмерной, которая вылилась во Франции потоками крови, а в Польше гипертрофированная любовь к свободе превратила государственную жизнь в анархию, и стоила ей, в конечном итоге, независимости.

Из этих взаимных симпатий граждане обеих стран находили приют друг у друга, когда в собственном государстве было слишком жарко. Поначалу в Польше спасались знатные французы, бежавшие от революции. Впрочем, даже польская аристократка графиня Потоцкая, родственница последнего короля Польши, нелестно отзывается о гостях:

«В конце прошлого столетия Польша была переполнена французскими эмигрантами, которые, охотно пользуясь оказываемым им гостеприимством, большей частью держали себя с таким высокомерием, как будто этим они оказывали кому‑то большую милость».

С последним разделом Речи Постолитой и подавлением восстания Костюшки ситуация изменилась – теперь польские патриоты искали убежища на территории революционной Франции. И надежды на возрождение Польши также связывали с ней.

Заметим, что уровень благосостояния поляков, разделенных тремя державами накануне появления на исторической арене Наполеона, был различным. Более всех повезло землям, оказавшимся под владычеством Пруссии и его мудрого короля. Однако поляки были не тем народом, который можно купить материальными благами. Участник Заграничных походов 1813–1814 гг. русский офицер А. Ф. Раевский отметил причину их неблагодарности к благодетелям, которую не смог бы понять иной современный человек, отягощенный заботой о хорошей жизни:

«Некогда поляки (разделом 1794 года Пруссии доставшиеся) не были столь богаты, покойны и счастливы, как под скипетром потомков Фридриха. Впрочем, причина их ненависти к Пруссии довольно извинительна, ибо правительство имело в виду истребить не только прежние права и установления, но даже самое наречие их предков. Все дела, все сношения должны были совершаться на немецком языке; все чиновники и должностные люди были из немцев. Оскорбление народного самолюбия есть одно из самых ужаснейших оскорблений!»

В общем, когда появился Наполеон, все поляки – и прусские, и русские, и австрийские – и бедные, и богатые – объединились с единой целью: восстановить независимость родины.

Легионы Яна Домбровского

Мы не устаем удивляться, как поляки верили Наполеону, как преданно сражались за его интересы на протяжении всего периода наполеоновских войск… И оказывается, что не по своей инициативе Бонапарт будет обещать полякам вернуть государство, а они вынудили французского генерала подать им такую надежду.

Еще в 1796 г. польские эмигранты, обосновавшиеся в Париже после разгрома восстания Костюшки, обратили внимание на блистательный карьерный рост генерала Бонапарта и сделали на него ставку. Поляки подбирались к Наполеону, выискивая малейшую возможность для плодотворного контакта, иногда преодолевая неимоверно длинный путь.

В июле 1796 г. парижская Депутация (официальное представительство польской эмиграции) обращается к своему послу в Константинополе князю Михалу Клеофасу Огинскому с поручением связаться с адъютантом генерала Бонапарта Юзефом Сулковским. Через последнего поляки надеялись склонить командующего Итальянской армией к участию в польских делах.

«В соответствии с поручением Огинский связался с Сулковским и в августе получил от него ответ с французским офицером, следующим из Италии в Персию через Константинополь, – рассказывает Мариан Брандыс. – Содержание этого ответа князь Михал Клеофас приводит в своих воспоминаниях: «…Он дал мне понять, что ему не очень удобно говорить о польских делах с Бонапартом в ту минуту, когда этот генерал занят военными действиями в Италии; но он советовал мне написать генералу письмо от имени моих соотечественников и уверял меня, что оно будет принято благосклонно. Далее он ручался мне, что, если бы мы могли заинтересовать генерала Бонапарта, наши надежды на освобождение Польши обрели бы почву, так как этот генерал пользуется огромным доверием французов и не преминет рано или поздно стать во главе правительства».»

Огинский отправил письмо и самому Наполеону. Оно получилось у автора бессмертного полонеза чересчур пафосным:

«…Твое сердце, которое успехи не сделали глухим к стенаниям страдающего человечества, несомненно, обливается кровью при одном представлении о стольких несчастных существах, которые еще ждут своего освобождения руками Франции… Пятнадцать миллионов поляков, некогда независимых, а ныне являющихся жертвами насилия и обстоятельств, обращают свой взгляд на Тебя. Они хотели бы разрушить преграду, отделяющую их от Тебя, дабы делить с Тобой опасности, дабы увенчать Тебя новыми лаврами и прибавить ко всем титулам, кои Ты уже заслужил, звание отца угнетенных!»

Потратив на раздумья не более минуты, Наполеон продиктовал ответ адъютанту Сулковскому:

«Что я могу ответить? Что я могу обещать? Напиши своему земляку, что я люблю поляков и высоко ценю их, что раздел Польши является несправедливостью, с которой я не могу смириться, что после окончания войны в Италии двинусь сам во главе французов, чтобы заставить московитов восстановить Польшу. Но скажи ему также, что поляки не должны уповать на чужеземную помощь… Все красивые слова, которые им будут говорить, не приведут ни к какой цели. Я знаю язык дипломатии… Народ, попранный своими соседями, может освободиться только с оружием в руках».

Если поляки угадали карьерный рост Бонапарта, то Наполеон не упустил блестящей возможности приобрести преданных воинов. Так началась величайшая дружба Корсиканца с поляками.

Хотя… тот, что искал пути сближения поляков с Наполеоном, разочаровался в числе первых. Через несколько лет великий композитор и патриот своей родины Михал Клеофас Огинский напишет о своем недавнем кумире:

«Я питал доверие к генералу Бонапарту, командующему в Италии французами и поляками и сражающемуся только за свободу и независимость народов. Мой энтузиазм, а в особенности надежда, что я найду в нем защитника польского дела, уменьшились, когда он объявил себя пожизненным консулом, и совсем оставили меня, когда он объявил себя императором французов».

Впрочем, разочаровавшихся, как Огинский, было немного; абсолютное большинство поляков сражались и погибали за Наполеона с уверенностью, что этим приносят пользу своему отечеству.

Могут возникнуть вопросы: как в Италии оказалось множество поляков; и почему именно здесь, а не во Франции – традиционном месте отдохновения польских мятежников – начали создаваться легионы. Оказывается, поляков – на свою голову – доставили в Италию сражавшиеся против Наполеона австрийцы.

Во время знаменитой битвы при Арколе Юзеф Сулковский, спасая Наполеона, был ранен картечью в плечо. В начале зимы 1796 г. раненному адъютанту поручили нетрудное дело: конвоировать в тыл колонну пленных австрийцев в несколько тысяч человек. Сулковский с удивлением заметил, что конвоируемые говорят почему‑то не по‑немецки, а на его родном – польском языке. Оказалось, что пленные австрийцы в большинстве своем оказались мобилизованными крестьянами из Галиции и Силезии.

Поляков в Италии было достаточно, а желающих возглавить их имелось намного больше, чем необходимо. Когда выбор, в конце концов, пал на деятельного участника восстания Костюшки – генерала Яна Генрика Домбровского, обойденные конкуренты принялись поливать его грязью. Одни ставили в вину Домбровскому, что по‑немецки он изъясняется лучше, чем на родном языке; что о нем уважительно отзывался душитель восстания – Суворов; а, поскольку Фридрих‑Вильгельм II предложил генералу высокую должность в прусской армии, его одновременно объявили и немецким шпионом. Наконец, генерал Зайончек, также имевший надежду на высший пост, пытался вызвать Домбровского на дуэль.

Домбровский своим отношением к завистникам, конкурентам и просто любителям обсудить ближнего доказал, что он – именно тот человек, который должен возглавить польские легионы. На все оскорбления и клевету генерал, коверкая польские слова, ответил с невозмутимым спокойствием: «Ежели бы я ради себя только старался, так уж давно был на службе какого‑нибудь монарха, недоброжелателя отчизны нашей, весь в звездах, богатый и довольный; а тут я от каждого завишу, никто мне не платит, долгов бессчетно, а дел непомерно, и все сие через радение отчизне нашей…» Нельзя сказать, что Наполеон никогда не ошибался в людях, но Домбровский оказался лучшим его выбором.

«В начале лета 1797 года легионы переживали период бурного роста…, – рассказывает М. Брандыс. – Только сейчас начинали приносить плоды воззвания, посланные Домбровским и Выбицким на родину и в эмигрантские центры. В новую польскую армию, точно на подлинную родину, отовсюду стекались изгнанники. На квартиры легионов в Пальманове, в Тревизо, а потом в Болонье беспрерывно являлись все новые и новые добровольцы: дезертиры из австрийской армии, беглецы из русской и прусской частей Польши, а также различные авантюристы и проходимцы. Особую известность приобрел отважный капитан Липчинский, который дальнюю дорогу из Польши в Италию проделал… пешком.

Домбровский творил чудеса, чтобы всю эту «свору оборванцев» одеть и вооружить, раздобыть для нее провизию и жалованье, превратить ее в регулярное войско».

В 1797 г. в Северной Италии несуществующая на политической карте мира Польша обрела свои вооруженные силы. По крайней мере, обиженному и униженному соседними государствами народу так казалось. Поляков к тому времени достаточно много сражалось за интересы поднимавшегося европейского хищника, облачившегося в республиканскую тогу: во Францию бежали участники восстания Т. Костюшко, к пленным‑ и перебежчикам‑полякам из австрийской армии вскоре присоединятся дезертиры из прусской и русской армий.

Яна Домбровского радовало огромное количество соотечественников, искавших приют в армии самой свободной (как им казалось) страны Европы – Франции. Генерал мечтал о создании польского войска, которое при помощи революционных французов отвоюет независимость родины. Марионеточная Ломбардийская республика, созданная Наполеоном, дала согласие на формирование на ее территории польских этнических частей.

Было создано два легиона общей численностью около 9 тыс. человек – первый возглавил Домбровский, вторым командовал Княжевич. Каждый легион состоял из трех батальонов и одного артиллерийского дивизиона. По тем временам довольно внушительная армия, если к тому же учесть, что поляки отличались воинственностью. Но не скоро польские легионеры ступят на родную землю, и далеко не все.

В 1798 г. поляки участвовали в боях против Папской области и Неаполитанского королевства.

В 1799 г. воины Домбровского вместе с французами сражались в Италии со знаменитым фельдмаршалом Суворовым. Героизм легионеров, желание первыми идти в бой дорого им обошлись.

6 июня 1799 г. у реки Тидон французский корпус Макдональда упорно теснил войско австрийского генерала Отта. Казалось, судьба австрийцев была решена. Около 3‑х часов дня французы перешли в решительное наступление, легион Домбровского совершил маневр, грозящий австрийцам отрезать путь к отступлению. И в этот момент в тылу у него возникло густое облако пыли. То была конница Суворова. Драгуны и казаки с визгом и криками атакуют польскую пехоту, идущую рассыпным строем совсем против другого врага. Моментально ряды воинов Домбровского приходят в замешательство, и весы победы в этой битве склонились на сторону, уже потерявших было всякую надежду, австрийцев.

При реке Требии 8 июня солдаты Домбровского понесли еще большие потери. Левый фланг наступавших французов был смят стремительной контратакой русской армии. «Авангард его, состоящий из польских легионов, под начальством генерала Домбровского, ударивший на наш правый фланг,… почти совсем истребили, а остальных смешали, расстроили и принудили в беспорядке ретироваться за реку Требию», – рассказывает участник похода Суворова – Грязев.

В этой битве против изрядно потрепанного накануне легиона Домбровского Суворов направил под командованием князя Багратиона 6 батальонов, 2 казачьих полка и 8 эскадронов австрийских драгун. Атакованный превосходящими силами легион Домбровского был отброшен к горам и едва спасся, перейдя Требию. Потери поляков были ужасными: кроме изрубленных кавалерией легионеров, они лишились знамени, пушки и до 400 человек пленными. После таких утрат поляки не смогли более участвовать в бою.

Второй польский легион защищал Мантую, осажденную корпусом австрийского генерала Края численностью более 30 тысяч человек. 17 июля Мантуя пала. Эта безнадежная борьба обошлась второму польскому легиону потерями в 700 человек.

Сподвижник Суворова особенно отмечает поляков среди тех, с кем пришлось бороться русским в Италии:

«Главнейшие французские генералы, в сих сражениях предводительствующие, были главнокомандующий Макдональд, за ним Моро, Руско, Шарпантье, Оливье, Виктор, Сальм, Блондо, Гранжо, Камбре и Домбровский со своими польскими легионами, которых от 2000 едва ли осталось до 300; ибо они составляли авангард действующей здесь армии и были всегда употребляемы в первый опаснейший огонь, сколько по направлению французского начальства, столько и собственного своего духа, питая к русским непримиримую злобу. Сей польский корпус пилигримов, предводительствуемый его начальником Домбровским, есть тот самый, который, после поражения своего под Вильною 31‑го июля 1794 года, оставил свое отечество и присоединился к беснующимся французам…»

Странное самопожертвование поляков можно понять, если учесть, что в Италии они столкнулись со своим давнишним врагом. Их взаимная вражда тянется с ноября 1768 г., когда Суворов выступил с полком на усмирение польских конфедератов. Успехи Суворова в войне с мятежными поляками уже тогда вызывали у последних жгучее желание расправиться с русским полководцем. В 1771 г., по словам Н. А. Орлова, «в Столовичах один из гвардейцев Огинского чуть не в упор выстрелил в Суворова, но промахнулся; в 1772 году, в деле с бандой Косаковского, подвергся нападению польского офицера, который, выстрелив из 2 пистолетов, бросился с саблей, и Суворов отражал его удары, пока карабинер не убил поляка».

Суворов фактически уничтожил в Польше вооруженную оппозицию, и, отчасти, благодаря его победам в 1772 г. стал возможен 1‑й раздел Речи Посполитой.

В 1794 г. Суворов был брошен на подавление восстания Т. Костюшки. И с этой задачей русский полководец справился блестяще, утопив надежды поляков в их собственной крови, и получивши за свои действия алмазный бант на шляпу, чин генерал‑фельдмаршала и Кобринское имение в 7 тысяч душ. А после его побед остатки Речи Посполитой были разделены в 1795 г.; с тех пор поляки лишились собственного государства, а наиболее деятельные из них вынуждены были скитаться по свету.

Египет и Сан‑Доминго

В египетском походе (1798–1799 гг.) Наполеона польские подразделения не принимали широкого участия. Однако без них не обошлась и эта авантюра Корсиканца – как, впрочем, и большинство бесчисленных больших и малых сражений, которые вела в эпоху наполеоновских войн Франция.

Некоторые польские офицеры в качестве добровольцев приняли участие в африканской экспедиции. Довольно много солдат Первого польского легиона попало на корабли, отправляющиеся в Египет «случайно» – они занимались транспортировкой снаряжения для египетской армии.

Египетская война Наполеона вместо желанной Индии принесла неудачу, разочарование, напрасную гибель многих тысяч солдат и закончилась полнейшим провалом. Но и в этой бессмысленной и трагической для французов военной операции поляки были на высоте.

Поход на Каир, уже в самом начале кампании, поверг наполеоновскую армию в глубокое уныние. «Было то время года, когда уровень Нила самый низкий, – пишет в мемуарах Наполеон. – Все колодцы высохли, и, начиная с Александрии, армия нигде не могла найти воды до самого колодца Беда. Она не была подготовлена к маршу по такой местности. Она сильно страдала от жаркого солнца, отсутствия тени и воды. Она невзлюбила эти обширные пустыни и особенно арабов‑бедуинов».

Вскоре французы начали остро испытывать недостаток продовольствия; не хватало лошадей и, конечно же, незаменимых в этом климате верблюдов. Польский генерал Зайончек и генерал Андреосси вели свои кавалерийские бригады – каждая по 1500 человек – за неимением лошадей пешим строем.

Древняя земля фараонов не желала терпеть пришельцев с севера, с непобедимой армией Наполеона происходило что‑то необычное. Как пишет сам командующий, «армия была охвачена смутной меланхолией, которую ничто не могло преодолеть, она была подвержена приступам тоски, и несколько солдат бросились в Нил, чтобы найти в нем быструю смерть».

Даже некоторые поляки, которые отличались выносливостью, не выдерживают египетского ада. Рассказывает М. Брандыс:

«В первых днях сентября вынуждены были покинуть Египет «из‑за подорванного климатом здоровья» три добровольца‑легионера: полковник Юзеф Грабинский, майор Юзеф Шумлянский и капитан Антоний Гауман…

Протекции Сулковского все трое были «обязаны» своему участию в египетской экспедиции. Невеселым должно было выглядеть это расставание четырех израненных польских офицеров. И если у кого‑то были в это время так называемые «дурные предчувствия», то они быстро и в точности сбылись. Сулковский погиб через несколько недель. Три легионера, «захваченные в пути турецкими корсарами, были брошены в Семь башен и подвалы Терсаны стамбульского арсенала». Молодой отважный капитан Гауман не выдержал страшной турецкой тюрьмы и умер в Стамбуле, двум выжившим после нескольких лет мучений удалось оттуда выбраться. Полковник Грабинский впоследствии попал на Сан‑Доминго, майор Шумлянский во времена Варшавского Княжества был адъютантом князя Юзефа Понятовского».

Арабы на своих резвых лошадках, словно вороны в ожидании будущей добычи, кружили неподалеку от войска, шедшего по левому берегу Нила. Их постоянное присутствие не позволяло отрядам отделяться от армии для поисков продовольствия. По признанию будущего императора французов, положение спас польский бригадный генерал:

«Генералы Зайончек и Андреосси высадились со своею бригадой в дельте и двинулись параллельно армии по правому берегу, не будучи вынуждены вести бои ни с арабами, ни с (другими) врагами; они заготовили припасы в изобилии и доставили их армии. За несколько дней они добыли сотню лошадей, что позволило им вести разведку».

Неоднократно в египетских мемуарах Наполеона упоминается храбрый адъютант‑поляк Сулковский. Его последним подвигом стала битва с отрядом арабов, который в числе 700–800 приблизился к Каиру и надеялся вызвать антифранцузское восстание в городе:

«Адъютант Сулковский выехал из Каира с 200 всадниками, перешел через канал по мостику, атаковал бедуинов, убил некоторых из них и преследовал остальных на расстоянии нескольких лье. Он очистил все окрестности города, но сразу же после этого был ранен. Под ним убили лошадь, он упал на землю и был пронзен десятком копий. Сулковский был поляком, хорошим офицером, членом Института Египта. Его смерть явилась чувствительной потерей».

Впоследствии, большая мечеть с очень высокими стенами, которая господствовала над северной стороной Каира, была превращена в форт; он мог вмещать несколько батальонов солдат и склады. Назвали форт в честь Сулковского.

Адъютанта Наполеона становится жаль еще больше, когда узнаешь, что он обладал феноменальными способностями; и то, что Наполеон назвал Юзефа Сулковского хорошим офицером – самое малое достоинство талантливого во всем человека. Вообще, этот юноша родился явно не для того, чтобы сжимать в руках саблю. Сохранилось воспоминание о нем генерала Михаила Сокольницкого:

«Этот молодой человек был одним из тех блистательных феноменов природы, столь трудно повторимых и столь быстро угасающих, что нам редко удается проникнуть во все их возможности… Я познакомился с ним на девятом году его жизни. Он был известен как чудо‑ребенок, его называли „маленьким ученым“… Память его вобрала все сокровища всеобщей истории, географии и мифологии. Он великолепно разбирался в латинской и греческой литературе и абсолютно свободно, говорил на нескольких живых языках… Он не только знал имена всех известных авторов, но и названия их трудов, а при надобности мог цитировать целые куски малоизвестных произведений… При этих огромных познаниях он никогда не выскакивал, наоборот, ему было неприятно, когда его без нужды заставляли блистать этими изумительными знаниями…»

Похоже, Юзеф Сулковский довольно скоро утратил интерес к наукам и стал готовить себя к военной карьере. На десяти‑ или одиннадцатилетнего мальчика имеется другая характеристика:

«Бог даровал ему все таланты, необходимые для того, чтобы стать добрым христианином, благородным человеком и достойным гражданином своего отечества… Но он не любит систематической работы. Привык к тому, чтобы его воспитывали мягкостью и призывом к чести его, не выносит никакого принуждения. Хотел бы уже в полной мере пользоваться свободой. Имеет непомерно высокое мнение о своих познаниях… Слишком много спит, работает только по приказанию, голова забита фантастическими прожектами… Физическое состояние хорошее, поелику с молодых лет был приучен к различным климатам, различным кушаньям и различным житейским условиям. Не боится ничего… но воображение имеет слишком живое… Короче говоря, находится в том опасном возрасте созревания, когда он может вырасти или очень хорошим, или очень дурным…»

Подрастающий Юзеф по‑прежнему удивлял окружающих своими необычными способностями; он развлекал гостей игрой на фортепиано, скрипке, флейте, но более всего Сулковского интересует военное дело, битвы, осады городов, выдающиеся военачальники… В конце концов, дядя Юзефа, князь Август, был вынужден взять его подхорунжим в свой полк.

Сулковский в 1792 г. с оружием в руках защищает Конституцию 3 мая, а после подавления волнений, как и многие поляки, скитается по свету. Судьба забросила его в Париж; предчувствуя место, где будет жарко, Сулковский просится в Итальянскую армию. И вот, как пишет Брандыс, «в результате многосторонних стараний и протекций «гражданин» Юзеф Сулковский постановлением Директории от 1 мая 1796 года был зачислен в армию Республики в чине капитана a la suite (ожидающего вакансии) и получил направление в штаб‑квартиру генерала Бонапарта».

Необычайно одаренный польский юноша погиб, когда ему было лишь двадцать восемь лет. Как ни кощунственно, однако Сулковский погиб вовремя. По своим взглядам он был бескомпромиссным республиканцам, и был готов сражаться за «Свободу, Равенство, Братство», а его патрон избрал другой путь. Через год после смерти своего польского адъютанта – 9 ноября 1799 г. – Наполеон совершит собственный переворот.

«Вот сцена, – пишет Брандыс, – известная по многим описаниям современников: генерал Бонапарт, окруженный вооруженными гренадерами, врывается в зал заседаний Совета пятисот. Его встречает яростный гул двухсот якобинских депутатов. Возгласы: «Долой диктатора!», «Долой тирана!» – это еще самые мягкие. Представитель Корсики Жозеф Арена кидается на узурпатора с обнаженным стилетом. Случайно присутствующий в зале парламента поляк, некий Шальцер (разве может что‑нибудь произойти без поляков!), закрывает Наполеона собственным телом. Подходят новые гренадеры под командой Иоахима Мюрата. Зять Бонапарта отдает гренадерам приказ: «Вышвырните‑ка мне всю эту публику вон!» Депутаты пытаются защищаться, некоторые выбивают окна, прыгают в сад. Остальных гренадеры выгоняют силой. Революционная республика ликвидирована».

Остальные поляки, как мы видим, были не столь политически щепетильны, как Юзеф Сулковский. Они будут сражаться за Наполеона‑консула, будут умирать за Наполеона‑императора; единожды поверив в счастливую звезду Наполеона‑гражданина, они не изменят ему никогда.

В 1801 г. Наполеон преобразовал слишком громкие для французского слуха польские легионы в три полубригады и один уланский полк. В Европе наступило временное затишье, но поляки, взявшие в руки оружие, желали восстановления своего государства. В это время Наполеон, напротив, не желал воевать с Австрией, Пруссией и Россией, к которым отошли земли его союзников. В общем, вооруженные формирования Домбровского оказались неудобными для Наполеона и лишними в Европе.

Для обиженных поляков нашлось дело на другом конце планеты. Две полубригады заняли место на кораблях, которые отправились в одну из немногочисленных французских колоний – на остров Сан‑Доминго (Гаити). Там местное негритянское население подняло антифранцузское восстание. Посланные самой свободной страной Европы, солдаты, взявшие в руки оружие, чтобы добиться независимости собственной родины, теперь добросовестно уничтожали людей, не желавших быть рабами далекой Франции. Увы! Один из многих парадоксов героической и кровавой эпохи.

В те времена Наполеон уж точно не собирался полякам возвращать независимость. Он находился в состоянии войны лишь с австрийцами, но искал дружбы с двумя другими участниками раздела Польши – Пруссией и Россией. А посему, великий манипулятор бессовестно эксплуатировал польский патриотический подъем в собственных целях. И, поскольку мечты поляков отодвигались на неопределенный срок, то лучше этот воинственный народ отправить подальше от Франции и Европы.

Таким образом, следующая огромная армия опять посылалась на заведомо бесперспективное дело. Причем, таковым борьбу за Сан‑Доминго признал сам Наполеон еще в 1799 г.:

«Французские колонии в Вест‑Индии были потеряны. Предоставление свободы чернокожим и события, происходившие на Сан‑Доминго в течение восьми лет не оставляли надежды на восстановление старой колониальной системы. К тому же возникновение на Сан‑Доминго новой державы, управляемой чернокожими и находящейся под покровительством республики, повлекло бы за собой разорение Ямайки и английских колоний. В этих условиях Франция нуждалась в новой большой колонии, способной заменить ей американские».

Почему Наполеон покорно смирился с потерей Сан‑Доминго тогда – в 1799 г.? Все просто – в то время его волновал более масштабный проект. Корсиканец желал отнять у англичан – ни много ни мало – Индию. Он внимательно изучал индийский поход Александра Македонского и пришел к выводу, что неудача постигла военачальника потому, что армия «не располагала всем необходимым для этого перехода».

Наполеон просчитал все необходимые силы для покорения Индии. Он планировал, «что осенью 1799 г. и зимой 1800 г. он сможет следовать к месту назначения со всей армией или частью ее, ибо 40000 человек, в том числе 6000 на конях, 40000 верблюдов и 120 полевых орудий было, по его мнению, достаточно, чтобы поднять Индостан».

Однако вместо похода в Индию, французы безнадежно завязли в Сирии и были вынуждены вернуться в Египет. А потом их командующий бросил обреченную на гибель армию, с которой собирался захватить едва ли не всю Азию, и отплыл с немногими нужными ему людьми во Францию.

Египетский поход стал первой крупной ошибкой Бонапарта. Второй ошибкой станет экспедиция на Сан‑Доминго. Потом в этой же серии – испанская война и поход в Россию. Наполеон блестяще выигрывал битвы, но в конечном итоге, проигрывал войны.

Да простят нас его кумиры – их будет много везде и во все времена. Блестяще проведенная Битва у Пирамид и множество других больших и малых успешных операций в Египте и Сирии, как, и героические Крестовые походы, оказались напрасным пролитием крови – французской и мусульманской. Мы не собираемся оспаривать гениальность Наполеона. Она проявляется во всех делах – по‑настоящему гениальный человек гениален во всем. Наполеон умел поставить каждого человека в нужном месте, он виртуозно одерживал победы над превосходящими силами противника, Бонапарт мог не только вести за собой французов куда‑угодно, но мог заставить сражаться лично за него покоренные народы, в Египте он смог даже найти общий язык с чуждым мусульманским миром и убедить людей враждебной веры признать власть французов не только разумом, но почти что сердцем. Однако…

Бонапарт не избежал болезни всех великих завоевателей. Успехи на полях сражений развили честолюбие и властолюбие маленького человека с Корсики до голиафских размеров. Он уже не мог остановить свои амбиции – они начали жить своей жизнью, независимо от разума. И уж тем более Франция не поспевала за мечтами своего императора. Возможно, Европа имела бы иной облик и поныне, если бы Наполеон так не спешил. Он не закончил тяжелейшую войну в Испании, а его армия уже переходит Неман на противоположном конце Европы. Возможно (даже, несомненно), все сложилось бы по‑иному, если б Наполеон избрал одного противника: либо Испанию либо Россию. Однако Бонапарт не мог остановиться, поэтому другой вариант развития событий нет смысла даже рассматривать. Увы! Мир не может покориться одному человеку, невозможно поднять такой груз простому смертному – слишком велика наша планета – и в масштабах, и в своем разнообразии. Нельзя соединить вместе все ее части, как нельзя соединить соль и сахар, деготь и мед.

Франция не могла воевать со всем миром, даже если ее вел в атаку гениальный Наполеон. Ресурс не самой большой страны Европы, истощенной непрерывными войнами, не соизмерялся с амбициями величайшего, после Александра Македонского и Гая Юлия Цезаря, честолюбца. Арман де Коленкур поймет задолго до рокового похода в Россию, что мечты императора вышли за пределы разумного: «его гений и его величие охватывают весь мир, но человеческий здравый смысл, то есть обыкновенный человеческий ум, как и разумные географические очертания государств, имеет свои пределы, которых не должны переступать мудрость и предусмотрительность».

Вернемся к экзотической войне, как вернулся к ней Наполеон после того, как потерпела крах компания в Египте, и, соответственно, пришлось отложить до лучших времен покорение Индии. Наполеон обратился к Сан‑Доминго, хотя сам только что убеждал: остров предпочтительнее оставить независимым, так как в этом состоянии он был бы опасен для английской Ямайки и прочих колоний. (Что англичанам плохо – то французам хорошо – такой принцип всегда существовал в наполеоновской политической игре.) Он вдруг передумал: как драчливому ребенку, генералу Бонапарту необходимо было кого‑то побить немедленно, чтобы самоутвердиться. Однако… и журавль улетел, и синица упорхнула из руки – а обратно поймать ее стало делом невозможным.

Восстание рабов на Сан‑Доминго началось в 1791 г., одновременно со свержением короля во Франции. В 1794 г. Национальный конвент отменил рабство, но это мало успокоило почти полумиллионное негритянское население Сан‑Доминго. Плодородный остров привлек внимание испанцев и англичан, в результате война всех против всех пылала на нем целое десятилетие. Французские колонисты с трудом удерживались в прибрежных городах.

В 1801 г. остров лишь формально считался владением Франции; реально власть оказалась в руках вчерашних рабов‑негров, а их вождь – Туссен‑Лувертюр – был объявлен пожизненным губернатором. Наполеон поручил навести порядок в колонии своему другу и родственнику – генералу Шарлю Леклерку (он был женат на сестре Бонапарта – Полине). Для этой цели в его распоряжение поступил экспедиционный корпус почти в 40 тысяч солдат, в число которых входило около 5 тысяч польских легионеров. (Заметим, примерно с такой армией Наполеон рассчитывал добраться до Индии, отобрать ее у англичан и сделать колонией Франции.)

С выделенным количеством солдат трудно не добиться успеха на острове, и поначалу он у Леклерка был. Экспедиционный корпус одержал ряд побед над восставшими, но тут на французов обрушилась эпидемия желтой лихорадки. Болезнь выкосила 25 тысяч солдат, в ноябре 1802 г. умер и сам командующий. Руководство боевыми действиями принял генерал Рошамбо. Он сделал ставку на жестокий террор, но вызвал лишь всеобщую ненависть островитян к французам, был разбит повстанцами и спустя год командования попал в плен к англичанам.

1 января 1804 г. восставшая Сан‑Доминго провозгласила себя независимой республикой Гаити. Франция навсегда потеряла крупнейшую колонию в Вест‑Индии, Наполеон лишился очередного войска, а Полина Бонапарт – мужа. В том же году на острове началась массовая резня белого населения, которое составляло 42 тысячи человек; в результате расовой чистки оно исчезло совершенно.

Жалкие остатки экспедиционного корпуса эвакуировались после поражения Рошамбо во Францию. Среди спасшихся участников экзотической войны оказалось триста поляков. Немногочисленные польские легионеры, прошедшие через ад Сан‑Доминго, чрезвычайно ценились Наполеоном. Они были включены в самую элитную часть – наполеоновскую гвардию. Ветеранам Сан‑Доминго предстояло пройти еще не один круг ада. Во время похода на Россию они состояли при императоре в качестве личных телохранителей.

Выжил ли кто из ветеранов Сан‑Доминго после русской кампании? По крайней мере, один человек нам известен. Генерал Михаил Сокольницкий на острове был начальником штаба польских полубригад. Он и вывел с Сан‑Доминго чудом сохранившихся соотечественников.

Затем мы встречаем бригадного генерала Михаила Сокольницкого сражающимся в Пруссии. В русском походе 1812 г. он возглавляет наполеоновскую военную разведку. Несмотря на высокий чин и должность Сокольницкий так и остался бесстрашным рубакой. В Бородинском сражении он вел в атаку дивизию, при этом получил удар штыком в ногу и пулевое ранение в плечо.

В 1814 г. польский корпус оказался без Отечества и без Наполеона, который весьма туманно обещал это Отечество вернуть. Поляки не знали: с кем им воевать, кому служить и где вообще найти на этой земле клочок земли, где бы можно было спокойно дожить свои дни – некоторые из них непрерывно воевали два десятилетия, и успели состариться в боях. К русскому царю Александру I – фактическому хозяину их родных земель отправилась делегация от наполеоновского Польского корпуса. Возглавил ее генерал Михаил Сокольницкий.

Русский царь обрадовал поляков известием: в отличие от Наполеона, создавшего герцогство Варшавское, он возрождает царство Польское. Правда одна существенная деталь: корона этого царства будет на голове самого Александра I.

В остальном царь был милостив: весь польский корпус принимался на русскую службу, Михаил Сокольницкий получал звание русского генерал‑лейтенанта. Ему было предложено возглавить штаб армии царства Польского. На этом карьера неутомимого воина закончилась. Он умер в сентябре 1816 г. – сказались последствия желтой лихорадки, перенесенной им на острове Сан‑Доминго.

Польская игра Наполеона

В 1806 г. Пруссия объявила Наполеону войну. В этой стране еще прекрасно помнили победы Фридриха II, одержанные в предыдущем столетии. Несчастные прусаки, до сих пор жившие былыми успехами, надеялись, что вполне управятся с корсиканским выскочкой, начавшим активно вторгаться в раздробленные германские княжества, герцогства, графства…

Увы! Прошлые победы – ничуть не признак того, что нация способна побеждать и сегодня. Наполеон в двух одновременных сражениях вдребезги разбил объединенное прусско‑саксонское войско и стал хозяином большей части Пруссии.

Таким образом во власти Бонапарта оказалась часть польских земель, доставшихся Пруссии от разделов Речи Посполитой. Памятуя о преданных поляках, долгие годы сражавшихся под его знаменами, Наполеон отправился, наконец‑таки к берегам Вислы.

Осенью 1806 г. на польский политический небосклон неожиданно вышел князь Юзеф Понятовский – племянник последнего короля Речи Посполитой Станислава‑Августа. Ничего значимого до этого времени не совершивший, Понятовский получает высокий пост в Варшаве, – исключительно благодаря своему происхождению и тому факту, что Наполеон разбил пруссаков.

Прусский генерал Калкрейт, бывший комендантом Варшавы, с ужасом узнал, что Наполеон выступил из Берлина и идет на Познань. «Это послужило сигналом для прусских властей, – рассказывает в своих мемуарах графиня Потоцкая. – Сопровождаемые насмешками уличных мальчишек, они поспешно оставили Варшаву, присоединившись к русским войскам, расположенным лагерем на другом берегу Вислы. Прусский король написал письмо князю Понятовскому, назначив его губернатором Варшавы и начальником несуществующей национальной гвардии. Он просил при этом позаботиться о безопасности жителей, уверяя, что не считает никого более достойным такого важного дела. Между тем пруссаки, уходя, не оставили ни одного ружья, и князю пришлось вооружить около сотни людей копьями и дрекольем, чтобы занять ими караулы».

Состояние польских земель, ограбленных ближайшими соседями, вызвало смешанные чувства у тех, кто их посетил в те времена – что‑то среднее между жалостью, разочарованием, презрением и сочувствием. Впечатлениями делится барон де Марбо, оказавшийся на берегах Вислы с корпусом маршала Ожеро:

«Мы теперь в Польше, самой бедной и самой несчастной стране Европы… От самого Одера больше не было больших дорог. Мы шли по зыбучим пескам или по ужасной грязи. Большинство земель было не обработано, а немногие жители, которые встречались на нашем пути, выглядели неописуемо грязными».

Наполеону не было дела до внешнего вида поляков, его не волновало экономическое состояние края. Главное, что поляки умели хорошо сражаться, а императору французов было нужно множество рук, умеющих держать саблю и ружью – потому что планы у него были наполеоновские. Но вот беда, поляки хотели и могли сражаться, но предпочитали не за Францию, а за собственную родину. Сдержанно вели себя те поляки, что не поддались эйфории от наполеоновских побед и собственных мечтаний, которые не услышали от Наполеона то, что, прежде всего и более всего, желали услышать.

Барон де Марбо описывает игру Наполеона с польским героем – Тадеушем Костюшко, окончившуюся ничейным результатом:

«Сам император утратил свои иллюзии, ведь прибыв сюда ради восстановления независимости Польши, он надеялся, что все население этой обширной страны как один поднимется при приближении французских армий, однако никто из жителей даже не пошевелился!.. Напрасно для возбуждения энтузиазма поляков император приказал послать письмо знаменитому генералу Костюшко, руководителю последнего польского восстания и пригласить его присоединиться к своей армии. Однако Костюшко продолжал мирно жить в Швейцарии, куда он скрылся после восстания. На упреки, которые ему делали по этому поводу, он ответил, что слишком хорошо знает нерадивость и беспечность своих соотечественников, чтобы иметь смелость питать надежду на то, что им удастся освободиться даже при помощи французов. Не сумев привлечь на свою сторону Костюшко, император, желавший, по крайней мере, воспользоваться его известностью, обратился от имени этого старого поляка с воззванием к населению Польши, но ни один поляк не взялся за оружие, хотя наши части заняли многие провинции бывшей Польши и даже ее столицу. Поляки не соглашались браться за оружие до того, как Наполеон не объявит о восстановлении Польши, а Наполеон не собирался принимать такое решение до того, как поляки не поднимутся против своих угнетателей, а они этого не сделали».

Истинную причину отказа Костюшки от сотрудничества Наполеон раскрывает в мемуарах генерала Жомини:

«Он требовал полного восстановления своего Отечества, а я не мог зайти так далеко и связать себя, объявляя намерение восстановить государство, которого две трети принадлежали Австрии и России. Это бы значило прекратить совершенно всякую возможность сближения с Россией и, в тоже время, вооружить против себя Австрию».

Впрочем, простые поляки, не постигшие тонкостей политической игры, встретили французов широчайшими объятьями. Утром 21 ноября 1806 г., спустя несколько дней после ухода прусаков из Варшавы, в польскую столицу вступил первый французский полк.

«Как описать тот энтузиазм, с которым он был встречен! – читаем в мемуарах графини Потоцкой. – Чтобы понять наши чувства, надо подобно нам все потерять и снова обрести желанную надежду. Эта горсть храбрецов предстала перед нами как гарантия независимости, которую мы ожидали от великого человека, подчинившего себе весь земной шар.

Общий энтузиазм достиг высшей степени. Вечером город был сказочно иллюминирован. В этот день властям не пришлось заботиться о размещении прибывших героев – из‑за них спорили, их разрывали на части. Жители, не знавшие французского языка, пустили в ход язык, общий для всех народов: всевозможные аллегорические знаки, пожатия рук, радостные восклицания – все было пущено в ход, дабы дать понять дорогим гостям, что к их услугам предоставляется от чистого сердца все, что имеется в доме, включая винный погреб.

На улицах и площадях были накрыты столы, провозглашались тосты за будущую независимость, за храбрую армию, за великого Наполеона, с французами целовались, братались, поили их – и кончилось тем, что солдаты спьяна совершили ряд неблаговидных поступков, сразу охладивших общий энтузиазм».

На следующий день неаполитанский король Мюрат «с необычайной пышностью вступил со своей свитой в Варшаву верхом, сияя раззолоченными мундирами, разноцветными султанами, золотыми и серебряными нашивками». Этот наполеоновский маршал любил блеск, и даже в битвах выделялся экзотическими нарядами, заметными издалека. От смерти Мюрата спасало, пожалуй, только то, что противники желали его непременно захватить в плен, но не убить. «Во всем костюме самым замечательным был султан – трехцветный, развевавшийся всегда в самых опасных местах битвы, – рассказывает Потоцкая. – Поляки, восхищенные подобной храбростью, с радостью заменили бы этот славный султан польской короной».

Несостоявшийся священник, волей случая получивший неаполитанскую корону, Мюрат был очарован аристократизмом польского князя, который оказал ему самый блистательный прием. Так как Мюрат любил все блестящее, то в письме к Наполеону охарактеризовал Юзефа Понятовского с самой положительной стороны.

Тем временем, в Познань прибыл сам Наполеон. Поляки почему‑то не проявили должного энтузиазма при его встрече. Возможно, им изрядно насолили своей наглостью уже прибывшие французские войска, а может быть они были разочарованы тем, что не услышали от первого же француза, что Польша отныне независима.

По словам графини Потоцкой, «было решено послать ему навстречу депутацию, но сделать это было не так‑то легко. Все выдающиеся люди страны оставались в своих поместьях, выжидая исхода события, а находившиеся под властью русского императора держались в стороне. Перед ними был опыт прошлого, и они отлично знали, что маленький неосторожный поступок повлечет за собой конфискацию имущества.

Наконец вышли из затруднительного положения, послав навстречу победителю трех незначительных лиц. Наполеон своим орлиным оком сразу оценил эту депутацию и обратился к ним с банальной речью, в которой не было ничего, что бы могло поддержать надежду, появившуюся с его прибытием.

Принц Мюрат все же дал понять властям, что император вступит в город с некоторой торжественностью, хотя бы для того, чтобы послать блестящую статью в «Монитер». Тотчас же принялись воздвигать триумфальные арки и колонны, готовить иллюминацию и сочинять поэтические надписи, но все эти приготовления оказались напрасными: Наполеону вздумалось обмануть всеобщее ожидание – он прибыл в четыре часа утра на скверной лошаденке, которую ему дали на последней почтовой станции».

Противоречивые намерения будут часто сменять друг друга в голове Наполеона, когда он ступил на землю самых преданных своих воинов (после французов), сражавшихся за него в Италии, Египте, Испании и на Сан‑Доминго. Генерал Жомини описывает исторический момент от лица Бонапарта:

«Новый театр войны открылся передо мною; мне суждено было увидеть эту древнюю страну анархии и свободы; поляки ждали моего прибытия, чтобы присоединиться ко мне. Кто знает историю средних веков, тот поймет, какие необъятные выгоды мог я извлечь из Польши; но, чтобы в одно время сделать из нее оплот против России и уравновесить могущество Австрии, надобно было восстановить ее вполне. Только продолжительной и весьма счастливой войной мог я этого достигнуть: мои министры не соглашались, что наступило для этого благоприятное время; Талейран, дряхлый и устаревший, вздыхал о своих парижских палатах, и вовсе не желал зимней прогулки в Польшу; он был против войны; но Маре соглашался со мною, видя огромные выгоды и возможность успеха. Обещания Домбровского и Зайончека были увлекательны. Торжественное посольство великой Польши под предводительством Дзялыньского утвердило мои намерения, уверив меня в поспешном наборе войск, так называемой посполиты (род восстания, в котором каждый дворянин садится на коня и ведет известное число своих крестьян)».

Внезапно возникшая надежда окончить дело с Пруссией миром, кардинально меняет планы Наполеона насчет поляков; многолетние надежды преданных союзников с легкостью перечеркиваются:

«Мои приказания были уже готовы, когда записка, поданная мне одним из приближенных ко мне генералов, поколебала мое намерение. Он мне представил самыми живыми красками выгоды заключения союза с Пруссией, которую простить было бы великодушно, и которую можно бы было увеличить всеми польскими землями, присоединенными в последнее время, сохранив этим землям их народность: это было средство получить перевес, которого требовала моя политика и получить его, не подвергая себя превратностям бесконечной войны с Пруссией, Россией и Австрией».

Наполеон вовсе не собирался сражаться с тремя сильнейшими европейскими державами ради того, чтобы создать Польшу. Он готов вернуть Пруссии польские земли и лицемерно доказывает, что этот акт представляет «выгоду для поляков, от слияния их с образованным и промышленным народом».

Предательства поляков не свершилось только потому, что на помощь к прусскому королю спешила русская армия, и прусаки предпочли сразиться с Наполеоном, да и французский император грезил о новых победах над старым врагом. Итак, война вновь разгорелась, а вместе с ее продолжением возросли надежды поляков.

Вечером по приезду в Варшаву Наполеон принял официальную депутацию от польских властей и тех, кто пользовался влиянием в крае. Вся Варшава с нетерпением ждала окончания этой встречи. Депутаты вышли от Наполеона озадаченными, удивленными, разочарованными, но отнюдь не восхищенными. Среди тем, предложенных Наполеоном на встрече, большинство не касалось судьбы Польши. Лишь настойчивее и громче других из уст императора прозвучала фраза, обращенная к полякам:

– Самоотвержение, жертвы, кровь – неизбежны! Без этого вы никогда ничего не достигнете.

«Но в этом потоке слов у него не вырвалось ни одного, которое можно было бы принять за обещание, – разочаровалась вместе с прочими поляками графиня Потоцкая. – Даже самые благоразумные вернулись с этой аудиенции недовольные, но с твердым решением сделать все, что подскажут им честь и любовь к родине.

Не медля ни минуты, все занялись военными делами: набором солдат и пр. Жертвовали все по мере возможности, а то немногое, что оставляли себе, французы не стеснялись брать силой.

Хотя Наполеон и упомянул о недостатке усердия польских вельмож, все же я утверждаю, что ни в одной стране не принесено было с такой готовностью столько жертв, как у нас.

Редкий день не приносил известия о каком‑нибудь добровольном приношении. Когда оказался недостаток в деньгах, мы послали всю нашу серебряную посуду на монетный двор».

Наполеон, долгие годы использовавший мужественных польских воинов, стал холоден с поляками, когда вступил на их землю. Причина была и в том, что пришел час решать судьбу польских земель, оказавшихся под властью Наполеона. Правильнее было отдать их народу, заслужившему право на родину кровью на полях битв, но большая политика не позволяла совершить благородный, справедливый и вполне логичный поступок. И Наполеон, овладевший центральной Польшей вместе со столицей, обвиняет… поляков в том, что они не добились собственной государственности:

«Несмотря на благородный порыв, произведенный мною в Познани и в Варшаве, поляки не оправдали вполне моих ожиданий. Характер этого народа пылкий, рыцарский, легкомысленный: у них все делается по увлечению, ничего по системе. Их восторг силен; но они не умеют ни направить, ни продлить его. Те, которые последовали за моими знаменами, показали чудеса храбрости и преданности. Я плачу им здесь долг моей благодарности; но как нация, Польша могла более сделать. Это произошло не от людей, но от обстоятельств. Если бы Польша имела более сильный и более многочисленный средний класс, то она бы восстала за нас в массе. Может быть, если бы дали полякам другой план и систему, и опору более твердую, нежели саксонский дом, то они со временем успели бы сохранить самостоятельность и независимость своего отечества. – После многочисленных обвинений в адрес поляков, Наполеон наконец‑то отыскивает собственную вину за эту неразрешимую ситуацию (как истинно великий человек, он способен признать и собственные ошибки). – Не в моем духе было делать вещи вполовину; но я так действовал в Польше, и впоследствии раскаялся. Впрочем, в моем политическом положении едва ли можно было поступить иначе».

По знаменитому Тильзитскому миру (1807 г.) герцогство Варшавское, образованное из польских территорий, находившихся во владении Пруссии, было передано Саксонии. Правитель последней, возведенный Наполеоном в ранг короля, сумел стать другом и союзником Франции в нужный момент – в общем, вовремя понравиться человеку, который занимался перекройкой политической карты Европы. По словам графини Потоцкой, «мы принадлежали саксонскому королю, которому Наполеон отдал нас или, вернее, присоединил, не зная, что делать с Великим герцогством Варшавским, которое он создал мимоходом, предоставив теперь времени и обстоятельствам его расширение».

Все, что происходило и существовало в этом мире, Наполеон стремился охватить своим взором; герцогство Варшавское отнюдь не являлось исключением. «Правление, дарованное нам Наполеоном, своей формой напоминало внутренний распорядок рейнских государств и сосредоточивалось в руках семи министров, составлявших совет во главе с председателем. Эта гептархия, отличаясь па первый взгляд национальным оттенком, на самом деле была всецело подчинена влиянию французского резидента, который являлся для края настоящим проконсулом с властью, почти не ограниченной. Правда, в особо исключительных случаях дозволялось обращаться с просьбой к самому императору через посредство статс‑секретаря, состоявшего при короле и ведавшего исключительно делами великого герцогства».

Между тем, Наполеон собирался и далее использовать поляков в своей политике и в войне со всем миром, а поляки не утратили надежды вернуть собственную государственность.

Чтобы не дать угаснуть польской мечте, Наполеон, великодушно присоединял к герцогству Варшавскому территории, которые отбирал у прежних расхитителей польских земель – Австрии и Пруссии. Подобная щедрость испортила добрые отношения французского императора с русским, и в конечном итоге привела обе державы к 1812 г. Дело было так: в очередной войне Наполеона с Австрией в 1809 г. Россия теперь уже в качестве союзницы Франции выставила 30‑тысячную армию. Сражались русские весьма неохотно, чем и заслужили недовольство Наполеона.

Тем не менее, Австрия была в очередной раз побита Корсиканцем, и союзники приступили к поеданию кусков австрийского пирога. Россия не прочь была полакомиться, хотя ее амбиции абсолютно не соответствовали военному участию. По условиям Шенбрунского мира (10 октября 1809 г.) Австрия потеряла огромнейшую территорию с населением в 3,5 млн. жителей. Существенно приросло древними польскими землями Варшавское герцогство, Россия получила лишь небольшую часть восточной Галиции.

«Заключение Шенбрунского договора, – приходит к выводу М. Богданович, – было началом несогласия между С.‑Петербургским и Тюльерийским дворами. Наполеон первый подал тому повод, включив в договор условие, «чтобы участок восточной Галиции, уступаемый австрийским правительством России, не заключал в себе Брод – единственного пункта, имевшего некоторую важность по значительной торговле своей. Но еще более неприятно было императору Александру увеличение герцогства Варшавского, могшее возбудить в поляках несбыточные надежды. Несогласия, возникшие по этому предмету, подали повод к другим спорным делам и – наконец – к явному разрыву».

Наполеон скоро понял главную причину недовольства Александра. Несчастные беззаветно преданные Корсиканцу поляки даже не подозревали: с какой легкостью их кумир может их же предать… А это была просто игра хитрейшего на планете человека, который привык обманывать абсолютно всех. Чтобы до поры до времени усыпить бдительность Александра, Наполеон готов пообещать невероятное. 14 октября 1809 г. французский министр иностранных дел герцог Кадорский писал русскому канцлеру графу Румянцеву:

«… Император Наполеон не только не желает поселить надежд на восстановление Польши, но готов содействовать во всем том, что может изгладить о ней память. Его величество согласен, чтобы слова Польша и Поляки исчезли не только из всех договоров, но даже из истории. Нынешнее герцогство Варшавское составляет не более десятой части прежней Польши. Возможно ли, чтобы из такой небольшой области возникло обширное государство?»

Александр не слишком полагался на слова Наполеона и его министров. В Петербурге составили конвенцию о том, что Польша не будет восстановлена никогда. Ее подписал (5 января 1810 г.) французский посланник Коленкур; чтобы окончательно успокоить Александра, оставалось только Наполеону поставить подпись под документом. Однако ратификация конвенции подорвало бы доверие к Наполеону свободолюбивых поляков. А посему французский император продолжал раздавать словесные обещания о том, что он никогда не будет способствовать никакому предприятию, клонящемуся к восстановлению Польши, но автографом конвенцию так и не удостоил. В Петербурге периодически меняли текст конвенции, но волокита, длившаяся весь 1810 г. не привела ни какому результату.

И в следующем году Наполеон продолжает уверять Александра в том, что не собирается восстанавливать польскую государственность, но взамен желает, чтобы тот закрыл глаза на перекройку политической карты остальной Европы. Своих лучших воинов – поляков – Наполеон готов предать, но за высокую цену. 28 февраля 1811 г. он пишет «брату своему» российскому императору:

«Люди вкрадчивые, возбуждаемые Англией, клевещут на меня Вашему Величеству: «Я хочу – по словам их – восстановить Польшу». Я мог это сделать в Тильзите, имея случай быть в Вильно через двенадцать дней после сражения при Фридланде. Если бы я хотел восстановить Польшу, мне легко было бы, при заключении Венского договора, получить согласие Австрии на уступку принадлежащих ей польских провинций, возвратив древние владения и приморские области сей державы. Я мог бы восстановить Польшу в 1810 году, когда все русские войска были обращены против турок. Я мог бы это сделать и теперь, не выжидая пока Ваше Величество окончите войну с Портою, что по всей вероятности, будет в продолжение наступающего лета. Ежели я не восстановил Польшу, имея к тому столько удобных случаев, то очевидно, что я вовсе не имел такого намерения. Но если я не желаю изменять положение Польши, то имею право также требовать, чтобы никто не вмешивался в мои распоряжения по сю сторону Эльбы».

Новые легионы

Поляки попадали в армию Наполеона различными путями, и часто они приходили готовыми обученными солдатами. Разделенный народ воевал в армиях противников Бонапарта: австрийской, прусской и русской. Барон де Марбо в своих мемуарах описывает характерный случай:

После Аустерлицкого сражения Наполеон осматривал озеро, на льду и в водах которого погибло множество русских и австрийских солдат. Вдруг он заметил на льдине человека в форме русского унтер‑офицера – всего в орденах и раненного в бедро.

Раненый также увидел, что на него обратил внимание император со своим эскортом. Унтер‑офицер «приподнявшись, как только мог, на локоть, … воскликнул, что воины всех стран становятся братьями после того, как битва окончена, и попросил о своей жизни у могущественного императора французов».

Он мог рассчитывать на милость, ибо в те времена еще воевали без смертельной ненависти к врагу. Битва являлась своеобразным рыцарским поединком, и к поверженному противнику относились благожелательно‑снисходительно. Обычно пленных сразу же отпускали на свободу, взяв с них обязательство: не воевать против победителя определенное время (полгода или год). Другое дело, что в нашем конкретном случае проблематично было помочь человеку на льдине в центре озера.

Храбрец Марбо вместе с артиллерийским лейтенантом разделись ради этого в декабре, подплыли к раненому и вытащили его из ледяной воды.

Наполеон подождал, пока врач сделает перевязку русскому, а затем подарил ему несколько золотых монет. Пленнику дали сухую одежду, закутали в теплые одеяла, а на следующий день перевезли в госпиталь.

«Он был литовцем, – рассказывает Марбо о дальнейшей судьбе пленника, – и родился в провинции бывшей Польши, присоединенной теперь к России, потому, как только он выздоровел, то заявил, что хочет служить только императору Наполеону. Он присоединился к нашим раненым, когда их увозили во Францию, и впоследствии был взят в польский легион. Он стал унтер‑офицером гвардейских улан, и каждый раз, когда встречал меня, он на своем очень экспрессивном наречии выражал крайнюю благодарность».

С началом войны с Пруссией (1806 г.) Наполеон все чаще вспоминает своих преданных поляков. Завоевателю необходим надежный союзник, и поляки подходили на эту роль идеально. Ведь Пруссия владела значительной частью коренных польских земель, в том числе столицей – Варшавой. Для того чтобы в очередной раз воспламенить тлевший энтузиазм поляков, необходима была самая малость – дать им надежду. И Наполеон (осторожно и дозировано) в нужный момент произносил именно те слова, которые угнетенная нация желала услышать.

Бонапарту не удалось сделать знаменем борьбы самого известного польского бунтаря – Костюшко, и тогда он воспользовался прежними боевыми соратниками. Из Италии в Берлин прибыл «отец» первых польских легионов – Ян Домбровский. Он и разнес среди соотечественников оброненную Наполеоном фразу: «Если поляки докажут, что они достойны иметь независимость, они ее получат».

В Берлине оказалось множество поляков: ветераны итальянских походов во главе с Домбровским, бывшие пленные австрийских и прусских армий, сюда потянулись горячие головы с польских земель. 19 ноября 1806 г. Наполеон принял делегацию из Варшавы во главе с графом Дзялыньским. Патриоты услышали заветные слова, но за мечту необходимо было платить кровью:

«Франция никогда не признавала раздела Польши…, – произнес Наполеон на встрече с поляками. – Если я увижу в польской армии тридцать‑сорок тысяч человек, я объявлю в Варшаве Вашу независимость, и это будет непоколебимо. Именно в интересах Франции и всей Европы Польша должна быть свободной. Предлагаю Вам не прекращать борьбы. Ваша судьба находится в ваших собственных руках».

Что ж…, поляки были готовы проливать кровь за свободу родины.

Из пленных и дезертиров – поляков служивших в войсках Австрии и Пруссии – в сентябре 1806 г. был образован Северный легион. Его возглавил ветеран Египетской кампании генерал Зайончек. (В марте 1807 г командование легионом принял князь Михал Радзивилл.)

После прихода французов в Польшу в 1806 г. неутомимый Ян Домбровский обратился с призывом к нации. В короткий срок было набрано около 30 тысяч человек. Первые добровольцы вместе со вспомогательными баденскими войсками и французской дивизией составили 10‑й корпус (около 15 тысяч воинов) под командованием маршала Лефевра. Поляки участвовали в осаде стратегически важного города Данцига, сражались во многих битвах на полях Пруссии.

Сомо‑Сьерра

Жаркие бои кипели и на другом конце Европы. Однако испанская война шла совсем не так, как обычно протекали молниеносные наполеоновские походы против австрийцев и прусаков: одно‑два генеральных сражения, и побежденная сторона подписывала мир на условиях победителя. Побед на этой земле было мало, и они ничего не значили, а только ожесточали воинственных испанцев. Поражений французы познали гораздо больше – причем, жестоких и болезненных. Война велась совсем не по благородным европейским правилам, когда пленные отпускались тотчас же после битвы, и победители с побежденными праздновали окончание войны за одним столом.

Наполеон, как всякий великий человек, просчитывал все на шаг вперед, еще не начав войну в Испании, он спланировал ее послевоенное политическое будущее; он прекрасно знал состояние испанской армии, и потому туда были посланы новобранцы и недостаточно опытные генералы – набраться боевого опыта и получить первое крещение огнем противника. Он не предвидел, что против французов поднимется весь народ Испании, что вспыхнет беспощадная партизанская война – доселе ему неизвестная.

Национальный характер испанцев сильно отличался от характера австрийцев или прусаков, и он не оставлял завоевателям ни единого шанса на победу. Как пришел к выводу барон де Марбо, «у испанцев есть огромное достоинство – даже если их разбивают, они никогда не теряют мужества. Они убегают, собираются вдалеке и возвращаются через несколько дней, снова полные уверенности в победе. Победы не случается, но уверенность никогда не исчезает!..»

Летом 1808 г. в Андалузии французская армия Дюпона оказалась в чрезвычайно трудном положении. Она могла сражаться и уйти с потерями, но малодушный командующий пошел, как ему казалось, более легким путем. О дальнейшей судьбе армии рассказывает воевавший в это время в Испании барон де Марбо:

«За исключением батальона г‑на де Сент‑Эглиза (который заявил, что не исполняет приказов генерала‑военнопленного), вся армия генерала Дюпона из 25 тысяч человек сложила оружие. Тогда испанцы, уже ничего не опасаясь, отказались соблюдать пункты капитуляции, в которых говорилось о возвращении французов на родину. Они не только объявили их военнопленными, но обращались с ними недостойно, и дали возможность крестьянам убить несколько тысяч солдат!

Только Дюпон, Вендель и несколько генералов получили разрешение вернуться во Францию. Офицеров и солдат сначала держали на старых судах, стоящих на якоре на рейде Кадиса. Среди них началась такая сильная эпидемия лихорадки, что испанские власти, испугавшись, что болезнь распространится на весь Кадис, перевезли оставшихся в живых на пустынный остров Кабрера, где не было ни воды, ни жилья! Каждую неделю им привозили несколько тонн солоноватой воды, гнилые сухари и немного соленого мяса. Несчастные французы жили там почти как дикари, без одежды, белья, лекарств, не получая никаких известий ни о своих семьях, ни о Франции, а чтобы как‑то укрыться, были вынуждены рыть себе норы, как дикие звери!.. Это продолжалось шесть лет до заключения мира в 1814 году. Почти все пленники умерли от лишений и горя…

Когда император узнал о байленской катастрофе, его гнев был тем более ужасен, что до сих пор он считал, что испанцы такие же трусы, как итальянцы, что крестьянский мятеж – это единственное, на что они способны, что несколько французских батальонов за несколько дней легко справятся с ними. Теперь он плакал кровавыми слезами, видя уничтожение своих знамен. Французские войска потеряли репутацию непобедимых!..»

После катастрофы Дюпона Наполеон лично отправился в Испанию. На этот раз с императором шли не новобранцы, но ветераны европейских полей сражений.

30 ноября 1808 г. французы приблизились к ущелью Сомо‑Сьерра. То была последняя серьезная преграда на пути к Мадриду, а потому испанцы сделали ее неприступной. На горной дороге стояла батарея из 16 орудий, а общую численность испанских войск оценивают в 8–9 тысяч человек.

Французская пехота принялась карабкаться по склону. Однако она натолкнулась на такой шквальный огонь сверху, что даже присутствие императора не вдохновило ее на чудо. Потратив три часа на бесплодные попытки, солдаты дивизии Рюффена, щедро усыпали телами убитых и раненых подножие непреступного перевала и откатились в долину.

Разгневанный Наполеон приказал генералу Монбрену бросить на испанские позиции польский эскадрон шеволежеров – личную гвардию императора. Наполеон всегда бережно относился к гвардии; она использовалась только в критической ситуации – когда чаша весов в битве склонялась на сторону неприятеля. В данном случае можно было подождать подхода артиллерии и основных сил, но слишком зол был император на испанцев и собственных солдат. Неудачная кампания требовала подвига здесь и сейчас. Поляки должны утереть нос французам, чувством стыда Наполеон надеялся заставить соотечественников храбро воевать.

Монбрен, прекрасно знакомый с местностью и позициями врага, произнес, что невозможно силами кавалерии сломить испанскую защиту. «Невозможно!? – воскликнул Наполеон. – Я не знаю такого слова!» В следующий миг он послал приказ об атаке командиру польского эскадрона. Распоряжение было отправлено с ординарцем – графом Филиппом де Сегюром – который нам известен, как автор красочных мемуаров о походе Наполеона на Москву.

Наполеон знал, кому можно поручить смертельно опасное дело и при этом быть уверенным в успехе. Любитель похвастаться, и обычно скупой на похвалы другим (особенно если это не его единоплеменники) – барон де Марбо не смог не отметить одну черту поляков:

«Поляки обладают только одним достойным качеством, но обладают им в высшей степени: они очень храбры».

150 кавалеристов прокричали «Да здравствует император» и пошли в легендарную атаку против тысяч испанцев, находившихся на неприступной позиции. Пули и картечь выкашивали на протяжении безумной атаки людей и лошадей десятками. Но тех, что прорвались к испанским позициям, никто и ничто не могло остановить. Артиллерийская прислуга была изрублена в считанные мгновения. Многотысячная армия в ужасе обратилась в бегство от горстки храбрецов. Поляки настолько хорошо сделали свою работу, что наступавшие за ними егеря практически не понесли потерь.

От польского эскадрона не осталось и трети, все офицеры были убиты, либо ранены. Ординарец Наполеона – граф де Сегюр – также получил ранение; руководствуясь чувством долга перед людьми, которым он привез смертельный приказ, будущий генерал и автор «Похода в Россию» также принял участие в этой знаменитой атаке.

Битва на перевале Сомо‑Сьерра – один из немногих героических эпизодов в хронике позорной Испанской войны, и вписали его своей кровью поляки.

Графиня Валевская

Эта женщина, пожалуй, самое известное оружие в борьбе за независимость Польши. Другое дело – не самое действенное, потому что Наполеон привык пользоваться женской красотой, но голову терял ненадолго; разве что, в пору юности своей – от страсти к умудренной опытом Жозефине Богарне.

Мы не найдем в биографии Ганнибала, посвятившего жизнь борьбе с Римом, ни одной женщины; Наполеон не таков, он успевал заниматься всем: и войной, и политикой, и любовью. Можно восхищаться исключительным разнообразием интересов Наполеона… Впрочем, если браться сразу за все, то неизбежно в каком‑то деле проявляются результаты недосмотра, и в войне у гениального корсиканца гораздо больше просчетов, чем у гениального пунийца – при том, что ресурсы и возможности были явно не в пользу последнего. Однако вернемся к теме…

Польки понравились Наполеону. На балу в Варшаве он не смог сдержать своего восторга, и обращаясь к Талейрану, громко воскликнул:

– Сколько хорошеньких женщин!

«Император, как и офицеры, отдавал должное красоте полек, – рассказывает герцог де Ровиго. – Он не мог устоять перед чарами одной из них, любил ее нежно, и, в свою очередь, также был любим ею. Ей воздавали почтение вследствие ее победы, осуществившей ее желания и гордость сердца. Когда на императора обрушились удары судьбы, ее любовь и нежность не испугались опасности, и только она одна осталась ему верной подругой».

Эта одна была молодой графиней Марией Валевской.

«Она была так восхитительна, что напоминала собой головку Грёза. Ее глаза, рот и зубы были прелестны, ее улыбка была так пленительна, взгляд так кроток, а вся она была так обворожительна, что никто и не замечал неправильности черт ее лица. Выйдя замуж шестнадцати лет за семидесятилетнего старика, которого никто никогда не видел, она занимала в свете положение молодой вдовы, ее молодость давала повод к многочисленным пересудам, и если Наполеон был ее последним любовником, то, по общему убеждению, он не был первым», – так характеризует графиня Потоцкая избранницу Наполеона. Светская львица не упускает случая в своих мемуарах передать многочисленные сплетни, которые являются непременными спутниками, когда речь идет о любовном приключении великого человека.

В рассказах Потоцкой чувствуется и элемент некой зависти, проявившийся в стремлении унизить даму сердца императора:

«Когда Наполеон выразил желание прибавить к числу своих побед и польку, ему была выбрана как раз такая, какая для этого и требовалась, а именно – прелестная и глупая».

Тем не менее, Потоцкая, даже помимо своей воли, указывает на благородные черты Валевской, которая отказалась от подарка в виде бриллиантовых украшений. Связь императора с польской графиней была нечто большее, чем многочисленные интрижки истосковавшихся по женской ласке французских офицеров с благосклонно принимавшими их ухаживания польскими дамами. «Но то время, накладывая на все свой отпечаток, – пишет польская мемуаристка, – придало и этой так легко начавшейся связи оттенок постоянства и бескорыстия, которые совершенно сгладили неприятное впечатление от их первой встречи и поставили графиню Валевскую в ряду интересных людей эпохи».

Немудрено, что красота полек соблазнила французского императора. Ею восхищается и русский офицер И. Лажечников, пришедший в Польшу в 1813 г. вслед за бегущей наполеоновской армией:

«Как прелестна полька! Покоится ли на роскошном диване: это Венера, ласкающая дитя любви на коленах своих, окруженная Играми, Смехами и Негой, в час, когда ожидает к себе величественного Марса или нежного Адониса! Кружится ли в мазурке: это милая Флора, играющая с Зефиром! Собирает ли милостыню для бедных, скрывая род и прелести свои под флером скромности: это существо, которому в древние времена вознесли бы алтари! Полька одевается прелестно. Стан ее – стан нимфы: Купидон во младенчестве своем мог бы окружить его ручонками своими. Посмотрите на ножку ее: она вылита по форме ноги медицейской Венеры; она обута Грациями! Каждое движение польки есть жизнь, каждое изъяснение ее – душа! Никто скорее ее не оживит скучного общества, никто, конечно, скорее не воскресит мертвых чувствований нелюдима и не образует по‑своему сердца каждого мужчины. Пустите в круг живых полек молодого человека, вышедшего из рук природы неловким, необразованным, холодным к изящному, – и вы увидите, как он переменится в школе сей, вы увидите, как развернутся в нем ум, дарования и чувства! Нередко случалось, что ненавистник мрачных лесов Польши оставался умирать под тенью липы, осеняющей дом какой‑нибудь милой сарматки…

Вот портрет польки, наскоро снятый с природы! Жалею, что должен его испортить, сказав то, что я слышал о нравственности их. Я повторю здесь чужие слова, собственных моих замечаний на сей предмет не успел я еще сделать.

Польки воспитываются для общества, а не для домашней жизни, не для супруга. Кажется, их образуют для того только, чтобы блистать в большом кругу, водить за собой толпу поклонников и греметь наружными достоинствами. Делать счастье одного есть удел немногих из них. Ветреность, непостоянство суть отличительный их характер. Нигде нет столько разводов, как в Польше. Сколько здесь женщин, которые, разведясь с двумя мужьями, выходили за третьего; сколько таких, которые новыми супругами куплены у старых за высокую цену!..»

Мария Лончиньская родилась в 1786 г. в многодетной семье польского дворянина, который рано умер, оставив вдове шестеро детей различного возраста. Большинство историков объясняют вступление юной Марии в брак с вчетверо старшим ее графом Анастазием Колонна‑Валевским беспросветной бедностью семьи. Версия вполне логичная, но польский биограф Марии Валевской – Мариан Брандыс – утверждает, что до нищеты семье Лончиньских было столь же далеко, как от Варшавы до ближайшей звезды:

«Сохранившиеся ипотечные книги показывают, что владения Лончиньских, состоящие из Кернози и деревень Керноска, Соколов и Чернев, оценивались в 1806 году в 760 000 флоринов. Весьма значительная сумма по тем временам. Причем это были благополучные владения, в минимальной степени отягощенные долгами. Мария принесла мужу в приданое 100000 флоринов наличными. Стало быть, Валевский со своими обширными, но заложенными латифундиями был для Лончиньских не бог весть какой партией».

Брандыс намекает, что причина неравного брака может быть в том, что первенец у Марии родился слишком скоро – самое большее, спустя шесть месяцев после бракосочетания. Впрочем, не будем слишком категоричны в утверждении ранней порочности польской героини, так как и Брандыс не слишком углубляется в свое предположение.

Тем не менее, супруги были вполне довольны друг другом. Мария в письме к своей подруге превозносит «доброту, вежливость и такт» мужа. А граф Анастазий Валевский, в свою очередь, бесконечно благодарен теще, пани Эве Лончиньской, за то, что «удостоив его руки своей чудесной дочери… сделала его счастливейшим человеком».

Сцену первой встречи Наполеона и Марии М. Брандыс передает устами французского историка‑наполеоноведа Фредерика Массона. Единственное, что возмутило польского историка: встреча могла состояться в Блоне, либо Яблонной, но не в Броне:

«1 января 1807 года император, возвращаясь из Пултуска в Варшаву, останавливается на миг, чтобы сменить коней у ворот города Броне (!). Народ ожидает там освободителя Польши. Восторженная, кричащая толпа, заметив императорскую карету, бросается к ней. Карета останавливается. Генерал Дюрок вылезает и прокладывает себе дорогу к почтовой конторе. Входя туда, он слышит отчаянные крики, видит простертые в мольбе руки, женский голос обращается к нему по‑французски: „О, сударь, вызволите нас отсюда и сделайте так, чтобы я могла увидеть его хоть бы минуту!“ Дюрок останавливается: это две светские дамы, затерявшиеся в толпе крестьян и ремесленников. Одна из них, именно та, что обратилась к нему, кажется ребенком: блондинка с большими глазами, мягкими и наивными, полными благоговения. Ее нежная кожа, по розовому оттенку напоминающая чайную розу, алеет от смущения. Невысокого роста, но чудесно сложенная, гибкая и округлая, она само обаяние. Одета очень просто. На голове ажурная шляпа с черной вуалью. Дюрок уловил все с одного взгляда; он высвобождает обеих женщин и, предложив руку блондинке, подводит ее к дверце кареты. „Ваше величество, – говорит он Наполеону, – взгляните на ту, которая ради вас подвергала себя опасности быть раздавленной в толпе“. Наполеон снимает шляпу и, наклонившись к даме, заговаривает с нею, но она, потеряв голову от обуревающих ее чувств, восторженно восклицает, не дав ему докончить. „Приветствую вас, тысячекратно благословенный, на нашей земле, – восклицает она. – Что бы мы ни сделали, ничто не может должным образом выразить наших чувств, которые мы питаем к вашей особе, и нашей радости, которую мы испытываем, видя, как вы вступаете в пределы нашей родины, которая ждет вас, дабы восстать из праха!“ В то время как она задыхающимся голосом произносит эти слова, Наполеон внимательно вглядывается в нее. Он берет находившийся в карете букет цветов и подает ей. „Сохраните его, мадам, как свидетельство моих добрых намерений. Надеюсь, что мы увидимся скоро в Варшаве, где я хотел бы услышать признательность из ваших уст“. Дюрок возвращается на свое место рядом с императором; карета быстро удаляется, какое‑то время еще видна помахивающая императорская треуголка».

Мимолетное знакомство с Наполеоном произвело на Марию неизгладимое впечатление, по крайней мере, так описывает ее состояние Ф. Массон:

«Проводив взглядом императорскую карету, она долго стоит на месте, как зачарованная. Чтобы заставить ее очнуться, подруге пришлось окликнуть ее, толкнуть ее. Она старательно заворачивает тогда в батистовый платок букет, который поднес ей император, садится в карету и возвращается к себе только поздно ночью».

Как ни странно, восторженная блондинка запала в душу Наполеона, и он страстно желал увидеть ее вновь. Поскольку Наполеон всегда привык получать желаемое, то их мимолетное знакомство было обречено на продолжение.

В январе 1807 г. в Варшаве состоялся бал с участием Наполеона; случайно или нет, но присутствовала на празднике и Мария Валевская. Французский император не сводил с нее глаз, но чем больше наблюдал Наполеон за своей мечтой, тем мрачнее становилось его лицо. Оказалось, что томная блондинка с изумительной фигурой безумно понравилась не только ему одному. Генерал Бертран и адъютант князя Невшательского – Луи де Перигор, не замечая мечущего молнии взгляда императора, вели упорную осаду крепости под названием Мария Валевская. На острове Святой Елены за несколько недель до смерти, Наполеон со смехом поведает эпизод на балу своему верному генералу Монтолону:

«Нисколько не подозревая, что я имею виды на мадам Валевскую, оба наперегонки ухаживали за нею. Несколько раз они переходили мне дорогу, особенно Луи де Перигор. Под конец это мне надоело, и я сказал Бертье, чтобы тот немедленно отправил своего адъютанта Перигора за сведениями о шестом корпусе, действующем на реке Пассарга. Я полагал, что Бертран окажется умнее, но того свели с ума глаза мадам Валевской. Он не отходил от нее ни на шаг, а во время ужина прислонился к подлокотнику ее кресла так, что его эполеты терлись об ее бело‑розовую спину, которой я восхищался. Раздраженный до крайности, я хватаю его за руку, подвожу к окну и даю приказ немедленно отправиться в штаб‑квартиру принца Жерома и доставить мне донесение, как идут осадные работы под Бреслау. Не успел еще бедняга уехать, как я пожалел, что поддался дурному настроению. Я наверняка вернул бы его, но подумал, что присутствие Бертрана при Жероме может быть мне полезным».

Часто приходится читать, что в ответ на приглашение на танец, поступившее от императора, Мария Валевская ответила: «Я не танцую». Но это уже чрезвычайно глупая выдумка, не имеющая ничего общего с реальностью. Отказать в танце Наполеону – это, по меньшей мере, невежливо, а по большому счету, признак идиотизма, которого мы в пани Валевской не находим.

«На другой день после бала я был удивлен необычным возбуждением императора, – рассказывает его камердинер Констан. – Он вставал, ходил, садился, снова вставал, мне казалось, что я так и не закончу его туалет». Наконец Наполеон принялся писать Марии Валевской письма.

Первое письмо, которое улетело к польской графине вместе с букетом цветов, более походило на приказ, чем на объяснение в любви:

«Я видел только Вас, восхищался только Вами, жажду только Вас. Пусть быстрый ответ погасит жар нетерпения… Н.»

В это время Наполеон находится на вершине своего могущества, подобным тоном он разговаривает с европейскими монархами, но только маленькая обворожительная полячка отказывается подчиняться приказам самого важного в Европе человека. Послание императора осталось без ответа. Недоуменный Наполеон строчит новое письмо и прилагает к нему очередной букет. Привыкший повелевать, император превращается в обычного просителя, причем, довольно жалкого:

«Неужели я не понравился Вам? Мне кажется, я имел право ожидать обратного. Неужели я ошибался? Ваш интерес как будто уменьшается по мере того, как растет мой. Вы разрушили мой покой. Прошу вас, уделите немного радости бедному сердцу, готовому Вас обожать. Неужели так трудно послать ответ? Вы должны мне уже два… Н.»

Как приказ, так и просьба, не удостоились ответа. В третьем письме изворотливый Корсиканец принимается за шантаж:

«Бывают минуты, когда слишком большое возбуждение гнетет, вот как сейчас. Как же утолить потребность влюбленного сердца, которое хотело бы кинуться к Вашим ногам, но которое сдерживает груз высших соображений, парализующих самые страстные желания. О, если бы Вы захотели! Только Вы можете устранить препятствия, которые нас разделяют. Мой друг Дюрок все уладит. О прибудьте, прибудьте! Все ваши желания будут исполнены. Ваша родина будет мне дороже, когда Вы сжалитесь над моим бедным сердцем. Н.»

Как истинная патриотка – Мария Валевская – не могла оставить без ответа многообещающую фразу: «Ваша родина будет мне дороже…».

Вольность нравов тех времен позволяла Марии Валевской некоторые шалости, тем более, к измене ее склоняла вся Польша. Наблюдая, как при взгляде на молодую графиню вожделенным огнем загорались глаза Наполеона, поляки дружно принялись толкать Марию в постель Корсиканца, и даже ее собственный муж уговаривал молодую супругу быть вежливее с императором.

Наконец, на правительственном уровне было решено уложить Марию в постель Наполеона. Депутаты прислали графине письмо, в котором были строки, оправдывающие измену:

«Будучи мужчиной, Вы, сударыня, пожертвовали бы своей жизнью ради честного и правого дела во имя родины. Будучи женщиной, Вы не можете служить ей таким образом, Ваша природа не позволяет этого. Но существуют другие жертвы, которые Вы можете принести и к которым Вы должны себя принудить, даже если они Вам неприязненны».

Итак, Мария, уступая всеобщему желанию соотечественников, отправляется на первое свидание с человеком, от которого зависела судьба Польши. Первая ее попытка была позорно провалена, уж слишком великую ношу на нее возложили поляки. Как только молодая женщина оказалась наедине с Наполеоном, она, по рассказу Массона, «вскрикивает, вскакивает, хочет бежать, ее душат рыдания. Эти слова являют ей вдруг весь ужас, всю заурядность, всю позорность поступка, который она должна совершить. Он стоит удивленный. Впервые встречается он с такой реакцией…»

Если б Наполеон в это время овладел Марией, это явилось бы самым настоящим изнасилованием. А силой император привык брать города и государства, но не женщин. На этот раз Наполеону удается быть великодушным, а Марии получилось уйти после общения с ним столь же верной своему престарелому мужу, как и до визита.

«Осуши слезы, моя сладкая трепетная голубка, и ступай отдыхать, – слышит молодая графиня на прощание. – Не бойся больше орла, он не применит к тебе никакой иной силы, кроме страстной любви, а прежде всего он хочет завоевать твое сердце. Потом ты полюбишь его, он будет для тебя всем – понимаешь, всем!»

Между тем, добрейший император французов вырвал у нее обещание повторить свой визит завтра. Потерявший голову Наполеон не довольствуется обещанием, и пишет новое письмо вслед уехавшей Марии. К посланию прилагается великолепная брошь, украшенная бриллиантами. Графиня Валевская вернула драгоценность императору, избавившись таким поступком от подозрений в меркантильности и заслужив уважение поляков всех последующих поколений.

На следующий день карета императора прибывает за ней, у Марии нет ни единого шанса отказаться. Наполеон был хмур и озабочен, предыдущий галантный кавалер остался во вчерашнем дне. Брандыс передает сведения из разных источников о том, что происходило далее:

«Постепенно он приходит в сильное возбуждение, гнев, не то настоящий, не то наигранный, ударяет ему в голову: «Я хочу! Ты хорошо слышишь это слово? Я хочу заставить тебя, чтобы ты полюбила меня. Я вернул к жизни имя твоей родины, она теперь существует благодаря мне. Я сделаю больше. Но знай, как эти часы, которые я держу в руке и которые разбиваю сейчас на твоих глазах, – имя ее сгинет вместе со всеми твоими надеждами, если ты доведешь меня до крайности, отталкивая мое сердце и отказывая мне в своем».

Она цепенеет от его ярости, теряет сознание. «Глаза его разили меня, – цитирует дословно записки своей прабабки граф Орнано. – Мне казалось, что я вижу страшный сон, всей силой воли я хотела очнуться, но хищность его взгляда приковала меня. Я слышала стук его каблуков, бьющих в несчастные часы. Я вжалась в угол дивана… холодный пот струился по мне, я дрожала…»

«…бедная женщина падает на пол… – заканчивает эту сцену Массон. – А когда приходит в себя, она уже не принадлежит себе. Он рядом с нею и отирает слезы, которые капля за каплей текут из ее глаз».

Вот, значит, как все свершилось: с простого насилия начался один из знаменитейших романов истории!»

С тех пор графиня Валевская каждый вечер приезжала во дворец Наполеона и терпеливо ожидала награды, обещанной за свои ласки – независимости Польши.

Слухи о том, что Наполеон неплохо устроился в Варшаве, достигли Жозефины. Встревоженная креолка порывается приехать к нему; она почувствовала соперницу, равных которой еще не было. Но слишком поздно. В по‑прежнему нежных письмах Наполеон рассказывает Жозефине о собственной непомерной занятости, о грязных польских дорогах, скверной поре года, и вообще о том, что здешний климат ей совсем не подойдет.

В то же время Бонапарт никому не прощает даже мечтательного взгляда в сторону его «польской жены». Баварский принц Людвиг Август Виттельсбах принадлежал к числу недальновидных поклонников пани Валевской. Кто‑то из окружения Наполеона тут же настоятельно посоветовал принцу упаковывать чемоданы; и немец поспешил убраться из столицы герцогства Варшавского, хотя государственные интересы требовали его нахождения подле императора.

Наполеон использовал Марию не только как любовницу, но и как шпионку; причем, как описывает Массон, весьма хитроумно:

«И совершенно внезапно, – приводя этим в полнейшее замешательство свою собеседницу, – он переходит к салонным сплетням, ко всяким историйкам, к пикантным анекдотам. Он хочет, чтобы она рассказывала ему о частной жизни каждого, с кем он встречается. Его любопытство ненасытимо и распространяется на самые мелкие подробности. Везде, где бы он ни был, – а здесь, где на карту поставлены такие важные интересы, особенно, – он этим способом составляет себе мнение о правящем классе.

Из всей совокупности этих мелких фактов, – которые запечатлеваются у него в памяти и до которых он так жаден, что удивляет своей осведомленностью слушающую его женщину, – он делает свои выводы, и она замечает тогда, что сама же дала ему в руки оружие против себя самой; она протестует, она возмущается его выводами, и стычка кончается тем, что он, похлопывая ее по щеке, говорит ей: «Моя милая Мария, ты достойна быть спартанкой и иметь отечество».»

В апреле 1807 г. Наполеон сделал местом своего пребывания прусский замок Финкенштейн; почти вслед за ним здесь появляется и графиня Валевская. Из этого замка управлялась Европа, Финкенштейн стал ее сердцем, но польская графиня остается не причастной ко всему этому организму. Хотя ей и приписывают некоторые политические интриги, Мария ведет затворнический образ жизни и фактически ни с кем не общается, кроме Наполеона. Графиня пыталась скрыть свое моральное падение от всего мира и потому за несколько недель своего здесь проживания не переступала порог апартаментов Наполеона никогда.

«Император приказал приготовить помещение рядом с его покоями, – вспоминает камердинер Констан. – Мадам В. поселилась там и уже не покидала замка в Финкенштейне, тем более что ее старый муж, оскорбленный в своем достоинстве и в своих чувствах, не хотел принять под свой кров женщину, которая его оставила. Все три недели пребывания императора в Финкенштейне жила с ним мадам В…Все это время она проявляла самую возвышенную и бескорыстную привязанность к императору. Наполеон как будто, со своей стороны, понимал эту ангельскую женщину; ее поведение, полное доброты и самоотверженности, оставило во мне неизгладимое воспоминание. Обедали они обычно вдвоем, так что я был свидетелем их бесед – живого и возбужденного разговора императора и нежного и меланхоличного мадам В…В отсутствие Наполеона мадам В. проводила время в одиночестве, читая или же наблюдая из‑за занавесок за парадами и военными учениями, проводимыми императором. Такой же, как поведение, была и ее жизнь, размеренная и всегда одинаковая…»

Как пишет Брандыс, «то, что в Варшаве императору могло казаться только мимолетной страстью, в Финкенштейне приобрело черты прочной связи». Мы не знаем, насколько долг перед Польшей переродился у Марии в сердечную привязанность, но, покидая Финкенштейн, она подарила Наполеону кольцо с надписью: «Если перестанешь меня любить, не забудь, что я тебя люблю».

Потом графиня Валевская колесит за Наполеоном по всей Европе: в начале 1808 г. она гуляет с переодетым до неузнаваемости Наполеоном по парижским улицам; в 1809 г. Валевская посещает Шенбрунн под Веной – то была летняя резиденция австрийских императоров, которую Наполеон по праву победителя сделал своей временной главной квартирой; поляки встречают свою знаменитую соотечественницу в венском театре.

Во время пребывания в австрийской столице Валевская забеременела. Для Наполеона это событие имело величайшее значение. Дело в том, что у них с Жозефиной так и не появилось детей. Изворотливая креолка обвиняла в сложившейся ситуации Наполеона, однако маленькая польская графиня убедила императора и всех сомневающихся, что с деторождением у него все в порядке.

Беременность Марии заставила Наполеона позаботиться о наследнике… Увы! Не о том, что носила под сердцем Мария, а о другом…, который должен родиться от другой. Наследник должен иметь древнюю родословную, являться представителем правящей европейской династии. Ведь сыну Наполеона (по замыслу самого Бонапарта) предстояло править Европой, и его должны признать законным монархом все народы. Сын от жены польского графа совсем не подходил для великой исторической роли. А потому, Наполеон, после развода с безутешной Жозефиной, взял в жены дочь недавно побитого им австрийского императора. Пока Наполеон был занят хлопотами, связанными с предстоящей женитьбой на эрцгерцогине Марии‑Луизе (практичный Корсиканец даже выбрал невесту с одинаковым именем, чтобы не путаться в постели), другая Мария отправилась рожать незаконного отпрыска Наполеона в родовое имение престарелого мужа – Валевицы.

Подобное благоразумие стоило Наполеону многих душевных мук; правнук Марии Валевской – граф Орнано – утверждает, что сразу после того, как Мария призналась в беременности, «император чуть было не предложил ей корону».

Скоро в метрической книге ближайшего к Валевицам костела появится следующая запись:

«Село Валевицы. Одна тысяча восемьсот десятого года мая седьмого дня. Перед нами, белявским приходским священником, Служителем Гражданского Состояния Белявской гмины Бжезинского повята в Варшавском Департаменте, предстал ясновельможный пан Анастазий Валевский, Староста Варецкий в Валевицах, имеющий жительство семидесяти трех лет от роду, и явил нам дитя мужеска пола, каковое родилось в его дворце под нумером один мая четвертого дня сего года в четыре часа пополудни. Заявив, что рождено оно от него ясновельможной Марианной Лончиньской, дочерью Гостыньского старосты, двадцати трех лет от роду, и что желает он дать ему три имени Флориан, Александр и Юзеф…»

Хотя Анастазий Валевский усыновил сына Наполеона, но его отношения с женой окончательно разладились; поздней осенью 1810 г. Мария Валевская окончательно перебирается в Париж вместе с полугодовалым Александром и пятилетним первенцем.

По распоряжению Наполеона гофмаршал Дюрок снял для нее великолепный особняк. «Каждое утро император посылает к ней за распоряжениями. К ее услугам предоставлены ложи во всех театрах, перед нею открыты двери всех музеев. Корвизару поручено заботиться о ее здоровье; на Дюрока возложена обязанность снабжать ее в самой широкой степени материальными средствами и заботиться вообще о ее удобствах. Император дает ей ежемесячную пенсию в десять тысяч франков». Однако их встречи были не частыми; кроме прочих сложностей, Наполеон был женат на дочери австрийского императора и ждал от нее законного наследника. Впрочем, о своей «польской жене» Бонапарт не забывал, но еще больше помнил о сыне‑бастарде.

5 мая 1812 г. двухлетний Александр получил существенный подарок от своего настоящего отца. Процитируем лишь два параграфа акта Наполеона:

«Статья 1. Владения, находящиеся в Неаполитанском королевстве, названные в приложенном перечне, составляющие часть наших личных земель, даруются графу Александру‑Флориану‑Жозефу Колонна‑Валевскому для образования майората, который мы учреждаем для него, жалуя ему титул графа Империи.

Статья 2. Владения эти будут наследоваться потомством названного графа Валевского прямым и законным, внебрачным или усыновленным, в порядке первородства по мужской линии».

Итальянские владения, пожалованные Наполеоном Александру Валевскому, состояли из 69 усадеб либо земельных участков, сдаваемых внаем; они приносили около 170 тысяч франков годового дохода.

«15 июня 1812 года – за неделю до начала «второй польской войны», – рассказывает Брандыс, – Наполеон подписал в главной квартире в Кенигсберге патент, дарующий Александру Валевскому звание графа Империи. В патенте описан и герб нового графа; он составлял сочетание трех элементов: занесенного меча, гербового знака так называемых «военных графов», золотой колонны, напоминающей о «Колонне» Валевских, и обвязанного вокруг нее серебряного платка со свисающими концами, взятого из родового герба Лончиньских – «Перевязь».»

По всей вероятности, Наполеон планировал своего внебрачного сына сделать королем Польши. В этом намерении нет ничего удивительного, ведь своего пасынка Евгения Богарне он одарил итальянской короной.

Мария Валевская с началом 2‑й Польской кампании перебралась из комфортного безмятежного Парижа в неспокойную, окруженную враждебными государствами, Варшаву.

Брак с Анастазием Валевским формально еще существовал, но фактически стал обузой для обеих сторон. Она решается на развод и, что удивительнее всего, получает свободу. Хотя в католической стране разойтись супругам было сложно, однако у Марии Валевской имелись слишком веские причины. Их перечисляет М. Брандыс:

«Приговор варшавского консисторского суда от 24 августа 1812 года, расторгающий брак Валевских, приводит в качестве обоснования расторжения «отсутствие непринужденного согласия со стороны Валевской и насилие, учиненное над ее чувствами». Бригадный генерал Бенедикт Юзеф Лончиньский, который выступал тогда в качестве главного свидетеля на бракоразводном процессе и признался, что вместе с матерью вынудил сестру вступить в этот брак, – передал в своих показаниях отчаяние Марии в ту минуту, когда вел ее под венец: «Она ужасно плакала, была столь ослаблена рыданиями, что я еле довел ее до алтаря, мне казалось, что она коченеет в моих руках…» А во время венчания «она была так подавлена скорбью и рыданиями, что нельзя было понять, что она произносит вслед за ксендзом».»

Наполеон не смог исполнить свои обещания насчет независимости Польши, но у него есть сильное оправдание – Россия попросту съела Великую армию. Действительно хотел он восстановить независимость Польши ради прекрасных глаз пани Валевской, либо он, как многие мужчины, использовал самые неслыханные посулы, чтобы уложить женщину в постель – мы никогда не узнаем.

1 января 1813 года пани Валевская забрала с собой двоих сыновей и следом за бежавшим Наполеоном отправилась в Париж.

В столице Франции Марию часто видят в обществе Жозефины – отвергнутая императрица и нечасто посещаемая любовница нашли общий язык. Среди близких знакомых Валевской мы встречаем и широко известных особ: писательница баронесса Жермена де Сталь и герцогиня де Монтебелло, вдова знаменитого маршала Ланна. Как всегда в окружении графини много польских офицеров,… и в последнее время слишком часто стали замечать среди ее гостей генерала родом из Корсики. Брандыс передает некоторые его биографические данные:

«Дивизионный генерал граф Филипп‑Антуан д'Орнано, командующий императорскими кирасирами, всего лишь на два года старше Марии, но биография у него богатая. Он из старинного корсиканского рода, который, как и Валевские, считает себя в родстве с римским родом Колонна. Род Орнано – клан военных, за триста лет они дали французской армии трех маршалов и пять генералов. Филипп‑Антуан через свою мать Изабеллу Бонапарт находится в близком родстве с императором. Верный родовой традиции, он уже имеет на своем счету ряд блистательных военных подвигов, особенно в испанской и русской кампаниях. В битве под Москвой он прославился, отбив атаку десяти тысяч казаков атамана Платова. Поляки знают Орнано еще по Сан‑Доминго, где он служил адъютантом генерала Леклерка и приобрел знаменитость как, пожалуй, единственный офицер во всей экспедиции, которому удалось не пострадать от желтой лихорадки. Следует добавить, что тридцатилетний генерал Орнано принадлежит к самым красивым и блистательным французским кавалеристам и что с первой встречи с Валевской он влюблен в нее по уши».

И вот настало время крушения созданной Наполеоном империи. Весь его двор бежал, исчезла супруга Мария‑Луиза вместе с маленьким сыном. Император принял яд, который носил при себе со времени Малоярославецкой битвы, но он оказался просроченным и вместо смерти прибавил к душевным мучениям еще и физические. Наполеон попросил придворного врача дать лучший яд, но тот в ужасе бежал вслед за остальными. В это время Наполеона навещает Мария Валевская. Ее напрасный визит описывает Констан:

«Когда мадам В. прибыла в десять, я вошел в кабинет, чтобы доложить об этом императору. Он лежал в постели, погруженный в свои мысли. Не ответил мне ни словом. Только после того, как я повторил, он буркнул: „Попроси подождать!“ Она сидела в примыкающей комнате, я же составлял ей компанию. Часы тянулись бесконечно. Она все ждала. Наконец стало тяжело смотреть на ее глубокое, тихое страдание. Я снова пошел туда. Император не спал. Но он был так глубоко погружен в свои раздумья, что снова не ответил мне. Наконец, когда уже настал день, мадам В. покинула дворец из опасения, что ее увидят. Спустя какое‑то время император вышел и сказал, что хочет ее принять. Я рассказываю ему все, ничего не скрывая. Наполеон был тронут до глубины души: „Бедная женщина! Как она должна была принять это к сердцу. Констан, это для меня очень прискорбно. Как только увидишь ее, объяснись за меня. Ведь у меня столько… столько забот“. Бросив слова почти со злостью, он стал судорожно тереть рукой лоб».

Когда Наполеон, отвергнутый миром, оказался на острове Эльба, его не навестила в ссылке ни первая горячо любимая жена – Жозефина Богарне, ни вторая, благородных кровей жена – Мария Луиза, – приехала на остров отвергнутая им Мария Валевская.

Вечером 1 сентября 1814 г. в глубокой тайне в самом пустынном месте острова высадилась женщина с мальчиком. Наполеон настолько боялся, что о визите на остров «польской жены» станет известно Марии‑Луизе, что не осмелился разделить ложе с любовницей. Рассказывает Брандыс:

«В горной обители гостей ждал ужин. После ужина отправились на отдых. В домике, откуда были выселены монахи, приготовили две комнатки для Марии и ее сестры. Император ночевал в палатке под деревьями. Под утро разразилась гроза. Разбуженный громыханием, Наполеон покинул палатку и перебрался «в ночном одеянии» в комнату Марии. «Наверное, он знал, что его прекрасная полька боится грозы, и хотел ее успокоить», – пишет историк Андре Кастелло, завершая этим предположением подробное описание первого дня пребывания Валевской на Эльбе.

Следующий день прошел в идиллической атмосфере. Наполеон был весел и беззаботен, ласкал маленького Александра, нежно беседовал с Марией, показывал им обоим видную вдали Корсику, рассказывал о своем детстве. Вспоминая спустя много лет этот чудесный день, Александр Валевский писал: «Удивительно, я был маленьким ребенком и все же отлично помню домик, в котором мы жили, помню Наполеона и все, что он мне говорил, припоминаю его палатку и даже сопровождающих его генералов».

В полдень в честь гостей был устроен завтрак под навесом, с участием польских офицеров из находящегося на Эльбе эскадрона легкой кавалерии полковника Павла Ежмановского. Один из приглашенных принес флейту и играл на ней мазурки и полонезы. Император оживился настолько, что пригласил Марию танцевать».

Тем временем, жители Эльбы решили, что приехала императрица Мария‑Луиза, и собирались ее приветствовать. Наполеон был в ужасе; он опасался, что жена узнает о визите любовницы и не приедет к нему. Марии с сыном было приказано уехать, и она безропотно, хотя и с обидой, 3 сентября покинула остров. А Мария‑Луиза даже не собиралась посещать Наполеона, бывшая французская императрица находила утешение в крепких объятиях графа Нейперга.

В начале 1815 г. Мария Валевская получила известие о смерти своего бывшего мужа; так она стала абсолютно свободной даже по канонам христианской морали. Она могла выйти замуж за того, кто преданно любил ее долгие годы. И вновь смятение в ее душу внес Наполеон, как собственно, внес смятение и во всю Францию и Европу, вырвавшись с Эльбы на свои Сто дней. Марии удалось встретиться с обожаемым Наполеоном и даже поплакать в его объятьях. Однако разбитый Бонапарт отказался взять ее на остров Святой Елены, дабы не подмочить уготованную им самим репутацию мученика.

7 сентября 1816 г. в Брюсселе, после долгих колебаний, Мария Валевская обвенчалась с Филиппом‑Антуаном д'Орнано. По словам Массона, этот брак огорчил пленника Святой Елены:

«Император, – рассказывает один из его товарищей, – всегда сохранял чрезвычайно нежные чувства к г‑же Валевской, и не в его характере было позволять тем, кого он любил, любить что‑нибудь кроме него».

Впрочем, «польская жена» Наполеона недолго принадлежала его генералу и родственнику. 9 июня 1817 года, она родила сына Рудольфа Огюста, но к осени состояние самой Марии ухудшилось. Еще во время беременности польский врач нашел у нее полное истощение организма и застарелую болезнь почек. Умерла она 11 декабря 1817 года, лишь четыре дня назад встретив 31‑ю годовщину своего рождения.

Сын Наполеона и Марии Валевской прожил жизнь, наполненную великими событиями и приключениями – в общем, он не канул в безвестность вслед за смертью своего великого отца. Мы ограничимся тем известием, что Александр Валевский в 1855 г. занимает при Наполеоне III пост министра иностранных дел Франции. В общем, это был не тот случай, когда природа, создав гениального человека, отдыхала на его детях.

Князь Понятовский

Приходилось читать, что Юзеф Понятовский обязан своим возвышением неблаговидному поступку. А именно тем, что угодил Наполеону в качестве сводника: князь отправил в постель Бонапарта Марию Валевскую, которая имела неосторожность тому понравится. Но графиня Потоцкая, например, утверждает, что именно Талейран «своей услужливостью устроил первое свидание Наполеона с графиней Валевской и устранил встретившиеся препятствия» – что вполне было в духе хитрейшего из министров.

Если быть справедливым, то Понятовский первой высокой должностью был обязан прусскому королю. После бегства прусского коменданта Варшавы, монарх попросил позаботиться о порядке в городе Понятовского. Так последний стал комендантом столицы, и с тех пор его имя значится в списке первых лиц герцогства Варшавского.

Племянник последнего короля Речи Посполитой Станислава Августа Понятовского у многих вызывал зависть. К его выдвижению ревностно относились ветераны наполеоновских походов генералы Домбровский и Зайончек. В вину Понятовскому ставили то, что он до 1806 г. никоим образом не боролся за независимость родины, кроме участия в восстании Тадеуша Костюшко. Но ведь он участвовал в восстании и во главе дивизии стоял на самом опасном участке – оборонял Варшаву…

А по большому счету, поляки в Италии, в Египте и на Гаити проливали кровь, мягко говоря, не совсем за свободу Польши. И, если разобраться, то они вовсе незаслуженно обвиняли Понятовского, что тот воевал под знаменами Австрии. Из служивших под теми же знаменами и был образован известный Северный легион. И воевал Понятовский против турок, а не против соотечественников. Но его упрекают за полученные награды от Австрии и России, презрительно именуют австрияцким генералом. Понятовский пришел, когда родине понадобилась его сабля, а владеть ею отменно (и не только ею) князь научился за время службы в австрийской армии.

Своей жизнью Юзеф Понятовский доказал, что высокие должности нужны ему не для того, чтобы иметь личную выгоду, но чтобы сражаться впереди всех. Наполеон доверил Понятовскому пост военного министра; он возглавил армию герцогства Варшавского, которую сам же и создавал. Естественно, чем выше пост, тем меньше надежды услышать о человеке что‑то хорошее. Абсолютно любые люди, наделенные властью, подвергались злословию, так было во все времена. Маршал Даву, в 1807 году исполнявший обязанности генерал‑губернатора герцогства Варшавского не переносил на дух Понятовского. Наполеоновский военачальник искал недостатки в личной жизни князя, и утверждал, что Понятовский неспособен справиться со своими государственными обязанностями, пока, наконец, не признался, что главный недостаток князя в том, что он был патриотом:

«Утвержденный в своем министерстве и имеющий доступ в Совет министров, князь Йозеф Понятовский станет хозяином армии. Он использует свое влияние, чтобы назначить своих сторонников на все важные посты. Такое правительство будет отражать не столько национальные интересы, сколько интересы одной партии, и я повторяю, что эта партия не будет профранцузской».

Графиня Потоцкая в мемуарах любит превознести собственную особу, и соответственно унизить людей, с которыми ей приходилось сталкиваться; в своем произведении талантливая писательница не гнушалась и слегка приврать. От нее досталось и Наполеону, и Мюрату, и Валевской; только когда графиня рассказывала о Юзефе Понятовском, восторг и восхищение звучали в каждой строчке:

«Трудно представить себе человека, более достойного, чем князь, командовать пятьюдесятью тысячами храбрецов, служивших под его начальством. Солдаты его обожали, так как он делил с ними все опасности и лишения, и по малейшему его знаку бросались исполнять то, чего другие добивались суровой дисциплиной. В его характере соединялись необычайные контрасты. Будучи полным господином у себя дома, он все же охотно шел на уступки из любви к спокойствию, но при трудных обстоятельствах, которыми была полна его жизнь, он проявлял мужественную энергию: с этого момента частный человек уступал место общественному деятелю, для которого достоинство родины было дороже всего. Подобная смесь героизма со слабостью была удивительна еще и потому, что в ней совершенно не было места самолюбию, а тем более тщеславию. Быть может, история поставит ему это в упрек: ведь то исключительное положение, которое он занимал, могло бы возвысить его до трона и таким образом обеспечить существование родной страны. Тем не менее, его благородные качества, необычайное мужество и славная смерть сделал и из него героя, чье высокочтимое имя осталось навсегда дорогим для его родины».

Мы не будем в этой главе уделять много внимания Понятовскому, так как с ним неоднократно придется сталкиваться в процессе дальнейшего повествования.

Несколько слов скажем об армии Герцогства – любимом детище князя Понятовского: она была вполне приличной по европейским меркам тех времен, а для карликового, в сущности, государства – даже огромной. С составом армии Варшавского герцогства знакомит полковник Д. Бутурлин в книге «История нашествия императора Наполеона на Россию»:

«Армия Герцогства Варшавского в 1811 году состояла из 17‑ти полков пехотных, 1 кирасирского, 11 уланских, 2 конно‑егерских и 2 гусарских. Каждый пехотный полк состоял из 3‑х батальонов, а батальон из 840 человек; кавалерийские полки составлены были из 4‑х эскадронов, в каждом по 160‑ти человек. Кроме сего находился еще один полк пешей артиллерии, один полк конной артиллерии и один саперный батальон. Три пехотных и два кавалерийских полка употреблены были в Испании. Войска, оставшиеся в Герцогстве, по приведении их в полный комплект, долженствовали составить более 45 000 человек. В начале 1812 года Наполеон дал повеление сформировать во всех пехотных полках еще четвертые батальоны, вместе с коими армия Герцогства Варшавского простиралась почти до 60 000 человек».

К слову сказать, по сведениям того же Бутурлина, у саксонского короля (под властью которого и находилось герцогство Варшавское) армия насчитывала всего 29 670 человек.

Накануне войны между Александром и Наполеоном разгорелось своеобразное соревнование: кто лучше польстит полякам. И надо заметить, перед величайшим личным обаянием Александра не могли устоять даже враги. 26 апреля 1812 г. российский самодержец прибыл в Вильно, чтобы провести смотр стоявшим здесь войскам, а заодно поближе познакомиться со своими ненадежными подданными. М. Богданович описывает необычное противоборство двух императоров:

«Император Александр, в короткое время пребывания своего в Вильно, привлек к себе жителей Литвы благодушием и ласковостью, составлявшими отличительные черты его характера. Многие польские магнаты, обвороженные приветливым общением с ними российского монарха, предлагали ему объявить себя владыкою Польши. Наполеон, опасаясь, чтобы нравственное могущество Александра не распространилось на Варшаву, решил послать туда резидента, который мог бы противодействовать влиянию русского правительства красноречием, пышностью, и в особенности – деятельностью и всевозможными происками. Выбор Наполеона пал на Прадта, архиепископа мехельнского. В числе наставлений ему данных сказано было: «доведите поляков до восторга, но не до безумия».»

Перед недюжинным обаянием Александра не устояли те, кто лично имел с ним беседы; остальная Литва ждала Наполеона.

В поэме А. Мицкевича «Пан Тадеуш», названной еще при жизни автора «Энциклопедией польской жизни», ксендз с несвойственным священнослужителю восторгом сообщает судье последние слухи:

«…Наполеон идет уже сюда,

Сдаются крепости ему и города,

Ведет он армию, какой еще дотоле

Не видано нигде и не увидят боле;

А с этой армией и наша, говорят,

И наши там штыки на солнышке горят,

И белые орлы через леса и горы

Летят сюда, в Литву…»

Этот отрывок из первого перевода поэмы на русский язык, произведенный Николаем Бергом, изданный в 1875 г. Но прежде русского перевода, «Пан Тадеуш» попал ко мне на белорусском языке. Настолько эмоциональнее белорусский перевод, настолько сильнее в нем надежды участников диалога на грядущую войну и связанную с ней независимость,… что я не сразу даже нашел этот кусочек текста в варианте Берга. Впрочем, можно привести и белорусскую версию слов ксендза (она не представит особой сложности для русскоязычного читателя):

«Тут справы важныя, мой брат: вайна і годзе!

Вайна за Польшчу! Браце! Будзем на свабодзе!

Вайна вось‑вось пачнецца! Едучы таёмна

Сюды, фарпосты бачыў я ўжо каля Нёмна.

Напаляон збірае гэтулькі народу,

Што свет не помніць, чалавек не бачыў з роду.

3 французамі ідзе і польскі корпус цэлы:

Дамброўскі, Панятоўскі і арол наш белы!

Яны ўжо блізка. Хай па першаму наказу

Праз Нёман ступяць, і Радзіма ўскрэсне зразу!»

Герои поэмы А. Мицкевича не собираются ждать освободителей – сидеть сложа руки; в следующее мгновение у них возникает грандиозный план, над которым можно было бы посмеяться, если б население этих земель действительно не связывало с Наполеоном восстановление независимости Польши и Литвы:

«…А разве мало дела?

Ужели думаешь: Литва бы усидела

На месте, если бы французы были здесь?

Так надо упредить, край подготовить весь

К войне как следует; железный фонд не худо

Собрать заранее! Наполеон оттуда,

Мы – с тылу на Москву, отсель! Наш Борзый конь

Заржет, почуявши губительный огонь,

И зарычит Медведь лесов дремучих Жмуди,

В страх нашим недругам – и встанут наши люди!

«Что это?» – спросит вдруг отец‑Наполеон

«Охотники! Литва!» – гремит со всех сторон

Сто тысяч голосов: «Литва, яснейший пане!

Литовских темных пущ и дебрей поселяне!»

Наполеон на землях Великого княжества Литовского

Поляки, пожалуй, единственные в огромной разноплеменной армии встретили известие о войне с Россией с искренним восторгом; французы шли в поход за своим императором по привычке, австрийцы и прусаки – по принуждению.

«Как только распространилось известие о войне, вся молодежь, не ожидая призыва, бросилась к оружию, – описывает состояние польского общества графиня Потоцкая. – Ни угрозы России, ни расчеты и опасения родителей не могли остановить этот патриотический порыв…

Новое поколение пришло на смену старому, которое отчасти уже исчезло в рядах французской армии, и дети, пылая от возбуждения, с лихорадочным любопытством слушали рассказы старших: надежда вернуться с победой устремляла их к героическим поступкам. Солдаты, едва вышедшие из юношеских лет, приводили в восхищение старых гренадеров. Без военного мундира никто не решался показаться па улице, боясь насмешек уличных мальчишек».

И без того великий патриотический подъем подпитывался извне. Наполеон понимал, что по‑настоящему преданных союзников в Европе у него быть не может, за исключением поляков. Его старания описывает Потоцкая:

«Очень искусно играя на слабой струнке поляков, император не пренебрегал ничем, что могло польстить им, и довел их энтузиазм до крайней степени напряжения, поддерживая их заветные надежды, но, не давая в то же время никаких определенных обещаний».

Биньон – официальный представитель Франции в Варшаве – «получил распоряжение тщательно ознакомиться с национальными традициями поляков во время поголовных восстаний».

Поляки были действительно готовы на многое. Вот как описывает ситуацию барон де Марбо:

«Самые горячие господа из различных провинций Польши предлагали Наполеону поднять все провинции и привести к нему на службу свыше 300 тысяч человек в тот день, когда он провозгласил бы принципиально, что все разделы их страны аннулируются, и восстанавливается Польское королевство».

Несомненно, поляки бы выставили достойную армию по одному только росчерку пера этого вершителя европейских судеб. Но их чаяния не мог удовлетворить даже всемогущий Бонапарт. Ведь подразумевалось отнять польские земли не только и не столько у России, но у Австрии и Пруссии. А ведь в кампании 1812 г. на левом фланге наступал на Ригу наполеоновский маршал Макдональд с 35 тысячами пруссаков; на правом фланге шел корпус князя Шварценберга с не меньшим количеством австрийцев.

Что бы произошло, если б Наполеон пошел навстречу пожеланиям поляков? Оба фланга Великой армии моментально перешли бы на русскую сторону; а в тыл бы ей ударили войска Австрии и Пруссии. (Одна только австрийская армия имела на то время под ружьем 200 тысяч человек.) В такой ситуации у Наполеона было мало шансов добраться даже до Смоленска.

Поэтому Наполеон продолжал делать то, что ему оставалось: возбуждал поляков к борьбе за независимость родины, периодически обвинял их в недостатке патриотизма, использовал польских воинов на самых опасных участках и почти ничего не делал, чтобы вернуть им государство. Французский император и сам понимал, что одними обещаниями нельзя поднять весь народ, а потому, по словам барона де Марбо, «на берега Немана Наполеон не привез никаких запасов оружия, ни обмундирования для вооружения и экипировки войск, которые могли бы выставить поляки».

И все же, энтузиазм поляков и литовцев был выше самых смелых ожиданий Наполеона.

23 июня 1812 г. передовые отряды Великой армии поили коней в Немане, который служил границей между Россией и покорной Наполеону Европой. Внезапно к бивуаку 6‑го польского уланского полка на бешенной скорости подъехала карета в сопровождении двух всадников. Из нее вышел Наполеон и начальник главного штаба – Бертье. Оба сняли французские мундиры. Наполеон надел сюртук и фуражку польского полковника Поговского, Бертье также облачился в польскую форму. Затем два человека, от которых зависели судьбы Европы, поскакали в направлении литовского Ковно, находившегося на расстоянии пушечного выстрела. Французский император спешился и долго осматривал окрестности. Через несколько часов он вновь появился на этом же месте в сопровождении инженерного генерала Аксо. Последний получил приказ к вечеру начать возведение трех мостов через Неман.

Происходившее далее описывает русский историк Михайловский‑Данилевский:

«На этом пространстве, почти возле самого Немана, стояли пехота, конница и артиллерия, в густых, необозримых колоннах. Запрещено было разводить огни и велено хранить величайшую тишину, чтобы никакой бивачный дым, никакой шум не изменили присутствию неприятельских сил на рубеже России. Солнце село; наступила темнота, и Наполеон прибыл к Неману руководствовать переправой. При нем пущены понтоны на воду, и 500 поляков 13‑го полка отчалили от берега на лодках. Они заняли лежавшую на нашей стороне небольшую деревню. Тут был лейб‑казачий разъезд. Начальник его, Жмурин, поскакал донести командиру полка графу Орлову‑Денисову о переправе неприятелей и испрашивал приказаний: ударить ли на них или отступить? Разъезду велено собраться и отойти назад; о произошедшем посланы донесения. Между лейб‑казаками и поляками произошло несколько ружейных и пистолетных выстрелов. Гул их огласил песчаные берега Немана. Так началась война, которая должна была превзойти все войны, какие когда‑либо освещало солнце».

«Наполеон шел в Россию с намерением восстановить Польшу, а если император Александр не смирится, то освободить крестьян – эта последняя мера должна была, впрочем, только служить одним из средств обуздать противника, так как завоеватель далеко не имел сентиментальной любви к свободе вообще», – такими словами начинает свою книгу о Наполеоне великий русский художник В. Верещагин.

А какие же причины грандиозной войны приводит сам Наполеон? Накануне вторжения Великой армии был зачитан приказ императора:

«Солдаты! Вторая польская война началась. Первая окончилась Фридландом и Тильзитом!.. В Тильзите Россия поклялась быть в вечной дружбе с Францией и воевать с Англией. Она нарушает теперь свои клятвы; она не желает более давать никакого объяснения своего странного требования, чтобы французские орлы не переходили Рейна, оставляя тем самым наших союзников в ее распоряжении… Россия увлекаема роком, ее судьбы должны совершиться. Неужели она думает, что мы выродились? Разве мы уже не солдаты Аустерлица? Она ставит нас между бесчестьем и войной: выбор ясен. Итак, идем вперед, перейдем Неман и внесем войну на ее территорию. Вторая война польская будет столь же славной, как и первая, но мир, который мы заключим, принесет с собой и гарантию: он положит предел тому гибельному влиянию, которое уже 50 лет оказывает Россия на дела Европы.

Наполеон»

Воззвание Наполеона было разослано во все подразделения Великой армии, за исключением корпуса Макдональда, состоявшего в основном из пруссаков и австрийского корпуса Шварценберга. Последним было возвещено о начале военных действий в особых приказах. Предусмотрительность Наполеона понятна: ведь Пруссия и Австрия владели значительными польскими территориями и могли не понять не только возвышенного желания Бонапарта восстановить независимость Польши, им не понравилось бы и само название очередной войны.

Французский император избрал великий благородный повод для войны, однако слова и дела Наполеона наполнены презрением в отношении несчастных поляков. Как справедливо заметит в мемуарах его адъютант граф де Сегюр, «он пренебрег объявлением независимости страны, которую только что освободил…. Он даже не позаботился очистить южные польские провинции от бессильных русских отрядов, сдерживавших патриотизм этих провинций, и не обеспечил себе посредством хорошо организованного восстания прочную операционную базу». И, тем не менее, он будет требовать от поляков небывалых жертв.

Воодушевленные надеждой поляки всегда сражаются в первых рядах Великой армии, в их окружении Наполеон вступает на российскую территорию, они готовы жертвовать собой по первому капризу императора.

Возле Ковно казаки разрушили мост, и данное обстоятельство страшно рассердило французского императора. «Наполеон сделал вид, что презирает это, как все, что составляло ему препятствие, и приказал польскому эскадрону своей гвардии переплыть реку, – рассказывает Сегюр. – Это отборное войско бросилось туда безо всякого колебания.

Вначале они шли в порядке, а когда глубина увеличилась, и они уже не достигали дна, то удвоили усилия и вскоре вплавь достигли середины реки. Но там более сильное течение разъединило их. Тогда лошади перепугались, уклонились в сторону, и их стало уносить силой течения. Они уже перестали плыть и просто носились врассыпную по поверхности воды. Всадники выбивались из сил, тщетно стараясь заставить лошадей плыть к берегу. Наконец, они покорились своей участи. Их гибель была неизбежна, но они пожертвовали собой перед лицом своей родины, ради нее и ее освободителя! Напрягая последние силы, они повернули голову к Наполеону и крикнули: «Да здравствует император!» Трое из них, еще держа голову над водой, повторяли этот крик и затем исчезли в волнах. Армия точно застыла от ужаса и восхищения перед этим подвигом.

Что касается Наполеона, то он быстро отдал приказания и с точностью указал все, что надо было сделать, чтобы спасти наибольшее число из них».

Судя по всему, первоначальный план Наполеона действительно состоял в том, чтобы разбить армию противника, отнять у России земли, ранее принадлежавшие Речи Посполитой, и на том остановиться. В канун рокового вторжения польская тема не сходит с уст Бонапарта. Напрасно Коленкур убеждал, что Россия невероятно огромная, и русским нет необходимости меряться силами с французами в пограничной битве; вероятнее они попытаются удалить Наполеона «на большее расстояние от Франции и принудить его раздробить свои силы».

– Но в таком случае, – с живостью возразил император, – я получаю Польшу, а Александр в глазах поляков бесповоротно опозорит себя тем, что отдает ее без боя. Уступить мне Вильно – значит потерять Польшу.

Наполеон все рассчитал: он рассказывал Коленкуру о развертывании своих сил на русской территории и их быстрых продвижениях и пришел к выводу, что русские корпуса не смогут спасти свой обоз и свою артиллерию. Он не допускал и мысли, что русские смогут далеко уйти от его стремительно продвигавшейся армии.

– Меньше чем через два месяца, – сказал император Коленкуру, – Россия запросит мира. Крупные помещики будут перепуганы, а многие из них разорены. Император Александр будет в большом затруднении, так как русским, по существу, весьма мало дела до поляков, и они вовсе не хотят терпеть разорения из‑за Польши.

Если б Наполеон воевал в Западной Европе, а его соперниками были австрийцы или немцы, соглашавшиеся на любые мирные условия после первой же проигранной битвы, то все пошло бы по плану гениального Бонапарта. Но соперниками были русские, огромная страна не имела дорог для скорого движения армии, а сама армия Наполеона в силу своей многочисленности стала неповоротливой.

В ночь с 23 на 24 июня дивизия Морана перешла Неман и заняла позицию на русском берегу. Затем по понтонному мосту отправился Наполеон, а за ним все разноязычное воинство. Французы, австрийцы, итальянцы, поляки, хорваты, долматинцы, солдаты многочисленных немецких княжеств, португальцы… – казалось, вся Европа отправилась в поход на Россию.

Наполеон вступил в Вильно 28 июня, как пишет Лабом, «предшествуемый польскими уланами 8‑го полка князя Радзивилла».

Вильно – древняя столица Великого княжества Литовского – по свидетельствам некоторых авторов, настороженно встретила своего освободителя. «Город казался опустевшим, – рассказывает Коленкур. – Несколько евреев и несколько человек из простонародья – вот все, кого можно было встретить в этой так называемой дружественной стране, с которой наши войска, изнуренные и не получающие пайков, обращались хуже, чем с неприятельской. Император не остановился в городе. Он осмотрел мост, окрестности и подожженные неприятелем склады, которые еще горели. Он приказал поскорее починить мост, отдал распоряжение о некоторых оборонительных работах под городом, вернулся обратно и заехал во дворец. Хотя о его возвращении было объявлено, хотя двор, штаб, гвардия и все, что указывало на его присутствие, обосновались там, население ровно ничем не проявляло любопытства, никто не выглядывал из окон, не наблюдалось никакого энтузиазма, не было видно даже обычных зевак. Все выглядело угрюмо.

Император был поражен этим и, входя в кабинет, не мог удержаться от слов:

– Здешние поляки не похожи на варшавских.

Это объяснялось некоторыми беспорядками, имевшими место в городе и напугавшими жителей, а также тем, что здешние поляки, довольные русским правительством, были мало расположены к перемене. К тому же русские находились еще очень близко, и никакого решительного сражения до сих пор не было».

Неизвестно, насколько можно верить тонкому политику Коленкуру, мемуары которого выходили в те времена, когда сама Франция находилась во власти врагов Бонапарта. Если судить по прочим мемуарам, в том числе, русских авторов, Литва ждала Наполеона с нетерпением. Когда Великая армия перешла Неман, император Александр находился в Вильно, но даже присутствие русского царя не умерило восторги жителей литовской столицы:

«Поляки даже на глазах императора не скрывали своих надежд и желания нашей гибели, – пишет Бенкендорф. – Ангельская доброта императора и невозмутимое спокойствие были единственным ответом на заносчивость этой нации, постоянно обманываемой мечтами и постоянно употребляющей во зло милосердие».

Даже пламенный патриот своей родины российский историк М. Богданович не согласен с изворотливым французским дипломатом Коленкуром:

«Вступление его (Наполеона) в сей город было торжественно. Улицы и площади наполнились народом, многие из домов были изукрашены дорогими коврами, во всех окнах видны были женщины, изъявлявшие живейший восторг; громкие восклицания раздавались повсюду; в числе поляков, предававшихся шумной радости о мнимом освобождении отчизны, вероятно, было много таких, которые незадолго перед тем встречали с увлечением своего законного государя».

Полковник Бутурлин также возмущается поведением жителей Вильна:

«Едва успели они (российские войска) выйти из Вильно, как город сей отправил к Наполеону депутатов для поднесения ему ключей».

Эжен Лабом опять же утверждает, что ловкий манипулятор душами целых народов встретил великолепный прием в Вильно. Принцу Евгению Богарне (под командой которого сражался автор мемуаров) и его офицерам «посчастливилось быть свидетелями некоторых хитростей, к которым прибег Наполеон, чтобы укрепить свою власть. Он щедро подогревал энтузиазм людей самыми пышными обещаниями, и взамен получал от них все. Дворяне тоже прилагали массу сил в деле распространения идей и взглядов завоевателя. С помощью золота они надеялись обеспечить независимость Польши и восстановить своей стране ту славу, которой она обладала во времена Ягеллонов, Казимиров и Собеских.

Вид польских знамен, водруженных на стенах древней столицы литовских великих князей, вызывал радость всех жителей и пробуждал славные воспоминания в сердцах всех тех, кому была дорога древняя слава своей любимой родины. Эти мысли о былом величии разгорелись еще ярче, когда на берегах Вилии они встретили воинов, которые посвятили время периода упадка Польши, прославлению польского имени на берегах Нила, Тибра, Тахо и Дуная. Воздух переполнялся приветственными возгласами, народ толпами ходил за ними, всем хотелось увидеть их, запечатлеть в своем сердце образ их храбрых соотечественников, и все были воодушевлены благородным желанием идти вместе с ними под одними знаменами».

Величайший политик – Наполеон – немедленно принялся перевоспитывать неправильных поляков Виленского края. Организовать страну, вдохнуть в нее польский дух было поручено герцогу Бассано и члену назначенной Бонапартом литовской правительственной комиссии – князю Сапеге‑Коденскому. «Но, – пишет снова выделившийся из общего ряда Коленкур, – жители были, по‑видимому, не очень склонны откликнуться на призыв к их патриотизму. Грабежи и беспорядки всякого рода, производимые армией, разогнали все деревенское население. В городе видные лица сидели по домам. Приходилось вызывать их от имени императора, так как никто не представлялся, не стремился выдвинуться вперед, как ни старались об этом поляки, прибывшие вместе с армией».

Если серьезно рассматривать утверждения Коленкура, то можно предположить, что слишком быстро разворачивались события, и литовцы с некоторой долей балтской медлительности, явно не поспевали за стремительной мыслью и желанием Бонапарта. Они предпочитали ждать и смотреть, а не бросаться с головой в неожиданный водоворот. Коленкур с пониманием описывает настроение литовских умов:

«Все ясно видели, что представляют собой литовцы: они очень холодно относились к польскому делу, были мало склонны к жертвам и очень недовольны стеснениями, связанными с войной, и беспорядками, неизбежными при таких быстрых передвижениях войск. Несомненно, они были бы довольны восстановлением Польши, но они сомневались в том, что это – единственная цель императора, а в особенности в том, что они получат такую форму правления, которая соответствовала бы их притязаниям, интересам и обычаям. Тем не менее, удалось организовать правительственную комиссию».

Арман Огюстен Луи де Коленкур был представителем старой знати; в отличие от наполеоновских герцогов и графов, вышедших из среды ремесленников или лавочников, он появился на свет в родовом замке. Ему приходилось много лавировать, чтобы остаться в живых и сделать карьеру в неспокойное время революций и переворотов. Прекрасному дипломату – Коленкуру – удалось найти свое место в новом мире, но презрение к этому новому миру и его представителям у старого аристократа осталось. Он не упускает случая в мемуарах поддеть маленького человека с Корсики; иногда уж слишком смакует его неприятности, а потому описание холодного приема, оказанного Бонапарту в Вильно, вызывает подозрение.

Довольно скоро литовско‑белорусские земли стали враждебными России. Бенкедорф, посланный к Багратиону с приказом идти на сближение с армией Барклая де Толли, на обратном пути натолкнулся на следующее препятствие:

«Я вынужден был уже сделать большой объезд, так как неприятельские партии, руководимые поляками, подвигались из Вильны к Сморгони и старались стать на сообщениях наших обеих армий. Я проехал через Минск и нашел императора в Видзах».

Наполеон преждевременно и напрасно жаловался на литовцев. Уже 5 июля офицер итальянского вспомогательного корпуса Цезарь де Ложье пишет в Троках в своем дневнике:

«Наполеон учредил в Литве своего рода временное правительство, и первой заботой этого правительства было сформировать пять пехотных и пять кавалерийских полков. Вид польских знамен, поднятых под стенами Вильны, вызвал в литовцах энтузиазм и пробудил самые славные их воспоминания. Цвет виленской аристократической молодежи под начальством князя Огинского образовал почетную гвардию императора. Множество молодых людей из лучших семей, много студентов поступают в армию…

Рассказы виленских товарищей, находящихся от нас на расстоянии всего нескольких миль, внушают нам бодрость, и мы не можем не полюбить храбрый польский народ, который мы до этой войны знали только в качестве солдат, с 1796 г. сражающихся бок о бок с итальянскими легионами, да видели еще с тех пор польских евреев».

В Вильно Бонапарт чувствует себя всемогущим: под его командованием находилась самая многочисленная армия из тех, что он водил; император не сомневается в успехе, и собирается делить его с союзниками по собственному усмотрению. Однако величайший завоеватель заискивает перед местными обывателями, словно лавочник‑еврей перед своими потенциальными покупателями. «Наполеон, – рассказывает М. Богданович, – желая привлечь к себе жителей Литвы, уделял свои досуги на прием почетнейших лиц и являлся на балы, где старался казаться приветливым и словоохотливым со всеми удостоенными его беседою, но по временам невольно впадал в задумчивость».

Александр отправил к Наполеону в Вильно в качестве посла своего генерал‑адъютанта Балашева. Российский император предлагал мир, но главным условием было то, что французы должны немедленно покинуть пределы России. Александр сохранил свое миролюбивое лицо, но он, конечно, не предполагал, что Наполеон, перешедший Неман с армией, каких не видела Европа, покинет Россию без сражений и победы. На угрозу Балашева, что война будет ужасна, и французам придется иметь дело не с одними войсками, а со всем русским народом, Наполеон хвастливо заявил, что одних только поляков в его армии 80 тысяч, и что он наберет их до 200 тысяч. «А они сражаются как львы, – сказал он. – Если вы станете продолжать войну, я отниму у вас польские области».

За обедом в приватной беседе Наполеон пытался выудить у Балашева некоторые сведения о стране, по которой предстояло идти (тем более, в его штабе не оказалось приличных подробных карт Российской империи). Император задал несколько вопросов о Москве:

– Много ли в ней жителей?

– Триста тысяч, – ответил русский посол.

– А домов?

– Десять тысяч.

– А церквей?

– Более 240.

– К чему такое множество?

– Русский народ набожен.

– Полноте, какая теперь набожность, – усмехнулся Наполеон.

– Извините меня, ваше величество, – сказал Балашев, – может быть в Германии и Италии мало набожных, но их еще много в Испании и России.

Наполеон был недоволен намеком на его неудачную войну в Испании и замолчал на некоторое время, но любознательность императора взяла верх.

– По какой дороге лучше идти к Москве? – вдруг спросил он Балашева.

– Ваше величество поставили меня в большое затруднение, – ответил посол. – Русские, как и французы, говорят, что к Риму можно пройти по всякой дороге. В Москву тоже ведут многие пути. Карл XII шел туда через Полтаву.

Огромная французская армия голодала уже во время перехода через Неман. Потому, первое знакомство литовцев с французами состоялось далеко в не дружественной обстановке. Как пишет голландский барон Дедем, в Ковно наполеоновская гвардия сразу по приходу принялась грабить магазины и частные дома. «Жители разбежались и разнесли ужас и уныние по окрестности. Этот пример, конечно, не мог побудить население прочих городов встречать нас с удовольствием и доставлять нам все необходимое. Однако энтузиазм поляков и их желание вернуть самостоятельность были столь велики, что многие из них все же встречали нас как желанных гостей».

Наполеону была жизненно необходима поддержка населения бывшего Великого княжества Литовского. Чтобы удержать своих голодных солдат от грабежей, император применяет жесточайшие меры. Один случай наказания провинившихся бедолаг описывает в мемуарах Роос:

«Наполеон, про которого говорили, что он занят в Вильне организационной работой, политикой и военными делами, хотел показать полякам всю строгость дисциплины своей армии. Так как постоя на квартирах не было, и в магазинах припасов не оказалось, солдаты должны были поддерживать свою жизнь воровством и грабежом. Этого не должно было быть под строгим запрещением, нарушителям которого грозила смертная казнь – и потому вскоре в Вильне и вокруг нее начались расстрелы. На третий или четвертый день после того как мы покинули этот город, нам попалась кирасирская дивизия, выстроенная четырехугольником; посредине его мы увидели четырех солдат, рывших землю. Наш вопрос, что это такое, нам отвечали, что военный суд за насилия приговорил их к смертной казни; их расстреляют, но перед смертью они должны сами вырыть себе могилу. Холодный ужас охватил нас…»

Поляки Герцогства приняли эту войну Наполеона с величайшим энтузиазмом. Варшавский сейм собрался в день, когда Великая армия только переходила Неман – 24 июня. Он «призвал всех поляков к оружию, убеждая их покинуть знамена угнетателей, которым они служили, и послал в Вильно депутацию, чтобы представить императору свои пожелания и надежды, а также, чтобы побудить литовцев к действиям. Ответ императора на речи участников депутации показал, что Галиция не включается в состав Польши, и был настолько уклончивым, что обдал холодом и разочаровал даже самых увлекающихся людей».

«Мы вступили в Вильно 28‑го числа, – рассказывает барон Дедем. – Польские помещики, державшие сторону России, выехали из города; польская партия приняла нас восторженно; но Наполеон не был доволен теми средствами, коими он располагал для дальнейших действий, поэтому он не мог обнадеживать поляков относительно их будущей независимости.

– Воспользуйтесь случаем, – сказал он польским депутатам; – постарайтесь вернуть свою независимость, пока я веду войну с Россией. Если вы усилитесь, то я включу вас в условия мирного договора, но я не могу проливать за вас кровь французов; и если император Александр предложит мне заключить мир на возможных условиях, то я буду вынужден оставить вас».

То был предельно откровенный ответ Наполеона. Собственно, Бонапарт и сам не представлял: как восстановить королевство Польское, и как сложится дальнейшая политическая ситуация в Европе, но теперь ему были нужны мужественные солдаты с этой земли. Двусмысленность, всегда дипломатично сопровождавшая высказывания Наполеона по щепетильному вопросу, все же не лишала поляков окончательной надежды.

Плохое настроение Наполеона в Вильно имело свои причины – и поляки, пожалуй, только были теми, на кого оно излилось. Император с ужасом увидел, что, едва перешагнув границу России, его Великая армия начала разваливаться. Жомини – наполеоновский генерал, впоследствии перешедший на русскую службу – пишет в одном из примечаний в книге Бутурлина:

«Можно полагать, что затруднение продовольствовать столь большие громады, каковы были армии Наполеона, без магазинов, в стране малонаселенной и уже истощенной пребыванием в ней российских армий и неурожаем предыдущего года, были причиною, что Наполеон промедлил в Вильно. Во время прибытия его в сей город, более 30 000 человек его войск, рассеявшись по деревням для отыскания съестных припасов, производили грабежи и бесчинства всякого рода. В армии случился сильный конский падеж, от которого целые артиллерийские парки остались без подъемных лошадей. Французы принуждены были отослать в Виленский арсенал 100 пушек с 600 зарядными ящиками, и более 1 500 кавалеристов, потерявших лошадей своих, собраны были в городе Новые Троки».

Когда война пошла не по сценарию Наполеона, и последний акт этой драмы грозил превратиться в трагедию, а конец пьесы и вовсе был неизвестен гениальному режиссеру, начавшему ставить произведение, то вину за происходящее этот самый режиссер не прочь переложить на поляков и литовцев. Обвинение в их адрес мы будем слышать все чаще и чаще, так как гениальный непогрешимый человек не мог признать свои ошибки сейчас и перед всей армией. Итальянец Цезарь де Ложье восхищается храбростью поляков, но и он временами вторит Коленкуру:

«Я встретил одного польского офицера из штаба вице‑короля, который в Бочейкове опровергал обвинения, возводимые нами на поведение его нации в этой войне.

– Вы приходите кстати, – сказал я ему, – посмотрите на результаты упрямства ваших сограждан. Взгляните кругом. Посмотрите, какими ужасами мы окружены. Разве все было бы так, если бы литовцы пошли за своими братьями поляками!

Этот честный поляк, удивленный таким резким и неожиданным обвинением, сказал мне:

– Но зачем же приписывать все эти бедствия литовцам? И почему не приписать их главным образом тем, кто в своих бесчисленных повозках привез с собой бордо и шампанское, не позаботившись даже о продовольствии и лекарствах для своих несчастных солдат. Кто виноват в поджоге домов? Чего хотят от литовцев? Могут ли они сделать больше, чем сделали? Я постоянно слышу такие жалобы. Я вам докажу, когда хотите, несправедливость ваших упреков; я докажу вам, что литовцы всегда были такими же хорошими патриотами, как поляки!»

Несчастные поляки долго гадали о причине холодности к ним императора; некоторые связывали настроение императора с хлопотами и неопределенностью трудной кампании, прочие вину возлагали на литовцев, проявивших слишком мало патриотизма. Но выбора у поляков не было: Наполеон привязал их к себе кровью бывших хозяев Речи Посполитой. Полякам ничего не оставалось, как и дальше сражаться за мечту – тем более она показалась им близкой к осуществлению.

В то время как поляки устремились на подмогу Наполеону, брат последнего – Вестфальский король Жером Бонапарт – трудностям русского похода предпочел грабеж союзников. «Вестфальский король, назначенный для поддержки корпуса князя Экмюльского, отдал герцогство Варшавское на разграбление своим войскам и вызвал недовольство этой преданной им страны, которой он к тому же мечтал править; считая, как и многие другие, что Польша, которую император хочет возродить, это буферная держава, которую он хочет создать, предназначена ему, он счел ниже своего достоинства служить под командой победителя при Ауэрштедте и Экмюле и, покинув армию, возвратился со своей гвардией в Кассель. Вот как в трудных обстоятельствах помогали императору его братья, которых он сделал королями!» – возмущается Арман де Коленкур.

Сумасбродство Жерома Бонапарта дорого обошлось Наполеону – по сути дела, оно явилось одной из причин провала русской компании. Вестфальский король не только отказался подчиниться маршалу Даву, но и не отправил приказ следовавшему за ним Юзефу Понятовскому. Польский корпус потерял три дня в Несвиже, а в результате Даву упустил Багратиона. Как следствие каприза Жерома Бонапарта – обе русские армии благополучно соединились в районе Смоленска, хотя могли быть уничтожены поодиночке.

Более Жерома Бонапарта «прославился» на польско‑литовских землях генерал Доминик Жозеф Рене Вандам. Этот храбрейший и способнейший человек в 23 года был произведен в бригадные генералы, однако всю карьеру его преследовали небезосновательные обвинения в грабежах, убийствах, вымогательствах, неподчинении приказам. Наполеон весьма точно охарактеризовал Вандама одной‑единственной фразой:

«Если бы я потерял Вандама, то не знаю, что бы я отдал, чтобы получить его обратно; но если бы имел двоих, я был бы вынужден приказать расстрелять одного».

Генерал Вандам привел 8‑й Вестфальский корпус в Гродненскую губернию и занялся привычным делом: сотни его солдат разошлись по окрестностям и принялись грабить обывателей. Собственно, местные жители сами несли освободителям сено и сало, водку и хлеб, но подношения вестфальцев не удовлетворили. Они пошли по домам с обысками; несколько местных жителей, защищавших имущество, было убито, некоторые ранены, многие просто избиты.

Рассерженный Наполеон отнял у Вандама вестфальский корпус и отправил его в отставку. Поскольку генерал привык к взысканиям, и столь же скорым прощениям, то он не торопился на родину. С несколькими адъютантами и пятнадцатью солдатами он поселился в помещичьем имении в окрестностях белорусского города Лида. Так он жил до конца лета, занимаясь крестьянскими делами и ожидая милости императора.

На сей раз Вандам слишком сильно провинился, так как занялся грабежом не врагов, а союзников Наполеона. И вместо прощения ему доставили очередной приказ императора: возвращаться во Францию. Московская кампания прошла без участия Доминика Вандама. Только в марте 1813 г. Бонапарт вернул на службу грабителя‑генерала.

Сколько поляков и литовцев шло в составе Великой армии Наполеона? Цифры называются самые разные, но даже приблизительное количество установить не представляется возможным.

Русский историк М. Богданович утверждает, что 5‑й польский корпус Юзефа Понятовского состоял из 36 тысяч человек. Он же приводит еще одну цифру: маршевые части войск и полки, сформированные в Литве – 8 тысяч человек. Это далеко не все поляки и литовцы, которые встали под знамена Наполеона.

Огромное их количество служило в других корпусах и подразделениях Великой армии. В кавалерийском корпусе Мюрата, по сведениям барона де Марбо, было 6 тысяч поляков, довольно много их было и в корпусе маршала Даву, 8‑й полк польских улан сражался в составе корпуса Удино. 5‑й, 10‑й, 11‑й пехотные полки, объединенные в бригаду князя Радзивилла, сражались в корпусе маршала Макдональда, легкая кавалерийская дивизия Рожнецкого была в составе 4‑го резервного кавалерийского корпуса Латур‑Мобура. Поляки считались одними из лучших солдат Наполеона, и потому приличный их контингент находился в самой элитной части – императорской гвардии (отдельное подразделение из поляков в ней – Висленский легион). Не все части участвовали в походе на Москву. Например, дивизия небезызвестного Домбровского охраняла переправу через Березину в Борисове.

Польский контингент в Великой армии был вторым по численности после французского. Д. Бутурлин в своей книге опубликовал перечень батальонов и эскадронов Наполеоновской армии; приведем лишь представителей первых десяти земель из этого длинного списка:

286 батальонов 259 эскадронов французских

80 – 64 – польских

27 – 54 – австрийских

30 – 24 – баварских

24 – 32 – саксонских

20 – 24 – прусских

20 – 16 – вестфальских

17 – 16 – итальянских

14 – 16 – виртембергских

12 – швейцарских

Пополнение из польских и литовских земель прибывало в Великую армию на протяжении всей Наполеоновской эпопеи. Например, в августе 5‑тысячная бригада генерала Косинского присоединилась к 7‑му саксонскому корпусу генерала Ренье.

Поляки продолжали присоединяться к Великой армии Наполеона даже тогда, когда она давно перестала быть великой, а превратилась в толпу обреченно бредущих в сторону Франции людей. Уже после трагической переправы через Березину на выручку арьергарду французов прибыл свежий отряд поляков в 1800 человек. Он и спас «хвост» наполеоновской армии от полного уничтожения.

Жизнь Литвы во французские времена

Некоторые французские офицеры весьма сдержанно описывают восторги жителей Литвы в адрес явившихся освободителей. Видимо мемуаристам, находившимся подле Наполеона, передалось разочарование императора, который полагал, что литовцы и поляки должны немедленно подняться – все до единого – и впереди Великой армии гнать русские войска. И, при этом они должны обеспечивать огромную наполеоновскую армию всем необходимым. Хотя… Большинство авторов издавало свои мемуары во времена реставрации Бурбонов, и очень многие, чтобы реабилитироваться перед новой старой властью, не гнушались поливать Наполеона грязью, терпеливо выискивать его промахи и ошибки, разбавляя реальное собственной фантазией.

Несмотря на некоторое разночтение в источниках, именно с Наполеоном население бывшего ВКЛ связывало свои надежды на будущее. Однако совсем иначе относилась к завоевателям оккупированная французами Курляндия. Рассказывает Михайловский‑Данилевский:

«В продолжение пятимесячного отчуждения своего от России, даже и тогда, когда видимый успех сопровождал орудие Наполеона, жители не обнаружили охлаждения к России. Оставленные нашими войсками, они ничем другим не могли доказать своих чувств к законному монарху, кроме беспрекословного перенесения всех тягостей войны. Никто не присягнул неприятелю, не вступил в его армию; в церквах, во время богослужения, несмотря на угрозы французов, поминали государя и императорскую фамилию. Словом сказать, жители Курляндии не оказывали никакой приверженности к неприятелю, и вступавшие в отправление поручаемых от него должностей делали то поневоле, устрашенные угрозами и насилием».

Поляки и литовцы настойчиво пытались возмутить Курляндию в пользу Наполеона, однако, как пишет историк, «ухищрения ляхов оказались тщетными».

Что любопытнее всего, русский патриот Михайловский‑Данилевский подробно рассказывает о том, что население бывшего Великого княжества Литовского действительно принимало французов как освободителей (хотя и сейчас иные историки зачем‑то пытаются опровергнуть выводы тех, кто видел войну 1812 г. своими глазами). А ведь за подобное изложение фактов Михайловского‑Данилевского можно считать изменником отечеству и царю; в сталинские времена автора ожидала бы пуля за подобное написание истории, и по нынешнему мышлению можно бы о некоторых фактах умолчать! Но, нет! Не была в царское время цензура жестока, и за правду не расстреливали.

К слову, сочинение свое генерал‑лейтенант Михайловский‑Данилевский писал по повелению Его Императорского Величества. Ему было поручено «составить описание сей достопамятной эпохи в духе правды и беспристрастия, описание, основанное на подлинных актах, на непреложных свидетельствах». И генерал‑лейтенант добросовестно исполнял царские рекомендации, а если где и кривил душой в русскую пользу, то это сразу становится заметно. Врать русские историки не умели – по крайней мере, не умели убедительно.

Как только русское войско оставило Вильно, городской магистрат и большая часть жителей пошли из города с ключами навстречу неприятелю. Их встретил командовавший авангардом Мюрат и затем отправил к Наполеону. «Обласкав встретивших его, Наполеон объехал стоявшие вблизи войска и приказал им вступать в Вильну, куда сам въехал в полдень. Дома увешаны были коврами, женщины из окон махали платками, ляхи рукоплескали, приветствовали Наполеона радостными кликами. Вечером город запылал в разноцветных огнях. В прозрачных картинах сияло торжество врагов, изображалось падение России. Ослепленные называли этот день – днем освобождения гнезда Гедиминова, мечтали, что дерзкий пришелец возможет поколебать Богом хранимую державу Александра».

Вестфальский король Жером – брат Наполеона – шел через Гродно. И здесь его ждали «удовольствия, пышные приемы поляков, которые, при его вступлении в Гродно, тотчас же начали сзывать конфедерацию и ополчаться против России».

Минск занял маршал Даву, «где была ему сделана самая пышная встреча: звонили колокола, гремела музыка на галерее ратуши; дорогу его усыпали цветами».

Пресса подогревала страсти. 22 июля 1812 г. «Курьер Литовский» пишет:

«Динабургская крепость пала перед победителями, как стены Иерихона. Двина, укрепленные берега коей казались неприступными, течет ныне посреди французских орлов, как Вилия и Неман. В один месяц совершил Наполеон подвиги, на которые нашим королям и князьям нужны были многие столетия».

Оды Наполеону звучали в прозе и стихах, на подмостках местных театров ставились хвалебные пьесы.

Идиллическую картину братания народа‑освободителя с народом угнетенным изрядно портил продовольственный вопрос. Снабжение было налажено исключительно плохо; первый же город по ту сторону границы – Ковно – подвергся разграблению. По мере продвижения вглубь России дела с продовольствием только ухудшались. Во‑первых, Наполеон никогда не вел в поход столь огромную армию; во‑вторых, армия‑победительница привыкла кормиться за счет покоренных народов. Теперь она пришла не в то место, и не в то время. Литовские крестьяне сами голодали, так как прошлогодний урожай был уже съеден, а нынешний еще не убрали с полей.

Плохое снабжение Великой Армии привело к тому, что от нее начали отделяться дезертиры и мародеры, которые толпами бродили по окрестностям и творили все, что позволяла грубая солдатская фантазия. Подобное явление получило столь широкое распространение, что Наполеон вынужден был отметить его в приказе: «В тылу армии совершаются преступления бродягами и солдатами, недостойными имени французов. Они затрудняют сообщения и препятствуют устройству продовольствия». Согласно этому приказу в Вильно была учреждена комиссия, которая предавала суду бродяг и грабителей. Для поимки таковых сформировали три маршевых колонны.

Но даже всесильный Наполеон не в состоянии прекратить бедствие, ему оставалось только утешать разграбленных дезертирами. «В Витебске Наполеон иногда разговаривал с жителями, расспрашивал их о местностях, способах края, народонаселении и с вежливостью выслушивал ответы, – пишет русский историк. – Прибегавшим к нему во множестве с жалобами на разорение и грабительство войск его говорил, что последствия войны всегда таковы; некоторым давал деньги, по 30, 50, и даже по 100 наполеондоров».

Местным помещикам также было приказано отлавливать дезертиров, обезоруживать их и доставлять в города. «Среди наших успехов, – сообщает французский писатель, – являлось необыкновенное зрелище: наши безоружные солдаты были водимы караулом литовских крестьян». Впрочем, бывали случаи, когда к шайкам французских дезертиров присоединялись местные крестьяне и шляхта, которым пришлась по нраву вольная жизнь гостей.

«Укрощая одной рукой неистовства войск, другой Наполеон разжигал пламя бунта, – рассказывает Михайловский‑Данилевский. – По его приказанию, отданному за несколько дней до вторжения в Россию, собрался в Варшаве сейм, который объявил восстановление Польского Королевства и обнародовал акт Генеральной Конфедерации, на основании коего все принадлежащие России области бывшей Польши приглашались присоединиться к Конфедерации по мере удаления из них русских и составлять сеймики и городские собрания для присылки в Варшаву депутатов, с изъявлением согласия участвовать в Конфедерации. Всем находившимся в русской службе военным и гражданским чиновникам, уроженцам из возвращенных от Польши губерний, предписывалось оставить русскую службу. Военных обещали поместить в польскую армию, гражданским дать места в управлениях. Одно воззвание Конфедерации следовало за другим, и каждое дышало ядовитой ненавистью к России».

Варшавский сейм направил в Вильно к Наполеону депутацию, которая привезла французскому императору на утверждение акт Конфедерации и обратилась с просьбой о покровительстве. Накануне поляки даже предоставили Наполеону речь, с которой они к нему должны были официально обратиться. Речь Наполеону не понравилась, он приказал своим дипломатам исправить ее и вручил полякам. Ее депутация и произнесла:

«Права наши ясны, очевидны всему свету. Братья наши составляют большую часть народонаселения Польши и стонут в цепях Московских. Мы дерзаем напомнить о правах их и указать им точку соединения всего Польского семейства. Ты, Государь, ты ниспослан Провидением; в тебе проявляется его сила. Изреки, что Польское Королевство существует, и весь мир почитать будет слова твои осуществленной истиной. Нас 16 миллионов, и нет ни одного между нами, кто не пожертвовал бы за тебя жизнью и состоянием. Все жертвы покажутся нам ничтожными, лишь бы воскресить наше отечество; по призыву его, от Двины до Одера, все вооружаются, все посвятят ему свои чувствования. Объявленная ныне Россией война есть карающее ее предопределение судьбы, которая, тронувшись нашими страданиями, вознамерилась положить им предел. Едва началась сия вторая Польская война, как уже мы изъявляем преданность Вашему Величеству в древней столице Ягеллонов; уже орлы твои осеняют берега Немана, уже Московские войска разбиты, отрезаны, рассеяны, блуждают без цели и напрасно силятся соединиться. Представляя Вашему Величеству акт Конфедерации, провозглашающий возрождение и существование Польши, возобновляем пред лицом вашим торжественнейший обет, что соединением всех желаний, всех усилий наших и, если нужно, пролитием крови до последней капли стараться будем привести в исполнение намерение наше. Столь великое намерение увенчано будет желанным успехом, ежели Ваше Величество удостоите нас могущественного вашего покровительства».

Наполеон одобрил акт конфедерации и выразил желание, чтобы она немедленно распространилась на земли, отнимаемые Великой армией у России:

«Пусть Литву, Самогитию, Витебск, Полоцк, Могилев, Волынию, Украину и Подолию одушевляет тот же дух, какой нашел я в Великой Польше, и Провидение увенчает успехом святое ваше дело».

Император тут же огорчил поляков тем, что запретил смущать покой населения Галиции. Ведь эта территория находилась во владении Австрии, а австрийский корпус князя Шварценберга сражался на землях бывшего Великого княжества Литовского. Союз с Веной для Наполеона был предпочтительнее амбиций поляков. И между тем он спешил выжать из польско‑литовских территорий все, что только возможно. Его действия описывает Михайловский‑Данилевский:

«В Вильно учреждена Наполеоном Верховная Комиссия временного правительства Великого княжества Литовского, власть коей должна была распространяться на губернии Виленскую, Гродненскую и Минскую и Белостокскую область. Комиссия состояла из семи членов и французского при них комиссара, Биньона. Под председательством каждого из членов учреждены Комитеты: продовольствия, полиции, финансов, юстиции, внутренних и духовных дел, просвещения и военного. Действия Комиссии, названной Правительственной, заключались в разных постановлениях о продовольствии Наполеоновских войск, о возвращении в дома жителей, разогнанных грабежами неприятеля, о взимании податей, устройстве почт, пожертвованиях, вооружении. Открытие своих заседаний объявила Комиссия воззванием, исполненным желчи против России и раболепства к Наполеону.

Наполеону нужны были не напыщенные возгласы ляхов, но кровь их, и потому велел он немедленно начать формирование 5 пехотных и 4 конных полков, первые в 3 батальона, последние в 4 эскадрона. Желая более привязать к себе дворянство, назначил он командирами полков и произвел в полковники людей, принадлежавших к старинным родам, несмотря на то, что некоторые из новопроизведенных не бывали прежде в военной службе. Большая часть обер‑ и унтер‑офицеров взята из войск Варшавского герцогства.

Кроме линейных полков, куда люди поступали обыкновенной рекрутской повинности, составлены были два волонтерные полка из разного сброда. В городах образовались народная стража и жандармские команды. Каждый из командиров линейных и волонтерных полков издавал от своего имени воззвания к молодежи собираться под знамена крамолы. «Благородные юноши, – говорили они, – спешите на открывающееся перед вами поле чести. Идите, кто, как и в чем может, пеший или конный. Мундир, вооружение и лошадь, у кого нет их, здесь получите. Не оставайтесь последними на достославном поприще; не забывайте, сколь блистательно назначение ваше». Между тем, пока сарматы становились в ряды пришельца, в Вильне были беспрерывные празднества, молебствия об успехе вражеского орудия, иллюминации, на которых особенно терзаем был наш двуглавый орел, представляемый в карикатурных видах. И все это совершалось в присутствии Наполеона, прожившего в Вильне 18 дней, в упоении от расточаемой ему отовсюду лести, в убеждении торжества своего и неминуемого падения России».

Так как литовские полки должны были войти в состав польских войск, то они были устроены и обмундированы по образцу польских полков; литовские полки получили следующие порядковые номера – пехотные: 18‑й, 19‑й, 20‑й, 21‑й и 22‑й; кавалерийские: 17‑й, 18‑й, 19‑й и 20‑й.

Доступ в элиту наполеоновских войск – гвардию – был особой привилегией, и литовцы ее удостоились. «Наполеон, желая привлечь под свои знамена многочисленную литовскую шляхту, – пишет М. Богданович, – поручил бригадному генералу Винценту Красинскому набрать из дворян новый полк, под названием 3‑го легко‑конного (уланского) полка императорской гвардии. (1‑й гвардейский уланский полк был сформирован еще в 1806 году, в Варшаве, из польских уроженцев графом Красинским; 2‑й полк красных улан, голландский, бригады графа Кольбера, составлен несколько позже.) Каждый из поступавших на службу дворян обязан был иметь лошадь и обмундироваться на собственный счет. Командиром этого полка был назначен бригадный генерал Конопка».

Для охраны спокойствия в Литве декретом Наполеона от 1‑го июля было велено сформировать из оседлой шляхты в каждом уезде жандармские команды от тридцати до шестидесяти человек. Общее руководство местными дружинами осуществлял князь Радзивилл.

Сейчас в литературе часто можно встретить утверждение, что наполеоновская мобилизация на белорусских землях провалилась, но М. Богданович – самый дотошный русский историк войны с Наполеоном, помимо своей воли свидетельствует об обратном:

«Набор рекрутов шел довольно успешно, и особенно в Гродненской губернии, но недостаток в деньгах замедлял обмундирование и снаряжение войск… Поэтому самому пехота была сформирована прежде кавалерии. В половине сентября все пять пехотных полков были набраны и почти совершенно обмундированы… Тогда же для этих полков отпущены ружья из арсеналов, находившихся в Вильно и Ковно. Затем приступили к составлению шестого пехотного полка, принявшего № 23‑й, который предполагалось набрать в южной части Минской губернии, но это распоряжение не могло быть исполнено.

Формирование кавалерии шло несравненно медленнее. Причинами тому были, кроме недостатка в лошадях, невозможность достать в короткое время конскую сбрую и трудность обучения новонабранных кавалеристов прежде наступления зимы и занятия Литвы русскими войсками. Одною из главных причин тому была также меньшая способность литовских крестьян к кавалерийской службе, сравнительно с жителями Польши, где конные полки формировались удобнее и скорее пеших. Несмотря однако же на все встреченные затруднения, генерал Вавржецкий успел окончить образование 17‑го, 18‑го и 19‑го уланских полков ко времени отступления из России Большой французской армии. 20‑й же уланский полк не мог быть укомплектован. Кроме упомянутых войск была еще сформирована в Вильно конная батарея, которая впоследствии присоединилась к корпусу Понятовского. 3‑й гвардейский уланский полк Конопки, быстро укомплектованный охотниками из шляхты и студентами виленского университета, считался лучшим из всех литовских войск. Предполагали образовать его в шестиэскадронном составе, но только четыре могли быть укомплектованы; впоследствии же к ним присоединен татарский эскадрон, набранный мурзою капитаном Ахматовичем из магометан, с давнего времени поселившихся в Литве. Кроме этих полков предполагалось составить в Вильно из охотников конно‑егерский полк № 21‑го. Формирование его, порученное полковнику Монюшке, не было окончено».

Собственно, жители Гродненской губернии не дожидались приказа о мобилизации, а поступали на службу в наполеоновские части добровольцами. Оттого, официальное число мобилизованных было гораздо ниже реального числа находившихся в войсках. В архиве г. Гродно сохранился документ: «1836 г. – Исторические сведения о событиях войны 1812 года на территории Гродненской губернии, собранные учителем Гродненской гимназии Ф. К. Гартцем по поручению директора Гродненского училища доктора И. М. Ястребцова за период с 2 июня по 16 декабря 1812 г.».

Автор этого документа рассказывает:

«Наполеон приказал в каждом уезде образовать отряд жандармов из 107 человек; следовательно во всей губернии считалось 856 жандармов… Правда, определенное число солдат не вполне доставлено, однако, если принять в соображение, что кроме выше сказанных случаев, многие из жителей Гродненской губернии добровольно поступали, и в значительном количестве, в полевые полки, которые образовывались посредством вербовки независимо от гражданского ведомства, а с другой стороны, что подпрефекты Гродненского, Лидского и Новогрудского уездов делали представления об ощутительном недостатке по их округам в молодых людях, которые по всей вероятности, вступили в военную службу; то число вооруженных должно быть показано слишком мало. Наконец приняв в соображение донесение Новогрудского исправника, что из одного только его уезда поступило 3000 человек разного звания в польскую службу, хотя это число действительно увеличено, положив 800 человек средним пропорциональны для каждого уезда, составится с целой губернии 6400 человек, которые, без всякого сомнения, поступили в армию».

В отличие от Гродненской губернии, в Минской, по словам М. Богдановича, мобилизация шла чрезвычайно плохо. Впрочем, некоторые «но» можно найти в описании процесса у этого же автора:

«… в Минской губернии распоряжения литовского временного правительства приводились в исполнение медленно и неохотно: немногие лишь из шляхтичей пожелали вступить в гвардейский легко‑конный полк; корпус жандармов в губернии состоял всего на всего из 70 человек с 19 лошадьми; а в стрелки поступило в Несвиже несколько лесничих. Только лишь графу Станиславу Чапскому удалось составить из рекрутов 22‑й линейный полк, уничтоженный при первой встрече с русскими войсками графом Ламбертом».

Граф Чапский был не единственным белорусским магнатом, на свои средства поставившим под ружье полк. Князь Доминик Иероним Радзивилл (1786–1813 гг.) еще в 1811 г. подписал в Варшаве обязательство пожертвовать на армию герцогства Варшавского 216 тысяч злотых. На собственные деньги он сформировал 8‑й уланский полк и командовал им в чине полковника. Личность Доминика Радзивилла в белорусской истории весьма примечательная, поэтому уделим князю несколько предложений в нашем повествовании.

Богатейший род Радзивиллов основательно потрясло разделами Речи Посполитой. В 1790 г. четырехлетний Доминик унаследовал от своего дяди – виленского воеводы Кароля Станислава Радзивилла по прозвищу Пане‑Коханку – в числе прочих владений и Несвиж, который считался столицей их могущественного рода. Пока Доминик получал образование в Европе, менялись его опекуны, и между ними велась острая борьба за опекунство. В феврале 1799 г. на российские владения Радзивила был наложен секвестр. Масштабы имущества подраставшего наследника были таковы, что в 1800 г. после смерти матери Доминика правительства России, Австрии и Пруссии договорились об установлении совместной опеки над ним.

В сентябре 1804 г. Доминик Иероним Радзивилл присягнул России и получил в распоряжение свои имения в Виленской, Гродненской, Минской и Волынской губерниях. В июне 1805 г. он добивается создания комиссии для разбора претензий на наследство; речь шла – ни много ни мало – о 120 тысячах душ крестьян. Недолго молодой Радзивилл хранил верность российскому престолу, в декабре 1810 г. он поступает на службу в армию герцогства Варшавского. Не раздумывая, Радзивилл принял участие в походе на Россию.

28 июня 1812 г. 8‑й уланский полк Доминика Иеронима Радзивилла первым из Наполеоновских войск вошел в древнюю литовскую столицу – Вильно. Он отличился в боях под Островно и под Смоленском, участвовал в Бородинской Битве. В октябре 1812 г. от 8‑го уланского полка фактически ничего не осталось, но его храбрый командир получает полк польских улан Императорской гвардии. Во время катастрофического отступления Радзивиллу удается прорваться (опять же, через Вильно) в Варшаву.

Богатейший магнат отказался принять амнистию Александра I и продолжил воевать под знаменем Наполеона; в результате на его огромнейшие российские владения был наложен секвестр. В 1813 г. Радзивилл отличился в битве под Лютценом, сражался под Рейхенбахом, Дрезденом и Лейпцигом. Его храбрость и воинское мастерство отмечали Наполеон и Мюрат. 30 октября Радзивилл находится с подразделениями, прикрывавшими отступавшую от Лейпцига наполеоновскую армию; он сражался под Ганау и был тяжело ранен. 11 ноября 1813 г. Доминик Радзивилл умер.

Такую короткую и суровую судьбу избрал один из богатейших людей Европы. А вот его дочь была обласкана теми, против кого ожесточенно, до последнего вздоха сражался отец. В 1826 г. Стефания Радзивилл (1809–1832) была пожалована в фрейлины Императорского двора. В апреле 1828 г. вышла замуж за графа Витгенштейна. Посаженной матерью на свадьбе, которая состоялась в Зимнем Дворце, была вдовствующая императрица Мария Федоровна.

В целом же, главной причиной того, что на территории бывшего ВКЛ не удалось завершить мобилизацию, было скорое бегство Наполеона из Москвы.

Много ли белорусов и литовцев служило в российской армии? Если судить по одному из докладов Кутузова императору Александру, то их практически не было с тех пор, как Наполеон вступил на русскую землю и до тех пор, пока он ее не покинул. В рапорте, посланном в декабре 1812 г., Кутузов перечисляет меры, принимаемые им для восстановления численного состава армии, жестоко пострадавшей во время преследования Наполеона:

«… Сверх того, предписано губернаторам отыскивать множество скрывающихся по деревням; можно сказать, что белорусские и литовские рекруты в полках бывшие, когда российская армия ретировалась в Россию, почти еще до Смоленска разбежались, но ныне отыскиваются».

Наполеон немало постарался, чтобы ситуация с литовскими рекрутами в русской армии была именно такой, какой ее описывает Кутузов.

Комиссия, организованная Наполеоном для управления Литвой, в первый же день своей работы издало прокламацию, адресованную литовцам, находившимся на службе в России. Текст ее был напечатан 7 июля 1812 г. в «Литовском курьере»:

«Поляки!

Вы служите под русскими знаменами. Эта служба была вам разрешена, пока у вас не было родины. Но теперь все изменилось. Польша воскресла. Вы должны бороться за ее полное восстановление и заставить русских признать ваши права, силой и несправедливостью отнятые у вас. Генеральная конфедерация Польши и Литвы призывает поляков покинуть русскую службу. Польские генералы, офицеры, солдаты! Прислушайтесь к голосу вашего отечества. Покиньте знамена ваших угнетателей, спешите все к нам, чтобы стать под орлом Ягеллонов, Казимиров и Собеских! Этого требует ваша страна, честь и вера».

К тем полякам, которые остались в русской армии, их же сослуживцы и начальство относились с подозрением; более того, офицеров с польскими фамилиями убирали, от греха подальше, с высоких должностей. Русский офицер П. С. Пущин в своем дневнике рассказывает следующее:

«На этих днях (27 июля) захватили экипаж генерала Себастьяни. Уверяют, что нашли в его портфеле заметки, в которых помечены числа и места, день за днем, передвижения наших корпусов. Передавали, будто вследствие этого удалили из Главного штаба всех подозрительных лиц, в том числе и флигель‑адъютантов, графов: Браницкого, Потоцкого, Влодека и адъютанта главнокомандующего Левенштерна (шведа)».

Окрыленная надеждой на восстановление своего государства, шляхта наносила вред отступавшим русским войскам, как могла. Тот же учитель Гродненской гимназии Ф. К. Гартц, собиравший сведения о войне по горячим следам, сообщает:

«16 июня Гродненскому коменданту Штокмайеру доставлено слишком 300 ружей, отбитых помещиком Павлом Рафиновичем у наших войск близ Зельвы в селе Вишневке. В одно время доставлены в Гродно мундиры Сумского гусарского полка, и отправлен чиновник в село Мосты с поручением достать из реки Немана амуницию, брошенную туда нашими войсками».

И далее, из того же документа:

«15 июля дворяне и жители Слонимского уезда, прежде чем вошли французские войска, по призыву генерала Ренье, составили акт Конфедерации, в котором восставая против России, изъявляя готовность всеми силами содействовать неприятелю, отправили на Варшавский сейм делегатов; то же сделали и другие уезды».

Ситуация повторилась и в Пружанском уезде:

«Лишь только русские войска удалились, генерал польских войск Франковский, полковник Грабовский и другие дворяне Пружанского уезда составили акт Конфедерации и напечатали его в газетах».

Если восточнее Смоленска жители деревень, расположенных на пути Наполеона, оставляли свои дома и укрывались в лесах, либо присоединялись к отступавшей русской армии, то в местах боевых действий российских войск на территории Белоруссии, мы наблюдаем обратный процесс. На местных обывателей жалуются российские военные:

«Жители Брестского уезда, оставляя свои жилища, скрывались в лесах, оттого наши войска встречали затруднения в отыскании продовольствия, тем более, что подвижные запасные магазины нашей армии не могли следовать за нею по быстроте движений».

По мере занятия Великой армией территорий Российской империи молниеносно возникали новые органы власти. Великий администратор – Наполеон – понимал, что вакуум власти не должен иметь места, и новые территории должны работать на его армию. «Литовские губернии, – рассказывает Михайловский‑Данилевский, – состояли под главным начальством наполеоновского генерал‑адъютанта Гогендорпа; белорусскими управлял генерал Шарпантье. В губернских городах учреждены были верховные правления, власть коих распространялась на уезды, где находились комиссии, в заведывании подпрефектов».

Впрочем, у местных органов правления обязанностей было немного. Когда вновь назначенные могилевские чиновники спросили у маршала Даву, в чем заключается смысл их должности, какое установить судопроизводство, какими законами руководствоваться, то услышали следующее:

– Господа! Наполеон требует от вас трех вещей: хлеба, хлеба и хлеба!

Хотя Наполеон, как мог, щадил западные губернии России, но они фактически оказались разграбленными – особенно пострадали территории, через которые шли войска: то, что не успели употребить русская, затем Великая армия и многочисленные дезертиры, было реквизировано местными властями. В результате, при сильных патриотических настроениях, литовские губернии сорвали план мобилизации в наполеоновскую армию. «В течение 4 месяцев не получили полки окончательного образования и почти не приняли участия в войне, ибо только в ноябре небольшая часть их была выведена в поход и при первом нападении нашем разбежалась или сдалась в плен, – подводит итог Михайловский‑Данилевский. – В наборе людей не было большого затруднения, но в обмундировании, вооружении и лошадях встречались непреоборимые препятствия. Добровольные приношения деньгами и припасами составляли самую ничтожную сумму; иначе и не могло быть в областях, преданных на произвол безначалия».

М. Богданович скептически оценивает поддержку Наполеона местными жителями в том же Могилеве. Впрочем, кроме личного мнения генерала Богдановича, есть еще и факты, им же приведенные, а они нехотя спорят с автором:

«… Но все покушения этого изменнического управления образовать вооруженную силу в пользу французов остались напрасны. Хотя и удалось временному правительству набрать из шляхтичей до 400 охотников, названных народовою гвардиею, однако же, они не принесли ни малейшей пользы и разбежались, не сделав против русских ни одного выстрела. К сожалению, Могилеву суждено было явить единственный в войну 1812 года пример презрения священнейших обязанностей. Архиепископ могилевский Варлаам не только принял сторону неприятеля и поминал на ектениях Наполеона, как законного государя, но возбуждал к тому же свою паству и составил клятвенное обещание, которым обязывал всех принадлежавших к его епархии, исполнять в точности распоряжения властей неприятельских».

Правосудие требует: да будет выслушана и другая сторона! Наполеоновский гренадер Бургонь утверждает, что в российском войске белорусские крестьяне желали служить гораздо меньше, и симпатии их остались на стороне французов – даже отступающих и тысячами умирающих на обочинах дорог. Накануне переправы через Березину заблудившиеся друзья – Бургонь и Пикар – голодные и уставшие, из последних сил пытались найти свои бегущие полки:

«Мы ехали уже около получаса, как вдруг встретили на опушке леса семерых крестьян, как будто дожидавшихся нас. Одеты они были в овчинные тулупы, на ногах лапти. Они подошли к нам, поздоровались по‑польски и, казалось, обрадовались, что встретили французов. Затем они объяснили нам, что вынуждены идти в Минск, где находится русская армия, поскольку их включили в состав ополчения. Таких вот крестьян силой заставляли идти против нас – повсюду, во всех деревнях казаки гнали их ударами кнута».

Какова дальнейшая судьба литовских воинских формирований. Об этом также подробно рассказывает М. Богданович:

«Движение Дунайской армии адмирала Чичагова в тыл Большой французской армии произвело в Литве чрезвычайную тревогу. Немедленно все литовские полки получили приказание сосредоточиться в Вильно. Из отчетов, в то время представленных литовскому генерал‑губернатору Гегендорпу, оказывается, что в этих войсках вообще было под ружьем, не считая полка генерала Конопки, более 19‑ти тысяч человек; но часть набранных людей была вооружена плохо, либо даже вовсе не имела оружия. Конопкин полк, неожиданно атакованный 20 октября в Слониме русской конницей генерала Чаплица, был совершенно уничтожен; сам полковой командир попался в плен. Татарский эскадрон состоял при польском уланском полку Наполеоновой гвардии до 1814 года, а потом распущен. Часть пехоты, собранной под Вильно, с 18‑м уланским полком, была послана в Минск для прикрытия этого важного пункта. Из числа сих войск, полки 22‑й пехотный, 18‑й уланский и стрелковый батальон, были впоследствии рассеяны графом Ламбертом. Остальные пехотные полки: 18‑й, 19‑й, 20‑й и 21‑й, примкнули к 5‑му корпусу князя Понятовского, вместе с ним отступили к Варшаве и, в числе от пяти до шести тысяч человек, составили большую часть гарнизона Модлинской крепости, во время осады ее генералом Паскевичем в 1813 году.

Что же касается кавалерии, то выше было сказано об участи, постигшей 18‑й уланский полк. 20‑й, в котором только два эскадрона имели лошадей, и небольшая часть 19‑го отступили, вместе с 10‑м корпусом Макдональда, в Данциг и вошли в состав 9‑го польского уланского полка, находившегося в этой крепости. 17‑й и 19‑й уланские полки, которых формирование было совершенно окончено, прикрывали отступление остатков французской армии через Пруссию до Эльбы, а потом поступили в корпус маршала Даву, занимавший Гамбург. Когда же Дания была принуждена принять участие в войне и присоединить часть своих войск к Наполеоновой армии, тогда оба литовских полка находились во французском отряде, расположенном в Голштинии и Шлезвиге, а по заключении Парижского мира возвратились в Польшу и вошли в состав новой польской армии, формировавшейся под начальством великого князя Константина Павловича.

Наконец, 21‑й конно‑егерский полк полковника Монюшки, которого формирование было в самом начале, послужил к укомплектованию 5‑го конно‑егерского полка войска герцогства Варшавского».

Земли Великого княжества Литовского не сумели интегрироваться в Российскую империю; не чувствовало себя их население частью России, не смогло позабыть прежние свободы и вольности, которые господствовали в шляхетской республике – Речи Посполитой, как не смогло забыть прежних обид, накопленных за многие века литовско‑московского соперничества. Слишком мало времени прошло с момента разделов польско‑литовского государства. И жители западных областей России встретили Наполеона весьма неплохо; если уж не как отца родного, то, как долгожданного гостя. Совсем напрасно французский император обижался на литовцев, когда его полуголодное разноплеменное войско вступило на их земли.

Другое дело, литовцы желали видеть в Наполеоне не завоевателя их земель, а освободителя, который поможет обрести свободу. Имел место справедливый элемент настороженности к огромнейшей армии и человеку ее приведшему на литовские земли, тем более Наполеон совсем не спешил объявлять независимость освобожденных территорий. Император чувствовал недоверие, и потому возмущался поведением литовцев. Тем не менее, последние помогали ему, как могли. Именно литовцы (белорусы) сыграли не последнюю роль в том, что 3‑я русская армия удалилась с пути следования основной массы французских войск и вынуждена была избрать белорусские земли своей операционной базой. Существенный российский воинский контингент не был на Бородинском поле, не защищал Москву, хотя… и доставлял Бонапарту и его союзникам немало огорчений.

В то время как Наполеон вел свою армаду на Москву, у него в тылу хозяйничала русская армия под командованием Тормасова. Этот генерал отнял у саксонцев Ренье Брест и нанес им жестокое поражение под Кобрином. Тормасов уже подумывал вторгнуться в Варшавское герцогство, и его разъезды были в окрестностях Белостока. Победа над саксонцами привела в ужас весь край от Варшавы до Кенигсберга. Губернатор Кенигсберга Луазон писал начальнику Главного штаба Наполеона маршалу Бертье:

«Рапорты комендантов на Польской границе известили меня о движении русского корпуса на Белосток и побудили выступить к Растенбергу, чтобы удостовериться в справедливости показаний о намерениях русского генерала и успокоить край, в котором распространился такой ужас, что остановилось отправление всех должностей».

На помощь Ренье поспешил австрийский корпус князя Шварценберга. Несмотря на численное превосходство неприятеля, Тормасов довольно успешно ему противостоял. Однако в борьбу неожиданно включилась третья сила. Эта сила восточнее Смоленска будет нещадно выкашивать наполеоновскую армию, но на территорию западных российских губерний ее действие, прежде Наполеона, испытала на себе 3‑я русская армия. Тормасов сообщает о действиях местных партизан:

«Все жители взбунтовались против нас, вооружались вилами и косами, укрывались в лесах, убегали от войск наших и нападали на малые партии и курьеров».

В Гродненской губернии 3‑й армии нельзя было оставаться, как пишет русский историк, «и потому, что Тормасов находил неодолимые препятствия в продовольствии». Тем временем в Варшавском герцогстве спешно собиралось войско.

Тормасов покинул белорусские земли и устремился на юг, имея целью соединиться с Дунайской армией адмирала Чичагова.

Возмущение против русских войск населения Западных губерний носило отнюдь не единичный характер. В Мозыре стоял русский корпус генерала Эртеля, который контролировал также и Бобруйск. А Могилев и Минск Наполеон поручил охранять польской дивизии Домбровского. Обе враждебные стороны иногда посылали друг против друга отряды – на большее сил у них не хватало. После ухода с белорусских земель Тормасова, Шварценберг послал в помощь Домбровскому 5‑тысячный отряд генерала Мора. Этот австриец «наблюдал» за Эртелем, который, как пишет Данилевский‑Михайловский, «для содержания края в повиновении употреблял убеждения, а иногда и строгие наказания ослушных. Его меры были действительны только до тех пор, пока не появлялся неприятель, но как скоро прибывали в какой‑либо город или местечко отряды и разъезды Домбровского и Мора, то обыкновенно возникали беспорядки».

В общем, если на исконно русских землях поднялась дубина народной войны и пошла бить Наполеона, то на землях бывшего ВКЛ еще раньше поднялась своя дубина – только противник у нее был совсем другой.

В Смоленске Наполеон встретил совсем иной прием – не было ни хвалебных речей в его честь, ни оваций. Многие века за этот город боролись Великое княжество Литовское, затем Речь Посполитая – с Московскими князьями, а затем с русскими царями. Иногда Смоленск уходил из московских владений, но город неуютно себя чувствовал под властью литовской и польской. Население города восприняло Наполеона как врага и вовсе не горело желанием с ним встретиться, а тем более воевать под его знаменами.

До вторжения французов в Смоленске проживало 15000 человек. «С исхода июля начали уезжать из Смоленска; – рассказывает русский историк, – переселение продолжалось до самого отступления нашей армии. Очевидцы согласуются в показании, что при занятии Смоленска неприятелем было в нем до 1000 человек старых, больных, младенцев и несколько праздношатающихся да ста два литовских погонщиков, которые везли за русской армией разные тяжести и потом от нее отделились. Нашествие не застало в Смоленске ни одного дворянина, кроме весьма малого числа чиновников, не успевших спастись, ибо от князя Багратиона тогда только было получено разрешение удаляться, когда 4 августа загорелось сражение».

По примеру уже захваченных земель, в Смоленске были образованы новые органы власти. Их описывает Михайловский‑Данилевский:

«Для управления Смоленской губернией учреждена была Наполеоном Верховная Комиссия по гражданской части, под председательством французского интенданта Вильбланша. Военными губернаторами были сперва Коленкур, потом генералы Шарпантье и Жомини. Кроме того, учредили муниципалитет, из 10 членов и 30 чиновников, исправлявших должности переводчиков, писцов, казначеев и комиссаров, употребляемых для разъездов. По невозможности ввести какое‑либо устройство в занятых неприятелем уездах, откуда жители выехали или разбежались по лесам, французское управление должно было ограничиться заготовлением продовольствия и отводом квартир. Все 40 человек, поступившие в муниципалитет, большей частью по принуждению, были люди без имени, иностранные мастеровые, шляхтичи, выключенные из службы подьячие».

Впрочем, даже в глубине России поляки ухитрялись содействовать Наполеону; русский офицер рассказывает об одном способе вредительства.

По мере продвижения французов вглубь исконно русских земель появился и множился еще один участник борьбы за Отечество. «Война народная час от часу является в новом блеске. Кажется, что сгорающие села возжигают огонь мщения в жителях. Тысячи поселян, укрываясь в леса и превратив серп и косу в оборонительные оружия, без искусства, одним мужеством отражают злодеев. Даже женщины сражаются!..» – пишет Федор Глинка. Дружно поднялись крестьяне Гжатского уезда, деревень князя Голицына, но с оружием возникли сложности. – «Они горько жаловались, что бывший управитель‑поляк отобрал у них всякое оружие при приближении французов. Долго ли русские будут поручать детей своих французам, а крестьян – полякам и прочим пришельцам?..»

На исконно российских землях вторжение Наполеона вызвало небывалый патриотический подъем. И стар, и млад записывался в ополчение, и единственной мыслью записавшихся было: успеть побить врага, пока его не изгнало регулярное войско за российские пределы. Один из таких ополченцев – Рафаил Михайлович Зотов – оставил небезынтересные записки.

В Великих Луках Зотов, шедший с петербургским ополчением, столкнулся с удивительным явлением: во всех купеческих лавках с воинов не брали денег за отпускаемые продукты. Оказалось, что все купцы в городе сговорились кормить своих защитников бесплатно.

Но в следующем городе по пути следования Зотов рисует совершенно противоположную картину:

«Первый Литовский город Невель принял нас под свои крыши для ночлега и дневки. Но какую жестокую разницу нашли мы в чувствах и приеме жителей! Правда и здесь не требовали с нас денег; да зато ничего и не давали. Обыватели косились на нас и спрятали провизии свои в подвалы; купцы заперли лавки, одни космополиты – евреи бегали вокруг нас, уверяли каждого в неизменной своей преданности к России и выманивали у нас последние деньги».

Ту же самую разность отношения местного населения к русским по обе стороны древнего литовско‑московского пограничья отмечает и начальник штаба армии Барклая де Толли – А. Ермолов. Вот отступающая русская армия покинула Витебскую губернию и вошла в Смоленскую:

«Поречье – первый старый русский город на пути нашего отступления, и расположение к нам жителей было другое. Прежде проходили мы губернии литовские, где дворянство, обольщенное мечтою восстановления Польши, возбуждало против нас слабые умы поселян, или губернии белорусские, где чрезмерно тягостная власть помещиков заставляла желать перемены. Здесь, в Смоленской губернии, готовы были видеть в нас избавителей. Невозможно было изъявлять ни более ненависти к врагам, ни живейшего усердия к преподанию нам всех способов, предлагая содействовать, ни собственности не жалея, ни жизни самой не щадя!»

Однако ж, как отмечает генерал Ермолов, русское войско обошлось не очень хорошо с первым городом, встретившим его гостеприимно:

«В Поречье тогда оставалось мало очень жителей; в опустелых домах рассеянные солдаты производили грабеж и разбой. Я сам выгонял их и скажу, к сожалению, даже из церкви».

Если на русских землях крестьяне никогда не упускали возможности использовать вилы против одиноко бродивших французов, а затем мертвых раздеть и ограбить, то на землях бывшего ВКЛ с несчастными отступающими солдатами Наполеона делились последним куском хлеба. Плутавшие по лесу Бургонь и Пикар в окрестностях Борисова, вышли на бедную хижину, которая, согласно описанию гренадера, походила на крышу французского амбара, поставленную на землю:

«Пикар нарушил тишину самыми любезными приветствиями на польском языке. Я повторил их. Наше приветствие услышали. К нам вышел старик и, увидев Пикара, воскликнул:

– А, французы, очень хорошо!

Он сказал это по‑польски, потом повторил по‑немецки. Мы рассказали им, что мы французы из Гвардии Наполеона. При имени Наполеона поляк низко поклонился нам. При слове «французы», повторенном также и старухой, из какого‑то чулана вышли две молодые женщины и, улыбаясь, подошли к нам. Пикар узнал в них тех самых женщин, которых мы видели в лесу.

Не прошло и пяти минут нашего пребывания у этих добрых людей, а я уже задыхался от тепла хорошо протопленной комнаты, я так отвык от него. Я шагнул к двери и упал без сознания.

Пикар вскочил, чтобы мне помочь мне, но старуха с одной из дочек уже подняли меня и усадили на табуретку. Они сняли с меня котел, медвежью шкуру, и уложили на устланную овчинами лавку. Женщины, по‑видимому, жалели нас, видя, какие мы несчастные, в особенности я, такой молодой и пострадавший гораздо больше моего товарища. Страшная нужда привела меня в такое плачевное состояние, что на меня страшно было смотреть. Старик, тем временем, занялся нашей лошадью – вообще, они делали все, чтобы услужить нам. Пикар вспомнил о бутылке с можжевеловкой и заставил меня проглотить несколько капель, не прошло минуты, как я почувствовал себя значительно лучше.

Старуха стащила с меня сапоги, которых я не снимал с самого Смоленска, то есть, с десятого ноября, а теперь было двадцать третье. Одна из девушек принесла большое корыто с теплой водой, поставила его передо мной, сама встала на колени и потихоньку, осторожно обмыла мне ноги, одну за другой, обратив мое внимание на то, что у меня на правой ноге рана. Это было место обморожения в 1807 году, в сражении при Эйлау, до сих пор эта рана не давала себя чувствовать, но теперь опять открылась и причиняла мне жестокие страдания.

Другая девушка, по‑видимому, постарше, оказала ту же услугу Пикару. Тот отнесся к этому спокойно, хотя выглядел несколько смущенным. Я сказал ему, что сам Господь подсказал ему следовать за этими девушками.

– Правда, – согласился он, – но когда они проходили по лесу, я и представить себе не мог, что нас так примут…

Нам вымыли ноги, вытерли овчинами, а потом расстелили их, как коврики. Мою рану на ноге смазали какой‑то мазью, от которой, как меня уверяли, она очень скоро заживет. Мне показали, как ей пользоваться и завернули немного этой мази в тряпочку, я спрятал ее в докторский набор. Мы почувствовали себя значительно лучше и благодарили за оказанные нам услуги. Поляк объяснил нам, что он очень расстроен, что не может сделать для нас большего, что всякий человек обязан принимать странников и обмывать ноги даже врагам, а ведь есть еще и друзья…

Мы попросили хлеба. Нам принесли хлеб, сказав, что не решались предложить его раньше, настолько он плох. Действительно, мы не могли его есть. Он был из черного теста, полон ржаных и ячменных зерен и рубленой соломы, царапавшей горло. Нам объяснили, что это русский хлеб: в трех лье отсюда французы разбили русских сегодня утром и завладели большим обозом, а евреи, сообщившие это известие и бежавшие из деревень, лежавших по дороге в Минск, продали им этот несъедобный хлеб. Словом, хотя я уже с месяц не ел хлеба, но просто не смог есть этот хлеб…

Заметив, что мы не в силах есть этот хлеб, они принесли нам кусок баранины, картофель, лук и соленые огурцы. Словом, отдали нам все, что у них было, уверяя, что постараются изо всех сил достать для нас что‑нибудь лучшее. А пока мы положили баранину в котел, чтобы сварить суп. Старик рассказал нам, что в полулье отсюда есть деревня, куда бежали евреи со своими запасами, и он надеется, что у них для нас что‑нибудь найдется. Мы предложили ему денег. Поляк ответил, что вполне достаточно того, что мы уже дали ему и его дочерям, а одна из дочерей уже отправилась за покупками вместе с матерью и большой собакой…

Они принесли нам молока, немного картофеля и маленькую лепешку из ржаной муки – всё это стоило очень дорого, что же касается водки – Nima!

Весь небольшой запас водки забрали русские. Мы поблагодарили этих добрых людей, преодолевших почти два лье по колено в снегу, глухой ночью, в лютый мороз, подвергаясь опасности быть растерзанными волками или медведями, которых очень много в литовских лесах. Мы сварили суп и с жадностью его уничтожили. Поев, я почувствовал себя гораздо лучше. Потом я задумался, подперев голову руками. Пикар полюбопытствовал, о чем я думаю.

– О том, – отвечал я, – что не будь вас со мною, старый товарищ, и не будь я связан честью и присягой, я охотно остался бы здесь, в лесу, с этими добрыми людьми…

Наш хозяин посетовал, что будь он моложе лет на десять – он бы сам проводил нас, притом даром, и защищал бы нас от любых русских, встретившихся на пути. С этими словами, он покрутил в руках свою пику…

В путь мы пустились 24‑го ноября, часов в девять утра. Вся польская семья долго стояла на пригорке, провожая нас и махая руками».

Итальянец Цезарь де Ложье, как и все авторы мемуаров, искренне восторгается подвигами поляков на этой войне; его отношение к окружающему миру меняется, как только отступающая армия оказывается на землях бывшего Великого княжества Литовского. Итальянец равнодушно рассказывал о том, как в пути сжигались российские деревни, чтобы от пожара могли согреться солдаты, но с сожалением описывает уничтожение местечка под Оршей – можно сказать, исторической родины тех, кто героически воевал с ним плечом к плечу:

«Ляды – литовское местечко, и мы надеялись, что оно будет пощажено. Но и вчера вечером, и ночью значительная часть домов была уже разрушена, а в момент нашего отъезда мы с грустным удивлением смотрели, как все оставшиеся дома предавались огню. Печальная, суровая необходимость! Это нужно было для того, чтобы замедлить движение преследующих неприятелей».

Через Ляды отступал и другой автор мемуаров – Лабом. После безлюдных российских городов и деревень местечко приятно удивило его:

«Город выглядел по‑новому для нас, поскольку впервые за столь долгое время мы видели жителей. Несмотря на то, что в основном это были евреи, мы, абсолютно не думая об их нечистоплотности и меркантильности, используя всю силу мольб и уговоров, или, скорее, силу денег, принудили их найти для нас некоторые ресурсы в городе, который на первый взгляд казался разрушенным. Таким образом, алчность, за которую мы так презирали евреев, оказалась очень кстати для нас, поскольку она придала им храбрости в поисках того, что мы хотели приобрести.

Ляды находятся в Литве, и мы думали, что они не будут сожжены, так как принадлежали древней Польше. Мы отбыли перед рассветом на следующее утро (19‑го ноября) и страшно удивились, когда увидели зарево горящих домов. Этот пожар был одним из самых страшных за все время нашего отступления…»

Пожар, скорее всего, возник случайно – от костров, которые во множестве разводили наполеоновские солдаты, чтобы согреться; они же и стали страшной жертвой огня.

«В числе горящих домов было три огромных амбара, заполненные солдатами, большей частью, ранеными, – продолжает свой рассказ Лабом. – Из двух из них нельзя было выйти, не пройдя через первый, весь охваченный пламенем. Самые крепкие спасались, прыгая из окон, а больные и калеки со страхом наблюдали, как огонь постепенно добирался до них. Слыша крики этих несчастных, многие, чьи сердца еще не окаменели окончательно, пытались их спасти, но, увы, прежде чем мы смогли добраться до них, они уже были более чем наполовину погребены под пылающими балками. Сквозь шум и треск пожара они отчаянно умоляли своих товарищей прекратить их мучения и убить их. Конечно, человеколюбие обязывало так сделать.

– Стреляйте в нас, стреляйте, в голову, в голову, не промахнитесь!

Эти душераздирающие крики доносились из каждого здания, и прекратились только тогда, когда всех этих несчастных прикончил огонь.

После быстрого марша мы вошли в Дубровно. Этот город выглядел лучше всех виденных нами по дороге из Москвы. Им руководил польский супрефект и комендант города. Жители, преимущественно евреи, закупили для нас немного муки, водки и метеглина. Они также поменяли наши бумажные деньги на серебро. Мы удивлялись благожелательности этих сынов Израиля и честности наших солдат, плативших за каждую приобретаемую вещь, мы думали, что скоро все восстановится, и все наши беды подойдут к концу. Тем не менее, ситуация пока еще была очень тяжелая».

А, в общем‑то, именно политическая неопределенность земель бывшего Великого княжества Литовского невольно заставляла обе воюющие стороны беречь и щадить их. И Россия и Наполеон желали бы иметь в них союзника.

Наполеон запрещал своим войскам притеснять население западных российских губерний. На старые русские земли милость Великой армии не распространялась. «В понятии французов и их союзников Смоленск был рубежом, где кончается Польша и начинается Россия, – рассказывает Михайловский‑Данилевский. – Почитая себя в неприятельской земле, они полагали все позволительным и предавались всячески неистовствам. На пути своем они ничего не щадили, грабили и жгли. Подле домов раскладывали бивачные огни и не гасили их, подымаясь с ночлегов. Избы и биваки загорались; пламень распространялся по селениям и городам. Часто также неприятели подкладывали огонь единственно из удовольствия вредить, не оставляя за собою ничего, кроме пепла, в отмщение за то, что нигде не находили жителей. Беспорядков никто не прекращал, и солдаты предавались им, как будто имея на то разрешение начальства. В церквах помещались, без разбора, люди, лошади, обозы».

Филипп‑Поль де Сегюр, со своей стороны, описывает отношение к разным землям Российской империи у отступавшей русской армии:

«В Литве, недавно приобретенной, из поспешности или из расчета, все было оставлено на прежнем месте при уходе войск. А в Литве, уже раньше присоединенной, где снисходительная администрация, искусно распределенные милости и более долгая привычка заставили население позабыть о независимости, при уходе войска русские увлекли за собой людей и все, что могли захватить с собой.

Но в Великороссии, где все содействовало власти – религия, суеверие, невежество, патриотизм населения, – все принимали участие в войне. Все, что не могло быть захвачено с собой, было уничтожено, и всякий, кто не был рекрутом, становился казаком или милиционером».

Остается только добавить, что Москва – сердце и символ России, – была сожжена русскими же руками. (Хотя, некоторые русские историки пытались доказать, что Москва была сожжена исключительно французами, но эта версия опровергается слишком многими источниками. Конечно, никто не отрицает, что приход французов явился причиной уничтожения Москвы, но не в правилах Наполеона сжигать захваченные столицы и города вместе с припасами и оставшимся вооружением, тем более, он собирался в Москве оставаться продолжительное время.)

Любопытно, что российский император, назначив Кутузова главнокомандующим всеми армиями, не дал ему никакого операционного плана. Умудренный опытом 67‑летний военачальник волен был действовать пред лицом смертельной опасности по собственному усмотрению. Только два указания поступило от императора. По словам русского историка, строжайше запретил Александр Кутузову: «вступать в переговоры с Наполеоном, и приказал еще, при благополучном обороте войны, защищая нашими войсками западные губернии, поступать кротко с теми несчастными жителями, которые в отношении к России забыли долг верноподданных».

Императорская милость касалась лишь населения бывшего ВКЛ, поддержавшего Наполеона, с собственно русскими изменниками расправлялись жестоко и без долгого суда.

Неправильная война

Восторженные поляки шли в авангарде различных корпусов Наполеона; первыми они и несли существенные потери.

Три польских уланских полка составляли авангард армии вестфальского короля Жерома, который двигался южнее основной сил Наполеона. Поляки попали в засаду в районе Корелич, которую устроил казачий генерал Платов. Они были разбиты и потеряли 248 человек только пленными. Рукопашная сеча была упорной и жестокой. «Перестрелки с неприятелем не вели, – докладывал Платов, – а бросились дружно в дротики и опрокинули его, не дав времени поддерживаться стрельбой. Поляки так упорно сопротивлялись, что пленные были все переранены. Ни один не сдавался, пока не был сбит с лошади».

15 июля возле Друи отличился известный своей отчаянной храбростью и воспетый поэтами генерал Кульнев. Под его командованием казаки и гусары напали на стоявших в селении Оникшты восемь эскадронов 11‑го конно‑егерского и 10‑го польского гусарского полка. Кавалерийская стычка стоила Кульневу 75 подчиненных (12 убитых и 63 раненых). Урон противника простирался до 300 человек, не считая 144 пленных (среди которых оказался бригадный генерал Сен‑Женье).

По мере того, как Наполеон углублялся на территорию Российской империи, он все больше разочаровывался в своем предприятии. Эта война была не похожа на походы, совершенные им против европейских государств.

Огромные размеры страны довольно скоро негативно сказались на состоянии Великой армии. Верный своей тактике, Наполеон стремительно продвигался вглубь, но далеко позади оставались снабженческие подразделения. Чтобы ускорить движение, в упряжь были пущены все имеющиеся лошади. Он рассчитывал заменить пришедших в негодность животных реквизированными по пути следования. Ведь императору французов почти все необходимое доставляла война. Так происходило до сих пор везде, «но в России ничего подобного не было, – пишет Коленкур. – Лошади и скот – все исчезло вместе с людьми, и мы находились как бы среди пустыни…»

Наполеон, хотя и был одержимым войной и победами, но уже начальные военные действия давали понять, что все идет как‑то совсем не так. В России никто не спешит останавливать его армию у границ, никто не торопится дать ему сражение. Он уже не горит желанием идти к Петербургу или Москве. Бонапарт надеялся дать бой русским войскам в окрестностях Витебска. Затем остановиться на рубежах, где когда‑то заканчивались владения Речи Посполитой, организовать снабжение армией и подчинить местные ресурсы, а затем диктовать России условия мира.

Однако отступление русских – уже помимо воли Наполеона, словно бурный поток к гибельному водопаду – продолжало тащить французскую армию вглубь негостеприимной страны.

Русская армия отступала, но как!!! Слова барона Дедема, пожалуй, отражают общее мнение, как наполеоновских маршалов и генералов, так и многочисленных авторов мемуаров:

«Неприятельская армия совершила отступление бесподобно; это движение делает большую честь ее генералам и дисциплине солдат. 27‑го июля вечером нас отделял от нее глубокий овраг. Линия русских войск тянулась вправо и влево. Поутру на рассвете русское войско исчезло как бы по мановению волшебного жезла. Каждый из нас искал его и удивлялся тому, что его не видно; но наше удивление возросло, когда, несмотря на быстроту нашего форсированного марша, нам не удалось уже не говоря отыскать русскую армию, но даже напасть на ее следы… Нигде не было ни одной павшей лошади, ни забытой повозки, ни отсталого солдата».

Добавим к замечанию барона Дедема, что не только армия Барклая де Толли сделала все, что смогла в данной ситуации. На севере блестяще сражалась с маршалами Наполеона армия Витгенштейна. Южнее основного театра военных действий великолепно действовали армии Багратиона и Тормасова. Все вместе, русские генералы не только нанесли невосполнимый урон Великой армии, но и заставили Наполеона раздробить силы. В результате, из 600‑тысячной армии, перешедшей Неман, к Бородину добралось только 130 тысяч солдат и 587 орудий. Хотя основные лавры победы в Отечественной войне достались Кутузову, но едва ли меньший вклад внесли в дело освобождения родины Витгенштейн, Барклай де Толли, Багратион и Тормасов.

(Что касается цифр и описания некоторых событий Отечественной войны, то мы отдаем предпочтение русским дореволюционным историкам. Их выводы честнее, более обоснованы, менее политизированы, чем у историков последующих поколений разных стран. Принять такую позицию нас вынудил астрономический разброс цифр по этой войне, подробнейшим образом описанной в тысячах мемуаров и исторических документах. Например, потери Наполеона в Бородинской битве убитыми оцениваются от 6567 человек (21519 ранеными) по ведомостям из архива военного министерства Франции до 60 тысяч по исчислению уже современных историков.)

Под Витебском отступающая русская армия показала Наполеону, что она умеет сражаться, и легких побед баловню судьбы ждать не стоит. Столкновения под Островно 24–26 июля шли с необычайным ожесточением. Русскому генералу графу Остерману‑Толстому доложили, что картечный огонь противника наносит большой урон войску и спросили: что делать, дабы избежать потерь. На это военачальник ответил: «Ничего не делать – стоять и умирать». Один из батарейных командиров подъехал к Остерману и доложил, что в его роте убито много канониров и есть подбитые орудия. «Что прикажете делать, ваше сиятельство?» – спросил он у генерала. «Стрелять из остальных», – кратко дал указание граф.

Поляки не единожды спасали положение наполеоновской армии в сражении при Островно.

25 июля оба войска выстроились для битвы. На правом крыле французов король Мюрат поставил два польских полка и один прусский. «Едва лишь Мюрат успел сделать эти распоряжения, – излагает дальнейшие события М. Богданович, – как ингерманландский полк, выйдя из леса, к которому примыкал левый фланг наших войск, показался на правом фланге неприятельской кавалерии, но в этот самый момент 6‑й (польский) уланский и 8‑й гусарский полки сделали перемену фронта вправо, ударили во фланг и тыл ингерманландцам и опрокинули их, захватив до 200 человек в плен. Зато другие два полка Брюйера, кинувшиеся в атаку по большой дороге, были совершенно расстроены огнем русской пехоты. Граф Остерман, желая оттеснить французских егерей, рассыпанных против нашего центра, приказал трем батальонам левого крыла ударить на них в штыки; но в тот момент, когда они двигались мимо неприятельской кавалерии, несколько эскадронов направились им во фланг и заставили их возвратиться на левое крыло нашей позиции. Тогда Остерман, имея в виду развлечь внимание неприятеля и выиграть время, послал несколько батальонов в обход правого крыла Мюратовых войск и два батальона для угрожения его левому крылу. Но обе атаки были отбиты: первая польскими уланами и гусарами и прусским уланским полком, а вторая – 9‑м уланским, поддержанным кирасирами».

Войско Наполеона несло огромные потери. Цезарь де Ложье, участвовавший в деле под Витебском, с ужасом пишет: «Земля уже покрылась мертвыми и ранеными Кроатского и 84‑го полков, все еще делающих отчаянные усилия, чтобы устоять». Положение спасли поляки под командованием «храбрейшего из королей» Мюрата: «Неаполитанский король во главе польской кавалерии атаковал русскую пехоту, так жестоко преследовавшую бригаду Гюара, и не замедлил обратить ее в бегство и рассеять».

Граф де Сегюр единодушен с Ложье. Этот эпизод битвы адъютант Наполеона описал с известной долей комизма, что, впрочем, не умаляет мужества поляков:

При виде отступления своего войска разъяренный Мюрат «стал во главе польского уланского полка. Воодушевленные присутствием короля и его словами, уланы, которых притом один вид русских приводил в ярость, ринулись за ним.

Но Мюрат хотел только поднять их и заставить ринуться на врага. Сам он не желал бросаться с ними в битву, так как тогда не мог бы видеть все поле боя и руководить сражением. Однако польские уланы сомкнулись сзади него; они занимали все свободное пространство и толкали его вперед, бешено несясь на своих лошадях. Он не мог ни уклониться в сторону, ни остановиться. Пришлось броситься в битву перед этим полком, к которому он обращался с воззванием, и, как солдат, он охотно сделал это».

Непредсказуемый ход войны все чаще вызывал у Наполеона здравые мысли. Война была смыслом жизни для этого человека, но и чувство опасности ему не изменяло. Он желал остановить кампанию, хотя для военных операций было самое подходящее время года.

28 июля, Бонапарт, войдя в свою витебскую квартиру, снял саблю и бросил ее на стол, покрытый картами. Он громко и твердо произнес:

– Я останавливаюсь здесь! Я хочу здесь осмотреться, собрать тут армию, дать ей отдохнуть, хочу организовать Польшу. Кампания 1812 года кончена! Кампания 1813 года сделает остальное!

«С завоеванием Литвы цель войны была достигнута, – пишет его адъютант, – а между тем война как будто только что началась. В действительности же была побеждена только местность, но не люди». Отныне война продолжалась не по желанию Наполеона, а вопреки ему.

В Витебске Наполеон согласен заключить мир с Александром с ничейным результатом. Он готов отказаться от объявленной благородной цели похода: восстановления Польши. Французский император решил, что при таком развитии событий полякам будет вполне достаточно герцогства Варшавского и Галиции.

Хотя Наполеон только вошел на земли бывшего Великого княжества Литовского и, по сути дела, конечный итог вторжения был непредсказуем, император начинает искать виновных за провал компании. Бонапарта раздражает пассивность жителей Литвы и Волыни. Он упрекает местное население тем, что они забыли, что родились поляками и сделались русскими, хотя по большому счету поляками освобожденные народы никогда и не были. И тем более, у них было право сомневаться: несет ли им благо это освобождение. Бонапарт же, видя, что предприятие становится чрезвычайно опасным, свое стремление к миру с Александром пытается оправдать следующим выводом:

– Не стоит долго сражаться за дело, о котором эти люди мало беспокоятся сейчас.

Однако поскольку мир Наполеону никто не предлагал, ни на каких условиях, то 10 августа он покинул Витебск и устремился на поиски русской армии. Польские кавалерийские отряды вели постоянную разведку и всегда первыми вступали в стычки с противником. Они продолжали верить, что Наполеон ведет войну с единственной целью – вернуть им государство, и добросовестно платили за мечту самой высокой ценой – своей кровью и жизнями.

Периодически поляки спасают другие подразделения наполеоновской армии. Например, как упоминает в мемуарах Лабом, в начале августа они участвовали в опасном бою вместе с итальянцами из корпуса Евгения Богарне: «Накануне вечером полковник Лабедойер, адъютант князя Евгения, был послан к королю Неаполя. По возвращении он подтвердил весть об отчаянной схватке, между неприятелем и войсками под командованием генерала Себастьяни близ Инково, в которой мы были побеждены и понесли значительные потери. Доклады различных офицеров сходились в том, что наша кавалерия сильно пострадала, и что, кроме нескольких пушек попала в плен 24‑я рота легкой пехоты. Также отмечалось, что если бы не храбрость польских улан, наши потери были бы намного больше».

В отличие от патриотически настроенных поляков, остальные части наполеоновской армии довольно скоро утратили энтузиазм. Европейские солдаты привыкли воевать с комфортом, а новая территория, избранная их военачальником в качестве жертвы, его дать не могла. Также не могли обеспечить всем необходимым армию интендантские части в силу огромнейших расстояний и столь же огромного количества ртов и тел, которые требовалось накормить, одеть. Великая армия постепенно переставала быть великой и даже большой; и главная причина крылась вовсе не в боевых потерях. Уже после Витебска Цезарь де Ложье пишет:

«Армия уже уменьшилась на треть со времени перехода через Неман. Многие солдаты, под влиянием голода, отделялись от армии, отыскивая пищу, и были убиты на флангах; другие заперлись в покинутых господских домах, где нашли достаточно припасов, чтобы жить в довольстве, выбрали себе начальника и охраняют себя по‑военному, не помышляя об армии, к которой принадлежат. Сочтите еще больных, отсталых, мертвых и раненых, и вы представите уменьшение наличного состава армии».

Катастрофическая нехватка продовольствия рассорила Наполеона с местным населением – даже старых литовских земель, но и обыкновенный грабеж не спасал армию от голода. Продолжает описывать бедствия Великой армии Цезарь де Ложье:

«Поддаются мародерству и самые твердые люди; иногда они возвращаются, иногда – нет. Возвратившись, приносят с собой очень немного. Биваки, недоедание, форсированные марши все более разрежают наши ряды. Иные солдаты, непоколебимые в своем чувстве чести, предпочитают скорее умирать от голода, чем переносить жизнь, ставшую для них ужасной. Они падают изнуренные, ослабленные; но до этого с неизменным постоянством, с твердостью, поистине геройской, они несут на себе ранцы и оружие. Увы! мало у кого хватает мужества остановиться, чтобы помочь им; да и средств нет для помощи. А страх потеряться в громадных пустынях в связи со страхом перед мстящими крестьянами побеждает сострадание».

И вот Наполеон у Смоленска. Взятие этого города воодушевило французского императора. Тем не менее, здравый смысл ему говорил, что далее идти нельзя. Он обсуждает дальнейшие планы с Коленкуром:

– Я обоснуюсь в Витебске. Я поставлю под ружье Польшу, а потом решу, если будет нужно, идти ли на Москву или на Петербург.

Коленкур обрадовался, как ему казалось, здравой мысли императора. Он не понимал, что Великая армия была обречена идти до самого своего конца. Никто не позволит ей оставаться на определенной императором территории, пока армия противника не проиграла ни одного сражения и, несомненно, продолжает собираться в кулак и увеличиваться. С другой стороны, если Наполеон не уйдет из России победителем, этого не поймет подвластная ему Европа. Проиграв в России, он потеряет все.

Когда в Варшаву пришло известие о занятии Смоленска, во всех храмах отслужили благодарственные молебны. Великая армия вышла на границы Речи Посполитой, которые были в самые для нее золотые времена. Радость омрачалась тем, что все чаще в польские семьи стали приходить известия о потерях соплеменников: родных, близких, просто знакомых.

Смоленск в предшествующей истории находился на литовско‑русском пограничье, и часто переходил из рук в руки. Упорные войны за обладание этим городом вначале вели Великое княжество Литовское с Московским княжеством, а затем Речь Посполитая с Россией. Старинная вражда из‑за этого города проснулась сейчас и вылилась в отчаянную борьбу древних соперников. «Русские не уступали ни на шаг места; дрались как львы, – рассказывает очевидец событий – Федор Глинка. – Французы, или, лучше сказать, поляки, в бешеном исступлении лезли на стены, ломились в ворота, бросались на валы и в бесчисленных рядах теснились около города по ту сторону Днепра».

Корпус Понятовского штурмовал смоленское предместье Раченку. Защищавший ее Дохтуров после двухчасового боя был вынужден отступить в город перед неудержимым напором поляков. Но это был последний успех Понятовского в бою за Смоленск. «Неоднократно кидались поляки к самым стенам, – рассказывает Михайловский‑Данилевский, – даже врывались в ворота небольшими толпами, от 15 до 20 человек, с криком: «Да здравствует отчизна!» Ни один из ляхов не возвращался. Пронзенные пулями или штыками, падали ослепленные, среди всеобщего разрушения Европы чаявшие восстановления своей мятежной родины и древнюю столицу княжества Мономахова дерзавшие называть своим Отечеством. Начальствовавший ими у Раченского предместья генерал Грабовский заколот гренадером Тобольского пехотного полка».

Генерал Михаил Грабовский во главе своей бригады первым бросился на крепостные валы города. Героическая смерть генерала, по большому счету, была бессмысленной, так как русская армия намеревалась продолжать отступление вглубь страны. (Князь Чарторыжский, потрясенный гибелью молодого генерала, поставил в своем прекраснейшем имении – Пулавах – памятник Грабовскому.) Во время этого штурма получил ранение дивизионный генерал Зайончек, шедший впереди своих колонн.

По иронии судьбы Смоленск сильно укрепили сами же поляки двести лет назад; причем, делали это на совесть – и теперь город представлял для противника неодолимую преграду. В 1611 г. после взятия города король Сигизмунд III приказал построить на западной стороне Смоленска Королевский бастион. Теперь западный форпост не удалось взять с ходу маршалу Нею. Даже этот храбрец считал сооружение Сигизмунда III непреступным: Ней овладел соседним Красненским предместьем и ограничился тем, что выстроил против Королевского бастиона дивизию Маршана.

Наполеон, отчаявшись взять город штурмом, выставил перед ним более ста орудий (преимущественно гаубиц). Несколько часов длилась непрерывная канонада, сея в Смоленске опустошение, пожары и смерть; из 2250 обывательских домов уцелело только 350.

Оставляя Смоленск, русские подожгли его. Коленкур, всегда сопровождавший императора, передает диалог с ним на фоне пламени, озарявшего впереди весь горизонт:

– Это извержение Везувия! – воскликнул император, хлопнув меня по плечу и разбудив. – Не правда ли – красивое зрелище, господин обер‑шталмейстер?

– Ужасное, государь.

– Ба! – возразил император. – Вспомните, господа, изречение одного из римских императоров: труп врага всегда хорошо пахнет.

Великая армия шла по выжженной земле. Русская армия, отступая, не оставляла за собой ни одного человека; жители деревень и местечек исчезали, сжигалось все, что невозможно было спешно эвакуировать: продовольствие и фураж, казенные здания и частные дома. Многие во французской армии не могли допустить и мысли, чтобы русские так поступали с собственной страной, и в пожарах обвиняли авангард собственной армии и казачий арьергард вражеской. Наполеон, чтобы найти виновных в пожарах даже отправил под Вязьму генерала Коленкура (брата автора мемуаров) с отрядом гвардии. Ему было дано указание поддерживать порядок. Увы! Вязьма заранее была подготовлена к сожжению, и запылала с разных сторон, едва французы приблизились к ней.

Все были поражены. Только Наполеон смеялся над этим новым типом войны: мол, противник сжигает свои дома, чтобы не дать нам переночевать в них одну ночь.

Наполеон продолжает шутить, он привык смотреть опасности в лицо, не опуская глаз. Однако сожженные собственными руками города и деревни вызывали мрачные мысли. Подобное поведение противника свидетельствовало о том, что он готов бороться до конца, что он готов принести на алтарь этой борьбы решительно все, что не будет почетных капитуляций и достойных соглашений. Он понимал…, однако надеялся – почти всю свою кампанию – заключить более‑менее выгодный мир с Александром и делал все для этого, потому что это был его единственный шанс выйти из безвыходного положения.

В Смоленске ищут какого‑нибудь пленного офицера, который бы передал Александру предложение Наполеона о мире. Русского офицера нашли, он согласился исполнить поручение императора, но при этом произнес очевидное: он не верит в возможность мира, пока французы остаются в России.

Наполеон щедро тратит свое необыкновенное красноречие, чтобы убедить пленного генерала Тучкова, что России срочно необходим мир:

«Не лучше ли вступить в переговоры о мире до сражения, чем после? Да и какие последствия должно иметь для вас проигранное сражение? Я займу Москву, и, какие бы я ни принял меры для избавления ее от разорения, ничто не поможет. Занятая неприятелем столица похожа на женщину, потерявшую честь: что ни делай после, но чести возвратить уже невозможно».

По словам Коленкура, в эти дни император был скучен; «ему надоела война, конца которой он не видел. Он жаловался на поляков. С самого начала кампании он дал понять князю Понятовскому, что недоволен им за то, что князь просил у него помощи и жалованья для своих солдат. Корпус Понятовского давно уже не получал жалованья и испытывал много лишений. (К слову сказать, в итоге походная казна Наполеона достанется русским; и будут казаки делить золотые наполеондоры, меряя их шапками.) Точно так же император каждый день жаловался, что в Варшаве ничего не делают. Литва держится холодно, рекрутские наборы не удаются и от него требуют денег, как будто поляки не должны приносить никаких жертв для восстановления своей родины».

Наполеон ведь начал войну с Россией под предлогом освобождения Польши; теперь он надеется, что отказавшись от предлога войны, ее удастся более‑менее достойно закончить. Эта мысль непрерывно преследует французского императора. Бонапарт анализирует положение Александра, и его европейская логика продолжает питать призрачные надежды:

– Александр прекрасно видит, что его генералы делают только глупости, и что он губит свою страну; но он предался в руки англичан, а лондонский кабинет подстрекает дворянство и мешает ему прийти к соглашению с нами. Его убеждают, что я хочу отнять у него все его польские провинции, что он получит мир лишь этой ценой, а он не может заключить такой мир, потому что если он уступит, то русские дворяне, которые все владеют поместьями в Польше, через год задушат его, как отца. Напрасно он не доверится мне, так как я не хочу ему зла; пойду даже на жертвы, чтобы спасти его из затруднительного положения. Если бы не этот страх, он написал бы мне, он послал бы ко мне кого‑нибудь, ибо он не заинтересован в том, чтобы продолжать эту войну.

В разговоре в Смоленске Наполеон уже назначает виновных за неудачи в этой войне и оправдывает еще не совершенное собственное предательство:

– Я тоже не заинтересован в том, чтобы продолжать войну, так как поляки не в состоянии поддержать эту борьбу; наборы не осуществляются; они не делают ровно ничего ради собственного дела; ежедневно они просят денег, а в Литве из‑за оккупации России у них есть только бумажные деньги. Поляки хотели бы получить Галицию; что им за беда, если я поссорюсь с Австрией? Я ожидал большего от обещанных ими преданности и усердия. Я не хочу разорять Францию ради них. Если бы Александр послал мне какое‑нибудь доверенное лицо, то мы быстро пришли бы к соглашению. Никогда он не получит таких хороших условий и никогда у него не будет лучшего случая. Я придаю Польше не больше значения, чем чему‑либо другому.

А поляки продолжали героически сражаться, не зная, что Наполеон был готов ими пожертвовать при малейшей надежде на мир с Александром; впрочем, русский император не предоставил французскому случая предать своих самых верных союзников.

Злой рок заставил Наполеона покинуть Смоленск (как ранее не дал ему остаться в Витебске) и продолжить движение вглубь России. Генерал Вильсон был представителем Англии в России, а по сути дела, он всегда находился в том месте, где мог нанести хотя бы малейший вред Наполеону. Рассказывают, будто этот английский генерал писал в Петербург и Лондон, в первой депеше: «Все потеряно, Смоленск взят», а два дня спустя он послал второго курьера с известием: «Все спасено, французы идут на Москву».

Бородино

В Бородинском сражении Юзеф Понятовский командовал правым флангом Великой армии.

5 сентября начался локальный бой за Шевардинский редут. Он располагался впереди Бородинской позиции и был сооружен по предложению Барклая де Толли. Редут представлял собой пятиугольное сооружение, рассчитанное на размещение батареи из 12 орудий. По мнению М. Богдановича, назначение редута было следующим:

«Это укрепление служило опорою передовой позиции, которую мы намеревались занять не столько для задержания неприятеля, сколько для обозрения его сил и раскрытия первоначальных его распоряжений с господствующих высот Шевардинских». Строительство редута не было закончено.

В битву за это небольшое укрепление были втянуты огромные силы: по М. Богдановичу, число русских войск, участвовавших в бою при Шевардине, простиралось до одиннадцати тысяч человек; Наполеон направил против них более тридцати пяти тысяч солдат и офицеров.

Корпус Понятовского, двигавшийся по старой Смоленской дороге, также участвовал в атаке на Шевардинский редут. Передовые отряды поляков со стороны Ельни начали теснить русских егерей 5‑го полка. На помощь егерям пришли Киевские драгуны, и все вместе опрокинули воинов Понятовского. Впрочем, торжество длилось недолго: поляков подходило все больше и больше; они обошли егерей с левого фланга и оттеснили их в лес между Шевардином и Утицей.

Фланговый обход Понятовского решил исход боя за Шевардинское укрепление. Кутузов приказал князю Багратиону оставить редут, практически разрушенный за время боя, и отвести войско на главную позицию.

5 сентября, как пишет Коленкур, Понятовский со своими поляками добился здесь значительного успеха и выиграл большое пространство.

Следующий день с обеих сторон прошел «во взаимном наблюдении, если не считать поляков, которые вновь выиграли небольшое пространство, что дало весьма выгодную позицию для завтрашней атаки на неприятельском фланге» (Коленкур).

Перед главной битвой Наполеон вдохновил войско короткой и проникновенной речью: император всегда умел найти нужные слова, чтобы заставить своих солдат яростно сражаться и безропотно умирать:

«Воины! Вот сражение, которого вы столько желали. Победа зависит от вас. Она необходима для нас; она доставит нам все нужное, удобные квартиры и скорое возвращение в отечество. Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, Фридланде, Витебске и Смоленске. Пусть позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве под Москвою!»

Де Сегюр сообщает, что честь начать судьбоносную битву выпала полякам:

«С рассветом Понятовский со своей армией, сократившейся до 5 тысяч человек, должен выступить по старой Смоленской дороге, обогнув лес, на который опираются правое французское крыло и левое русское. Он будет прикрывать французское крыло и тревожить русское. Будут ждать звука его первых выстрелов».

7 сентября еще до рассвета поляки выступили с тем, чтобы обойти Багратионовы флеши и ударить по ним с фланга. Увы! Когда Наполеон составлял план действий для Понятовского, старую Смоленскую дорогу с русской стороны уже занимала дивизия генерала Тучкова – преграждая путь польскому корпусу.

Солнце взошло практически одновременно с первыми выстрелами солдат Понятовского. «Вот солнце Аустерлица!» – воскликнул Наполеон, довольный тем, что русские не ускользнули от него под покровом ночи – как бывало прежде, и долгожданная битва неизбежна. «Но это солнце было не на нашей стороне; оно вставало на стороне русских и освещало нас для их выстрелов, ослепляя наши глаза», – заметит в своих мемуарах Филипп де Сегюр.

На левом фланге пошли в атаку итальянцы Евгения Богарне и вскоре овладели деревней Бородино; вступил в дело король Мюрат со своей кавалерией, расположившейся на левом крыле поляков, а также двинулись войска маршала Даву. Атака Великой армии была подобной смерчу, но не менее упорной была и оборона русской армии. Уже не только солдаты падали, словно колосья под серпом, но генералы стремительно выбывали из строя: раненного генерала Кампана заменил генерал Рапп, но вскоре и он разделил судьбу предшественника, упал на землю знаменитый маршал Даву – под ним убили лошадь. В Бородинской битве по причинам смерти или ранения из строя выбыло 43 наполеоновских генерала.

Яростные русские контратаки грозили отнять и тот маленький успех Наполеона, достигнутый неимоверно высокой ценой. «Сам Мюрат, – рассказывает М. Богданович, – окруженный нашими кирасирами, едва избежал плена, соскочив с коня и найдя убежище в левой нашей флеши, в то время еще занятой одним из виртембергских батальонов. Вслед за тем наши кирасиры захватили шесть французских конных орудий корпуса Нансути, но будучи атакованы 6‑м польским уланским полком (дивизии Брюйера), принуждены были оставить свою добычу».

Армия Наполеона продвинулась на несколько сотен метров, усеяв пройденное пространство телами тысяч солдат и офицеров, а русские лишь отошли на заранее заготовленные позиции. Евгений Богарне со своими мужественными итальянцами отстоял захваченный Семеновский и Большой редуты, разрушенные до такой степени, что воинам приходилось сражаться стоя на коленях.

Поляки служили в различных корпусах Великой армии; соответственно, они сражались под Бородино на самых разных участках. В составе корпуса неаполитанского короля Мюрата поляки участвовали в кавалерийской атаке на Семеновские высоты. Здесь французов долго преследовала неудача: полки Нансути с кирасирами Сен‑Жермена и легкой кавалерийской дивизией Брюйера прошли Семеновку и оказались под ураганным огнем русских батарей. Не обращая внимания на потери, французы продолжали наступать.

Лучшая русская пехота, хотя и сильно поредевшая за несколько часов битвы, встретила французских латников ружейным огнем. Атака прославленных кирасир, которых Наполеон прозвал железными, захлебнулась под живой стеной из солдат гвардейских Измайловского и Литовского полков. Дважды еще кирасиры, поддержанные легкой конницей, пытались сломить сопротивление русских гвардейцев, и снова безуспешно.

От полного разгрома на этом участке французов спасло подошедшее подкрепление – в числе которого было много польских подразделений: «Латур‑Мобур встретил при движении через овраг несравненно большие затруднения, – повествует М. Богданович, – и потому вступил в бой несколько позже Нансути, но зато с лучшим успехом. Его кавалерия прошла через Семеновку двумя колоннами: в правой кирасирская дивизия Лоржа (из восьми эскадронов саксонских полков гвардейского и Цастрова, двух эскадронов польского полка Малаховского и восьми эскадронов 1‑го и 2‑го вестфальских полков), а с левой – уланская дивизия Рожнецкого, из трех польских полков, в составе двенадцати эскадронов».

Бородинское сражение распалось на множество больших и малых битв, и объединяло их только одно – небывалое ожесточение противоборствующих сторон.

«Только около трех с половиной часов была одержана, наконец, эта последняя победа, – оценивает Филипп де Сегюр результаты одной из самых кровопролитных битв эпохи непрерывных войн. – В этот же день было несколько таких побед. Каждый корпус последовательно одолевал сопротивление русских, не извлекая пользы из своего успеха для решения судьбы битвы, потому что, не получая вовремя поддержки, останавливался, истощив свои силы. Но, наконец, все первоначальные препятствия рушились. Шум выстрелов ослабевал и удалялся от императора. Офицеры прибывали со всех сторон. Понятовский и Себастиани, после упорной борьбы, тоже победили. Неприятель остановился и укрепился в новой позиции. День уже склонялся к вечеру, наши боевые припасы были истощены, и битва была окончена».

Нас более интересует (согласно заявленной теме книги), как действовал польский корпус Понятовского в течение самого кровопролитного дня битвы.

Итак, ранним утром Понятовский по старой Смоленской дороге достиг деревни Утица и выбил из нее русские части. Затем поляки атаковали позиции 1‑й гренадерской дивизии Тучкова. Гренадеры устояли.

Понятовский возобновил атаку, и на этот раз она увенчалась успехом. Тучков был вынужден отойти на ближайшие высоты, но поляки следовали по пятам и не дали Тучкову удержать курган.

И тут на помощь Тучкову подошла, направленная Кутузовым, 17‑я дивизия Олсуфьева. Теперь уже Тучков перешел в наступление. Яростная штыковая атака сбросила поляков со стратегической высоты, но сам генерал Тучков получил пулевое ранение, оказавшееся для него роковым.

Понятовский отошел к Утице и несколько часов оставался в бездействии, лишь издали ведя артиллерийский огонь по русским позициям. Он не получил подкреплений и фактически не имел сообщения с главной армией, а потому опасался, что новая атака может окончиться гибелью всего корпуса. Потери и без того были огромными.

В это время получил французскую пулю генерал‑майор Тучков, со знаменем в руках ведший в атаку Ревельский полк – родной брат Тучкова, сраженного поляками. Михайловский‑Данилевский сетует на злосчастную судьбу братьев:

«Едва ли найдется пример того, что случилось с Тучковыми. Три родных брата, достигнув до генеральских чинов, пройдя безвредно многие войны, почти в одно время кончили свое поприще: один, израненный, полонен близ Смоленска; двое пали под Бородином. Мать их лишилась зрения от слез, а юная супруга одного из падших братьев соорудила на Бородинском поле обитель и удалилась в нее от света».

Около пяти часов после полудня русские войска начали откатываться назад, в том числе и по старой Смоленской дороге, которая находилась в поле зрения 5‑го Польского корпуса. «Лишь только Понятовский заметил отступление русских войск, – рассказывает М. Богданович, – то направил обе свои пехотные дивизии против позиции у кургана, а 13‑й гусарский полк полковника Тулинского, поддержанный остальными тремя кавалерийскими полками 5‑го корпуса, послал в обход нашего левого фланга».

Евгений Виртембергский оставался на кургане с четырьмя орудиями, которые прикрывало не более трехсот человек пехоты из Кременчугского полка. Справедливо опасаясь быть окруженным, герцог Виртембергский отступил без боя, но, видимо, спустя недолгое время этот голубых кровей генерал‑майор решил, что от подобных действий пострадала его честь. «Войска Понятовского заняли курган, – описывает дальнейшие события М. Богданович, – но принц Евгений, заметив, что некоторые из наших генералов сожалели о потере этого пункта, изъявил намерение снова овладеть им. Багговут и Коновницын отговаривали его от этого предприятия, но наконец дозволили ему атаковать неприятеля. Тогда принц, взяв с собою Кременчугский и Минский полки, в которых оставалось всего на всего около пятисот человек, с четырьмя орудиями, повел их на неприятеля; за ними на некотором расстоянии следовали Рязанский и Брестский полки. Лишь только Минский полк взошел на курган, как был встречен залпом головной части неприятельской пехоты, а вслед за тем будучи атакован 12‑м уланским полком, отступил с уроном». Несмотря на явный успех, Понятовский ограничился занятием кургана; главные же силы своего корпуса он отвел к Утице.

Победа Наполеона в Бородинской битве выглядит сомнительно, если учесть, что французам удалось только потеснить русских на несколько сотен шагов, однако… Войска Кутузова были вынуждены отойти на позиции, не представляющие никаких выгод в оборонительном отношении. Продолжение битвы было бесперспективно для русской армии: у Кутузова в резерве оставались только четыре егерских полка; с французской стороны в деле не участвовали элитные части – вся гвардия, общей численностью около двадцати тысяч человек.

Потери в русской армии были огромны. Рассказывают, что когда Барклай де Толли подъехал к одной из частей и спросил: «Какой этот полк?», ему ответили: «Это 2‑я гренадерская дивизия». В общем, чтобы окончательно не лишиться армии, Кутузову снова пришлось отступать.

Москва в огне

Неаполитанский король Мюрат первым приблизился к Москве. А в голове его корпуса шел 10‑й польский полк Уминского. Поляки первыми и понесли потери в старой российской столице. Рассказывает русский историк:

«Едва Мюрат въехал в Кремль…, как по нему сделан выстрел. В то же мгновение ратник Московского ополчения бросился на одного польского офицера, вероятно приняв его, по богатому мундиру, за генерала, может быть и за самого Бонапарта, и убил врага, прежде нежели могли ему воспрепятствовать».

В остальном передача столицы протекала довольно мирно. Французы любезно предоставили возможность командующему русским арьергардом Милорадовичу вывести войска со всем имуществом. Самого генерала поляки имели возможность пленить, но не воспользовались случаем. Произошло это, согласно Михайловскому‑Данилевскому, следующим образом:

«Во время вступления неприятельского в Москву арьергард наш выходил из нее безвредно. Обеспечив шествие вверенных ему войск, Милорадович выехал за город и увидел влево двух польских уланов, а за ними конницу, тянувшуюся наперерез Рязанской дороги. При Милорадовиче не было в ту минуту ни адъютантов, ни ординарцев: иные уехали с приказаниями, другие отстали за утомлением лошадей. Милорадович поскакал к польским уланам. Удивленные появлением русского генерала, они остановились и на вопрос «Кто ими командует?» почтительно отвечали, что начальник их генерал Себастиани, едущий вслед за ними».

Себастьяни с французской галантностью, позволил русскому арьергарду выйти из Москвы, прежде чем самому в нее войти. Он приказал дивизии встать у обочины Рязанской дороги, и мимо французов беспрепятственно прошли последние войска арьергарда, а также обоз с войсковым и казенным имуществом, эвакуировавшимся из столицы.

Почему поляки следовали во многих наполеоновских частях первыми? Потому что это были не совсем поляки, а скорее жители западных русских губерний, по традиции именовавшиеся мемуаристами собирательным именем – поляки. Они свободно изъяснялись по‑русски и были незаменимыми переводчиками, проводниками, в общем, людьми, способными внести ясность в абсолютно чужом для французов краю.

15 сентября Наполеон вступил в московский Кремль. Произошло бы подобное событие в другой европейской столице, оно бы значило колоссально много. Как минимум, то была бы победа и окончание войны. В России было все по‑другому; все события имели отличный от западного смысл.

Наполеон не успел насладиться триумфом и даже осмотреть вражескую столицу. Пожары запылали в разных концах Москвы, едва французы вступили в ее пределы. Не решившись бороться мечом, невидимый противник сражался огнем. Огонь начался с окраинных предместий и, движимый ветром, устремился к центру; и вот уже полыхали дома вокруг Кремля.

В разных местах столицы начали отлавливать людей, пытавшихся поджечь здания. Особенно отличились в этом деле солдаты князя Понятовского. Как свидетельствует Коленкур, «поляки донесли, что они арестовали уже таких поджигателей и убили их; по их словам, эти люди и некоторые жители признались, что русский губернатор дал агентам полиции приказ поджечь ночью весь город».

Вслед за пожарами и грабежами в Москве начался голод. Если французская армия худо‑бедно еще снабжалась, то немногочисленные местные жители оказались на гране голодной смерти. Пожалуй, наполеоновские войны были последними грандиозными войнами, которые велись с элементами рыцарства. (Если, конечно, оставить за рамками основных событий португальцев, издевательски убивавших русских пленных; головорезов‑партизан Фигнера вовсе не бравших вражеских солдат в плен и мужиков, добивавших крестьянскими вилами обессилевших французов.) Оккупанты по собственной инициативе, исходя из своих возможностей, кормили как оставшихся русских жителей, так и иностранцев, проживавших в Москве в достаточно большом количестве, как и в любой другой столице мира.

Среди занимающихся благотворительностью особенно отмечены Коленкуром поляки:

«Польские офицеры из гвардии, как, например, граф Красинский, зная русский язык, могли лучше, чем мы, идти навстречу нуждам несчастных русских. Своей гуманностью они приобрели большое уважение со стороны всех порядочных людей».

Подвижные казачьи отряды наносили огромный урон коммуникациям Наполеона и доходили до предместий Москвы. В противовес им Бонапарт мечтает завести свою многочисленную легкую кавалерию – польских казаков. Тогда он мог бы спокойно остаться зимовать в русской столице. Подкрепило его мечты сообщение от герцога Бассано, что «в Польше произведены большие рекрутские наборы и вскоре прибудут 6 тысяч польских казаков».

Пока Наполеон бездействовал в Москве и терял свои силы, (между делом, соображая как бы получше предать поляков при заключении мира с Александром), в Польше и Литве действительно шла мобилизация. Герцогу Беллюнскому (маршал Виктор) было поручено расположиться между Оршей и Смоленском. Так вот, согласно Коленкуру, «герцог получил в свое распоряжение, кроме имевшихся у него трех дивизий, еще вестфальскую бригаду из Вильно и войска Домбровского, у которого было не меньше 6 тысяч человек пехоты и 12 тысяч польских кавалеристов, набранных недавно в районе Минска.

В то же время в Варшаве была организована под командой генерала Дюрютта 32‑я пехотная дивизия, составленная частично из немцев…»

Прошло слишком много времени, прежде чем Наполеон понял, что дальше оставаться в Москве смертельно опасно, и что никакие польские казаки не смогут исправить положения.

Перед отступлением Наполеон захотел «отметить в Париже свое пребывание в Москве какими‑нибудь трофеями и осведомился, какие предметы можно было бы, по его выражению, послать во Францию на память об успехах нашего оружия. Он сам осмотрел весь Кремль, колокольню Ивана Великого и соседнюю с ней церковь». По словам Коленкура, именно поляки и посоветовали Наполеону «сувенир» на память, который очень неудачно сняли со своего места:

«Поляки все время говорили Наполеону, что церковь Ивана Великого высоко почитается русскими и с нею связаны даже различные суеверия. Железный крест на колокольне церкви, говорили императору, служит предметом почитания всех православных. В результате этих разговоров император приказал снять крест. Это трудно было сделать, так как не оказалось рабочих, которые согласились бы взобраться на такую высоту. Князю Невшательскому, как и всем нам, претило отнимать у разрушенного города часть единственного памятника, оставшегося нетронутым. Император повторил свой приказ и поручил его выполнение гвардейским саперам. Отныне трудностей не существовало, и крест был частично отделен от колокольни, но не был спущен, а упал с нее. К этому железному кресту присоединили еще некоторые предметы, которые, как предполагалось, употреблялись при коронации русских императоров, а также две старые пушки, на которые заявили претензию поляки, утверждая, что когда‑то русские отняли эти пушки у них, но пушки остались на своем месте, так как мы не нашли в России ни одной лошади для замены потерь в нашем конском составе, а у нас не было лошадей даже для того, чтобы запрягать наши собственные артиллерийские орудия. Поляки удовольствовались старинными знаменами, отнятыми у них когда‑то русскими и хранившимися в кремлевском арсенале».

Что еще досталось полякам при разграблении Москвы? Источники об этом умалчивают. Хотя… Из похода Юзеф Понятовский привез старинную книгу, которую нашел на дороге. Графиня Потоцкая передает его слова: «Знаете, когда мы с оружием в руках проходили через Москву среди покинутых сокровищ, ни один из моих солдат не вышел из рядов».

5‑й корпус Понятовского был одним из самых малочисленных. Множество поляков добросовестно полегло на Бородинском поле; они продолжали сражаться вместе с Мюратом, преследуя отступающие русские части и казаков даже тогда, когда остальная армия Наполеона отдыхала в Москве.

Мюрат не мог и дня прожить без битвы. Неаполитанский король неутомимо гонялся за русскими в поисках приключений. И нашел бы свою смерть, если б не Понятовский:

Авангард Кутузова расположился в Вороново. «Около этого места Мюрат и настиг Кутузова, – рассказывает Филипп де Сегюр. – Двадцать девятого сентября произошла горячая артиллерийская схватка у Черикова. Она принимала плохой оборот для нашей кавалерии, как вдруг явился Понятовский со своим польским отрядом, сократившимся до трех тысяч. Поддерживаемый генералами Пашковским и Князевичем, он смело вступил в бой с 20 тысячами русских. Его ловкая диспозиция и польская отвага задержали Милорадовича на несколько часов. Благородная самоотверженность польского князя расстроила последнее и самое большое усилие русского генерала. Схватка была настолько горячая, что Понятовский во главе только сорока кавалеристов, случайно обезоруженный, начал осыпать атакующую колонну неприятеля ударами кнута, но с такой стремительностью, что она пришла в замешательство и поколебалась. Он прорвал ее и одержал победу, которую наступившая ночь сохранила ему».

Мюрат дорого заплатил за свою самонадеянность. В итоге первой, после Бородинского сражения, значительной битвы русской армии в качестве трофеев достались 38 орудий, одно знамя, 1500 пленных и большой обоз; погибли два генерала – Фишер и Дери. Немало досталось и полякам. Федор Глинка передает следующее событие, имевшее место на третий день после битвы:

«Как живуч может быть человек!.. Сегодня поехал генерал Милорадович, и мы все за ним, осматривать передовые посты, оставшиеся на том самом месте, где было сражение. В разных местах валялись разбросанные трупы, и между ними один, весь окровавленный, казалось, еще дышал. Все остановились над ним.

Этот несчастный за три дня пред сим оставшийся здесь в числе мертвых, несмотря на холодные ночи, сохранял еще в себе искру жизни. Сильный картечный удар раздробил ему половину головы: оба глаза были выбиты, одно ухо, вместе с кожей и частию черепа, сорвано; половина оставшейся головы облита кровью, которая густо на ней запеклась, и за всем тем он еще жил!.. Влили ему в рот несколько водки, игра нервов сделалась живее…

«Кто ты?» – спрашивали у него на разных языках. Он только мычал. Но когда спросили, наконец: «Не поляк ли ты?», он отвечал по‑польски: «Да!» «Когда ранен?» – «В последнем деле, то есть третьего дня». – «Чувствуешь ли ты?» «Бывают минуты, когда чувствую – и мучусь!» – отвечал он с тяжким вздохом и просил убедительно, чтоб его закололи. Но генерал приказал дать ему опять водки и отвезти в ближайшую деревню».

Лабом также подтверждает, что поляки спасли от полного разгрома Неаполитанского короля:

«С большим волнением ждали мы возвращения нашего посла из Петербурга. Пребывая в убеждении, что результат переговоров будет положительным, наша армия расслабилась и, воображая себя в полной безопасности, пренебрегла необходимыми мерами предосторожности. Воспользовавшись нашей беспечностью, 18‑го октября неприятель напал на кавалерию короля Неаполя, находившуюся совсем недалеко от Тарутино, разгромил артиллерийский парк и увез с собой двадцать шесть пушек. Эта атака произведенная в тот момент, когда кавалерия занималась фуражировкой, оказалась роковой для этого подразделения, и без того уже значительно уменьшившегося. Его остатки все еще продолжали сопротивляться врагу, но с помощью подоспевших польских полков им удалось отбить захваченные пушки».

При первом же известии о нападении на Мюрата Наполеон приказал выступить из Москвы.

По данным Коленкура, при выходе армии из Москвы 5‑й корпус Понятовского состоял из 4600 солдат пехоты, 850 кавалеристов и 45 орудий; к примеру, 1‑й корпус маршала Даву имел 27000 человек пехоты, 1400 всадников и 130 орудий. Однако вскоре полякам придется выручать от полного разгрома и корпус Даву.

Неизвестный театр военных действий

Каждому известно направление главного удара Великой армии. Смоленск, Бородино, Москва, переправа через Березину – главные вехи Отечественной войны 1812 г. знают все школьники, дошедшие по программе до этого события. Но армия Наполеона имела еще и крылья, которые вели свои независимые войны.

Правое крыло наполеоновского дракона составляли: австрийский корпус Шварценберга и саксонские части Ренье – в числе этих формирований сражалось 5 тысяч поляков. Они остались в глубоком тылу – на территории нынешней Беларуси – что, однако, не гарантировало им спокойную жизнь. Более того, в то время как Наполеон в раздумьях сидел в Москве, Шварценберг и Ренье сражались с превосходящими силами русских полководцев.

В сентябре самая южная русская армия – Чичагова – соединилась с армией Тормасова, и соотношение сил стало явно не в пользу наполеоновских генералов: более 60000 русских воинов против 43000 солдат Шварценберга и Ренье.

Приближение Молдавской (Дунайской) армии всполошило Шварценберга и побудило его к действиям. Они были неудачными для австрийцев, саксонцев и поляков также. Шварценберг, прежде всего, пытался выяснить маршрут дальнейшего движения армии Чичагова. На усиленную разведку был отправлен генерал Цехмейстер с австрийским легкоконным полком и 6 эскадронами поляков и саксонцев. На следующий же день казаки взяли в плен 40 австрийцев, от которых и выяснили местоположение Цехмейстера.

Ночью русская конница и казаки графа Ламберта, соблюдая тишину, подошли к лагерю противника. 15 добровольцев Татарского уланского полка, изъяснявшихся по‑немецки, надели австрийские каски и плащи, и приблизились к вражескому лагерю.

«На оклик польского пикета наши охотники объявили себя за австрийский патруль и захватили пикет до последнего человека. Один поляк успел выстрелить из пистолета и тем произвел тревогу в лагере, – рассказывает Михайловский‑Данилевский. – Однако же граф Ламберт так быстро ворвался в биваки неприятельские, что бывшие там 13 эскадронов австрийцев, саксонцев и поляков, не успев оседлать лошадей, бросились бежать. В плен взято 150 человек».

Шварценберг был вынужден очистить Волынскую губернию, и она вышла из театра военных действий, «за исключением, как пишет русский историк, нескольких ничтожных набегов, произведенных в октябре, на пограничные места, вооруженными шайками ополчения Варшавского герцогства».

Что касается пограничных украинских областей – Волынской, Подольской, Тарнопольской, то они предпочитали хранить нейтралитет; на всем протяжении войны их население пассивно наблюдало за схваткой гигантов. По словам Михайловского‑Данилевского, «ни против кого не надобно было принимать мер строгости, на которые Тормасов был разрешен; только небольшое число помещиков и шляхтичей уехали тайно за границу. Находившийся в Варшаве французским послом Прадт сознается в тщетности своих усилий найти в Волынской губернии предателей, хотя из Варшавы были подсылаемы бунтовщики и распространяемы воззвания. В одной прокламации видны делаемые жителям Волыни упреки за их равнодушие к восстановлению Польши. Правда, не было принесено никакой особенной жертвы Отечеству…»

Война на белорусских землях велась с переменным успехом; здесь мы не увидим великих судьбоносных битв, но стычки происходили почти что ежедневно. Соединенные русские армии стали действовать смелее, инициатива прочно перешла к ним. Отряд флигель‑адъютанта Чернышева (в составе 1 казачьего полка, 3 эскадронов улан и 4 орудий) совершил дерзкий 8‑дневный рейд на территорию герцогства Варшавского.

Чернышев сжег несколько продовольственных складов, предназначенных для Великой армии, и взял 200 пленных. Особой немилости русских военачальников удостаивались вельможи, вставшие на сторону Наполеона. Из Бреста Чернышев направился в Бялу, «где в замке Радзивилла, поднявшего оружие против России, заклепал и потопил 15 пушек, а с имения взял денежную дань».

Гораздо меньше повезло Эссену с Булатовым, коих Чичагов послал к Бяле для поддержки Чернышева. Столкнувшись со Шварценбергом, Эссен был вынужден отступить, потеряв при этом 400 человек и одно орудие.

Уничтожение складов Великой армии было одной из важнейших целей армии Чичагова (он остался командовать обеими армиями, так как Тормасов был вызван в ставку Кутузова и принял 2‑ю армию у смертельно раненого при Бородино князя Багратиона). В сентябре, после упорной, борьбы русскими отрядами были взяты склады, собранные генералом Домбровским около Бобруйска и в близлежащих местечках. Все имущество, захваченное после отчаянного сопротивления поляков, было уничтожено.

Другой важной задачей русской армией был срыв мобилизации в наполеоновскую армию и разгон местных конфедераций. После того, как на белорусские земли пришло известие о том, что Наполеон взял Москву, шляхтичи дружно потянулись к оружию. И тут армия Чичагова остудила их патриотический пыл.

В то время как отряд Чернышева уничтожал неприятельские запасы в герцогстве Варшавском, подразделение Чаплица было отправлено в Слоним. Последнему было приказано разгромить формировавшийся из мятежников двухтысячный полк под командованием Конопки. Подробности дальнейших событий описывает Михайловский‑Данилевский:

«Отряд Чаплица состоял из двух егерских, Павлоградского гусарского, двух казачьих полков и конной роты Арнольди. Чаплиц шел чрезвычайно скоро. Последний переход в 70 верст сделан в сутки, и усталых не было! Только тот поверит сему случаю, кто был свидетелем духа, оживлявшего русские войска в 1812 году. Перед рассветом 8 октября подошли наши к Слониму. Передовую колонну вел командир конной роты Арнольди, знавший подробно местность города. Ему приказано было подойти скрытно к дому Конопки и окружить его. На заре пробравшись благополучно в город, Арнольди не нашел в нем никакого движения, даже караула у дома Конопки, который за час перед тем, узнав о приближении наших, собрал полк и пошел на Дзенциолы, а бывших в Слониме жен польских генералов Зайончека и Домбровского и свою отправил на Деречин, с полковой казной в сопровождении 250 уланов.

Получив о сем донесение, Чаплиц погнался за Конопкой, а капитана Арнольди послал за казной. Оба поиска кончились удачно. Чаплиц настиг и разбил полк, а войска Донского полковник Дячкик ранил пикой Конопку и полонил его. Арнольди рассеял улан и взял казну, состоявшую из 200000 франков. Жены польских генералов избежали плена, успев в виду казаков переправиться на пароме и удержав его за собой на противоположном берегу, отчего дальнейшее преследование их было невозможно. Вообще в этом набеге взято в плен отрядом Чаплица, кроме Конопки, 15 офицеров и 235 нижних чинов. Лишившись своего начальника, весь волонтерный полк разбежался, что имело важные последствия и на остальные формирования в Литве. Они приведены были в тем больший страх, что полк Конопки почитался ядром сих скопищ, состоя из офицеров лучших фамилий, и таких, которые в Испанской войне, особенно при осаде Сарагосы, приобрели себе известность и поляками почитались за неодолимых витязей».

Русскоязычные солдаты Наполеона

В 1569 г. Польша и Великое княжество Литовское объединились в одно государство – Речь Посполитую. А поскольку титульной нацией в этом союзе были польская, то и литовцев с тех пор хронисты и летописцы часто именуют поляками. В войске Наполеона литовцы соответственно тоже числятся поляками.

Русский офицер А. В. Чичерин в своих мемуарах явно не желает считать русскими (или белорусами) жителей западных областей Российской империи. Возможно потому, что они в большинстве своем оказались во враждебном лагере:

«Уже в Смоленской губернии я начал забывать настоящую Россию. В Минске, в Вильне, я не видел никого, кроме поляков».

Далее не следует упускать из вида еще один нюанс: литовцами, литвинами именовало себя население Великого княжества Литовского с тех пор, как Западнорусские земли попали под власть литовских князей. А между тем, население ВКЛ на 9/10 было русскоязычным. Современные государства принялись делить наследие ВКЛ и Речи Посполитой; и вот, Адама Мицкевича поляки считают своим национальным поэтом, литовцы – своим, а белорусы уверены в единой с ним национальной принадлежности. А тогда национальная принадлежность совсем не была вопросом первостепенной важности. И потому многие не понимали, почему солдаты и офицеры Наполеона иногда разговаривали на русском языке, хотя вроде бы не должны.

Барон де Марбо, как впрочем, и все мемуаристы, утверждает, что поляки служили в основном в кавалерии, но при этом замечает: «почти все офицеры и унтер‑офицеры этой кавалерии очень хорошо говорили по‑русски».

Примечательны недоразумения знаменитого Дениса Давыдова, постоянно происходившие с местным крестьянским населением на первом этапе его партизанской деятельности:

«… чтобы яснее видеть положение моей партии, надобно взять выше: путь наш становился опаснее по мере удаления нашего от армии. Даже места, не прикосновенные неприятелем немало представляли нам препятствий. Общее и добровольное ополчение поселян преграждало путь нам. В каждом селении ворота были заперты; при них стояли стар и млад с вилами, кольями, топорами и некоторые из них с огнестрельным оружием. К каждому селению один из нас принужден был подъезжать и говорить жителям, что мы русские, что мы пришли на помощь к ним и защиту православныя церкви. Часто ответом нам был выстрел или пущенный с размаха топор, от ударов коих судьба спасла нас. Мы могли бы обходить селения; но я хотел распространить слух, что войска возвращаются, утвердить поселян в намерении защищаться и склонить их к немедленному извещению нас о приближении к ним неприятеля, почему с каждым селением продолжались переговоры до вступления в улицу. Там сцена переменялась; едва сомнение уступало место уверенности, что мы русские, как хлеб, пиво, пироги подносимы были солдатам.

Сколько раз я спрашивал жителей по заключении между нами мира:

– Отчего вы полагали нас французами?

Каждый раз отвечали они мне:

– Да вишь, родимый (показывая на гусарский мой ментик), это, бают, на их одежу схожо.

– Да разве я не русским языком говорю?

– Да ведь у них всякого сбора люди!

Тогда я на опыте узнал, что в Народной войне должно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней и в обычаях и в одежде. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена св. Анны повесил образ св. Николая и заговорил с ними языком народным».

Если население Польши и соседних с ней областей бывшего ВКЛ громко и дружно приветствовало Наполеона, то жители пограничных с Московией земель были сдержаннее в выражении чувств и в поступках. Барон де Марбо передает случай в окрестностях Полоцка – где корпус Сен‑Сира противостоял армии Витгенштейна (при этом Марбо упорно именует жителей исконно русскоязычной области поляками):

«Хотя польские аристократы, имевшие большие поместья в окрестностях Полоцка, и не осмеливались открыто перейти на сторону французов, боясь скомпрометировать себя перед русскими, они все же тайно служили нам и снабжали нас шпионами. Генерал Сен‑Сир, обеспокоенный тем, что готовилось во вражеском лагере, поручил одному из окрестных помещиков послать в русский лагерь кого‑нибудь из своих наиболее смышленых подчиненных. Поляк отправил к русскому биваку несколько повозок с сеном, и среди возчиков был его управляющий, переодетый крестьянином. Этот очень умный человек, беседуя с солдатами Витгенштейна, узнал, что они ждали многочисленные подкрепления. Он даже был свидетелем прибытия казачьего гвардейского полка и одного эскадрона кавалергардов и узнал, что еще несколько батальонов должны прийти в лагерь к полуночи. Собрав эти сведения, управляющий доложил их своему хозяину, а тот поспешил предупредить генерала французской армии».

Собственно, некоторое количество изменников имелось и среди русского народа. Хотя авторы единодушно пишут о всенародном единении против французов, но так не бывает. Всегда находятся люди, недовольные властью, своим нынешним состоянием и перемены к лучшему связывают даже с пришедшими врагами. В одном селе Денис Давыдов нашел их приличное количество:

«К славе нашего народа, во всей той стороне известными изменниками были одни дворовые люди отставного майора Семена Вишнева и крестьяне Ефим Никифоров и Сергей Мартынов. Первые, соединясь с французскими мародерами, убили господина своего; Ефим Никифоров с ними же убил отставного поручика Данилу Иванова, а Сергей Мартынов наводил их на известных ему богатых поселян, убил управителя села Городища, разграбил церковь, вырыл из гробов прах помещицы села сего и стрелял по казакам».

Упомянутый Мартынов попал в руки Дениса Давыдова. Он устроил предателю публичную казнь, на которую приказал собраться крестьянам на расстоянии десяти верст. После расстрела экзекуция продолжилась. «Тогда моя партия окружила зрителей, – пишет Давыдов, – из коих хотя не было ни одного изменника и грабителя, но были ослушники начальства. Я имел их список, стал выкликать виновных поодиночке и наказывать нагайками».

В чем ослушались избиваемые, нам непонятно; Денис Давыдов об этом умалчивает.

Давыдов вел свою войну с поистине рыцарским благородством – его партизанский отряд не убивал пленных, даже мародеров. Хотя… Одного вражеского солдата Денис Давыдов приказал лишить жизни:

Возле села Спасское было задержано несколько неприятельских солдат, грабивших окрестности. «В то время как проводили их мимо меня, – рассказывает Денис Давыдов, – один из пленных показался Бекетову, что имеет черты лица русского, а не француза. Мы остановили его и спросили, какой он нации? Он пал на колени и признался, что он бывший Фанагорийского гренадерского полка гренадер и что уже три года служит во французской службе унтер‑офицером.

– Как! – мы все с ужасом возразили ему. – Ты русский и проливаешь кровь своих братьев!

– Виноват! – было ответом его. – Умилосердитесь, помилуйте.

Я послал несколько гусаров собрать всех жителей, старых и молодых, баб и детей, из окружных деревень и свести к Спасскому. Когда все собрались, я рассказал как всей партии моей, так и крестьянам о поступке сего изменника, потом спросил их: находят ли они виновным его? Все единогласно сказали, что он виноват. Тогда я спросил их: какое наказание они определяют ему? Несколько человек сказали – засечь до смерти, человек десять – повесить, некоторые – расстрелять, словом, все определили смертную казнь. Я велел подвинуться с ружьями и завязать глаза преступнику. Он успел сказать:

– Господи! Прости мое согрешение.

Гусары выстрелили, и злодей пал мертвым».

Денис Давыдов не случайно на казнь изменников собирает жителей всех близлежащих деревень. Все окрестные крестьяне должны видеть, что изменников ожидает один конец, что в сравнении с французами их даже не берут в плен. Публичная казнь носила поучительный и предупредительный характер. Дело в том, что соблазн принять сторону Наполеона у русских крестьян был, и немалый.

А. Ермолов в мемуарах упоминает о шпионе из числа русских офицеров (хотя можно допустить, что он был по национальности поляком, коль свои сведения доставлял в лагерь Понятовского):

«Атаман Платов сказывал мне о показании взятого в плен унтер‑офицера польских войск, что, будучи у своего полковника на ординарцах, видел он два дни сряду приезжавшего в лагерь польский под Смоленском нашего офицера в больших серебряных эполетах, который говорил о числе наших войск и весьма невыгодно о наших генералах».

Отметим, русских изменников были единицы, и наказание для них в случае поимки следовало незамедлительно. Всенародный патриотический подъем был настолько сильным, что даже брат не щадил оступившегося брата. Н. Муравьев рассказывает следующий случай:

«Во время дела встретил я одного драгуна, который гнал пред собою русского, сильно порубленного. Раненый кричал и просил пощады от драгуна, но тот не переставал толкать его лошадью и подгонять палашом. Пленный этот был родной брат драгуна, ходил по воле в Москву и вступил в услужение к одному французскому офицеру, за что и не щадил его родной брат, который, после строгого обхождения с ним, отдал его в число военнопленных, собираемых в главную квартиру. Подобие римских нравов!»

Зверская жестокость по отношению к предателям (и даже заподозренным в предательстве) являлась одной из самых действенных мер по предотвращении измен. Смерть была единственным наказанием за малейшую симпатию к врагу.

Перед вступлением Наполеона в Москву граф Ростопчин отправил во Владимир всех арестантов, содержавшихся в тюрьме. «Оставалось под стражею в Москве, – пишет М. Богданович, – только двое: какой‑то француз, позволивший себе осуждать действия русских, и купеческий сын Верещагин, который перевел из гамбургской газеты на русский язык воззвание Наполеона, враждебное России, и давал его читать своим знакомым».

Утром 14 сентября, когда Ростопчин готовился выехать из города, у его дома стихийно возникла толпа народа. Собравшиеся просили графа вести их против неприятеля. Градоначальник нашел им врага здесь и немедленно.

– Погодите, братцы, – отвечал Ростопчин, – дайте мне только управиться с изменником.

Затем, приказав привести обоих арестантов, он обратился к Верещагину:

– Ты, недостойный называться русским, осмелился изменить своему Отечеству и обесчестить свое семейство. Твое преступление превзошло все наказания, постановленные законами. Предаю тебя мщению народа. Бейте изменника; от него гибнет Москва.

М. Богданович умалчивает подробности спонтанной казни, видимо щадя чувства читателей: «Несчастный, поражаемый, истерзанный окружавшими его людьми, был предан по смерти на поругание буйной черни».

Пользуясь тем, что внимание народа было отвлечено кровавым зрелищем, Ростопчин приказал привести арестованного иностранца и обратился к нему:

– Что касается тебя, французского уроженца, прошу впредь говорить осторожнее насчет нации, благосклонно принявшей тебя. – Когда француз стал оправдываться, Ростопчин приказал ему замолчать и произнес: – Ступай, я прощаю тебя; но прошу, когда придут сюда разбойники, твои земляки, рассказать им, как наказывают у нас изменников.

Совершив свой суд, Ростопчин покинул столицу, которая тут же очутилась во власти хаоса; добропорядочные (еще вчера) граждане творили такое, что действия несчастного, разорванного ими на части, переводчика наполеоновского документа, казались только мелкими шалостями. Но… Такое было время: можно было грабить, жечь, убивать, но в адрес Отечества нельзя произнести ни единого плохого слова.

Но вот Денис Давыдов вступил на земли бывшего Великого княжества Литовского. Здесь русскоязычных пленных самый знаменитый партизан уже не расстреливает публично и без суда. Они теперь не предатели, но только пленные.

Прославленный партизан описывает случай в городке Копысь:

«Желая дать время рассыпанным по городу казакам моим окончательно очистить улицы от неприятеля, я остановился с резервом на площади у самого берега и велел привести ко мне мэра (городничего), определенного в город сей французами. По дошедшим ко мне слухам, он притеснял и даже убивал пленных наших в угождение полякам. Привели пред меня какого‑то рябого и среднего роста человека. Он на чистом русском языке просил у меня позволения объясниться, в одно время как жена его с престарелой матерью своей бросились к ногам моим и просили ему помилования. Пули осыпали нас. Я им сказал, что тут не их место, и просил удалиться, дав честное слово, что господин Попов (так звали сего мнимого мэра) нимало не пострадает, если он невиновен, и отдал его под стражу до окончания дела».

Давыдов, как пишет далее, «удостоверился, что господин Попов не только не исполнял должности мэра, но даже скрывался с семьею своею в лесах во время властвования в сем краю неприятеля. Видя невинность сего чиновника, я поручил ему временное управление городом и велел открыть магистрат по‑прежнему. Истинного же мэра отыскал и отослал в главную квартиру с описанием его неистовств с русскими пленными и лихоимства с жителями».

Как мы видим, Давыдов не столь скор на публичную расправу, даже когда в его руки попал действительно изверг.

В учебниках советского времени все предельно ясно о войне 1812 г. Пришли захватчики‑французы, их слегка побил Кутузов под Бородино, затем началась война Отечественная – то есть, поднялся весь народ и перебил захватчиков вилами, косами да топорами. Получалась слишком блеклая палитра, не доставало красок, которыми можно изобразить реальную жизнь. Все понятно, но в то же время, многое смущало: Наполеон слишком похож на Иванушку‑дурачка – привел армию и дал преспокойно ее перебить, а народ подозрительно единодушный – так не бывает – взял дубину и дружно всех французов переколотил. Ибо мы, родившиеся в СССР, знаем цену единодушия. Но… после долгих поисков, после десятков (если не сотен) прочитанных мемуаров разноязыких участников войны 1812 г. с удивлением убеждаемся, что весь народ с поразительным единодушием поднялся против захватчиков. Если в войну 1941–1945 гг. число предателей доходило до миллиона – то есть целое море, то их количество в войне с Наполеоном оказалось только ничтожной каплей.

В социалистической школе нам многое говорили на уроках литературы и истории о жестокой царской цензуре, о невозможности писать то, что думаешь, рассказывать о том, что видишь. И вдруг стали доступны русские дореволюционные историки, и сердце почувствовало, а разум подтвердил: вот она настоящая история, вот как было на самом деле!

Естественно, мы не можем рассчитывать на полное соответствие фактам, на непредвзятость, потому что субъективное мнение существовало всегда, но предкам нашим хочется верить – еще потому, что дореволюционные историки руководствовались таким чувством, как совесть, им неудобно было врать. А. И. Михайловский‑Данилевский в предисловии к своему труду «Описание Отечественной войны 1812 года», изданному в 1839 г., пишет:

«В сочинении, предпринятом по священному велению Монарха, единственным руководством долженствовала быть истина, без всяких прикрас. Да и прилично ли, по прошествии более четверти века, говорить обиняками, намеками, клеветать на побежденных, когда годы и могилы отмежевали нас от них, и после победы скрывать наши неудачи, неизбежные в каждом походе?»

Русские историки, общавшиеся с современниками событий 1812 г. подтверждают, что война не была черно‑белой (хотя иные цвета присутствовали в ничтожно малом количестве). Наша логика успокоилась, потому что мы были уверены: Наполеон – кроме, прочего, гениальнейший плут, и он не мог прийти в Россию и не купить своими хитроумными обещаниями некоторое количество русских душ. С великой простотой, Бонапарт пообещал русским крестьянам то, чего они более всего желали – личной свободы. Результат описывает В. Верещагин:

«Внушения неприятеля жителям о том, что во всех занятых местностях русские власти, чиновники и помещики не будут допущены, – настолько поколебало умы, что местами крестьяне помогали неприятелю отыскивать фураж и скрытое имущество, а то так даже и пускались на открытый грабеж господских домов. Тут и там крестьяне отказывались давать лошадей под господ: «Как же, станем мы лошадей готовить про господское добро; придет Бонапарт, нам волю даст, – мы господ знать не хотим!» – говорили местами».

Не только среди крестьян находил себе помощников Наполеон. В. Верещагин описывает следующие случаи:

«Что касается самих господ, если с одной стороны Энгельгард поступил как истинный патриот – остался в деревне и навредил, сколько мог, французам, а когда на него донесли, не оправдываясь, бесстрашно принял смерть, – то с другой видели, как князь Багратион сорвал крест с шеи одного чиновника и объявил его изменником, недостойным служить своему государю. В захваченной коляске французского генерала Монбрюна, между другими бумагами, найдена была записка, сообщавшая о плане предположенной русскими атаки, выданном, очевидно, кем‑либо из офицеров русской главной квартиры».

Недовольные были везде и во все времена. Иных благородные побуждения звали в стан предателей; они желали использовать приход Наполеона для отмены позорного крепостного рабства. «Позднее, уже в Москве, он получил несколько писем от различных отцов семейств, – сообщает Сегюр, – где они жаловались, что помещики обращаются с людьми, как со скотом, который можно продавать и обменивать по желанию. Они просили Наполеона объявить отмену рабства и предлагали себя в качестве предводителей нескольких частичных восстаний, которые обещали сделать вскоре всеобщими».

Однако Наполеон не уделил достаточно внимания этим борцам с рабством в России; он предпочитал договариваться с королями, а не с народами. Император справедливо опасался, что поощрением восстаний он вызовет к жизни такую силу, которая выйдет из‑под его контроля.

На сторону Наполеона с легкостью встало население губерний, присоединенных к России после раздела Речи Посполитой. (Что характерно, в России они считались не изменниками, с ними обходились, как с обычными военнопленными Великой армии; но попавшего в плен во французском мундире уроженца центральных губерний неминуемо ждала смертная казнь.) Совершенно иная картина наблюдается в исконно русских землях – там случаи предательства единичны. По этому поводу писал Коленкур, одно время бывший послом Наполеона в Петербурге и постигший обычаи этой страны:

«Что касается русских, то даже и тот, кто возьмет 500 рублей в суде за несправедливое решение дела, не примет от меня миллиона за измену Отечеству».

Мужество сильнее смерти

Из Москвы французы вышли отдохнувшими и вполне боеспособными. За время их бесцельного стояния русская армия также успела набраться сил и увеличиться в числе. И вот, две сопоставимые силы встретились под Малоярославцем.

Бои шли чрезвычайно упорные, город много раз переходил из рук в руки. Обе стороны несли жесточайшие потери, но продолжали с неизменным мужеством сражаться и погибать.

«Около полудня Наполеон со своей многочисленной свитой хладнокровно осматривал поле боя, и совершенно спокойно, без эмоций, слушал душераздирающие крики несчастных раненых, умолявших о помощи, – повествует Лабом. – Но даже этот человек, с 20‑летнего возраста привыкший ко всем ужасам войны, не мог, войдя в город, подавить свое удивление тем ожесточением, с которым сражались обе стороны».

Впрочем, мы хотели привести необычный случай, переданный Н. Муравьевым. Маленький эпизод, случившийся под Малоярославцем, свидетельствует о том, что мужество помогает не только красиво умереть, но может и сохранить жизнь в самой критической ситуации:

«В предположении, что в лесу, через который отступала французская пехота, могли остаться какие‑нибудь заблудившиеся стрелки, Милорадович послал эскадрон драгун для отыскания их. Нашли одного польского егеря, которого драгун хотел вести в Тарутино; но повстречавшийся с ним адъютант Милорадовича или офицер из числа состоявших при нем ординарцев приказал ему убить поляка, чтоб скорее возвратиться к своему полку. Драгун отвел поляка в сторону и, приставив ему палаш к горлу, собирался заколоть его, но не мог решиться и, отведя палаш, стал смотреть пристально на поляка, который, не произнося ни слова, как бы с равнодушием ожидал неизбежной смерти.

– Экой проклятый, – говорил драгун, – не сдается.

Опять приставил палаш к горлу и опять принял его назад, говоря:

– Нет, мне, видно, не убить его.

Драгун крикнул проезжавшего мимо казака:

– Господин казак, – сказал он ему, – убейте поляка; мне велено, да рука не подымается.

Казак хотел показать себя молодцом.

– Кого? – спросил он, – эту собаку заколоть? Сейчас.

Отъехав шагов на пятнадцать, он приложился на поляка дротиком и поскакал на него. Поляк не двигался; казак же, подскакав к своей жертве, поднял пику и, сознавшись, что ему не убить осужденного на смерть, поскакал далее. Затем драгун, разругав пленного, погнал его в Тарутино».

После кровопролитных боев, Малоярославец (вернее, его руины) остался в руках Наполеона. Он по‑прежнему не хотел отступать из России разоренной Смоленской дорогой, по которой недавно прошли две армии – русская и французская. С целью прощупать путь через нетронутые войной земли в разведку был направлен авангард 5‑го корпуса Понятовского. Полякам не повезло: в шести верстах от Медыни они попали в засаду; таким образом закончилась миссия польского генерала Тышкевича, отправленного на поиск приличной дороги для отступления Великой армии. Подробности дела излагает Д. Бутурлин:

«13‑го числа авангард его (Понятовского) под начальством генерала Тышкевича, состоявший из одного пехотного полка и 400 человек кавалерии с 5‑ю пушками, появился вблизи Медыни. Полковник Иловайский 9‑й, с тремя казачьими полками уже прибывший в окрестности сего города на подкрепление к находившемуся там казачьему полку полковника Быхалова 1‑го, поставил отряд свой в скрытых местах и, заманив неприятеля в сию засаду, напал на него, побил до 500 человек, отнял находившиеся при нем 5‑ть пушек, взял в плен генерала Тышкевича и остаток прогнал к главным силам корпуса, который уже пришел из Вереи к селу Егорьевскому. Сия неудача побудила князя Понятовского приостановить свое движение к Медыни; вскоре потом получил он из главной квартиры повеление взять другое направление».

Все же, вылазка Понятовского в сторону Медыни, даже несмотря на разгром авангарда генерала Тышкевича, имела благоприятные последствия для Великой армии. Кутузов решил отступить далее на юг от Малоярославца.

«Сие отступное движение, внушенное фельдмаршалу неосновательным опасением, чтобы неприятель не пробрался в Калугу по Медынской дороге, было важная погрешность, которая могла бы иметь самые опасные следствия, если бы Наполеон вовремя приметил оную, – оценивает действия Кутузова Д. Бутурлин. – В самом деле, через сие необдуманное отступление россияне открывали неприятелю прямую дорогу из Малоярославца в Медынь, и давали ему возможность направить свое отступление через города: Медынь, Юхнов и Ельню, на Смоленск, проходя местами, нисколько еще не потерпевшими от бедствий войны…

По странному случаю, достойному примечания, обе противные стороны производили отступление свое в одно время. В ночь с 14‑го на 15‑е (ст. ст.) октября генерал Милорадович приказал своему арьергарду отступить к деревне Афонасьевой, дабы сблизиться с армией, и в то же время маршал Даву, оставив Малоярославец, возвратился за реку Лужу и следовал к Боровску».

Противники, накануне с необыкновенным упорством дравшиеся за Малоярославец, теперь шарахнулись от него в разные стороны, Наполеон не осмелился воспользоваться ошибкой Кутузова.

И все же… Слишком уж предусмотрительное отступление Кутузова по Калужской дороге спасло утомленную армию Наполеона от активного преследования. Только казаки всегда сидели на хвосте уползавшего французского удава.

Казаки более всех доставят неприятностей отступающей наполеоновской армии, но их атаман – генерал Платов – заплатил под Малоярославцем за свои успехи – и прошлые и будущие – самую страшную цену. Рассказывает Эжен Лабом:

«С первого дня этой кампании сын атамана Платова, сидя на превосходном белом коне, доставленном из Украины, был верным соратником своего отважного отца и всегда шел впереди всех казаков. О его мужестве и бесстрашии нам часто рассказывали те, кто шел в авангарде. Этот прекрасный молодой человек был кумиром своего отца и надеждой своего воинственного народа, который, как ожидалось, в будущем будет подчиняться ему. Но судьба распорядилась иначе. В отчаянной кавалерийской стычке между князем Понятовским и атаманом Платовым у Вереи, поляки и русские, подогреваемые извечной ненавистью, сражались яростно. Возбужденные духом битвы, они не желали уступать друг другу ни в чем, и обе стороны потеряли многих храбрецов, благополучно переживших множество сражений. Платов, видя, как гибнут его лучшие солдаты, забыл о своей безопасности и оглянулся вокруг, ища своего любимого сына. Тут и наступил момент, когда несчастный отец почувствовал, что жизнь иногда бывает хуже смерти. Несчастный юноша вернулся из самой гущи боя и готовился начать новую атаку, когда его пронзила уланская пика.

В этот момент появился его отец и, желая помочь, кинулся к нему. Увидев своего любимого отца, сын глубоко вздохнул и, наверное, в последний раз заверил бы его в своей любви и верности, но в тот момент, когда он попытался заговорить, силы оставили его, и он умер. А Платов, не в силах сдержать слез, удалился в свою палатку, чтобы дать волю своим чувствам. Ему казалось, что жизнь кончена, он закрылся и никого не желал видеть. Наутро появились казачьи командиры, они горевали и просили атамана позволить им оказать последние почести его сыну. Отважный молодой человек, лежал на медвежьих шкурах. Каждый командир становился на колени и почтительно целовал руку юноши, который, если бы не преждевременная смерть, стал бы одним из величайших героев. После того, в соответствии с их обычаями, была панихида, а потом, уже без участия отца, они торжественной процессией отнесли его тело на ближайший, поросший кипарисами холм, где его следовало похоронить.

Казаки, выстроились вокруг могилы и стояли молча, опустив головы. И в тот момент, когда земля навсегда разлучала их с сыном своего вождя, они дали ружейный залп. Затем, держа лошадей под уздцы, они медленно и торжественно сделали круг вокруг могилы, держа пики острием к земле».

Отступление Великой армии

Упорные бои за Малоярославец показали, что французы отнюдь не утратили боевой дух, и еще могут сражаться и побеждать. Кутузов закрыл дорогу Великой армии в южные не разоренные губернии и предоставил неблагоприятной местности – от Малоярославца до западной границы России – и климату довершить то, что можно было достичь взаимным пролитием многих рек крови. Волей неволей, французская армия повернула на хорошо знакомую старую Смоленскую дорогу, окрестности которой накануне сама и превратила в пустыню.

Старый русский полководец не ошибся в своих расчетах. Первый мороз, недостаток продуктов первой необходимости, катастрофический падеж лошадей, неимоверная усталость и постоянно кружащиеся подле отступающих колонн и обозов казаки неумолимо делали свое дело вернее русских штыков.

Недобрые симптомы начали проявляться у Вязьмы. 1‑й корпус, находившийся под началом маршала Даву, отступал под давлением казаков. При переходе по мосту через реку французов и вовсе охватила паника. Соседним подразделениям пришлось спасать подчиненных одного из самых успешных маршалов Наполеона. Коленкур особо отмечает это неприятное новшество:

«Недолго длившийся беспорядок обратил на себя внимание потому, что доблестные пехотинцы 1‑го корпуса впервые покидали свои ряды, вынудив своего непоколебимого командира уступить неприятелю. Я касаюсь этих прискорбных фактов, потому что именно с этого момента начинается дезорганизация нашей армии и все наши несчастья, 1‑й корпус, корпус, который в начале кампании был самым многочисленным, самым образцовым и соперничал с гвардией, сделался самым дезорганизованным, и это зло продолжало расти. Понятовский, вице‑король и Ней продолжали драться, как и в наши счастливые дни».

О том, что под Вязьмой началось разложение армии, и виновником стал 1‑й корпус, свидетельствует и Цезарь де Ложье:

«Страшные биваки! Ужасные ночи!

Ввиду загроможденности дороги движение еще более замедляется, а холода становятся все сильней и сильней. Очень много людей больных, раненых или слишком слабых для того, чтобы следовать за войском, начинает отставать. Сперва они бросали только свои мешки, потом оружие, в надежде, что им будет легче идти, и что они смогут не отставать от своих частей; идя вперемешку, в беспорядке, они еще не хотят поддаваться и в отчаянии делают сверхчеловеческие усилия, чтобы не терять из виду арьергард, но, в конце концов, падают… Бог знает, какова будет их участь!»

Корпус Понятовского идет в авангарде, но ввиду того, что войско Даву совершенно не в состоянии дать отпор нападавшему неприятелю, поляки вынуждены развернуться и двигаться на выручку французам. Собственно, соплеменников Наполеона спасали те народы, которые они презирали в начале компании. Поляки, итальянцы оказались мужественнее и терпеливее горделивых французов:

«Мы храбро сопротивляемся, – рассказывает итальянский офицер, – но корпус Даву, деморализованный усталостью и всякого рода лишениями, которые ему приходилось переносить со времени выхода из Малоярославца, уже не держит себя так блестяще, как за все время кампании. Неприятель это замечает, становится отважнее и усиливает артиллерийский огонь. С нашей стороны дурное состояние наших лошадей задерживает движение артиллерии. Убежденный в своем превосходстве, Милорадович делает еще одно сильное нападение, стараясь охватить оба наши крыла. Но итальянские стрелки, баварцы и польские уланы (хотя лошади под уланами и были очень плохи) решительно устремляются навстречу русским и обращают их в бегство».

Войско Даву продолжало быстро деградировать, и, после переправы через Березину, по словам Коленкура, «1‑й корпус существовал только в лице знаменосцев, нескольких офицеров и доблестных унтер‑офицеров, не покидавших своего маршала».

Поляки по выходе из Смоленска, по‑прежнему идут в авангарде наполеоновской армии. Польский корпус теперь ведет прославившийся в Египетской компании генерал Зайончек: он заменил раненого при падении лошади Понятовского.

Но и с этого момента далеко не все покорно умирали на дорогах, ведущих от Москвы до западных границ России, как сложилось мнение об отступлении Великой армии.

Действительно был падеж лошадей, но кто вовремя позаботился о своих четвероногих друзьях, то и не потерял их. Коленкур приводит цифры касательно императорского обоза. В России Наполеона обслуживали 715 верховых и упряжных лошадей. Так как перевозимых вещей у императора было предостаточно, то и нагрузка на лошадей была немалая – причем, обозу приходилось спешить за стремительно передвигающимся императором. «И, однако, – пишет Коленкур, – когда 8 декабря мы прибыли в Вильно, то из этих 715 лошадей, с которыми мы начали кампанию, павших оказалось только 80, из них 73 упряжные лошади. Падеж лошадей стал чувствительным только после перехода через Неман, а в особенности после прибытия в Инстербург; отсюда видно, что падеж был результатом слишком обильной кормежки лошадей без предосторожностей, необходимых после только что перенесенных жестоких лишений и крайнего изнурения. При некоторых предосторожностях можно было бы избегнуть этого падежа».

В мемуарах участников Русского похода можно найти и жуткие истории, от которых стынет в жилах кровь. Например, граф Филипп де Сегюр пишет, что французы не брезговали питаться телами своих товарищей. Но… Следует учитывать, что и старая аристократия и новое наполеоновское дворянство после поражения своего кумира желали найти место под солнцем при Бурбонах. А лучший способ для этого – очернить Наполеона. Сегюра опровергает барон де Марбо, утверждая, что не существовало никакого повода для людоедства:

«По краям дороги валялось достаточно палых лошадей, чтобы солдатам приходилось думать о каннибализме. Кроме того, большой ошибкой было думать, будто в этих местностях совершенно отсутствовала провизия, потому что провизии не хватало только в местах, расположенных вдоль самой дороги. Дело в том, что окрестности дороги были опустошены уже тогда, когда армия шла на Москву. Но поскольку она в то время неслась как ураган и не удалялась от дороги в сторону, да к тому же с той поры урожай был уже убран, то местность пришла в себя после прежних реквизиций. Достаточно было отправиться на расстояние 1 или 2 лье от дороги, чтобы найти кое‑что из продуктов».

Марбо знает, о чем говорит, так как сам «участвовал в организации вооруженных групп мародеров, которые всегда возвращались не только с хлебом и скотиной, но и с санями, нагруженными солониной, мукой и овсом…»

Читая исследования и учебники, мы приходим к выводу, что Великая армия практически полностью погибла в России. Однако спустя некоторое время после поражения начали выходить десятки и десятки мемуаров солдат и офицеров самых разных национальностей, участвовавших в злополучном русском походе. Те, которые не имели литературного таланта – их отнюдь не десятки и даже не сотни – оставили значительный след в разных странах послевоенной Европы. В том числе, воевавшие поляки, частью остались во Франции, а частью перешли на русскую службу в связи с присоединением к России герцогства Варшавского.

В немалой степени потери зависят и от того, кто и с какой целью их считал. Барон де Марбо, например, по своему полку приводит следующие цифры:

«… в начале кампании в 23‑м конно‑егерском полку насчитывалось 1018 человек, во время своего пребывания в Полоцком лагере в полк добавилось еще 30, что увеличило число всадников, вступивших в Россию, до 1048 человек. Из этого числа я потерял 109 человек убитыми, 77 пленными, 65 изувеченными и 104 пропавшими без вести. Таким образом, общие потери составляют только 350 человек».

И хотя де Марбо звание полковника заслужил кровью (и не только своей), но как опытный военный он прекрасно заботился о своих подчиненных. Следует учитывать, что полковник еще в середине кампании отослал в Варшаву вместе с ранеными и людей, слишком утомленных кампанией – а посему ненадежных. После отступления они, отдохнувшие и залечившие раны, присоединились к своим эскадронам. И еще: полк барона де Марбо не участвовал в Бородинской битве и не был в Москве, хотя сражался немало – в том числе участвовал в знаменитой переправе через Березину. Разумеется, в иностранных контингентах, служивших пушечным мясом и не обремененных заботой Наполеона или расторопного полковника, ситуация была гораздо хуже.

О катастрофическом отступлении Наполеона написано неимоверное количество строк, однако те же самые трудности терпели и наступавшие русские войска. Проблемы, аналогичные наполеоновским, возникли у Кутузова тотчас же после выхода из Тарутинского лагеря. Их довольно скромно описывает Михайловский‑Данилевский, потому что задача его состояла вовсе не в том, чтобы рассказывать о гибели русских солдат от голода и холода:

«Глубокая осень и испортившиеся дороги препятствовали скорому прибытию обозов. Навстречу им посылал князь Кутузов офицеров и часто рассчитывал дни, даже часы, когда запасы должны были прийти. До тех пор довольствовали армию как могли: иногда бывал хлеб, а иногда обходились без него. Всего более терпели войска, действовавшие с Милорадовичем и Платовым на столбовой дороге и вблизи от нее. У них мало привозилось с фуражировок; лошади насилу тащились; убыль в людях становилась велика».

Другой русский историк – М. Богданович – приводит цифры ужасающих небоевых потерь Кутузова на относительно небольшом промежутке пути (причем, до настоящих русских морозов было еще далеко). Обе армии – французская и русская – следовавшие друг за другом, вымирали без жестоких битв и тяжелых боев:

«Приняв во внимание, что наши войска должны были совершать переходы в двадцать пять и более верст, по проселочным дорогам, заваленным глубоким снегом, в сильнейшую стужу, причем подвижные магазины на волах отстали от войск, не будем удивляться огромным потерям, понесенным русской армией на пространстве от Вязьмы до окрестностей Смоленска. Несмотря на привычку наших солдат к перенесению стужи и, несмотря на то, что по личному распоряжению императора Александра, они снабжены были полушубками, армия, выступившая из Тарутинского лагеря в числе ста тысяч человек, потеряв в сражениях не более десяти тысяч, считала в рядах своих спустя три недели только пятьдесят тысяч человек».

Вся русская армия не могла преследовать Наполеона по дважды разоренной французами местности, выжженной дотла обеими воюющими сторонами. Бесполезно было думать, что обозы смогли бы настигнуть Кутузова, следовавшего по пятам Наполеона прежде, чем голодная смерть настигнет преследовавшую врагов русскую армию – французы двигались достаточно быстро, избавляясь в пути от всего, что затормаживало движение: трофеев, пушек, зарядных ящиков, раненых и т. д. Потому Кутузов мог высылать в основном только казаков с целью затруднить отступление, да активно действовали партизанские отряды. Потери русской армии, особенно с наступлением холодов, были настолько велики, что их можно сопоставить с французскими.

Михайловский‑Данилевский приводит скрупулезно подсчитанные цифры захороненных трупов. Вот они только по одной губернии:

«В городах и уездах Смоленской губернии сожжено 61886 и закопано в ямы 107188 человеческих тел; скотских трупов сожжено 27752, закопано в ямы 81902». То есть, трупов было захоронено гораздо больше, чем в армии Наполеона имелось солдат и офицеров по выходе из Москвы; лошадей также количество неимоверное – если бы все они принадлежали французам, то каждый (всадник и пехотинец) имел бы собственную лошадь. А ведь отнюдь не вся армия Наполеона полегла на Смоленщине – она продолжала отступать, а временами, неплохо сражаться.

Император после Вязьмы дал возможность сражаться лишь тем, кто желал. Командовать арьергардом было поручено «храбрейшему из храбрых» – маршалу Нею, «энергия и отвага которого только возрастали вместе с ростом опасностей и затруднений». И этот сын бочара, получивший за военные заслуги титул герцога Эльхингенского, оправдал эпитеты, которыми его наградили современники. Он имеет лишь косвенное отношение к нашим полякам, но трудно удержаться, чтобы не привести пример храбрости, когда все пишут о разложении и упадке. (Хотя, почему косвенное?… Поляки также участвовали в героическом рейде маршала Нея.)

Между Вязьмой и Смоленском наступившие холода и отсутствие продовольствия вместе с наседавшими русскими войсками превратили отступающую французскую армию в апатично бредущее стадо баранов. Не уберегся от бациллы разложения и арьергард Нея. Но железный маршал своим примером заставлял солдат побеждать и голод, и холод, и врага. Филипп де Сегюр рассказывает о непрерывной череде стычек, которые сопровождали корпус, назначенный, фактически, в жертву:

«Большая часть солдат, которым обледенелое оружие жгло руки, потеряла мужество: они перестали сражаться, выказав ту же слабость, которую обнаружили накануне, и так как уже раз бежали, то пустились в бегство, которое раньше, считали невозможным. Но Ней бросился в середину солдат, вырвал шпагу у одного из них и повел их в огонь, который он открыл сам, подвергая себя опасности и сражаясь, как простой солдат, с оружием в руках, как делал тогда, когда еще не был ни супругом, ни отцом, ни богатым, ни могучим и всеми уважаемым – словно ему надо было еще все завоевать!.. На другой и в следующие дни то же геройство: от Вязьмы до Смоленска он сражался целых десять дней!»

Маршал Ней добросовестно прикрывал отступление Великой армии до Смоленска арьергардными боями. 14 ноября Наполеон покинул Смоленск, а вечером этого же дня в город должен был войти Ней. «Храбрейший из храбрых» вошел в Смоленск на день позже, так как накануне имел довольно жаркую схватку с неприятелем. Он застал город разграбленным, не оказалось даже продовольствия, оставленного Наполеоном для арьергарда. О дальнейших событиях рассказывает Коленкур:

«Герцогу Эльхингенскому, которому было поручено уничтожить оставленную в Смоленске артиллерию и взорвать городские стены, пришлось заняться также обеспечением продовольствия для своего корпуса на время перехода от Смоленска до Орши. При том положении, в котором находился герцог, эту первостепенную задачу, заставившую его продлить свое пребывание в Смоленске, нельзя было приносить в жертву каким бы то ни было другим соображениям. Надо вспомнить, что войскам арьергарда приходилось сражаться на каждом шагу, а в то же время они не могли надеяться раздобыть что‑нибудь в тех местах, через которые они проходили, так как они везде проходили последними. К тому же арьергард шел по следам пожаров и разрушений, которыми был отмечен всюду путь солдат, отбившихся от своих частей».

Тем временем, Ней получил ряд приказов от императора с требованием ускорить передвижение, так как враги уже появились на дороге и готовились отрезать арьергард от основных сил. «Ему приходилось выбирать между весьма реальной опасностью дождаться того, что его солдаты будут разбегаться, когда им придется умирать от голода, и опасностью сражения с превосходными силами неприятеля; он выбрал решение, соответствовавшее его отваге и испытанному мужеству его войск».

– Все казаки и все русские в мире не помешают мне соединиться с армией! – воскликнул Ней.

Маршал имел необыкновенную способность заряжать своей энергией и мужеством всех находившихся вокруг него. Это не получалось даже у гениального Наполеона, Бонапарт так и не решился развернуть свое истощенное войско для помощи отставшим частям. Ней сдержал свое слово и доказал всем сомневающимся, что отвага в состоянии сделать невозможное. А между тем, даже император оплакивал его гибель, которую считал неизбежной.

– Я отдал бы, – говорил Наполеон, – 300 миллионов золота, которые хранятся у меня в погребах Тюильри, чтобы спасти его. Если он не будет убит, то прорвется с несколькими храбрецами, но большинство шансов против него.

Маршал Ней, заочно похороненный армией и императором, но оттого не переставший быть менее живым, накормил, наконец, своих солдат и повел по следам армии, которую уже неудобно называть Великой. 18 ноября в густом тумане его авангард наткнулся на картечный огонь русских батарей, которые прочно перекрыли дорогу на Красное. Надеясь, что основная армия его дожидается, и звуки боя послужат сигналом к атаке неприятеля с тыла, он несколько раз бросался на неприступные позиции. Воины были достойны своего командира, и под убийственным огнем они сражались с редкостной отвагой. Солдаты маршала прорвали две линии обороны, но находили смерть у третьей линии русских, неся к тому же большие потери от пушечной картечи.

Видя бесполезность лобового прорыва, Ней отходил назад, продолжая вести бой, и тем самым заставляя противника держать все силы в одном месте. Когда бой затих, Милорадович выслал к Нею парламентера с предложением о сдаче. Но у маршала был готов другой план. Он задержал посланного русского майора и в полнейшей тишине продолжил начатый накануне маневр с целью перейти Днепр. Хотя лед у берегов был еще совсем тонкий, как утверждает Коленкур, «людей погибло мало; удалось даже спасти большинство лошадей».

Во время опасного форсирования Днепра Ней оставался Неем. Он мог бы переправиться на другой берег с первыми отрядами – пока не начал трескаться непрочный лед и не подошел неприятель – так он бы обеспечил себе спасение и спокойно подождал оставшихся людей на противоположном берегу. «Но эта мысль не пришла ему в голову; она явилась у кого‑то другого, – рассказывает Сегюр, – но Ней отверг ее! Он дал срок в три часа на стягивание частей и, не волнуясь от нетерпения, закутался в свой плащ и проспал глубоким сном, все три таких опасных часа на берегу реки: у него был темперамент великих людей, сильная душа в крепком теле и изумительное здоровье, без которого не бывает героев».

Для Нея это поведение являлось обычным образом жизни. В другом эпизоде Филипп де Сегюр отмечает: «Поступая так геройски, он делал только то, что ему было свойственно, и если бы не блеск его славы, отражавшийся во всех взорах, и не всеобщие восторги, он и не заметил бы, что совершил геройский подвиг».

Утром на позиции французского арьергарда Милорадович обнаружил только пушки с испорченными замками. На другом берегу Нея настиг другой опасный противник – Платов со своими казаками. Маршал построил свое поредевшее войско в каре, разместив в центре раненных, беженцев и ослабевших солдат. Отбиваясь от наседавших казаков, он упорно продвигался в сторону Орши. «Все попытки донских казаков оказались тщетными; 6 тысяч храбрецов герцога Эльхингенского ни разу не дали прорвать свои ряды или остановить свой поход.

Император уже покинул Оршу, когда услышал радостный крик:

– Маршал Ней спасен, идет сюда, вот его польские кавалеристы, сообщившие об этом!»

Похороненный и оплаканный маршал Ней соединился с армией и «привел, кроме своего корпуса, еще 4–5 тысяч отставших и московских беженцев‑французов, которые могли найти спасение лишь под защитой его каре».

А что поляки во время тяжелейшего отступления Наполеона? Когда французская армия еле волочила ноги, они взяли на себя функции, требующие максимальной подвижности: разведки и связи между частями. Их посылали всегда и везде, но в основном, в самое пекло.

«Мы не встречали нигде ни одного крестьянина, никого, кто мог бы служить нам проводником, – Коленкур описывает путь между Смоленском и Красным. – Никаких способов получить сведения! Несколько польских отрядов из гвардейского корпуса, посланные на поиски, возвратились после стычки с казаками. Они оттеснили казаков и зарубили нескольких из них, но натолкнулись на большой неприятельский корпус, что вынудило их отступить, и они не захватили ни одного казака, который мог бы дать нам сведения о войсках, находившихся так близко от нас».

Когда вице‑король Евгений Богарне оказался в критической ситуации, Наполеон приказал «одному из своих адъютантов, генералу Дюронелю, взять два батальона гвардейских стрелков и два орудия, двинуться навстречу вице‑королю и помочь ему проложить себе дорогу». В гвардии также служили поляки, прошедшие Италию, Сан‑Доминго, многие европейские страны и встретившие под знаменами Наполеона старость. «Генерал Дюронель отдавал себе полный отчет в значении порученной ему диверсии и был преисполнен доверия к старым усачам, находившимся под его командой; поэтому он без колебаний продолжил свой путь, оставляя неприятельскую кавалерию за собой в тылу. Когда он подошел к дефиле и услышал оживленную перестрелку, то заключил, что вице‑король ведет бой против крупных неприятельских сил, и поручил трем польским гвардейским уланам, находившимся при нем, попытаться обогнуть овраг слева, добраться до вице‑короля и предупредить, что он, то есть Дюронель, идет к нему на помощь, чтобы облегчить его движение на Красное, где его ждет император.

Дойдя до русских, Дюронель едва успел дать по одному выстрелу из своих пушек и убрать их внутрь каре, как подвергся нападению многочисленной кавалерии и обстрелу из многочисленных артиллерийских орудий. Русская кавалерия тщетно пыталась прорвать наше каре; ее атаки были отражены с большим хладнокровием и отвагой; но неприятельские силы росли и постепенно занимали всю равнину, так что невозможно было дольше откладывать отступление, чтобы не рисковать понапрасну 600 человек из доблестной гвардии, единственного корпуса, который еще сохранил свою выдержку. Дюронель отступал в полном порядке. Хотя он подвергался оживленным атакам и неприятель преследовал его на протяжении целого лье, Дюронель произвел свой маневр не торопясь и сохраняя такой порядок, что кавалерия должна была прекратить свои атаки. Артиллерийский огонь вывел у него из строя несколько человек».

Гвардейцы Дюронеля благополучно присоединились к армии; их действия, сковавшие значительные силы русских, позволили столь же успешно прорваться к Наполеону корпусу Евгения Богарне.

В Орше император получил от одного штатского поляка сообщение о движении молдавской армии адмирала Чичагова на Минск, но этот поляк не мог точно сказать, далеко ли от Минска эта армия. В Минске находились огромнейшие продовольственные склады, на которые Наполеон возлагал большие надежды. Коленкур отметил, что императора сильно озаботило это сообщение, и как ему показалось, Бонапарт был «впервые неспокоен за будущее».

21 ноября император вновь получил сведения от (опять же) польского офицера, загнавшего до полусмерти лошадь, что молдавская армия русских двигается на Борисов. С этого момента Наполеона волнует один лишь вопрос: успеет ли он перейти Березину раньше, чем соединятся русские армии и раздавят его ослабевшее войско.

В качестве разведчиков поляков использовали все подразделения наполеоновской армии. Фактически поляки спасли оторвавшийся от основных сил итальянский корпус Евгения Богарне. На пути к Смоленску вице‑король раздумывал: стоит ли ему идти прежней дорогой на Витебск? Как сообщает Цезарь де Ложье, он «послал одного поляка, наряженного крестьянином, чтобы узнать, что делается в стороне к Витебску и что там говорится о других армиях». Поляк‑разведчик вернулся довольно скоро и принес, хотя и не самые радостные вести, но для Евгения Богарне они оказались спасительными; а именно, поляк сообщил, что Витебск 6 ноября занят Витгенштейном, и вице‑король двинулся на Смоленск.

Перед Красным остатки итальянского корпуса были обречены на неминуемую гибель. Вице‑король готовился к последнему бою; на счастье, подле него оказался «полковник Клиский, поляк, говорящий по‑русски». Согласно Ложье, благодаря изобретательному поляку, итальянцы прошли сквозь русские позиции без единой жертвы:

«Колонны следовали за ними. Ночь развернула уже над полем сечи свой густой покров. Мы шли без шума, с большой осторожностью; мы проходили по полям, по оврагам, по волнообразной местности, покрытой снегом, оставляя слева от себя левый фланг боевой линии русских, минуя их огни и их посты. Первая же неосторожность могла погубить эти уцелевшие после боя силы. Ночь благоприятствовала нам, но луна, скрывавшаяся до последнего момента за густым облаком, вдруг вышла, чтоб осветить наше бегство. Скоро русский голос нарушил эту таинственную тишину, приказывая нам остановиться и закричал: «Кто идет?» Мы все остановились, только полковник Клиский отделился от авангарда, подбежал к часовому и сказал ему тихо, по‑русски: «Молчи, несчастный; разве ты не видишь, что мы из корпуса Уварова и назначены в секретную экспедицию?» Часовой больше не сказал ничего».

Уже на подходе к Красному, итальянская колонна была встречена ружейными выстрелами. Вице‑король остановил колонну и послал узнать, откуда стреляли опять же поляка Клиского. «Мы считали себя погибшими, так как были совершенно отрезаны от императора, – пишет офицер итальянской гвардии. – Мы уже начали готовиться к отчаянной защите, но вернулся полковник Клиский и, к великой нашей радости, сообщил нам, что он нашел только посты молодой гвардии, которые, будучи всегда настороже, ввиду соседства с корпусом Карпова, по ошибке выстрелили в нас».

Достойный соперник Дениса Давыдова

Партизанская война, как правило, начинается стихийно – так было и в России; но в войне с Наполеоном русское командование в тыл врага еще направляла отряды, сформированные из регулярных войск. В общем‑то, мера весьма действенная и губительная для увязшей в бескрайних просторах наполеоновской армии. Коммуникации ее растянулись на неимоверное расстояние, тыловое снабжение безнадежно не поспевало за неутомимым стремительным Наполеоном. В таких условиях даже небольшие силы могли наносить чувствительные удары по жизненной артерии, питавшей Великую армию. Само собой, легкой добычей чрезвычайно подвижных партизанских отрядов становились посланные за продовольствием и фуражом французские снабженцы, либо грабившие окрестности на свой страх и риск мародеры.

Денис Давыдов накануне Бородинского сражения получил от командующего 50 гусаров и 80 казаков и отправился навстречу приключениям. О них знаменитый партизан рассказал в своем Дневнике.

Удача сопутствовала Давыдову с самого начала экспедиции:

«Узнав, что в село Токарево пришла шайка мародеров, мы 2‑го сентября на рассвете напали на нее и захватили в плен девяносто человек, прикрывавших обоз с ограбленными у жителей пожитками. Едва казаки и крестьяне занялись разделением между собою добычи, как выставленные за селением скрытые пикеты наши дали нам знать о приближении к Токареву другой шайки мародеров… Мы сели на коней, скрылись позади изб и за несколько саженей от селения атаковали его со всех сторон с криком и стрельбою, ворвались в середину обоза и еще захватили семьдесят человек в плен».

У Царево‑Займища Давыдов с двадцатью гусарами и семьюдесятью казаками напал на вражеский обоз, охраняемый двести пятьюдесятью всадниками. В плен было взято сто девятнадцать рядовых, два офицера, десять фур с провиантом и одна фура с патронами – остальное охранение спаслось бегством. Отряд Давыдова из этой переделки, также как из предыдущей, вышел без потерь.

Давыдов описывает еще с дюжину удачных налетов, в которых его добычей стали сотни французов, вестфальцев. Пока… Однажды возросший численно и окрыленный совершенной безнаказанностью отряд не нарвался на заночевавших в одном из сел трех батальонов польской пехоты. Собственно, в селе остановился один батальон, а два других у близлежащей церкви. Шли поляки от Смоленска в сторону Москвы. Давыдов привычно окружил селение и приказал отряду пехоты в шестьдесят человек на рассвете начать атаку. На этот раз все пошло не так. Плотный огонь встретил пехотинцев из окон домов и прямо на улице. «В пять минут боя из шестидесяти человек тридцать пять легло на месте или было смертельно ранено».

Кипя мщением, Давыдов отправил добровольцев поджечь избы. Поляки начали выпрыгивать из пламени и бежать врассыпную. В суматохе в плен попало сто девятнадцать рядовых и один капитан. Тогда батальон (вернее, то, что от него осталось) построился, «был несколько раз атакован и отступил с честью к двум вышеупомянутым баталионам, которые уже шли от церкви к нему на помощь, – описывает дальнейшие события Давыдов. – Когда они показались, я, видя, что нам нечего с ними будет делать, приказал понемногу отступать. Огонь, ими по нас производимый, причинил мало вреда, и мы, подобрав наших раненых, вскоре вышли из выстрелов».

Когда Наполеон начал отступать из Москвы, счет пленных, захваченных Денисом Давыдовым, пошел на тысячи. И все же он опять встретил противника, на которого, при всей своей лихости, даже не осмелился напасть:

«Сего числа, на рассвете, разъезды наши дали знать, что пехотные неприятельские колонны тянутся между Никулиным и Стеснами. Мы помчались к большой дороге и покрыли нашею ордою все пространство от Аносово до Мерлина. Неприятель остановился, дабы дождаться хвоста колонны, бежавшего во всю прыть для сомкнутия. Заметив сие, граф Орлов‑Денисов приказал нам атаковать их. Расстройство сей части колонны неприятельской способствовало нам почти беспрепятственно затоптать ее и захватить в плен генералов Альмераса и Бюрта, до двухсот нижних чинов, четыре орудия и множества обоза.

Наконец подошла старая гвардия, посреди коей находился сам Наполеон. Это было уже гораздо за полдень. Мы вскочили на конь и снова явились у большой дороги. Неприятель, увидя шумные толпы наши, взял ружье под курок и гордо продолжил путь, не прибавляя шагу. Сколько ни покушались мы оторвать хотя одного рядового от сомкнутых колонн, но они, как гранитные, пренебрегали все усилия наши и остались невредимыми… Я никогда не забуду свободную поступь и грозную осанку сих всеми родами смерти испытанных воинов! Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, в белых ремнях с красными султанами и эполетами, они казались как маков цвет среди снежного поля!»

На белорусской земле Великая армия стремительно превращалась в обессилевшие толпы, которые с легкостью и без потерь брал в плен наш лихой партизанский командир. Однако некоторые подразделения, кроме оберегаемой Наполеоном гвардии, в кромешном аду бегства сохранили боеспособность.

13 ноября Денис Давыдов получил сведения, что местечко Белыничи (ранее принадлежавшее князю Ксаверию Огинскому) занял отряд польских войск, прикрывающий госпиталь с ранеными.

На следующий день конница Давыдова легко опрокинула неприятельскую кавалерию и ворвалась на ее плечах в Белыничи. Но тут сама попала в ловушку, устроенную двумя батальонами пехоты. «Они встретили нас, как следует встречать нападающих, когда хочешь защищаться с честью». Давыдов пытался обойти местечко с другой стороны, но препятствием явилась болотистая местность.

Гордость не позволяла знаменитому партизану оставить дело незавершенным. Он решил наступать по главной улице, но предварительно принялся ее обрабатывать огнем из орудий. «Неприятельская колонна расступилась направо и налево, но, пользуясь местностию, не переставала преграждать вступлению нашему в улицу густым ружейным огнем из‑за изб, плетней и заборов. Я не умею отчаиваться, но было от чего прийти в отчаяние. Тщетно я умножал и усиливал покушения мои, чтобы вытеснить неприятеля из засады, им избранной; люди и лошади наши падали под смертоносным огнем, но ни на шаг вперед не подавались. Это был мой Аркольский мост! Однако медлить было некогда: с часа на час граф Ожаровский мог прийти от Могилева и, посредством пехоты своей, вырвать у меня листок лавра, за который уже я рукой хватался! Мы разрывались от досады! Брат мой Лев, будучи моложе всех, менее других мог покоряться препятствиям. Он пустился с отборными казаками вдоль по улице и, невзирая на град пуль, осыпавших его и казаков, с ним скакавших, ударил на резерв, показавшийся в середине оной, и погнал его к мосту. Но и удар этот ни к чему не послужил!» Получив две пули в лошадь, он вынужден был вернуться обратно.

Между тем подполковник Храповицкий с отрядом гусар занял госпиталь и магазин, располагавшиеся возле местечка.

«Неприятель продолжал упорствовать в главной улице. Отдавая должную справедливость храбрости противников моих, но кипя желанием истребить их прежде прибытия всего отряда графа Ожаровского…, я решил зажечь избы… В самое то время неприятель начал собирать стрелков своих и строиться на улице в колонну, как казалось, для ухода. Оставя намерение зажигать избы, я немедленно приказал садить в него картечами, что ускорило выступление его из местечка…»

«Пропустя колонну далее в поле, мы объехали оную со всех сторон, не переставая разрывать ее пушечными выстрелами. Командующий артиллериею моею поручик Павлов стрелял из одного орудия картечами и ядрами, а из другого гранатами. Хвост колонны лоском ложился по дороге, но сама она смыкалась и продолжала отступление, отстреливаясь. Наконец, в намерении воспользоваться закрытым местоположением, дабы вовсе от нас отделаться, хотя с пожертвованием части своих товарищей, начальник колонны отделил в стрелки около половины колонны. Едва войска сии успели отделиться, как командовавший отборными казаками брат мой Лев ударил на оных из‑за леса, обратил их в бегство, отхватил в плен подполковника, двух капитанов и девяносто шесть рядовых, прочих частию вогнал обратно в колонну, – и запечатлел кровию отважный свой подвиг».

Давыдов оставил на поле боя тяжело раненного брата и продолжил преследование изрядно поредевшей колонны. Путь врагов лежал через небольшую реку; еще ранее Давыдов послал к ней сотню казаков с приказом разобрать мост и устроить у переправы засаду. «Намерение мое было, – пишет партизан, – сделать решительный натиск у сего пункта и тем прекратить бой, стоящий уже мне весьма дорого».

Поляки подошли к переправе и встретили препятствие в виде разобранного моста; форсирование реки осложнялось ружейным огнем казаков, находившихся в засаде. «Выстрелы оных были сигналом для нашего нападения: мы со всех сторон ударили. Колонна разделилась: одна половина оной стала бросать оружие, но другая, отстреливаясь из‑за перилов моста и из‑за ив, растущих вокруг оного, набросала несколько досок, разбросанных казаками моими, переправилась чрез реку и отступила лесами к Нижнему Березину».

Денису Давыдову так и не удалось до конца уничтожить злополучную колонну поляков.

Раненого брата Давыдову пришлось отправить в Шклов. Интересно, что и он не считает белорусские земли, присоединенные после разделов Речи Посполитой, своими:

«Грустно мне было расставаться с страждущим братом моим и отпускать его в край, разоренный и обитаемый поляками, чуждыми сожаления ко всякому, кто носит имя русское!»

У Борисова на партизан Дениса Давыдова совершили нападение другие партизаны, и они сражались эффективнее, чем утомленные отступлением французы. 20 ноября ночью высокопоставленные особы взяли у Давыдова в качестве сопровождающих одного урядника и двух казаков, «из коих один только возвратился, прочие два были убиты поселянами. Это было лучшее доказательство истинного рубежа России с Польшею и намек в умножении осторожности».

Несомненно, дубина народной войны, воспетая Л. Толстым в «Войне и мире», существенно помогла русской регулярной армии. Однако у этой дубины есть и другой конец: удар в спину порождает столь же некрасивый ответ, и заколотые крестьянскими вилами французы не уйдут в мир иной неотомщенными. В Европе (за исключением Испании) Наполеоновские войны протекали в духе рыцарства; пока дрались армии, города и деревни жили своей обычной жизнью; не только расстрелять пленных, но и чем‑либо их обидеть, не оказать помощь раненым врагам считалось святотатством. В России же, после сожжения Москвы, война начала вестись без всяких правил, и введение в действие народной дубины стоило нескольких сотен тысяч погибших с обеих сторон. Партизанская война запустила ненасытный маховик ненависти, перемалывавший все живое, независимо от национальности, а иногда пола и возраста.

В Москве Наполеон начал мстить русским за сожжение ими собственной столицы, за отвергнутые мирные предложения, за «неправильное» ведение войны. В оставленной русской столице война приняла иной – жестокий – оборот, о чем свидетельствует и английский представитель при русской армии бригадный генерал Роберт Вильсон:

«В Москве, по всей видимости, произошла ужаснейшая резня: погибло не менее четырех тысяч, большею частию больных и раненых (французов после отступления армии из Москвы). Впрочем, русским есть за что мстить. Бонапарт был весьма жесток в столице, многих казнили без доказательства вины или за преступления, которые нельзя карать смертию. Французы пристреливали и тех русских пленных, которые не могли идти на марше».

Среди русских партизан неоспоримым демоном смерти стал Фигнер, безжалостно уничтожавший всех пленных врагов. В Великой армии жестокостью прославились португальцы, их отношение к русским пленным возмущает даже французов. Один эпизод вначале отступления из Москвы описывает адъютант генерала Нарбонна шевалье де Кастеллан:

«Вечером прибыли тысяча двести русских пленных, конвоируемые португальским батальоном. Майор, который ими командовал, отыскал на дороге трех жеребят; он отдал их для пропитания пленным, а то эти несчастные ссорились из‑за кусков трупов. Португальцы будто бы получили приказ расстреливать русских, которые не могут идти; поэтому они приставляли дула своих ружей к головам тех, кто не мог больше идти – и разлетались мозги всех этих изможденных людей; они делали это с жестокостью, а кроме того неумело; если бы они пристреливали их на краю дороги, то можно было бы подумать, что это трупы людей, попытавшихся убежать; они же совершают свои милые экзекуции посреди дороги. Боюсь, что такое варварское поведение вызовет по отношению к нам беспощадную месть».

Не известно, добрался ли кто‑нибудь из этого батальона до западной оконечности Пиренейского полуострова, но пока неистощимые на выдумки португальцы продолжали развлекаться. Как рассказывает другой автор – сержант Бургонь, они предлагали желающим необычное зрелище:

«… к нам подошёл погреться один португальский унтер‑офицер. Я спросил, где его полк. Он отвечал, что его полк распался, а он получил приказ конвоировать 700 или 800 русских пленных. У них не было пищи, посему им пришлось поедать друг друга. Буквально сразу, когда один из них умирал, остальные резали его на куски и съедали. Он предложил мне посмотреть самому, но я отказался. Эта сцена происходила в каких‑нибудь ста шагах от нас. Несколько дней спустя, стало известно, что этих пленных бросили, поскольку их нечем было кормить».

После ожесточенных боев за Малоярославец, Кутузов вынудил Наполеона вернуться на разоренную Смоленскую дорогу. Французские продовольственные отряды и бродившие мародеры нещадно уничтожались; Великая армия платила той же монетой. Капитан инженер‑географ Лабом описывает некоторые подробности отступления армии:

«Уже наступала ночь, когда мы прибыли в Уваровское (26 октября); удивительно было видеть деревни в огне. Мы захотели выяснить причину этого и узнали, что был отдан приказ, сжигать все находившиеся на нашей дороге (деревни). В этом селе, где мы находились, имелось поместье, которое, хотя и было деревянным, по своей величине и великолепию напоминало самые красивые дворцы Италии. Богатство его меблировки соответствовало красоте его архитектуры; там можно было видеть известные картины, очень дорогие канделябры и множество хрустальных люстр, которые при полном освещении превращали его апартаменты в подлинно восхитительное жилище. Но все эти богатства не пощадили, и на следующий день нам поведали, что солдаты не захотели просто поджечь это поместье, найдя этот способ слишком медленным, а вздумали его взорвать, подложив в нижний этаж ящики, наполненные порохом.

Деревни, которые за несколько дней до этого давали нам приют, были теперь сожжены. Их теплый еще пепел, разносимый ветром, прикрывал трупы множества солдат и крестьян; там виднелись также зарезанные дети, лежали трупы девушек, убитых в том же самом месте, где их изнасиловали».

Поляки продолжали добросовестно сражаться; многочисленные авторы мемуаров, записок, сочинений не сообщают о каких‑либо позорных бесчинствах и жестокостях с их стороны. Хотя… кушать хотелось и им, а отступающая наполеоновская армия голодала. Российский поручик Радожицкий зашел в разграбленную церковь в отвоеванном у французов Малоярославце. Там он нашел «почти столетнего, седого, измученного, с подбитыми глазами, едва движущегося старца – церковного старосту». Накануне последний стал свидетелем разграбления врагами родной церкви. «Между тем, – передает Радожицкий рассказ старосты, – сам старец спрятался в каморку, под ризы, но алчный враг, всюду обшаривая добычи, добрался и до него. Бедного старика вытащили на середину: иной грозил ему штыком, другой саблею; стали его бить и допрашивать по‑русски, где спрятан хлеб и деньги? Объятый ужасом, старец не мог им ничего отвечать; его хотели было заколоть, но один поляк сказал: «Что марать саблю в крови бездушного? Бросьте его!» – Потом, видно, враг узнал о приближении русского воинства; тотчас поднялась в городе тревога, забили в барабаны, и все нечестивцы из церкви повыскакивали вон».

Война на белорусских землях

На рубеже Смоленской и Могилевской губерний Кутузов отдал войскам приказ следующего содержания:

«Вступая с армией в Белоруссию, в тот край, где при нашествии неприятеля некоторые из неблагоразумных, пользуясь бывшими замешательствами, старались разными лживыми уверениями ввести в заблуждение мирных поселян и отклонить их от священных и присягою запечатленных обязанностей законному их Государю, я нахожу нужным всем армиям, мною предводительствуемым, строжайше воспретить всякий дух мщения и даже нарекания в чем‑либо жителям белорусским, тем паче причинение им обид и притеснений.

Напротив, да встретят они в нас, яко соотчичи ваши и подданные Всемилостивейшего Государя вашего, братьев, защитников от общего врага и утешителей во всем том, что они потерпели в кратковременную бытность под игом чуждой и насильственной власти. С пришествием нашим да водворятся между ними тишина и спокойствие. Обывателям же белорусским объявляется отнюдь не делать неприятелю никаких пособий, ни прямым, ни посторонним образом, ниже способствовать ему известиями, и кто от сего времени в противность сего поступит, сужден будет и казнь получат по военным законам; добрым же поведением их и послушанием сему приказу могут они загладить и те впечатления, которые некоторые из них поступками своими о себе подали».

Кутузов не пользовался особенной любовью императора Александра, и был назначен главнокомандующим отчасти потому, что войну Отечественную должен был возглавить русский. На то время русской армией в основном командовали немцы (впрочем, это не значит, что воевали они плохо). Кутузовским методом ведения войны были недовольны в Петербурге – там жаждали скорых и громких побед, медлительность престарелого военачальника часто выводило из себя императора и его вельмож. Однако в отношении всеобщего прощения мятежных российских областей император полностью поддержал главнокомандующего. Получив копию приказа Кутузова, Александр удостоил его следующего рескрипта:

«С особенным удовольствием вижу я в приказе, отданном вами при вступлении армии в Белоруссию, точное и скорое исполнение воли Моей, изъявленной вам по отбытии вашем из столицы. Благодарю вас за своевременное принятие мер к сохранению обоюдного согласия между обывателями и войсками, и к забвению прошедших заблуждений, в кои увлечены были первые лживыми обещаниями всеобщего врага о восстановлении их отечества. Я уверен, что известной попечительности вашей о благе общем не оставите вы наблюдать за исполнением оного во всей силе, как по военной, так и по гражданской части».

Кстати, первыми жителями Белоруссии, понесшими жестокое наказание за сотрудничество с Наполеоном, были отнюдь не белорусы, литовцы или поляки. Изворотливые евреи заплатили жизнями за то, что хитрость Наполеона оказалась выше их собственной. Инцидент произошел при форсировании Березины. Здесь армия Бонапарта была зажата со всех сторон армиями Кутузова, Чичагова и Витгенштейна. Спасти ее могло только чудо, и французские стратеги использовали множество уловок, чтобы скрыть истинное место форсирования Березины и избежать западни. Одну из них, описывает Филипп де Сегюр:

«… генерал‑аншеф генерального штаба Лоранс приказал привести к нему нескольких евреев; он внимательно расспрашивал их об этом переходе и о дорогах, ведущих оттуда к Минску. Потом, проявив полное удовлетворение их ответами, он сделал вид, что убежден, что нет лучшего перехода, удержал в качестве проводников некоторых из этих изменников, а остальных приказал проводить за наши аванпосты. Но чтобы быть еще более уверенным, что они ему изменят, он заставил их поклясться, что они пойдут впереди нас по направлению к устью Березины, чтобы извещать нас о передвижениях неприятеля».

В ту же ночь трое из этих евреев бежали к Чичагову, и, рассчитывая на великую награду, сообщили ему «важнейшие» сведения: французы будут переправляться через Березину возле Ухолод. История сохранила два имени из троих евреев: Мовша Энгельгардт и Лейба Бенинсон. Поверивший им Чичагов бросился со всей армией к указанному месту, а Наполеон тем временем навел мосты у Студянки и благополучно начал переправлять войско. Слишком поздно понявший обман, Чичагов приказал повесить всех троих евреев.

Согласно гениальному плану Кутузова армии Витгенштейна и Чичагова должны устремиться к Березине и перекрыть дорогу Наполеону к отступлению. Император Александр надеялся здесь, ни много ни мало, изловить самого Наполеона и собственноручно писал Чичагову:

«Вы видите, как необходимо вам стараться о соединении с графом Витгенштейном в окрестностях Минска, или Борисова, и встретить армию Наполеона лицом к лицу, в то время когда князь Кутузов преследует ее. Предоставляю вашему усмотрению выбор средств, удобнейших для достижения цели, чтобы не выпустить Наполеона из наших границ и уничтожить его армию, поставя ее между вами, князем Кутузовым, графом Витгенштейном и Эртелем. Рассчитывайте расстояние и время. 20 октября был Наполеон у Гжатска, а вы 10‑го между Брестом и Слонимом; следственно, вы можете поспеть в настоящую пору. Подумайте, какие следствия произойдут от того, если Наполеон вырвется из России и сформирует новую армию».

На берегах этой реки должна закончить свой путь Великая армия. (Другое дело, многие обстоятельства внесут свои препятствия в дело осуществления превосходного плана: огромное расстояние, плохая связь между армиями и сам Наполеон.) Тем не менее, на белорусских землях все пришло в движение.

Чичагов покинул окрестности Бреста и принялся исполнять свою часть высочайшей диспозиции. Появление русской армии у Несвижа вызвала переполох и недоумение у населения края:

«При виде русских войск, бодро шедших вперед, исполненных живейшим желанием сразиться, жители были крайне удивлены, – описывает впечатление местных обывателей Михайловский‑Данилевский. – Основываясь на лживых известиях, распространяемых Наполеоновыми управлениями в западных губерниях, полагали они, что Литовский край совершенно и навсегда очищен от русских, были уверены, что наши войска, разбитые, рассеянные Наполеоном, бродили около Москвы. Ничего не зная о поражениях французской армии и бегстве самого Наполеона, они едва верили глазам своим, когда посреди них показалась Дунайская армия, спешили сжигать мятежнические воззвания, газеты, прозрачные картины, горевшие при иллюминациях, когда праздновали вступление Наполеона в Москву; национальная гвардия прятала оружие и кокарды и разбегалась по домам».

В бой с Чичаговым вступили местные национальные формирования, но довольно неудачно. Слишком неравными были силы – под командованием Чичагова было около 50 тысяч человек, отделившийся от него корпус Сакена в 27 тысяч человек действовал самостоятельно против Шварценберга и Ренье.

Губернатор Минска – Брониковский – выслал против Чичагова 5‑тысячный отряд генерала Косецкого, состоявший из местных жителей и маршевых французских батальонов. Брониковский был убежден, что в появившиеся в окрестностях Слонима русские не что иное, как партизаны.

Против Косецкого Чичагов отправил графа Ламберта с конницей и двумя егерскими полками. Ламберт, пользуясь ночной теменью, скрытно подошел к Новосвержену, который занимал Косецкий, и без выстрелов, действуя одними штыками, атаковал заставу неприятеля. Батальоны Косецкого успели дать только один залп, а затем, смятые и опрокинутые сильнейшим напором русских, разбежались в разные стороны.

Множество подчиненных Косецкого переловили в самом городе, когда они пытались спрятаться в домах. На Несвижской дороге егерский полк, подкрепленный конницей, настиг один польский батальон. Поляки были разбиты наголову. От пленных Ламберт узнал, что Косецкий отправил отряд в Мир, и устремился туда, но опоздал. Мир был уже занят другим отрядом Чичагова. Бежавших поляков окружил в поле отряд кавалерии, и 400 человек были вынуждены сдаться в плен.

Одновременно с этими действиями казачий полк переправились через Неман, занял Столбцы, и принудил к сдаче бывший там польский отряд. Всего за один только день в плен к Ламберту попало около 800 человек, в том числе 13 офицеров.

Столицу мятежных князей Радзивиллов – Несвиж – поляки покинули без боя. Согласно донесения Чичагова императору Александру, в городе найдено более нежели на миллион драгоценностей, бриллиантов и жемчуга, награбленных в Москве и для сохранения присланных в Несвиж. Кому на самом деле принадлежали сокровища, выяснять не будем, но заметим, что род князей Радзивиллов был богатейшим в Европе.

Несвиж грабили все, кто в нем оказался по случайности военного времени; богатства Радзивиллов могли соблазнить на неблаговидный поступок даже почти святого. Оказался замешанным в нехорошем деле представитель фамилии, более всех принесшей на алтарь победы в войне 1812 г.; семьи, которая выставила 4‑х братьев‑генералов, из которых двое погибли. Речь идет о Сергее Алексеевиче Тучкове, получившим в дополнение к генеральской фамилии числительное 2‑й. В Национальном историческом архиве Беларуси сохранился документ с красноречивым названием:

«1813 г. апреля 3. – Предписание минского военного губернатора советнику Минского главного суда С. Ф. Герасимову о проведении следствия по жалобе разных лиц на генерал‑майора С. А. Тучкова и полковника И. И. Исаева за разграбление Несвижского замка, разбои и грабежи во время пребывания в Минской губернии».

Тучков 2‑й состоял под следствием с конца 1812 г. В ходе расследования было установлено, что ущерб владениям Радзивиллов был нанесен путем изъятия «фуража, съестных и питейных припасов, лошадей, скота, птицы, крестьянского имущества, винокуренной меди, за разорение зверинца, оранжерей и забор иных вещей» на сумму 6 291 763 злотых. «Забранные в Несвижском замке из погреба сокровища» оценивались в 6 млн. рублей. Кроме статьи о грабеже, присутствовало обвинение и в вандализме. Так, «за побитые в оном замке армиею Чичагова и корпусом Тучкова каменные стены, окна, печи и потолки чрез непрерывное квартирование госпиталя» была выставлена претензия на 160 000 рублей.

Претензии, изложенные в жалобах, были признаны обоснованными и справедливыми, а потому в 1814 г. «мнением главнокомандующего 1‑й армией» генерал Тучков С. А., полковник Войска Донского Исаев И. И. и др. подлежали военному суду. Однако вынести приговор человеку из самой прославленной семьи в Отечественной войне 1812 г. не решались долгие годы. Наконец, в 1826 г. Аудиторский департамент Военного министерства вынес решение, что «назначение воен. суда ввиду отдаленности времени становится невозможным, и что, принимая во внимание обстоятельства тогдашнего времени, надо это все скорее считать неотъемлемым случаем войны и пр.». По поводу пропавших из Несвижского замка сокровищ Радзивиллов Аудиторский департамент постановил: поскольку их судьбу определили Чичагов П. В. и император Александр I, то эти обстоятельства «дальнейшему суждению… не подлежат». К этому времени император Александр I находился в ином мире, а адмирал Чичагов благоразумно эмигрировал из России в самом начале следствия по делу об ограблении Несвижа. 2 июля 1826 г. император Николай I утвердил решение Аудиторского департамента: «генерал‑майор Тучков ни в каких злоупотреблениях или покорыстиях не доказан, но виновен единственно в слабом командовании вверенным ему корпусом».

Просим прощения у читателя за небольшое отступление и вернемся к боевым действиям на белорусской земле.

На следующий день Ламберт продолжил преследование батальонов Косецкого, которые отступали к Минску. «В арьергарде их, кроме конницы, было самое надежное войско их, два французских батальона, – рассказывает о дальнейших событиях Михайловский‑Данилевский. – Замечая, что его преследует только одна кавалерия, Косецкий велел арьергарду остановиться при селении Муровщизне, желая тем дать отряду время уйти вперед. Житомирский драгунский полк атаковал конницу, стоявшую близ села, разбил ее и овладел пушкой; посланные в погоню казаки забрали остальных всадников. После блистательной атаки Житомирские драгуны обратились в тыл французской пехоте, стоявшей в Муровщизне, но не могли в нее врубиться. Вскоре подоспели 4 конные орудия и били картечью по французам. Увидя путь к отступлению отрезанным, неприятель положил оружие. Пока управлялись с французами при Муровщизне, граф Ламберт послал Стародубовский драгунский, Татарский уланский и несколько казачьих полков догонять главный отряд Косецкого, находившийся недалеко оттуда. Конница бросилась в атаку, и поляки сдались. С другой стороны дороги шел Александрийский гусарский полк, против одной колонны, спасавшейся по полям. Настигнутая гусарами, она положила оружие. Так уничтожен был почти весь отряд Косецкого. В оба дня взято в плен более 4000 человек, в том числе 63 офицера, отбито 2 пушки и 2 знамени, много обозов и полный хор музыкантов, отданных в 14‑й егерский полк. Долго тешили они егерей, которые заставляли их разыгрывать песни, сочиненные врагами на торжество погибели России».

Главным результатом победы на Косецким было то, что освободился путь на Минск. С занятием этого города Чичагова постоянно торопил Кутузов. Минск являлся главнейшим складом наполеоновской армии, в его армейских магазинах находилось невероятнейшее количество жизненно необходимых припасов. Кроме Минска ближайшие крупные склады были только в Вильно. Два миллиона продовольственный пайков, хранившихся в Минске, несомненно, спасли бы наполеоновскую армию от шедшего за ней по пятам от самой Москвы голода.

Настолько важным городом был Минск, что Наполеон приказал дивизии Домбровского оставить стратегически важную переправу через Березину и спешить на помощь Брониковскому. Домбровский вел дивизию форсированным маршем, и наконец, опередил ее и бросился к Минску один. И все же, он опоздал. В город уже вошли разъезды Ламберта, навстречу Домбровскому бежали в очередной раз побитые солдаты Косецкого – поодиночке и часто без оружия. Домбровскому ничего не оставалось, как спешно покинуть обреченный город. Он застал свою дивизию на подходе к Минску, развернул ее и повел обратно к Борисову.

Поляки и французы не успели даже истребить фураж, продовольствие, порох и свинец – все, что свозилось в Минск в течение трех месяцев. Потеря стала для наполеоновской армии невосполнимой и роковой, отнявшей у Наполеона даже призрачную надежду на реванш и даже на спасение армии. «Император, – пишет де Коленкур, – потеряв вместе с Минском все свои склады, все средства, с помощью которых он после Смоленска рассчитывал вновь собрать и реорганизовать армию, на один момент был ошеломлен этим известием».

Важность взятия Минска оценил и Кутузов, который в очередном послании продолжал торопить Чичагова:

«Могу уверить вас, что ужасы, кои видимы были в прошедшем году в армии верховного визиря, происходившие от голода, не могут сравниться с ужасами, приключающимися теперь с французской армией. Поспешайте к общему содействию, и тогда гибель Наполеона неизбежна».

Кроме потери минских складов другие обстоятельства довершали печальную картину положения французов. Молдавская армия Чичагова перерезала Наполеону путь к отступлению. Севернее армия Витгенштейна взяла Полоцк и спешила на соединение с Молдавской армией. Сзади вслед за отступающими французами двигалась главная армия Кутузова.

Кольцо вокруг истощенной французской армии упорно смыкалось в районе переправы через Березину. Чичагов делал все, чтобы отрезать французам путь к отступлению. Бежавший из Минска Брониковский по дороге усилил свой отряд различными командами до 4000 человек и прибыл в Борисов. Сюда же устремился Домбровский с 3000 солдат после неудачной попытки спасти Минск. Однако командующий авангардом Чичагова граф Ламберт вскоре разобьет оба формирования и овладеет Борисовом. Стратегически важная переправа через Березину – главный путь спасения Наполеона – перейдет в руки Чичагова. И уже планы пленения самого Наполеона не кажутся такими невероятными. Чичагов распространил в своей армии предписание следующего содержания:

«Наполеонова армия в бегстве; виновник бедствий Европы с нею. Мы находимся на путях его. Легко быть может, что Всевышнему угодно будет прекратить гнев свой, предав его нам. Почему желаю я, чтобы приметы сего человека были всем известны. Он роста малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, голова большая, волосы черные. Для вящей надежности ловить и привозить ко мне всех малорослых. Я не говорю о награде за сего пленника; известные щедроты Монарха нашего за сие ответствуют».

Однако преждевременно Чичагов строил планы поимки возмутителя Европы, Наполеон и в критической ситуации оставался Наполеоном.

Домбровский в битве за спасительный мост

Стратегический мост через Березину было поручено охранять польскому генералу Домбровскому.

Наполеон понимал всю важность обеспечения переправы через Березину – мощнейшую водную преграду на пути его истощенной армии. Этот гениальный человек просчитывал все ходы на два шага веред. Задолго до этого события – на пути из Красного по направлению к Орше – французский император послал следующие предписания: генералу Домбровскому следовало сосредоточить все войска его дивизии для обороны моста в районе Борисова; минскому губернатору Брониковскому приказано отступать на соединение с Домбровским; маршалу Удино также поступило распоряжение немедленно направляться к Борисову; наконец, маршалу Виктору поступил приказ прикрыть своими войсками Борисов, Оршу и Вильно. Увы! Действия русских войск внесли свои коррективы, а собственные военачальники не поспевали за мыслью Наполеона, и ему приходилось исправлять ошибки своих генералов и маршалов на ходу, в тяжелейших условиях непредсказуемой погоды и во враждебном окружении.

Собственно, Домбровскому слишком поздно доверили заботу о стратегической переправе; пока Наполеон упорно рвался к Москве, об отступлении никто не думал. Польскому генералу приходилось вести боевые действия на огромнейшей территории против регулярных русских войск, численно превосходивших его дивизию в разы. Неудачи Домбровского в такой ситуации были закономерны.

«Еще в сентябре поражение его отрядов войсками генерала Эртеля при Глусске 14‑го и при Горбацевичах 15 сентября занятие Пинска 16‑го генерал‑майором Запольским заставили Домбровского отказаться от наступательных действий на Полесье и обратить внимание исключительно на прикрытие Минска, – рассказывает М. Богданович. – С этой целью 17‑й пехотный и 15‑й кавалерийский полки были оставлены между Днепром и Березиной для охранения Могилева от войск Эртеля (который в то время отошел к Мозырю), два батальона 14‑го пехотного полка – у Свислочи для наблюдения Бобруйска, а небольшой отряд капитана Зволынского – у Глусска, для связи с главными силами польской дивизии, расположенными у Слуцка. Получив в подкрепление только один батальон 14‑го полка, стоявший в Гродно, Домбровский собрал не более пяти тысяч человек, которыми должен был прикрывать пространство в четыреста верст, что заставило его увеличить число наблюдательных отрядов и составить их из кавалерии и стрелков, посаженных на лошадей.

Таково было положение на Полесье, когда генерал Домбровский 28 октября получил предписание маршала Виктора сосредоточить всю свою дивизию на Березине. Но едва лишь стали собираться польские войска, как поступило приказание обратиться к Минску. Исполнение этого распоряжения было весьма опасно, потому что войска Дунайской армии, уже подходившие к сему городу, были несравненно сильнее дивизии Домбровского».

Вслед за потерей Минска, его бывший губернатор Брониковский, генерал Домбровский (а вдогонку за ними авангард русской Дунайской армии под командованием Ламберта) устремились к Борисову – городу, в окрестностях которого должна решиться судьба отступавшей армии Наполеона.

Обстоятельства потери поляками моста через Березину излагает М. Богданович:

«Между тем, как авангард графа Ламберта двигался к Борисову, Брониковский прибыл туда 18 ноября с остатками минского гарнизона и присоединил к ним команды, прежде находившиеся в Борисове. Но, вместо того, чтобы озаботиться приведением в оборонительное состояние мостового прикрытия, он не только оставался в продолжение следующих двух дней, 19‑го и 20‑го, в совершенном бездействии, но рассеял свой и без того уже слабый отряд, оставив всего на всего два батальона для защиты борисовских укреплений и направив все остальные войска к Веселову для наблюдения верхней части течения Березины. 20‑го, в девять часов вечера, прибыл к Борисову отряд Домбровского. Брониковский, заметив утомление польских войск, убедил их начальника дать им отдых, уверяя, что все подходы к мосту были охраняемы передовыми постами, и что для разведывания о движении русских войск были высланы разъезды во все стороны. Домбровский, надеясь на распорядительность своего товарища и полагая, что русские могли подойти к Борисову не прежде как на следующий день, оставил четыре полковых орудия и шесть батальонов с ними прибывшие в тет‑де‑поне, а сам, со всей кавалерией и восемью орудиями, расположился по другую сторону реки в городе. Таким образом у Борисова были собраны все войска, пришедшие из Игумена, кроме одного пехотного полка и двух эскадронов, под начальством генерала Пакоша, остававшихся еще в полупереходе сзади, в ожидании прибытия которых у Домбровского было пять тысяч пятьсот человек с двадцатью орудиями.

В три часа утра Домбровский, старый, опытный воин, отправился верхом к своим войскам, на правую сторону Березины. Утомленные тяжким походом, солдаты лежали на биваках кругом больших огней, разведенных в укреплении. Только в полку другого ветерана итальянских войн, полковника Малаховского (1‑м линейном) было приказано после полуночи стать в ружье и быть в полной готовности к бою. Ничто не предвещало нападения наших войск; все было спокойно, и Домбровский возвратился в Борисов.

Но уже русские были близко. Передовые посты Брониковского, захваченные врасплох, попали в плен, не успев сделать ни одного выстрела. Пользуясь тем, войска наши около шести часов утра подошли незаметно к укреплениям на расстояние ружейного выстрела. Внезапно раздались крики «ура!», 14‑й и 38‑й егерские полки, построенные в батальонные колонны, бросились на фланги тет‑де‑пона к редутам и овладели ими. Беспорядок и замешательство неприятелей были чрезвычайны, тем более что всякое передвижение войск затруднялось строевым лесом, наваленным в укреплениях со времени сооружения их и неубранным французами. Полковник Малаховский кинулся со своим полком на егерей 38‑го полка, вытеснил их из левого редута и преследовал до оврага. Заметив успех неприятеля, граф Ламберт приказал 7‑му егерскому полку, наступавшему против центра, повернуть вправо и снова овладеть редутом. Генерал‑майор Энгельгардт в голове егерей ударил во фланг неприятельской колонны, опрокинул ее и вторично взял редут, но совершив, сей славный подвиг, был убит.

С другой стороны, два батальона 6‑го польского линейного полка, под начальством Серавского, выйдя из тет‑де‑пона по зембинской дороге, направились от деревни Дымки против правого редута, занятого нашим 14‑м егерским полком. Но когда граф Ламберт отправил из резерва навстречу обходившим колоннам 13‑й егерский полк, то неприятели были опрокинуты, и, будучи отрезаны от мостового прикрытия, укрылись в лесу в стороне Зембина.

Между тем – в десять часов утра, на нашем правом фланге, со стороны селения Юшкович, показались остальные войска Домбровского под начальством Пакоша, только лишь тогда подходившие к месту сражения; в то же время отрезанные колонны Серавского двинулись по опушке леса во фланг нашему отряду. Положение графа Ламберта было затруднительно: обойденный превосходными силами, – он должен был помышлять только о спасении своего отряда; но смелый воин не отчаялся в победе. Как у него из всей пехоты оставался в резерве только слабый Витебский полк, то он прибегнул к усиленному содействию артиллерии, и она оправдала надежды его. Против колонн, наступавших от Юшковичей, была послана 12‑я конная рота с одним батальоном Витебского полка и с Александрийскими гусарами. Огонь артиллерии остановил неприятеля; вслед за тем поляки, будучи атакованы пехотою и гусарами, обратились назад по бобруйской дороге в совершенном расстройстве и, перейдя по льду Березину, примкнули к войскам Домбровского у Борисова.

В то же время другой батальон Витебского полка и Арзамасский драгунский полк остановили неприятеля, покушавшегося пробраться лесом в тыл нашим войскам. Таким образом, обеспечив свои фланги, граф Ламберт решился довершить овладение тет‑де‑поном. Приказано было открыть из всех орудий огонь по неприятельской пехоте, занимавшей укрепления; затем – 13‑й и 38‑й полки пошли на приступ, но были отбиты. Сам Ламберт прискакал к этим войскам, чтобы ободрить их своим присутствием, и был тяжело ранен пулею в колено. Тогда 12‑я конная рота, поставленная в левом редуте, осыпала картечью войска, оборонявшие тет‑де‑пон, и поселила смятение в рядах их. Несколько наших орудий действовали по мосту ядрами и гранатами и затрудняли сообщение польских войск с левым берегом реки до такой степени, что Домбровский с чиновниками своего штаба, находившийся в Борисове, напрасно покушался несколько раз переехать через мост и, наконец, принужден был отказаться от своего намерения. По приказанию его, было поставлено на левом берегу восемь орудий для противодействия нашим батареям, но огонь этой артиллерии шестифунтового калибра, стоявшей около версты от наших войск, не мог нанести нам большого урона, между тем как наши орудия громили неприятеля на близком расстоянии.

В три часа по полудни полковник Красовский с 7‑м и 38‑м полками возобновил атаку и, несмотря на упорное сопротивление неприятеля, выбил его совершенно из тет‑де‑пона, чему способствовал также 14‑й егерский полк, спустившийся с правого редута в лощину к мосту и угрожавший отрезанием пути отступления защитникам тет‑де‑пона. Неприятельские войска, опрокинутые на всех пунктах, оставили в укреплениях шесть орудий и бросились через мост в город; 14‑й егерский полк, преследуя поляков, перешел вместе с ними на левый берег Березины и отбил одно из орудий, действовавших по мосту; вслед за егерями переправился Арзамасский драгунский и Александровский гусарский полки с шестью орудиями конной роты 11 полка. Неприятель, вытесненный из города и обращенный в бегство, был преследован по дороге в Оршу нашими гусарами и драгунами. Граф Ланжерон со своим корпусом прибыл к Березине в конце дела, но не успел принять в нем участия. Между тем Серавский, отброшенный в лес на виленскую дорогу, решился переправиться через реку выше Борисова, и как от наступившей оттепели лед был весьма тонок, то поляки настлали на нем солому и доски, по которым с большими затруднениями перешли на противоположный берег и окольным путем через лес присоединились 22‑го ноября к остаткам отряда Домбровского.

Урон неприятеля в деле при Борисове простирался убитыми от 1500 до 2000, а взятыми в плен от 2000 до 2500 человек; в числе последних было более сорока штаб‑ и обер‑офицеров; а в числе смертельно раненых генерал Дзевановский, начальник кавалерии в отряде Домбровского. Восемь орудий и два знамени достались победителям. В «Записках Чичагова» показаны потери неприятеля убитыми семьсот и пленными две тысячи триста человек, шесть орудий, орел и два знамени. С нашей стороны потеря также была весьма значительна: из 3200 человек пехоты, состоявшей в авангарде графа Ламберта, выбыло убитыми и ранеными от тысячи пятисот до двух тысяч человек, следовательно, половина всего наличного числа людей».

Почему‑то М. Богданович считает потери только нашей пехоты, а ведь была еще и кавалерия…; у иных авторов приводится совершенно другая численность сил Ламберта и Домбровского… Впрочем, даже из вышеприведенных цифр ясно, что сражение за мост, через который предполагал отступать Наполеон, было жестоким; обе стороны не щадили своих жизней, так как понимали все – от генерала до солдата, – что от исхода их борьбы за переправу возможно зависит дальнейшая судьба всей Европы.

Поляки не справились со своей задачей, и, тем не менее, Коленкур не выражает в отношении них ни единого упрека. Обер‑шталмейстер Наполеона, рассказывая об отступлении Великой армии, частенько весьма презрительно отзывается о собратьях‑французах, но не позволяет этого в отношении поляков:

«24‑го мы были в Лошнице и там узнали о столкновении под Борисовом; предмостное укрепление, занятое польским батальоном, было захвачено врасплох и досталось казакам, но храбрый генерал Домбровский, который прибыл прошлой ночью из окрестностей Бобруйска, вновь отбил его во главе своей дивизии и доблестно защищал в продолжение десяти часов против трех русских дивизий. Однако под давлением превосходных сил неприятеля он вынужден был вечером перейти через мост обратно, причем выполнил этот маневр в полнейшем порядке и занял позиции на другом берегу реки в Неманице.

Таким образом мы лишились единственного пункта, через который могло идти наше отступление, единственного на весь обширный район моста через реку с крутыми и очень болотистыми берегами. Это неожиданное сообщение было самым неприятным, какое только мог получить император».

Известие о взятии Борисова было не просто неприятным, а катастрофическим для Наполеона. Впереди его ждала Дунайская армия Чичагова, в руках которой и оказался спасительный мост. Изможденную, еле бредущую огромную толпу, еще недавно бывшую Великой армией, было легко найти по шлейфу валявшихся на ее пути человеческих трупах и обглоданных лошадиных останках. Это воинство, наполовину безоружное готовились настигнуть еще две русских армии – Кутузова и Витгенштейна. Переправляться через Березину необходимо было стремительно, а это оказалось совершенно невозможным из‑за отсутствия понтонов. Их начали сжигать еще в Москве, так как не хватало лошадей не только для перевозки частей моста, но и для транспортировки пушек, зарядных ящиков, раненых и продовольствия. Несмотря на полное отсутствие надежды перебраться на западный берег Березины, Наполеон упрямо спешил к реке, надеясь более всего на собственную удачу. Собственно, обязанности посланников Фортуны при французском императоре давно исполняли поляки.

Разбитый, но не уничтоженный до конца, Домбровский еще не потерял надежду вернуть мост, и некоторые обстоятельства будут ее питать.

Адмирал Чичагов, отобрав у поляков переправу через Березину и утвердившись в Борисове, выслал в сторону Орши авангард – с тем, чтобы обнаружить неприятеля, о котором не имел никаких сведений. Численность русского передового отряда (согласно М. Богдановичу) составляла не более двух тысяч восемьсот человек. Возглавлял его генерал‑майор граф Пален.

А в это время навстречу Палену шел авангард корпуса Удино – под командованием генерала Кастекса. 21 ноября французское подразделение в районе Бобра соединилось с остатками отряда Домбровского и все вместе продолжили двигаться к Борисову. В трех верстах от Лошицы генерал Кастекс, имевший 2500 человек пехоты, 1100 кавалеристов и двенадцать орудий, встретился с войском графа Палена.

Эту недружескую встречу описывает М. Богданович:

«Неприятель, беспрестанно получая подкрепления, опрокинул наши войска (причем, в особенности отличились 2‑й и 7‑й полки польских улан). Граф Пален, не видя никакой возможности удержать многочисленного неприятеля, приказал пехоте отступать лесом влево (к северу) от дороги, между тем как несколько конных орудий, под прикрытием кавалерии, двигаясь по дороге, поражали неприятеля ядрами и картечью. Наконец Кастекс, не обращая внимания на сильный ружейный огонь нашей пехоты, действовавшей во фланг наступавшим неприятельским колоннам, заставил уйти наши орудия, опрокинул снова прикрывавшую их кавалерию и, отбросив от дороги действовавшие в лесу егерские полки (7‑й, 14‑й и 38‑й), подошел к Борисову в два часа по полудни».

Адмирал Чичагов, ставший хозяином стратегической переправы, вел себя в высшей степени беспечно – он не надеялся увидеть неприятеля так скоро. До двух тысяч кавалеристов было разослано по окрестностям для добывания фуража; остальные войска расположились на отдых.

Появление французов и поляков вызвало необычайную суматоху в Борисове, так что мало кто помышлял о сопротивлении; все бросились к мосту, но узкий и длинный мост не мог принять всех желающих по нему пройти.

Чичагов бежал на противоположный берег, оставивши все свое имущество. Князь Щербатов с трудом провел свой отряд сквозь запрудившие набережную Березины обозы и сжег мост. Последнее действие князя принесло великие бедствия наполеоновской армии, отступавшей из Москвы. Однако отрезанными оказались русские солдаты; часть их была уничтожена, многие попали в плен, кому‑то удалось спастись, форсировав Березину вброд.

«При отступлении войск Чичагова от Борисова на правую сторону Березины, – подводит итог М. Богданович, – потеряны были нами в городе многие из полковых обозов, канцелярия главнокомандующего, большая часть частных экипажей, и в том числе фургон со столовым серебром Чичагова, и все наши раненые и больные, из коих некоторые погибли от пожара, опустошившего город. Урон наш в сей день, 23 ноября, убитыми и пленными вообще показан в журнале действий до тысячи человек».

Итак, переправа через Березину была уничтожена, то есть, не досталась никому – таким был итог долгой и упорной борьбы за нее. Поляки Домбровского потеряли мост у Борисова, но опять же поляки из другой части нашли для Наполеона новое, наиболее пригодное для переправы место.

Березина

Генерал Жан‑Батист Корбино из 2‑го корпуса Удино вел на соединение с Наполеоном свою бригаду, в состав которой входил, в том числе, и 8‑й польский уланский полк. Он подошел к Борисову, но обнаружил, что город занят армией русского адмирала Чичагова. «Принужденный отступать вдоль Березины, прятаться в окружающих ее лесах и, не зная, в каком пункте перейти реку, он заметил крестьянина‑литвина, мокрая лошадь которого, казалось, только что перешла реку, – описывает эпопею генерала Корбино де Сегюр. – Он поймал этого человека, сделал его своим проводником и за ним перешел реку вброд против Студянки. Впоследствии этот генерал присоединился к Удино и указал ему этот путь к спасению».

Барон де Марбо, впрочем, говорит, что крестьяне добровольно указали Корбино брод, благодаря которому впоследствии спаслись остатки армии Наполеона:

Когда Корбино со своей бригадой «оказался на расстоянии в полдня пути от Борисова, крестьяне сообщили польским уланам, что русская армия Чичагова занимает этот город. Корбино уже был готов отказаться от надежды переправиться через Березину, как вдруг те же самые крестьяне предложили ему отойти немного назад и привели его колонну на расстояние 4 лье вверх по течению от Борисова, к маленькой деревне Студянка, находившейся неподалеку от Веселова. Перед этой деревней располагался брод. Три кавалерийских полка Корбино переправились через реку без потерь…

Смелый переход, только что предпринятый Корбино, принес ему славу и оказался весьма счастливым для армии, поскольку император, признав физическую невозможность быстро восстановить борисовский мост, после беседы с Корбино решился на переправу через Березину в Студянке».

Ночью с 25 на 26 ноября были вбиты первые сваи в болотистое дно реки. Природа окончательно перешла на сторону русских: началась оттепель, лед таял и ломался, а уровень воды в реке поднялся. Обреченные французские понтонеры, стоя по шею в ледяной воде должны были еще бороться с льдинами, которые гнало течение и сильный ветер. Они умирали от переохлаждения, льдины сталкивали их на глубину, но на место погибших вставали товарищи, и работа шла непрерывно.

Строительство моста продвигалось настолько трудно, что в его счастливое завершение не верил даже самый отчаянный воин Великой армии – неаполитанский король Мюрат. Он решил спасти Наполеона, не дожидаясь наведения переправы… с помощью поляков. По словам Сегюра, Мюрат прямо сказал императору, «что считает переправу невозможной и настаивал, чтобы тот спасался сам, пока еще есть время. Мюрат заявил ему, что он может без всякой опасности переправиться через Березину несколькими лье выше Студянки и через пять дней он будет в Вильно; говорил, что поляки, храбрые и преданные, знающие все дороги, берутся проводить его и отвечают за его безопасность.

Но Наполеон отверг это предложение, как позорное, как подлое бегство; он негодовал – как осмелились подумать, что он покинет свою армию теперь, когда она в такой опасности».

Наполеону нужен был пленник с противоположного берега. Он обратился к «наиболее отважным из своих приближенных, – сообщает их имена де Сегюр: – Жакино, адъютант Удино, и литовский граф Предзецкий первыми бросились в реку и, несмотря на льдины, царапавшие до крови груди и бока их лошадей, достигли другого берега».

В то время как французские понтонеры один за другим умирали в ледяной воде, а другие воины Наполеона в бессилии валялись на берегу, ожидая моста, поляки нашли подходящий брод. Никто из французов не рискнул воспользоваться им для переправы, учитывая погодные условия, но… «Многие кавалеристы из наших неустрашимых поляков, – пишет Коленкур, – по нескольку раз переправлялись через реку в обоих направлениях и оттеснили небольшие группы казаков, которые бродили на противоположном берегу… Несколько позже аванпосты дивизии Домбровского вместе с несколькими стрелками, пехотными отрядами и гусарами имели небольшое столкновение с казаками из дивизии Чаплица, которые засели в деревне Брили».

Цезарь де Ложье также подтверждает, что поляки заняли противоположный берег, дабы обезопасить строительство переправы:

«В 8 часов утра, когда были собраны все необходимые материалы для постройки мостов, эскадрон поляков (причем каждый кавалерист сажал с собой на лошадь по пехотинцу) перешел реку вброд и стал в боевую линию на правом берегу, чтобы таким образом удалить казаков и облегчить этим стройку мостов».

Первыми отправились на противоположный берег Березины самые боеспособные части, потому что впереди французов ждала Молдавская армия адмирала Чичагова. Корпус герцога Реджио (Удино) прошел по наспех сооруженным мостам 26 ноября еще до наступления ночи. 3‑й корпус маршала Нея и 5‑й корпус князя Понятовского перешли Березину ночью.

Утром 28 ноября герцог Реджио был атакован армией Чичагова. Ней и Понятовский тотчас вступили в битву. Несколько часов бой длился с переменным успехом; герцог Реджио был ранен – Наполеон в последней надежде передал командование бесстрашному Нею, и не ошибся. Молдавскую армию не только принудили к отступлению, но и взяли 1500 пленных. В этой битве кроме маршала Удино ранения получили три знаменитых польских генерала: Зайончек, которому раздробило ногу, Домбровский и Княжевич.

Оказывается, наполеоновская армия еще могла побеждать, несмотря на то, что все авторы описывают ее, как некую обессилевшую толпу, едва волочащую ноги. Хотя, в том, что она могла еще сражаться, немалая заслуга… адмирала Чичагова. Накануне, в районе Борисова, (о чем мы рассказывали в предыдущей главе) французам достался чичаговский обоз в полторы тысячи повозок, фургонов и телег, – что было весьма кстати. В строках барона де Марбо мы слышим почти детский восторг от созерцания трофеев:

«Похоже, офицеры Чичагова снабжались неплохо, потому что мы никогда не видели в обозах какой‑либо армии подобного изобилия ветчины, паштета, колбас, рыбы, копченого мяса и самых разнообразных вин, столь громадного количества бисквитов, риса, сыра и т. д. и т. д. Наши солдаты воспользовались также многочисленными мехами и крепкой обувью, которую они нашли в русских повозках. Захват всех этих вещей спас жизни многим нашим людям». Кроме того, французам досталось множество лошадей в хорошем состоянии. (К слову, армию Чичагова снабдили сами французы, не сумев отстоять свои склады в Минске, и теперь они вернули часть собственного имущества.)

Последняя неудача Чичагова явилась одновременно и последним крупным успехом Наполеона в его Московской кампании, или Второй Польской войне – как еще называют этот чрезвычайно неудачный поход завоевателя. Увы! И этот успех был уравновешен бездарностью генерала Луи Партуно. Именно он помешал превратить форсирование Березины армией, которую угрожали раздавить со всех сторон русские полководцы, в шедевр военного искусства.

Дело было так: генералу Партуно было предписано присоединить дивизию к войскам герцога Беллюнского (маршала Виктора). Следуя указаниям, Партуно вышел из Борисова, но в темноте ошибся дорогой. Генерал и его штаб беспечно ехали впереди дивизии, и таким образом все командование – дивизионный генерал и два бригадных генерала – вместо расположения герцога Беллюнского угодили прямо в объятья русских из армии Витгенштейна. Дивизия сдалась в плен вслед за командирами без боя, хотя она вполне могла сражаться с неприятелем и даже рассчитывать на победу и помощь со стороны ближайших французских частей.

Император был вынужден в помощь герцогу Беллюнскому, существенно ослабленному потерей дивизии Партуно, отправить некоторые подразделения, в том числе части гвардии. К 11 часам дня 28 ноября завязалось ожесточенное сражение маршала Виктора с войсками Витгенштейна, параллельно велся бой на другом берегу реки с Чичаговым.

Сражение с Витгенштейном шло совсем не так, как там, где дрались невозмутимый Ней и отчаянный Понятовский. К тому же, войскам герцога приходилось щедро расплачиваться за малодушие и глупость Партуно. «Бойцы дрались самоотверженно и ожесточенно, – рассказывает Коленкур, – чтобы удержать позиции хотя бы до наступления ночи, но, в конце концов, маршал должен был решиться на переход через Березину, чтобы спасти корпус от полной гибели».

Неудачная борьба с Витгенштейном и привела к тому, что последний акт переправы превратился в ужасную трагедию. По словам очевидца событий, Коленкура, произошло следующее:

«Нельзя даже отдаленно представить себе, что делалось тогда в селе Веселове и на том берегу Березины, кишевшем войсками, отставшими французами‑беженцами, женщинами, детьми, маркитантами, которые не хотели расстаться со своими повозками и не имели еще разрешения на переход через реку, потому что со вчерашнего вечера мосты и другие переходы берегли для дивизий герцога Беллюнского и для войск, назначенных на его поддержку. Император до последнего момента надеялся, что позиции удастся удержать до ночи; это спасло бы все. Но как только было решено отступать, берег возле Веселова мгновенно превратился в арену неописуемого ужаса, отчаяния и гибели, особенно когда повторные атаки русских против последних оставшихся там корпусов прижали толпу нонкомбатантов к реке. Все устремились на мосты, и они не замедлили рухнуть – скорее от беспорядка, чем от тяжести. Французы на другом берегу были горестными свидетелями этих сцен ужаса и жестокости, не будучи в состоянии прийти на помощь. Мы потеряли тогда 10 тысяч человек».

Польские уланы в эти критические дни находятся в личной охране императора; дивизия генерала Жерара, состоявшая в основном из поляков, последней прикрывала переправу Великой армии. Лабом описывает заключительный акт переправы через Березину – этого весьма значимого события Отечественной войны 1812 г.:

«Наконец, русские, постоянно подкрепляемые свежими войсками, продвинулись вперед и погнали перед собой польскую дивизию генерала Жерара, которая до сих пор их сдерживала. Увидев врага, все, кто еще не перешел реку, смешались с поляками и бросились к мосту. Артиллерия, обоз, кавалерия, и пехотинцы – все хотели пройти первыми. Более сильные сбрасывали в реку тех, кто был слабее и препятствовал их прохождению, или просто шли по телам всех больных или раненых, попадавшихся на их пути. Сотни людей погибли под пушечными колесами. Иные, надеясь спастись, вплавь, замерзали на середине реки или погибали, вскарабкавшись на льдины, которые вместе с ними шли ко дну. Тысячи людей, утратив всякие надежды, бросались в Березину и тонули в ее волнах.

Дивизия Жерара оружием проложила себе дорогу через толпу, затруднявшую ей путь и, преодолев горы трупов, достигла другого берега. Русские непременно последовали бы за ними, если бы они не поторопились сжечь мост».

Армия Наполеона вырвалась из западни, пожертвовав в основном дезертирами, ранеными и ослабевшими солдатами, и даже нанесла существенный урон русским армиям, смыкавшим кольцо. Но кто сражался на Березине? Мы привыкли называть отступающую армию французской, но это не совсем так. М. Богданович разбирает численный состав остатков Великой армии:

«Весьма замечательно, что в числе наполеоновых войск, сражавшихся на Березине, более трех четвертей состояло из иностранцев: у Виктора одна из пехотных дивизий была польская, а другая немецкая; кавалерия его состояла из немцев; под начальством Нея находилось только триста французов, между коими встречались офицеры с ружьями, сражавшиеся наряду с солдатами; прочие войска его были польские; наконец, у маршала Удино одна дивизия состояла из поляков, другая из кроатов и швейцарцев, и только остальные две из французов. По свидетельству Солтыка, наполеонова армия, сражавшаяся 28 ноября на Березине, состояла наполовину из польских войск».

Возникает закономерный вопрос: почему главная армия Кутузова не поспешила замкнуть кольцо вокруг Наполеона при форсировании Березины? Оказывается, Кутузов безнадежно отстал. Его армия потратила довольно много времени на борьбу с бесстрашным маршалом Неем, но не это главное. Следуя за Наполеоном по разоренной местности, главная русская армия была настолько истощена, что Кутузов справедливо опасался, что ему не с чем будет выйти на границу российской империи. В свое оправдание русский полководец произнес:

«Европа должна видеть, что наша главная армия действительно существует, не есть призрак или тень. Правда, она уменьшается на марше, но месяц покоя и хорошие квартиры оправят ее. Только сильная армия может дать нам вес в делах политических и склонить Германию на нашу сторону».

Волей‑неволей, Кутузов был вынужден остановить армию у переправы через Днепр и ожидать обозов с продовольствием, а в это время Наполеон блестяще обманул его военачальников и вырвался из тщательно подготовленной западни. Впрочем, это не спасло Великую армию. Сохранить ее мог только отдых в течение нескольких дней, в продолжение которых армия могла бы получить продовольствие со складов Сморгони, Вильно. Так поступил Кутузов, однако Наполеон не мог позволить сию неслыханную роскошь. Вокруг его все время кружились неутомимые казаки, которые, казалось, никогда не спали, не отдыхали и не ели.

После переправы поляки шли в авангарде, подготавливая, между прочим, более‑менее комфортные условия для кратких остановок Наполеона. В Плещеницах поляки потеряли еще одного своего генерала. «Генерал‑майор Ланской, – пишет Д. Бутурлин, – прибыв к Плещеницам, быстро напал на сие местечко и схватил в нем генерала Каминского с несколькими фурьерами, пришедшими туда для назначения императорской главной квартиры. Приближение неприятельских колонн принудило российского генерала оставить Плещеницы».

Командование арьергардом опять было поручено единственному человеку, который мог исполнять эту труднейшую миссию – маршалу Нею с 3‑им корпусом. Ему был оставлен генерал Николя Жозеф Мезон, который вел 2‑й корпус. Оба корпуса после переправы через Березину насчитывали всего три тысячи человек.

В районе Плещениц Мезона настигли русские, и он попал в сложнейшее положение. Командующий 2‑м корпусом готовился к худшему, как вдруг случилось чудо. Послушаем Филиппа де Сегюра:

«Мезон, стоя на открытом месте с 700–800 солдатами перед тысячами неприятелей, потерял всякую надежду на спасение: он уже старался только добраться до леса, чтобы там подороже продать свою жизнь, как вдруг он увидел внезапно появившихся 1800 поляков, совершенно свежий отряд, который встретил Ней и послал ему на помощь. Это подкрепление остановило врага и обеспечило отступление до Молодечно».

«Польские бойцы обессмертили себя в наших рядах…»

Ужасный декабрьский мороз довершил то, чего не смог сделать на Березине Кутузов со всеми своими военачальниками. В небольшом городке Сморгонь французский император понял, что Великой армии у него больше нет. Наполеон бросил жалкие ее остатки и устремился в Париж – с той же бешеной скоростью, с какой он привык делать все – в том числе и бежать, когда ситуация становилась безвыходной. Впрочем, у него было достаточно времени, чтобы в пути порассуждать о перспективах неудавшейся компании.

В беседе с верным спутником – Коленкуром – он высказывал надежду, что в Вильно его армия остановится и даст отпор русским войскам, он надеялся, что русские казаки не перейдут Неман. Причем, разумом Бонапарт понимал, что Великая армия перестала существовать; он не бросил бы ее на произвол судьбы, если б дела обстояли иначе. Гораздо больше надежд он связывал с поляками, Наполеон по‑прежнему считал, что польская карта свое не отыграла в этой партии:

– Если они хотят быть нацией, то они все поголовно поднимутся против своих врагов. Тогда я вооружусь, чтобы защитить их. Я смогу затем сделать Австрии те уступки, которых она так желает, и мы провозгласим тогда восстановление Польши. Австрия более заинтересована в этом, чем я, потому что она находится ближе, чем я, к русскому исполину. Если же поляки не выполнят своего долга, то для Франции и для всего мира вопрос упрощается, так как тогда легко будет заключить мир с Россией.

В общем, хорошо или плохо поляки будут сражаться – Наполеон в любом случае собирался извлечь выгоду для себя.

Инкогнито передвигаясь по польским землям в обществе Коленкура и преданного польского офицера Вонсовича, Наполеон чувствует себя в полной безопасности. В течение долгой поездки времени у Наполеона было предостаточно; император анализирует неудачный Московский поход, размышляет над настоящим и будущим Европы. Временами он начинает винить в катастрофе русской компании поляков и тех, кто был обязан поставить под ружье всю Польшу – до последнего мужчины, способного поднять любое оружие:

– Польские бойцы обессмертили себя в наших рядах, но они ничего не сделали для своей родины.

Вот как! Они сражались, словно львы, не получая денежного довольствия и заслуженных наград, и, за это удостоились только сомнительной похвалы императора. А ведь они сражались только во славу его, так как обещанной независимости не получили. Вот если бы Наполеон объявил новое государство на политической карте Европы – энтузиазм поляков, без сомнения, был бы выше ожиданий. Героизм ведь нельзя поддерживать исключительно обещаниями. Почему поляки не получили реального стимула? Наполеон объяснит это в разговоре с Коленкуром по дороге в Варшаву:

«Император беспрестанно повторял, что Австрия желает восстановления Польши и нисколько не держится за оставшуюся у нее часть Галиции; когда заключался Венский мир, Австрия, по его словам, отдала бы все миллионное население Галиции за любую часть Иллирии или за несколько кусков земли на Инне. Это может быть сделано, говорит император, когда он захочет. Его тесть добивался этого в Дрездене, и возможно даже, что он приехал туда именно в надежде устроить это дело; но император хотел сначала выяснить настроения литовцев, хотел сам увидеть, могут ли поляки вновь сделаться и оставаться независимой нацией. Исходя из этих соображений, император до сих пор не давал полякам полной свободы, и события показали, что он поступил правильно. Он вскоре увидит, достойны ли поляки независимости, то есть обладают ли они как нация теми качествами, которые проявляют как отдельные лица, и покажут ли они, что несчастья лучше закаляют мужественные души, чем благополучие. На эту тему он будет беседовать в Варшаве; он расскажет полякам обо всех наших бедствиях и даже обо всех грозящих им опасностях, но вместе с тем он объяснит им, какие перспективы открываются перед ними, если польская нация окажет ему поддержку».

Даже будучи беглецом, Наполеон надеялся и дальше эксплуатировать поляков, соблазняя их миражом независимости. Коленкур справедливо заметил ему, «что недостаток единства среди поляков и недостаток усердия с их стороны, на который он жалуется, объясняется, несомненно, тем, что слишком долго оставлял их в неведении насчет их будущего; строго говоря, нет пределов тем жертвам, которых требуют от них; бедное герцогство, давно уже обремененное всевозможными поборами, по‑видимому, истощено, и даже наиболее богатые люди не получают ни гроша дохода…»

Самое интересное, Наполеон и сам не представлял, как создать жизнеспособное польское государство, которое будет ему полезно. А другое ему просто не нужно; Бонапарт отнюдь не альтруист и независимость полякам он не собирался давать из благородных побуждений. Из всех больших и малых событий Наполеон привык извлекать собственную выгоду; и было просто замечательно, если она совпадала с чаяньями других участников событий. С бесконечно преданными поляками совпадения не получалось. В разговоре с Коленкуром он делился своими сомнениями:

– Но каким образом можно было заключить мир с Россией, если она не захочет уступить Литву? Я не мог бы воевать всю жизнь для достижения этого результата. Конечно, я желал бы восстановления Польши, но не с таким королем во главе ее, который трепетал бы перед Россией и через два года отдался бы под ее покровительство. С выборным королем это государство не может существовать. Оно не гармонирует с остальной Европой. А при наследственном короле соперничество знатных фамилий снова привело бы к расчленению Польши. Думаете ли вы, например, что литовцев устраивал бы Понятовский? Возможности петербургского двора и покровительство государя великой империи всегда были бы более привлекательны, чем маленький двор г‑жи Тышкевич в Варшаве. Надо присоединить к Польше новые области, сделать из нее большое государство. Нужно дать ей Данциг и морское побережье, для того чтобы страна могла вывозить свои продукты. Польше нужен государь‑иностранец: поляк возбуждал бы слишком много зависти. Наметить заранее этого государя‑иностранца значило бы ослабить рвение поляков, так как они сами не слишком хорошо знают, чего хотят. Чарторыйские, Потоцкие, Понятовские и многие другие не знают меры своим претензиям. Мюрат подошел бы им, но у него так мало в голове! Жером, о котором я думал, обладает только тщеславием; он всегда делал только глупости. Он покинул армию, чтобы не оказаться под начальством Даву, как будто он не обязан своим троном битве под Ауэрштедтом! Он плохо держал себя в герцогстве Варшавском, когда проезжал через него…

Чем ближе Наполеон подъезжал к Варшаве, тем сильнее был его гнев на французского посланника в Польше – аббата Доминика де Прадта. На нем император решил выместить свою злость за неудачный поход, за то, что не получил желанную польскую легкую кавалерию, что от герцогства Варшавского не поступило того объема участия в Московском походе, какого он ожидал.

Бедняга де Прадт сразу же спросил императора, как он себя чувствует. Голос его был проникнут участием, посланник желал разделить со своим императором горечь поражения. Глупец не понимал, что Наполеон мог спокойно воспринимать порицание и критику, но жалость – никогда! Посол выразил сожаление за свои ошибки, которые и сам понять не мог, но этим еще больше разозлил императора.

Впрочем, более аббат защищал не себя, а герцогство Варшавское. Он справедливо говорил, «говорил, что оно не виновато, если не сделало для успеха русского похода всего того, чего хотел император. Он перечислял принесенные герцогством жертвы и выставленные им вооруженные силы, которые он определял более чем в 80 тысяч человек. Он подчеркивал, что в Польше все разорены, что в стране нельзя найти ни гроша и надо оказать ей денежную помощь, если мы хотим что‑нибудь получить от нее».

Даже при такой печальной ситуации Наполеон надеялся, что герцогство Варшавское защитит себя «при помощи контингентов, набранных в Польше, или при помощи всеобщего ополчения. Он хотел даже прикрывать зимние квартиры своих армий при помощи польских казаков; он не переставал говорить о них, но за отсутствием денег их даже не собрали на сборных пунктах».

Посол продолжал убеждать императора, что для создания хорошей армии необходимы средства, без денег он не получит ни одного человека, ни одной лошади.

– Чего же поляки хотят? – с живостью возразил император. – Ведь именно ради них идет борьба, ради них я израсходовал мою казну. Если они сами не хотят сделать ничего для своего дела, то не к чему так воодушевляться идеей восстановления Польши, как они это делают.

Однако ж с польскими министрами Наполеон был гораздо любезнее, чем с собственным послом. В нем прекрасно уживались лев и лиса. Император согласился на выдачу для герцогства Варшавского «несколько миллионов из контрибуции, взысканной с Курляндии, и из запасов разменной монеты».

В Варшаве Наполеон – уже не жалкий беглец; перед нами предстает все тот же всемогущий император, у которого в мыслях десятки и сотни проектов, способных изменить мир. По словам графини Потоцкой, «это был император Наполеон, который, принеся в жертву своему дерзкому капризу миллион жизней, побежденный неумолимой стихией, вернулся один, ничуть не сломленный неудачей, даже не потерявший бодрости духа. Его изумительный гений уже строил новые планы, как при помощи огромных средств Франции удержать ускользавший из его рук скипетр всемирного владыки».

Магнетизм Наполеона отнюдь не убавился после страшнейшей катастрофы. Стоило ему произнести несколько фраз, и поляки, как видим из свидетельства графини Потоцкой, вновь были готовы следовать за ним в самый ад:

«Не разрушая наших надежд, он обещал вернуться во главе новой армии, одним словом, сумел зажечь сердца слушателей огнем своих речей. Очарование этого необыкновенного человека было так могуче, что свекор, бывший дотоле совершенно убитым, вернулся домой, полный радужных надежд. А между тем он был в том возрасте, когда не поддаются иллюзиям, и его точный и проницательный ум во всех серьезных жизненных вопросах считался лишь с реальными фактами».

В свою очередь поляки вдохновляли Наполеона своим желанием сражаться до конца; даже когда большинство французов, выживших в Московском походе, мечтало лишь об одном – вернуться на родину и забыть обо всех врагах и войнах. На пути Наполеона оказался уездный городок Сейны. Здесь французский император впервые прилично пообедал в обществе дружественных поляков; до сих пор (со времени бегства из Москвы) он ограничивался только холодными закусками.

«После обеда, вышедши на крыльцо, Наполеон произвел смотр Сейнскому ополчению, состоявшему из национальной гвардии, собранной из горожан, из так называемых пикинеров, набранных из сельских жителей, – рассказывает Бонавентура Буткевич. – Посмотрев на саперный отряд, с белыми холстинными передниками, с высокими бараньими шапками и с длинными искусственными бородами, стоявший во главе национальной гвардии, начал смеяться… В самом деле, они были смешно одеты: кафтан и панталоны были из толстого серого сукна; из этого материала была и фуражка, имевшая форму высокой ермолки. Однако, несмотря на это, Наполеону понравилась резвость и выдержанность солдат, хороший их вид в 20‑ти градусах морозу; а когда гвардия, под командой капитана Жельны, осьмидесятилетнего старика, современника Костюшко, сделала на караул, и пикинеры, подняв свои пики, начали кричать: «Да здравствует император!» Наполеон был в восторге, несколько раз выражал свое удовольствие и благодарил отряд. Спрашивал подпрефекта о числе солдат. Когда узнал, что отряд состоит более чем из 2.000 солдат, император говорил, что ему кажется, что Сейнский уезд меньше других уездов Варшавского герцогства, и если в нем можно было набрать 2.000 войска, то из всего Варшавского герцогства, состоявшего из 100 уездов, можно составить армию в 200.000 человек. «Господа, – произнес Наполеон, обратившись к окружавшим, – нечего нам отчаиваться».»

Как ни странно, но даже в катастрофической ситуации только единицы среди поляков могли разумно оценивать положение Польши. Русскому офицеру Раевскому довелось беседовать с одним из духовных лиц из свиты епископа хелмского. Последний с горечью произнес следующие слова:

«Молодые люди, обольщенные славой и мнимым величием Наполеона, почитают честью и славой служить под знаменами первого полководца всех времен и народов. Тысячи из них погибли в Испании, Италии, Германии и России, но еще тысячи готовы жертвовать жизнью для ложной славы и прихоти гордого честолюбца, который обольщает их скорым восстановлением отечества. Десятилетний опыт не просветил их, не самим ли себе обязаны поляки свержением ига австрийского? Не везде ли были они первым оплотом войск французских? И какую награду получили за это? Мнимая вольность, купленная кровью, превратилась в рабство, свергнув отеческое правление Австрии, бедная Польша сделалась провинцией короля саксонского. Каждый французский генерал имел власть неограниченную, собственность, и сама жизнь находилась в руках жестоких деспотов. Министры и прочие государственные чиновники без всякого опасения грабят несчастное отечество, вельможи пользуются всеобщим беспорядком для поправления расстроенных дел своих. Мало или почти совсем нет истинных патриотов, которые без всякой корысти занимались бы благом своей отчизны».

Наполеон, оставшись один, без армии, посреди враждебной Европы, страстно желает увидеться со своей польской любовью. По крайней мере, так утверждает графиня Потоцкая:

«Проезжая мимо городка Лович, Наполеону вздумалось свернуть с дороги и заехать к графине Валевской, которая, как я уже упоминала, жила уединенно в своем замке. Коленкур, которому император сообщил свое намерение, энергично восстал против этой причуды влюбленного, смело указав на неприличие подобного поступка и упирая главным образом на то впечатление, которое произведет подобная ветреность на императрицу. И прибавил, что никто и никогда не простит императору, покинувшему свою армию в минуту поражения, его легкомысленного поведения».

Коленкуру удалось остановить императора, но влюбленные все же встретятся – в Париже, и на Эльбе – через несколько лет, когда положение Наполеона будет еще хуже. Теперь он потерял армию – тогда потеряет Францию и трон.

Тень Великой армии

Природа окончательно переметнулась на русскую сторону; более того, она сделала с армией Наполеона то, что не смог бы совершить самый жестокий и беспощадный враг. 5 декабря столбик термометра застыл на отметке – 20 градусов, 8 декабря мороз усилился до – 26 градусов. В таких условиях отступавшая наполеоновская армия, оставляя за собой едва не сплошную полосу трупов, утрачивала остатки всего, что отличает людей от животных. Де Сегюр необычайно красочно описывал победы, подвиги, примеры благородства на войне; не изменил себе этот мастер пера в описании ужасных бедствий соотечественников:

«В этом царстве смерти все продвигались, как жалкие тени! Глухой и однообразный звук наших шагов, скрип снега и слабые стоны умирающих одни нарушали это глубокое гробовое безмолвие. Ни гнева, ни проклятия, ничего, что предполагает хоть немного чувства; едва оставалась сила умолять. Люди падали, даже не жалуясь, по слабости ли, из покорности ли, или же потому, что жалуются только тогда, когда надеются смягчить кого‑либо, или думают, что их пожалеют.

Даже наиболее стойкие из наших солдат теперь пали духом. Снег проваливался у них под ногами, и часто на зеркальной поверхности у них не было точки опоры, они скользили на каждом шагу и постоянно падали: казалось, что неприятельская земля отказывалась их держать, что она выскальзывала из‑под их ног, что она строила им козни, как будто желая обнять их, замедлить их движение и отдать их русским, преследующих их, или ужасному климату!

И действительно, как только, измученные, они останавливались на минуту, зима, наложив на них свою ледяную руку, схватывала свою добычу. Напрасно эти несчастные, чувствуя, что коченеют, поднимались и молча, инстинктивно, отупев, делали несколько шагов, как автоматы: кровь, застыв в жилах, как вода в быстрых ручьях, ослабляла сердце; потом она приливала к голове; тогда эти умирающие шатались как пьяные. Из их покрасневших глаз, воспаленных от отсутствия солнца и от дыма костров, выступали настоящие кровавые слезы; глубокие вздохи вырывались из их груди; они смотрели на, небо, на людей, на землю неподвижным, ужасным и свирепым взором; это было прощание с этой варварской природой, которая их так мучила, и, может быть, это были упреки! Скоро они начинали ползти на коленях, потом на четвереньках; головы их несколько минут раскачивалась направо и налево, и из раскрытых ртов вырывались предсмертные крики; потом они падали на снег, который тотчас же окрашивался жидкой кровью, и их страдания были кончены!»

Великая армия растаяла столь скоро, как ни ожидал никто и нигде; на коротком расстоянии от Сморгони до Вильно она потеряла больше, чем в иной великой битве – 20 тысяч солдат! Не от клинка и пули, но лишь от голода, изнеможения и холода!

В то время как первые беглецы начали подходить к литовской столице, в ее стенах был сплошной праздник. Рассказывает барон Дедем – один из немногих голландцев в армии Наполеона, которому удалось спастись:

«Я был возмущен фарсом, который разыгрывали в Вильно. 1 декабря был концерт у герцога де Бассано; на следующий день был большой бал у генерала Гогендорпа. Я слышал, как польские дамы спрашивали друг у друга, указывая на меня: «Кто этот ходящий скелет?» И узнав, что я первый человек, прибывший из армии, многие из них обращались ко мне с вопросом о здоровье их мужей и родных. Несмотря на запрещение герцога де Бассано, я советовал им уложить вещи и уехать в Варшаву».

Барон Дедем отнюдь не утрирует: в то время как остатки Великой армии погибали, Вильно праздновало и танцевало. «Курьер Литовский» № 98 сообщает следующее:

«Вильно, 3 декабря 1812 г.

«Вчера наш город праздновал годовщину коронации Великого Наполеона. В Кафедральном костеле было совершено молебствие с пышностью, соответствующей этому торжественному дню. На богослужении присутствовал министр иностранных дел герцог Бассано со всеми посланниками иностранных держав, находящимися здесь, генерал‑губернатор граф Гогендорп со всем своим штабом, императорский комиссар барон Биньон, все правительственные и административные власти, духовенство и многие почтеннейшие граждане. Затем у герцога Бассано состоялся парадный обед.

Вечером весь город был иллюминирован, многие казенные и частные дома были украшены транспарантами и приличными случаю надписями. Дом канонника Богуславского в особенности отличался блестящим освещением, транспарантами, представляющими разные подвиги Наполеона, и надписями на польском, французском и латинском языках. Все проходившие мимо останавливались и слушали отличную музыку и пение, исполнявшиеся в этом доме. Праздник закончился великолепным балом, данным генерал‑губернатором Гогендорпом и продолжавшимся до раннего утра».

В литовской столице было все: еда, одежда, тепло. Но жители, при виде многих тысяч полулюдей полуживотных, запирали двери домов. На виленских складах находилось на 40 дней муки и хлеба, на 36 дней мяса для стотысячной армии. Но ни один интендант не решился без приказа раздавать продукты любому явившемуся. Иные опасались, что голодные солдаты предадутся крайностям, когда получат припасы. Так оно и было: одни умирали у продовольственных складов от голода, другие от избытка еды или спиртного, прочие были раздавлены товарищами. Тем временем загрохотали русские пушки, и на следующий день все огромные запасы стали добычей неприятеля.

Удивительно было то, что среди всеобщего хаоса Вильно сохранилось от разорения и пожаров. На всем пути от Москвы до Немана литовская столица была единственным уцелевшим городом, через который прошли две противоборствующие армии. Отношение к Вильно осталось прежним: наполеоновская армия считала его своим братским городом, а русской армии было строго приказано: не причинять литовцам вреда.

Наскоро завалив литовскую столицу собственными трупами, жалкие остатки Великой армии продолжили бегство – если можно назвать этим действием шествие голодных обмороженных теней в оборванных мундирах наполеоновской армии.

После выхода из Вильно Цезарь де Ложье определяет численность Великой армии в 5000 человек. Причем, последние мили ее пути по русской территории стоили огромнейших потерь. Источники дружно упоминают злосчастную Панарскую гору. Глубокий снег и ледяная кора сделали эту небольшую возвышенность в двух милях от Вильно непроходимой для людей, а тем более, для лошадей.

«Не имея достаточного количества сил, чтобы сопротивляться русским, число которых все увеличивалось, и, сознавая полнейшую невозможность перетащить на Панарскую гору все скопившиеся экипажи, – рассказывает Цезарь де Ложье, – Ней дал приказ полковнику Тюренну, камергеру императора, открыть все ящики с казной и разделить деньги между всеми, кто их только захочет.

Всемогущий рычаг всех человеческих деяний, корыстолюбие, сделало свое дело. Забывая опасность, все жадно бросаются к деньгам. Жадность доходит до того, что никто уже не слышит ни свиста пуль, ни неистовых криков казаков, мчавшихся под предводительством четырех русских генералов».

И тут происходит удивительный эпизод братания злейших врагов в этой войне: казаков и французов. Алчность их соединила, и пока не исчезло все золото, противоборствующие стороны увлеченно набивали свои ранцы и мешки желтым металлом, совершенно позабыв друг о друге, и вообще, о войне. Так, совместными усилиями они разграбили наполеоновскую походную казну – шесть миллионов золотом и серебром.

Среди всеобщего бегства маршал Ней добровольно принял на себя командование арьергардом. Он единственный пожелал защищать тех несчастных, которые еще могли двигаться, которые еще хотели спасти собственные жизни, которые надеялись достичь Шампани, Прованса, Гаскони. На огромное количество обреченных, которым была безразлична собственная судьба, никто не обращал внимания.

Ней никогда не теряет присутствия духа, бесстрашие маршала вселяется в окружающих его солдат. В Вильно, среди всеобщего хаоса, смерти, пьянства, обжорства, уныния, безысходности, почти тридцатиградусного мороза за его спиной встают железные бойцы, готовые сражаться и побеждать, не зависимо от того сколько их будет в строю: десять тысяч или десять человек. Сержант Бургонь случайно оказался у дома, где остановился Ней. Солдаты рассказали ему, «что к маршалу приходил немецкий генерал и советовал ему уехать, чтобы не нарваться на русских. В ответ маршал, указывая на сотню гренадеров, гревшихся у костра во дворе, сказал, что с ними он может позволить себе посмеяться над всеми казаками России, и что он останется ночевать в городе.

Я поинтересовался, сколько телохранителей у маршала.

– Около шестидесяти, – отвечал сидящий на своем барабане барабанщик, – и еще шестьдесят присоединились к нам здесь. Я был с маршалом с момента перехода через Днепр и, прикрывая его собой, мы громили этих собак – казаков. Черт подери, если бы не было так холодно и, если б я не обморозил руки, я бы каждый день ходил в атаку».

После Вильно сержант Бургонь обмороженный, еле живой уже не надеялся пройти последние мили, чтобы выбраться из негостеприимной России; сил хватало лишь на то, чтобы… восхищаться бесстрашным маршалом:

«Я вылез из фургона, посмотрел в сторону, откуда доносились крики, и увидел маршала Нея – во главе арьергарда, с ружьем в руках. Заметив его, русские разбежались кто куда. Те, кто бросился направо, наткнулись на огромный ров, наполненный льдом и снегом. Одни попытались преодолеть его верхом, другие растерялись и остановились. Арьергард захватил несколько лошадей, таким образом, превратив кавалеристов в пехотинцев. Впоследствии всех их оставили на дороге. Что поделаешь, мы не в состоянии были их содержать.

Я никогда не забуду того потрясающего впечатления, которое производил маршал – его великолепное отношение к врагу и уверенность, вселяемую ним в несчастных больных и раненых. В тот момент он был подобен героям древности. В последние дни катастрофического отступления именно он стал спасителем остатков армии».

И вот Ковно – последний город на краю российской империи. Кто дошел до города, с которого начался многообещающий поход? Кто оказался среди этой несчастной толпы, которая ранее называлась Великой армией?

«Два короля, один принц, восемь маршалов с несколькими офицерами, пешие генералы, шедшие без всякого порядка и свиты, наконец, несколько сот человек еще вооруженной Старой гвардии составляли остатки ее: они одни представляли ее!

Или, вернее, она все еще вся дышала в маршале Нее. Товарищи! Союзники! Враги! Обращаюсь к вашему свидетельству: воздадим памяти несчастного героя тот почет, которого он заслуживает; фактов достаточно».

Восхитимся же и мы вместе с Филиппом де Сегюром мужеством нашего далекого врага – маршала Нея; также как римляне восхищались мужеством гениального Ганнибала, терзавшего их родину долгих 17 лет.

«Этот маршал нашел в Ковно отряд артиллерии, триста немцев, составлявших местный гарнизон, и генерала Маршана с четырьмястами человек; он берет командование над ними. Сначала он обошел город, чтобы познакомиться со своей позицией и увеличить силы, но нашел только раненых, которые, плача, пробовали следовать за ними…

Несколько тысяч солдат покрывали площадь и некоторые улицы; но они уже окоченели около винных магазинов, которые разгромили, в которых вкусили смерть, надеясь найти жизнь. Вот единственная помощь, которую оставил ему Мюрат. Ней видел себя одиноким в России с семьюстами иностранными рекрутами. В Ковно, как после разгромов в Вязьме, Смоленске, на Березине и в Вильно, снова ему доверили честь нашего оружия и всю опасность последнего шага нашего отступления: он принял ее!

Четырнадцатого декабря, на рассвете, началась атака русских. В то время как одна из их колонн внезапно появилась на виленской дороге, другая перешла Неман по льду выше города, вступила на прусскую землю и, гордясь тем, что первой перешла русскую границу, пошла на ковенский мост, чтобы закрыть Нею этот выход и отрезать всякое отступление.

Первые выстрелы в Ковно раздались у Виленских ворот; Ней поспешил туда, он хотел прогнать пушки Платова своими, но нашел свои орудия уже заклепанными, артиллеристы же бежали! Взбешенный, он с шашкой в руке бросился на командовавшего офицера, и он убил бы его, если бы не адъютант, который отклонил удар и помог этому несчастному убежать.

Тогда Ней призвал свою пехоту; но из двух славных батальонов, составлявших ее, только один взялся за оружие: это были триста немцев гарнизона. Он разместил их, ободрил, и когда неприятель приблизился, хотел уже приказать открыть огонь, как вдруг русское ядро, уничтожив палисад, раздробило бедро их начальнику. Этот офицер упал, и, не колеблясь, чувствуя, что он погиб, хладнокровно взял пистолет и перед своим войском прострелил себе голову. При виде такого отчаяния солдаты его пришли в ужас и смятение, все бросили свое оружие и обратились в беспорядочное бегство!

Ней, которого все оставили, не покинул ни своего хладнокровия, ни своего поста. После бесполезных попыток остановить этих беглецов, он подобрал их еще заряженное оружие. Маршал превратился в солдата и сам выступил против тысяч русских. Его отвага остановила их; она заставила покраснеть нескольких артиллеристов, которые последовали примеру своего маршала, и дали время адъютантам Геймесу и Жерару собрать тридцать человек солдат, вывезти вперед два‑три легких орудия, а генералам Ледрю и Маршану время собрать оставшийся у них батальон.

Но в этот момент началась вторая атака русских, за Неманом, около ковенского моста; было полчаса третьего. Ней послал Ледрю и Маршана с четырьмястами человек сохранить этот мост. Сам же он, не отступая ни на шаг, не беспокоясь более о том, что творится сзади него, продержался во главе тридцати человек до ночи около ворот, ведущих в Вильно. Тогда он прошел через Ковно и Неман, продолжая сражаться, отступая, а не убегая, идя сзади всех, до последнего момента поддерживая честь своего оружия, и в пятый раз за сорок дней и сорок ночей жертвуя своей жизнью и свободой, чтобы спасти еще несколько французов! Он, наконец, последним из Великой армии вышел из гибельной России, показав миру ничтожество счастья перед великой отвагой, доказав, что для героя все ведет к славе, даже самые великие поражения!»

Маршал Ней сражался до тех пор, пока враги не осознали тщетность попыток уничтожить это неуязвимое существо и не убрались с его пути, либо были им сметены, словно хлебные крошки со стола; смерть косила всех вокруг, но не могла приблизиться к человеку, привыкшему смотреть ей в лицо.

Генерал Дюма пишет:

«Вырвавшись из окаянной России, я отдыхал на своей квартире в Вильковишках, как вдруг ко мне вошел человек в коричневом сюртуке, с длинной бородой и красными сверкающими глазами.

– Вы меня не узнали, – спросил он.

– Нет! Кто вы?

– Я арьергард Великой армии – маршал Ней».

Действительно – при нем никого не было, кроме генерала Жерара.

Сограждане отплатят Мишелю Нею той наградой, которой обычно удостаиваются истинные герои. «Храбрейший из храбрых» будет расстрелян в Париже 7 декабря 1815 г. Отнюдь не враги осудят его на смерть, он отправится на казнь по приговору палаты пэров, членом которой был сам. Среди поставивших свои подписи под приговором были и его браться по оружию, живые свидетели его подвигов: Периньон, Серюрье, Виктор, Мармон. Перед расстрелом маршал Ней отказался стать на колени и не позволил завязать глаза; он встретил смерть как настоящий солдат: глядя ей в глаза.

Генерал Орнано – последний муж Марии Валевской – не смог сдержать эмоций, узнав, что бесстрашного маршала судят за измену государству. «Будь у меня сто верных человек, – произнес горячий корсиканец, – я бы отбил Нея». Неосторожные слова похоронили военную карьеру генерала, он даже отсидел несколько месяцев в тюрьме.

Герои не исчезают бесследно из истории, лишь иногда память о них возвращается с некоторым опозданием. «Только в 1853 г. на месте, где был казнен «храбрейший из храбрых», воздвигли памятник, – пишет Я. Нересов. – Воинская доблесть Франции – Ней и Мюрат – единственные маршалы Наполеона, которые не пережили краха своего кумира и погибли красивой, солдатской смертью! Когда Наполеон узнал о том, как они умерли, он якобы произнес всего одну фразу: «Герои не нуждаются в надгробных речах!» Это они и им подобные (Дезе и д’Эспань, Ланн и Лассаль, Сент‑Илер и Бесьер, Монбрен и Гюденн и многие другие), лихо звеня саблями и шпорами, стремительным галопом пролетели по Европе и в расцвете сил ушли в свой последний солдатский переход – в Бессмертие, став легендами французского военного искусства».

Надо заметить, что из русских войск остатки Великой армии преследовали в основном только казаки. Мороз, доходивший до 30 градусов, одинаково губительно действовал на обе армии: источники отмечают огромные потери Кутузова только от простого передвижения.

Вторым фактором, сохранившим остатки войска Наполеона от полного уничтожения – была граница между Российской империей и Пруссией. Французы перешли по льду Неман и таким образом покинули негостеприимную Россию.

«Начиная с этого момента в армии больше не было командующего, – рассказывает барон де Марбо, – и остатки каждого полка шли отдельно друг от друга, продвигаясь вперед по прусской территории. Русские, находившиеся в состоянии войны с этой страной, имели бы право преследовать нас на ее территории, но были удовлетворены тем, что отвоевали свою землю, и, не зная к тому же, должны ли они были вступить в Пруссию как союзники или как враги, предпочли дождаться приказаний своего правительства и остановились на Немане. Мы воспользовались их колебаниями, чтобы направиться в сторону городов Старой Пруссии».

Не простое победное удовлетворение остановило Кутузова на границе России. Дальнейшее преследование наполеоновских остатков было бы губительным для русской армии. Собственно, причины остановки изложены в донесении Кутузова императору Александру:

«Главная армия, быв в беспрерывном движении от Москвы до здешних мест, на пространстве почти 1000 верст, несколько расстроилась; число ее приметно уменьшилось; люди, делая форсированные марши и находясь день и ночь то в авангарде, то в беспрестанном движении для преследования бегущего неприятеля, в очевидное пришли изнурение; многие из них отстали и только во время отдохновения армии догнать ее могут. В уважение сих обстоятельств, дабы войска Вашего Императорского Величества привесть в желаемое состояние и с лучшими успехами действовать потом на неприятеля, я положил дать здесь отдых главной армии на несколько дней, что, однако же, может продлиться до двух недель. Армия адмирала Чичагова и корпус графа Витгенштейна, хотя также должны были выступить 1 декабря, но как и у них от форсированных маршей и ежедневного движения отстало много людей, а притом и запасы не подоспели еще к ним, то по сей необходимости приказал я им выступить 3‑го числа. Главная причина нынешнего ослабления армии происходит оттого, что тысячами иногда усталых и заболевших должно было оставлять на дороге, которые хотя и оправились и отдохнули, но по скорости движения армии никак оную догнать не могут. Сверх того, догоняют армию 15 батальонов комплектных генерал‑майора князя Урусова и до 20000 выздоровевших из разных госпиталей и отсталых, по дорогам собранных, но все части, не изнуряя людей своих, не могут никаким образом следовать так скоро за армией, которая, невзирая ни на какие предметы, должна была идти за неприятелем, не упуская его из вида и из рук. Признаться должно, ежели бы не приостановясь, продолжать еще действия верст на полтораста, тогда, может быть, расстройка достигла бы до такой степени, что надобно б было, так сказать, снова составлять армию…»

То есть, еще несколько дней пути окончательно бы уничтожили русскую армию без всякого противника.

Поляки не участвовали в последнем акте трагедии Великой армии, превратившей ее в тень. В Молодечно полторы тысячи воинов из корпуса Понятовского отсоединились от армии Наполеона и через Олиту направились к Варшаве. Пришла пора защищать свое герцогство, которое так и не стало независимым королевством.

«Вскоре после проезда Наполеона через Варшаву стали постепенно возвращаться и наши солдаты, причем одни из них были одеты в лохмотья, совсем не защищавшие от холода, а другие, более счастливые, в женские шубы», – рассказывает графиня Потоцкая.

Поляки сохранили все свои знамена, все они (в том числе одно разорванное попаданием ядра и превратившееся в лохмотья) были переданы в Варшаве князю Юзефу Понятовскому. В то время как французы уничтожили свои знамена накануне переправы через Березину, так как сомневались в собственной способности их защитить.

Все подразделения французской армии, шедшие с Наполеоном из Москвы, бросили свои пушки на русской территории, и только солдаты Понятовского перешли границу с орудиями. Когда лошади пали, либо были съедены, поляки впряглись вместо них и продолжали тащить пушки.

Поляки покинули Россию самыми боеспособными из всех многонациональных частей, участвовавших в походе на Москву. О том же свидетельствует в мемуарах и епископ Бонавентура Буткевич, узнавший об отступлении Наполеона от прибывшего в Польшу капитана Богдановича:

«Под командой капитана было более 40 орудий, которые стояли на площади перед церковью. Другая часть артиллерии, состоявшая из большего числа пушек, была под открытым небом за городом, под командой подполковника Пентки. Когда многие удивились тому, что при отступлении столько еще было орудий, капитан Богданович толковал, что польская артиллерия не лишилась ни одной пушки, т. к. в самом начале зимы приказано подковать артиллерийских лошадей так, как обыкновенно подковывают их в северных странах; французы же держались в этом отношении своих обычаев, и потому принуждены были оставлять пушки во многих местах, по которым они проходили. За артиллерией следовала польская кавалерия, большею частью пешком, в которой можно было заметить большее число офицеров, чем солдат. Исключение в этом отношении составлял 4‑й конно‑егерский полк, в котором было много лошадей, между прочим, у каждого офицера была своя лошадь; все были одеты в церковные ризы, верное доказательство грабежа православных церквей…»

Много обессилевших воинов Великой армии осталось на белорусских землях; им предоставляли кров, хлеб и необходимую медицинскую помощь в помещичьих усадьбах и шляхетских избах. Специальные российские команды отыскивали наполеоновских солдат и офицеров, их имена, национальности и физическое состояние скрупулезно документировались. Например, ведомость военнопленных, взятых в Минском повете (составленная губернским секретарем Волотовским) содержит 32 фамилии. Французы, саксонец, голландец…, но большинство значатся поляками. Хотя у многих поляков имена и фамилии явно местные. Вот некоторые пленные наполеоновские солдаты из ведомости Волотовского:

Казимир Павляк

Петр Новок

Павел Галеновский

Якуб Иванский

Иосиф Насиловский

Андрей Петрович

Мацей Собчук

Иозеф Фиалковский

Якуб Верезански

Янка Куницки

Михайла Чайка

Хотя с пленными российские власти обходились весьма милосердно, иногда отдохнувшие и отъевшиеся на российских хлебах солдаты и офицеры Великой армии пытались пробраться на родину раньше, чем это им было дозволено. Под 1813 годом в архиве сохранился список бежавших во время этапирования из Вильна в Минск. Среди 18 итальянцев и французов есть и один поляк – подпоручик Иван Адамович. Хотя бежать, по сути дела, последнему было некуда – герцогство Варшавское к этому времени утратило свою эфемерную свободу и было наводнено российскими войсками. Видно, энергичный подпоручик решил еще повоевать.

Гораздо больше пленных не только не помышляло о бегстве, но наоборот, желало связать свою судьбу с Россией. О том свидетельствует следующий архивный документ:

«1813 г. сентября 9. – Рапорт командира 2‑го пионерского полка, расположенного в Борисове, генерал‑майора А. И. Грессера минскому гражданскому губернатору П. М. Добринскому о предоставлении списка военнопленных, пожелавших поступить на российскую службу и находящихся на работах по строительству крепости в отряде подполковника В. И. Дибича».

Прилагался довольно длинный список (для одного подразделения, занятого на строительстве крепости!) из 80‑и фамилий, с указанием национальной принадлежности каждого военнопленного. Среди желающих служить России баварцы, голландцы, швейцарцы, вестфальцы, баденцы, кроаты, уроженцы Вюртемберга, Мекленбурга и прочих городов и герцогств. Не было поляков; они не спешили искать себе нового подданства, пока Наполеон еще сражался с коалицией.

В Национальном историческом архиве Беларуси имеется обращение с аналогичной просьбой и от поляка, но с гораздо более поздней датой:

«1817 г. июня 14. – Рапорт минского полицмейстера И. М. Нарбута минскому гражданскому губернатору В. И. Гечевичу о принятии бывшим военнопленным рядовым И. Понятовским российского подданства с женой и разрешении им проживать в Могилевской губернии с приложением именного списка».

Император Александр немедленно выехал из Петербурга в Вильно, как только пришло известие, что древняя литовская столица очищена от французов. Российский самодержец спешил успокоить мятежные западные области милостивым обращением. 24 декабря 1812 г. в Вильно был обнародован Высочайший Манифест, в котором император, в отличие от авторов мемуаров, хроник, называет население бывшего ВКЛ не поляками, а народом «единоязычным» и «единоплеменным» с россиянами:

«В настоящую ныне с французами войну, главная часть жителей, в прежде бывших польских, ныне же российских областях и округах, пребыли нам верны, почему и разделяют со всеми нашими верноподданными нашу признательность и благоволение. Но другие различными образами навлекли на себя праведный наш гнев; одни, по вступлении неприятеля в пределы нашей империи, устрашась насилия и принуждения, или мечтая спасти имущества свои от разорения и грабительства, вступали в налагаемые от него звания и должности; другие, которых число меньше, но преступление несравненно больше, пристали, еще прежде нашествия на их земли, к стране чуждого для них пришельца и подъемля вместе с ним оружие против нас, восхотели лучше быть постыдными его рабами, нежели нашими верноподданными. Сих последних долженствовал бы наказать меч правосудия; но видя излившийся на них гнев Божий, поразивший их вместе с теми, которых владычеству они вероломно покорились, и, уступая вопиющему в нас гласу милосердия и жалости, объявляем наше всемилостивейшее общее и частное прощение, предавая все прошедшее вечному забвению и молчанию, и запрещая впредь чинить какое‑нибудь по делам сим притязание или изыскание, в полной уверенности, что сии отпавшие от нас почувствуют кротость сих с ними поступков и через два месяца от сего числа возвратятся в свои области. Когда же и после сего останется кто из них в службе наших неприятелей, не желая воспользоваться сею нашею милостию, и продолжая и после прощения пребывать в том же преступлении, таковых, яко совершенных отступников, Россия не примет уже в свои недра и все имущества их будут конфискованы. Пленные, взятые с оружием в руках, хотя не изъемлются из сего всеобщего прощения, но без нарушения справедливости не можем мы последовать движениям нашего сердца, доколе плен их не разрешится окончанием настоящей войны. Впрочем, и они в свое время вступят в право сего нашего всем и каждому прощения. Тако да участвует всяк во всеобщей радости о совершенном истреблении и разрушении сил всенародных врагов, и да приносит с неугнетенным сердцем чистейшее Всевышнему благодарение! Между тем надеемся, что сие наше чадолюбивое и по единому подвигу милосердия содеянное прощение приведет в чистосердечное раскаяние виновных, и всем вообще областей сих жителям докажет, что они, яко народ издревле единоязычный и единоплеменной с россиянами, нигде и никогда не могут быть толико счастливы и безопасны, как в совершенном воедино тело слиянии с могущественною и великодушною Россиею».

Император Александр оказался терпеливее и милостивее, чем обещал быть в Манифесте: прощение получали не только те, кто уложился в двухмесячный срок и покинул Наполеона, но и те, кто воевал под его знаменами и три месяца и пять… и год, и два года.

Шварценберг и Ренье покидают белорусские земли

На белорусских землях оставался австрийский корпус Шварценберга и саксонцы Ренье. Они не участвовали в продолжительных маршах и жестоких боях, и потому представляли собой грозную силу, – на фоне развалившейся Великой армии и немало истощенных русский войск.

Вплоть до публикации бюллетеня № 29 в Молодечно, т. е. фактически до своего бегства из армии, Наполеон скрывал от всего мира (в том числе, и от собственных корпусов, действовавших отдельно) истинное положение вещей. Он верил в свою звезду, и надеялся, что ситуация неким немыслимым образом исправится в его пользу. Соответственно, чиновники Наполеона тщательно утаивали масштаб бедствий, и тем оказали своему повелителю медвежью услугу. Министр иностранных дел Маре, находившийся в Вильно, из усердия 4 декабря отправил князю Шварценбергу загадочное послание:

«Император полагает чрезвычайную важность в наблюдении вашем за движениями главной армии и действовании в смысле нынешнего положения дел. По мнению Его Величества, быстрота ваших маршей должна иметь величайшее влияние на ход дел».

Вот так сложно высказал Маре простую мысль: «Армия и император гибнут, срочно идите на помощь!» Вместо этого министр в этой же депеше в подробностях рассказал австрийцу о мнимой победе французов на Березине. Естественно, Шварценберг ничего не понял. Он продолжил оставаться в Слониме, попросив только в ответном письме министру разъяснить, чего от него требуется. Также преспокойно полные сил саксонцы Ренье отдыхали у Бреста и Ружан.

В те времена переписка занимала много времени, и на ответ у Маре его просто не было. Пока шло письмо Шварценберга, от Великой армии не осталось и тени, а министру иностранных дел со всем Виленским двором пришлось срочно бежать в Варшаву. Прежде Маре бежал сам Наполеон, а перед тем отдал письменное распоряжение Мюрату:

«Собрать армию в Вильне и держаться в ней, расположившись на зимних квартирах между Вильно и Ковно. Австрийцам и саксонцам стать на Немане и прикрывать Брест, Гродно и Варшаву. В случае наступления русских и невозможности удержаться на правой стороне Немана, заслонить правым крылом Варшаву и, ежели можно, Гродно; прочим войскам стать на левом берегу Немана, сохраняя Ковно в виде мостового укрепления. Собрать большие запасы в Кенигсберге, Данциге, Варшаве и Торне. Все вывезти из Вильно и Ковно и тем облегчить наше движение; вещи наиболее ценные отправить в Данциг».

Однако остатки Великой армии меньше всего думали о защите Варшавы, а новый командующий – Мюрат – мечтал лишь об одном: как бы поскорее добраться до своего благодатного Неаполитанского королевства.

Наконец маршал Бертье вспомнил о самых многочисленных и боеспособных – на тот момент – подразделениях наполеоновской армии. Из Вильно начальник штаба Великой армии написал Шварценбергу и Ренье, что вероятно главная армия отступит за Неман на зимние квартиры, вследствие чего Шварценбергу предписывалось идти к Белостоку, для прикрытия герцогства Варшавского.

Бертье не поставил в известность Шварценберга и Ренье, что Наполеон бежал почти в одиночестве, и нагло продолжал отдавать приказы от его имени. Однако австрийцы и саксонцы заподозрили неладное (коль главная армия покидает пределы России), хотя они даже подумать не могли, что Великой армии больше не существовало.

Наконец, Шварценберг и Ренье получили известие, что остатки наполеоновской армии покинули пределы России; союзникам Наполеона осталось позаботиться единственно о собственном спасении. В середине декабря оба корпуса потянулись на запад.

Кутузов не стремился вступать в противоборство с австрийцами и саксонцами, если… они изберут правильный курс. Фельдмаршал писал своему военачальнику Сакену: «Если вы заметите, что князь Шварценберг берет свое направление на Брест в Люблин, то в том не препятствуйте ему, ибо главная цель в нынешних обстоятельствах должна быть в том, чтобы удалить его от Пруссии и от Варшавы».

Отныне война на белорусских землях приняла самый добродушный характер. Разъезды графа Ожаровского в Белице взяли в плен пикет венгерских гусар и тотчас отпустили их на свободу. За свои действия Ожаровский получил благодарность от Кутузова, приказавшего обращаться с австрийцами самым ласковым образом. С тех пор у венгров с казаками началось самое настоящее братание.

Австрийцы медленно двигались в направлении границы России с герцогством Варшавским. Белорусские города освобождались без крови и разрушений, а Гродно австрийцы оставили с полными складами, заготовленными для собственной армии. Согласно рассказу Михайловского‑Данилевского, город принял знаменитый партизан Денис Давыдов следующим образом:

«Подойдя к Гродно, Давыдов взял двух австрийцев и, вследствие данного ему от князя Кутузова повеления, возвратил им свободу. Начальствовавший в Гродно генерал Фрелих прислал благодарить за снисходительный поступок; завязались переговоры. Сначала Фрелих изъявил намерение отступить от Гродно не иначе, как предавши огню все находившиеся там провиантские и комиссариатские запасы, ценою на миллион рублей. Давыдов отвечал, что в случае истребления запасов пополнение их ляжет на жителей, и что Фрелих докажет сожжением магазинов недоброжелательство свое к русским в такое время, когда каждое дружеское к нам расположение австрийцев есть смертельная рана общему врагу. Полагая, что, может быть, за Давыдовым идут значительные силы, Фрелих сдал Гродно со всеми огромными его запасами, потянулся к Белостоку на соединение с князем Шварценбергом и пришел к нему в тот самый день, когда он переправлялся из Российских пределов за Нарев».

Местное ополчение встретило Давыдова не столь дружелюбно. «Шляхтичи вышли навстречу нашим войскам с мрачным видом, вооруженные саблями и пистолетами, – рассказывает историк. – Вскоре разнеслась между ними весть о погибели Наполеоновых армий. Давыдов велел немедленно сносить в назначенное место все бывшее в городе оружие. Застучали русские топоры, и повалился столб, воздвигнутый в Гродно, во славу взятия Наполеоном Москвы; запылали разложенные казаками костры, и на них сжигали прозрачные картины, выставленные по разным домам, с аллегорическими насмешками над русскими».

Давыдов милостиво обошелся с разоруженными врагами, но, как сообщает Михайловский‑Данилевский, маленькую месть он себе позволил:

«Отыскали ксендза, более других товарищей своих прославлявшего в проповедях Наполеона. В наказание Давыдов велел ему сочинить и произнести речь для предания проклятию Наполеона, армии его и клевретов, восхваляя Государя, князя Смоленского, русский народ и наше войско. По городу пошли казачьи разъезды, не дозволявшие сбираться нигде более 5 человек; опечатали магазины, открыли служение в православной церкви, превращенной неприятелем в фуражный магазин… Гражданское начальство было поручено преданным нам евреям. Распоряжение сие довершило бешенство за несколько часов перед тем вооруженных против нас рыцарей: вместо владычества над Россией они должны были исполнять предписания жидовского кагала».

Шварценберг с основным войском стоял в Белостоке, когда с ним в соприкосновение вошли отряды генерал‑адъютанта Васильчикова. Дело решилось переговорами, которым способствовало то, что Шварценберг, в бытность свою послом в Петербурге, был лично знаком с Васильчиковым. В итоге Шварценберг согласился оставить Белосток и покинуть пределы России. Однако австрийский князь предупредил, что останется в герцогстве Варшавском на зимних квартирах до заключения перемирия и попросил его не тревожить, иначе австрийцам придется силу отражать силою.

В тот день, когда австрийцы покинули Россию, саксонцы Ренье также без кровопролитья перешли Буг.

В Польше австрийцы стали серьезной помехой для дальнейших действий русской армии. Потому Кутузов продолжил переговоры с князем Шварценбергом. Наконец, было заключено перемирие на неопределенное время, и австрийцы медленно начали откатываться к границам Галиции. Варшава, которую было предписано защищать Шварценбергу, фактически им же сдавалась без боя. Польский корпус Понятовского мог бы побороться за свою столицу, но согласно диспозиции, направлялся к Кракову. Русскому войску оставалось только сменить уходящих австрийцев и занять Варшаву.

Желание высокого генералитета скрыть разгром Великой армии поставило в тупик не только Шварценберга и Ренье в Белоруссии; многочисленный и вполне боеспособный корпус Макдональда оставался в Курляндии – а ведь ждать ему было нечего, кроме собственной гибели. «Между тем, – описывает глупейшую забывчивость французов Богданович, – при отступлении главной квартиры Наполеона от Березины к Вильне, озабоченные бедствиями «Великой армии», позабыли известить Макдональда о своем отступлении. Первые сведения о невзгодах французских войск получил он из наших официальных известий о военных действиях…»

Войска маршала Макдональда на две трети состояли из пруссаков – они сражались хорошо, пока дела у Наполеона складывались неплохо. А когда не стало Великой армии, когда французский император более всего был озабочен собственным спасением, то и прусские генералы предпочли бессмысленной борьбе наиболее логичное – переговоры с русскими военачальниками. Им тем легче было договориться, что на русской службе находилось множество прусских офицеров.

Макдональд напрасно ждал в Тильзите колонну генерала Йорка 28 декабря; напрасно маршал провел в ожидании 29 и 30 декабря. Ни один из ординарцев и шпионов, посланных на поиск прусских частей, не вернулся. И лишь опасность быть совершенно отрезанным от Кенигсберга заставила Макдональда в ночь с 30 на 31 декабря продолжить отступление.

В пути Макдональд получил известие, что Йорк и Массенбах заключили собственное перемирие с русскими; таким образом французский маршал без битвы и единого выстрела лишился шестнадцати тысяч человек при сорока восьми орудиях. В корпусе Макдональда кроме французов осталось еще пять тысяч поляков; впоследствии они примут участие в обороне Данцига.

Ключи от Варшавы

Мюрат, которому Наполеон поручил командовать остатками Великой армии, отказался от этой чести, как только перешел границу России. Он направился в свое Неаполитанское королевство.

Обязанности Мюрата принял на себя Евгений Богарне. Ему удалось собрать около 12 тысяч солдат в некое подобие войска. Богарне разделил остатки некогда грозной армии на три дивизии: одну французскую и одну из поляков – они стояли в Познани, баварская под началом Вреде расположилась у Гнезна, а также литовская кавалерия под началом генерал‑майора Гедройца разместилась у Цирке на Варте. Таким образом, Великая армия после неудачного похода на Москву почти наполовину состояла из поляков и литовцев. 25 января 1813 г. из Штетина в Познань прибыли вновь сформированные два батальона Молодой гвардии, которые вместе с двумя батальонами Старой гвардии, находившимися при Богарне, составили резервную дивизию в числе двух тысяч человек под командованием генерала Роге.

Кроме того, поляки и литовцы, которые с корпусом Макдональда воевали на Рижском направлении (бригада князя Радзивилла), вошли в гарнизон, защищавший Данциг. Если бы поляки, разбросанные на огромном пространстве, знали, что австрийцы вовсе не собираются защищать их столицу…

Патриоты пытались разбудить народ, созвать древнее Посполитое рушение – всеобщее ополчение:

«Теперь или никогда, в глазах целого света, должны вы показать привязанность вашу к родной стране, любовь к свободе и то, что вы достойны имени поляков: имени, которое предки ваши с такою честью и славой носить умели», – с пламенной речью обращается к народу Игнаций Ежевский, генерал и маршал народного ополчения в департаменте Плоцком. – Слышите ли, благородные поляки! Звук трубы, зовущий нас под отечественные знамена для защиты родной земли!.. Друзья и братья! Настала минута, в которую должно всем жертвовать, на все отважиться – минута кровавых боев… Стыд и горе тому поляку, который предпочтет спокойствие и цепи рабской жизни трудам и смерти за спасение растерзанного отечества! Я в третий уже раз приемлю начальство над ополчением народным, и всегда в такое время, когда бури потрясают отечество. Последуйте за мною!..»

Но слишком поздно – русские войска мощными потоками непрерывно проникали в герцогство и растекались по его землям. Поздно не только в данный момент, но и на историческом отрезке длиною в полсотни лет. О последних патриотических стремлениях поляков высказывает мнение очевидец и участник событий, русский офицер Федор Глинка:

«Но поздно!.. Это все равно, когда бы кто‑нибудь сзывал народ спасать дом, в котором цела одна только половица, на которой он стоит, а все прочее поглощено пламенем. Теперь уже не время играть рыцарские драмы.

Полякам не на кого пенять в утрате государства своего, кроме самих себя. Тем ли думать о свободе, которые, раздвинув прежде на столь обширное пространство пределы земли своей, лежащей по несчастию в самой средине Европы, и огорчив через то большую часть держав, вдруг предались праздному бездействию извне и раздорам внутри? Роскошь, пороки и нововведения нахлынули к ним со всех сторон. Древние нравы истлели. Твердость духа развеялась вихрями нового образа жизни. Народ оцепенел. Вельможи уснули. Но государство, засыпающее на цветах, пробуждается обыкновенно бурями».

8 февраля русские войска беспрепятственно заняли Варшаву. Шварценберг сдал город по соглашению с Милорадовичем, но, как пишет русский историк Богданович, «для соблюдения чести австрийского оружия и избежания всякого упрека от своих союзников, просил: 1) не признавать пленными больных воинских чинов, лежавших в варшавских госпиталях, какой бы они нации ни были; 2) обращаться с ними человеколюбиво; и в 3) не подвергать взысканию жителей, обнаруживших на словах, либо на деле, враждебное расположение к России».

Милорадович ответил австрийскому князю: «Я испрошу у князя Кутузова разрешение на первую статью: что же касается до последних двух, то по ним не нужно заключать условий, ибо всему свету известно милосердие императора: оно всегда служит основанием поведения русских войск…»

7 февраля из Варшавы к Милорадовичу явилась депутация чиновников и духовенства, в числе которых не было никого из влиятельных дворянских фамилий. Префект встретил русского военачальника хлебом и солью, а ключи от города поднес тот же чиновник, который в 1794 г. вручил их Суворову, утопившему в крови восстание Костюшки.

Милорадович, как и обещал, милостиво обошелся с жителями, и даже освободил столицу поляков от военного постоя. Слишком важным было приобретение, чтобы размениваться на мелочные обиды, накопившиеся у русских к полякам за несколько столетий.

«Покорение Варшавы, – оценивает событие генерал Богданович, – нанесло смертельный удар надеждам польских магнатов, приверженцев Наполеона, и освободило нас от необходимости ослаблять и без того малочисленную армию отделением отрядов для прикрытия с левого фланга нашего пути действий».

Бдительности Милорадовича нисколько не усыпили поднесенные дежурным коллаборационистом ключи от Варшавы, и русские войска соблюдали величайшие меры безопасности. О них рассказывает Богданович:

«По очищении Варшавы от войск Шварценберга, корпуса, состоявшие под начальством Милорадовича, расположились в окрестностях города с соблюдением всех военных предосторожностей. Офицеры и солдаты были отпускаемы в Варшаву не иначе, как по особому разрешению для каждого, да и то днем, на несколько часов; ночью же никому не дозволялось отлучаться в город. Впоследствии – когда войскам доводилось входить в Варшаву целыми частями, то несколько слабых батальонов сводились вместе; на городских площадях и у въездов находились батареи с сильным прикрытием; солдаты не были располагаемы на квартирах поодиночке, а стояли в казенных строениях, большей частью побатальонно. Народная стража была обезоружена благопристойным образом, как предписал Кутузов в повелении о том Милорадовичу. У арсенала и магазинов приставлены караулы. Приказано соблюдать строжайший порядок и не заводить ссор с обывателями и не оскорблять их, ни упреками, ни бранными словами».

Потеряв надежду отбить Варшаву, Понятовский направился к Петрикову, а потом к Ченстохову. В пути его войско увеличивалось за счет присоединявшихся здешних солдат и офицеров, а также бежавших из Варшавы и прочих местностей, занимаемых русскими корпусами.

Вскоре жестокое поражение потерпели литовские части князя Гедройца. Против них направился генерал‑адъютант Чернышев с летучим отрядом казаков при двух орудиях. Чернышев имел не более 500 человек, но беспечность литовского генерала помогла ему одержать внушительную победу.

Гедройц разбросал свой двухтысячный отряд всадников на пространстве более 30 верст. Он надеялся, что тонкий лед реки Варты надежно защищает его части от внезапного нападения.

11 февраля с наступлением ночи отряд Чернышева приблизился к местечку Цирке. Подъемный мост через Варту оказался в поднятом состоянии и охранялся стрелками – это было единственной принятой неприятелем предосторожностью, и Чернышев блестяще ее нейтрализовал. Он отправил по льду реки полковника Ефремова, который внезапно ударил с тыла на охрану моста.

В считанные минуты мост был захвачен казаками, опущен, и по нему весь отряд Чернышева вместе с пушками проследовал в расположение главной части Гедройца. Захваченный врасплох неприятель менее всего помышлял о битве; торжество Чернышева было полным. В плен попал дивизионный генерал князь Гедройц, полковник вместе с сыном, двадцать офицеров и четыреста нижних чинов.

Одновременно с Чернышевым крупного успеха добился отряд графа Воронцова, действовавший в районе Познани. Этот военачальник получил известие, что в местечке Рогазене расположился 4‑й польский полк и несколько прочих подразделений – в числе двух тысяч человек.

10 февраля Воронцов атаковал поляков, выбил из местечка и преследовал на протяжении пяти верст. На помощь полякам прибыло подкрепление – несколько сот человек вестфальской пехоты. Объединенные силы предприняли попытку остановить русское войско, но были опрокинуты и преследовались до тех пор, пока на землю не опустилась ночь. Много поляков и вестфальцев погибло, 200 человек было взято в плен.

Успехи русских войск поставили в угрожающее положение немногочисленную армию Евгения Богарне. Собрав французские, польские и баварские части, 13 февраля он выступил из Познани в направлении Франкфурта на Одере. 18 февраля остатки Великой армии перешли Одер. На следующий день Ренье привел в Глогау изрядно потрепанный в Польше саксонский корпус.

Так герцогство Варшавское оказалось во власти русских за исключением нескольких островков сопротивления. Война перешла на земли Пруссии и прочих многочисленных германских государств. Только в юго‑западной части герцогства оставался корпус Понятовского – он не имел сил преломить ситуацию в свою пользу, но и не желал покидать польские земли.

Сила крепости не в стенах, а в мужестве гарнизона

В 1813 г. русская армия неторопливо продвигалась по землям Пруссии и Саксонии. Наполеона покинули пруссаки и вместе с русскими принялись громить французов; вслед за ними на сторону победителей потянулись саксонцы. Немецкие города десятками и сотнями, в большинстве своем без жарких баталий и даже без сопротивления, распахивали врата перед русскими и прусскими отрядами.

Лишь иногда союзники получали отпор – в основном это происходило там, где в обороне городов принимали участие поляки и литовцы. Саксонский генерал Тилеман уверял графа Витгенштейна, что можно не прилагая больших усилий овладеть Виттенбергом. Русский военачальник назначил штурм на 17 апреля.

«Действительно – укрепления Виттенберга были довольно слабы, и гарнизон его состоял всего‑на‑все из полторы тысячи человек польских войск генерала Домбровского и тысячи французов, – рассказывает Богданович. – Но комендант этой крепости генерал Лапойп, ветеран революционных войн, подтвердил упорною обороною Виттенберга известную истину, что главная сила всякой крепости заключается не в стенах ее, а в мужестве гарнизона и в твердости духа начальника войск».

Поляки и французы занимали крепость Виттенберга, лежавшую на правом берегу Эльбы. На противоположной стороне реки располагалось небольшое укрепление. Два дня русские и пруссаки бомбардировали город, а на противоположном берегу генерал Казачковский покушался овладеть укреплением. Все попытки были безуспешными. Бесполезные потери каждой из штурмовавших сторон простирались до трехсот человек.

Неизвестно, сколько бы еще солдат лишились союзники при штурме не самых мощных укреплений, если б не пришло известие о наступлении Наполеона. Русским и пруссакам пришлось оставить затею, покинув у стен Виттенберга лишь наблюдательный отряд.

К серьезной осаде крепости союзники вернулись через полгода – 23 октября 1813 г. Поскольку защитники отказались сдаться, в продолжение двух месяцев Виттенберг подвергался бомбардировке из полевых гаубиц. Сюда же перебросили осадную артиллерию из Торгау – когда этот город пал.

И в таких условиях комендант Виттенберга – дивизионный генерал Лапойп – несколько раз отвергал предложения союзников о сдаче крепости. В ночь на 13 января 1814 г. начался штурм города. Осажденные упорно защищали каждое строение: замок, ратушу, жилые дома.

После кровопролитной битвы оставшиеся в живых защитники Виттенберга в числе полторы с небольшим тысячи человек были вынуждены сдаться.

На Польшу (где еще оставался корпус Понятовского) у императора Александра были особые виды. Царь применял в мятежном крае всем известный метод кнута и пряника. Согласно первой части этого постулата Польша была наводнена русскими войсками. Меры принуждения перечисляет Богданович:

«Для управления гражданской частью в Польше, был учрежден в Варшаве Верховный Совет, под предводительством действительного тайного советника Ланского. Для сосредоточения же управления по военной части, поручено было генералу от инфантерии Дохтурову главное начальство над всеми войсками, находившимися в герцогстве, именно: войсками генерал‑лейтенанта Палена, в окрестностях Варшавы; генерал‑майора Паскевича, под Модлином; и генерал‑майора Ратта, под Замостьем. Генералу Дохтурову также была подчинена 27 дивизия генерал‑майора Неверовского, двигавшегося от Вильно к Вышгороду, а равно войска долженствовавшие прибыть в Польшу на всем пространстве от Плоцка до Люблина».

Оставалось покончить с Понятовским, стоявшим в раздумье в юго‑западной части Польши. Против него из русских войск, находившихся под Варшавой, было сформировано особое подразделение под командованием генерал‑лейтенанта Сакена. Последний приблизился к Ченстохову и 25 марта начал осаду.

Против города были расположены 4 батареи, и 28 орудий начали обстрел крепости. В Ченстохове вспыхнули здания. После этого Сакен из гуманных соображений отдал приказ прекратить пальбу, «дабы сохранить памятник восточной церкви, храм Пресвятой Богородицы и Чудотворный образ ея».

Богобоязненные поляки оценили благородство Сакена, тем более что их упорство могло привести к гибели святыни, высокочтимой в Польше. 6 апреля гарнизон сдался. В плен было взято, по словам Богдановича «56 штаб‑ и обер‑офицеров и 1026 нижних чинов, но государь, по ходатайству Сакена, соизволил распустить пленных поляков по домам, с тем, что если бы впоследствии кто из них нарушил свое обещание, то подвергся бы расстрелу, как преступник».

Историк при этом упоминает о польской «Надежде Дуровой»:

«В числе пленных находился поручик Зубра, которого жена служила в роте своего мужа семь лет и была в сражениях и на штурмах семнадцать раз».

В продолжение осады войско Понятовского пыталось оказать помощь Ченстохову, но между Понятовским и русскими находился австрийский корпус Шварценберга, по численности троекратно превосходивший корпус поляков. Номинально австрийцы считались союзниками Понятовского, но вели себя отнюдь не по‑союзнически. Дело в том, что тогда уже велись переговоры между австрийцами и русскими, и Шварценберг готовился превратиться из союзника Наполеона в его врага.

Австрийцы упрямо закрывали Понятовскому дорогу на Ченстохов и настоятельно советовали не двигаться в этом направлении, а между тем докладывали Сакену обо всех намерениях польского князя.

Понятовскому ничего не оставалось, как покинуть территорию Польши. Путь на запад шел через австрийские земли, и тут «союзник» заявил, что из Варшавского герцогства в Галицию польский корпус может быть допущен только небольшими частями и без оружия. И австрийцы и русские надеялись, что после таких требований поляки сложат оружие и разойдутся по домам.

Между тем по соглашению с австрийцами Сакен занял древнюю польскую столицу – Краков. Когда краковский чиновник поднес Сакену ключи от города, русский военачальник их не принял, объявив депутации, что для него очень приятно видеть ключи в руках добрых граждан Кракова. Поступок этот расположил в пользу русских большинство обывателей города.

Понятовский не оправдал надежд русских и австрийцев. Около десяти тысяч поляков и саксонцев его корпуса покинули территорию герцогства Варшавского. Они соблюли требования австрийцев в точности: шли по частям и без оружия – его везли на подводах на расстоянии нескольких переходов.

Город Шпандау – недалеко от Берлина – защищал гарнизон из 3140 человек, в основном поляков. Русские и пруссаки принялись штурмовать этот городок уже после взятия Берлина, из‑под которого свезли большое количество орудий.

13 апреля комендант Шпандау заключил с русскими и пруссаками очень невыгодную для защитников конвенцию, целью которой являлось спасение города от уничтожения. Согласно ей город признавался нейтральным, все его войска должны быть сосредоточены в цитадели, осажденным запрещалось делать вылазки через городскую территорию, осаждающие, в свою очередь, через нее не могли вести атаки. Таким образом, защитники оказались замкнутыми в пространстве, рассчитанном только на тысячу человек, то есть на третью их часть.

Пушки ежедневно обстреливали цитадель сотнями снарядов. Одно ядро угодило в пороховой погреб и взрывом разрушило часть бастиона Королевы. Но союзники не решились пойти на штурм, хотя их манила образовавшаяся большая брешь. Весь следующий день продолжалась бомбардировка цитадели, и только к вечеру осаждавшие четырьмя колоннами пошли на приступ, – не надеясь, что им окажут после ураганного обстрела серьезное сопротивление. Однако защитники отразили атаку, нанеся значительный урон противнику.

21 апреля гарнизон сдал цитадель на почетных условиях, всем защитникам Шпандау было позволено отступить за Эльбу.

Город Модлин на Висле остался непокоренным в глубоком тылу союзной армии. Его защищал гарнизон из четырех с половиной тысяч польских пехотинцев и трех артиллерийских рот: двух французских и одной саксонской. Командовал защитниками Модлина дивизионный генерал Дендельс.

Голландец по происхождению, он явно не собирался сражаться за Наполеона до последней капли крови. Дендельс вступил в переговоры с осаждающими и пообещал сдать город на следующих условиях: полякам, состоявшим в гарнизоне, от русского правительства должно быть объявлено полное прощение; солдаты прочих национальностей получали свободный выход; сам генерал с несколькими офицерами желал поступить на русскую службу, и находиться на ней до освобождения Голландии, а затем перейти в войско своего отечества. И, наконец, Дендельс попросил, чтобы «для приличия была сделана примерная осада крепости».

Император Александр повелел Дохтурову, чтобы все условия командующего модлинским гарнизоном были исполнены, и капитуляция произошла как можно скорее. Однако планам начальника воспротивился гарнизон, а тем временем пришли известия о наступлении армии Наполеона к Одеру.

Дендельс послал к русским того самого адъютанта, что привозил накануне предложение о капитуляции; только теперь он передал следующие слова начальника: «он, имея некоторые причины заключить о перемене военных обстоятельств в пользу французских войск, не может исполнить данного им слова». Так Модлин продолжал хранить верность Наполеону даже вопреки желанию командира гарнизона.

В Модлине находились госпитали литовских воинских формирований. Таким образом, летом 1813 г. гарнизон усилился выздоравливающими литовцами – общее число защитников составило 6500 человек. Однако осенью в виду скученности гарнизонных войск начали распространяться повальные болезни.

Осаждавший Модлин генерал‑лейтенант Клейнмихель с девятитысячным войском (в основном из ополченцев) не рассчитывал взять город штурмом, а потому вел переговоры с осажденными. Обеим сторонам удалось прийти к соглашению о свободном выходе защитников из Модлина, но тут император Александр не соизволил утвердить такие условия. Коменданту гарнизона ничего не оставалось более, как сдаться в плен – о чем, собственно, и мечтал последние полгода голландец Дендельс.

Пленными союзники распорядились по‑разному – в зависимости от их национальной принадлежности. Французы были отведены в Гродно; поляков и литовцев распустили по домам, а саксонцам и уроженцам Вюрцбурга даже оставили оружие и позволили вернуться в Германию.

В городе Замостье стоял польский гарнизон в количестве четырех с половиной тысяч человек под командованием дивизионного генерала Гауке. Генерал Рат, осаждавший Замостье, пытался побудить поляков к скорейшей сдаче угрозами: мол, в случае упорства, все офицеры гарнизона будут сосланы в отдаленные области Российской империи.

Угроза не возымела действие. Осажденные не только отказались капитулировать, но и делали частые вылазки; 27 апреля поляки успешно атаковали одну из русских батарей и завладели четырьмя орудиями. Генералу Рату пришлось ограничиться блокадой Замостья и его бомбардировками, для последних действий он просил доставить из Киева несколько мортир.

Замостье капитулировало 22 ноября 1813 г. – после того, как было получено известие об отступлении Наполеона за Рейн и, соответственно, дальнейшее упорство защитников становилось бессмысленным. Гарнизон в количестве четырех тысяч поляков был распущен по домам.

Поляки участвовали в обороне и других непокорных островков‑крепостей: Штеттина, Кюстрина, Глогау; польский кавалерийский полк сражался в осажденном Дрездене – столице Саксонии.

С прапорщиком Зотовым от Вильно к Данцигу

Мемуары участника санкт‑петербургского ополчения Рафаила Михайловича Зотова читаются как художественное произведение – автор не лишен литературного дара. Тем не менее, они любопытны как исторический источник, ибо написанные очевидцем событий и человеком, который умел тонко чувствовать отношение к войне, и вообще к происходящему, различных людей – с той, этой и нейтральной стороны.

Автор мемуаров был направлен в древнюю литовскую столицу долечиваться после ранения. Он добросовестно предъявил направление коменданту Вильно, и тем вызвал у последнего, по меньшей мере, удивление:

– Лечиться здесь! – сказал он, – неудачная мысль! Здесь все еще заражено пребыванием французов, – и люди и дома. В госпиталь я вас не помещу, – там мрут сотнями от госпитальной лихорадки. У жителей вряд ли вы найдете хороший присмотр и радушие. Все они на нас что‑то косятся, а втихомолку и больше рады сделать.

Зотов отвечал коменданту, что желал бы быть помещенным у кого‑нибудь из незначащих обывателей, у которого скромностью и самыми умеренными требованиями он постарается не возбуждать мстительности.

Комендант послал больного в часть города, где «смирнее», и предупредил:

– Но все‑таки берегитесь и будьте осторожны. При малейшем признаке каких‑нибудь замыслов, уведомьте меня в ту, же минуту.

В Вильно Зотов встретил своих военных знакомых. Вместе они развлекались тем, что подшучивали над хозяевами, у которых жили, приставали к их женам и дочерям, а по вечерам ходили в гости друг к другу. Автор рассказывает следующую, приключившуюся с ними историю:

«Однажды вечером (ночь была очень темна, а освещение Виленских улиц нельзя было похвалить), приветствовали нас на улице несколькими выстрелами кто и откуда – этого нельзя было различить, – но темнота, мешавшая нам видеть и догнать наших неприятелей, верно и им не позволила метко выстрелить: никто из нас и ранен не был. Мы, разумеется, обнажили сабли, сомкнулись – и скорым шагом пустились к ближней гауптвахте. Тут дали нам конвой – и мы мирно разошлись по домам. На другое утро надобно было явиться к коменданту и донести ему обо всем. Но как подобные случаи были тогда не в редкость, доказательств же никаких не было, – то дело и кончилось, – а вместе с тем прекратились и мои вечерние прогулки».

Это происшествие заставило Зотова проситься в действующую армию – возможно там и не безопаснее, чем в Вильно на отдыхе, но более предсказуемо.

И вот наш юный прапорщик получил предписание в команду, отправляющуюся на запад. Всем российским военным было строго запрещено притеснять местных жителей. «Был один несчастный пример, – рассказывает Зотов, – что одного такого партизана подвергли всей строгости военного суда, потому что он уже и по замкам польских магнатов стал забирать все, что ему нравилось, не исключая и их семейств». Однако если следовать закону, то оставалось только умереть с голоду на этой земле – ибо русских солдат никто не спешил кормить. Отряд, с которым отправился Зотов, имел все необходимое для жизни лишь благодаря изворотливому командиру:

«Товарищ мой, старинный, военный служака, имел свою походную логику; из Римских прав он, кажется, проходил только о правах благоприобретения, а о правах чужой собственности, он вовсе не беспокоился. Сначала я почел долгом напомнить ему о вредных последствиях такого образа мыслей, – но как он, очень дружеским образом, отвечал мне, что я слишком еще молод, чтоб судить об этом, и что он один за все отвечает, то я замолчал и стал безмолвно пользоваться его распоряжениями. Вскоре я к сожалению заметил, что моя филантропия действительно была бы неуместна. Или жители уже приучены были к самовластным действиям военных команд, или собственное их нерасположение к русским было тому причиною, – но когда команда приходила на ночлег, то жители очень равнодушно объявляли, что у них нет решительно ничего, чтоб накормить людей. С таким же точно хладнокровием поручик мой отвечал им всегда: «хорошо! мы сами сыщем». И точно он как будто знал все закоулки их жилья. Тотчас отыскивал чулан, сламывал замок и находил всегда очень обильные припасы всякой всячины. Тут конечно брал он и больше, чем было нужно, – но надо же было взять и в запас».

Совсем иное отношение к русским Зотов встречает на территории Пруссии. Эта ограбленная Наполеоном страна всегда тяготилась зависимостью от Франции; прусский генерал Йорк первым отказался служить Наполеону и заключил с русскими конвенцию нейтралитета. Восторженный молодой прапорщик поет настоящие оды Пруссии, которую, кстати, не сильно то и любили до сих пор русские:

«Ругательства и проклятия посыпались со всех сторон на побежденного в первый раз Наполеона. Властолюбием его окованные народы, с нетерпеливою яростью загремели возложенными на них цепями и первая Пруссия – решилась на последнее, отчаянное усилие к возвращению политической своей независимости. Ослабленная многолетними бедствиями и унижением, Пруссия чувствовала, что успех борьбы с Наполеоном требовал неимоверных, отчаянных усилий всех сословий народа, и что неудача влекла за собою политическое ничтожество, в которое верно бы низверг ее раздраженный победитель. Но в подобные‑то минуты судеб народа, развертываются истинные силы и дух граждан. Пруссия выдержала это жестокое испытание; выдержала его с таким трудом, такими пожертвованиями и такою славою, что едва ли потомкам тогдашнего ее поколения останется чем‑либо возвысить ее подвиги. Как сильны и величественны были тогда воззвание короля к подданным! Он не скрывал ни предстоящих трудностей, ни требуемых жертв, ни угрожающих опасностей, – но, опираясь на Веру в Провидение и на любовь народа, он с благородною смелостью вызывал все сословия к знаменитому делу: освобождения Отечества, к начатию новой Эры существования Пруссии».

Основания для восторгов Зотова имелись вполне земные, и он сам в них сознается:

«Может быть, одною из главных причин моего пристрастия к прусакам и то еще, что они нас принимали с таким радушием, с такою ласковостью и услужливостью, что воспоминание об них всегда будет самым приятным чувством. После косых взглядов и недоброжелательства, вдруг перейти к таким людям, которые считают тебя своим избавителем и рады с тобою делить все свое имущество – это такое удовольствие, которое гораздо легче чувствовать, чем выразить». Здесь русского солдата считали освободителем, и принимали, по словам Зотова, вдесятеро лучше, чем о нем заботились в Литве – в доме одного немца – единственном месте, где прапорщику понравилось в Виленском крае.

Так, превратив военный поход в приятную прогулку, щедро обеспеченный всем необходимым, причем безвозмездно, радушными жителями, Зотов с товарищами шел по Пруссии. И наконец, они приблизились к Данцигу.

Этот город явно не спешил возвращаться под власть Пруссии, но и в отличие от нищей Литвы все его окрестности свидетельствовали о высоком благосостоянии жителей. Дело в том, что согласно Тильзитскому миру, Данциг с окрестностями на 2 мили объявлялся вольным городом. «В эти 6 лет, – пишет Зотов, – жители не платили никаких податей, торговали беспошлинно и разбогатели донельзя. Эта свобода и богатство входили в тонкие политические виды Наполеона. Он хотел, чтобы Данциг никогда не пожелал возвратиться под скипетр прусского короля».

Руководил обороной города один из лучших наполеоновских генералов. Коль защита Данцига являлась его первостепенной обязанностью, то Рапп не считался ни с чьими интересами в достижении поставленной цели. Он был готов прибегнуть к древнему римскому обычаю – децимации. (Уж если копировать римские институты по примеру Наполеона, то до конца.)

«Генерал Рапп, – рассказывает Богданович, – не имея возможности удовлетворить жалованием вверенные ему войска, наложил на город контрибуцию в три миллиона франков, и для побуждения к скорейшему взносу ее посадил под стражу многих богатых граждан, угрожая расстрелять из них десятого человека. При возобновлении военных действий, после перемирия, приказано было выгнать из города четыреста сирот, призренных в приютах и несколько тысяч беднейших, большею частью престарелых обывателей. Эти несчастные, обреченные гибели, были обязаны спасением единственно великодушию принца Александра Виртембергского, принявшего на себя заботу о их содержании. Угнетение граждан не улучшило однако же нисколько положение войск; болезни и смертность с каждым днем увеличивались: из множества офицеров, кои, потеряв подчиненных им нижних чинов, оставались за штатом, образовался так называемый «полк Короля Римского», в числе 1600 человек, в котором офицеры служили за рядовых; многие из них, под начальством потерявшего руку капитана Шамбюра, составили особую дружину, назначенную для вылазок и других опасных предприятий и известную под названием «чертовых братьев» и «адской колонны».»

Союзные войска давно уже сражались в глубине Европы, а наполеоновский генерал Рапп стойко отражал атаки русских войск, которым помогали прусаки и англичане. И, конечно, эта памятная защита города, как и прочие значимые битвы, не обошлась без поляков. В мемуарах Зотова они также упоминаются.

Поляки защищали один из самых опасных участков обороны – предместье Лангефур. 21 августа 1813 г. русские войска после многих безрезультатных попыток взять штурмом Данциг обрушились на предместья. Неожиданная молниеносная атака окончилась захватом Штриса и Нейшотланда. «С бешенством бросились французы на все занятые пункты, чтоб их отнять у нас, – рассказывает подробности прапорщик, – и яростнейшая битва закипела; по русская стойкость преодолела самые дерзкие напоры неприятеля… В Лангефуре однако горсть поляков засела в два блокгауза и с отчаянием защищалась всю ночь, осыпая нападающих русскими ругательствами. Под утро блокгаузы были зажжены, поляки выжиты оттуда и все истреблены».

Данциг капитулировал 2 января 1814 г. после продолжавшейся одиннадцать с половиной месяцев блокады. С шестью тысячами пленными поляками по сложившейся традиции обошлись милостиво – несмотря на то, что они доставили союзникам много хлопот за время осады Данцига. Все поляки были распущены по домам.

Последняя битва маршала Понятовского

После неудачного похода в Россию Наполеон стремительно теряет союзников. Вновь превратились во врагов австрийцы и пруссаки, выступившие теперь уже в союзе с Россией. К ним потянулись представители многочисленных немецких княжеств, и даже самые преданные из них саксонские генералы – стыдливо опуская глаза, уходили из стана Наполеона. Против соотечественников‑французов яростно сражался во главе шведов бывший наполеоновский маршал Бернадот, а ныне шведский кронпринц; французский генерал Жомини перебежал к русским вместе с планами, картами и прочей важной информацией.

Только поляки продолжают самоотверженно сражаться на стороне Наполеона, хотя уже, казалось бы, глупо жертвовать жизнями за чужестранца, который не только не желает, но и не может предоставить свободу их родине, потому что под ним самим шатается трон.

Весной 1813 года князь Понятовский вновь возрождает польскую армию, которая теперь становится 8‑м армейским корпусом Великой армии.

Чаще всего отдельно от корпуса Понятовского продолжала сражаться дивизия знаменитого генерала Домбровского. Она состояла из четырех батальонов и двух уланских полков – общим количеством в четыре тысячи человек. Наполеон держал польскую дивизию в резерве и посылал туда, где предстояли жаркие дела. Например, в сентябре 1813 г. она была придана армии маршала Нея, когда он пытался взять Берлин – впрочем, неудачно.

Как обычно, много поляков в коннице. 4‑й кавалерийский корпус генерала Келлермана состоял из трех дивизий, которыми командовали офицеры с польскими фамилиями: Сокольницкий, Ульминский, Сулковский.

Уланская дивизия генерала Красинского состояла в императорской гвардии.

Польские уланы в качестве сопровождения состояли при саксонском короле, который продолжал хранить верность Наполеону, несмотря на то, что его солдаты целыми подразделениями переходили на сторону союзников.

Поляки несли потери, но их число в армии Наполеона все еще было огромным. Хотя Варшавское герцогство давно находилось под властью Российской империи и было наводнено русскими армиями, но пополнение к французам поступало прежним старым способом. Поскольку территория Речи Посполитой была разделена тремя державами, то поляки, кроме французской, служили в австрийской, прусской и российской армиях. На «той» стороне воевали они довольно неохотно и часто попадали в плен. «По свидетельству Оделебена, – пишет Богданович, – Наполеон был принужден комплектовать ряды своей армии пленными поляками и нередко составлять из них целые батальоны».

Как Наполеон отблагодарил поляков за верность? Он по‑прежнему готов предать самых преданных союзников при первом же случае!

Летом 1813 года воюющие стороны, порядком уставшие, начали вести переговоры о мире. Требования союзников были вполне приемлемыми. В изложении русского историка Богдановича следующие их пункты были переданы Наполеону:

«Во‑первых, восстановление Австрии в степени могущества и в объеме территории, сообразно с положением сей державы до 1805 года, как в Италии, так и в Германии.

Во 2‑х, восстановление Пруссии в таких пределах, в каких она находилась до 1806 года.

В 3‑х, расторжение Рейнского Союза; независимость Германии и возвращение северных областей сей страны, присоединенных к Французской империи.

В 4‑х, раздел Варшавского герцогства.

В 5‑х, отделение Голландии от Франции.

В 6‑х, восстановление прежней династии на испанском престоле.

В 7‑х, независимость Италии от владычества и влияния Франции».

Наполеон получил депешу 7 августа, и если б он принял требования союзников немедленно, войне наступил бы конец. Однако условия союзников показались французскому императору слишком тяжкими. Он с легкостью соглашается исполнить только 4‑й пункт требований. Ответная депеша Наполеона с этого и начинается:

«Герцогства Варшавского не будет; согласен. Но Данциг останется вольным городом…» В общем, кроме как поляками, Наполеон ничем иным жертвовать не желал, остальные пункты в предложениях союзников получили возражения. И боевые действия продолжились. 12 августа 1813 г. Наполеону официально объявила войну Австрия.

После череды поражений и побед, армия Наполеона в октябре 1813 г. остановилась на обширнейших полях вблизи Лейпцига. Соотношение сил было явно не в пользу Великой армии. Наполеона пытался отговорить от желания померяться силами с коалицией его последний союзник из немцев, который также намеревался последовать за собственным народом.

«Круг, в который враги собирались заключить французскую армию, еще не сомкнулся вокруг Лейпцига, – рассказывает де Марбо, – когда король Вюртемберга, человек с очень резким характером и вместе с тем человек чести, счел своим долгом предупредить Наполеона, что вся Германия по научению англичан собиралась подняться против него, и что у него оставалось лишь время, необходимое для отступления французских войск за Майн, поскольку все войска Рейнской конфедерации в самое ближайшее время собираются покинуть Наполеона, чтобы присоединиться к противнику. Он добавлял также, что сам он, король Вюртемберга, не мог помешать себе последовать за ними, поскольку, в конце концов, принужден был уступить своим подданным, заставлявшим его прислушаться к немецкому общественному мнению и порвать с Наполеоном, чтобы встать в ряды врагов Франции».

Некоторое время Наполеон колебался между битвой и отступлением. Но когда приблизилось огромнейшее войско противников – отступать было поздно: французов бы легко уничтожили на марше. В то же время соотношение сил оставляла французам ничтожно мало шансов на победу: согласно де Марбо, Наполеон выставил 157 тысяч человек (из них 29 тысяч конницы), на противоположной стороне под ружьем стояло 350 тысяч человек (из них 54 тысячи приходилось на кавалерию). Коалицию европейских народов возглавлял князь Шварценберг – недавний соратник Наполеона в Русском походе.

Битва при Лейпциге началась 16 октября 1813 г. и продолжалась 3 дня. 8‑й корпус Понятовского занимал позицию на правом фланге – в первой линии. На этом фланге и началась «Битва народов», а поляки приняли первый удар. В течение всего дня польский корпус противостоял атакам австрийцев генерала Мерфельда. К вечеру на помощь истекавшим кровью воинам Понятовского прибыли пешие егеря Старой гвардии. Вместе они отбросили австрийцев и захватили несколько сот пленных, среди которых оказался и генерал Мерфельд.

В конце первого дня битвы Наполеон вручил Юзефу Понятовскому вещь, о которой мечтал каждый французский военный – от солдата до генерала – жезл маршала Франции.

Дивизия Домбровского сражалась отдельно от польского корпуса. Она была включена в состав 22‑тысячной группировки маршала Мармона, прикрывавшей Лейпциг с севера. Поляки Домбровского заняли позицию впереди правого фланга Мармона и угрожали обходом наступавшим войскам союзников.

Опасность позиции Домбровского стала видимой для союзников; против польской дивизии были брошены намного превосходящие ее силы. Солдатам генерала Домбровского пришлось худо, о чем и рассказывает русский историк Богданович:

«Поляки, занимавшие селения Клейн и Гросс‑Видерич, сопротивлялись весьма упорно, но будучи выбиты оттуда, стали отступать к Эйтеричу, а генерал Емануэль атаковал кавалерию одновременно с ударившими ей во фланг 1‑м и 3‑м Украинскими полками под начальством графа Витте и князя Оболенского. Атака имела полный успех: польская кавалерия была опрокинута, с потерею семи орудий и пятисот пленных».

Союзники вытеснили французов из объятого пламенем селения Мёркерн – которое и дало название этому кровопролитному эпизоду «Битвы народов» (битва при Мёркерне). Но тут около трех часов пополудни генерал Домбровский, оправившийся после неудачи и усиленный войсками дивизии Дельмаса, атаковал русские войска. Поляки отбили обратно Клейн и Гросс‑Видерич и заставили войска противника «отступить обратно за речку, нанеся им большой вред действием своей артиллерии». Впрочем, злосчастными селениями Домбровский владел недолго.

С помощью подошедшего подкрепления русские войска генералов Ланжерона и Рудзевича выбили поляков из Клейна и Гросс‑Видерича. Домбровский сделал попытку с другой стороны отрезать войска, захватившие селения, но был встречен с нескольких сторон одновременно, и сам едва не попал в окружение. Поляки были вынуждены отступить, что сделал и весь французский корпус маршала Мармона.

К 8‑ми часам вечера стало ясно, что под Мёркерном союзники одержали победу, однако обе стороны сражались с небывалым ожесточением, и потери победителя и побежденного были вполне сопоставимы. Их приводит Богданович:

«Трофеями союзных войск были: один орел, три знамени (одно отбито русскими), 53 орудия (из коих сорок было взято прусскими, а тринадцать русскими войсками). Пленных захвачено две тысячи человек; кроме того неприятель потерял убитыми и ранеными не менее шести тысяч человек… Потери союзников, и в особенности прусских войск были весьма велики: убито и ранено в корпусе Иорка 172 офицера и 5508 нижних чинов… В корпусе графа Ланжерона выбыло из фронта вообще 1500 человек».

17 октября битва имела вялотекущий характер. Наполеон пытался заключить перемирие, но молчание союзников, уверенных в собственном превосходстве, было ему ответом.

18 октября битва с самого утра велась с необычайным ожесточением. На позициях Понятовского, по словам участника битвы – барона де Марбо, «земля дрожала от ураганного огня сотен пушек». Поляки выстояли и отбросили назад противника.

Далее обстановка на поле битвы начала меняться не в пользу Наполеона: бригада саксонских гусар и улан под видом ложной атаки перешла на сторону коалиции. Дальше больше: вслед за конницей в стан врага перешла пехота – в самом центре французской армии образовалась жуткая пустота; вюртембергская конница довершила парад предательства.

В результате трехдневных боев французы, согласно де Марбо, потеряли 40 тысяч человек убитыми и ранеными, коалиция лишилась 60 тысяч. Противники остались на своих позициях. Однако положение Наполеона ухудшалось с каждым часом: артиллерийских зарядов осталось лишь на два часа боя, его германские союзники дезертировали целыми полками и дивизиями, а силы коалиции наоборот возрастали. И непобежденный на поле битвы, Бонапарт отдал приказ об отходе.

В ночь с 18 на 19 октября началось отступление французов: впереди шли корпуса маршалов Виктора и Ожеро, лазареты, часть артиллерии, кавалерия и императорская гвардия. Маршалы Ней, Мармон и генерал Ренье защищали в это время городские предместья, чтобы прикрыть отступающую армию от боковых ударов. В Лейпциге оставались корпуса генерала Лористона, маршалов Макдональда и Понятовского. Диспозиция предписывала арьергарду «оказывать упорное сопротивление, что позволило бы армии отступить в полном порядке». А против трех потрепанных корпусов – двух французских и польского – шли сотни тысяч солдат – вся европейская коалиция.

В сложившейся ситуации арьергард был обречен на гибель, но от его действий зависела участь всей армии Наполеона. Император накануне отступления вызвал маршала, получившего жезл под грохот пушек Лейпцигской битвы.

– Князь, – обратился к Понятовскому Наполеон, – вы будете защищать южное предместье и прикрывать отступление.

– Государь, у меня осталось очень мало солдат, – ответил Понятовский, с трудом скрывая печаль – накануне у него погибло около трети личного состава.

– Ничего! Семь тысяч поляков под вашим начальством стоят целого корпуса.

– Государь, мы все готовы умереть!

Недаром Понятовский вспомнил о смерти. В последнее время судьба его не щадила; согласно Богдановичу, он был ранен 14 октября и 16 октября, а при защите Лейпцига 19 октября получил третью рану.

Французы упорно сопротивлялись, используя городские дома и малейшие укрытия. Но войска коалиции напирали всей своей тяжестью, и пять за пядью, корпуса Наполеона, неся огромные потери, но сохраняя порядок, отступали к большому мосту через Эльстер.

«Императору лишь с большим трудом удалось выбраться из города и прибыть в пригород, через который выходила наша армия, – описывает трагические события де Марбо. – Он остановился и спешился на последнем мосту, называющимся «Мельничным». Только в этот момент Наполеон приказал заминировать большой мост. Отсюда император обратился к маршалам Нею, Макдональду и Понятовскому и приказал им удерживать город в течение еще одних суток, или, по крайней мере, до ночи, чтобы дать возможность артиллерии, а также обозу и арьергарду время, необходимое, чтобы пройти через этот пригород и переправиться через мосты. Но едва император вновь сел на лошадь и вскачь помчался по дороге на Лютцен, как послышался ужасный взрыв.

Большой мост через Эльстер только что взлетел на воздух! Однако войска Макдональда, Лористона, Ренье и Понятовского, а также свыше двухсот орудий еще находились на Лейпцигском бульваре, и они, таким образом, лишились единственного пути отступления! Катастрофа была полной и ужасной!»

После взрыва моста многие французы бросились в Эльстер, чтобы одолеть его вплавь. Некоторым это удалось, в том числе, и маршалу Макдональду.

Что представляла собой Эльстер в те времена? Сохранилось ее описание в дни Битвы народов, оставленное прославленным кавалеристом бароном де Марбо:

«Маленькая речушка Эльстер, которую скорее можно назвать ручьем, настолько узкая и неглубокая, протекает с севера на юг до Лейпцига. Ее долина не имеет крутых берегов, она вьется среди сырых лугов. Эльстер в своем течении разделяется на множество рукавов, которые представляют собой настоящее препятствие для обычных военных операций и требуют постройки и наведения бесконечного количества мостов, чтобы связать друг с другом деревни, расположенные в долине».

Погибло ужасное количество французов, их в упор расстреливали на берегу Эльстера войска коалиции. Особенно усердствовали недавние союзники – саксонцы; даже их короля возмутила подлость собственных подданных. Те солдаты арьергарда, которым не повезло переплыть Эльстер и которым не довелось принять смерть на его берегах и в воде, попали в плен. Потери от несвоевременно взорванного моста сопоставимы с уроном французской армии за время трехдневных баталий в «Битве народов»: число убитых солдат арьергарда оценивается в 13 тысяч, 25 тысяч были пленены, 250 наполеоновских пушек стали трофеями войск коалиции.

Поляки 8‑го корпуса Понятовского в основном были среди тех, кто попал в выше приведенные цифры. Их командир сражался до последней капли крови. На берегу реки он получил пулю в руку, вторая пуля попала в грудь, когда князь уже был в воде – она оказалась смертельной.

По легенде последними словами Понятовского были: «Бог мне поручил честь поляков, Богу я и отдаю ее».

Юзеф Понятовский, прошедший через ад Березины, окончил свой жизненный путь в водах спокойной немецкой речушки. Всего лишь три дня он обладал маршальским жезлом. «Через пять дней, – рассказывает Р. Ф. Делдерфилд, – тело князя нашел рыбак в прибрежном саду. Оно было все еще облачено в шикарную форму, с эполетами, усыпанными алмазами, а в карманах его сорочки находились дорогая табакерка и прочие безделушки. Их с готовностью раскупили попавшие в плен поляки».

Император Александр весьма милостиво обошелся с пленными поляками – все они в скором времени получат свободу. К этому времени герцогство Варшавское, оккупированное царскими войсками, рассматривалось Россией, как личная собственность, а потому Александр пытался задобрить своих неспокойных подданных.

Российский император милостиво разрешил перенести останки Юзефа Понятовского из Лейпцига в Краков. Событие описывает графиня Потоцкая:

«Как только показалась погребальная процессия с прахом князя, дорогу заполнили толпы народа, который бежал навстречу тому, кого считал хранителем национальной славы. Духовенство вышло к городской заставе с большой пышностью и, приняв тело, перенесло его на погребальную колесницу, покрытую горностаевой мантией и украшенную регалиями и гербами. С перевернутыми прикладами за печальной колесницей в мрачном молчании следовали войска. Вдруг совершенно неожиданно, не спрашивая разрешения у начальников, солдаты бросились к лошадям, распрягли их и сами повезли гроб. Так шествие достигло храма Св. Креста, где солдаты передали дорогие останки на руки генералов, которые поставили прах в подземную часовню, откуда его должны были перевезти в Краков, в собор, где погребены наши короли и великие люди».

1814 год

Мир любит сильных и успешных. После Лейпцигской битвы Наполеон таким не был, а потому продолжал терять союзников, друзей, приближенных. Он распрощался с последним контингентом из самых преданных германских союзников – саксонцам, которые по разным причинам не смогли изменить ему, разрешено было удалиться с оружием. Французский император предпочел, чтоб это оружие стреляло в грудь, но не в спину.

В конце 1813 г. войска антинаполеоновской коалиции вышли к Рейну. Наполеон с форсированием этой реки в западном направлении лишился практически всех союзников. Поляки – пожалуй, единственные из европейских народов – продолжали следовать с армией Наполеона и сражаться за него, – даже теперь, когда и французы, уставшие от непрерывных войн на протяжении двух десятилетий, крайне неохотно становились под знамена своего императора.

К предавшему своего благодетеля маршалу Бернадоту присоединился всем обязанный Наполеону – Неаполитанский король Мюрат, женатый к тому же на его сестре – красавице Каролине Бонапарт. «Храбрейший из королей и король храбрецов» после Лейпцигской битвы отправился в свой Неаполь и начал переговоры о союзе с австрийцами. Мюрату не было дела до родной Франции и до того, кто произвел его – недоучившегося семинариста, сына кабатчика из маленького гасконского городка – из простого солдата в маршалы, надел на его голову корону и женил на принцессе.

Терзать слабеющего льва слетались со всех сторон все, когда‑то им обиженные французы. Талантливый французский генерал Моро вернулся из ссылки и воевал против соотечественников в рядах тех, кого несколько лет назад отчаянно бил. Наполеоновский генерал барон Антуан‑Анри Жомини стал вдруг Генрихом Вениаминовичем Жомини; император Александр принял его на службу с чином генерал‑лейтенанта и званием генерал‑адъютанта – в качестве советника русского царя Жомини оказал последнему многие услуги в Заграничном походе.

Все эти напыщенные Талейраны, Прадты…, ставшие богатыми и могущественными благодаря Наполеону, теперь ожидали удобного момента, чтобы изменить ему. Даже солдаты теперь, когда Франция вернулась к границам двадцатилетней давности, не всякий раз дружно кричали «Да здравствует император!», как только Наполеон появлялся в расположении их полков.

Только поляки продолжали хранить верность императору французов, даже когда из передовых отрядов баварского корпуса, ворвавшихся на территорию Франции, стали поступать донесения, что местные жители везде встречают союзников с радостью. Ряды поляков страшно опустошила Лейпцигская битва, но с последними воинственными союзниками Бонапарт не желал расставаться. Дальнейший путь своих соотечественников описывает графиня Потоцкая:

«Наполеону было очень трудно найти заместителя князю Понятовскому, но он не хотел распускать остатки польской армии, рассчитывая при случае ими воспользоваться.

Его выбор пал на князя Сулковского, отличившегося еще в Египте, с именем которого были связаны воспоминания об этой стране, где он обратил на себя внимание Наполеона и приобрел его расположение. Выбор оказался неудачным. Сулковский хотя и отличался храбростью, но не имел ни характера, ни способностей государственного человека. Утомленный долгой и неудачной кампанией, совсем не честолюбивый, он думал только о том, как бы скорее вернуться к жене, которую обожал, совсем не старался поддерживать в солдатах дух и, чувствуя себя не на высоте положения, подал в отставку.

Командование армией было тогда поручено Домбровскому, который когда‑то организовал первые легионы в Италии. Он перешел Рейн у Майнца и остановился в Седане со своим весьма многочисленным отрядом. Генерал де Флао, адъютант императора, получил приказ догнать его для укомплектования кадров. С большим трудом удалось сформировать три полка кавалерии, командование которыми принял на себя граф Пац, а Домбровский, уже больной и старый, остался в Седане для реорганизации пехотного корпуса.

Храбрый граф Пац, тяжело раненный при Краоне, должен был покинуть армию, а тем временем Винцент Красинский по декрету, подписанному 4 апреля 1814 года в Фонтенбло, добился поста генерал‑аншефа польской армии».

На территории Франции поляки все также мужественно сражались за Наполеона, в обреченности которого не сомневались все прежние союзники и даже многие соотечественники. Битва при Краоне была одной из самых кровавых битв на завершающем этапе бесконечных наполеоновских войн. Состоялась она 7 марта 1814 г.

Польские уланы Паца вместе с дивизией Эксельмана находились под началом генерала Нансунти – ему Наполеон поручил хитроумно обойти русские позиции с правого фланга и нанести удар.

У подчиненных Нансунти был хороший проводник – бывший сослуживец Наполеона времен начала его военной карьеры имел поместье недалеко от Краона. Однако плохое состояние дорог не позволило конной артиллерии оказать поддержку кавалерии. В результате многострадальные поляки оказались лишь с пиками и саблями под убийственным градом русской картечи. На левом фланге также остановилось наступление бесстрашного маршала Нея.

Наполеон усилил атаковавшие части подошедшими войсками и вновь приказал возобновить наступление на позиции союзников. Несмотря на ужасные потери, французы продолжали отчаянное движение на практически неприступные позиции русских войск под началом графа Воронцова.

Видя невозможность противостоять бешеному натиску противника, Воронцов приказал отступать. Предварительно русский командующий отправил в тыл все подбитые орудия и раненых, которых удалось вынести с поля боя.

Можно сказать, что Наполеон одержал победу, но ему досталась только вражеская позиция – и цена сомнительного приобретения была необычайно высока. Русские войска потеряли около 5 тысяч человек – треть участвовавших в битве людей. Потери победителей были гораздо выше. В числе раненых, кроме командира польских уланов, были маршалы Виктор и Груши, а также четыре наполеоновских генерала. Всего выбыло из строя 8 тысяч человек. Некоторые дивизии потеряли более двух третей личного состава: например, в 14‑м вольтижерском полку из 33‑х офицеров было убито и ранено 30. Победа французов оказалась пирровой, особенно если учесть, что силы коалиции росли, а истощенная Франция уже не могла непрерывно пополнять солдатами всегда воюющую армию Наполеона.

Весной 1814 г. положение Наполеона было фактически безнадежным, и это понимали не только его враги. Брат французского императора доносил ему из столицы (по словам Богдановича), «что нельзя было найти в Париже тысячу человек, которые решились бы добровольно поступить в армию, и что едва можно было набрать шесть тысяч годных ружей. По его мнению, нельзя было надеяться ни на войска герцога Тарентского (Макдональда), ни на жителей южной Франции, преданных Бурбонам».

В то время как французы всеми силами стремились избежать службы, в марте к действующей армии Наполеона прибыли из Парижа: висленский полк и польский уланский полк в 600 человек.

Жертвенность поляков понять трудно, потому что сам Наполеон не верит в успех и мечтает уже не о победе и мире (его союзники больше не предлагают, либо предлагают на неприемлемых условиях), а о том, как бы достойно покинуть этот мир. 20 марта во время одного из боев французы были опрокинуты блистательной атакой казаков генерала Кайсарова. Дивизия наполеоновского генерала Кольбера столь скоро бросилась отступать, что смяла стоящую позади дивизию Эксельмана – все вместе бросились к мосту. Наполеон в ярости выхватил шпагу и встал на пути многотысячной вооруженной толпы, которая теперь подчинялась исключительно собственному страху. Император, наоборот, напрочь лишившийся не только страха, но и разумного чувства самосохранения, пошел навстречу обезумевшим подданным со словами: «посмотрим, кто из вас осмелится перейти мост прежде меня!»

Императора, несомненно, растоптали бы собственные солдаты, но капризный рок пожелал сохранить своего баловня. «В эту самую минуту появляются головные войска Старой гвардии Фриана, – рассказывает Богданович. – Наполеон быстро проводит своих ворчунов через город и выстраивает их к бою под градом ядер и картечи. Он не избегает опасностей, он ищет смерти. Счастлив был бы он, если бы судьба исполнила его желание! Одна из гранат разрывается у ног его; он исчезает в облаке пыли и дыма; все считают его погибшим, но он соскочив с убитой под ним лошади, садится на другую и снова становится против громящих его батарей. Смерть отказывается поразить его!»

В марте 1814 г. союзники устремились к Парижу, надеясь с взятием этого города закончить всем надоевшую наполеоновскую эпопею. Французские маршалы и генералы один за другим терпели поражения и бежали или пятились назад – в зависимости от скорости движения армий союзников. Впрочем, иногда военачальники огрызались, особенно если под их командованием состояли воинственные поляки.

Наполеоновский генерал Компан пытался остановить наступление войск коалиции на Марне, но силы наступавших и оборонявшихся были не сопоставимы. Компан не смог помешать противнику форсировать реку, но остановился на новой позиции у местечка Кле. Здесь он усилился подошедшими тремя батальонами Молодой гвардии, четырьмястами кирасирами и четырьмястами польскими уланами.

Всего у Компана собралось более семи тысяч человек. Не очень много…, потому что 28 марта через Марну переправилась русско‑прусская Силезская армия; авангарды корпусов Иорка и Клейста уже приблизились к позиции Компана с надеждой на победные лавры. Им‑то первым и досталось от недооцененного противника. По приказанию Компана генерал Винсен с кирасирами и польскими уланами напал на головной прусский батальон, опрокинул его и захватил в плен более 200 человек.

Компан отошел с этой позиции к ближайшему лесу, но его маленькая армия продолжала сражаться. По словам русского историка, прусские батальоны, «направленные в обход правого фланга французской позиции…, потерпели большой урон от анфиладного огня стрелков, занимавших лес Мюло, и вообще неприятель сражался весьма храбро…»

Тем временем началась битва за Париж; французы сопротивлялись недолго, но поляки успели отличиться даже при неудачной защите Парижа. Историк Богданович упоминает один эпизод с их участием:

«Дивизия Бойе, находившаяся в Пре‑Сен‑Жерве, будучи обойдена с тыла, подверглась большой опасности, но атака эскадрона польских улан под начальством ротмистра Зайончека (племянника генерала Зайончека), задержав гвардейских стрелков, способствовала французам уйти в Беллевиль…»

Теснимая прусскими гвардейскими батальонами, дивизия Бойе отступала, бросая артиллерийские орудия. «Несколько взводов польских улан покушались остановить наступление прусаков, но были опрокинуты».

В одной из последних битв наполеоновской эпохи закончил свой боевой путь бригадный генерал Бенедикт Юзеф Лончиньский – родной брат «польской жены» Наполеона, Марии Валевской. В битве при Фершампенуазе, происшедшей 22 марта 1814 года, он попал в плен к пруссакам.

«Спустя три года, когда он возвращался на родину во главе последней группы польских солдат, – рассказывает М. Брандыс, – в конце 1817 года (именно в то самое время, когда Валевская умирала в Париже), он тяжело заболел во Вроцлаве воспалением легких и пролежал несколько месяцев в тамошних госпиталях. Потом его отправили на излечение в Зальцбрунн (ныне Щавно‑Здруй), где он и умер в 1820 году».

На могиле старшего брата графини Валевской была начертана следующая эпитафия:

БЕНЕДИКТ ЮЗЕФ ЛОНЧИНЬСКИЙ

бригадный генерал Польских войск, кавалер Польского Воинского креста, офицер Почетного легиона, командор ордена Обеих Сицилий умер, пребывая на водах в Зальцбрунне августа 7‑го дня 1820 года, жития его было 43 года

Коль поляк волей рока будет в этих местах,

Пусть почтит он слезою сородича прах:

Он лелеял любовь и к добру и к Отчизне,

Сил для них не щадя, сократил годы жизни

Париж был взят союзниками в результате однодневной битвы 30 марта 1814 г. Поляки совершенно бесполезно жертвовали своими жизнями, защищая его. Недаром Наполеон сравнивал этот город с легкомысленной женщиной, которую нельзя оставлять надолго. Парижане встретили завоевателей отнюдь не с ненавистью, но с любопытством, которое не замедлило перерасти в откровенную симпатию. Впрочем, послушаем русского историка, превосходно описавшего трансформацию чувств парижан:

«Войска русские были предметом ненасытного любопытства для обитателей Парижа: все рвались вперед посмотреть на воинов, пришедших с дальнего севера, представленных досужими французскими публицистами, в угоду Наполеону, в виде грубых варваров, татар пустыни, людоедов, находивших вкус в детском мясе. И потому неудивительно, что многие из французов, и теперь не обладающих глубокими сведениями в этнографии, воображали, за полвека пред сим, увидев русских существами едва имеющими человеческий образ, полудикими, в странной одежде, говорящими языком, непонятным для образованных наций. Но вместо всего этого поразили их: красота русских мундиров, блеск оружия, здоровый вид и бодрость солдат, учтивость офицеров, остроумные ответы их на французском языке. Сначала парижане принимали их за эмигрантов, но вскоре убедившись в противном, стали передавать с удивлением весть о невероятных свойствах нежданных гостей своих. На всяком шагу были слышны похвалы кротким победителям; женщины из окон и с балконов махали белыми платками; во всем Париже раздавались восклицания: «Да здравствует Александр! Да здравствуют русские! Да здравствуют союзники» Да здравствует Вильгельм!» Во время парада парижанки, желая удобнее видеть государя, просили русских офицеров, состоявших в Его свите, сойти с лошадей и становились либо садились на седла. Государь, заметив эти проделки, указал на них князю Шварценбергу, который с улыбкой сказал: «Лишь бы не похитили этих сабинок».»

Все окружение Наполеона понимало дальнейшую бесполезность новых жертв и желало только мира. Понимал собственную обреченность и французский император, но как деятельный человек, в ожидании посланного для переговоров с союзниками Коленкура, он принялся переформировывать свою потрепанную немногочисленную армию. Если французы толпами дезертировали по домам, то полякам бежать было некуда. Из всех оставшихся на французской службе поляков была сформирована дивизия под началом генерала Красинского.

Даже бесстрашный маршал Ней, привыкший являть чудеса мужества в самых безнадежных ситуациях, понял, что дальнейшая война совершенно бессмысленна. Как рассказывает Богданович, «…маршалы, возбужденные сочувствием множества генералов и офицеров, решились идти к Наполеону и требовать от него отречения от престола. Лефевр, Удино, Ней, войдя к нему в кабинет, нашли там Бертье, Коленкура, Маре и других высших сановников империи. Маршалы были грустны и не смели сказать ни слова, но Наполеон сам, догадываясь о их намерениях, спросил – не имеют ли они каких известий из Парижа? «Имеем, и весьма плохие», – отвечал Ней».

Союзники обошлись с Наполеоном весьма милостиво, учитывая масштаб бедствий, доставленных им Европе: бывшему французскому императору позволили удалиться на остров Эльбу и даже взять с собой небольшое войско, составленное из добровольцев.

«Тщетно наши соотечественники ходатайствовали о разрешении последовать за Наполеоном в изгнание, – пишет графиня Потоцкая. – Тронутый их преданностью в то время, когда все кругом, казалось, было полно измены, он выбрал тридцать поляков, которые под начальством Жермановского отправились на Эльбу».

Наполеоновские маршалы, а за ними и войска присягали Бурбонам. Поляки, остававшиеся на французской службе, служить королю не пожелали; они предпочли вручить свою дальнейшую судьбу в руки самого великодушного врага – российского императора Александра. На этот раз они не ошиблись в своем выборе.

11 апреля 1814 г. был составлен трактат, подписанный союзниками – с одной стороны, с другой – уполномоченными поверженного французского императора. Сей договор определял судьбу Наполеона и членов его многочисленного семейства, ставших по воле случая королями и королевами, принцессами… Среди прочего, мирный трактат в самом конце, в п. 19, позаботился и о многострадальных поляках:

«Польским войскам, состоящим на службе во Франции, предоставлено возвратиться в свое отечество с оружием и обозами, в ознаменование их заслуг. Офицеры, унтер‑офицеры и солдаты сохранят полученные ими знаки отличия и положенные по ним пенсии».

Судьба герцогства Варшавского

Закончилась эпоха Наполеоновских войн. Страны начали возвращаться к собственным границам; иные немного увеличили свою территорию по праву победителей, другие что‑то потеряли. Только поляки оставались в подвешенном состоянии, и оно ввергало нацию в очередную нервозность. Рассказывает участник заграничных походов А. Ф. Раевский:

«Теперь умы поляков в страшном волнении; неизвестность терзает их. Все герцогство Варшавское разделено на области и округи, управляемые российскими чиновниками. Наполеон не существует более – по крайней мере, в мире политическом; король Саксонии – в плену: все взоры со слезами надежды обращены на императора России. Главная квартира генерала Барклая де Толли, главнокомандующего нашей армией, находится в Варшаве, все крепости заняты русскими. Жители ждут решительного приговора Конгресса Венского – и более всего боятся раздробления страны своей.

Бедность и нищета жителей дошла до невероятной степени…»

Оставшись без Наполеона, поляки невольно склонялись к русским, вернее, склоняло их великодушие противника. В Пулавах, имении князей Чарторыжских, Раевский познакомился с Михайловским. «Тесть его, генерал Каминский, – пишет в мемуарах русский офицер, – в плену у русских, но в письмах своих он так много превозносит снисходительность и человеколюбие неприятелей, так доволен местом своего пребывания (он находился в Белой Церкви), что дочь его поневоле должна была считать русских друзьями».

Русские тщательно заботились о том, чтобы оккупация Польши прошла незаметно, без видимых потрясений. Именно так пятьсот лет назад земли Западной Руси оказались под властью литовских князей. Опыт столетий свидетельствовал, что мятежный народ может покорить отнюдь не сила и угнетение, но добро и великодушие. Вспоминает епископ Бонавентура Буткевич:

«Когда Варшавское герцогство было занято русскими войсками, не произошло в нем значительной перемены: оставлено было прежнее правительство, с той только разницей, что в Варшаве вместо государственного совета, был учрежден временный совет, а в департаментах и уездах установлена должность окружного начальника, которому по преимуществу принадлежала полицейская власть. Русские солдаты соблюдали строжайшую дисциплину; безопасность лиц и имущества были вполне обеспечены; повсюду в крае водворился полнейший порядок».

В 1815 г. герцогство Варшавское отошло к России – территория его стала своеобразным призом русскому оружию, внесшему наибольший вклад в дело освобождения Европы от власти Наполеона. Пожалуй, для поляков было бы лучше, если бы их земли целиком оказались под скипетром российского царя. Однако недавние союзники по антинаполеоновской коалиции не могли позволить России проглотить весь польский пирог; Александр был вынужден уступить Австрии древнюю польскую столицу – Краков, а Торн и Познань отошли к Пруссии.

Героическая борьба поляков не увенчалось успехом. Хотя… От своего недавнего врага – русского царя Александра поляки получили даже больше, чем от «друга» Наполеона.

Российский император относился к поверженным народам с тем великодушием, которое мог себе позволить властитель великой непобедимой державы; Александр имел возможность быть добрым христианином, потому как Господь достаточно строго наказал всех врагов России. В речи к русским воинам, которые стояли на берегу Рейна и готовились перейти на французскую землю, Александр произнес:

«… Неприятели, вступив в средину Царства Нашего, нанесли нам много зла, но и претерпели за оное страшную казнь. Гнев Божий поразил их. Не уподобимся им: человеколюбивому Богу не может быть угодно бесчеловечие и зверство. Забудем дела их; понесем к ним не месть и злобу, но дружелюбие и простертую для примирения руку. Слава россиянина низвергать ополченного врага, и по исторжении из рук его оружия благодетельствовать ему и мирным его собратьям».

Поляки в полной мере испытали на себе доброту и благородство русского царя.

Герцогство Варшавское стало Царством Польским, и в составе Российской империи находилось на особом положении.

Войны в те времена еще хранили дух рыцарского благородства. После битв врагов не добивали и не бросали в концентрационные лагеря, но лечили вместе со своими солдатами и по выздоровлении они отправлялись на родину. После ожесточенной войны наступал мир, а вместе с ним исчезала ненависть между воюющими народами – разумеется, до следующей войны.

Русскому царю в благородстве по отношению к поверженным противникам, пожалуй, не было равных. Мы не будем вспоминать, как он танцевал вместе с недавними врагами на баллах в Париже, нас интересует, как Александр обошелся с поляками, посвятившими свою жизнь делу освобождения Польши.

Покориться обстоятельствам и перейти на службу к победителю отнюдь не считалось предательством. Ян Генрик Домбровский навсегда остался для поляков героем. Его имя упоминается в польском государственном гимне, который родился в 1797 г. – тогда он назывался «Мазуркой Домбровского» или «Песней польских легионов в Италии». Пожалуй, это высшая награда, которая только может быть поднесена благодарным народом генерал‑поручику, возглавившему польские легионы в далеком 1797 г.:

Домбровский сражался за Наполеона до тех пор, пока сам Наполеон не перестал сражаться и не капитулировал – то есть закончил войну самый знаменитый польский легионер в 1814 г. А после вернулся на родину, получил уже от российского императора чин генерала от кавалерии и был назначен сенатором Царства Польского. В 1816 г. Ян Генрик Домбровский вышел в отставку; человек, вся сознательная жизнь которого прошла на войне, умер в возрасте 62 лет в собственном польском имении.

С нашим нынешним менталитетом такое трудно понять и принять, но большинство поляков и литовцев, ожесточенно сражавшихся в корпусах, дивизиях и полках Наполеона до самого конца, заняли виднейшие посты не только в царстве Польском, но и в Российской империи. Назовем несколько фамилий, снабдив их краткой биографической справкой.

Зайончек Юзеф (1752–1826 гг.) – польский и французский генерал, первый наместник Царства Польского.

В 70‑х г. XVIII в. участвовал в Барской конфедерации, боровшейся против России. После ее поражения в 1774 г. с группой офицеров перебрался на Балканы, чтобы принять участие в войне с Россией на стороне Турции. Их намерениям помешало поражение Турции и наступивший мир. Затем Зайончек некоторое время служил во французской армии.

В польско‑русской войне 1792 г. Зайончек принял участие в чине генерал‑майора и отличился в битве под Зеленцами.

Активно участвовал в восстании 1794 г. Т. Костюшки. За битву под Рацлавицами был произведен в генерал‑лейтенанты. После пленения Т. Костюшки непродолжительное время исполнял обязанности главнокомандующего повстанческой армии.

После взятия Варшавы русскими войсками, Зайончек бежал в Галицию, где был арестован австрийцами и около года провел в заключении. После освобождения в 1795 г. уехал во Францию, и в течение 17 лет воевал в различных французских подразделениях, либо в польских легионах под сенью французского орла.

Зайончек сражался в Италии и принимал участие в Египетской компании. В 1797 г. Наполеон произвел его в бригадные генералы, в 1802 г. он уже дивизионный генерал.

Зайончек принимал участие в Московском походе Наполеона, во время переправы через Березину потерял ногу, 10 декабря 1812 г. в Вильно был взят в плен.

Теперь уже российский император Александр I производит Зайончека в генералы от инфантерии и в 1815 г. назначает наместником Царства Польского, в 1818 г. возводит в княжеское достоинство.

Рожнецкий Александр (1774–1849 гг.) – сын генерального директора почт Речи Посполитой.

Участвовал в восстании 1794 г. В марте 1799 г. Рожнецкий поступил на службу к Наполеону, в Итальянский легион. В 1800 г. произведен в полковники. Во время Итальянской кампании Рожнецкий принимал участие во всех сражениях под начальством генералов Моро, Жубера, Сен‑Сира, маршала Массены и Жозефа Бонапарта; был серьезно ранен.

Рожнецкий также участвовал во всех войнах Наполеона с 1805 по 1813 год (за исключением Испанской кампании), командуя с 1809 г. кавалерийской бригадой. В 1810 г. произведен в дивизионные генералы. В 1810–1812 гг. он получает должность главного инспектора кавалерии герцогства Варшавского, а также является одним из руководителей военной разведки. Дважды награжден орденом Почетного легиона.

Кампанию 1812 г. встретил командиром 4‑й легкой кавалерийской дивизии в составе 4‑го кавалерийского корпуса генерала Латур‑Мобура. В июне 1812 г. Рожнецкий соединился с 5‑м корпусом Понятовского и участвовал в преследовании 2‑й русской Западной армии. Дивизия Рожнецкого потерпела поражение в боях с казачьим корпусам М. И. Платова при Мире и Романове. Участвовал в Бородинской битве, был ранен.

В 1813 г. он получает должность начальника штаба польского корпуса. В «Битве народов» под Лейпцигом Александр Рожнецкий получает ранение и попадает в плен. Освобожден по приказу Александра I. Рожнецкий стоял у истоков создания армии Царства Польского. В 1815–1830 гг. занимал различные высокие должности в армии Царства Польского, возглавлял тайную полицию.

В начале восстания в ноябре 1830 г. бежал вместе с наместником Польши великим князем Константином Павловичем и заслужил ненависть поляков. После восстания Рожнецкий получил чин генерала от кавалерии и стал членом Государственного совета. В 1839 г. вышел в отставку.

Солтан Станислав (1756–1836 гг.) – происходил из древнего шляхетского рода.

С 1881 г. генерал‑майор войска ВКЛ, с 1787 г. староста Слонимский, с 1790 г. подкоморий ВКЛ.

Во время работы Четырехлетнего сейма (1788–1792 гг.) принадлежал к партии патриотов, активно поддержал принятие Конституции Речи Посполитой 3 мая 1791 г.

Принимал активное участие в подготовке восстания 1794 г. в Новогрудском воеводстве. Был арестован накануне восстания, выслан в Минск, затем в Смоленск, а в 1795 г. причислен к 1‑й категории преступников и сослан в Казань. Освобожден в 1797 г. императором Павлом I.

В 1806–1807 гг. вместе с полковником Ф. Потоцким занимался подготовкой антироссийского восстания в белорусско‑литовских губерниях. В 1807 г. в Тильзите этот план восстания был представлен Наполеону, но последний его не принял.

Наполеон не забыл о желании Солтана освободить ВКЛ от российской власти; 1.07.1812 г. указом французского императора Солтан назначается председателем Комиссии Временного правительства ВКЛ. Одновременно он возглавлял комитет продовольствия и магазинов, а также входил в состав комиссии, занимавшейся решениями вопроса конфискованных российскими властями имений.

В декабре 1812 г. вместе с правительством ВКЛ эвакуировался в Варшаву, затем в 1813 г. перебирается в Краков и Дрезден. В июле 1813 г. Комиссия Временного правительства ВКЛ распускается. В это время Солтан награждается орденом Почетного легиона и продолжает отступать вместе с французской армией. После занятия Парижа войсками антинаполеоновской коалиции, получает право свободного возвращения на родину. В апреле 1814 г. Станислав Солтан амнистирован и получил обратно конфискованные имения – более 5300 десятин земли. Политической деятельностью больше не занимался.

Сераковский Юзеф (1765–1831 гг.) – исследователь славянских древностей.

В 1789 г. служил секретарем посольства Речи Посполитой в Швеции. В 1812 г. занимает должность председателя комитета финансов в созданной Наполеоном Комиссии Временного правительства ВКЛ.

С 1815 г. член Госсовета Царства Польского.

Коссаковский Юзеф (1757–1829 гг.) – еще один член наполеоновского правительства ВКЛ.

Активный участник подготовки восстания 1794 г., член отдела безопасности Виленского повстанческого совета. В 1812 г. генеральный секретарь Комиссии Временного правительства ВКЛ. За свой счет сформировал в Вильно полк литовских стрельцов – около 200 человек. С декабря 1812 г. по 1815 г. находится в эмиграции. В 1817 г. получает должность инспектора правительственной комиссии школ Царство Польского.

Брониковский Миколай (1767–1817 гг.) – польский и французский генерал.

Сражался против русский войск в 1792 г., участник восстания Т. Костюшко, произведен в бригадные генералы. С 1808 г. на службе герцогства Варшавского, командир 4‑го полка Висленского легиона.

С 1810 г. перешел на французскую службу в чине бригадного генерала. Сражался в Испании под началом маршала Сюше. Отозван из Испании накануне Московского похода Наполеона. 7 июля 1812 г. назначен Минским губернатором. 21 ноября 1812 г. был ранен при попытке отбить предмостное укрепление Борисова с целью обеспечить переправу армии Наполеона через Березину. С февраля 1813 г. командовал бригадой в польской дивизии генерала Жирара, летом – под его начало отдана 2‑я бригада 6‑й дивизии корпуса маршала Виктора. Был дважды тяжело ранен, взят в плен русскими под Лейпцигом.

В мае 1814 года принял присягу королю Людовику XVIII, но вскоре оставил французскую службу в чине дивизионного генерала и поступил в армию Царства Польского.

Ни одна территория в составе российской империи не пользовалась такими правами, как присоединенное в 1815 г. Царство Польское, и ни один народ многонациональной России не имел столько прав и свобод, как поляки.

Вскоре после образования Царство Польское получило Конституцию. В 1820 г. для польских крестьян барщину заменили оброком – фактически они обрели личную свободу, тогда как российские крестьяне избавились от крепостного рабства только в 1861 г. Царство Польское чеканило собственную монету, имело свое войско, и наконец, 17 марта 1818 г. сам император Александр открыл заседание первого польского сейма. Экономическое положение Царства Польского довольно скоро весьма улучшилось после разорений, произведенных войной; в Варшаве открылся университет и ряд других высших учебных заведений…

Все было хорошо в Царстве Польском, но только никуда не исчезли мечты поляков о великой независимой Речи Посполитой – от моря до моря. И в благодарность за заботу российская корона в 1830–1831 гг. получила восстание своих подданных.

Хотя… Чувство благодарности было ведомо полякам. Отметим некоторые закономерности: почти все выжившие участники восстания 1794 г., потопленного в крови А. В. Суворовым, приняли сторону Наполеона и сражались под его началом. Восстание 1830–1831 гг., наоборот, не поддержали те, которые яростно сражались за Наполеона – не только в 1812 г., а начиная с первых легионов в Италии и заканчивая Ватерлоо. (Разумеется, за исключением единиц – исключения есть везде, даже в самых железных правилах.) Добыть свободы пыталось уже следующее поколение поляков, а предыдущее поколение бунтарей было окончательно покорено добротой Александра I. Поразительно, но люди бесстрашные, с юных лет сражавшиеся против России, терпеливо сносили ненависть соотечественников, но не смогли ответить злом на добро.

Заключение

После восстания поляков 1830–1831 гг., Россия сменила пряник на кнут. Широкая автономия Царства Польского приказала долго жить. Всей польской жизнью отныне распоряжался российский наместник граф Паскевич. Обнародованный 26 февраля 1832 г. Органический статут упразднил и польское войско, и сейм; вместо польского злотого начал ходить российский рубль, воеводства были преобразованы в губернии, неблагонадежных поляков на государственных должностях сменили российские чиновники.

Кнут ненадолго угомонил мятежных поляков. В 1861–1863 гг. новое восстание потрясло основы российского владычества в Царстве Польском. Как и следовало ожидать, оно было подавлено. Остается лишь удивляться упрямству поляков, пытавшихся в одиночку вырваться из‑под власти величайшего государства, о которое разбились мечты талантливейших военачальников: Карла XII, Наполеона I и множества более мелких.

Митрополит Вениамин Федченков пытался разобраться в польском характере и нашел значимую черту, которая не позволяла этому народу терпеть над собой чужую власть:

«Это так называемый "ГОНОР", а переводя на русский язык, – гордость, и притом не очень еще и глубокую, а поверхностную, быструю, вспыльчивую, но постоянно возгорающуюся. Чтобы сослаться опять на самих поляков, приведу по памяти беседу бывшего маршала, главнокомандующего Польской армией, генерала Смиллого‑Рыдза (Рыдз‑Смиглы) с американской корреспонденткой, притом перед самой почти войной… Была даже и фотография в газетах… Она спрашивает его по поводу возможной войны с немцами.

Он, с улыбкою уверенности, отвечает ей, что поляки будут сражаться во всяком случае, хотя бы остались одни, без всяких союзников. Почему же? Потому, – разъясняет ей маршал, – что у человека есть нечто такое, что выше не только земных расчетов, не только жизни, но даже и самого Отечества. Что же это такая за ценность? Может быть, наконец, вера, католицизм, спасение души, за которые люди шли на костры, на зверей? Нет, – с улыбкою отвечает вождь (ведь не простой рядовой, а военный и идейный вождь, преемник создателя Польши, Пилсудского), – это гонор, – по‑польски, вероятно, было сказано слово честь…»

Митрополит приводит размышления и другого поляка – некоего Мстислава Годлевского:

«Под влиянием внешних обстоятельств мы привыкли увлекаться фантазией и обманывать себя, как бы нарочно. К сожалению, даже и доселе, – пишется в польской газете "Нива" за 1872 год, – мы неохотно взвешиваем условия нашего быта трезвым рассудком; любим преувеличивать свои силы и достоинства, рассчитывать на счастливую случайность и на несуществующую мощь; а, наконец, выжидать, сложа руки, лучших времен.

И сколько уже раз испытывали мы горькие разочарования!» Он же написал про русских совсем иное: "Даже и заклятый враг не может не признать за русскими политического смысла. Это – их несомненный дар". "А нас, – говорит неизвестный автор польской рукописи, – Господь Бог наделил… великим качеством – геройством; но не даровал нам другого качества: политического благоразумия и повиновения своим властям; сам же народ потерял в себе совесть».

Действительно, русские всякий раз благородно обходились с терпевшими поражения поляками, так ни один победитель не поступает с завоеванным народом. И православный митрополит, вроде бы справедливо, высмеивает польский гонор и возмущается неблагодарностью их. Но, что поделаешь… Не могут они терпеть над собой чью‑то власть – пусть даже самую милосердную. Поляки могут утратить независимость, на время растеряться (кому‑то покажется – смириться), но все равно в один прекрасный момент они восстанут и дружно примутся искать свою свободу, пусть даже противник будет в сотни раз сильнее их.

Православный митрополит традиционно неприязненно относится к католикам, и польская гордыня вызывает у него лишь иронию:

«…И куда бы вы ни обратились, что бы вы ни читали, везде вы слышите это несчастное губительное слово – гордость, честь… Вспоминается мне один факт из прошлой жизни, рассказанный поляком, не подписавшим своей фамилии из‑за боязни навлечь на себя гнев братьев. "Важнейшим сословием в Польше было, – так начинает автор свою польскую рукопись, – сословие шляхетское"… Это всякому известно. Подтверждать не нужно.

"Храбрость перешла в кастовую гордыню… выработался деспотизм шляхты: всякий в своем поместье хотел быть и… был почти был королем". Все это известно. Но вот подробность. Обедневшие шляхтичи поступали к богатым магнатам на службу. За провинности те наказывали их, даже секли. Но шляхтича "секли на ковре; так как бить шляхтича на голой земле считали оскорблением"… Факт почти невероятный у нас, да и у других. А поляку это, вероятно, нравилось».

Но так ли плох польский гонор? Его презирают и ненавидят соседи, но именно он позволил народу сохраниться, не раствориться в чужих этносах, не быть стертым с лица земли по примеру соседних прусов.

В 1918 г. на волне Октябрьской революции и неудачно завершающейся для Германии I‑й Мировой войны поляки вернули, наконец, себе независимость. 11 ноября 1918 г. восставшие поляки разоружили немецкий гарнизон в Варшаве. Царство польское избавилось от немецкой оккупации, и не было даже и речи, чтобы оставаться далее в составе России этому самому западному региону империи. В. И. Ленину пришлось признать де‑факто потерю высокоразвитой окраины, потому как если полякам не дать свободы, они возьмут ее сами, воспользовавшись тяжелым положением России. Ненадежный член был отрезан, но втянуть Польшу в орбиту старшего брата желание не пропало… Первая попытка Советской России была крайне неудачной. Результатом Советско‑польской войны стало поглощение Польшей Западной Белоруссии и Западной Украины.

После II‑й Мировой войны Советский Союз взялся помочь в строительстве социализма странам Восточной Европы, которые освободила от фашизма Советская Армия. В Польше, в результате сложных манипуляций к власти пришла просоветская Польская объединенная рабочая партия. Чтобы задобрить поляков, в 1945 г. Советский Союз подарил им Белостокскую область, от Германии к Польше отошли: южная часть Восточной Пруссии, Померания, Нижняя Силезия и часть Бранденбурга.

В 1948 г. с помощью Советского Союза было подавлено вооруженное сопротивление оппозиционной Армии Краевой. И все равно, как‑то неуютно Польша чувствовала себя в социалистическом лагере. Оппозиция в ней никогда не переводилась, возникая среди самых разных слоев и групп населения – и даже на самом высоком уровне.

Трансформация политических взглядов Владислава Гомулки необычна, но, пожалуй, закономерна для поляка. Старый коммунист (с 1926 г.) приговоренный в довоенной Польше к четырем годам тюрьмы, отсидевший половину срока, мечтал построить справедливое социалистическое государство на польской земле. В середине 30‑х г. Гомулка повышает свое политическое образование в Москве. В 1939 г. он в составе добровольческой рабочей бригады защищает польскую столицу от гитлеровских войск, а после ее капитуляции бежит на восток. В изгнании начинается стремительный рост его политической карьеры: в 1941 г. Гомулка становится членом ВКП (б), в 1942 г. входит в ЦК недавно образованной Польской рабочей партии (ПРП), а в 1943 он уже генеральный секретарь ПРП.

В освобожденной Польше Владислав Гомулка – заместитель премьер‑министра и министр по делам возвращенных территорий. Первые годы он строил у себя в стране социализм по точному образу и подобию социализма у восточного соседа – за что и получил кличку «Маленький Сталин». Но…

В 1948 г. Гомулка уже отстаивает идею индивидуального польского пути к социализму. Он был снят со всех государственных и партийных постов, признал свои «ошибки», снова ошибался и даже с июля 1951 г. до 1954 г. содержался в тюрьме.

Но остальной Польше также не понравился социализм старшего брата; в октябре 1956 г Владислав Гомулка избран первым секретарем ЦК ПОРП и наконец‑то занялся строительством своего польского социализма. У Польши была своя аграрная политика, не предусматривающая сплошной коллективизации; у власти и церкви сложились хорошие отношения; в общем, дышалось в Польше гораздо свободнее, чем в Советском Союзе.

В 1970 г. Владислав Гомулка был смещен с поста генерального секретаря ПОРП, однако отличительные черты польского социализма остались.

В начале 80‑х г. XX в. с экранов телевизоров, со страниц газет к нам пришли польские фамилии Куронь, Михник, Лех Валенса и первый в Восточной Европе неподконтрольный государству профсоюз «Солидарность». Их клеймили позором, как предателей социализма, прихвостней капиталистического Запада. Что в Польше не все так, как у нас, мы немного знали: в старые брежневские времена мы с удивлением слышали, что у соседей нет колхозов, и в большинстве своем земля находится в частной собственности, что руководит страной не компартия, и партия у них не одна, и что в костелах у них не зерносклады либо музеи атеизма, как у нас, а молятся прихожане… Более всего удивило не наличие в Польше людей, которые недовольны властью; вызвало изумление то, что о них заговорили в Советском Союзе, а не замолчали, как обычно. Но это был уже случай с шилом в мешке, которое утаить невозможно – оставалось только вопить, что польские ренегаты поступают очень плохо.

Как ни удивительно, однако с этого свободного профсоюза на судоверфи Гданьска начался распад социалистической системы, а затем и обратная трансформация стран социалистического лагеря в капиталистический. Волна забастовок и других акций прошла по всей Польше с протестом на увольнение простого электрика – Леха Валенсы – с Гданьской судоверфи. А в результате изменился весь мир. Исчезли гигантские межгосударственные образования: СЭВ (Совет экономической взаимопомощи) – претендовавший на роль Евросоюза в Восточной Европе – распущен в 1991 г.; Организация Варшавского договора с общей армией в 7,5 млн. человек в 1985 г. – соперничавшая с блоком НАТО – также прекратила свою деятельность в 1991 г., причем бывшие социалистические страны Восточной Европы оказались в блоке НАТО.

Польшу с распростертыми объятиями встретили в Евросоюзе, и теперь поляки доставляют немало хлопот объединенной Европе. Потому что у Польши всегда есть собственное мнение, и оно часто отличное от мнения Брюсселя. Развалить Евросоюз (как ранее социалистическую систему) у поляков может и не получится, но они не будут расселять у себя толпы эмигрантов по требованию Брюсселя – это точно!

Только Наполеону поляки остались преданными до конца. Хотя… если б международная коалиция не поставила под Ватерлоо точку на эпопее Корсиканца, то их отношения могли принять неожиданный оборот. Можно не сомневаться, поляков не удовлетворило бы положение герцогства Варшавского под властью саксонского короля, а у Наполеона не имелось даже плана восстановления Польши. Причем, поляки мечтали о Польше от моря до моря – никак не уступавшей по территории Франции. Впрочем, история не терпит сослагательного наклонения – если она не альтернативная. История – это то, что было, а вовсе не то, что могло бы быть, если…

Источники

• Адриен Жан Батист Франсуа Бургонь. Мемуары наполеоновского гренадера. (пер. Виктор Пахомов). Интернет‑ресурс: https://www.litres.ru/adrien‑zhan‑batist‑fransua‑burgon/memuary‑napoleonovskogo‑grenadera/chitat‑onlayn/

• Акты, документы и материалы для политической и бытовой истории 1812 года. Том первый. СПб., 1909.

• Беларусь и война 1812 года: Документы / сост. А. М. Лукашевич, Д. Л. Яцкевич. Минск, 2011.

• Бенкендорф А. Х. Воспоминания о кампании 1812 года. // Письма русского офицера: мемуары участников войны 1812 года. М., 2012.

• Буткевич Б. Воспоминания епископа Буткевича: вторжение французов в Россию в 1812 г. Перев. с польск. Е. И. Гилюс // Русская старина. Т. XIV. СПб., 1875.

• Глинка Ф. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием Отечественной и заграничной войны с 1812 по 1814 год. М., 1870.

• Давыдов Денис Васильевич. Дневник партизанских действий 1812 года./ Д. Давыдов; Записки кавалерист девицы / Н. Дурова; сост., предисл., примеч. Л. И. Емельянова. Л., 1985.

• Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. Таллин‑Москва, 1994.

• Ермолов А. П. Мемуары. // Письма русского офицера: мемуары участников войны 1812 года. М., 2012.

• Записки Грязева, сподвижника Суворова в 1799 году. // Русский вестник, № 6. 1890.

• Зотов Рафаил Михайлович. Рассказы о походах 1812‑го и 1813‑го годов прапорщика санкт‑петербургского ополчения.

• Из записок барона Дедема. // Русская старина. Т. 103, № 7. СПб., 1900.

• Лажечников И. И. Походные записки русского офицера. М., 2013.

• Малоярославецкое сражение 12/24 октября 1812 года. Документы. Воспоминания. Дневники. Письма. Калуга, 2012.

• Мемуары генерала барона де Марбо. М., 2005.

• Мемуары графини Потоцкой. (1794–1820). С портретами и указателем собственных имен. Перевод с франц. А. Н. Кудрявцевой. Книгоиздательство «Прометей» Н. Н. Михайлова, Спб., 1912.

• Муравьев Н. Н. Воспоминания. // Русский архив. 1885. Кн. III.

• Наполеон Бонапарт. Египетский поход. Мемуары императора. (Текст из книги: Наполеон. Избранные произведения. М., 1956.)

• Политическая и военная жизнь Наполеона. Сочинение генерал‑адъютанта барона Жомини. М., 2012.

• П. С. Пущин. Дневник 1812–1814 годов. А. В. Чичерин. Дневник 1812–1813 годов (сборник). М., 2012.

• Раевский А. Ф. Воспоминания о походах 1813 и 1814 годов.

• Сегюр Ф.‑П. де «Поход в Россию». Записки адъютанта императора Наполеона I. Пер. с фр. Н. Васина, Э. Пименовой. Смоленск, 2003.

Французы в России. 1812 г. По воспоминаниям современников‑иностранцев. Сборник составлен А. М. Васютинским, А. К. Дживелеговым и С. П. Мельгуновым. М., 1912.

• Цезарь Ложье. Дневник офицера Великой Армии в 1812 году. М., 2005.

• Эжен Лабом. От триумфа до разгрома. Русская компания 1812‑го года. (пер. Виктор Пахомов). Интернет‑ресурс: https://www.litres.ru/ezhen‑labom/ot‑triumfa‑do‑razgroma‑russkaya‑kampaniya‑1812‑go‑goda/

Литература

• Богданович М. История Отечественной войны 1812 года, по достоверным источникам. Составлена по высочайшему повелению, т. 1. СПб., 1859.

• Богданович М. История Отечественной войны 1812 года…, т. 2. СПб., 1859.

• Богданович М. История Отечественной войны 1812 года…, т. 3. СПб., 1860.

• Богданович М. История войны 1813 года за независимость Германии, по достоверным источникам. Составлена по высочайшему повелению, т. 1. СПб., 1863.

• Богданович М. История войны 1813 года за независимость Германии…, т. 2. СПб., 1863.

• Богданович М. История войны 1814 года во Франции и низложения Наполеона I, по достоверным источникам, т. 1. СПб., 1865.

• Богданович М. История войны 1814 года во Франции и низложения Наполеона I…, т. 2. СПб., 1865.

• Брандыс М. Адъютант Бонапарта. М., 1975.

• Брандыс М. Мария Валевская. М., 1975.

• Бутурлин Д. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812‑м году. Часть первая. СПб., 1837.

• Бутурлин Д. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812‑м году. Часть вторая. СПб., 1838.

• Верещагин В. Наполеон I в России. Тверь, 1993.

• Делдерфилд Р. Ф. Крушение империи Наполеона. М., 2001.

• Массон Ф. Наполеон и женщины. М., 1912.

• Михайловский‑Данилевский А. И. Описание Отечественной войны 1812 года. Часть первая. СПб., 1843.

• Михайловский‑Данилевский А. И. Описание Отечественной войны 1812 года. Часть вторая. СПб., 1843.

• Михайловский‑Данилевский А. И. Описание Отечественной войны 1812 года. Часть третья. СПб., 1843.

• Михайловский‑Данилевский А. И. Описание Отечественной войны 1812 года. Часть четвертая. СПб., 1843.

• Михайловский‑Данилевский А. И. Описание похода во Францию в 1814 году. Часть первая. СПб., 1836.

• Михайловский‑Данилевский А. И. Описание похода во Францию в 1814 году. Часть вторая. СПб., 1836.

• Мицкевич А. Пан Тадеуш. Пер. Н. Берг. Варшава, 1875.

• Мiцкевiч А. Пан Тадэвуш, або Апошні наезд у Літве: Шляхец. гісторыя 1811–1812 гг. у 12‑ці кн., вершам / [Пер., камент. Я. Семяжона; Маст. В. Шарангович]. Мн., 1985.

• Нересов Я. Маршалы Наполеона Бонапарта. М., 2012.

• Соловьев С. М. История падения Польши. Восточный вопрос. М., 2003.

• Федченков В. Духовный лик Польши. «Наш современник». № 9, 2004.

Оглавление

Предисловие Легионы Яна Домбровского Египет и Сан‑Доминго Польская игра Наполеона Новые легионы Сомо‑Сьерра Графиня Валевская Князь Понятовский Наполеон на землях Великого княжества Литовского Жизнь Литвы во французские времена Неправильная война Бородино Москва в огне Неизвестный театр военных действий Русскоязычные солдаты Наполеона Мужество сильнее смерти Отступление Великой армии Достойный соперник Дениса Давыдова Война на белорусских землях Домбровский в битве за спасительный мост Березина «Польские бойцы обессмертили себя в наших рядах…» Тень Великой армии Шварценберг и Ренье покидают белорусские земли Ключи от Варшавы Сила крепости не в стенах, а в мужестве гарнизона С прапорщиком Зотовым от Вильно к Данцигу Последняя битва маршала Понятовского 1814 год Судьба герцогства Варшавского Заключение Источники Литература