Кукла на цепочке (fb2)

Кукла на цепочке [litres, сборник][Puppet on a Chain] (пер. Оксана Мирославовна Степашкина, ...) 6097K - Алистер Маклин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Алистер Маклин Кукла на цепочке Романы

Alistair MacLean PUPPET ON A CHAIN

First published in Great Britain by Collins 1969

FLOODGATE

First published in Great Britain by William Collins Sons & Co. Ltd 1983

WHEN EIGHT BELLS TOLL

First published in Great Britain by Collins 1966

SANTORINI

First published in Great Britain by Collins 1986

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Кукла на цепочке

Посвящается Фреду и Айне

Глава 1

– Через несколько минут наш самолет совершит посадку в Амстердаме, в аэропорту Схипхол. – Голландская стюардесса объявила это медовым, начисто лишенным акцента голосом – точно такие же голоса звучат на десятке европейских авиалиний. – Будьте любезны, пристегните ремни и погасите сигареты. Мы надеемся, что полет доставил вам удовольствие, и уверены, что вам понравится пребывание в Амстердаме.

В пути я перекинулся со стюардессой парой слов. Как оказалось, эта обаятельная девушка смотрит на жизнь с неоправданным оптимизмом. По крайней мере дважды я с ней не согласился: полет не доставил мне никакого удовольствия, и я не жду, что мое пребывание в Амстердаме будет приятным. Что касается авиарейсов, то вот уже два года они для меня сущая пытка – с того дня, когда у «Дугласа DC-8» через считаные секунды после взлета заклинило моторы и мне открылись две истины: лишенный тяги реактивный лайнер имеет те же свойства планирования, что и бетонный блок, а пластические операции бывают очень долгими, очень болезненными, очень дорогими и не очень успешными. Что касается Амстердама, то это, пожалуй, самый красивый город в мире с самыми дружелюбными жителями. Проблема всего лишь в том, что характер моих командировок за границу автоматически исключает возможность получать удовольствие от общения с кем бы то ни было.

Когда громадный «DC-8» благополучно опустился на землю (я не суеверный, но любой самолет может рухнуть с неба), я оглядел его переполненный салон. Похоже, большинство пассажиров разделяли мое мнение насчет дикой абсурдности полетов. Кто не пытался продырявить ногтями обивку, тот либо демонстрировал чрезмерную беспечность, откинувшись в кресле, либо возбужденно болтал, подражая храбрецам, что с язвительной улыбкой на устах весело махали ликующей толпе, катясь в тамбриле к гильотине.

Короче говоря, довольно показательный срез человечества. Определенно законопослушные граждане. Никоим образом не злодеи. Ничем не примечательные обыватели.

Или я несправедлив к ним? В части непримечательности? Чтобы позволять себе подобные уничижительные эпитеты, надо располагать критериями сравнения, оправдывающими применение таковых.

В этом отношении большинству пассажиров не повезло: на борту находились двое, в присутствии которых любой бы выглядел непримечательным.

Они сидели по другую сторону прохода и в третьем ряду позади моего. Я стоял и смотрел на них. И вовсе не потому, что желал привлечь к себе внимание окружающих. Ведь большинство мужчин, в чьих пределах видимости находилась эта парочка, с момента вылета из аэропорта Хитроу только и делали, что глазели на нее. Не глазеть на нее – вот почти безотказный способ привлечь к себе внимание окружающих.

Просто две девушки сидят рядом. Двух девушек, сидящих рядом, можно найти практически где угодно, но чтобы найти вот такую пару, вам придется потратить лучшие годы жизни. Одна с шевелюрой цвета воронова крыла, у другой локоны платиновые с отливом. Одеты легко, в платья мини: брюнетка – в белое шелковое, блондинка – в черное. И у каждой потрясающая фигура, со всей убедительностью демонстрирующая, сколь далеко ушли вперед немногие избранные представительницы женского пола со времен Венеры Милосской.

Да, они умопомрачительно красивы, но не той пустой, банальной красотой, что побеждает на конкурсах «Мисс мира». Они удивительно похожи друг на друга, у каждой утонченная костная структура тела и безупречные черты лица, и несомненный отпечаток интеллекта на этом лице, которое сохранит красоту и через двадцать лет после того, как увядшие мисс мира оставят попытки выиграть неравное состязание.

Блондинка улыбнулась мне, и это была улыбка дерзкая и вызывающая, но вместе с тем дружелюбная. Я ответил бесстрастным взглядом, и поскольку малоопытный пластический хирург не совсем удачно совместил стороны моего лица, выражение этого лица тоже наверняка не располагало к общению; но ее улыбка не исчезла. Брюнетка пихнула блондинку локотком; та отвернулась от меня, увидела осуждающую хмурость компаньонки и прекратила улыбаться. Я отвел глаза.

До начала взлетно-посадочной полосы оставалось меньше двухсот ярдов; и чтобы не воображать, как у самолета отваливается шасси, едва коснувшись асфальта, я откинулся в кресле, закрыл глаза и стал думать о девушках. Уж в чем меня точно нельзя упрекнуть, так это в том, что я подбираю себе кадры без учета некоторых эстетических аспектов бытия. Брюнетке Мэгги двадцать семь, и она работает со мной уже более пяти лет. Умна почти до гениальности, методична, кропотлива, осмотрительна, надежна и почти никогда не ошибается. В нашей профессии не бывает людей, которые вообще не совершают ошибок.

Что еще важнее, мы с Мэгги нравимся друг другу, причем уже не первый год. Эта обоюдная симпатия – без преувеличения гарантия того, что кратковременная утрата обоюдной веры и взаимозависимости не повлечет за собой крайне неприятные и долговременные последствия. Впрочем, она и не настолько слепа, чтобы однажды привести к катастрофе.

Белинда, двадцатидвухлетняя светловолосая парижанка, полуфранцуженка-полуангличанка, получившая свое первое оперативное задание, была для меня практически неизвестной величиной. Не загадкой, а просто незнакомкой. Когда Сюрте отдает в ваше распоряжение своего сотрудника, вы заодно получаете безупречной полноты досье на этого человека – ни один значимый факт из биографии не бывает упущен. В личном плане мне пока удалось выяснить только одно: ей явно не хватает уважения, если не сказать – безмерного восхищения, которое молодые полицейские должны питать к начальникам, особенно к старым профессионалам, каковым в данном случае являюсь я. Но ее сообразительность вкупе с уверенностью в себе с лихвой перевешивают любые сомнения, которые она может иметь в отношении своего шефа.

Обе девушки никогда раньше не посещали Голландию, и это одна из главных причин, по которым они сопровождают меня. Кроме того, милые молодые особы в нашей непривлекательной профессии встречаются реже, чем шубы в Конго, а значит, они не должны вызвать подозрений у наших нечестивых врагов.

«DC-8» уже катил по земле, шасси остались целыми и невредимыми, поэтому я открыл глаза и переключился на мысли о делах более насущных. Дюкло. Джимми Дюкло ждет в аэропорту Схипхол. Джимми Дюкло должен сообщить мне что-то важное и срочное. Слишком важное, чтобы отправить, пусть даже шифром, по обычным каналам связи. Слишком срочное, чтобы дожидаться дипкурьера из нашего посольства в Гааге. Я не пытался угадать, что это за сведения – всяко узнаю через пять минут. И не было ни малейших сомнений в их достоверности. У Дюкло безупречные источники информации, а сама информация всегда стопроцентно точна. Джимми Дюкло никогда не совершал ошибок – по крайней мере, ошибок в такого рода делах.

Самолет тормозил, и в иллюминаторе уже виднелся телетрап, тянувшийся от главного здания к нашему люку. Я отстегнул ремень безопасности, встал, скользнул пустым, непризнающим взглядом по Мэгги и Белинде и направился к выходу, не дожидаясь полной остановки борта. Этот маневр не одобряют хозяева авиакомпаний, а в данном случае не одобрили и пассажиры, которые, судя по их лицам, сочли меня заносчивым хамом, не желающим дожидаться своей очереди вместе со скромным и долготерпеливым обществом.

Да пусть думают что хотят. Я давно смирился с мыслью, что популярность – не мой удел.

Правда, мне улыбнулась стюардесса, но это не было данью уважения внешности или манерам. Человек может улыбнуться другому человеку, будучи удивленным, или встревоженным, или по обеим причинам. Всякий раз, когда я сажусь в самолет (за исключением отпусков, что бывает этак раз в пять лет), я вручаю стюардессе небольшой запечатанный конверт для передачи командиру воздушного судна, а командир, как и любой мужчина, старается расположить к себе симпатичную девушку, вот и раскрывает ей содержание документа, то бишь список моих привилегий в любых обстоятельствах – совершенно бесполезных привилегий, за исключением обязанности предоставлять мне по первому требованию обед, ужин и обслуживание в баре. Хотя нет, есть еще одна привилегия, совершенно необходимая, которой, кроме меня, пользуются несколько моих коллег, – дипломатический иммунитет от таможенного досмотра. Очень полезная штучка, поскольку в моем багаже обычно лежит пара надежных пистолетов, маленький, но весьма толково подобранный комплект инструментов взломщика и еще кое-какие сомнительной моральности вещицы, не из тех, на которые сквозь пальцы смотрят иммиграционные власти развитых стран. Я никогда не проношу оружие на борт, поскольку уснувший человек может случайно продемонстрировать плечевую кобуру попутчику и тем самым спровоцировать ненужный переполох. А уж палить в герметичном салоне современного самолета станет только безумец. Этим и объясняются поразительные успехи угонщиков воздушных судов: как правило, результаты эксплозии крайне неприятны.

Открылся люк, и я вышел в гофрированную трубу, где вдоль стенки в вежливых позах застыли два или три человека из обслуги аэропорта. Прошагав по трапу, я оказался в терминале; здесь два параллельных траволатора доставляли пассажиров в иммиграционную зону и обратно.

У конца движущейся вглубь терминала ленты лицом ко мне стоял человек. Среднего роста, худой и совсем не красавец. У него были темные волосы, изборожденное морщинами смуглое лицо, черные холодные глаза и тонкая щель рта: не обрадовался бы я, вздумай подобный типчик приударить за моей дочерью. Зато одет он был вполне респектабельно, в черный костюм и черное же пальто, а еще имел при себе большую и явно новую дорожную сумку – хотя, конечно, ее нельзя причислить к признакам респектабельности.

На самом деле меня нисколько не волновали несуществующие ухажеры несуществующих дочерей. Я уже прошел достаточно, чтобы видеть всю ленту, ползущую в моем направлении. На ней стояли четверо, и первого из них – высокого, худого, в сером костюме, с усами и всеми внешними признаками преуспевающего бухгалтера – я узнал сразу. Джимми Дюкло. Первая мысль: он считает свою информацию исключительно важной и срочной, раз отправился в неблизкий путь ради встречи со мной. Вторая мысль: должно быть, он подделал полицейский пропуск, чтобы пересечь весь терминал. Вполне логичное предположение, поскольку он отменный фальсификатор. Третья мысль побуждала вежливо помахать ему и дружелюбно улыбнуться, что я и сделал. Он помахал и улыбнулся в ответ.

Улыбка длилась лишь секунду – и сменилась гримасой ужаса. А я уловил – почти подсознательно, – как чуть-чуть сместилось направление его взгляда.

Я стремительно обернулся. Смуглый мужчина в черном костюме и черном пальто уже не стоял спиной к пассажирскому конвейеру. Он развернулся кругом, а сумка, прежде свисавшая с руки, теперь была зажата под мышкой.

Даже не успев понять, что происходит, я подчинился инстинкту и бросился на человека в черном. По крайней мере, начал бросок. Но мне потребовалась долгая секунда, чтобы отреагировать, а смуглый молниеносно – и это не метафора – доказал, что секунда – достаточный срок для совершения задуманного им насильственного действия. Он был готов, а я – нет; и он оказался докой по части насильственных действий. Едва я рванулся к нему, как он проделал свирепый замах на четверть круга и врезал мне краем сумки под ложечку.

Дорожные сумки обычно мягкие, но обычно – не значит всегда. Я никогда не попадал под удар сваебойной машины и надеюсь никогда не попасть, но в тот момент познал, каково это в ощущениях. Я рухнул на пол, словно чья-то огромная лапища подсекла мне ноги. Причем не лишился чувств – видел, слышал и даже в какой-то мере осознавал происходящее, но не мог пошевелиться, а ведь это единственное, чего я хотел. Мне доводилось слышать о параличе сознания в результате психологического шока, но впервые в жизни я был полностью парализован шоком физическим.

Казалось, все происходит в нелепой киносцене, воспроизводимой замедленно. Дюкло панически заозирался, но выбраться с траволатора не было никакой возможности. Позади сгрудились трое мужчин, и они, похоже, совершенно не замечали неладного; только позже, гораздо позже я сообразил, что эти люди были сообщниками человека в черном и стояли там для того, чтобы у Дюкло не было другого выбора, кроме как двигаться вместе с лентой вперед, навстречу смерти. Оглядываясь на прошлое, я понимаю, что это была казнь, своей дьявольской расчетливостью затмевающая все казни, о которых я наслушался на своем веку, а уж я знаю немало историй о людях, чья жизнь завершилась не так, как было задумано Создателем.

Я мог двигать глазами, что и делал. Мой взгляд добрался до сумки – из-под клапана на ее торце высунулся дырчатый цилиндр глушителя. Это и была «сваебойная машина», вызвавшая кратковременный паралич (я надеялся, что он и есть кратковременный), и удар был настолько силен, что оставалось лишь удивляться, почему ствол не согнулся буквой U.

Я посмотрел на мужчину, державшего пистолет. Его правая рука пряталась в сумке. На смуглом лице не отражалось ни удовольствия, ни предвкушения, лишь спокойная уверенность профессионала, знающего себе цену.

Бестелесный голос объявил о прибытии рейса KL-132 из Лондона, которым прилетели мы. Мелькнула смутная и неуместная мысль, что этот номер я уже никогда не забуду. А впрочем, будь номер рейса любым другим, это бы не имело никакого значения, поскольку Дюкло обречен умереть, так и не встретившись со мной.

Я посмотрел на Джимми. У него был вид человека, приговоренного к смерти. Отчаяние на лице – но отчаяние спокойное, контролируемое. Он сунул руку под полу пиджака… Медленно, слишком медленно – мешала ткань. Трое мужчин за его спиной упали на движущуюся ленту, и только много позже до меня дошло, что это означало. Вот из-под полы вынырнул пистолет. Хлопок – и в левом лацкане возникло отверстие. Дюкло конвульсивно дернулся, а затем повалился ничком. Траволатор вынес на платформу мертвое тело, и оно покатилось к моему, парализованному.

Я никогда не смогу дать себе точный ответ, действительно ли мое полное бездействие в последние мгновения жизни Дюкло вызвано физическим параличом, или же меня лишила воли неминуемость его гибели. Нет, мучиться совестью не придется, ведь я был безоружен и ничем не мог помочь. Просто хотелось бы понять странный феномен: прикосновение к трупу вмиг подействовало на меня оживляюще.

Чудесного выздоровления не случилось. Волнами накатывала дурнота, и, после того как прошел шок от удара, желудок заболел по-настоящему. Во лбу тоже сидела боль, причем вовсе не тупая, – наверное, я стукнулся головой при падении. Но мышцы уже подчинялись мозгу, и я осторожно поднялся на ноги – осторожно по причине тошноты и головокружения; я мог в любой момент снова против воли распластаться на полу. Весь терминал раскачивался самым пугающим образом, и я обнаружил, что плохо вижу, – должно быть, ушиб головы сказался на зрении, что опять же странно, поскольку оно работало вполне исправно, пока я лежал. Тут я понял, что слипаются веки, и ощупью определил почему: из раны в волосистой части головы лилась – как мне ошибочно показалось в тот момент, потоком – кровь.

«Добро пожаловать в Амстердам», – подумал я, доставая носовой платок.

Два прикосновения к глазам – и снова зрение по единице.

Все это от начала и до конца продолжалось не более десяти секунд, но вокруг уже столпились встревоженные люди, как всегда бывает в подобных случаях: внезапная смерть, особенно смерть насильственная, для зевак все равно что для пчел открытый горшок с медом. Мгновенное осознание существования того или другого выманивает зрителей во впечатляющем количестве из мест, только что выглядевших лишенными всякой жизни.

Я не уделил зевакам внимания и так же поступил с Дюкло. Поскольку уже ничем не мог быть ему полезен, как и он – мне. Обыск его одежды ничего бы не дал: как и все хорошие агенты, Дюкло не записывал ничего важного на бумагу или магнитофонную пленку, а просто укладывал в тренированную память.

Смуглый мужчина в черной одежде и с пистолетом за это время вполне успел бы улизнуть, и только глубоко укоренившийся инстинкт, рутинный навык проверять даже непроверяемое заставил меня посмотреть в сторону иммиграционной зоны.

Убийца еще не скрылся. Он преодолел около двух третей пути к иммиграционной зоне, без спешки шагая по движущейся дорожке, небрежно помахивая сумкой и как будто не слыша суматохи позади себя. Мгновение я взирал на него оторопело… но лишь мгновение.

Вот так и должен уходить с места преступления профессионал.

На ипподроме в Аскоте опытный карманник, избавив джентльмена в сером цилиндре от бумажника, не помчится во всю прыть сквозь толпу под крики «Держи вора!», чтобы тут же и попасться; скорее он спросит у своей жертвы совета, на какую лошадь поставить перед очередным забегом. Непринужденная беспечность, абсолютная естественность поведения – вот почерк отличников преступного мира. Таким отличником оказался смуглый. Я был единственным свидетелем его злодеяния, и я только теперь понял, какую роль в смерти Дюкло сыграли трое мужчин. Они находились среди людей, окруживших мертвеца, но ни я, ни кто-либо другой не смог бы доказать их причастность к убийству. А смуглый знал, что оставил меня в состоянии, которое не позволит причинить ему никаких неприятностей.

Я двинулся за ним.

Эта погоня даже отдаленно не смахивала на захватывающую. Я был слаб, кружилась голова, а жуткая боль в пояснице не позволяла толком выпрямиться. Должно быть, сочетание шаткой и шаркающей походки с наклоном вперед этак градусов на тридцать придавало мне комичный вид: разбитый радикулитом старикашка ошалело трусит по движущейся ленте бог знает с какой целью.

Я был уже на середине траволатора, а смуглый – почти в конце, когда то ли инстинкт, то ли мой топот заставил его обернуться с той же кошачьей быстротой, с какой он вырубил меня минуту назад. Сразу стало ясно, что он с легкостью отличил мою особу от всех прочих знакомых ему старикашек: левая рука в тот же миг вскинула сумку, а правая нырнула в нее. И со мной произойдет то же, что и с Дюкло, – траволатор сбросит меня (или то, что от меня останется) на пол в конце пути. Бесславная смерть.

Я недолго размышлял о том, как же это мне, безоружному, хватило глупости погнаться за многоопытным убийцей, и уже был готов броситься плашмя на ленту, но тут глушитель дрогнул, а немигающий взгляд смуглого чуть сместился влево. Не думая о перспективе получить пулю в затылок, я развернулся, чтобы узнать, куда он смотрит.

Группа людей, окружавших Дюкло, временно утратила интерес к нему и переключилась на нас. Да и странно было бы, если бы они оставили без внимания мою безумную эскападу на траволаторе. Мне хватило кратчайшего взгляда, чтобы заметить на лицах удивление и недоумение – при полном отсутствии понимания. Зато понимания было в избытке на физиономиях троицы, которая следовала за Дюкло на его пути к смерти. А еще на этих физиономиях читалась леденящая целеустремленность. Теперь преступная команда резво шагала по моему траволатору, несомненно намереваясь и меня загнать под пулю.

Сзади донеслось приглушенное восклицание, и я снова развернулся. Траволатор довез смуглого пассажира до своего края, что явно застало того врасплох: убийца шатался, пытаясь не упасть. Как я и ожидал, он очень быстро восстановил равновесие. А в следующий миг крутанулся и пустился бежать. Убить человека при десятке свидетелей – совсем не то, что на глазах у одного, никем не поддерживаемого. Хотя была у меня смутная уверенность, что он бы выстрелил, если бы счел это необходимым, и черт с ними, со свидетелями.

Решив отложить подобные размышления на потом, я снова побежал, на сей раз увереннее, уже в манере семидесятилетнего, а не девяностолетнего старика.

Смуглый, неуклонно увеличивая отрыв, несся сломя голову через иммиграционную зону, к явному замешательству сотрудников иммиграционной службы, поскольку людям не положено бежать через иммиграционные зоны, а положено задержаться, предъявить паспорт и кратко рассказать о себе, для чего они, иммиграционные зоны, и существуют. К тому моменту, когда настала моя очередь пересечь это помещение, спешная ретирада смуглого вкупе с появлением другого бегуна – шатающегося и спотыкающегося, с окровавленным лицом – насторожили персонал аэропорта, и двое иммиграционных чиновников попытались задержать меня, но я отмахнулся от них («отмахнулся» – не то слово, которое они потом использовали в своих жалобах) и ринулся в дверь, за которой только что скрылся смуглый.

По крайней мере, я попытался там проскочить, но проклятый выход оказался заблокирован человеком, пытавшимся войти. Девушка – вот и все, что могло и хотело зафиксировать мое сознание. Просто девушка.

Я вправо, а она влево, я влево, она вправо. Банальная ситуация, такую можно увидеть практически в любую минуту на любом тротуаре, когда двое чересчур вежливых пешеходов стремятся уступить друг другу право прохода, делая это неумело, но крайне «эффективно»; если же встречаются две сверхщепетильные натуры, нелепое фанданго может продолжаться до бесконечности.

Добротным па-де-де я восхищаюсь, как заправский балетоман, но тогда мне было не до топтания, а потому после очередного неудачного обоюдного уклонения я рявкнул: «А ну с дороги!» – и, не удовлетворившись одним требованием, схватил девушку за плечо и оттолкнул в сторону. За этим вроде последовали удар о косяк и болезненный возглас, но мне было не до извинений. Их можно будет принести потом, по возвращении.

Я вернулся раньше, чем рассчитывал. Девушка отняла у меня лишь несколько секунд, но смуглому этого хватило с лихвой. Когда я добрался до переполненного вестибюля (а разве в аэропортах бывают непереполненные вестибюли?), убийцы там не увидел. Да я бы и вождя краснокожих при всех регалиях не отыскал среди сотен людей, слонявшихся, как казалось, совершенно бесцельно. Не имело смысла оповещать службу безопасности: пока докажу ей свою правоту, злодей успеет преодолеть полдороги до Амстердама. Даже сумей я добиться немедленных действий, шансы задержать смуглого будут невелики: у высококвалифицированных профессионалов всегда припасены надежные пути отхода.

Я двинулся в обратный путь, но уже еле волоча ноги, – это все, на что я был теперь способен. Жутко трещала голова, но, если учесть состояние желудка, жаловаться на боль в голове было бы глупо. Взгляд в зеркало, на бледное и перепачканное кровью лицо, ничуть не улучшил кошмарного самочувствия.

Едва я добрался до места моего балетного выступления, как двое здоровяков в форме и при кобуре с пистолетом решительно схватили меня под руки.

– Вы не того сцапали, – устало проговорил я. – Так что будьте любезны, уберите лапы и дайте мне отдышаться, черт бы вас побрал.

Они заколебались, переглянулись, отпустили меня и отошли – прилично, аж на два дюйма. Я посмотрел на девушку, а после на того, кто с ней успокаивающе разговаривал, – судя по штатской одежде, на очень крупного администратора аэропорта. Затем снова на девушку, потому что глаза болели не меньше, чем голова, и мне было легче смотреть на нее, чем на мужчину рядом с ней.

Она была одета в темное платье и темное пальто; в вороте белел валик бадлона. На вид лет двадцать пять; черные волосы, карие глаза, почти греческие черты лица и оливковый оттенок кожи выдают уроженку нездешних мест. Поставьте ее рядом с Мэгги и Белиндой, и вам придется провести не только лучшие годы своей жизни, но и большинство преклонных в попытках найти сравнимую троицу. Хотя, сказать по правде, девушка в тот момент выглядела не лучшим образом. Обширным белым носовым платком, вероятно позаимствованным у администратора, она стирала с пепельного лица кровь, сочившуюся из набухшей на левом виске гематомы.

– Боже правый! – В моем голосе звучало раскаяние – вполне искреннее, ведь я, как и любой нормальный человек, вовсе не склонен к бесцеремонному нанесению ущерба произведениям искусства. – Это из-за меня?

– Ну что вы! – Голос оказался низким и хриплым, но это, возможно, по той единственной причине, что я приложил ее о косяк. – Это я утром порезалась, когда брилась.

– Чертовски сожалею. Я гнался за человеком, который только что совершил убийство, а вы очутились у меня на пути. Боюсь, он сбежал.

– Моя фамилия Шредер, я здесь работаю.

Стоявший рядом с девушкой джентльмен на вид был крепок и проницателен, и я бы дал ему лет пятьдесят с приличным гаком. А еще он, похоже, имел заниженную самооценку – уж не знаю, отчего этим пороком страдают многие мужчины, взобравшиеся на ответственные посты.

– Нам сообщили об убийстве. Прискорбно, крайне прискорбно, что это случилось в аэропорту Схипхол.

– Ах да, ваша безупречная репутация, – кивнул я. – Надеюсь, покойник сейчас сгорает от стыда.

– Это неуместный разговор, – резко произнес Шредер. – Вы знали погибшего?

– Да откуда? Я только что сошел с самолета. Спросите стюардессу, спросите капитана, спросите десятки людей, которые были на борту. Кей-Эл – сто тридцать два, из Лондона, время прибытия пятнадцать пятьдесят пять. – Я глянул на часы. – Боже правый! Всего лишь шесть минут назад.

– Вы не ответили на мой вопрос. – Шредер не только выглядел проницательным, он и был таким.

– Я не узна́ю его, если снова увижу.

– Гм… А у вас не возникала мысль, мистер… э-э-э…

– Шерман.

– Мистер Шерман, у вас не возникала мысль, что нормальные люди не пускаются в погоню за вооруженным убийцей?

– Может, я ненормальный?

– А может быть, вы тоже имеете при себе оружие?

Я расстегнул пуговицы на пиджаке и распахнул полы.

– Случаем, вы не узнали убийцу?

– Нет. Но я никогда его не забуду. – Я повернулся к девушке. – Могу я задать вам вопрос, мисс…

– Мисс Лемэй, – коротко сказал Шредер.

– Вы узнали убийцу? Должно быть, вы успели его хорошо рассмотреть. Бегущий человек всегда привлекает внимание.

– С чего бы мне его узнавать?

У меня не было желания тягаться со Шредером в проницательности. Я спросил:

– Не желаете ли взглянуть на покойника? Может, вы узнаете его?

Она вздрогнула и отрицательно покачала головой.

По-прежнему не деликатничая, я осведомился:

– Встречаете кого-то?

– Не поняла…

– Вы же стояли у выхода из иммиграционной зоны.

Мисс Лемэй снова покачала головой. Выглядела она жутко – насколько это возможно для красивой девушки.

– А коли так, зачем вы здесь? Чтобы полюбоваться достопримечательностями? Так вроде иммиграционный зал Схипхола – самое невзрачное место в Амстердаме.

– Довольно! – грубо перебил меня Шредер. – Ваши вопросы нелепы, а молодой даме явно нездоровится. – Он сурово взглянул на меня, напомнив, что это я виноват в ее проблеме. – Допрашивать – дело полиции.

– Я из полиции. – Я протянул ему паспорт и служебное удостоверение, и в тот же миг из дверей вышли Мэгги и Белинда.

Заметив меня, они остановились в растерянности и тревоге, и это было вполне объяснимо, учитывая, как я себя чувствовал – и как наверняка выглядел. Но в ответ я лишь состроил недовольную мину – естественная реакция травмированного и сконфуженного мужчины на любопытство прохожих, – и вот уже девушки снова глядят и идут вперед. Я же опять уделил внимание Шредеру, который теперь смотрел на меня по-новому.

– Майор Пол Шерман, Лондонское бюро Интерпола. Что ж, это существенно меняет ситуацию. Теперь понятно, почему вы действовали как полицейский – преследовали, допрашивали. Но мне, конечно же, необходимо проверить ваши полномочия.

– Проверяйте все, что хотите, и со всеми, с кем хотите, – проворчал я, надеясь, что познания мистера Шредера в английской грамматике не дадут ему найти изъяны в моем фразопостроении. – Советую начать с полковника Ван де Граафа, он в Центральном управлении.

– Вы знакомы с полковником?

– Просто взял из памяти первое попавшееся имя. Вы меня найдете в баре. – Я двинулся было прочь, но остановился, когда за мной последовали два здоровяка в форме, и оглянулся на Шредера. – Я не возьмусь поставить им выпивку.

– Все в порядке, – сказал Шредер полицейским. – Майор Шерман не сбежит.

– Пока у вас мои паспорт и удостоверение, – кивнул я, а затем посмотрел на девушку. – Простите, мисс Лемэй. Похоже, для вас это стало сильным потрясением. Я виноват. Не желаете ли пропустить стаканчик вместе со мной? Судя по вашему виду, это не будет лишним.

Она снова промокнула щеку и метнула в меня взгляд, разрушивший всякую надежду на скорую дружбу.

– Вместе с вами я даже улицу не стала бы переходить, – последовал ответ.

А сказано это было так, что я заподозрил: она бы охотно пошла со мной через улицу с интенсивным движением, чтобы бросить меня на полпути. Если бы я был слепым.

– Добро пожаловать в Амстердам, – уныло проговорил я и поплелся в направлении ближайшего бара.

Глава 2

В обычной жизни я не селюсь в пятизвездочных отелях – по той банальной причине, что не могу себе этого позволить. Другое дело – зарубежные командировки: у меня практически неограниченный счет; о расходах крайне редко спрашивают и никогда не получают ответов; а поскольку работа в другой стране, как правило, утомительна, я не вижу причин отказывать себе в нескольких минутах покоя и расслабления в комфорте и роскоши самого высокого уровня.

Отель «Рембрандт», несомненно, отвечает этим условиям. Величественное, хоть и весьма вычурное, произведение архитектуры стоит на излучине одного из самых близких к центру Старого города каналов. Пышные резные балконы нависают над водой – страдающему лунатизмом постояльцу не нужно бояться, что он, сверзившись с перил, сломает шею; разве что его угораздит приземлиться на стеклянную крышу экскурсионного кораблика из тех, что очень часто проплывают мимо. Отменный вид на эти кораблики открывается из ресторана, расположенного на первом этаже и не без основания титулующего себя лучшим в Голландии.

Желтый «мерседес» подвез меня к парадному входу, и, пока я ждал, когда швейцар расплатится с водителем и заберет багаж, мое внимание привлек вальс «Конькобежцы», исполнявшийся самым дрянным образом – не в лад, невпопад и вообще до крайности фальшиво. Кошмарные эти звуки исторгала широченная, высоченная, затейливо расписанная и явно очень старинная колесная шарманка, запаркованная на другой стороне узкой улицы, причем в таком месте, где она максимально затрудняла движение транспорта. Под навесом шарманки, похоже сшитым из останков неведомого количества выгоревших пляжных зонтов, шеренгой висели куклы. Превосходного, на мой некритичный взгляд, изготовления, облаченные в разные голландские традиционные костюмы, они покачивались вверх-вниз на обрезиненных пружинках. А движущей силой им служила исключительно вибрация, присущая работе этого музейного экспоната.

Хозяином или пользователем этого пыточного орудия был очень сутулый мужчина с несколькими нечесаными седыми прядями, прилипшими к черепу. Он выглядел достаточно дряхлым, чтобы собственноручно, будучи в расцвете сил, соорудить этот инструмент, но было столь же очевидно, что в расцвете сил он не состоялся как музыкант. В руке старик держал длинную палку, к концу которой была прикреплена круглая консервная банка, и этой жестянкой он непрестанно гремел, безуспешно пытаясь привлечь внимание щедрых прохожих. Тут я вспомнил о моем безразмерном счете, перешел улицу и уронил в банку пару монет. Не могу сказать с уверенностью, что появившаяся на его физиономии беззубая ухмылка была благодарной, но, пожалуй, знаком признательности можно было счесть то, что он закрутил валик быстрее, запустив злосчастную «Веселую вдову».

Я поспешил снова пересечь улицу, следом за портье с моим чемоданом взошел на крыльцо, на верхней ступеньке оглянулся и получил от дряхлого шарманщика весьма старомодный поклон. Не уступая в вежливости, я ответил таким же поклоном и вошел в отель.

За стойкой ресепшен дежурил помощник управляющего – высокий, чернявый, с тонкими усиками, в безупречном фрачном костюме и с приветливой, душевной улыбкой голодного крокодила. Такая улыбка мгновенно исчезнет, стоит вам повернуться спиной к ее обладателю, но обязательно возродится, причем еще более искренняя, независимо от того, насколько быстрым будет ваш обратный поворот.

– Добро пожаловать в Амстердам, мистер Шерман, – проговорил он. – Мы надеемся, что вам понравится пребывание в нашем городе.

Не имея заготовленного ответа на эту порцию пустого оптимизма, я промолчал и сосредоточился на заполнении регистрационной карточки. Администратор принял ее с такой церемонностью, будто я вручил ему бриллиант «Куллинан», и подозвал боя. Тот засеменил с моим чемоданом, раскачиваясь вправо-влево под углом порядка двадцати градусов.

– Бой! У мистера Шермана номер шестьсот шестнадцать.

Я забрал чемодан из рук явно того не желавшего «гостиничного мальчика», который годился в младшие братья шарманщику.

– Благодарю. – Я протянул бою монету. – Уверен, я справлюсь сам.

– Но ваш чемодан, мистер Шерман, похоже, очень тяжелый.

Этот участливый протест еще больше «подкупал искренностью», чем крокодилье радушие. Чемодан и впрямь был не из легких, ведь к невинным дорожным вещам добавился вес оружия, боеприпасов и металлических инструментов для вскрытия и взлома. Но мне не хотелось, чтобы какой-нибудь хитрый субчик с хитрыми навыками и еще более хитрыми отмычками изучил содержимое этого чемодана в мое отсутствие. В гостиничном номере хватает укромных местечек, где можно хранить мелкие предметы с минимальным риском их обнаружения, и поиск таковых редко бывает тщательным, если на виду лежит прочно запертый чемодан…

Я поблагодарил помощника управляющего за заботу, шагнул в ближайший лифт и нажал кнопку шестого этажа. Как только кабина тронулась, я глянул в круглое дверное окошко. Администратор больше не улыбался, а с очень серьезным видом разговаривал по телефону.

Я вышел на шестом этаже. В небольшой нише аккурат напротив дверей лифта стоял столик с телефоном, а за столиком – кресло, в котором расположился парень в ливрее с золотым шитьем. Вполне невзрачный типчик – от таких исходят эманации лености и нахальства, причем столь трудно уловимые, что жаловаться начальству было бы нелепо: подобные юнцы, как правило, мастера изображать оскорбленную невинность.

– Шестьсот шестнадцатый? – спросил я.

Парень с предсказуемой вялостью указал большим пальцем:

– Вторая дверь по коридору.

Ни вежливого «сэр», ни попытки встать. Я справился с искушением огреть парня его же столиком, зато решил не отказывать себе в хоть и крошечном, но изысканном удовольствии пообщаться с этим коридорным до того, как покину отель.

– Вы дежурный по этажу?

– Да, сэр, – ответил он и поднялся.

Я испытал легкое разочарование.

– Принесите мне кофе.

К 616-му у меня не возникло претензий. Это был не простой номер, а очень даже приличный люкс. Он состоял из прихожей, крошечной, но удобной кухоньки, гостиной, спальни и ванной комнаты. Из гостиной и спальни двери вели на один балкон. Я вышел на него.

Если не замечать этого противоестественного кошмара, этого неонового чудовища высотой до небес, этой рекламы вполне безобидных сигарет, то разноцветные огни над сумрачными улицами и силуэтами домов будили ассоциации со сказочным миром. Но я получал жалованье – и имел привилегию щедро тратить казенные деньги – не за любование архитектурными абрисами посещаемых городов, какими бы чарующими те ни были. Мир, в котором я жил, был так же далек от сказочного, как самая последняя галактика на обозримом краю Вселенной. Мне следовало сосредоточиться на более насущных делах.

Я посмотрел вниз, на поток транспорта, своим шумом заполнявшего все пространство вокруг. Широкий проспект передо мной – и примерно в семидесяти футах подо мной – кишел грохочущими трамваями, гудящими автомобилями, а еще сотнями мотороллеров и велосипедов, и складывалось впечатление, что водители двухколесных средств передвижения все как один вознамерились экстренно покончить с собой. Казалось невероятным, что кто-то из этих гладиаторов может рассчитывать на страхование жизни сроком более чем на пять минут. Но к своей неминуемой гибели они явно относились с хладнокровной бравадой. Феномен, не перестающий удивлять свежих гостей Амстердама.

Запоздало пришла надежда, что если кто-то сорвется с балкона – или если кого-то сбросят, – то этим беднягой буду не я.

Я развернулся и задрал голову. Мне достался номер на самом верхнем этаже отеля, и это не было случайностью. Над кирпичной стеной, отделяющей мой балкон от соседнего, угнездилось нечто вроде резного каменного грифона в стиле барокко. Статуя опиралась на каменный пилястр, а над ней, дюймах в тридцати, нависал бетонный фронтон.

Я вернулся в комнату и извлек из чемодана все вещи, которым категорически не следовало попадать в чужие руки. Надел фетровую плечевую кобуру с пистолетом (она практически незаметна, если вы обшиваетесь у особого портного) и сунул в задний карман брюк запасную обойму. Из этого оружия я никогда не делал больше одного выстрела зараз, и уж тем более не приходилось менять обойму, но береженого Бог бережет, да и обстоятельства всё ухудшаются. Затем я развернул холщовую скрутку с инструментами взломщика – поясной набор, стараниями особого портного тоже приспособленный для скрытого ношения, – и извлек из этого богатого арсенала скромную на вид, но крайне полезную отвертку. На кухне с ее помощью я снял заднюю стенку с миниатюрного холодильника (удивительно, как много пустоты даже в столь малых бытовых приборах) и запихнул туда все, что счел необходимым спрятать. Затем открыл дверь в коридор. Дежурный по этажу пребывал на своем посту.

– И где же мой кофе?!

Не яростный рев, но близко к тому. В этот раз я поднял юнца на ноги с первой попытки.

– На кухонном подъемнике сейчас едет на этаж ваш кофе. Когда приедет ваш кофе, я принесу его в ваш номер.

– Советую поторопиться. – Я хлопнул дверью.

Не всем дано познать достоинство простоты и порочность переусложнения. Английский у этого парня был столь же неуклюж, сколь и излишен.

Я достал из кармана связку ключей весьма необычной формы и поочередно испытал их на другой двери. Третий подошел – было бы чудом, если бы не сработал ни один. Я вернул ключи в карман, переместился в ванную и запустил душ в полную силу, как вдруг раздалась трель дверного звонка, а за ней последовал звук отворяющейся двери. Я перекрыл воду, крикнул коридорному, чтобы поставил кофе на стол, и снова открутил кран. Надеялся сочетанием кофе и душа убедить того, кого следовало убедить, что в номере поселился респектабельный гость, который без спешки готовится праздно провести вечер.

Скорее всего, обман не пройдет. Но ведь попытка не пытка.

Я услышал, как закрылась входная дверь, однако душ оставил включенным – на случай, если чужое ухо прижалось к филенке. Очень уж коридорный смахивал на большого любителя подслушивать или подглядывать. Я вышел из ванной и опустился на корточки перед замочной скважиной. Дежурный не подглядывал. Я резко отворил дверь, но никто не ввалился в прихожую. Это означало, что либо ни у кого нет сомнений на мой счет, либо у кого-то их столько, что он не намерен рисковать разоблачением. Оба варианта мне только на руку.

Я запер дверь, сунул в карман громоздкий гостиничный ключ, вылил кофе в кухонную раковину, перекрыл воду в ванной и отправился на балкон. Пришлось, воспользовавшись тяжелым стулом, оставить дверь распахнутой настежь – по понятной причине в гостиницах немногие балконные двери имеют ручку снаружи.

Я бросил взгляд на улицу, на окна здания напротив, перегнулся через бетонную балюстраду и покрутил головой – надо было убедиться, что жильцы соседних люксов не смотрят в мою сторону. Взобравшись на балюстраду, я взялся за декоративного грифона, изваянного столь прихотливо, что давал несколько отличных зацепок, затем ухватился за бетонный край крыши и вскарабкался на нее. Не считаю себя любителем подобной акробатики, но тогда я не знал, что еще можно предпринять.

На заросшей травой плоской крыше, насколько я мог судить, не было никого. Я встал и пересек ее, обогнув телевизионные антенны, вентиляционные выходы и забавные миниатюрные теплички, что служат в Амстердаме световыми люками. Добравшись до другого края, осторожно посмотрел вниз. Там был очень узкий и сумрачный проулок, по крайней мере в данный момент безлюдный. В нескольких ярдах слева я обнаружил пожарную лестницу и спустился ко второму этажу. Дверь эвакуационного выхода, как и почти все подобные двери, была заперта изнутри, зато замок оказался двусторонним, и куда ему было тягаться с мудреными железками из моего инструментария.

Убедившись, что в коридоре ни души, я спустился на первый этаж по главной лестнице, поскольку подозревал, что трудно незамеченным выйти из лифта посреди холла. Мне не стоило беспокоиться – ни помощника управляющего, ни боя, ни швейцара не было видно, а кроме того, ресепшен осаждала новая партия прилетевших на самолете. Я присоединился к этой толпе, вежливо похлопал пару человек по плечу, положил на стол ключ от номера, неторопливо направился к бару, так же неторопливо пересек его и вышел из здания через боковую дверь.

Днем прошел ливень, улицы были мокры, но надевать плащ не было необходимости, поэтому я нес его, перекинув через руку, а шляпу и вовсе не надел. Я прогуливался, посматривая по сторонам, под настроение задерживаясь и возобновляя движение, предоставляя ветру нести меня, куда он пожелает. Всем своим видом я изображал стопроцентного туриста, впервые вышедшего насладиться видами и голосами вечернего Амстердама.

Прохаживаясь вдоль канала Херенграхт и должным образом любуясь фасадами домов торговых магнатов семнадцатого века, я вдруг ощутил специфический зуд в затылке. Никакие тренировки не помогут развить это чувство, и с опытом оно тоже не придет. Возможно, это своего рода экстрасенсорная перцепция. Такая способность дается человеку от рождения. Либо не дается. Мне вот далась.

За мной следили.

Жители Амстердама – чрезвычайно гостеприимные люди. За одним исключением: почему-то они не сочли нужным расставить вдоль своих каналов скамьи для притомившихся иностранцев или хотя бы для своих притомившихся согорожан. Если у вас возникнет желание посозерцать в томном покое поблескивающую сумрачную гладь воды, лучше всего прислониться к дереву. Что я и сделал – выбрал подходящее дерево и зажег сигарету.

Так простоял несколько минут, надеясь, что выгляжу ушедшим в раздумья, изредка поднося сигарету ко рту, но никаких других движений не делая. Никто не выстрелил в меня из пистолета с глушителем, не подкрался, чтобы оглушить мешочком с песком и тайком сбросить в канал. Я дал недругам все шансы, но они не клюнули. В Схипхоле смуглый мужчина держал меня на мушке, но не выжал спуск. Значит, не считают нужным избавиться от меня. Поправка: пока не считают нужным. Хоть какое-то утешение.

Я выпрямился, потянулся и зевнул, безучастно озираясь, как человек, очнувшийся от романтических грез. Следивший никуда не делся. Он не привалился, как я, спиной к дереву, а прислонился к нему плечом, так что дерево стояло между ним и мной. Но это было тонкое дерево, оно закрывало лишь часть силуэта.

Я двинулся дальше. На углу Лейдестраат свернул направо и побрел по улице, время от времени задерживаясь у торговых витрин. Зашел в один из магазинов и осмотрел несколько предметов живописи – в Англии за столь возмутительное надругательство над подлинностью художественных произведений владельца заведения запросто упекли бы в кутузку. Что еще интереснее, витрина представляла собой почти идеальное зеркало. Мой хвост топтался ярдах в двадцати, с серьезным видом рассматривая закрытое ставнями окно фруктовой лавки. На нем был серый костюм и серый свитер, и это все, что можно сказать о его внешности. Серая безликость.

На следующем перекрестке я снова повернул направо и пошел мимо цветочного рынка, что на берегу канала Зингел. Остановился у прилавка, осмотрел его содержимое и купил гвоздику. В тридцати ярдах серый точно так же рассматривал цветы, но то ли он был скуповат, то ли не имел такого счета, как у меня. Он ничего не приобрел, только постоял и поглазел.

Повернув направо на Вийзельстраат и сменив шаг на более бодрый, я поравнялся с индонезийским рестораном. Вошел, затворил дверь. Швейцар – несомненный пенсионер – поприветствовал меня достаточно радушно, но не совершил попытки разлучиться с табуретом.

Я приотворил дверь, чтобы видеть улицу, и через несколько секунд там появился серый. Теперь я понял, что он гораздо старше, чем выглядел издали, – уж точно за шестьдесят, однако скорость развил удивительную для столь почтенного возраста. И вид у него был огорченный.

Я надел плащ и пробормотал извинения. Швейцар улыбнулся, и его «хорошего вечера» прозвучало так же вежливо, как перед этим «добро пожаловать». Вероятно, ресторан был уже полон. Я вышел и остановился на крыльце, из кармана извлек сложенную фетровую шляпу, из другого – очки с проволочной оправой, надеясь, что эти аксессуары преобразят майора Шермана до неузнаваемости.

Серый успел удалиться ярдов на тридцать, продвигаясь забавными рывками и заглядывая в каждый подъезд. Я решил рискнуть и бегом пересек улицу; лестного зрительского внимания к себе не привлек, зато остался целым и невредимым. И последовал за серым, держась в некотором отдалении.

Через сотню ярдов он остановился, потоптался в замешательстве и двинул назад, теперь почти бегом, но входя во все незапертые двери. Зашел и в ресторан, где я только что побывал, и выскочил оттуда через десять секунд. Юркнул в боковую дверь гостиницы «Карлтон» и вышел через парадную. Если и привлек к себе зрительское внимание, то уж наверняка не лестное – «Карлтону» едва ли могло импонировать то, что облезлые старикашки в водолазках срезают путь через его вестибюль. В конце квартала был еще один индонезийский ресторанчик; серый покинул его с укоризненной гримасой человека, которого вытолкали в шею. Он нырнул в телефонную будку, а после разговора выглядел еще растеряннее и пристыженнее. Оттуда переместился на площадь Мунтплейн, на трамвайную остановку. Я встал в очередь.

Первый трамвай, трехвагонный, имел номер 16 и щиток со словами «Центральный вокзал». Серый вошел в головной вагон. Я выбрал второй и устроился на переднем сиденье так, чтобы не спускать с топтуна глаз и не попасться ему на глаза, если он вдруг проявит интерес к попутчикам. Напрасное беспокойство – ему было уж точно не до разглядывания пассажиров. Судя по частой смене выражений лица, а также по судорожному сжиманию кулаков, у этого субъекта на уме были другие, более важные вещи, и не на последнем месте степень сочувственного понимания со стороны работодателей, на которую он мог рассчитывать.

Человек в сером вышел на Дам. Главная площадь Амстердама изобилует исторической архитектурой: тут и королевский дворец, и Новая церковь, которую приходится постоянно укреплять, чтобы не развалилась от старости. Ни то ни другое серый не удостоил ни малейшим вниманием. Он свернул в переулок у отеля «Краснаполски», потом налево, в сторону причалов, прошел вдоль канала Оудезейдс-Вурбургвал, свернул направо и погрузился в лабиринт улочек, которые все глубже проникали в складской район, один из немногих районов, не вошедших в список туристических достопримечательностей Амстердама. Следовать за стариком было легко – он не смотрел ни влево, ни вправо и тем более не оглядывался назад. Я мог бы ехать за ним в десяти шагах на слоне, он бы и этого не заметил.

Я остановился на углу и стал наблюдать, как он пробирается по узкой, плохо освещенной и на диво непривлекательной улице, зажатой между высокими пятиэтажными складскими зданиями с остроконечными крышами, чьи скаты едва не смыкались со скатами домов, стоящих через улицу, отчего здесь царила клаустрофобическая атмосфера смутной угрозы, мрачного предостережения и гнетущей настороженности, на что мне было совершенно наплевать.

Серый сорвался на шаткий бег, и столь избыточная демонстрация рвения могла означать лишь одно: его путь близок к завершению. Догадка оказалась верна. На полпути от перекрестка до перекрестка он взбежал по лестнице с перилами, достал ключ, открыл дверь и скрылся в складской постройке. Я последовал за ним все тем же прогулочным, но уже не медленным шагом и с любопытством взглянул на табличку над дверью. «Моргенштерн и Маггенталер». И хотя я никогда прежде не слышал об этой фирме, теперь буду помнить ее до конца моих дней. Не задержавшись подле здания, я пошел дальше.

Номер оказался не бог весть что, но ведь и гостиница была отнюдь не из роскошных. Тусклый, невзрачный домишко с облупившейся краской, и интерьер под стать экстерьеру. Скудная меблировка включала в себя односпальную кровать и диван, похоже способный превращаться в кровать; оба за многие годы пришли в удручающе состояние, если только не пребывали в нем изначально. Ковер истрепался, но не так радикально, как шторы и покрывала. Примыкающая к комнате ванная была не просторней телефонной будки.

От полного фиаско номер спасала пара достоинств, которые придали бы определенную ауру изящества даже самой мрачной тюремной камере. Мэгги и Белинда, сидевшие бок о бок на краю кровати, без энтузиазма смотрели на меня, когда я устало опускался на диван.

– Траляля и Труляля, – произнес я. – Одни-одинешеньки в коварном Амстердаме. Все ли в порядке?

– Нет. – В голосе Белинды прозвучала резкая нотка.

– Нет? – Я позволил себе удивленный тон.

Она повела рукой вокруг:

– Я об этом. Полюбуйтесь.

Я полюбовался.

– И что не так?

– Вы стали бы здесь жить?

– Ну… если честно, не стал бы. Но пятизвездочные отели – это для шишек вроде меня. Для парочки едва сводящих концы с концами секретарш жилье вроде вашего – то, что надо. Для парочки же юных девиц, бедными секретаршами не являющихся, оно обеспечивает максимально возможную анонимность. – Я выдержал паузу. – По крайней мере, я надеюсь на это. Очень хочется верить, что вы не засвечены. В самолете не заметили кого-нибудь знакомого?

– Нет, – ответили они хором, одинаково качнув головой.

– А в Схипхоле?

– Нет.

– В аэропорту кто-нибудь проявил к вам повышенный интерес?

– Нет.

– Жучки в номере нашлись?

– Нет.

– Выходили?

– Да.

– Слежка?

– Не было.

– В ваше отсутствие номер обыскивали?

– Нет.

– Вижу, Белинда, тебе смешно, – сказал я.

Она не хихикала, но не без труда контролировала лицевые мышцы.

– Выкладывай. Мне нужно поднять настроение.

– Ну… – Она вдруг приняла задумчивый вид – должно быть, вспомнила, что знает меня без году неделя. – Нечего выкладывать. Извините.

– За что «извините», Белинда? – Мой отеческий ободряющий тон, как ни странно, заставил ее заерзать.

– Эти игры в плащи и кинжалы – легенда, конспирация… Мы просто девчонки, какая необходимость…

– Белинда, прекрати!

Как всегда, на защиту старика встала Мэгги – и одному лишь Богу известно, по какой причине. Да, у меня имелись профессиональные успехи, и, если собрать их в список, он получился бы довольно внушительным, но по сравнению со списком неудач выглядел бы крайне жалко.

– Майор Шерман, – сурово продолжила Мэгги, – всегда знает, что делает.

– Майор Шерман, – признался я как на духу, – душу черту отдал бы, чтобы это стало правдой. – Я с укором глянул на помощниц. – Это не попытка сменить тему, но как насчет толики сочувствия к раненому начальнику?

– Мы знаем свой долг, – чопорно изрекла Мэгги, после чего встала, осмотрела мой лоб и снова села. – Похоже, этот пластырь слишком мал для такой большой кровопотери.

– Начальники легки на кровотечение, это как-то связано с чувствительностью кожи. Вы в курсе, что произошло?

Мэгги кивнула.

– Эта ужасная стрельба! Мы слышали, что вы пытались…

– …Вмешаться. Да, ты правильно сказала: «пытался». – Я перевел взгляд на Белинду. – Должно быть, тебя это потрясло: отправляешься в первую загранкомандировку с новым шефом, а ему сразу по прибытии достается на орехи.

Белинда невольно покосилась на Мэгги – платиновые блондинки высшей пробы очень легко краснеют – и примирительно произнесла:

– Просто он был слишком проворен для вас.

– Именно так, – согласился я. – А еще он был слишком проворен для Джимми Дюкло.

– Джимми Дюкло? – У моих собеседниц был талант говорить в унисон.

– Теперь он мертв. Один из наших лучших агентов; нас связывала многолетняя дружба. У него была срочная и, как я полагаю, крайне важная информация, которую он хотел передать лично мне в Схипхоле. Я был единственным человеком в Англии, знавшим, что Джимми окажется там. Но знал и кто-то здесь, в этом городе. Моя встреча с Дюкло была организована по двум каналам, никак не связанным между собой, но кто-то не только пронюхал, что я прилечу, но и выведал точное время прибытия, а значит, получил возможность добраться до Дюкло раньше, чем тот добрался бы до меня. Белинда, ты согласна с тем, что я не сменил тему? Если враги так много знают обо мне и об одном из моих помощников, то могут быть так же хорошо осведомлены и о других моих помощниках.

Несколько мгновений девушки смотрели друг на друга, а затем Белинда тихо спросила:

– Дюкло был из наших?

– Ты глухая? – раздраженно произнес я.

– А значит, мы… я и Мэгги…

– Вот именно.

Казалось, девушки восприняли предполагаемую угрозу своей жизни довольно спокойно. Но ведь их учили делать дело, и сюда они прибыли делать дело, а не падать в девичьи обмороки.

– Жаль вашего друга, – сказала Мэгги.

Я кивнул.

– Я вела себя глупо, простите.

Белинда тоже говорила искренне, но я знал, что раскаиваться она будет недолго. Это не в ее натуре. Потрясающие зеленые глаза из-под темных бровей посмотрели мне в лицо, и она медленно проговорила:

– За вами следят, да?

– Славная девочка, – одобрительно сказал я. – Заботится о своем шефе. Следят ли за мной? Ну, если это не так, то половина персонала отеля «Рембрандт» пасет кого-то другого. Там под надзором даже боковые двери. Когда я вышел, за мной увязался хвост.

– Но ненадолго, конечно же. – Своей верноподданностью Мэгги положительно вгоняла меня в краску.

– Это был неумелый топтун, он сразу засветился. Остальные не лучше. На окраинах наркомира мало серьезных спецов. Впрочем, меня могли провоцировать на реакцию. Если цель в этом, наших недругов ждет феерический успех.

– На какую реакцию? – В голосе появились грусть и покорность – Мэгги слишком хорошо меня знала.

– На любую. Идти, бежать, тыкаться во все подряд. Крепко зажмурив глаза.

– Мне кажется, это не слишком научный и просто не слишком умный метод расследования, – с сомнением сказала Белинда, чье раскаяние быстро сходило на нет.

– Джимми Дюкло был умным. Самым умным из всех, кто на нас работал. И ученым. Сейчас он в городском морге.

Белинда недоумевающе посмотрела на меня:

– Хотите положить свою голову под плаху?

– На плаху, дорогая, – рассеянно поправила Мэгги. – И не смей указывать своему новому начальнику, что ему следует делать, а чего не следует.

Но в ее голосе не было строгости, а в глазах читалась тревога.

– Это самоубийство, – не унималась Белинда.

– Да неужели? Переход улицы в Амстердаме – вот что такое самоубийство, по крайней мере очень близко к этому. Но так ежедневно поступают десятки тысяч людей.

Я не добавил, что вряд ли моя безвременная кончина возглавляет вражеский список приоритетов, но смолчал не из желания улучшить свой героический имидж. Просто такая откровенность потребовала бы дополнительных объяснений, от которых в тот момент мне хотелось воздержаться.

– Вы же не просто так привезли нас сюда, – сказала Мэгги.

– Да, верно. Но трепать нервы злодеям – это моя работа. А вам надо держаться подальше от недобрых глаз. Сегодня вы свободны. И завтра тоже, за исключением вечера – мне нужно прогуляться с Белиндой. И если будете хорошо себя вести, я потом свожу вас в непристойный ночной клуб.

– Я прилетела сюда из Парижа ради визита в непристойный ночной клуб? – Белинду снова охватило веселье. – Зачем это нужно?

– Я скажу, зачем это нужно. Кое-что поведаю о ночных клубах, чего вы не знаете. Объясню, для чего вы здесь. Я вам вообще все открою, – добавил я великодушно.

Под «вообще все» я подразумевал все то, что им требовалось знать, а не все, что я мог бы открыть, и разница была изрядной. Белинда смотрела на меня выжидающе, Мэгги – устало и с ласковым скептицизмом. Мэгги хорошо знала меня.

– Но сначала глоток-другой шотландского.

– Майор, у нас нет шотландского. – Мэгги умела превращаться в закоснелую пуританку.

– Аu fait^[1], у вас нет и понимания базовых принципов разведки. Советую почитывать профильную литературу. – Я кивком указал Белинде на телефон. – Звони, заказывай. Даже правящему классу нужно иногда расслабляться.

Белинда встала, разгладила на себе темное платье и посмотрела на меня озадаченно и с неодобрением:

– Когда вы упомянули вашего друга, я наблюдала за вами, но не заметила никаких эмоций. Он теперь в морге, а вы… как бы это сказать… легкомысленны. Расслабляетесь, да? И как же вам это удается?

– Практика. А еще попроси сифон с газировкой.

Глава 3

Тот вечер возле отеля «Рембрандт» был вечером классической музыки. Шарманка исполнила фрагменты из Пятой симфонии Бетховена; доживи композитор до этого часа, он бы пал на колени и возблагодарил Всевышнего за свою тугоухость. Даже расстояние в пятьдесят ярдов, с которого я под мелким дождем предусмотрительно следил за происходящим, не ослабило чудовищного эффекта. Надо отдать дань сверхъестественной терпимости жителей Амстердама, города меломанов, вместилища прославленного на весь мир «Консертгебау», что они не заманили шарманщика в уютную таверну и в его отсутствие не утопили инструмент в ближайшем канале. Старик по-прежнему гремел своей банкой – сугубо по привычке, надо думать, потому что в тот вечер вокруг не было никого, даже швейцара, либо загнанного под крышу дождем, либо слишком любившего музыку, чтобы терпеть насилие над ней.

Я свернул на боковую улочку возле бара. Ни в соседних дверях, ни у входа в бар не маячили человеческие силуэты, да мне и не хотелось их обнаружить. Дойдя до переулка, я взобрался по пожарной лестнице на крышу, пересек ее и отыскал участок фронтона, находившийся прямо над моим балконом.

Я лег и заглянул за край. Ничего не увидел, но почувствовал запах. Это был дым сигареты, но сигареты не из тех, что выпускаются солидными табачными компаниями, которые не включают дурь в свой ходовой ассортимент. Я наклонился еще дальше, почти до точки равновесия, и смог кое-что углядеть, самую малость, а именно два острых туфельных носка и – на миг – горящий кончик сигареты, двигавшийся по дуге сверху вниз.

Этого было вполне достаточно. Я осторожно отполз назад, встал, вернулся к пожарной лестнице, спустился на шестой этаж, вскрыл дверь запасного выхода, запер ее за собой, подкрался к двери номера 616 и прислушался.

Тишина. Я беззвучно открыл дверь с помощью уже потрудившейся в тот день отмычки, вошел и постарался затворить как можно быстрее – неосязаемый сквознячок способен так взвихрить сигаретный дым, что бдительный курильщик обязательно заметит. Правда, наркоманы не славятся бдительностью.

Этот наркоман не был исключением. Я не ошибся, ожидая увидеть дежурного по этажу. Он удобно устроился в кресле, закинув ноги на подоконник балконного окна и держа сигарету в левой руке; правая свободно лежала на бедре и баюкала пистолет.

Не так уж просто подкрасться к человеку сзади, не потревожив некое шестое чувство, но многие наркотики угнетающе воздействуют на этот инстинкт. И тот наркотик, что курил дежурный, был из их числа.

Я уже стоял у парня за спиной, держа пистолет возле его правого уха, а он все еще не подозревал о чужом присутствии. Я тронул его за правое плечо. Он судорожно обернулся и взвизгнул от боли, напоровшись правым глазом на ствол. Едва дежурный вскинул ладони к пострадавшему органу зрения, я беспрепятственно завладел его оружием и сунул в карман, после чего схватил парня за плечо и со всей силы рванул. Дежурный катапультировался назад из кресла, и кувырок завершился очень крепким ударом спины и затылка о пол. Секунд десять юнец пролежал оглушенный, затем приподнялся на локте. А какие забавные звуки при этом исторгал сквозь коричневые от табака зубы, распялив бескровные губы и вытаращив потемневшие от бешенства глаза! Сначала змеиное шипение, потом рык разъяренной лисы. Я понял, что не стоит рассчитывать на дружескую беседу.

– Играем жестко, приятель? – процедил он.

Наркоманы – большие любители жестоких фильмов, кинореплики цитируют безупречно.

– Жестко? – изобразил я удивление. – Ну что ты! Пока это было мягенько. Жестко будет, если не заговоришь.

Может, мы ходили на одни и те же фильмы?

Я поднял с ковра тлеющий окурок, понюхал и с отвращением уронил в пепельницу. Дежурный осторожно поднялся. На ногах он держался неустойчиво, пошатывался, но я счел это притворством. С физиономии исчез оскал, и парень заговорил нормальным голосом. Решил изобразить хладнокровие. Затишье перед бурей – старый, избитый трюк. Может, нам обоим стоит переключиться с кино на оперу?

– И о чем же пойдет разговор?

– Для начала о том, что ты делаешь в моем номере. И кто тебя сюда прислал.

– В полиции меня уже пытались разговорить, да только ничего не вышло. Я свои права знаю. Ты не можешь меня допрашивать – законы не позволяют.

– Законы остались в коридоре. По эту сторону двери мы с тобой вне закона, о чем ты прекрасно осведомлен. Амстердам – один из самых цивилизованных городов мира, но и в нем есть маленькие джунгли; в них-то мы и живем. А в джунглях один закон: убей или будешь убит.

Наверное, я сам виноват – своей лекцией натолкнул дежурного на соответствующую идею. Он присел и кинулся вперед, чтобы поднырнуть под пистолет, и, если бы сумел опуститься чуть ниже, не налетел бы подбородком на мое колено. Ушибся я сильно. Был уверен, что дежурный вырубится, но он оказался крепышом. Обхватил мою ногу – ту, что сохранила контакт с полом, – и меня повалил. Пистолет крутясь умчался прочь, а мы с парнем какое-то время катались, азартно лупцуя друг друга. Дежурный был не только крепок, но и силен, однако имел два изъяна: увлечение марихуаной сказалось на реакции, а приемам грязной драки, к которой он, безусловно имел врожденную склонность, его толком не обучили. Вскоре мы снова оказались на ногах, и моя левая рука держала его правую заломленной за спину, почти к лопаткам.

Я двинул плененную руку выше, и дежурный завопил, как от дикой боли. Возможно, в этот раз он не прикидывался – я слышал характерный хруст. Но уверенности не было, поэтому я заломил посильнее, после чего вытолкал парня на балкон и перегнул через балюстраду. Его ноги лишились опоры, и он так вцепился в перила свободной левой рукой, будто от этого зависела его жизнь. А впрочем, почему «будто»?

– Торчок или пушер? – спросил я.

Он выдал нечто непристойное на голландском, но я знаю этот язык, включая все слова, которые не следует произносить в приличном обществе. Я зажал парню рот правой рукой, потому что звуки, которые иначе бы последовали, перекрыли бы даже шум транспорта, а мне не хотелось лишний раз тревожить жителей Амстердама. Вскоре я ослабил давление, а затем и вовсе убрал руку.

– Ну?

– Пушер, – то ли прохрипел, то ли всхлипнул он. – Продаю.

– Кто тебя подослал?

– Никто! Никто! Никто!

– Ладно, как хочешь. Когда тебя соскребут с тротуара, решат, что очередному планокуру захотелось улететь в девственную синюю даль.

– Это убийство! – Он все еще всхлипывал, а говорил теперь хриплым шепотом, – наверное, при виде городского пейзажа с такого ракурса перехватило дух. – Не посмеешь…

– То есть как это – не посмею? Сегодня твои приятели убили моего друга. Истребление паразитов – дело полезное и приятное. Семьдесят футов – долгий полет и никаких следов насилия. Разве что в теле не останется ни одной целой косточки. Семьдесят футов. Оцени!

Я свесил дежурного пониже, чтобы он мог хорошенько все рассмотреть, а затем был вынужден использовать и вторую руку, чтобы стащить парня с перил.

– Так как насчет побеседовать?

Он клокотнул горлом, и я выволок его с балкона в номер.

– Кто подослал?

Я уже заметил, что парень крепок, но он оказался куда крепче, чем мне представлялось. Не сомневаюсь, что ему было страшно и больно, только это не помешало ему судорожно крутануться вправо и вырваться из моей хватки. Я был застигнут врасплох. Дежурный снова бросился на меня; нож, внезапно появившийся в его левой лапе, взмыл по коварной дуге и нацелился чуть ниже грудины. Возможно, в более благоприятных обстоятельствах юнец одержал бы верх, но сейчас обстоятельства сложились не в его пользу – подвели быстрота и меткость. Я перехватил обеими руками его запястье, завалился на спину, увлекая парня за собой, упер ему ногу в живот и отправил его в полет. Последовавший удар сотряс номер и, вероятно, несколько соседних.

Одним движением я извернулся и поднялся на ноги, но уже не было надобности спешить. Коридорный лежал в конце номера, лицом на подоконнике балконного окна. Я взялся за воротник, и голова откинулась назад, едва не коснувшись лопаток. Я вернул парня в прежнюю позу, сожалея о его преждевременном уходе из жизни, потому что он мог обладать ценнейшей информацией. Впрочем, это была единственная причина для сожаления.

Я обшарил его карманы, где содержалось немало занятных вещиц, но только две представляли интерес для меня: полупустой портсигар с самокрутками и пара клочков бумаги. На одном машинописные буквы и цифры MOO 144, на другом числа – 910020 и 2797. Мне это ни о чем не говорило, но, сделав логичное допущение, что дежурный по этажу не носил бы при себе бумажки, если бы не считал важными, я спрятал их в надежном месте, которое предоставил мне услужливый портной, а именно в кармашек, пришитый изнутри к штанине примерно шестью дюймами выше щиколотки.

Я избавился от немногочисленных следов борьбы, взял пистолет усопшего, вышел на балкон, перегнулся через ограждение и швырнул вверх и влево. Пистолет перелетел через фронтон и беззвучно упал на крышу футах в двадцати от меня. Я вернулся в номер, смыл в унитаз окурки, выдраил пепельницу и открыл все двери и окна, чтобы поскорее выветрился тошнотворный запах. Затем вытащил мертвеца в крошечную прихожую и открыл дверь в коридор.

Тот пустовал. Я хорошенько прислушался, но не услышал приближающихся шагов. Я подошел к лифту, нажал на кнопку, дождался прибытия кабины, приоткрыл дверь и вставил между ней и косяком спичечный коробок, чтобы дверь не закрылась и не замкнула электрическую цепь. Бегом вернулся в номер, дотащил дежурного до лифта, открыл дверь, бесцеремонно запихнул его в кабину и забрал коробок. Кабина осталась на месте – в тот момент никто не давил на кнопку этого лифта.

Я запер номер отмычкой и направился к пожарному выходу, уже старому и надежному другу. Незамеченным спустился на улицу и пошел к парадной. Шарманка теперь играла Верди, и Верди наверняка радовался, что не дожил до этого дня. Старик стоял ко мне спиной, когда я опускал гульден в жестяную банку. Расплываясь в беззубой улыбке, он повернулся, чтобы поблагодарить, но при виде меня аж челюсть уронил от изумления. Этот сверчок сидел на самом нижнем шестке, и, конечно же, никто не удосужился известить его об уходе Шермана из отеля.

Я любезно улыбнулся шарманщику и вошел в фойе.

За стойкой томились пара боев в ливреях и помощник управляющего. Я громко произнес:

– Будьте любезны, шестьсот шестнадцатый.

Администратор резко обернулся и вскинул брови, но не слишком высоко. Затем одарил меня своей радушной улыбкой крокодила:

– Мистер Шерман? А я думал, вы у себя в номере.

– Нет, я прогуливался. Полезный моцион перед ужином. Старинный английский обычай, знаете ли.

– Конечно, конечно. – Он криво улыбнулся, как будто в этом старинном английском обычае было что-то предосудительное, а затем улыбчивая мина сменилась чуть озадаченной. – Странно, что я не заметил вашего ухода.

Насквозь фальшивый типчик. Впрочем, как и все остальные.

– Ну что ж, – резонно заметил я, – нельзя же требовать от администрации, чтобы она непрестанно опекала каждого гостя.

Одарив его столь же ненатуральной улыбкой, я взял ключ и направился к лифтам. Не успел и полпути преодолеть, как по фойе разнесся пронзительный вопль, а затем наступила тишина, продлившаяся лишь до того момента, когда женщина, набрав воздуха в легкие, заголосила снова. Средних лет, крикливо одетая – ходячая карикатура на американского туриста за границей, – она стояла перед лифтом: глаза что блюдца, рот буквой «О».

Рядом тучный персонаж в летнем костюме в полоску пытался ее успокоить, но делал это не слишком уверенно и сам, похоже, был не прочь поорать.

Мимо меня промчался помощник управляющего; я же проследовал за ним без спешки. Когда я оказался у лифта, администратор стоял на коленях, склонившись над мертвым дежурным по этажу.

– О господи! – ахнул я. – Что это с ним? Заболел?

– Заболел?! Заболел?! – Помощник управляющего уставился на меня. – Посмотрите на шею! Он мертв!

– Боже правый! Похоже, вы не ошиблись. – Я наклонился и вгляделся в лицо покойника. – Я мог где-нибудь видеть его раньше?

– Он дежурил на вашем этаже. – Нелегко давать подобные объяснения, стиснув зубы.

– Вот почему он показался мне знакомым. Надо же, в расцвете лет… – Я сокрушенно покачал головой. – Где у вас ресторан?

– Где… что?..

– Не утруждайтесь, – произнес я успокаивающе. – Вижу, вы расстроились. Сам найду.

Может, ресторан отеля «Рембрандт» и не является лучшим в Голландии, но я бы не потащил его владельцев в суд за недобросовестную рекламу. Блюда, начиная с икры и заканчивая свежей несезонной клубникой, были отменными. Кстати, по какой графе списать расходы – «Развлечения» или «Взятки»? Мельком и без угрызений совести я подумал о Мэгги и Белинде: что поделаешь, каждому свое.

Красный плюшевый диван, на котором я сидел, был апогеем ресторанного уюта. Откинувшись на его спинку, я поднял бокал с бренди и произнес:

– За Амстердам!

– За Амстердам! – вторил мне полковник ван де Грааф.

Заместитель начальника городской полиции присоединился ко мне без приглашения не далее как пять минут назад. Он сидел в массивном кресле, которое выглядело слишком маленьким для него. Квадратного телосложения, среднего роста, со стальной сединой, с морщинистой загорелой физиономией, носящей явственный отпечаток властности и слегка пугающей компетентности.

– Приятно видеть, майор Шерман, как вы получаете удовольствие в конце столь насыщенного событиями дня, – сухо проговорил он.

– «Кто ценит свежесть нежных роз, тот рвет их на рассвете»^[2]. Полковник, жизнь коротка. О каких событиях речь?

– Нам немногое удалось узнать об этом человеке, застреленном сегодня в аэропорту. О Джеймсе Дюкло. – Полковник де Грааф был терпелив и не принадлежал к числу тех, кого легко увести от темы. – Мы знаем лишь, что он прибыл из Англии три недели назад, снял в отеле «Шиллер» номер на сутки, а затем словно испарился. Похоже, майор Шерман, что он встречал ваш самолет. Или это просто совпадение?

– Он встречал меня. – (Рано или поздно де Грааф узнал бы это.) – Это был мой человек. Думаю, он где-то раздобыл поддельный полицейский пропуск – как-то же ему удалось пройти через миграционный контроль.

– Вы меня удивили, – тяжело вздохнул де Грааф, ничуть не выглядевший удивленным. – Друг мой, наша работа сильно усложняется, когда мы не знаем о подобных вещах. Почему мне не сообщили о Дюкло? Мы имеем инструкцию из Парижа, из штаб-квартиры Интерпола, об оказании вам любой возможной помощи, так не думаете ли вы, что лучше бы нам сотрудничать? Мы вам поможем, вы – нам.

Он пригубил бренди. Серые глаза смотрели на меня в упор.

– Напрашивается предположение, что у вашего сотрудника была важная информация, но теперь она утрачена.

– Возможно. Что ж, давайте начнем с того, что вы поможете мне. Посмотрите, не значится ли в ваших картотеках мисс Астрид Лемэй. Работает в ночном клубе, но по-голландски не говорит и на голландку не похожа, поэтому у вас может кое-что найтись.

– Вы про девушку, которую сбили в аэропорту? Откуда информация, что она работает в ночном клубе?

– Сама мне сказала, – солгал я, не моргнув глазом.

Полковник нахмурился:

– Администрация аэропорта не сообщила мне об этом нюансе вашего разговора.

– В администрации аэропорта одни старушки работают.

– М-да…

Это могло означать что угодно.

– Сведения об Астрид Лемэй я получить могу. Что-нибудь еще?

– Больше ничего.

– Вы не упомянули еще об одном пустячке.

– Это о каком же?

– Дежурный по шестому этажу – неприятный тип, о котором мы кое-что знаем, – тоже ваш человек?

– Полковник, помилуйте!

– Я ни на секунду не допускал, что он работал на вас. Вам известно, что он скончался из-за перелома шеи?

– Должно быть, очень неудачно упал, – произнес я сочувственно.

Де Грааф глотнул бренди и встал.

– Майор Шерман, прежде мы не имели с вами дела, но вы слишком долго проработали в Интерполе и приобрели слишком громкую репутацию на континенте, чтобы мы не имели представления о ваших методах. Могу ли я напомнить вам о том, что ситуации в Стамбуле, Марселе и Палермо – и это лишь малая часть городов, где вы проявили себя, – не имеют ничего общего с ситуацией в Амстердаме?

– Безусловно, – кивнул я. – А вы хорошо информированы.

– Здесь, в Амстердаме, все подчиняются закону.

Он что, не услышал меня?

– В том числе и я. Вы – не исключение.

– Я и не рассчитывал на это, – покорно ответил я. – Что ж, значит – сотрудничество. Кстати, это и есть цель моей командировки. Когда мы сможем поговорить о деле?

– В моем офисе, в десять утра. – Он без энтузиазма оглядел ресторанный зал. – Здесь и сейчас едва ли стоит.

Я вопросительно поднял бровь.

– Отель «Рембрандт», – вздохнул де Грааф, – на весь мир знаменит своей прослушкой.

– Подумать только! – сказал я.

Де Грааф ушел. А мне стало интересно, догадывается ли он, почему я решил поселиться в отеле «Рембрандт».

Офис полковника де Граафа не имел никакого сходства с номером в «Рембрандте». Это было помещение достаточно просторное, но унылое, сугубо функциональное, с голыми стенами; из мебели только стального цвета шкафы для бумаг, стального цвета стол и стального цвета кресла, жесткие, будто и впрямь стальные. Зато спартанская обстановка заставляла сосредоточиться на деле: ничто не могло отвлечь взгляд или разум.

После десятиминутной предварительной беседы мы с де Граафом сосредоточились на деле, и, похоже, полковнику это далось легче, чем мне. Ночью я допоздна не мог уснуть, да и вообще я не бываю в хорошем тонусе в десять утра, если утро холодное и ветреное.

– …Любые наркотики, – кивнул де Грааф. – Разумеется, нас беспокоят любые наркотики: опиум, каннабис, амфетамин, ЛСД, фенциклидин, кокаин, амилацетат. Назовите любой, майор Шерман, и мы подтвердим, что он причина нашей головной боли. Все наркотики губят или ведут к гибели. Но мы с вами ограничимся самым главным злом – героином. Согласны?

– Согласен! – донесся из дверного проема низкий и резкий голос.

Я обернулся и увидел стоявшего там мужчину. Высокий, в добротно сшитом темном деловом костюме; холодные проницательные серые глаза; приятное лицо, способное мгновенно стать неприятным. Очень профессиональный облик. И профессию ни с какой другой не спутаешь. Это полицейский чин, причем из тех, кого нельзя не принимать всерьез.

Он затворил дверь и приблизился ко мне легким, пружинистым шагом человека гораздо моложе сорока лет, хотя ему было прилично за сорок. Протягивая руку, сказал:

– Ван Гельдер. Я много слышал о вас, майор Шерман.

Я кратко, но тщательно обдумал услышанное и решил воздержаться от комментария. Лишь улыбнулся и пожал руку.

– Инспектор ван Гельдер, – произнес де Грааф, – начальник нашего отдела по борьбе с наркотиками. Он будет работать с вами, Шерман. Окажет любое возможное содействие.

– Искренне надеюсь, что мы сработаемся. – Ван Гельдер улыбнулся и сел. – Скажите, какова ваша цель? Есть ли шанс разорвать цепочку поставок в Англию?

– Думаю, есть. Это широкая сбытовая сеть, очень умно организованная, работающая почти без сбоев. Именно благодаря данному обстоятельству нам удалось выявить десятки пушеров и полдюжины крупных дилеров.

– То есть вы могли бы разорвать цепочку, но не делаете этого. Так и оставите наркоторговцев в покое?

– Но как же иначе, инспектор? Если разгромим этих, на смену им придут другие, причем настолько глубоко спрячутся в подполье, что мы их вовек не разыщем. А так у нас есть возможность арестовать распространителей, когда захотим и если захотим. На самом деле нужно выяснить, как эта чертова дрянь попадает к нам. Нужно выйти на поставщиков.

– И вы думаете… Конечно же думаете, иначе не прилетели бы сюда, – что поставщики находятся здесь? Или где-то поблизости?

– Не поблизости. Здесь. И я не думаю, я знаю. Восемьдесят процентов тех, кто у нас под наблюдением – я имею в виду распространителей и их подручных, – имеют связи с вашей страной. Точнее, с Амстердамом. Здесь у многих родственники или друзья. Кто-то сам ведет тут бизнес, кто-то приезжает отдыхать. На составление этого досье мы потратили пять лет.

– Досье на место под названием «Здесь», – улыбнулся де Грааф.

– Да, на Амстердам.

– А копии этого досье существуют? – спросил ван Гельдер.

– Одна.

– У вас?

– Да.

– При вас?

– В единственном надежном месте. – Я постучал себя по голове.

– Надежнее не найти, – одобрил де Грааф, а затем задумчиво добавил: – Конечно, при условии, что вы не встретитесь с людьми, которые станут обращаться с вами так же, как вы с ними.

– Полковник, я не понял.

– А я загадками говорю, – дружелюбно ответил де Грааф. – Хорошо, я согласен: сейчас фокус проблемы – Нидерланды. Или если уж совсем без экивоков, то Амстердам. Наша злосчастная репутация известна и нам самим. Очень хочется, чтобы она была ложной, но увы. Мы знаем, что товар поставляется оптом. Мы знаем, что дальше он расходится мелкими партиями, но понятия не имеем, откуда и каким образом.

– Это ваша поляна, – мягко произнес я.

– Что-что?

– Ваша компетенция. Поставщики сидят в Амстердаме. Вы представляете в Амстердаме закон.

– Много ли друзей вы заводите за год? – вежливым тоном поинтересовался ван Гельдер.

– Я в этом деле не для того, чтобы заводить друзей.

– А для того, чтобы уничтожать людей, которые уничтожают людей, – миролюбиво сказал де Грааф. – Мы знаем о вас немало. У нас есть пухлое досье на майора Шермана. Не желаете ли взглянуть?

– Древняя история вызывает у меня скуку.

– Предсказуемо. – Де Грааф вздохнул. – Послушайте, Шерман, даже самая лучшая полиция в мире может упереться в бетонную стену. Именно это случилось с нами… хоть я и не утверждаю, что мы лучшие. Все, что нам нужно, – это зацепка, одна-единственная зацепка… Может, у вас есть какая-то идея? Какой-то план?

– Я же только вчера прилетел. – Порывшись в правом внутреннем кармане брюк, я протянул полковнику два клочка бумаги, найденные у мертвого дежурного по этажу. – Тут какие-то цифры. Может, номера? Они вам что-нибудь говорят?

Де Грааф подержал бумажки под яркой настольной лампой и положил на стол.

– Нет.

– А нельзя ли выяснить? Может, это что-то важное.

– У меня очень способные помощники. Кстати, откуда это у вас?

– Дал один человек.

– Следует так понимать, что вы забрали эти листки у одного человека?

– А есть разница?

– Разница может быть огромной, – наклонился вперед де Грааф, чьи лицо и голос стали вдруг очень суровыми. – Послушайте, майор Шерман, мы знаем ваш метод: выводить противников из равновесия и удерживать их в таком состоянии. Нам известно, что вы склонны переступать рамки закона…

– Полковник!

– …Убедительно обосновывая свои действия. Допускаю, что вы и не оставались никогда в этих рамках. Мы осведомлены о вашей расчетливой тактике, возможно столь же эффективной, сколь и самоубийственной, – о бесконечном провоцировании в расчете на то, что кто-нибудь не выдержит и сорвется. Майор Шерман, пожалуйста, не пытайтесь спровоцировать в Амстердаме слишком многих. А то у нас слишком много каналов.

– Не собираюсь я никого провоцировать, – сказал я. – Буду сама осторожность.

– Не сомневаюсь, – вздохнул де Грааф. – А теперь, как я понял, ван Гельдер хочет вам кое-что показать.

Ван Гельдер показал. В его черном «опеле» мы доехали от управления полиции на Марниксстраат до городского морга, который моментально меня разочаровал.

Этому зданию не хватало староевропейского шарма, романтики и ностальгической красоты Амстердама. Такой морг вы найдете в любом городе – холодный… нет, не так: очень холодный, стерильный, бездушный, отталкивающий. В главном помещении, по всей его протяженности, двумя рядами стояли белые столы с мраморными – но лишь на вид – столешницами, а боковыми стенами служили холодильные камеры. Тамошний распорядитель, облаченный в безукоризненно накрахмаленный белый халат, был румян, общителен и весел; казалось, он в любую секунду готов разразиться хохотом. Весьма странная черта для работника морга… Хотя, если вспомнить, в Англии немало палачей прослыли душой трактирной компании.

По требованию ван Гельдера весельчак подвел нас к одной из стальных дверей, открыл ее и вытянул стальной же поддон, который плавно катился на роликах по стальным полозьям. На этом поддоне под белой простыней угадывалась человеческое тело.

– Канал, из которого его выловили, называется Крокискаде, – заговорил ван Гельдер совершенно равнодушным тоном. – Это на окраине, близ порта; вы бы не назвали его амстердамской Парк-Лейн. Ханс Гербер, девятнадцать лет. Лицо показывать не стану, он слишком долго пробыл в воде. Его случайно обнаружили пожарные, когда доставали сорвавшуюся с набережной машину. Не случись этого, он мог бы пролежать там еще год или два. Кто-то намотал ему на талию несколько старых свинцовых труб.

Инспектор приподнял угол простыни, обнажив руку мертвеца. Дряблая, худая, она выглядела так, словно по ней кто-то потоптался шипованными альпинистскими ботинками. Многочисленные проколы соединились в интересные багровые линии, в остальном же кожа была выблекшая. Ван Гельдер молча опустил ткань и отвернулся. Работник вернул покойника на место, закрыл дверь, подвел нас к другой и повторил процедуру извлечения трупа. При этом он улыбался, как разорившийся английский герцог, водящий экскурсантов по своему родовому замку.

– Лицо этого вам тоже видеть не стоит, – сказал ван Гельдер. – Неприятно смотреть на двадцатитрехлетнего юнца с физиономией семидесятилетнего. – Он повернулся и спросил: – Где его нашли?

– В Остерхуке, – просиял начальник морга. – На угольной барже.

Ван Гельдер кивнул:

– Точно. Рядом валялась бутылка из-под джина. Весь джин был у парня внутри. Вы в курсе, как идеально этот напиток сочетается с героином? – Он откинул ткань, чтобы показать руку, похожую на только что увиденную мной. – Самоубийство или убийство?

– Это зависит…

– От чего?

– От того, сам ли он купил джин. Если сам, то это самоубийство или смерть по неосторожности. Если кто-то вручил ему полную бутылку, то это убийство. В прошлом месяце у нас был похожий случай в Лондонском порту. Мы никогда не узнаем правду.

По кивку ван Гельдера начальник морга бодро повел нас к столу в центре зала. На этот раз полицейский откинул верх простыни. Девушка была очень молода и очень хороша собой, с золотистыми волосами.

– Красотка, да? – оценил ван Гельдер. – На лице ни пятнышка. Юлиа Роземайер из Восточной Германии. Это все, что мы о ней знаем, и больше не узнаем ничего. Шестнадцать лет, по мнению врачей.

– Что с ней случилось?

– Свалилась с шестого этажа на бетонный тротуар.

Я ненадолго задумался о парне из гостиничной обслуги – насколько выигрышнее он бы смотрелся на этом столе? – а затем спросил:

– Сбросили?

– Сама. При свидетелях. На вечеринке все были под кайфом. Девчонка знай твердила о полете в Англию, у нее была навязчивая идея встретиться с королевой. Внезапно забралась на перила балкона, заявила, что летит к королеве, – ну и, в общем, слетала. К счастью, в это время внизу никого не было. Хотите взглянуть на других?

– Хочу промочить горло в ближайшем пабе, если не возражаете.

– Не возражаю. – Он улыбнулся, но на лице не было даже тени веселья. – «Каминная ван Гельдера». Это недалеко. У меня есть причина.

– Причина?

– Увидите.

Мы попрощались и поблагодарили развеселого начальника морга, которого, похоже, так и подмывало сказать: «Возвращайтесь поскорее!»

Небо с раннего утра было пасмурным, а теперь еще и посыпались крупные капли. Восточный горизонт окрасился в синевато-багровые тона, навевая смутную тревогу. Нечасто бывает, чтобы погода так точно отражала мое настроение.

«Каминная ван Гельдера» могла бы послужить примером для большинства известных мне английских пабов – оазис живости и бодрости в царстве проливного дождя. Здесь, в тепле и домашнем уюте, о дожде напоминали только хлещущие по окнам струи. Мебель – массивная голландская; мягкие кресла. Впрочем, у меня особая любовь к креслам с пышной набивкой: в них ты не так бросаешься в глаза, как если сидишь на жестком стуле. На полу красновато-коричневый ковер, стены выкрашены в разные теплые пастельные оттенки. Камин – каким и должен быть камин.

Ван Гельдер, как я с одобрением заметил, задумчиво изучал разнообразное содержимое застекленного винного шкафа.

– Итак, – заговорил я, – вы возили меня в чертов морг с определенной целью. И что же это за цель?

– Не цель, а цели. Первая: убедить вас, что тут у нас проблема ничуть не менее остра, чем в вашей стране. В морге еще с полдесятка наркоманов, и неизвестно, сколько из них умерло естественной смертью. Ситуация не всегда так плоха, эти смерти приходят волнами, но все равно нельзя мириться с гибелью людей, причем в большинстве своем молодых. А сколько на каждого мертвого наркомана приходится еще живых, обреченных, на улицах?

– Хотите сказать, что у вас даже больше, чем у меня, оснований находить преступников и избавлять от них мир? И что мы атакуем общего врага, центральный источник наркотиков?

– Одна страна – один король.

– А вторая цель?

– Доказать, что предостережение полковника де Граафа следует воспринимать серьезно. Эти люди абсолютно безжалостны. Если чересчур настойчиво их провоцировать, если подойти к ним слишком близко… Вы заметили, что в морге есть свободные столы?

– Как насчет выпить? – спросил я.

Снаружи, в коридоре, зазвонил телефон. Ван Гельдер пробормотал извинение и пошел отвечать. Едва за ним закрылась дверь, отворилась вторая и в комнату вбежала девушка лет двадцати с небольшим, высокая и стройная, одетая в цветастый, расшитый драконами домашний халат почти по щиколотку. Она была очень красива, с локонами цвета льна, овальным личиком и огромными фиалковыми глазами; взгляд этих глаз казался одновременно смешливым и пытливым. В целом же она выглядела настолько сногсшибательно, что я не сразу вспомнил о приличиях и выбрался из кресла; это было непросто, учитывая его пещерную глубину.

– Привет, – сказал я. – Пол Шерман.

Не слишком оригинально, но ничего получше мне не пришло в голову.

Будто смутившись, девушка пососала кончик большого пальца, а затем обнажила в улыбке идеальные зубы.

– Я Труди. Английский не очень хорошо говорю.

Зато никто из тех, кто на моей памяти плохо говорил по-английски, не делал это таким чарующим голосом.

Мою протянутую руку Труди словно не заметила; она прижала ладонь ко рту и застенчиво хихикнула. Я не привык к тому, что надо мной смеются застенчивые девицы, а потому не без облегчения услышал звук опущенной на аппарат трубки и голос ван Гельдера с порога:

– Рутинный отчет о ситуации в аэропорту. Ничего заслуживающего внимания…

Увидев девушку, он умолк, с улыбкой подошел к ней и обнял за плечи.

– Вижу, вы успели познакомиться…

Ван Гельдер прервал фразу, потому что Труди повернулась к нему и зашептала на ухо, косясь на меня. Он кивнул, и девушка быстро вышла из комнаты. Должно быть, на моем лице отразилось недоумение, потому что инспектор снова улыбнулся. Но эта улыбка не показалась мне счастливой.

– Майор, она скоро вернется. Стесняется незнакомцев. Но только поначалу.

Как и обещал ван Гельдер, Труди вернулась почти сразу. Она держала в руках куклу, сработанную так отменно, что на первый взгляд ее можно было принять за настоящего ребенка. Почти трех футов в длину, в белой шапочке, прикрывавшей льняные кудри того же оттенка, что и у Труди, и одета в полосатое шелковое платье длиной по лодыжку, с изящнейшей вышивкой на лифе. Труди и прижимала к груди куклу, как живое дитя. Ван Гельдер снова положил руку девушке на плечи:

– Это моя дочь Труди. Труди, это мой друг, майор Шерман, из Англии.

На этот раз она без колебаний шагнула вперед, протянула руку, легонько качнулась, будто хотела присесть в реверансе, и улыбнулась.

– Какие у вас дела, майор Шерман?

Не уступая ей в вежливости, я ответил улыбкой и легким поклоном.

– Мисс ван Гельдер, рад с вами познакомиться.

– Тоже рад с вами познакомиться. – Она повернулась и вопросительно посмотрела на ван Гельдера.

– В английском Труди не сильна, – извиняющимся тоном сказал ван Гельдер. – Присаживайтесь, майор, присаживайтесь.

Он взял из шкафа бутылку виски и стаканы, налил мне и себе и со вздохом опустился в кресло. Затем поднял глаза на дочь, которая смотрела на меня так пристально, что я почувствовал себя крайне неловко.

– Дорогая, может, и ты посидишь?

Она лучезарно улыбнулась ван Гельдеру, кивнула и протянула ему свою игрушку. Он принял огромную куклу с такой готовностью, словно привык к подобным жестам.

– Да, папа. – И без предупреждения, но при этом так беззаботно, словно это был самый естественный поступок на свете, села ко мне на колени, обняла за шею и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, хотя это мне стоило огромных усилий.

Труди торжественно посмотрела на меня и сказала:

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, Труди.

Я сжал плечико девушки, давая понять, как сильно ее люблю. Она положила голову мне на плечо и закрыла глаза. Я некоторое время смотрел на белокурую макушку, а затем с осторожным любопытством взглянул на ван Гельдера. Он улыбнулся, и эта улыбка была полна грусти.

– Надеюсь, майор, вы не обидитесь, если я скажу, что Труди любит всех?

– В определенном возрасте все девушки влюбчивы.

– У вас крайне неординарное восприятие.

Я не считал, что для сентенций вроде только что мною озвученной требуется какое-то исключительное восприятие, поэтому не ответил. Лишь обратил лицо к девушке и очень мягко произнес:

– Труди?

Она промолчала и с загадочной умиротворенной улыбкой, от которой я почувствовал себя отпетым мошенником, закрыла глаза еще плотнее и прижалась ко мне.

Я предпринял новую попытку:

– Труди, я уверен, что у тебя красивые глаза. Позволишь мне их рассмотреть?

Она чуть подумала и выпрямилась, положив руки мне на плечи, а затем распахнула глаза, как поступил бы ребенок, услышав такую просьбу.

Огромные фиалковые очи и впрямь восхищали красотой. Но я увидел кое-что еще. Подернутые блеском, глаза были пусты, не отражали света. Если сфотографировать ее, этот блеск будет обманчиво живым, но за ним лежит лишь странная муть.

Все так же мягко я снял правую руку девушки со своего плеча и задрал рукав до локтя. Красота ее тела позволяла ожидать, что и предплечье окажется безупречным, но нет: оно было жутко изуродовано бесчисленными следами подкожных инъекций. Труди в ужасе, словно ждала упреков, смотрела на меня, и у нее тряслись губы. В следующий миг она одернула рукав, обняла меня и уткнулась лицом мне в шею. Она рыдала так, словно у нее разрывалось сердце. Я погладил ее успокаивающе, как можно гладить человека, вознамерившегося задушить тебя, и посмотрел на ван Гельдера.

– Теперь я знаю, – сказал я. – Знаю, для чего вы меня сюда привезли.

– Да, теперь вы знаете. Извините.

– И у вас есть третья цель?

– Да, у меня есть третья цель. Видит Бог, как мне не хочется этого делать. Но вы же понимаете: я должен быть честным с коллегами. Мне придется поставить их в известность.

– Значит, де Грааф в курсе?

– В курсе весь начальственный состав амстердамской полиции, – ответил ван Гельдер. – Труди!

Девушка отреагировала, еще крепче прижавшись ко мне. У меня уже началось кислородное голодание.

– Труди! – На этот раз голос ван Гельдера прозвучал резче. – Тихий час! Помнишь, что доктор сказал? Днем тебе надо спать. Живо в постель!

– Нет, – всхлипнула она. – Не хочу в постель!

Ван Гельдер вздохнул и громко позвал:

– Герта!

Распахнулась дверь, как будто за ней кто-то стоял в ожидании – а ведь, похоже, и ждал, и прислушивался. В комнату вошло наидиковиннейшее создание, не человек, а форменное оскорбление канонам медицины. Женщина огромного роста была еще и невероятно толста, а назвать ее способ передвижения ходьбой язык бы не повернулся. Одета же она была в точности как кукла Труди. Длинные светлые косы, заплетенные с яркой лентой, лежали на массивном бюсте. Я бы дал ей не меньше семидесяти, судя по коже лица, смахивающей на коричневую шагрень и вдобавок изрытой морщинами. Контраст между игривым нарядом, к которому я бы отнес и белокурые косы, и этим големом был дик, жуток, до неприличия карикатурен. Но этот контраст не вызвал никакой реакции ни у ван Гельдера, ни у Труди.

Старуха проковыляла по комнате – при своей грузности и неуклюжести перемещалась она довольно быстро, – поприветствовала меня кивком и без единого слова мягко, но властно опустила лапищу на плечо Труди. Девушка сразу подняла глаза (слезы высохли так же внезапно, как и полились), послушно кивнула, убрала руки с моей шеи и встала. Она направилась к ван Гельдеру, взяла свою куклу, чмокнула ее, затем подошла ко мне, одарила невинным поцелуем ребенка, прощающегося со взрослым перед уходом в свою спаленку, и почти бегом покинула помещение, а следом удалилась и Герта. Я позволил себе долгий выдох, но одолел желание вытереть лоб.

– Могли бы и предупредить насчет Труди и Герты, – упрекнул я ван Гельдера. – Кто она такая? Я про Герту. Нянька?

– Старая прислужница, как говорят у вас в Англии.

Ван Гельдер от души хлебнул виски, – похоже, ему это было нужно. А я поступил так же, потому что мне это было еще нужнее, – я, в отличие от него, не обладал привычкой к подобным встречам.

– Она была экономкой у моих родителей. Сама с острова Гейлер, это в Зёйдерзе. Наверное, вы догадались, что тамошние жители слегка… как бы это сказать… консервативны в одежде. Герта живет у нас считаные месяцы, но вы видели, как она обращается с Труди.

– А что Труди?

– Труди восемь лет. Ей было восемь лет пятнадцать лет назад, и ей всегда будет восемь лет. Наверное, вы уже догадались, что она мне не родная. Но я не смог бы никого полюбить сильнее. Это дочь моего брата. Мы с ним служили на Кюрасао, я в полиции по борьбе с наркотиками, он в охране голландской нефтяной компании. Его жена умерла несколько лет назад, а в прошлом году он и моя жена погибли в автокатастрофе. Кто-то должен был приютить Труди, вот я и приютил. Сначала не хотел, а теперь жить без нее не могу. Она никогда не станет взрослой, мистер Шерман.

И все это время подчиненные, должно быть, считали ван Гельдера удачливым начальником, у которого нет других забот, как упрятать за решетку побольше злодеев.

В сочувственных комментариях, как и самом сочувствии, я никогда не был силен, а потому лишь спросил:

– Когда появилась зависимость?

– Бог знает. Много лет назад. Задолго до того, как о ней узнал брат.

– Я заметил свежие следы инъекций.

– Она проходит курс лечения абстинентного синдрома. По-вашему, уколов слишком много?

– По-моему, да.

– Герта за ней следит как ястреб. Каждое утро водит ее в парк Вондела – Труди любит кормить птиц. Днем Труди спит. Но бывает, к вечеру Герта устает, а я часто работаю допоздна.

– Вы пробовали следить за Труди?

– Много раз. Не знаю, как у них это получается.

– Через нее они пытаются добраться до вас?

– Пытаются на меня давить. А какая еще может быть причина? У Труди нет денег, чтобы платить за дозы. Эти кретины не понимают, что я буду смотреть, как она медленно умирает, но не позволю себя скомпрометировать. Вот и не оставляют попыток.

– Можно же приставить к ней круглосуточную охрану.

– Но это делается официальным порядком. И в таких случаях автоматически информируются органы здравоохранения. А дальше что?

– Спецучреждение, – кивнул я. – Для умственно отсталых. И оттуда ей уже не выйти.

– И оттуда ей уже не выйти.

Я не придумал, что еще сказать, кроме «до свидания», поэтому попрощался и ушел.

Глава 4

Вторую половину дня я провел в номере, просматривая составленные по всем правилам архивного дела, снабженные перекрестными ссылками уголовные дела и анамнезы, которые мне предоставило ведомство полковника де Граафа. Они охватывали все известные случаи употребления наркотиков и соответствующие расследования, как успешные, так и неудачные, в Амстердаме за последние два года. Весьма занятное чтение, – конечно, если вас интересуют вопросы деградации личности, преждевременного ухода из жизни, крушения карьеры и распада семьи. Я же не находил в этом ничего интересного. Без толку потратил час, тасуя факты и пытаясь связать их друг с другом, но не выявил ни одной мало-мальски значимой закономерности.

Я сдался. Уж если такие высококвалифицированные спецы, как де Грааф и ван Гельдер, уйму дней ломали голову над этими досье и не обнаружили никакой связи между преступлениями, то на что, спрашивается, надеяться мне?

В начале вечера я спустился в фойе и сдал ключ. В улыбке помощника управляющего уже не было саблезубости, она стала почтительной, даже извиняющейся. Должно быть, ему велели испробовать новый подход ко мне.

– Добрый вечер, добрый вечер, мистер Шерман!

Слащавое заискивание импонировало мне еще меньше, чем прежнее хамство.

– Боюсь, вчера мой тон показался вам резковатым, но дело в том…

– Это пустяки, мой дорогой друг! Даже не стоит упоминания. – (Уж кому-кому, а не стареющей гостиничной обслуге тягаться со мной в учтивости.) – В столь ужасной ситуации ваше поведение абсолютно оправданно, ведь вы получили сильнейший шок. – Я глянул на парадную дверь, за которой хлестал ливень. – А вот об этом путеводители умалчивают.

Он расплылся в улыбке, будто не слышал тысячу раз эту глупую шутку, и лукаво произнес:

– Не самый погожий вечерок для английского моциона, не правда ли, мистер Шерман?

– И все же придется выйти – мне сегодня нужно быть в Зандаме.

– В Зандаме? – Он состроил гримасу. – Сочувствую, мистер Шерман.

Похоже, о Зандаме он знал куда больше моего, ведь я наугад выбрал название на карте.

Я вышел. Даже под проливным дождем шарманка визжала и скрежетала. Сегодня исполнялся Пуччини – ох и досталось же бедолаге! Я пересек улицу и остановился возле шарманки, не с целью послушать музыку, ибо назвать это музыкой язык бы не повернулся, а чтобы, не привлекая к себе внимания, присмотреться к компании хилых и дурно одетых подростков. В Амстердаме это редкое зрелище – морить себя голодом горожане не склонны. Оперевшись локтями о шарманку, юнцы, казалось, внимали с упоением.

В мои мысли вторгся грубый голос:

– Минхеер любит музыку?

Я повернулся кругом. Старик улыбался мне, глядя пытливо.

– Музыку? Да, люблю.

– Я тоже, я тоже.

Я всмотрелся в лицо старика. Если он солгал, то вряд ли успеет искупить вину, поскольку в силу природы вещей его уход в мир иной ждать себя не заставит.

Два меломана обменялись улыбками – что в этом такого?

– Сегодня иду в оперу. Буду вас вспоминать.

– Минхеер так добр.

Перед моим носом словно по волшебству возникла жестянка, и я бросил в нее две монеты.

– Минхеер даже слишком добр.

Подозрения, которые внушал этот субъект, заставили меня подумать то же самое, но я милостиво улыбнулся ему и снова пересек улицу. У входа в отель кивнул швейцару, и тот масонским жестом, известным только швейцарам, материализовал из ниоткуда такси.

– Аэропорт Схипхол, – сказал я и забрался в машину.

Мы поехали. Причем в компании. В двадцати ярдах от отеля, у первого светофора, я глянул в тонированное заднее окно и через две машины от нашей увидел такси, «мерседес» в желтую полоску. Но это могло быть совпадением. Загорелся зеленый свет, и мы выехали на Вийзельстраат. Полосатый автомобиль не исчез.

Я похлопал водителя по плечу:

– Здесь остановитесь, пожалуйста. Мне нужно купить сигареты.

Я вышел. «Мерседес» припарковался сразу за нами. Никто не высадился, никто не сел. Я вошел в гостиничный вестибюль, купил ненужные сигареты и вернулся на улицу. «Мерседес» стоял.

Мы тронулись, и через несколько минут я сказал:

– Сейчас направо, вдоль Принсенграхта.

– Но эта дорога не в Схипхол! – запротестовал водитель.

– Эта дорога туда, куда мне нужно. Сворачивайте.

Он подчинился, и следом повернул «мерседес».

– Стоп!

Водитель затормозил у канала. Остановилось и такси. Сплошные совпадения? Ну да, как же…

Я выбрался из машины, подошел к «мерседесу» и распахнул дверцу. За рулем сидел коротышка в синем костюме с отливом; физиономия не внушала симпатии.

– Добрый вечер. Вы свободны?

– Нет. – Он оглядел меня снизу доверху, сначала попытавшись изобразить безразличие, потом пренебрежение, но в обоих случаях неубедительно.

– Тогда почему остановились?

– А что, есть закон, запрещающий перекуры?

– Нет такого закона. Только вы не курите. Вам знакомо здание управления полиции на Марниксстраат?

Водитель мигом погрустнел, и мне стало ясно, что с этим зданием он знаком слишком хорошо.

– Предлагаю прогуляться туда, найти полковника де Граафа или инспектора ван Гельдера и сообщить, что желаете подать заявление на Пола Шермана, номер шестьсот шестнадцать в отеле «Рембрандт».

– Заявление? – насторожился он. – О чем?

– Скажете, что он отнял у вас ключи от машины и утопил их в канале. – Я выдернул ключи из замка зажигания, и они приятно булькнули, исчезнув в глубинах Принсенграхта. – Нечего висеть у меня на хвосте.

Я завершил нашу короткую беседу, с силой захлопнув дверцу, но «мерседес» – машина добротная, так что дверца не отвалилась.

Как только такси вернулось на главную дорогу, я велел водителю остановиться и протянул деньги.

– Хочу пройтись.

– Что? Аж до Схипхола?

Я добавил к плате снисходительную улыбку, какой можно ожидать от любителя дальних прогулок, в чьей выносливости усомнились, подождал, пока машина скроется из виду, запрыгнул в трамвай номер шестнадцать и вышел на площади Дам. На остановке под навесом меня ждала Белинда. В темном пальто и с темным шарфом поверх светлых локонов она выглядела промокшей и замерзшей.

– Вы опоздали! – последовал суровый упрек.

– Никогда не критикуй начальство, даже намеками. Правящий класс вечно по горло в делах.

Мы пересекли площадь, повторяя наш с седым топтуном вчерашний маршрут. Прошли переулком мимо отеля «Краснаполски» и вдоль засаженного деревьями квартала Оудезейдс-Вурбургвал, одной из главных достопримечательностей Амстердама. Но Белинде явно было не до любования объектами культурного наследия. Девушка с сангвиническим характером в этот вечер держалась хмуро и замкнуто, и это не располагало меня к общению. У Белинды было что-то на уме, а поскольку у меня уже сложилось о ней какое-никакое мнение, можно было предположить, что она не станет тянуть с откровением. И я угадал верно.

– Мы же для вас не существуем, да?

– Кто не существует?

– Я, Мэгги… Все, кто на вас работает. Мы всего лишь пешки.

– Ну, тебе же наверняка известно, – умиротворяюще произнес я, – что капитан корабля никогда не фамильярничает с командой.

– Так а я о чем? Мы для вас не люди. Всего лишь марионетки, которыми манипулирует кукловод в своих целях. К любым другим марионеткам отношение было бы точно таким же.

Я деликатным тоном объяснил:

– Мы здесь для того, чтобы выполнить неприятную, очень грязную работу. Важнее всего результат, а личные отношения ни при чем. Белинда, ты забываешь, что я твой начальник. Не уверен, что тебе следует говорить со мной в такой манере.

– Я буду с вами говорить, как сочту нужным.

Мэгги нипочем бы не осмелилась так дерзить.

Белинда обдумала свою последнюю фразу и сказала уже спокойно:

– Простите, я и правда зарвалась. Но все же – какая необходимость обращаться с нами так холодно, так равнодушно, никогда не смягчаясь? Мы живые люди – но только не для вас. Завтра вы пройдете мимо меня по улице и не узнаете. Вы нас в упор не видите!

– Отчего же, вижу прекрасно. Возьмем, к примеру, тебя. – Я старался не смотреть на Белинду, пока мы шли, но знал, что она внимательно слушает. – В отделе по борьбе с наркотиками ты новичок. Имеешь кое-какой опыт работы в парижском Втором бюро^[3]. Одета: темное пальто, темный шарф с маленькими белыми эдельвейсами, вязаные белые чулки до колен, темно-синие туфли на низком каблуке и с пряжками. Рост: пять футов четыре дюйма. Фигура, по выражению известного американского писателя, заставит епископа пробить дыру в витражном окне^[4]. Лицо довольно красивое; волосы цвета платины похожи на крученый шелк, просвечиваемый солнцем; черные брови; зеленые глаза выдают пытливый ум и, что интересно, зарождающееся беспокойство о своем начальнике, особенно о его недостаточной человечности. Да, забыл упомянуть потрескавшийся лак на ногте среднего пальца левой руки и убийственную улыбку, украшенную – конечно, если такое еще возможно – легкой кривизной левого верхнего резца.

Белинда на миг утратила дар речи, что, как я уже знал, было вовсе не в ее характере. Она взглянула на упомянутый ноготь, а затем обратила ко мне лицо с улыбкой, чью сокрушительную силу я нисколько не преувеличил:

– Может, и вы это делаете?

– Что я делаю?

– Беспокоитесь о нас.

– Разумеется, беспокоюсь. – Она что, принимает меня за сэра Галахада?^[5] Плохо, если так. – Все мои оперативники первой категории, очаровательные молодые женщины, для меня как дочери.

Последовала долгая пауза, затем Белинда что-то пробормотала. Я ослышался или это было «Ясно, папочка»?

– Что-что? – спросил я с подозрением.

– Ничего. Совсем ничего.

Мы свернули на улицу, где стояло здание фирмы «Моргенштерн и Маггенталер». При втором моем посещении этого места впечатление, сложившееся накануне, лишь окрепло. Как будто прибавилось жутковатой мрачности и унылости, появились новые трещины на проезжей части и тротуарах, пополнились мусором сточные канавы. Казалось, даже фронтоны придвинулись ближе друг к другу. Глядишь, завтра в это же время они уже будут соприкасаться.

Белинда резко остановилась и вцепилась в мою правую руку. Я взглянул на девушку. Ее расширившиеся глаза смотрели вверх, и я тоже окинул взглядом уходящие вдаль щипцовые крыши и четкие силуэты подъемных балок на фоне ночного неба.

– Должно быть, это здесь, – прошептала Белинда. – Да, наверняка.

– Место как место, – произнес я сухо. – Что с ним не так?

Она резко отстранилась, будто я сказал нечто оскорбительное, но я поймал ее руку, сунул под мою и крепко прижал. Белинда не попыталась высвободиться.

– Тут… так жутко. Эти штуковины перед фронтонами…

– Подъемные балки. Здесь в давние времена цена домов зависела от ширины фасада, поэтому расчетливые голландцы старались строить дома поуже. К сожалению, лестницы получались совсем тонюсенькими. Подъемные балки предназначались для громоздких вещей. Вверх – рояли, вниз – гробы, как-то так.

– Прекратите! – Она подняла плечи и содрогнулась. – Страшное место. Эти балки – как виселицы. Люди сюда приходят умирать.

– Глупости, милая девочка, – сердечным тоном проговорил я.

Но при этом чувствовал, как ледяные пальцы, усаженные иголками, играют «Траурный марш» Шопена, бегая вверх-вниз по позвоночнику. И я вдруг заностальгировал по старой доброй музыке из шарманки возле «Рембрандта». Кажется, держаться за руку Белинды мне хотелось не меньше, чем Белинде – за мою.

– Не стоит предаваться галльским фантазиям.

– При чем тут фантазии? – хмуро произнесла она. – Что мы делаем в этом кошмаре? Зачем приехали?

Ее теперь непрерывно била крупная дрожь, хотя было не так уж и холодно.

– Сможешь вспомнить, каким путем мы шли? – спросил я.

Она недоуменно кивнула, и я продолжил:

– Возвращайся в гостиницу. Я приеду позже.

– В гостиницу? – растерянно переспросила она.

– Ничего со мной не случится. Иди.

Белинда рывком высвободила руку и прежде, чем я успел среагировать, схватила мои лацканы. И впилась в глаза взглядом, который, наверное, должен был прикончить меня на месте. Она по-прежнему дрожала, но теперь от гнева. Вот уж не знал, что такая очаровательная девица способна превратиться в сущую фурию. Я понял, что эпитет «сангвинический» к ее характеру не подходит. Слишком уж он слабый, слишком безобидный для такой пылкой особы.

Я взглянул на кулачки, сжимавшие мои лацканы. Аж суставы побелели. Да она же пытается меня трясти!

– Чтобы я ничего подобного больше не слышала!

Вот уж рассвирепела так рассвирепела.

Это спровоцировало кратковременный, но острый конфликт между моей глубоко укоренившейся дисциплинированностью и желанием заключить Белинду в объятия. Дисциплина одержала верх… но какой ценой!

Я смиренно пообещал:

– Ничего подобного ты больше от меня не услышишь.

– Ладно. – Она отпустила варварски измятую ткань и взяла меня за руку. – Значит, идем.

Гордость не позволяет мне сказать, что Белинда тащила меня вперед, но у стороннего наблюдателя могло бы сложиться именно такое впечатление.

Через пятьдесят шагов я остановился:

– Вот мы и пришли.

– «Моргенштерн и Маггенталер», – прочитала табличку Белинда.

– Титул «Афина Паллада недели» – твой. – Я поднялся по ступенькам и занялся замком. – Последи за улицей.

– А потом что мне делать?

– Прикрывай мне спину.

С этим замком справился бы даже вооруженный загнутой шпилькой для волос бойскаут-волчонок. Мы вошли, и я закрыл за нами дверь. У меня был фонарик, маленький, но мощный; впрочем, от него было мало проку на первом этаже. Помещение было почти до потолка загромождено пустыми деревянными ящиками, рулонами бумаги, кипами картона, тюками соломы, пакетировочными и обвязочными машинами. Упаковочный цех, никаких сомнений.

Мы поднялись по узкой изогнутой деревянной лестнице. На полпути я оглянулся и обнаружил, что Белинда тоже оглядывается, а луч ее фонарика мечется во все стороны.

Второй этаж был целиком отведен голландской посуде, ветряным мельницам, собачкам, дудкам и десяткам прочих сувениров, предназначенных исключительно для туристов. Настенные полки и параллельные стеллажи, протянувшиеся через все помещение, вместили тысячи изделий, и, конечно, я не мог осмотреть все; тем не менее содержимое склада казалось вполне безобидным. Зато не столь безобидно выглядела комната размером пятнадцать на двадцать ярдов, занимавшая угол склада. Как выяснилось миг спустя, дверь, ведущая в эту комнату, туда в настоящий момент не вела.

Я подозвал Белинду и посветил фонариком. Она осмотрела дверь и повернулась ко мне; в слабом отраженном свете я увидел недоумение в ее глазах.

– Замок с часовым механизмом, – проговорила она. – Зачем на двери складской конторы замок с часовым механизмом?

– Это не простая конторская дверь, – сказал я. – Она стальная. Можешь не сомневаться, что и за простыми деревянными стенами прячутся стальные плиты и что простое старое окно, выходящее на улицу, защищено мелкой решеткой, вмурованной в бетон. В хранилище алмазов все это было бы уместно, но здесь? Здесь-то что такого ценного?

– Похоже, мы пришли куда нужно, – сказала Белинда.

– Ты что, сомневалась во мне?

– Нет, сэр. – (Ну надо же, сама скромность.) – Что это за фирма?

– Разве не очевидно? Оптовая торговля сувенирами. Фабрики, кустарные артели и подобные им предприятия поставляют свои товары на склад, а тот снабжает магазины. Просто же, да? Безвредно, верно?

– Но не очень гигиенично.

– Ты о чем?

– Пахнет отвратительно.

– Запах каннабиса нравится не всем.

– Каннабиса?!

– Уж эти мне девицы, не нюхавшие жизни! Идем.

Я взобрался на третий этаж; пришлось ждать, когда ко мне присоединится Белинда.

– Прикрываешь спину начальству?

– Прикрываю спину начальству, – машинально ответила она.

И куда, спрашивается, подевалась ее свирепость? Впрочем, я не мог судить девушку строго. В старой хоромине было нечто необъяснимо зловещее. Тошнотворный запах конопли окреп, но и на этом этаже я не увидел ничего, связанного с ней хотя бы отдаленно. Три стены, а также продольные стеллажи были отведены под маятниковые часы; на наше счастье, все они стояли. Часы самых разных форм и величин различались и по качеству – от маленьких, дешевых, аляповато раскрашенных сувениров, в большинстве своем изготовленных из желтой сосны, до массивных, вычурной работы металлических часовых механизмов, наверняка очень старых и дорогих, или их современных копий, которые не могли быть существенно дешевле.

Четвертая стена, мягко говоря, меня удивила. Там на полках лежали Библии. Я недолго гадал, место ли Библиям на сувенирном складе. Здесь и без них хватало непонятного.

Я взял один экземпляр. На обложке снизу было вытиснено золотом: «Библия Гавриила». Я раскрыл книгу и на форзаце прочел напечатанное типографским шрифтом: «С наилучшими пожеланиями от Первой реформатской церкви Американского общества гугенотов».

– У нас в номере есть такая книга, – сказала Белинда.

– Не удивлюсь, если узнаю, что эти Библии лежат в большинстве гостиничных номеров Амстердама. Вопрос в том, почему они лежат здесь, а не на складе издательства или книжного магазина. Странновато, правда?

Содрогнувшись, она ответила:

– Здесь все странное.

Я легонько похлопал ее по спине:

– Простудилась ты, только и всего. Я же предупреждал насчет мини-юбок. Поднимаемся дальше.

Следующий этаж достался самой удивительной коллекции кукол, какую только можно вообразить. Наверное, их тут были тысячи. Куклы разнились по величине – от самых миниатюрных до великанш, даже побольше той, с которой нянчилась Труди. Все без исключения были тонкой работы, одетые в разнообразные голландские традиционные костюмы. Крупные куклы частью стояли сами, частью имели металлическую подпорку, а мелкие свисали на бечевках с потолочных вешалок.

Наконец луч моего фонарика остановился на группе кукол с одинаковым облачением.

Забыв о том, как важно прикрывать мне спину, помощница опять сжимала и разжимала кулаки.

– Ох и жутко тут!.. Они точно живые, следят… – Белинда смотрела на кукол, которых я освещал. – Эти что, особенные?

– Шептать не обязательно. Смотреть на нас они могут, но, уверяю тебя, ничего не слышат. Что особенного в этих куклах? Да ничего, пожалуй, кроме того, что они с острова Гейлер в Зёйдерзе. Экономка ван Гельдера, симпатичная старая ведьма, потерявшая свою метлу, одета точь-в-точь как они.

– Точь-в-точь?

– Да, нелегко представить, – кивнул я. – И у Труди есть большая кукла в таком же наряде.

– Труди? Та безумная девушка?

– Та безумная девушка.

– Здесь тоже есть что-то ужасно безумное…

Она отпустила мою руку и снова занялась охраной начальственного тыла. Через несколько секунд я услышал судорожный вздох и обернулся. Белинда стояла спиной ко мне футах в четырех. Медленно и бесшумно она попятилась, глядя в ту сторону, куда был направлен свет фонаря; свободная рука, протянутая назад, шарила в воздухе. Я взял эту руку; девушка подступила ко мне вплотную, так и не повернувшись, и зашептала:

– Там кто-то есть! Смотрит!

Глянув в направлении луча, я ничего не увидел; правда, ее фонарь был куда слабее моего. Я сжал руку девушки и, когда та обернулась, вопросительно посмотрел в лицо.

– Там кто-то есть. – Тот же настойчивый шепот, а зеленые глаза круглы от страха. – Я видела! Я их видела!

– Их?

– Глаза. Я видела глаза!

Я никогда не сомневался в правдивости Белинды. Возможно, она и впрямь легка на фантазии, но ее учили – и очень хорошо учили – не давать волю воображению на оперативной работе. Я поднял собственный фонарь, при этом не осторожничая, и луч попал ей в лицо, на миг ослепив; когда она инстинктивно прижала ладонь к глазам, я посветил в то место, куда она только что указывала. Человеческих глаз я не обнаружил, зато увидел две куклы, бок о бок; они покачивались, но очень слабо, едва заметно. Покачивались – хотя на четвертом этаже склада не было ни малейшего сквозняка.

Я снова сжал руку помощницы и улыбнулся:

– Похоже, Белинда…

– Вот не надо этого «похоже, Белинда», – не то прошипела, не то прошептала с дрожью в голосе она. – Я точно их видела! Страшные глаза! И они смотрели на нас! Я их видела, честно! Клянусь!

– Да я верю, Белинда, верю…

Белинда обратила ко мне лицо, и в пристальном взгляде читалось разочарование, словно она подозревала насмешку. И ведь правильно подозревала.

– Ну как я могу тебе не верить? – Я не изменил тон.

– Тогда почему ничего не делаешь?

– Как раз собираюсь кое-что сделать. А именно убраться отсюда.

Неторопливо, как будто ничего не произошло, я еще раз оглядел помещение, светя фонариком, затем повернулся к Белинде и успокаивающе произнес:

– Нет здесь для нас ничего интересного, да и вообще возвращаться пора. Думаю, тому, что осталось от наших нервов, выпивка не помешает.

На лице смотревшей на меня Белинды перемешались гнев, разочарование, непонимание и как будто даже некоторое облегчение. Но преобладал гнев. Да и кто не разозлится, когда ему не верят и над ним иронизируют?

– Но я же говорю…

– Нет-нет! – Я приложил к ее губам палец. – Не надо ничего говорить. Не забывай, начальству всегда виднее.

Белинда была слишком молода, чтобы получить апоплексический удар, но эмоции, к нему приводящие, в ней прямо-таки бурлили. Она прожгла меня взглядом, но затем, решив, что словами уже ничего не добиться, пошла вниз по лестнице, каждой четкой линией спины выражая негодование. Я двинулся следом, и моя спина тоже вела себя не как обычно. В ней не ослабевал странный зуд, пока мы не вышли на улицу и я не запер входную дверь.

Мы возвращались быстро, держась друг от друга на расстоянии примерно три фута. Это была инициатива Белинды; своим поведением спутница давала понять, что с объятьями и прижиманием рук на сегодня – а то и навсегда – покончено. Прокашлявшись, я сказал:

– Отступить – не значит сдаться, после снова сможешь драться.

Белинда так кипела от злости, что не восприняла моего утешения.

– Давай помолчим, а?

И я молчал, пока мы не добрались до первой таверны в припортовом квартале, до крайне сомнительного притона под названием «Кошка-девятихвостка». Должно быть, здесь когда-то развлекались британские военные моряки. Я взял Белинду за руку и повел ее внутрь. Она не обрадовалась, но и упираться не стала.

Там было накурено и душно, и это, пожалуй, все, что можно сказать о заведении. Несколько моряков, раздраженных вторжением пары сухопутных крыс в место, которое они по праву считали своим прибежищем, мрачно зыркали на нас, но их мрачность не шла ни в какое сравнение с моей, так что они решили оставить нас в покое. Я подвел Белинду к деревянному столику, к настоящему предмету антиквариата, чья поверхность давным-давно забыла, когда контактировала с водой и мылом.

– Я буду шотландское, – сказал я. – А ты?

– Шотландское, – хрипло ответила она.

– Ты же не пьешь виски.

– Сегодня пью.

Это было лишь наполовину правдой. Она дерзко опрокинула в себя полпорции, а потом так кашляла, сипела и задыхалась, что я усомнился в своих познаниях насчет апоплексии. Пришлось похлопать девушку по спине.

– Руку убери! – прохрипела она.

Я убрал.

– Не думаю, майор Шерман, что мы сработаемся, – сказала она, когда ее горло восстановило свою функциональность.

– Печально это слышать.

– Я не могу работать с людьми, которые мне не доверяют, не полагаются на меня. Вы с нами обращаетесь как с марионетками… И даже хуже – как с детьми.

– Я не считаю тебя ребенком, – сказал я умиротворяюще.

И не покривил душой.

– «Я верю, Белинда, верю, – с горечью передразнила она меня. – Ну как я могу тебе не верить?» Черта с два, вы совсем не верите Белинде.

– Я верю Белинде, – сказал я. – И верю, что Белинда мне небезразлична. Вот почему я увел Белинду оттуда.

Она растерянно уставилась на меня:

– Верите? Но почему тогда…

– Там кто-то был, прятался за стеллажом. Я заметил, что две куклы покачивались. Кто-то стоял в темноте и наблюдал за нами, хотел узнать, до чего мы доищемся. У него не было намерения убить, иначе бы он стрелял нам в спину, когда мы спускались по лестнице. Но если бы я отреагировал так, как ты хотела, если бы пошел его искать, то он застрелил бы меня из укрытия прежде, чем я бы его обнаружил. Потом он застрелил бы тебя, чтобы не оставлять свидетеля, а ты еще слишком молода, чтобы покинуть этот мир. Я мог бы поиграть с ним в прятки, имея кое-какие шансы, если бы там не было тебя. Но ты там была, и у тебя нет оружия; у тебя вообще нет опыта в грязных играх, в которые мы играем, и из тебя получилась бы отличная заложница. Вот почему я увел оттуда Белинду. Ну что, красивая получилась речь?

– Не знаю, красивая или некрасивая. – В ее глазах опять появились слезы. – Знаю только, что ничего приятнее мне сроду не приходилось слышать.

– Ну надо же!

Я допил свое виски, осушил стакан Белинды и отвез ее в гостиницу. Там мы постояли в парадной, прячась от усилившегося дождя, и она сказала:

– Прости. Я вела себя так глупо… Мне жаль. И тебя тоже жаль.

– Меня?

– Теперь я понимаю, почему ты предпочитаешь иметь дело с марионетками, а не с людьми. Когда марионетка ломается, ее не оплакивают.

Я ничего не ответил. Власть над этой девушкой ускользала из моих рук, отношения учителя и ученицы уже не были такими четкими, как раньше.

– И вот еще что… – сказала она.

Это прозвучало чуть ли не радостно, и я напрягся.

– Я больше тебя не боюсь.

– Ты боялась меня?

– Да, боялась. Правда. Но как сказал тот дяденька…

– Какой дяденька?

– Шейлок… «Порежь меня, и потечет кровь…»^[6]

– Ой, да перестань!

Она замолчала. На прощанье снова одарила меня убийственной улыбкой, без особой спешки поцеловала, еще раз улыбнулась и ушла в гостиницу. Я смотрел на стеклянные распашные двери, пока они не замерли.

Еще немного, мрачно подумал я, и дисциплина провалится к дьяволу в ад.

Глава 5

Отойдя на пару-тройку сотен ярдов от гостиницы, где жили девушки, я поймал такси и поехал в «Рембрандт». Чуть задержался под козырьком парадной, чтобы поглядеть на шарманку по ту сторону улицы. Ай да старикан – он не только неутомим, но и неодолим; ему и дождь нипочем; разве что землетрясение помешает дать вечерний концерт. Подобно бывалому трудяге-актеру, чей девиз «Шоу должно продолжаться», он, верно, считает себя в долгу перед публикой, а публика у него, как ни странно, имеется – с полдесятка парней в бедной, истрепанной, промокшей до нитки одежде, паства, в мистическом трансе упивающаяся смертными муками Штрауса, – это ему пришел черед висеть на дыбе.

Я вошел в отель.

Помощник управляющего заметил меня, едва я повесил плащ. Его изумление выглядело искренним.

– Вернулись?! Из Зандама?! Так скоро?!

– Такси попалось быстрое, – объяснил я и направился в бар.

Там заказал ординарный можжевеловый джин и «Пильзнер», а после медленно пил то и другое, предаваясь раздумьям о ловких мужчинах с пистолетами, о торговцах наркотой, о психически ущербных девушках, о соглядатаях, прячущихся за куклами, а еще о пешей и автомобильной наружке, о шантажируемых полицейских, о продажных администраторах, о швейцарах, о визгливых шарманках. Все это не складывалось ни во что осмысленное. Неужели я недостаточно провокативен? Увы, напрашивается вывод, что придется еще разок посетить склад, нынче же ночью, – разумеется, не поставив в известность Белинду…

И тут я впервые поднял взгляд на стоящее передо мной зеркало. К этому меня подтолкнул не инстинкт, не какое-то там шестое чувство. Все проще: уже не первую минуту мои ноздри щекотал аромат духов, который я наконец идентифицировал как сандаловый, а поскольку к этому запаху я неравнодушен, возникло желание посмотреть на его источник. Старая добрая привычка всюду совать свой нос, ничего более.

За столиком сразу позади меня сидела женщина, перед ней стоял бокал с напитком, а рука держала газету. Это мне показалось, что ее взгляд уткнулся в газету, как только мой устремился к зеркалу? Но ведь я не принадлежу к числу любителей воображать подобные вещи. Она точно смотрела на меня.

Незнакомка в зеленом пальто выглядела молодо; над копной белокурых волос, похоже, потрудился свихнувшийся парикмахер. Амстердам так и кишит блондинками, старающимися любыми способами привлечь мое внимание…

– Повторите, – сказал я бармену.

Оставив напитки на столике возле барной стойки, я неторопливо двинулся к выходу. Мимо девушки прошагал с таким видом, будто заблудился в своих мыслях, даже не покосился на нее. Пересек фойе, вышел на улицу. Штраус не пережил пытки шарманкой, зато старик выдержал пытку дождем; сейчас он демонстрировал свою католичность, крутя «Милый, милый берег Лох-Ломонда». Попробуй он это проделать в Глазго на улице Сошихолл, от него и от шарманки через четверть часа осталось бы лишь блеклое воспоминание.

Юные меломаны исчезли, что могло свидетельствовать как об их антишотландской, так и, наоборот, прошотландской настроенности. На самом деле их отсутствие, как мне еще предстояло выяснить, означало нечто совсем другое. Все улики были у меня перед глазами, а я их не заметил, и по этой причине многим людям предстояло погибнуть.

Старик увидел меня и выразил удивление:

– Минхеер говорил, что пойдет…

– В оперу. И я пошел. – Я сокрушенно покачал головой. – Примадонна пыталась взять верхнее «ми» – и схлопотала сердечный приступ. – Я похлопал его по плечу. – Без паники. Мне только до телефонной будки дойти.

До гостиницы я дозвонился сразу, но затем пришлось ждать, когда в номере возьмет трубку Белинда.

– Алло? – Голос недовольный. – Кто это?

– Шерман. Живо сюда.

– Сейчас? – Тон сменился на жалобный. – Вы меня из ванной выдернули.

– Это печально, но я не могу находиться разом в двух местах. Ты и так слишком чиста для грязной работенки, которую предстоит выполнить.

– Но Мэгги спит!

– Значит, придется разбудить, если не хочешь нести ее на руках.

Обиженное молчание.

– Через десять минут вы должны стоять у моего отеля, ярдах в двадцати от входа.

– Но ведь ливень хлещет! – не прекращала причитать Белинда.

– Уличные леди не боятся промокнуть. Скоро отсюда выйдет девушка. Рост, возраст, фигура, волосы – как у тебя…

– Но в Амстердаме таких девушек, наверное, тысяч десять…

– Эта красивая. Конечно, не такая красивая, как ты, но все же. У нее тоже зеленое пальто, зонтик в тон, духи с ароматом сандала и… на левом виске неплохо замазанный синяк, который я ей поставил вчера.

– Неплохо замазанный? Вы нам никогда не рассказывали, что деретесь с девушками.

– Не могу же я помнить все несущественные детали. Проследите за ней. Когда она доберется, куда ей нужно, одна из вас останется на месте, а другая доложит мне. Нет, сюда вам нельзя, ты же знаешь. Встретимся в «Старом колоколе» на дальнем углу Рембрандтплейн.

– Что вы там будете делать?

– Это паб. По-твоему, что люди делают в пабах?

Когда я вернулся, девушка в зеленом пальто сидела на прежнем месте. Я подошел к стойке администратора, попросил бумагу для заметок и расположился за столиком, где ждали меня напитки. Девушка в зеленом находилась не далее чем в шести футах, аккурат сбоку; практически не подвергаясь риску разоблачения, она будет прекрасно видеть, чем я занимаюсь.

Я достал бумажник, из него извлек счет за предыдущий ужин, расстелил его на столе перед собой и стал записывать на листке. Через несколько минут с негодованием бросил ручку на стол, а листок скомкал и швырнул в стоявшую рядом корзину для мусора. Взял другой листок и, похоже, опять пришел к неудовлетворительному выводу. Так повторилось несколько раз, затем я закрыл глаза и без малого пять минут просидел, подперев голову кулаками, – изображал глубочайшую сосредоточенность. На самом деле я тянул время. Белинде сказано «через десять минут», но, если за этот срок она успеет вылезти из ванны, одеться и прибыть сюда вместе с Мэгги, это будет означать, что в женщинах я разбираюсь куда хуже, чем полагал.

Я снова принялся черкать, комкать и бросать, и так прошло минут двадцать. Осушив оба стакана, я встал, пожелал бармену спокойной ночи и ушел. Но недалеко – сразу за винного цвета плюшевыми шторами, что отделяли бар от фойе, стал ждать, осторожно подглядывая в щель между стеной и тканью.

Девушка в зеленом пальто встала, подошла к стойке, заказала напиток, а затем непринужденно опустилась на стул, только что мною освобожденный, спиной ко мне. Оглядевшись и решив, что за ней никто не наблюдает, так же непринужденно сунула руку в корзину и взяла верхний комок. Пока она разглаживала листок на столе, я беззвучно приближался к ней. Теперь я видел ее лицо сбоку – оно вдруг окаменело. Я даже мог прочесть ту записку: «Только самые любопытные девицы роются в мусорных корзинах».

– Это же секретное сообщение на всех остальных бумажках, – сказал я. – Добрый вечер, мисс Лемэй.

Девушка повернулась ко мне. Она неплохо потрудилась, чтобы изменить естественный оливковый оттенок кожи, но никакие кремы и пудры не смогли бы скрыть румянец, разлившийся от линии волос на лбу до шеи.

– О боже! – восхитился я. – Какой прелестный оттенок розового!

– Простите, я не говорю по-английски.

Я очень мягко прикоснулся к синяку и ласково сказал:

– Амнезия, результат сотрясения мозга. Не беда, это пройдет. Как голова, мисс Лемэй, не болит?

– Простите, я…

– Не говорите по-английски. Да-да, я слышал. Но неплохо понимаете, правда? Особенно написанное. Ах, до чего же приятно нам, старикам, видеть, что современные девушки способны так мило краснеть. Правда-правда, у вас это очень мило получается.

Девушка в замешательстве встала, смяв бумажки в кулаке. Может, она и держала сторону злодеев – а кому, если не злодеям, нужно было помешать мне в аэропорту? – но я не мог не испытывать жалости. Была в ней какая-то слабость, беззащитность. Из нее бы получилась искусная актриса… Но искусные актрисы зарабатывают свой хлеб на театральных подмостках или на киносъемках.

И тут ни с того ни с сего я подумал о Белинде. Две за один день? Явный перебор. Глупею, что ли?

Я кивнул на бумажки и ехидно произнес:

– Можете оставить себе, если хотите.

– Это? – Она посмотрела на бумаги. – Я не хочу…

– Ха! Проходит амнезия!

– Прошу вас, не…

– У вас парик сползает, мисс Лемэй.

Она машинально вскинула руки к парику, затем медленно свесила их вдоль туловища и закусила губу. В карих глазах читалось нечто близкое к отчаянию. Я снова заметил, что не очень-то горжусь собой. Малоприятное ощущение.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – попросила она, и я шагнул в сторону, уступая дорогу.

Какое-то мгновение девушка смотрела на меня, и могу поклясться, что в ее глазах читалась мольба; даже лицо чуть наморщилось, словно она была готова заплакать. Но затем покачала головой и поспешила прочь. Я последовал за ней не торопясь, глядя, как она сбегает по ступенькам и сворачивает в сторону канала. Двадцать секунд спустя в том же направлении прошли Мэгги и Белинда. Хоть и имели при себе зонтики, выглядели несчастными, потому что успели промокнуть. Неужели все-таки уложились в десять минут?

Я вернулся в бар, откуда и не собирался уходить, – надо было лишь убедить девицу в обратном. Бармен, любезная душа, поприветствовал меня:

– Еще раз добрый вечер, сэр. Я думал, вы уже легли спать.

– Я и хотел лечь спать. Но мои вкусовые рецепторы сказали: «Нет, сначала еще один ординарный джин».

– Вкусовые рецепторы дурного не посоветуют, – серьезным тоном произнес бармен и протянул наполненную стопку. – Прост, сэр!

Я забрал джин и вернулся к своим раздумьям. Размышлял о наивности людской, о том, как неприятно, когда тебя водят за нос, и о том, способны ли юные девы краснеть по желанию. Вроде я слышал об актрисах, которым удавался этот трюк… Чтобы освежить память, я снова заказал джин.

Следующая посудина, которую я держал в руке, была совсем другой величины, гораздо тяжелее, и содержала куда более темную жидкость. Это было не что иное, как пинтовая кружка «Гиннесса». Спору нет, редкий сорт пива в континентальных тавернах. Но только не здесь, не в «Старом колоколе» – пабе, декорированном медными конскими бляхами, с атмосферой даже более английской, чем в большинстве британских пивных. Он специализировался на английских сортах пива – и, как свидетельствовала моя кружка, на ирландском стауте.

В пабе было людно, но мне удалось занять столик напротив двери, и не потому, что я опасался, как на Диком Западе, сидеть спиной к выходу, а потому, что хотел увидеть, как войдет Мэгги или Белинда. Вошла Мэгги. Она направилась к моему столику и села. Видок у нее был растрепанный, пряди цвета воронова крыла прилипли к щекам, даже шарф и зонтик их не защитили.

– Все хорошо? – участливо спросил я.

– Если то, что мы вымокли до нитки, в вашем понимании хорошо…

Такой тон вовсе не был свойственен моей Мэгги. Похоже, и впрямь ей досталось.

– А Белинда?

– Тоже выживет. Кажется, она слишком беспокоится о вас. – Мэгги подождала, пока я сделаю долгий глоток «Гиннесса». – Надеется, что вы не переусердствуете.

– Какая же она заботливая!

Белинда чертовски хорошо знала, чем я занимаюсь.

– Совсем юная, – сказала Мэгги.

– Что есть, то есть.

– И ранимая.

– Что есть, то есть.

– Мне бы не хотелось, Пол, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое.

Это заставило меня вскинуться – мысленно, конечно. Мэгги называла меня по имени только наедине и только в тех случаях, когда раздумья или эмоции заставляли ее забыть о субординации. Не зная, как отнестись к услышанному, я гадал, о чем эти девицы судачат между собой. Этак недолго пожалеть, что я не привез вместо них в Амстердам пару доберман-пинчеров. По крайней мере, доберман быстро бы разобрался с нашим любителем пряток в «Моргенштерне и Маггенталере».

– Я сказала… – начала Мэгги.

– А я услышал. – Я хлебнул стаута. – Мэгги, ты прекрасный человек.

Она кивнула, но не в знак согласия, а лишь показывая, что по какой-то неизвестной мне причине ответ ее удовлетворил, и пригубила заказанный для нее херес. Я поспешил вернуться к делу.

– Итак, где наша приятельница, за которой вы следили?

– В церкви.

– Где?! – Я поперхнулся пивом.

– Гимны поет.

– Боже правый! А Белинда?

– Там же.

– И тоже поет?

– Не знаю, я не входила.

– Может, и Белинде не стоило входить?

– Разве храм не самое безопасное место?

– Ну да, верно. – Я попытался расслабиться, но на душе было неуютно.

– Одна из нас должна была остаться.

– Конечно.

– Белинда сказала, что вам будет интересно узнать название церкви.

– Почему это мне бу… – Я осекся и уставился на Мэгги. – Первая реформатская Американского общества гугенотов?

Мэгги кивнула. Я отодвинулся от стола и встал:

– Остальное расскажешь по пути.

– Что? Даже не допьете этот замечательный «Гиннесс», столь полезный для вашего здоровья?

– Сейчас меня больше заботит здоровье Белинды.

Когда мы выходили из паба, я вдруг сообразил, что Мэгги название церкви ни о чем не говорит. Получается, Белинда не разговаривала с ней по возвращении в гостиницу – Мэгги уже спала. А я еще гадал, о чем они, так их растак, судачат. Да ни о чем они не судачат. И это очень странно – либо же я не очень умен. Возможно, и то и другое.

Как обычно, лил дождь, и, когда мы проходили по Рембрандтплейн мимо гостиницы «Шиллер», Мэгги своевременно задрожала.

– Глядите, такси, – сказала она. – Машин полно.

– Не стану утверждать, что амстердамские таксисты все до одного подкуплены злодеями, – с чувством проговорил я, – но и на обратное не поставлю ни пенса. Церковь недалеко.

И правда недалеко – если на такси. Но я и не собирался преодолевать все расстояние пешком. Я повел Мэгги по Торбекеплейн; мы повернули налево, направо и снова налево и вышли на набережную Амстел.

– Похоже, вам хорошо знакомы эти места, майор Шерман, – сказала Мэгги.

– Я здесь уже побывал.

– Это когда же?

– Запамятовал. Кажется, в прошлом году.

– Когда именно в прошлом году?

Мэгги знала или считала, что знает, все мои перемещения за последние пять лет, и ее было легко вывести из себя. Ей не нравилось то, что она называла нестыковками.

– Весной вроде…

– И это продолжалось два месяца?

– Приблизительно.

– Прошлой весной вы провели два месяца в Майами, – обвиняющим тоном произнесла она. – Так записано в вашем досье.

– Знаешь же, я путаю даты.

– Нет, не знаю. – Она сделала паузу. – И что, вы никогда раньше не контактировали с де Граафом и ван Гельдером?

– Не контактировал.

– Но…

– Не хотелось беспокоить их. – Я остановился у телефонной будки. – Нужно сделать пару звонков. Подожди здесь.

– Снаружи? Нет!

Ну и воздух в Амстердаме, до чего же сильно кружит головы! Этак и Мэгги скоро разнуздается, как Белинда. Впрочем, она была права: косой дождь теперь хлестал вовсю. Я открыл дверь и впустил Мэгги в кабинку. Позвонил в ближайшую таксомоторную компанию, чей номер знал на память, и стал набирать другой номер.

– Не знала, что вы говорите по-голландски, – сказала Мэгги.

– Вот и злодеи не знают. Поэтому нам может достаться «чистый» таксист.

– А вы и правда никому не доверяете, – восхитилась Мэгги.

– Я доверяю тебе.

– Мне? Нет. Просто не хотите забивать мою прелестную головку лишними проблемами.

– Отвечают, – сказал я вместо оправдания.

К телефону подошел де Грааф. После должного обмена любезностями я спросил:

– Что насчет клочков бумаги? Пока ничего? Спасибо, полковник, я позвоню позже.

Я повесил трубку.

– Что за клочки? – спросила Мэгги.

– Те, которые я ему дал.

– А сами где их взяли?

– Один парнишка одолжил вчера вечером.

Мэгги метнула в меня старомодный осуждающий взгляд, но промолчала.

Через пару минут подъехало такси. Я назвал адрес в Старом городе, и, высадившись, мы с Мэгги пошли по узкой улочке к одному из каналов в портовом районе. На углу я остановился.

– Здесь?

– Вот, – указала Мэгги.

Церковь – маленькая, серая, с обращенным к каналу фасадом – стояла ярдах в пятидесяти от нас. Должно быть, одна лишь вера поддерживала очень старое, покосившееся здание, а не будь этой веры, оно неминуемо завалилось бы в канал. Невысокую квадратного сечения башню, как минимум на пять градусов отклонившуюся от вертикали, венчал маленький шпиль, опасно накренившийся в противоположную сторону. Первой реформатской церкви Американского общества гугенотов явно пора собирать пожертвования на капитальный ремонт.

О том, что некоторые здания по соседству пребывали в еще более плачевном состоянии, свидетельствовал тот факт, что обширная территория с этой стороны канала за церковью уже была освобождена от ветхих домов. Гигантский кран со стрелой, длиннее которой мне видеть не приходилось, почти терялся в темной выси, господствуя над участком, где уже завершалось строительство армированных фундаментов.

Мы медленно шли вдоль канала к церкви. Теперь уже явственно слышались игра органа и пение женщин. Музыка, растекавшаяся над темными водами, звучала очень приятно, неопасно, по-домашнему уютно, ностальгически.

– Похоже, служба еще не закончилась, – сказал я. – Пойди туда и…

Я осекся и прикипел взглядом к блондинке в белом плаще с пояском, проходившей мимо.

– Эй! – воскликнул я.

У блондинки, похоже, все было разложено по полочкам, и она точно знала, как действовать в ситуации, когда на малолюдной улице к тебе пристает незнакомый мужчина. Она посмотрела на меня и кинулась наутек. Но убежала недалеко, потому что поскользнулась на мокрой булыжной мостовой. Вскочила и успела сделать еще два-три прыжка, прежде чем я ее схватил. Она пыталась вырваться, но вскоре расслабилась и обвила руками мою шею. К нам присоединилась Мэгги, на ее лице я увидел знакомую пуританскую чопорность.

– Старая дружба, майор Шерман?

– С сегодняшнего утра. Это Труди. Труди ван Гельдер.

– А-а… – Мэгги успокаивающе положила ладонь на руку Труди, но та даже не оглянулась, зато еще крепче обняла меня, восхищенно вглядываясь в мое лицо с расстояния четыре дюйма.

– Я тебя люблю, – заявила Труди. – Ты милый.

– Да, знаю, ты мне это уже говорила. Эх, черт…

– Что делать будем? – спросила Мэгги.

– Да, что делать будем? Придется отвезти ее домой. Если посадить в такси, она выскочит у первого же светофора. Сто к одному, что старая бой-баба, которой поручено ее охранять, где-то прикорнула, а отец уже замотался в поисках. Нет бы ядро на цепи к ноге пристегнуть, дешевле обошлось бы.

Не без труда я разомкнул кисти Труди и задрал ее левый рукав. Осмотрел локтевой сгиб и взглянул на Мэгги. У той расширились глаза и поджались губы – уродливый игольный рисунок произвел сильное впечатление. Я спустил рукав, и Труди не разрыдалась, как в прошлый раз. Просто стояла и хихикала, будто происходило нечто крайне забавное.

Осмотрев другую руку, я заключил:

– Ничего свежего.

– То есть вы не заметили ничего свежего, – сказала Мэгги.

– Что, по-твоему, я должен сделать? Устроить стриптиз у канала под органную музыку? Подожди.

– Чего?

– Мне нужно подумать, – терпеливо объяснил я.

И я думал, пока Мэгги стояла с покорной миной, а Труди по-хозяйски держала меня за руку и рассматривала обожающе. Наконец я спросил:

– Тебя там никто не заметил?

– Вроде бы нет.

– Но Белинду, конечно, заметили.

– Да, только вряд ли могли узнать. Там все с покрытой головой. У Белинды шарф и капюшон пальто, и она сидит в тени, я видела с порога.

– Выведи ее наружу. Дождитесь, когда закончится служба, и следуйте за Астрид. И постарайтесь запомнить в лицо как можно больше прихожан.

– Боюсь, это будет непросто, – засомневалась Мэгги.

– Почему?

– Ну… они все выглядят одинаково.

– Так-таки и все? Мы где, по-твоему? В Китае?

– Там в основном монашки, на поясе носят Библию и четки, и волос не видно – длинное черное платье с белыми…

– Мэгги, – я с трудом сдерживался, – мне известно, как выглядят монахини.

– Да, но есть еще кое-что. Они почти все молодые и симпатичные… Некоторые очень симпатичные…

– Необязательно выглядеть как автобус после аварии, чтобы постричься в монахини. Позвоните в вашу гостиницу и оставьте адрес того места, где окажетесь. Труди, идем. Домой.

Она послушно пошла со мной, а потом в такси непрестанно держала меня за руку и оживленно болтала, точь-в точь ребенок, которого нежданно-негаданно взяли на пикник. У дома ван Гельдера я попросил водителя подождать.

Ван Гельдер и Герта отругали Труди с пылом и суровостью, за которыми всегда кроется сильнейшее облегчение, а затем выпроводили из комнаты, предположительно в постель. Ван Гельдер наполнил два стакана с поспешностью человека, которому позарез нужно выпить, и предложил мне присесть. Я отказался.

– Меня ждет такси. Где в это время можно найти полковника де Граафа? Хочу одолжить у него машину, и лучше быструю.

Ван Гельдер улыбнулся:

– Никаких проблем, дружище. Вы найдете полковника в его кабинете – сегодня он работает допоздна. – Инспектор поднял стакан. – Тысяча благодарностей. Я ужасно волновался.

– Вы объявили ее в розыск?

– Розыск был начат, но неофициально. – Ван Гельдер снова улыбнулся, но уже невесело. – Вы догадываетесь почему? Надежных друзей могу по пальцам пересчитать, а жителей в Амстердаме девятьсот тысяч.

– Есть предположения, почему она оказалась так далеко от дома?

– Ну, по крайней мере, в этом нет никакой тайны. Герта часто ее туда возит… Я про церковь. Там молятся все амстердамские гейлерцы. Это гугенотский храм. На Гейлере тоже такой есть… Не то чтобы храм, а что-то вроде конторы, по воскресеньям используемой для богослужений. Труди и туда заглядывает – они с Гертой часто гостят на острове. А кроме храмов и парка Вондела, девочка нигде не бывает.

В комнату вошла Герта, и ван Гельдер встревоженно посмотрел на нее. С удовлетворенным выражением шагреневого лица женщина покачала головой и удалилась.

– Ну слава богу! – Ван Гельдер осушил стакан. – На этот раз обошлось без уколов.

– На этот раз обошлось. – Тоже выпив виски, я попрощался и ушел.

Я расплатился с таксистом на Марниксстраат. Ван Гельдер позвонил де Граафу, и тот уже ждал меня. Если и был полковник занят, то ничем этого не выдал. Я застал его за обычным занятием – он переполнял собой кресло, сцепив пальцы под подбородком и уперев локти в пустой стол. Мой визит оторвал его от безмятежного созерцания бесконечности.

– Полагаю, вы делаете успехи? – поприветствовал он меня.

– Боюсь, вы полагаете неверно.

– То есть как? Вы еще не видите широкой и прямой автострады, ведущей к полной победе?

– Я вижу одни лишь тупики.

– Как я понял со слов инспектора, вам понадобилась машина.

– Совершенно верно.

– Могу я узнать, зачем она вам понадобилась?

– Чтобы объездить все тупики. Но я хочу попросить у вас кое-что еще.

– Я и не сомневался.

– Мне нужен ордер на обыск.

– Для чего?

– Чтобы провести обыск, – терпеливо ответил я. – Разумеется, в сопровождении старшего офицера полиции – или офицеров, – чтобы все было законно.

– Кого собираетесь обыскивать? Где?

– Моргенштерна и Маггенталера. Сувенирный склад. Это на окраине, в портовом районе. Адреса не знаю.

– Слышал о них, – кивнул де Грааф. – Но никакого компромата не имею. А вы?

– Тоже.

– Что же вас так заинтересовало?

– Если честно, сам не понимаю. Но хочу выяснить причину этого интереса. Я побывал там сегодня вечером…

– Но разве вечером склад не заперт?

Я покрутил перед его лицом связкой отмычек.

– Вам известно, что владение такими инструментами противозаконно? – сурово осведомился де Грааф.

Я вернул отмычки в карман.

– Какие такие инструменты?

– Мимолетная галлюцинация, – согласился полковник.

– Мне интересно, почему на стальной двери, ведущей в конторское помещение, висит замок с часовым механизмом. Мне интересно, почему на этом складе хранится большой запас Библий. – Я умолчал о запахе конопли и о человеке, прятавшемся за куклами. – Но больше всего меня интересует список поставщиков.

– Ордер на обыск мы можем оформить под любым предлогом, – сказал де Грааф. – Я буду вас сопровождать. Уверен, утром вы более подробно объясните ваш интерес. Теперь о машине. Ван Гельдер предложил отличный вариант: через две минуты сюда подъедет специальный полицейский автомобиль, оснащенный всем необходимым, от приемопередатчика до наручников, но выглядящий как такси. Как вы понимаете, вождение такси сопряжено с определенными проблемами.

– Постараюсь не жадничать, зарабатывая извозом. У вас есть еще что-нибудь для меня?

– Будет, и тоже через две минуты. Эта машина доставит кое-какую информацию из архива.

Прошло две минуты, и на стол де Граафа легла папка. Он пробежал глазами по нескольким листам.

– Астрид Лемэй. Как ни странно, это ее настоящее имя. Отец голландец, мать гречанка. Он был вице-консулом в Афинах, скончался. Местонахождение матери неизвестно. Астрид двадцать четыре года. У нас ничего нет на нее, – впрочем, мы вообще о ней мало знаем. Пожалуй, ее прошлое – сплошное белое пятно. Работает официанткой в ночном клубе «Балинова», живет в квартирке неподалеку. Имеет родственника, о котором нам известно, – двадцатилетнего брата. Ага! Вот это может вас заинтересовать: братец Джордж провел полгода на содержании у ее величества.

– Наркотики?

– Попытка ограбления – похоже, совершенно дилетантская. Его угораздило напасть на детектива в штатском. Вероятно, он наркозависимый, вот и пытался добыть денег на дозу. Это все, что нам известно о Лемэй. – Полковник взял следующий лист. – Номер MOO сто сорок четыре, что вы мне дали, – радиопозывной бельгийского каботажного судна «Марианна», оно должно прибыть завтра из Бордо. Как вам компетентность моих сотрудников?

– Впечатляет. Когда пришвартуется судно?

– В полдень. Будем обыскивать?

– Не нужно, вы ничего не найдете. Ради бога, даже не приближайтесь к нему. Что насчет других номеров?

– Боюсь, номер девятьсот десять ноль двадцать нам ничего не говорит. Как и двадцать семь девяносто семь. – Он помолчал в задумчивости. – Или это дважды семьсот девяносто семь? Семьдесят девять семьдесят семь девяносто семь?

– Это может быть все что угодно.

Де Грааф достал из ящика телефонный справочник, полистал, вернул на место и поднял трубку.

– Номер телефона, – произнес он. – Семьдесят девять семьдесят семь девяносто семь. Выясните, на чье имя зарегистрирован. Это срочно.

Мы посидели в тишине, пока не раздался звонок. Де Грааф выслушал короткий ответ и положил трубку.

– Ночной клуб «Балинова», – сказал он.

– Компетентным сотрудникам повезло с ясновидящим начальником.

– И куда же вас поведет мое ясновидение?

– В ночной клуб «Балинова». – Я встал. – Полковник, вы не находите, что у меня довольно легко узнаваемое лицо?

– Раз увидишь – не забудешь. И эти белые шрамы. Непохоже, что врач очень старался.

– Еще как старался… скрыть почти полное невежество в пластической хирургии. В этом здании найдется коричневый грим?

– Коричневый грим? – Де Грааф растерянно захлопал глазами, а затем расплылся в улыбке. – Помилуйте, майор Шерман! Маскироваться? В наши-то времена? Шерлок Холмс давным-давно умер.

– Мне бы хоть половину ума Шерлока, – вздохнул я. – Тогда бы никакая маскировка не понадобилась.

Глава 6

Предоставленная мне спецмашина снаружи выглядела как обыкновенный «опель», но было такое впечатление, что в него ухитрились запихнуть второй мотор. Над автомобилем вообще плотно поработали, оснастив выдвижной сиреной, выдвижным полицейским прожектором и яркой выдвижной полицейской стоп-палкой сзади. Под передними сиденьями лежали веревки, аптечки и баллончики со слезоточивым газом, а в дверных карманах – наручники с прицепленными к ним ключами. Одному Богу известно, что хранилось в багажнике. Да и не интересовало это меня. Все, что мне требовалось, – это быстрая машина, и я ее получил.

Я остановился у ночного клуба «Балинова» – в месте, где нельзя парковаться, как раз напротив полицейского в форме и с кобурой. Тот едва заметно кивнул и удалился размеренным шагом. Он узнал спецмашину и не пожелал объяснять возмущенному населению, почему таксиста не наказали за правонарушение, тогда как любому другому водителю автоматически вкатили бы штраф.

Я вышел, запер автомобиль и пересек тротуар. Над входом в клуб мерцали неоновая вывеска «Балинова» и неоновые силуэты двух танцовщиц хула-хула; оставалось только догадываться, какая связь между Гавайями и Индонезией. Может, это танцовщицы с острова Бали? Но если да, то почему они несоответственно одеты… или раздеты? Два больших окна по сторонам от двери были отведены под своеобразный вернисаж, более чем прозрачно намекавший на инокультурные услады и эзотерические научные поиски, ожидавшие посетителя внутри. Некоторые юные дамы в кольцах и браслетах – и ни в чем более – выглядели разодетыми до неприличия по сравнению со своими товарками. Но еще больший интерес представляло лицо цвета кофейной гущи, смотревшее на меня из витрины: в нем я с трудом узнал собственное отражение.

Я вошел.

Согласно проверенной временем традиции клуб «Балинова» был тесным, душным, дымным и полным каких-то неописуемых благовоний – похоже, с преобладанием жженой резины. Наверное, это имело целью создавать у клиентов должный настрой для получения максимального удовольствия от предлагавшихся развлечений; на деле же запахи за считаные секунды парализовали обоняние. Даже если бы исчезли кочующие клубы дыма, в зале не стало бы светлее, потому что лампы были намеренно приглушены, за исключением яркого прожектора, освещавшего сцену, которая, опять же в силу традиции, представляла собой всего лишь крошечный круглый танцпол в центре помещения.

Публика собралась почти сплошь мужская, всех возрастов – от очкариков-подростков до бодрых восьмидесятилетних стариков с цепким взглядом: похоже, с годами их зрение не ослабевало. Почти все были одеты дорого, поскольку лучшие ночные клубы Амстердама – те, что еще способны удовлетворять изысканные вкусы пресыщенных ценителей некоторых видов пластических искусств, – не для бедняков, живущих на пособие. А «Балинова» уж точно принадлежала к числу самых недешевых, самых злачных заведений в городе.

Женщин я насчитал совсем немного и ничуть не удивился, обнаружив Мэгги и Белинду за столиком недалеко от двери; перед ними стояли какие-то напитки тошнотворного цвета. Выражение лица у обеих было холодное – хотя у Мэгги, конечно же, холоднее.

Я сразу же усомнился в том, что моя маскировка стоила затраченных усилий. Никто не уделил внимания моей особе, и в этом не было загадки. Посетители не смотрели на дверь, они восторженно пялились на сцену, боясь упустить даже крохотный эстетический нюанс, самомалейший символизм оригинального и умозавораживающего балетного номера, исполняемого фигуристой юной ведьмочкой в ванне с мыльной пеной. Под страдальческий аккомпанемент оркестра, который можно вытерпеть разве что в бойлерной, под нестройное буханье ударных и астматические хрипы духовых девица пыталась дотянуться до банного полотенца, коварно повешенного аж в ярде за пределами досягаемости. В наэлектризованной атмосфере зрители пытались угадать, какой из крайне немногочисленных способов спасения выберет бедняжка.

Я устроился за столиком рядом с Белиндой и одарил ее улыбкой, которая на новоцветном фоне моего лица должна была выглядеть белоснежной. Белинда стремительно отодвинулась от меня на шесть дюймов, на пару дюймов при этом задрав носик.

– Ой, какая цаца! – сказал я.

Девушки резко повернулись и уставились на меня, а я кивнул в сторону сцены:

– Почему бы кому-нибудь из вас не помочь ей?

Последовала долгая пауза, затем Мэгги сдержанно спросила:

– Что это с вами?

– Грим, – ответил я. – И говори тише.

– Но… Но я звонила в отель лишь пару минут назад… – сказала Белинда.

– Шептать тоже не надо. Наводку на этот притон мне дал полковник де Грааф. Она сюда сразу вернулась?

Девушки кивнули.

– И не выходила?

– Через переднюю дверь – нет, – ответила Мэгги.

– Вы запомнили лица монашек, как я велел?

– Мы пытались, – сказала Мэгги.

– Заметили в их облике что-нибудь странное, особенное, необычное?

– Нет, ничего такого, – ответила Белинда и пылко добавила: – Разве что в Амстердаме монашки очень красивые.

– Мэгги мне уже говорила. И это все?

Они переглянулись, колеблясь, затем Мэгги произнесла:

– Есть одна странность. Нам показалось, что в эту церковь входит гораздо больше людей, чем выходит.

– Да, на службе было гораздо больше прихожан, чем мы потом увидели на улице, – подтвердила Белинда. – Я там была…

– Знаю, – терпеливо сказала я. – Что вы подразумеваете под «гораздо больше»?

– Ну… – агрессивно отреагировала Белинда, – прилично.

– Ха! «Гораздо больше» сократилось до «прилично». И вы, конечно же, зашли в церковь и убедились, что там пусто?

Настала очередь Мэгги контратаковать:

– А что, если некоторые пожелали остаться уединения ради? Вам это не приходило в голову?

– А может, вы в устном счете не сильны?

Белинда раскрыла было рот для гневной отповеди, но Мэгги прижала к ее губам ладонь.

– Майор Шерман, вы несправедливы! Может, мы и сделали что-то неправильно, но вы к нам несправедливы!

Когда Мэгги говорила в таком тоне, я слушал.

– Прости, Мэгги. Извини, Белинда. У трусов вроде меня есть неприятная черта характера: будучи встревоженными, они срывают настроение на тех, кто не может дать сдачи.

Девушки дружно ответили милой сочувственной улыбкой, что всегда так бесило меня. Но в тот момент она показалась удивительно трогательной. Возможно, это коричневый грим как-то действовал на мою нервную систему.

– Видит Бог, я куда чаще ошибаюсь, чем вы.

И тут я допустил одну из самых роковых ошибок в моей жизни. Следовало вникнуть в то, что мне сообщили девушки.

– Что теперь? – спросила Мэгги.

– Да, что теперь нам делать? – присоединилась к ней Белинда.

Я был явно прощен.

– Походите по ночным клубам в окрестностях. Господь свидетель, их тут предостаточно. Может, узнаете кого-нибудь из артистов, или из обслуги, или даже из зрителей – кого-нибудь из тех, кто сегодня побывал в церкви.

Белинда недоуменно воззрилась на меня:

– Монахини в ночном клубе?

– А почему нет? Если даже епископы посещают вечеринки в саду.

– Это не одно и то же…

– Развлечения – они во всем мире развлечения, – пафосно возразил я. – Особенно присматривайтесь к тем, кто носит платье с длинными рукавами или эти модные перчатки по локоть.

– Почему именно к ним? – спросила Белинда.

– А вот догадайся. Если встретите кого знакомого, установите, где живет. К часу дня возвращайтесь в гостиницу. Увидимся там.

– А вы чем заняться планируете?

Я неторопливо оглядел помещение.

– Мне нужно тут многое изучить.

– Кто бы сомневался! – хмыкнула Белинда.

Мэгги вскинулась, но от обязательной нотации Белинду спасли восторженно-благоговейные ахи, охи и вздохи, внезапно заполонившие клуб. Зрители едва не попадали со стульев. Измученная неудачными попытками актриса выбралась из ужасной ситуации простым, но гениальным и очень эффективным способом: опрокинула жестяную ванну и воспользовалась ею, как черепаха – панцирем, чтобы скрыть стыдливый девичий румянец, пока преодолевала ничтожное расстояние до спасительного полотенца и закутывалась в него. Величественная, как Афродита, вышедшая из пены морской, она с божественной милостью поклонилась публике. Ни дать ни взять леди Нелли Мелба, навсегда расстающаяся с Ковент-Гарденом. Публика экстатически свистела и требовала продолжения, и пуще других неистовствовали те, кому за восемьдесят, но тщетно: репертуар был исчерпан. Актриса мило покачала головой и засеменила прочь со сцены, сопровождаемая роем мыльных пузырей.

– Вот это да! – восхитился я. – Бьюсь об заклад, никто из вас до такого бы не додумался.

– Белинда, пойдем, – процедила Мэгги. – Нам здесь не место.

Они встали. Огибая меня, Белинда шевельнула бровью, что было подозрительно похоже на подмигивание, ласково улыбнулась, сказала: «Вот таким вы мне больше нравитесь» – и оставила меня гадать о смысле этой прощальной фразы. Я счел нужным проводить девушек взглядом до выхода и убедиться, что никто за ними не последовал. Однако кое-кто последовал – очень толстый и очень плотно сбитый мужчина с огромными вислыми щеками на добродушном лице. Но вряд ли это имело какое-то значение, поскольку сразу же за ним двинулись еще несколько десятков посетителей. Развлечение миновало свою кульминацию, а поскольку такие выдающиеся представления давались весьма редко, всего-то трижды за вечер семь вечеров в неделю, посетители потянулись на другие пажити, где травка позеленее и крепкие напитки стоят в четверть от здешних цен.

Клуб наполовину опустел, дым подрастаял и, соответственно, улучшилась видимость. Я осмотрелся, но в этом кратковременном затишье не увидел ничего интересного. Появились официанты. Я заказал шотландское, и мне принесли напиток, в котором скрупулезный химический анализ, возможно, обнаружил бы следы виски. Пожилой уборщик мыл крошечный танцпол расчетливыми стилизованными движениями жреца, отправляющего священный ритуал. Музыканты, милосердно прекратив свою какофонию, с энтузиазмом хлебали пиво, поднесенное каким-то глухим клиентом.

И тут я увидел ту, ради которой пришел, но понял, что вряд ли смогу смотреть на нее долго.

В дальнем конце зала стояла в дверном проеме Астрид Лемэй. Она застегивала на плечах пелерину, а другая девушка шептала ей на ухо. Судя по напряженному выражению лица и торопливым движениям незнакомки, речь шла о чем-то срочном. Астрид несколько раз кивнула, затем почти бегом пересекла танцпол и выскочила за дверь. Я двинулся вслед за ней – конечно, не так поспешно.

На улице я прибавил шагу и, когда она сворачивала на Рембрандтплейн, держался уже в нескольких футах. Она остановилась, я тоже. Я смотрел туда же, куда и она, и слушал то же, что и она.

Возле летнего кафе с крышей и верхним обогревом, но без окон стояла шарманка. Даже в это время суток кафе было почти заполнено, а посетители, судя по их страдальческим гримасам, готовы были щедро заплатить, чтобы их переместили куда-нибудь подальше от источника «музыки». Шарманка была копией той, что я видел возле «Рембрандта», – аляповато раскрашенная, с пестрым навесом и одинаково одетыми куклами, танцующими на эластичных шнурах. Впрочем, по части механики и репертуара машина явно уступала рембрандтовской. Ею тоже управлял старик – этот с футовой длины седой бородой, которую он не мыл и не расчесывал с того дня, как перестал бриться, в шляпе-стетсоне и шинели британского солдата, плотно облегавшей икры. Среди исторгаемых шарманкой лязга, стонов и хрипов я вроде бы уловил отрывок из «Богемы», хотя, как известно, Пуччини не заставил свою Мими умереть в чудовищных муках, – а такое случилось бы непременно, окажись она в тот вечер на Рембрандтплейн.

Все же у старика нашелся добровольный слушатель, причем явно внимательный. Я узнал парнишку из компании, что топталась возле шарманки перед «Рембрандтом». Поношенная, но чистая одежда; длинные черные волосы достают до болезненно худых плеч; через ткань выпирают острые лопатки. Даже с расстояния двадцать футов было видно, что он на опасной стадии истощения. Он стоял ко мне в профиль, не поворачиваясь, но я без труда разглядел кожу цвета старого пергамента, обтянувшую череп, как у высохшего трупа.

Юноша облокотился на край шарманки, но не из-за любви к Мими. Не будь этой опоры, он вряд ли устоял бы на ногах. Непонятно было, в чем его душа держится; казалось, одно неудачное движение может спровоцировать летальный исход. Время от времени неконтролируемые спазмы сотрясали все его тело; иногда он резко всхлипывал или исторгал хриплые горловые звуки.

Старик в шинели явно не считал присутствие этого типчика полезным для бизнеса. Он нерешительно топтался рядом, укоризненно кудахча и нелепо всплескивая руками, чем изрядно походил на помешавшуюся курицу. Еще шарманщик то и дело нервно оглядывал площадь, словно боялся чего-то или кого-то.

Астрид быстро шла к шарманке, а я – следом за ней. Смущенно улыбнувшись бородатому старцу, она обняла паренька и повела прочь. На миг тот выпрямился, и я увидел, что он довольно высок, минимум на шесть дюймов выше девушки; но его рост подчеркивал скелетную худобу. Глаза со стеклянным блеском смотрели в никуда, а щеки так глубоко запали, что я усомнился в наличии у него зубов. Лицо человека, умирающего от голода…

Астрид пыталась вести его, а приходилось тащить. Но хотя юноша исхудал до такой степени, что вряд ли был тяжелее ее, его так сильно кренило на тротуаре, что она шаталась вместе с ним.

Ни слова не говоря, я подошел, обхватил его рукой – это все равно что обнять скелет – и принял на себя его вес. Астрид уставилась на меня, и в карих глазах отразились тревога и страх. Надо думать, кофейный цвет моего лица не внушал ей доверия.

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Пожалуйста, оставьте нас. Я справлюсь.

– Вы одна не справитесь, мисс Лемэй. Этот мальчик очень болен.

Она ахнула от изумления:

– Мистер Шерман!

– Даже не знаю, как к этому отнестись, – задумчиво проговорил я. – Всего лишь час или два назад вы утверждали, что никогда меня прежде не видели, даже фамилии моей не слыхали. А теперь, когда я такой загорелый, такой привлекательный… Ой!

Юноша, чьи резиновые ноги вдруг сделались желейными, едва не выскользнул из моих объятий. Вальсируя вот так по Рембрандтплейн, далеко мы не продвинемся, решил я и наклонился, чтобы приемом пожарника взвалить парня на спину. Запаниковав, Астрид схватила меня за руку:

– Нет! Прошу вас, не надо!

– Почему не надо? – задал я резонный вопрос. – Так же проще.

– Нет-нет! Если увидят полицейские, его заберут.

Я выпрямился, снова обхватил парня и попытался придать ему положение, близкое к вертикальному.

– Охотник и добыча, – сказал я. – Вы и ван Гельдер.

– О чем вы?

– А у братца Джорджа…

– Откуда вы знаете его имя? – прошептала она.

– Работа у меня такая – все знать, – чванливо ответил я. – Так вот, у братца Джорджа есть серьезный недостаток, а именно некоторое знакомство с полицией. Быть сестрой уголовника не всегда выгодно.

Астрид ничего на это не сказала. Вряд ли мне доводилось прежде видеть человека, выглядевшего таким сломленным и несчастным.

– Где он живет? – спросил я.

– У меня, конечно. – Похоже, вопрос ее удивил. – Это рядом.

Оказалось, и впрямь рядом, не далее чем в пятидесяти ярдах за «Балиновой», в переулке – если можно назвать переулком такую мрачную щель между зданиями. По лестнице, невероятно узкой и извилистой, я с трудом взобрался с Джорджем, перекинутым через плечо. Астрид отперла дверь в квартиру едва ли просторней кроличьей норы; насколько я мог судить, жилище состояло из крошечной гостиной и столь же крошечной спаленки. Я уложил Джорджа на узкую кровать, выпрямился и вытер лоб.

– Мне случалось подниматься по более удобным лестницам, – проговорил я с пафосом.

– Простите, пожалуйста. В женском общежитии было бы дешевле, но с Джорджем… В «Балинове» платят негусто.

Этот факт подтверждался интерьером комнатушек – аккуратным, но ветхим, как одежда паренька.

– В вашем положении надо радоваться даже этому.

– Простите?

– Заладили: «Простите, простите». Вы меня прекрасно понимаете, мисс Лемэй. Или позволите называть вас Астрид?

– Откуда вы узнали мое имя?

Вроде я ни разу не видел, как девушка заламывает руки, но сейчас Астрид сделала именно это.

– Почему вы столько про меня знаете?

– Хватит вопросов! – рявкнул я. – Знаю от вашего бойфренда.

– От бойфренда? Но у меня нет бойфренда…

– Значит, от бывшего бойфренда. Или больше подходит «от покойного»?

– Джимми? – прошептала она.

– Джимми Дюкло, – кивнул я. – Наверное, он влюбился – без памяти влюбился на свою беду, – но все же успел мне кое-что сообщить. У меня даже есть ваше фото.

Она явно растерялась.

– Но… в аэропорту…

– А чего вы ждали? Что я полезу к вам с объятьями? Джимми убили в аэропорту, потому что он что-то узнал. И что же он узнал?

– Сожалею, но я не могу вам помочь.

– Не можете или не хотите?

Она не ответила.

– Астрид, вы любили его? Любили Джимми?

Она оцепенело смотрела на меня, глаза влажно блестели.

– Любили?

Она медленно кивнула.

– И ничего мне не расскажете?

Молчание.

Я вздохнул и испробовал другой способ:

– Джимми Дюкло говорил вам, чем занимается?

Она отрицательно покачала головой.

– Но вы догадались?

Она кивнула.

– И с кем-то поделилась догадкой?

Это пробило ее защиту.

– Нет! Нет! Ни с кем не делилась! Богом клянусь, я его любила!

Похоже, не лжет – действительно любила.

– Он упоминал обо мне?

– Нет.

– Однако вы знаете, кто я.

Она молча смотрела на меня, две крупные слезы медленно сползали по щекам.

– И вам, конечно, известно, что в Интерполе я возглавляю Лондонское бюро по борьбе с наркотиками?

Опять не ответила. Я зло схватил ее за плечи и встряхнул:

– Известно же?

Она кивнула. Отличная собеседница для любителей тишины.

– И кто же вам это сообщил, если не Джимми?

– О господи! Пожалуйста, оставьте меня в покое!

За первыми слезами по щекам потекло множество новых. У нее выдался день плача, а у меня – день вздохов, поэтому я еще разок вздохнул и вновь сменил тему, глядя через дверной проем на кровать с лежащим на ней пареньком.

– Верно ли я догадался, что Джорджа нельзя назвать кормильцем семьи?

– Джордж не может работать. – Это прозвучало так, будто она излагала элементарный закон природы. – Уже больше года. Но какое отношение Джордж имеет к тому, о чем вы говорите?

– Джордж имеет к этому самое прямое отношение. – Я перешел в спальню и склонился над пареньком. Внимательно осмотрел его, поднял веко и опустил. – Что вы делаете, когда он в таком состоянии?

– А что тут можно сделать?

Я задрал рукав на костлявой руке Джорджа. Она выглядела отвратительно – мертвенно-бледная, в крапинах от бесчисленных уколов. Рука Труди здорово выигрывала в сравнении с этой.

– Ему уже никто не в силах помочь, – сказал я. – И вы это понимаете, не так ли?

– Понимаю. – Встретив мой пытливый взгляд, она перестала вытирать лицо кружевным платочком размером с почтовую марку и с горечью улыбнулась. – Прикажете закатать рукав?

– Я не обижаю симпатичных девушек. Всего лишь хочу задать несколько вопросов, на которые вам не составит труда ответить. Давно у Джорджа это началось?

– Три года назад.

– А когда вы устроились в «Балинову»?

– Три года назад.

– Нравится там?

– Нравится?! – Эта девушка разоблачала себя каждый раз, когда открывала рот. – Вы хоть представляете, каково это – работать в ночном клубе? Вот в таком ночном клубе?! Жуткие, гадкие одинокие старики так и пялятся на тебя…

– Джимми Дюкло не был ни жутким, ни гадким, ни старым.

Она опешила:

– Да… Конечно, он не был таким. Джимми…

– Джимми Дюкло мертв, Астрид. Джимми погиб, потому что влюбился в официантку из ночного клуба, которую шантажируют.

– Никто меня не шантажирует!

– Да неужели? А кто же вас заставляет молчать? Кто не дает бросить работу, которую вы откровенно ненавидите? И почему на вас давят? Из-за Джорджа? Что он натворил? Или так: что, по их словам, он натворил? Мне известно, что он отсидел, – значит, тут что-то другое. Что заставило вас, Астрид, шпионить за мной? Что вы знаете о гибели Джимми Дюкло? Я видел, как его убили. Но кто это сделал и почему?

– Я не знала, что его убьют! – Она села на диван-кровать и закрыла лицо ладонями; плечи затряслись. – Я не знала, что его убьют!

– Ладно, Астрид.

Я сдался, сообразив, что так ничего не добьюсь, кроме растущей не-приязни к себе. Должно быть, она действительно любила Дюкло, и он всего лишь сутки как мертв, а я тычу пальцем в кровоточащую рану.

– Я нередко встречал людей, до того запуганных, что невозможно было вытянуть из них правду. Но подумайте о случившемся, Астрид. Ради бога – и ради себя самой подумайте. Это ваша жизнь – и это все, о чем вам теперь стоит заботиться. У Джорджа жизни не осталось.

– Я ничего не могу сделать! Я ничего не могу вам сказать! – Она не отнимала ладоней от лица. – Прошу, уйдите.

Я понял, что и сам не могу ничего ей сказать, поэтому выполнил просьбу.

Одетый лишь в брюки и майку, я рассматривал себя в крошечном зеркале в крошечной ванной комнате. Грим весь без остатка покинул мои лицо, шею и руки, зато полотенце уже никак нельзя было назвать белым. Похоже, густой шоколадный цвет оно приобрело навсегда.

Я перешел в спальню, едва вместившую в себя койку и раскладной диванчик. Койку занимали Мэгги и Белинда, обе крайне привлекательные в ночных рубашках, состоящих преимущественно из отверстий. Но у меня на уме были проблемы более насущные, чем размышления о том, как некоторые производители женского белья экономят на ткани.

– Вы наше полотенце испортили, – упрекнула меня Белинда.

– Скажете уборщице, что снимали макияж.

Я потянулся к своей рубашке. Ворот изнутри окрасился в желто-коричневый цвет, и не было никакой надежды его отстирать.

– Значит, большинство девушек, работающих в ночных клубах, живут в общежитии «Париж»?

Мэгги кивнула:

– Так сказала Мэри.

– Мэри.

– Мэри?

– Милая английская девушка из «Трианона».

– В «Трианоне» не работают милые английские девушки, там работают только скверные английские девушки. Она была в церкви?

Мэгги отрицательно покачала головой.

– По крайней мере, это сходится с тем, что сказала Астрид.

– Астрид? – переспросила Белинда. – Вы с ней разговаривали?

– Провел некоторое время в компании этой дивы. Боюсь, без особой пользы – она не из общительных. – Я вкратце изложил малосодержательный разговор с Астрид и заключил: – А вам, чем шататься по ночным клубам, пора браться за дело.

Девушки переглянулись, затем холодно уставились на меня.

– Мэгги, завтра прогуляйся по парку Вондела. Посмотри, не будет ли там Труди – ты ее знаешь. Она тебя тоже знает в лицо, так что не попадись ей на глаза. Мне интересно, чем она занимается, не встречается ли с кем-нибудь, не разговаривает ли. Парк обширный, но ты найдешь Труди легко – ее будет сопровождать очаровательная старушка этак пяти футов в поперечнике. Белинда, тебе на завтрашний вечер достается общежитие. Если увидишь девушку, которая была в церкви, проследи за ней. – Я напялил мокрющую куртку. – Спокойной ночи.

– И это все? Вы уходите? – Мэгги выглядела слегка удивленной.

– И куда же вы так торопитесь? – спросила Белинда.

– Завтра вечером, – пообещал я, – уложу вас в постельку и расскажу про Златовласку и трех медведей. А сегодня у меня еще есть дела.

Глава 7

Я припарковал полицейскую машину под знаком «Стоянка запрещена», нарисованным на дорожном полотне, и прошел оставшиеся сто ярдов до отеля. Шарманка успела отправиться туда, где ночуют шарманки, и фойе пустовало, если не считать дремавшего в кресле за стойкой человека. Я тихо снял с крючка ключ и поднялся на два лестничных марша, прежде чем вызвал лифт. Не хотелось нарушать крепкий и, несомненно, заслуженный сон помощника управляющего.

Я снял мокрую одежду – то есть разделся догола, – принял душ, облачился в сухое, спустился на лифте и громыхнул ключом от номера по стойке. Проморгавшись, администратор воззрился на меня, на свои часы и на ключ. Именно в таком порядке.

– Мистер Шерман? Я не слышал, как вы вошли.

– Несколько часов назад. Вы спали. Это свойство детской невинности…

Он меня не слушал. Снова мутными глазами уставился на часы.

– Мистер Шерман, что вы делаете?

– Хожу во сне.

– Но сейчас полтретьего ночи!

– Не днем же мне ходить во сне, – резонно возразил я, а затем повернулся и осмотрел фойе. – Что?! Ни швейцара, ни носильщика, ни таксиста, ни шарманщика, ни хвоста, ни тени. Возмутительная халатность! Вас накажут за пренебрежение обязанностями.

– Прошу прощения?

– Постоянная бдительность – вот истинная цена адмиральства^[7].

– Не понимаю…

– Я и сам-то не уверен, что понимаю. Есть ли поблизости парикмахерская, работающая в это время суток?

– Что-что? Парикмахерская?

– Ладно, не берите в голову. Где-нибудь да найдется.

Я вышел из отеля, прошагал ярдов двадцать и свернул в случайный дверной проем, предвкушая, как врежу тому, кто вздумал за мной увязаться. Но через две-три минуты стало ясно, что хвоста нет. Я сел в машину, поехал в портовый район и высадился в двух кварталах от Первой реформатской церкви Американского общества гугенотов.

Вода в канале, вдоль которого росли обязательные вязы и липы, была неподвижной, темно-коричневой и не отражала никакого света от тусклых фонарей с узких улочек, его окаймлявших. Ни в одном здании по берегам канала не сияли окна. Церковь в этом сумраке выглядела еще более ветхой и небезопасной, и от нее веяло неестественной отчужденностью и настороженностью, свойственными, как мне кажется, многим храмам в ночную пору. Огромный кран с массивной стрелой грозно вырисовывался на фоне темного неба.

Мертвая тишина и вообще полное отсутствие признаков жизни. Не хватает только кладбища рядом.

Я пересек улицу, поднялся по ступенькам и взялся за дверную ручку. Оказалось не заперто. Да и с чего бы двери быть на замке? Все же меня кольнула тревога. Петли, похоже, были тщательно смазаны – дверь отворилась и затворилась беззвучно.

Я включил фонарик и быстро провел им по кругу. Ни души, можно приступать к методичному осмотру. Помещение невелико, даже меньше, чем можно предположить, глядя на здание снаружи. Мебель почернела от старости, и эта старость такова, что на дубовых скамьях видны следы работы плотницкого тесла. Я провел лучом поверху: хоров с балюстрадами нет, только с полдесятка витражных окон, таких маленьких и пыльных, что даже в солнечный день пропускают лишь самый минимум света. Передняя дверь – единственный вход в помещение с улицы. Еще одна дверь виднеется в углу наверху, аккурат между кафедрой и старинным, с мехами для ручного нагнетания воздуха, органом.

Я приблизился к этой двери, взялся за ручку и выключил фонарик. Дверь скрипнула, но негромко. Я шагнул вперед со всей осторожностью – и правильно сделал: то, на что я наступил, оказалось не полом, а первой ступенькой спиральной лестницы, ведущей вниз. Я спустился по всем восемнадцати ступенькам, описав полный круг, и двинулся дальше, вытянув перед собой руку, чтобы нащупать дверь, которая, как мне представлялось, должна была находиться впереди. Не обнаружив ее, я включил фонарик.

Место, в котором я оказался, было примерно в два раза меньше главного помещения. Я и здесь повел лучом по сторонам. Окон не увидел, только две голые лампы наверху. Я нашел выключатель, нажал. Здесь обстановка еще темнее. Грубый дощатый пол – в накопившейся за несчетные годы грязи. Посреди комнаты несколько столов и стульев, а вдоль боковых стен полукабинки, очень узкие и высокие. Это что, средневековое кафе?

Ноздри мои непроизвольно дрогнули от столь же памятного, сколь и нелюбимого запаха. Он мог исходить откуда угодно, но казалось, что веет от ряда кабинок справа. Я убрал фонарик, достал пистолет из плечевой кобуры, покопался в кармане и навинтил на ствол глушитель. Кошачьей поступью двинулся через комнату, и нос подсказывал, что я иду в верном направлении.

Первая кабинка оказалась пуста, вторая тоже. Затем я услышал чье-то дыхание. Я укоротил шаг до сантиметрового, и вот мой левый глаз, а вместе с ним и ствол пистолета заглянули в третью кабинку.

Осторожничал я напрасно – опасность меня не подстерегала. На узком столике лежала пепельница с сигаретным окурком, а еще руки и голова человека, который крепко спал. Лицо было обращено в противоположную от меня сторону, но не требовалось его разглядеть, чтобы узнать обладателя. Хватило хилой фигуры и ветхой одежды.

Когда я видел Джорджа в последний раз, мог бы поклясться, что ему не встать с кровати еще как минимум сутки. То есть я бы мог в этом поклясться, будь он нормальным человеком. Но наркоманы в состоянии ломки способны на поразительные, хотя и очень кратковременные, подвиги.

Я не стал беспокоить Джорджа – в данный момент он не представлял собой проблемы.

В конце комнаты между двумя рядами кабинок обнаружилась дверь. Ни на йоту не утрачивая бдительности, я отворил ее, вошел и щелкнул обнаруженным на стене выключателем.

Комната была длинной, во всю протяженность здания, но очень узкой, от силы десять футов в поперечнике. Вдоль стен – заполненные Библиями стеллажи. Для меня не стало сюрпризом, что книги в точности такие же, как и хранящиеся на складе Моргенштерна и Маггенталера, как и розданные щедрой Первой реформатской церковью амстердамским гостиницам. Решив, что проверять эти экземпляры бесполезно, я засунул пистолет за брючной ремень и все же занялся проверкой. Взял несколько экземпляров наугад из первого ряда и полистал. Они оказались безвредны, насколько вообще безвредны Библии, то есть безвреднее некуда.

Я приступил ко второму ряду, и беглый осмотр дал тот же результат. Я отодвинул в сторону часть книг в этом ряду и взял Библию из третьего. Этот экземпляр кто-нибудь неискушенный мог бы счесть безвредным абсолютно, поскольку Библией книга уже не была. Ниша, аккуратно вырезанная в блоке, имела размер и форму крупного плода инжира. Я осмотрел еще несколько Библий из этого ряда: у каждой такая же полость, явно машинного изготовления.

Прихватив один изувеченный экземпляр, я вернул остальные на место и направился к двери, противоположной той, через которую вошел в узкую комнату. Переступив порог, нашел выключатель.

Не иначе Первая реформатская церковь чутко внимает прогрессивным священнослужителям, призывающим религию идти ноздря в ноздрю с нашим высокотехнологичным веком. Возможно, эти священнослужители не рассчитывали, что их увещевания будут восприняты столь буквально, но лишенные конкретики поучения зачастую воплощаются в жизнь самым неожиданным образом. Что и произошло в данном случае. Эта комната, занимавшая едва ли не половину церковного подвала, на самом деле была отменно оборудованной мастерской.

На мой неискушенный взгляд, она содержала в себе завидную коллекцию устройств: токарные и фрезерные станки, прессы, тигли, печь, большую штамповочную машину и несколько привинченных к верстакам малых приспособлений, чье назначение осталось для меня загадкой. Пол на краю помещения был усыпан стружкой – похоже, латунной и медной, преимущественно в виде тугих завитков. Мусорный бак в углу был завален мятыми кусками свинцовых труб вперемешку с несколькими рулонами побывавшего в употреблении кровельного свинца. В общем, сугубо функциональная обстановка, явно предназначенная для производства… чего? Насчет конечной продукции я мог лишь догадываться, поскольку никаких образцов в пределах видимости не наблюдалось.

Медленно ступая, я уже достиг середины помещения, как вдруг уловил слабейший звук. Он донесся со стороны двери, через которую я только что прошел, и в затылке возник знакомый неприятный зуд. Кто-то смотрел на меня с расстояния в считаные ярды и при этом не имел дружеских намерений.

Я невозмутимо пошел дальше, а это непростая задача, когда велика вероятность на следующем шаге получить в основание черепа пулю тридцать восьмого калибра или что-нибудь другое, не менее летальное. Обернуться же, будучи вооруженным лишь полой Библией (пистолет не в счет, он за поясом), разве не верный способ ускорить нажатие чужого пальца на спусковой крючок?

Где была моя голова! Любого подчиненного взгрел бы за такую бестолковость, а тут позорно облажался сам.

Незапертая входная дверь и свободный доступ в подвал любому любителю поразнюхивать могут означать только одно: присутствие вооруженного тихушника, чья работа – препятствовать не проникновению в подвальную мастерскую, а уходу из нее. Где же он прятался? За кафедрой? Или возле лестницы, за какой-нибудь дверью, которую я по неосторожности проглядел?

Дойдя до конца помещения, я посмотрел налево, удивленно хмыкнул, зашел за токарный станок и опустился на корточки. В таком положении провел не более двух секунд, поскольку не было смысла откладывать неизбежное. Когда я быстро поднял голову над станком, ствол пистолета с глушителем уже находился на одной линии с моим правым глазом.

Он был не далее чем в пятнадцати футах от меня; обутый в резиновые галоши, ступал бесшумно. Старый, тощий, с лицом, похожим на мордочку грызуна. Кожа – точно белая бумага, поблескивающие угольки глаз. Штуковина, направленная в сторону моего укрытия, была гораздо опаснее пистолета любой системы. Обрез двустволки двенадцатого калибра – что может быть смертоноснее в ближнем бою?

Увидев обрез, я мгновенно нажал на спуск. Ведь если бы я этого не сделал, следующего мгновения у меня бы уже не было.

У старика посреди лба расцвела красная роза. Он сделал шаг назад – рефлекторный шаг человека, который уже мертв, – и рухнул на пол почти так же тихо, как и шел ко мне.

С покойника, не выпустившего из рук обрез, я перевел взгляд на дверь; но даже если там и находился сообщник, он благоразумно скрывал факт своего присутствия.

Я встал и быстро пересек помещение, направляясь к тому месту, где хранились Библии. Но не обнаружил там противника, как и в соседней комнате, где в кабинке по-прежнему сидел, навалившись на стол, бесчувственный Джордж. Я без лишних церемоний поднял его со стула, перевалил через плечо, отнес наверх и сбросил за кафедрой, чтобы он не попался на глаза тем, кто случайно заглянет в церковь через притвор, – хотя кому, спрашивается, придет в голову наведаться сюда в такое время суток?

Я открыл входную дверь и выглянул наружу, нисколько не удивившись тому, что прилегающая к каналу улица безлюдна в обоих направлениях.

Спустя три минуты я подогнал такси к церкви, вернулся в нее за Джорджем, вынес его наружу и усадил на заднее сиденье. Он тотчас свалился на пол, но, поскольку так для него было безопаснее, я не стал ничего менять. Быстро убедился, что никто не выказывает интереса к моим манипуляциям, и снова спустился в церковный подвал.

Карманы покойника оказались пусты, если не считать нескольких самокрученных сигарет, что вполне вязалось с моим первым впечатлением: кравшийся за мной тип с обрезом был под кумаром. Я взял дробовик в левую руку, а правой ухватился за воротник куртки. Любой другой способ транспортировки привел бы к тому, что я перепачкался бы в крови, – а ведь костюм, что на мне, единственный, сохранившийся в приличном состоянии. Я поволок труп наверх, по пути закрывая двери и гася свет.

Снова осторожная разведка из притвора, снова пустынная улица. Я перетащил через нее мертвеца и, воспользовавшись малым укрытием, что давало такси, спустил его в канал так же беззвучно, как он наверняка спустил бы меня, если бы половчее обращался с обрезом, который отправился следом за ним.

Возвратясь к такси, я уже взялся за ручку водительской двери, как вдруг распахнулась дверь дома по соседству с храмом и на пороге возник мужчина. Он недоуменно огляделся, а затем двинулся в мою сторону.

Рослый и грузный, он был облачен в нечто вроде просторной ночной рубашки, поверх которой накинул банное полотенце. Внушительного вида голова с пышной седой шевелюрой, седыми усами и здоровым румянцем щек носила в тот момент печать доброжелательности вкупе с некоторой растерянностью.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – Произнесено это было глубоким, резонирующим, интонированным голосом человека, привычного к тому, что его слушают с замиранием сердца. – Что-нибудь случилось?

– А что тут могло случиться?

– Я вроде слышал шум в церкви.

– В церкви? – Пришла моя очередь изображать недоумение.

– Да, в моем храме. Вон там. – Он указал на случай, если я не способен отличить церковное здание от других. – Я пастор Гудбоди. Доктор Таддеус Гудбоди. Опасаюсь, что туда мог проникнуть злоумышленник.

– Нет, святой отец, это не про меня. Я уже и забыл, сколько лет не был в церкви.

Он кивнул с таким видом, будто ничуть не удивился:

– Не в безбожной ли эпохе мы живем? И не странный ли час для поездок в чужой стране выбрали вы, молодой человек?

– Для таксиста в ночную смену – ничего странного.

Он недоверчиво всмотрелся в мое лицо, а затем заглянул в салон машины.

– Господь милосердный! У вас там труп!

– Какой еще труп? Это пьяный матрос, я сейчас отвезу его на судно. Минуту назад он свалился на дороге, вот я и остановился помочь. – И елейным тоном я добавил: – Это же будет христианское деяние, верно? С трупом я не стал бы возиться.

Апелляция к профессии не сработала. Тоном, поставленным, должно быть, специально для паршивых овец в его стаде, преподобный изрек:

– Я должен убедиться в том, что вы сказали правду.

И решительно подался вперед. А я не менее решительно его оттолкнул.

– Пожалуйста, не надо. Вы же не хотите, чтобы я лишился патента?

– Я так и знал! Сразу понял: здесь что-то нечисто. Раз вы боитесь лишиться патента…

– Боюсь. Если сброшу вас в канал, такси мне больше не водить. Конечно, – добавил я задумчиво, – это при условии, что вам удастся вылезти.

– Что?! В канал?! Меня, служителя Божьего? Сэр, вы смеете угрожать мне насилием?

– Почему нет?

Доктор Гудбоди поспешил отступить на несколько шагов:

– Сэр, я запомнил номер вашего автомобиля и заявлю на вас в полицию!

Ночь выдалась длинная, и мне хотелось вздремнуть до утра, поэтому я сел в машину и уехал. Преподобный потрясал мне вслед кулаками, что свидетельствовало не в пользу его любви к ближнему, сопровождая свои действия гневной обличительной речью, но я не разобрал ни слова. Вероятность того, что он обратится в полицию, казалась мизерной.

Мне уже надоело таскать Джорджа по лестницам. Правда, он почти ничего не весил, но я, оставшись без сна и ужина, был в неважнецкой форме, к тому же на этот день мне хватило возни с наркоманами. Дверь в крошечную квартирку Астрид оказалась не заперта; должно быть, последним ею воспользовался Джордж. Я включил свет, прошел мимо спящей девушки и не слишком бережно сгрузил парня на его кровать. Наверное, Астрид разбудил скрип матраса, а не верхний свет. Когда я вернулся в ее комнату, она уже сидела на своем раскладном диване и терла глаза.

Я устремил на нее взгляд, исполненный, как я надеялся, немого укора.

– Джордж спал, а потом я сама уснула, – сказала Астрид в свое оправдание. – Должно быть, он поднялся и ушел.

Я не удостоил никаким комментарием этот шедевр дедукции, и девушка продолжила чуть ли не в отчаянии:

– Я не слышала, как он выходил. Не слышала! Где вы его нашли?

– Спорим, ни за что не угадаете? Он в гараже возился с шарманкой, пытался снять крышку. Ничего у него не получилось.

Как и в прошлый раз, она спрятала лицо в ладонях. И хотя сейчас не заплакала, я с тоской подумал, что это лишь вопрос времени.

– Почему вас это так расстроило? И чем объясняется его интерес к шарманкам? Астрид, вам это не кажется несколько странным? Может, у Джорджа музыкальные наклонности?

– Нет… Да. Еще с детства…

– Астрид, я вас умоляю! Имей Джордж музыкальный слух, он предпочел бы слушать отбойный молоток. Причина, по которой Джордж неравнодушен к шарманкам, очень проста. И мы оба знаем, что это за причина.

Девушка уставилась на меня, но не с удивлением: ее глаза полнились страхом. Я утомленно опустился на край дивана и взял ее за руки:

– Астрид.

– Что?

– Лгать вы умеете едва ли хуже меня. Вы не пошли разыскивать Джорджа, потому что прекрасно знали, куда он отправился. И так же прекрасно вы знаете, где я его нашел. Там он был в полной безопасности, и там его бы не обнаружила полиция – ну кому пришло бы в голову искать наркомана в таком месте. – Я вздохнул. – Дымок – не игла, но, думаю, он все же лучше, чем ничего.

Она в изумлении посмотрела на меня, затем опять уткнулась лицом в ладони. Затряслись плечи – ну а разве не этого я ожидал?

Как ни двусмысленны были мотивы, приведшие меня в эту квартирку, я не мог просто сидеть и смотреть на девушку равнодушно. Но стоило протянуть ей руку для утешения, как Астрид подняла на меня полные слез глаза, а потом обняла и горько зарыдала на моей груди. Хотя такое отношение со стороны амстердамских девиц мне уже было не в диковинку, я все же не успел к нему привыкнуть, вот и попытался мягко высвободиться. Но она лишь крепче меня обняла. Понятно, тут ничего личного: ей крайне необходимо было за кого-нибудь ухватиться, а подвернулся я.

Рыдания постепенно затихли, и она вытянулась на постели – беззащитная, отчаявшаяся, с мокрым от слез лицом.

– Астрид, еще не поздно, – сказал я.

– Неправда. Вы не хуже меня знаете, что поздно было с самого начала.

– Для Джорджа – да. Но разве вы не видите, что я пытаюсь помочь вам?

– Как вы можете мне помочь?

– Уничтожив тех, кто уничтожил вашего брата. Уничтожив тех, кто уничтожает вас. Но мне нужна помощь. В сущности, нам всем нужна помощь – вам, мне, всем. Помогите мне, а я помогу вам. Обещаю, Астрид.

Не скажу, что отчаяние на ее лице уступило место какой-то другой эмоции, но, по крайней мере, его чуть убыло. Кивнув раз или два, Астрид улыбнулась и сказала:

– Похоже, вы мастер уничтожать людей.

– Возможно, вам тоже придется этому научиться.

И я вручил ей «лилипут» – пистолет, чья эффективность не соответствует его мизерному двадцать первому калибру.

Я ушел через десять минут. Снаружи увидел двух затрапезного облика типов почти напротив дома, они сидели на лестнице в дверном проеме и вели жаркий, хоть и негромкий спор. Я переложил пистолет в карман и направился к ним. Не дойдя десяти футов, свернул в сторону. Крепчайший запах рома вызывал сомнения в том, что сей напиток употреблялся внутрь, – похоже, джентльмены только что вылезли из бочки с отборной «Демерарой».

Когда в любой промелькнувшей тени мерещится враг и позарез нужно выспаться, не проще ли поймать такси?

Так я и сделал. Вернулся в отель и завалился в кровать.

Глава 8

Когда наступило утро… Или для меня оно наступило еще несколько часов назад? Скажу так: когда зазвенел мой портативный будильник, солнце уже светило вовсю. Я принял душ, побрился, оделся, спустился на первый этаж и позавтракал в ресторане. Это возымело такое бодрящее действие, что я нашел в себе силы одарить улыбкой и вежливым приветствием помощника управляющего, швейцара и шарманщика, именно в таком порядке. Минуту-другую я простоял возле отеля, настороженно озираясь с видом человека, ожидающего появления своего топтуна, но, похоже, опасения были излишними. Мне удалось без сопровождения добраться до места, где ночью я оставил полицейское такси. И хотя при свете дня мне уже не мерещились подозрительные тени, я все же поднял капот. Но пока я спал, никто не засунул в моторный отсек взрывное устройство, поэтому я благополучно доехал до Марниксстраат и в назначенное время, аккурат в десять часов, высадился возле управления полиции.

На улице меня уже ждал полковник де Грааф с ордером на обыск. Был там и инспектор ван Гельдер. Каждый поприветствовал меня тоном человека, уверенного, что его время будет потрачено впустую, но слишком деликатного, чтобы заявить об этом напрямик. Втроем мы подошли к полицейской машине куда роскошнее той, что выдали мне, и вдобавок с шофером.

– Так вы по-прежнему считаете, что наш визит к Моргенштерну и Маггенталеру желателен?

– Не желателен, а необходим.

– Что-то случилось? Что-то укрепило вашу уверенность?

– Ничего не случилось, – солгал я и похлопал себя по голове. – Просто бывают у меня иногда заскоки.

Де Грааф и ван Гельдер переглянулись.

– Заскоки? – осторожно переспросил де Грааф.

– Ну или предчувствия.

Последовал новый короткий обмен взглядами, нелестный в отношении полицейского, применяющего столь антинаучные методы расследования. Затем де Грааф благоразумно сменил тему:

– Там восемь сотрудников в штатском, они ждут в гражданском фургоне. Но вы же говорили, что на самом деле обыск не нужен.

– Обыск нужен, точнее, видимость обыска. Я хочу заглянуть в список поставщиков сувенирной продукции. И в счета-фактуры.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – сказал ван Гельдер.

И прозвучало это сурово.

– Вам-то хоть есть на что надеяться, – проворчал я. – А представляете, каково мне?

Никто не высказал на этот счет предположений, и, поскольку беседа явно принимала нежелательный оборот, мы ее прекратили. Так и молчали до конца поездки.

На некотором отдалении от склада стоял безликий серый автофургон, и, когда мы высадились, из его кабины спустился мужчина и подошел к нам. Цивильный темный костюм не справлялся с ролью маскировочного – я бы с пятидесяти ярдов распознал копа.

– Мы готовы, шеф, – доложил этот коп де Граафу.

– Приведите ваших людей.

– Сейчас, шеф. – Полицейский вытянул руку вверх. – Как вам это?

Мы посмотрели, куда он указывал. В то утро дул порывистый ветер, не сказать, что сильный, но его напора хватало, чтобы придавать медленные и довольно хаотичные маятниковые колебания пестрому предмету, свисавшему с подъемной балки перед фасадом склада. Раскачиваясь по дуге протяженностью около четырех футов, в окружающей обстановке этот предмет выглядел до крайности жутко – немного было в моей жизни столь же кошмарных зрелищ.

Я моментально узнал куклу, причем очень большую, три с лишним фута в высоту, одетую, как ей и подобало, в отменно пошитый и безукоризненно чистый традиционный голландский костюм. Длинная полосатая юбка кокетливо развевалась на ветру. Обычно через шкивы подъемных балок пропускают металлические тросы или канаты, но здесь кто-то решил воспользоваться цепью. К этой цепи, как можно было различить даже с такого расстояния, кукла крепилась посредством крюка; он выглядел устрашающе, но был слишком узок для шеи, в которую его воткнули – даже пришлось эту шею сломать, отчего голова откинулась под неестественным углом, почти коснувшись правого плеча. Да, это была всего лишь изувеченная кукла, но выглядела она страшно до тошноты. И похоже, ее вид подействовал не только на меня.

– Жуткое зрелище! – с дрожью в голосе произнес де Грааф. – Господи, зачем? Какой в этом смысл, какая цель? В чьем воспаленном мозгу могла родиться такая мерзость?

Ван Гельдер покачал головой:

– Воспаленных мозгов везде хватает, не только в Амстердаме. Отвергнутый любовник, ненавистная свекровь…

– Да-да, таких случаев предостаточно. Но вот это – аномалия на грани безумия. Выражать свои эмоции таким чудовищным способом… – Де Грааф как-то по-новому посмотрел на меня, будто усомнился в бесполезности нашего приезда. – Майор Шерман, вам это не кажется очень странным?

– Я шокирован не меньше вашего. Тот, кто это устроил, может смело претендовать на первую же освободившуюся койку в лечебнице для психов. Но я здесь по другому вопросу.

– Ну да, разумеется. – Де Грааф все еще смотрел на качающуюся куклу, словно не мог оторвать от нее взгляд.

Наконец он резко мотнул головой и возглавил наш подъем на крыльцо.

Какой-то грузчик провел нас на второй этаж, затем в угловую комнату, чья дверь на этот раз была гостеприимно распахнута.

Эта комната резко контрастировала с помещениями склада. Обширная, незагроможденная, удобная, с красивыми коврами и драпировками разных оттенков лайма, с очень дорогой, модной скандинавской мебелью, более подходящей для роскошного салона, чем для конторы в порту. Двое мужчин, сидевших в глубоких креслах за массивными, с кожаной отделкой письменными столами, вежливо встали и усадили де Граафа, ван Гельдера и меня в такие же удобные кресла, а сами остались на ногах. Я был этому только рад, потому что мог рассмотреть их получше; в чем-то очень похожие друг на друга, они, безусловно, заслуживали изучения. Но я позволил себе лишь несколько секунд понаслаждаться лучистым теплом радушия.

– Совсем из головы вылетело – нужно кое-что сообщить приятелю, – сказал я де Граафу. – Это важно, так что я ненадолго отлучусь.

Не так уж часто возникает у меня ощущение холодной свинцовой тяжести в желудке, но, когда такое случается, я стараюсь принять экстренные меры для исправления ситуации.

Де Грааф посмотрел недоумевающе:

– Настолько важное, что могло вылететь из головы?

– У меня и другие заботы имеются, а эта возникла только что.

И это было правдой.

– Может, по телефону?

– Нет-нет, нужно встретиться.

– Хотя бы скажите, для чего мы…

– Полковник!

Он кивнул, признавая, что я вряд ли стану разглашать государственные секреты в присутствии владельцев склада, к которым явно не питаю доверия.

– Нельзя ли занять у вас машину с водителем?

– Разумеется, – без энтузиазма согласился де Грааф.

– И не могли бы вы дождаться моего возвращения, прежде чем…

– Так много просьб, мистер Шерман.

– Уж извините. Я вернусь через несколько минут.

Я и уложился в несколько минут. Попросил водителя остановиться у ближайшего кафе, вошел и воспользовался телефоном-автоматом. Выслушал гудки, а затем мои плечи облегченно поникли: как только вызов из ресепшена переключили на номер, там подняли трубку.

– Доброе утро, майор Шерман.

До чего же рад был я услышать голос Мэгги, как всегда вежливой и деловитой.

– Хорошо, что застал. Боялся, что вы с Белиндой уже ушли. Она ведь с тобой, да?

На самом деле я боялся – по-настоящему боялся – совсем другого, но пускаться в объяснения сейчас не следовало.

– Да, она здесь, – невозмутимо ответила Мэгги.

– Вам обеим нужно немедленно покинуть гостиницу. Немедленно – это значит через десять минут. А лучше через пять.

– Покинуть гостиницу? Вы имеете в виду…

– Я имею в виду, что вы соберете вещи и выпишетесь, и больше никогда к ней не приблизитесь. Поезжайте в другую гостиницу. В любую… Нет, дурища бестолковая, не в мою! В любую по вашему выбору. Меняйте такси, сколько нужно, лишь бы за вами не проследили. Позвоните на Марниксстраат, в офис полковника де Граафа. Продиктуйте номер в обратном порядке.

– В обратном порядке? – Мэгги была шокирована. – Вы что, даже полиции не доверяете?

– Не знаю, что ты подразумеваешь под «даже», но я не доверяю никому и никогда. Как только зарегистрируетесь, отправляйтесь за Астрид Лемэй. Она либо дома – адрес у вас есть, – либо в «Балинове». Заберите ее и отвезите в гостиницу. Она будет жить с вами, пока я не сообщу, что ей можно переселиться.

– А как же ее брат?

– Джордж пусть остается там, где находится, ему ничто не угрожает.

Впоследствии я так и не смог вспомнить, которая это была роковая ошибка из совершенных мною в Амстердаме – шестая или седьмая.

– Астрид в опасности. Будет упираться, скажите, что на этот случай я велел вам сообщить в полицию насчет Джорджа.

– Сообщить? Но что именно?

– Не важно. Вам не понадобится ничего ей объяснять. Она так напугана, что от одного лишь слова «полиция»…

– Это жестоко, – сурово прервала меня Мэгги.

– Да чтоб тебя! – рявкнул я в сердцах и бросил трубку на рычаг.

Через минуту я снова сидел в конторе, и теперь у меня было время получше присмотреться к хозяевам склада. Они выглядели карикатурами на типичного жителя Амстердама, каким тот представляется иностранцам. Рослые, очень толстые, румяные, каждый с массивным подбородком. Когда я вошел в первый раз и представился, на этих физиономиях пролегли глубокие складки доброжелательности и веселья; сейчас же и то и другое отсутствовало. Очевидно, де Грааф не выдержал моей кратковременной отлучки и начал процедуру без меня. Я не высказал упрека, а полковнику хватило такта не осведомиться, решил ли я свою проблему.

Маггенталер и Моргенштерн пребывали практически в тех же позах, что и перед моим уходом, и таращились друг на друга в кромешной растерянности и страхе. Рука Маггенталера, державшая бумагу, повисла плетью – жест полного неверия в происходящее.

– Обыск!

Эти нотки патетики, душевной боли, трагичности могли довести до слез даже статую. Будь он вдвое меньше ростом, отлично бы сгодился на роль Гамлета.

– Обыск на складе Моргенштерна и Маггенталера! Вот уже полтора века наши семьи – уважаемые… нет, почетные амстердамские негоцианты. И надо же. – Он нашарил за спиной стул и оцепенело опустился на него; бумага выпала из руки. – Обыск!

– Обыск! – вторил ему Моргенштерн, тоже сочтя нужным усесться. – Обыск, Эрнест! Черный день для Моргенштерна и Маггенталера! Господи боже! Какой позор! Какое бесчестье! Обыск!

Маггенталер в отчаянии махнул рукой:

– Что ж, валяйте, обыскивайте.

– Разве вы не хотите узнать, что будем искать? – деликатно осведомился де Грааф.

– С чего бы мне этого хотеть? – Маггенталер силился привести себя в кратковременное состояние гнева, но для этого он был слишком сильно потрясен. – Полтора века… Сто пятьдесят лет…

– Ну-ну, господа, – взял успокаивающий тон де Грааф, – не надо это принимать слишком близко к сердцу. Понимаю, вы шокированы, и, на мой взгляд, мы занимаемся мартышкиным трудом, но нами получено официальное заявление, вот и приходится действовать по официальной процедуре. Имеется информация, что вы незаконно приобрели бриллианты…

– Бриллианты! – Маггенталер в оторопи уставился на партнера. – Йен, ты слышал?! Бриллианты! – Он сокрушенно покачал головой и обратился к де Граафу: – Если найдете, оставьте мне несколько штучек, ладно?

Его мрачный сарказм не подействовал на полковника.

– А еще, что гораздо серьезнее, оборудование для обработки алмазов.

– Ну да, этим оборудованием мы завалены от пола до потолка, – процедил Моргенштерн. – Смотрите сколько угодно.

– И в книги счетов можно заглянуть?

– Заглядывайте куда хотите, – устало произнес Маггенталер.

– Благодарю за сотрудничество.

Де Грааф кивнул ван Гельдеру, и, когда тот вышел из комнаты, полковник продолжил доверительным тоном:

– Заранее прошу прощения за совершенно напрасную трату вашего времени. Сказать по правде, меня куда больше, чем несуществующие бриллианты, интересует жуткая штука, что подвешена на цепи к вашей подъемной балке.

– Что еще за штука? – вскинулся Маггенталер.

– Кукла. Большая такая. На цепи.

– Кукла на цепи? – Маггенталер выглядел ошеломленным и напуганным, а ведь не так-то просто изобразить то и другое одновременно. – Перед нашим складом?! Йен!!!

С учетом комплекции Моргенштерна и Маггенталера было бы преувеличением сказать, что мы бегом взлетели по лестнице, но все же до третьего этажа добрались весьма быстро. Там застали за работой ван Гельдера и его людей, и по распоряжению де Граафа инспектор присоединился к нам. Я надеялся, что его помощники не станут изнурять себя заведомо бесполезными поисками. Они даже не уловили запаха каннабиса, от которого ночью на этом этаже свербило в ноздрях; впрочем, я бы не сказал, что приторный до тошноты аромат какого-то мощного цветочного освежителя хоть сколько-то улучшил атмосферу. Но вряд ли на текущий момент стоило поднимать эту тему.

Обращенная спиной к нам, кукла с темноволосой головой, заваленной на правое плечо, все так же покачивалась на ветру. Поддерживаемый Моргенштерном и явно не слишком довольный риском, которому подвергался, Маггенталер осторожно дотянулся до цепи чуть выше крюка и приблизил ее достаточно, чтобы не без усилий отцепить куклу. Он держал калеку в руках и долго рассматривал, затем покачал головой и обернулся к Моргенштерну.

– Йен! Работник, который это устроил… Работник, способный на столь гнусные шутки, будет уволен в тот же день, когда мы узнаем его имя.

– В тот же час, – поправил его Моргенштерн, кривясь от отвращения – но не к кукле, а к вандализму, которому она подверглась. – И ведь такую красивую выбрал!

Моргенштерн ничуть не преувеличил. И впрямь кукла была великолепна, не только благодаря отменно скроенным и подогнанным по фигуре лифу и юбке. Хотя шею жутко изуродовал крюк, лицо осталось изумительно красивым. Настоящее произведение искусства, в котором так органично сочетались цвета: черный – волос, карий – глаз и румяный – щек. Тонкие же черты лица были проработаны столь тщательно, что казалось – это лицо не куклы, а человека, обладавшего личностью и яркой индивидуальностью. И не у одного меня возникла эта иллюзия.

Де Грааф забрал куклу из рук Маггенталера.

– Поразительно, – пробормотал он, рассматривая. – Красивая – и как настоящая, как живая. Живая… – Он взглянул на Маггенталера. – Вам известно, кто изготовил эту куклу?

– Никогда не видел таких. Уверен, она не из наших. Надо спросить у менеджера по этажу, но он, конечно, скажет то же самое.

– И какая изысканная расцветка, – размышлял вслух де Грааф. – Идеально подходит к лицу. Невозможно придумать такой образ. Конечно, мастер работал с живой моделью, с женщиной, которую он знал. Инспектор, а вы как считаете?

– Иначе и быть не могло, – категорично заявил ван Гельдер.

– Такое чувство, что мне знакомо это лицо, – продолжал де Грааф. – Господа, кто-нибудь из вас видел когда-нибудь похожую девушку?

Мы все медленно покачали головами, и медленнее всех это сделал я. Снова в моем желудке лежал свинец, но в этот раз он был покрыт толстым покровом льда. Дело не только в том, что кукла была до жути похожа на Астрид Лемэй. Не могло быть никаких сомнений, что именно Астрид Лемэй и послужила моделью.

Через четверть часа после того, как результат тщательного обыска на складе оказался ожидаемо нулевым, де Грааф простился с Маггенталером и Моргенштерном снаружи на лестнице; мы с ван Гельдером при этом держались в сторонке. Маггенталер снова лучился радостью, а Моргенштерн стоял рядом с ним и улыбался снисходительно. Де Грааф с чувством пожал обоим руку.

– Еще раз приношу извинения, – говорил он чуть ли не покаянно. – Полученный нами сигнал оказался ложным – такое, увы, не редкость. Разумеется, в нашем архиве не останется никаких упоминаний об этом визите. – И пообещал, широко улыбнувшись: – А документация будет вам возвращена, как только некоторые заинтересованные лица убедятся, что напрасно надеялись отыскать в ней признаки нелегальной торговли алмазами. Хорошего дня, господа.

Мы с ван Гельдером тоже попрощались по очереди, и я с особой теплотой жал руку Моргенштерну, думая при этом: как хорошо, что он не умеет читать мысли и не обладает врожденным даром ощущать, как рядом ходит смерть. Ведь не кто иной, как Моргенштерн, присутствовал накануне в ночном клубе «Балинова» и первым покинул его следом за Мэгги и Белиндой.

Обратный путь до Марниксстраат мы проделали в частичном молчании, то есть молчал я, а де Грааф и ван Гельдер беседовали вполне непринужденно. Похоже, их куда больше интересовал курьезный случай со сломанной куклой, чем предполагаемая причина обыска. Данное обстоятельство вполне ясно показывало, какого они мнения об этой предполагаемой причине, а у меня не возникало соблазна вторгаться в разговор и подтверждать правильность этого мнения.

У себя в кабинете де Грааф сказал:

– Кофе, майор? У нас работает девушка, которая варит лучший кофе в Амстердаме.

– Придется отложить удовольствие – я очень спешу.

– У вас есть планы? Может, какое-нибудь направление действия?

– Нет. Только лежать на кровати и думать.

– Тогда зачем…

– Зачем я сюда приехал? Есть две маленькие просьбы. Пожалуйста, узнайте, не поступило ли для меня какое-нибудь сообщение по телефону.

– Сообщение?

– От человека, на встречу с которым я выходил со склада. – Я уже до того докатился, что с трудом мог понять, правду говорю или лгу.

Де Грааф кивнул, взял трубку, кратко поговорил с кем-то, записал длинный набор букв и цифр и протянул мне листок. Буквы не имели смысла, а цифры, переставленные в обратном порядке, были новым телефонным номером девушек. Я положил бумагу в карман.

– Спасибо. Мне предстоит это расшифровать.

– А вторая маленькая просьба?

– Не найдется ли у вас бинокль?

– Бинокль?

– Хочу понаблюдать за птицами, – объяснил я.

– Конечно, – серьезным тоном ответил ван Гельдер. – Майор Шерман, надеюсь, вы помните, что мы обязаны тесно сотрудничать?

– И что?

– Вы, если можно так выразиться, не очень-то общительны.

– Обязательно пообщаюсь с вами, когда у меня появится что-нибудь стоящее. Не забывайте, что над этим делом вы работаете уже больше года, а я и пары суток здесь не провел. Так что повторяю: мне нужно вернуться в отель, полежать и подумать.

Я не вернулся в отель, не улегся и не предался размышлениям. Я доехал до телефонной будки, которая, по моим прикидкам, стояла достаточно далеко от управления полиции, и набрал полученный от де Граафа номер.

Трубка ответила:

– Отель «Туринг».

Я знал эту гостиницу, но никогда в ней не бывал. Она не отвечала моему утонченному вкусу. Но именно такую я бы выбрал для девушек.

– Меня зовут Шерман. Пол Шерман. Насколько мне известно, сегодня утром у вас зарегистрировались две юные леди. Могу я с ними поговорить?

– Извините, но сейчас их нет в гостинице.

Я решил, что не стоит беспокоиться: если они не разыскивают Астрид Лемэй, то выполняют задание, которое я им дал рано утром.

Собеседник на другом конце линии предвосхитил мой следующий вопрос:

– Мистер Шерман, они оставили для вас сообщение. Просили передать, что им не удалось найти вашего общего друга и теперь они ищут других друзей. Боюсь, сэр, это несколько расплывчато.

Поблагодарив его, я вернул трубку на рычаг. «Помогите мне, – сказал я Астрид, – а я помогу вам». В голову лезла мысль, что я и впрямь ей помогаю – свалиться в ближайший канал или улечься в гроб.

Я забрался в полицейское такси и нажил немало врагов за очень короткое время, пока ехал в весьма непритязательный квартал, граничащий с Рембрандтплейн.

Дверь в квартиру Астрид была заперта, но ведь я не успел расстаться с поясом, набитым нелегальными железками. В квартире все было как при моем первом посещении – чисто, аккуратно и ветхо. Ни следов насилия, ни признаков поспешного выселения. Я заглянул в шкаф и комод – там не было одежды. Но это могло ничего не значить – Астрид говорила, что они с братом очень бедны. Я решил поискать, не оставлено ли какое-нибудь послание, но если оно и было, то не попалось мне на глаза. Я запер квартиру и поехал в «Балинову».

Для посещения ночного клуба это была еще несусветная рань, и вполне логично, что дверь оказалась заперта. Весьма прочная, она не среагировала на мои удары кулаками и ногами, чего, слава богу, нельзя сказать о тех, чей сон я столь возмутительным образом потревожил. В замке провернулся ключ, и дверь приотворилась. Я поспешил вставить ногу и несколько расширить щель, чтобы лицезреть голову и плечи блеклой блондинки, целомудренно сжимавшей под горлом края одеяла. Пожалуй, это был перебор, ведь в прошлый раз одеждой ей служил лишь тонкий слой мыльных пузырей.

– Мне нужно поговорить с управляющим, если вы не против.

– Мы закрыты до шести часов.

– Я не собираюсь бронировать столик. Я не ищу работу. Я хочу увидеть управляющего. Зовите его. Сейчас же.

– Он отсутствует.

– Надеюсь, на новом месте вы устроитесь не хуже.

– Не поняла?

Неудивительно, что вчера вечером в «Балинове» лампы горели так тускло. При дневном свете эта изношенная физиономия опустошила бы заведение быстрее, чем известие о том, что кто-то из клиентов подцепил бубонную чуму.

– Что значит «на новом месте»?

Я понизил голос, как того требовал торжественно-серьезный тон:

– Просто отсюда вас выгонят, когда управляющий узнает, что я приходил по крайне важному делу и встреча не состоялась по вашей вине.

На лице моей собеседницы отразилась неуверенность, затем прозвучало:

– Ладно, подождите.

Блондинка попыталась закрыть дверь, но я оказался гораздо сильнее, так что вскоре она сдалась и отошла. Через полминуты вернулась в сопровождении мужчины, все еще облаченного в вечерний костюм.

Он мне сразу не понравился. Как и большинство людей, я не любитель рептилий, а этот тип решительно вызывал ассоциации со змеями. Очень высокий и тощий, он двигался с естественной грацией. По-женски элегантный, имел нездоровую алебастровую бледность существа, ведущего ночной образ жизни. Черты лица сглаженные, губы едва обозначены, черные волосы, разделенные прямым пробором, туго прилегают к черепу. Костюм добротного кроя, но все же портной не такой мастеровитый, как мой, – выпуклость под левой мышкой вполне заметна. Тонкие, с безупречным маникюром пальцы держат яшмовый мундштук. На лице застыло – похоже, что навсегда, – презрительно-насмешливое выражение. А взгляд… Этот взгляд, направленный на вас, – достаточная причина, чтобы съездить по физиономии.

Щеголь пустил в воздух тонкую струйку сигаретного дыма.

– Как прикажете вас понимать, мой дорогой друг? – Похожий на француза или итальянца, он не был ни тем ни другим. Передо мной стоял англичанин. – Мы, знаете ли, еще не открылись.

– Теперь открылись, – возразил я. – Вы управляющий?

– Я представитель управляющего. Если изволите заглянуть позже… – он опять выдохнул наглую струйку дыма, – значительно позже, тогда, быть может…

– Я адвокат из Англии, у меня крайне важное дело. – Я протянул визитку, утверждающую, что я адвокат из Англии. – Мне необходимо немедленно встретиться с управляющим. Речь о больших деньгах.

Если и смягчилось выражение алебастровой физиономии, то на такую мизерную йоту, что не любой зоркости глаз заметил бы.

– Ничего не могу обещать, мистер Гаррисон. – (Это была фамилия с визитки.) – Но попробую уговорить мистера Даррелла, чтобы он вас принял.

Он удалился – походкой балетного танцора в выходной день – и вернулся через несколько минут. Кивнул и отошел в сторону, чтобы я мог шагать перед ним по широкому и плохо освещенному проходу; мне это не понравилось, но пришлось смириться. В конце прохода наличествовала дверь; и поскольку явно предполагалось, что я войду без стука, я так и сделал. Шагнув в ярко освещенную комнату, мимоходом подумал: предложи такую дверь заведующему хранилищами Банка Англии (если существует подобная должность), он ее отвергнет как чрезмерно превышающую его запросы.

Интерьер комнаты еще больше смахивал на банковское хранилище. В стену были вделаны два сейфа, достаточно высокие и широкие, чтобы в них смог войти человек. Другая стена досталась шеренге запирающихся металлических шкафов, вроде тех, что в вокзальных камерах хранения. Две оставшиеся стены, вероятно, не имели окон, но точно я бы этого не сказал, поскольку они были от края до края занавешены малиновыми и фиолетовыми гардинами.

Джентльмен, восседавший за обширным письменным столом из красного дерева, ничуть не походил на банкира – во всяком случае, на типичного британского банкира, имеющего здоровый облик благодаря увлечению гольфом и короткому рабочему дню. Я видел перед собой мужчину с добрыми восемью десятками лишних фунтов, с жирной кожей землистого цвета, с сальными черными волосами и налитыми кровью и желтизной глазами. Еще при нем были добротный костюм из синей альпаки, уйма колец на обеих руках и приветливая улыбка, вовсе ему не шедшая.

– Мистер Гаррисон? – Он не попытался встать – видимо, давно убедился на опыте, что это не стоит затрачиваемых усилий. – Приятно познакомиться. Моя фамилия Даррелл.

Может, сейчас и так, но не с этой фамилией он родился. Уж не армянин ли? Впрочем, я его поприветствовал вежливо, как поступил бы с реальным Дарреллом.

– У вас ко мне дело? – радостно осведомился он.

Хитрый мистер Даррелл знал, что адвокаты из Англии не путешествуют на материк без веских причин, которые необходимо обсудить, – и эти причины непременно финансового свойства.

– Ну, не совсем к вам. К одному человеку из вашего персонала.

Приветливая улыбка мигом отправилась на холодное хранение.

– Из моего персонала?

– Да.

– Тогда почему вы беспокоите меня?

– Потому что не смог найти этого человека по домашнему адресу. Мне сказали, что она работает здесь.

– Она?

– Ее зовут Астрид Лемэй.

– Вот как? – Он резко принял рассудительный вид, как будто хотел помочь. – Астрид Лемэй? Работает здесь? – Он задумчиво нахмурился. – У нас много девушек, но это имя… – Он покачал головой.

– Мне так сказали ее друзья, – запротестовал я.

– Какая-то ошибка. Марсель?

Змееподобный мужчина со своей презрительной улыбочкой заявил:

– Здесь нет никого с таким именем.

– Может, раньше работала у вас?

Пожав плечами, Марсель подошел к шкафу для хранения документов, извлек папку и положил на стол.

– Здесь все девушки, которые работают сейчас или работали в течение последнего года. Посмотрите сами.

Я не воспользовался предложением, а сказал:

– Получается, меня неправильно информировали. Вынужден извиниться за доставленное беспокойство.

– Наверное, вам стоит поискать в других ночных клубах. – Даррелл, как и подобает типичному магнату, уже углубился в бизнес – что-то помечал на листе бумаги, давая мне понять, что прием окончен. – Всего хорошего, мистер Гаррисон.

Марсель уже направился к двери. Я последовал за ним, а на пороге повернулся и улыбнулся виновато:

– Мне правда очень неудобно…

– Всего хорошего. – Даррелл даже не потрудился поднять голову.

Я опять смущенно улыбнулся, а затем вежливо затворил за собой дверь. Отличную дверь – прочную, звуконепроницаемую.

Марсель, стоявший в коридоре, снова одарил меня презрительной ухмылкой и, не удостоив ни словом, надменным жестом велел шагать впереди. Я кивнул, а когда поравнялся с ним, ударил в солнечное сплетение, не пожалев сил и получив изрядное удовольствие. Этого должно было хватить, но для страховки я врезал еще раз, сбоку по шее.

Затем достал пистолет, привинтил глушитель, ухватил поверженного Марселя за воротник пиджака и потащил к двери кабинета, которую открыл рукой с пистолетом.

Даррелл оторвал взгляд от стола. Его глаза расширились до предела, допускаемого складками жира, в которых они утопали. В следующий миг лицо окаменело – так бывает, когда его владелец пытается скрыть свои мысли или намерения.

– Спокойно, – сказал я. – Никаких хитрых фокусов. Не тянись к кнопке, не нажимай выключатель на полу и, ради бога, не будь настолько наивным, чтобы хвататься за пистолет, который наверняка лежит в верхнем правом ящике, ведь ты правша.

Даррелл не осмелился на хитрый фокус.

– Отъедь вместе с креслом на два фута назад.

Он отъехал на два фута.

Я уронил Марселя на пол, затворил дверь, провернул в замке очень затейливой формы ключ и спрятал его в карман.

– Встань.

Даррелл поднялся. Ростом он был не выше пяти футов, а комплекцией здорово смахивал на лягушку-быка. Я кивнул на ближайший из двух больших сейфов:

– Открой.

– Так вот что это такое?

Он отлично владел лицом, а вот голосом – похуже. Я уловил слабый оттенок облегчения.

– Ограбление, мистер Гаррисон?

– Подойди, – скомандовал я.

Он подошел.

– Тебе известно, кто я?

– В смысле? – Взгляд стал озадаченным. – Но вы же сами сказали…

– Что моя фамилия Гаррисон. Так кто я?

– Не понимаю…

Он взвизгнул от боли и зажал пальцем кровавую ссадину, оставленную глушителем.

– Кто я?

– Шерман. – Во взгляде и хриплом голосе появилась ненависть. – Интерпол.

– Открывай сейф.

– Это невозможно. У меня только половина комбинации, вторая у Марселя…

Новый вопль получился громче, а ранка на другой щеке – значительно крупнее.

– Открывай.

Он набрал комбинацию. Сейф был квадратный, примерно тридцать на тридцать дюймов; в него поместилась бы прорва гульденов. С другой стороны, если правдивы слухи о «Балинове», эти робкие шепотки об игорных залах в подвале и о весьма особого рода представлениях там же, а еще о бойкой розничной торговле товарами, которых не увидишь в обычных магазинах, то вряд ли это хранилище было достаточным для выручки.

Я кивком указал на Марселя:

– Малыш нам тут не нужен. Запихни его в сейф.

– В сейф? – ужаснулся Даррелл.

– Не хочу, чтобы он очухался и встрял в нашу дискуссию.

– В дискуссию?

– Запихивай.

– Он же задохнется! Десять минут, и…

– Я еще раз тебя попрошу, но прежде прострелю коленную чашечку, чтобы ты впредь не ходил без клюки. Веришь?

Он поверил. Надо быть круглым дураком, чтобы не понять, когда твой собеседник перестает шутить. Даррелл не был круглым дураком, а потому запихнул Марселя в сейф. Нелегкая ему выпала работенка, наверное самая трудная за многие годы, и пришлось изрядно попотеть, устраивая Марселя на крошечном полу сейфа так, чтобы удалось закрыть дверь.

Я обыскал Даррелла и не нашел при нем оружия. Но, как и предвидел, в правом ящике письменного стола оказался массивный автоматический пистолет неизвестной мне системы, что не так уж и странно, поскольку я плохо разбираюсь в оружии. Да и разве это необходимо, чтобы стрелять и попадать в цель?

– Астрид Лемэй, – сказал я. – Она работает в твоем клубе.

– Да, работает…

– Где она?

– Не знаю. Богом клянусь, не знаю! – Последнюю фразу он чуть ли не прокричал, потому что я снова занес пистолет.

– А можешь узнать?

– Узнать? Как?

– Такие невежество и скрытность делают тебе честь, – проговорил я, – но в их основе лежит страх. Страх перед кем-то, страх перед чем-то. Поверь, знание и откровенность придут, когда ты научишься бояться кого-то другого. Или чего-то. Открывай сейф.

Он открыл. Марсель все еще не пришел в чувство.

– Полезай.

– Нет. – Это единственное слово прозвучало как хриплый крик. – Я же сказал: он герметичный. Если и я заберусь внутрь, мы умрем через считаные минуты.

– Ты умрешь через считаные секунды, если не заберешься внутрь.

Даррелл полез. Его уже трясло. Кем бы ни был он в наркобизнесе, но уж точно не воротилой. Воротиле необходимо быть крутым и безжалостным, а этот тип такими качествами явно не обладал.

Следующие пять минут я потратил безрезультатно, просмотрев доступные ящики и папки. Все бумаги были так или иначе связаны с законными деловыми операциями, что вполне логично – вряд ли Даррелл стал бы хранить компрометирующие документы там, где до них может добраться уборщица офиса. Затем я открыл сейф.

Даррелл переоценил либо количество пригодного для дыхания воздуха, либо собственные возможности. Полуобморочный, он сидел, упираясь коленями в спину Марселя, а тот, на его счастье, все еще не очухался. По крайней мере, выглядело так, а проверять я не стал.

Я схватил Даррелла за предплечье и потянул. Ну и задачка – проще, наверное, вытаскивать из трясины лося. Но в конце концов он подался и свалился на пол. Полежал немного, затем шатко поднялся на колени. Я терпеливо подождал, пока мучительные хрипы и всхлипы не сменились судорожным сипением, а сине-фиолетовый цвет не уступил место розовому, который выглядел бы вполне здоровым, если бы я не знал, что нормальный цвет лица Даррелла – как у старой газеты. Я пнул толстяка и жестом дал понять, что ему следует подняться на ноги. Он сумел, хоть и не с первой попытки.

– Астрид Лемэй, – сказал я.

– Приходила сегодня утром. – Даррелл говорил хриплым шепотом, но слышно было неплохо. – Сказала, возникли очень срочные семейные обстоятельство и ей придется улететь из страны.

– Одной улететь?

– Нет, с братом.

– Он тоже был здесь?

– Нет.

– И куда собралась, не сказала?

– В Афины. Она оттуда родом.

– Астрид пришла с единственной целью сообщить это?

– Ей нужны были деньги на билеты, а мы задолжали ей зарплату за два месяца.

Я приказал Дарреллу вернуться в сейф. Пришлось немного повозиться с ним, прежде чем он решил, что духота всяко лучше, чем пуля, и уступил. У меня не было желания запугать его вконец. Я просто не хотел, чтобы он услышал мой разговор по телефону.

Я позвонил в Схипхол по прямой линии, и через некоторое время меня соединили с тем, кто мог дать нужную информацию.

– Инспектор ван Гельдер из управления полиции, – сказал я. – Утренний афинский рейс. Скорее всего, авиакомпания «Кей-эл-эм». Мне нужно знать, прошли ли на борт два человека. Имена: Астрид Лемэй и Джордж Лемэй. Вот приметы…

Последовал ответ, что они сели в самолет. Похоже, возникли сложности с Джорджем – и врачи, и охрана сомневались в целесообразности его допуска на борт, – но мольбы девушки взяли верх. Я поблагодарил собеседника и положил трубку.

Я открыл сейф. В этот раз пленники просидели взаперти не дольше пары минут, и я не ожидал увидеть их в слишком плохом состоянии, да и не увидел. У Даррелла цвет лица сделался всего лишь синюшным, а Марсель не только очухался, но и попытался вытащить из-под мышки пистолет, который я по неосторожности забыл изъять. Я отнял оружие, не дав Марселю пораниться, и при этом отметил его удивительную способность восстанавливать силы. Мне предстояло вспомнить об этом с горькой досадой примерно через сутки в ситуации гораздо менее благоприятной для меня, чем сейчас.

Я выволок обоих на пол, и, поскольку мы вряд ли теперь могли сказать друг другу нечто содержательное, расставание прошло без слов. Заперев за собой дверь кабинета, я душевно улыбнулся квелой блондинке, вышел из «Балиновы» и уронил ключ в щель дренажной решетки. Даже если у Даррелла нет запасного ключа, в его кабинете исправны и телефон, и сигнализация; чтобы вскрыть дверь, ацетиленовой горелке понадобится два-три часа, не больше. Воздуха в помещении на это время должно хватить.

Впрочем, это уже не имело для меня никакого значения.

Я отправился в бывшее жилище Астрид и сделал то, что надо было сделать сразу, – спросил у ближайших соседей, не видели ли они ее утром. Двое видели, и они подтвердили сказанное Дарреллом. Астрид и Джордж с двумя или тремя чемоданами два часа назад садились в такси.

Астрид улетела, и я слегка загрустил – не потому, что она обещала помочь и не помогла, а потому, что она отрезала себе единственный путь к спасению.

Хозяева не убили ее по двум причинам. Они знают, кого я заподозрю в ее гибели, и для них это было бы слишком опасно. Да и нет смысла расправляться с ней, ведь она для них теперь не угроза. Страх, если он достаточно силен, запечатает рот не менее надежно, чем смерть.

Астрид мне нравилась, и я бы хотел увидеть ее счастливой. И винить ее я не мог.

Глава 9

С крыши небоскреба Хавенгебау, что возвышается над гаванью, бесспорно, открываются самые лучшие виды на Амстердам. Но в то утро меня интересовали не красоты столицы, а лишь удобства, которые могла предложить эта точка обзора. Хотя день выдался солнечный, на такой высоте было прохладно и даже над самым морем дул достаточно сильный ветер, чтобы превращать синевато-серые воды в бесформенные табуны белогривых лошадей.

На смотровой площадке толпились туристы, едва ли не каждый с растрепанными ветром волосами, биноклем и фотоаппаратом; и хотя при мне камеры не было, я знал, что ничем не отличаюсь от соседей. Ничем, кроме цели пребывания.

Опираясь локтями на парапет, я смотрел на море. Бинокль де Граафа, лучший из всех, которыми мне довелось попользоваться, в условиях почти идеальной видимости давал четкость, о какой только можно мечтать.

Бинокль был направлен на каботажный пароход водоизмещением порядка тысячи тонн, который приближался к гавани. Еще не успев сфокусировать на нем линзы, я углядел огромные пятна ржавчины на корпусе и развевающийся бельгийский флаг. Подходящим было и время – около полудня.

Я следил за продвижением судна, и мне показалось, что оно идет по более широкой дуге, чем одно или два прибывших до него, и впритирку к буям, обозначающим фарватер. Впрочем, возможно, там была наибольшая глубина.

Когда судно вошло в гавань, я смог прочитать на ржавом носу изрядно обшарпанные буквы: «Марианна». Несомненно, капитан – приверженец пунктуальности, но относится ли он столь же пунктуально к соблюдению законов – вот вопрос.

Я спустился в ресторан. Есть не хотелось, но по опыту пребывания в Амстердаме я знал, что прием пищи здесь нечаст и нерегулярен. О кухне в «Хавенрестараунте» туристы отзывались похвально, и я не сомневаюсь, что она заслуживает такой репутации. Но я не запомнил, что ел на обед в тот день.

К «Турингу» я подъехал в час тридцать, не рассчитывая, что Мэгги и Белинда уже вернулись. Они и не вернулись. Человеку за стойкой я сказал, что подожду в фойе.

Я не очень люблю гостиничные фойе, особенно когда нужно изучать документы вроде тех, что лежали в папке, которую мы взяли у Моргенштерна и Маггенталера. Поэтому дождался, когда освободится пространство за стойкой, поднялся лифтом на четвертый этаж и вошел в номер девушек.

Этот номер был поприличней предыдущего, а диван, который я сразу же опробовал, мягче, но не настолько, чтобы Мэгги и Белинде захотелось радостно кувыркаться на нем. Тем более что первый же кувырок в любую сторону завершился бы ударом о прочную стенку.

Я пролежал на диване больше часа, просматривая счета-фактуры; все они выглядели до зевоты безобидными. Впрочем, одна фирма всплывала с удивительной частотой, и, поскольку ее продукция соответствовала линии моих крепнущих подозрений, я записал ее название и местоположение на карте.

В замке повернулся ключ, вошли Мэгги и Белинда. Первой их реакцией при виде меня было облегчение, но оно тотчас сменилось неприкрытым раздражением.

– Что-то случилось? – мягко спросил я.

– Вы заставили нас поволноваться, – холодно ответила Мэгги. – На ресепшене сказали, что вы нас дожидаетесь в фойе, но вас там не было.

– Мы полчаса прождали, – чуть ли не с горечью произнесла Белинда, – и решили, что вы ушли.

– Я вымотался, нужно было прилечь. Ну вот, я оправдался. Можно теперь спросить, как прошло ваше утро?

– Ну… – Не было похоже, что Мэгги меня простила. – С Астрид нам не повезло…

– Я знаю. Администратор передал мне ваше сообщение. Насчет Астрид не беспокойтесь, она улетела.

– Улетела? – хором переспросили мои помощницы.

– Из страны.

– Из страны?

– В Афины.

– В Афины?

– Девочки! – сказал я. – Давайте отложим этот водевиль на потом. Они с Джорджем сегодня утром вылетели из Схипхола.

– Почему? – спросила Белинда.

– Испугались. С одной стороны – плохие парни, с другой – хороший парень – я. Вот она и решила удрать.

– А как вы узнали, что она удрала? – спросила Мэгги.

– Мне в «Балинове» сказали. – Я воздержался от подробностей: если у девушек еще остались какие-то иллюзии насчет своего доброго шефа, не стоит их развеивать. – И я справился в аэропорту.

– Гм… – Мэгги не впечатлилась моей утренней деятельностью.

Похоже, решила, что это я виноват в бегстве Астрид. Если так, то она, по обыкновению, оказалась права.

– Ладно, кто первая? Белинда или я?

– Сначала это. – Я протянул ей бумажку с цифрами 910020. – Что это значит?

Мэгги посмотрела на листок, перевернула, снова посмотрела.

– Ничего.

– Дай-ка я взгляну, – попросила Белинда. – Люблю разгадывать анаграммы и кроссворды. – И почти сразу же она сказала: – В обратном порядке. Ноль, два, ноль, ноль, один, девять. Два часа ночи, девятнадцатое, то есть завтра.

– Неплохо, – снизошел я до похвалы. – Мне на это понадобилось полчаса.

– И что случится в это время? – с подозрением спросила Мэгги.

– Тот, кто написал эти цифры, забыл пояснить, – ответил я уклончиво, поскольку мне уже надоело беспардонно лгать. – Теперь ты, Мэгги.

– Хорошо. – Она села и разгладила сине-зеленое хлопчатобумажное платье, выглядевшее так, словно изрядно уменьшилось после многократных стирок. – Перед поездкой я надела это новое платье, потому что Труди его раньше не видела, а ветер был сильный, поэтому я повязала на голову шарф и…

– И прихватила темные очки.

– Верно. – Мэгги нелегко было сбить с толку. – Полчаса бродила по парку, уворачиваясь от пенсионеров и колясок. Наконец увидела ее… Вернее, увидела эту толстенную старую… старую…

– …Каргу?

– Каргу. Она была одета, в точности как вы описали. Потом я заметила Труди. В белом с длинными рукавами хлопчатобумажном платье. Ей не сиделось на месте, она бегала и прыгала, точно ягненок. – Сделав паузу, Мэгги задумчиво добавила: – И правда очень красивая девушка.

– Добрая у тебя душа, Мэгги.

Мэгги поняла намек.

– Вскоре они расположились на скамейке. Я села на другую, примерно в тридцати ярдах, и стала листать журнал. Голландский журнал.

– Приятный штрих, – одобрил я.

– Труди заплетала косы этой кукле…

– Что за кукла?

– Которую она принесла, – терпеливо объяснила Мэгги. – Если будете непрестанно перебивать, как я вспомню все детали? Пока она этим занималась, подошел мужчина и сел рядом. Крупный мужчина в черном костюме с воротничком священника, с седыми усами и пышными седыми волосами. По-моему, очень обаятельный джентльмен.

– Не сомневаюсь, что так и есть, – машинально произнес я.

Несложно было представить преподобного Таддеуса Гудбоди во всем его обаянии, способном изменить ему разве что в полтретьего ночи.

– Похоже, он очень понравился Труди. Через одну-две минуты она обняла его за шею и что-то прошептала на ухо. Он притворился, будто шокирован, но именно что притворился, а затем полез в карман и что-то сунул ей в руку. Думаю, деньги.

Подмывало осведомиться, откуда уверенность, что это не шприц, но Мэгги была слишком утонченной для таких вопросов.

– Она встала, держа куклу в охапке, и побежала к фургончику с мороженым. Купила рожок и направилась прямо в мою сторону.

– И ты ушла?

– Я подняла журнал повыше, – с достоинством ответила Мэгги. – Но мне не стоило беспокоиться – она прошла мимо меня к другому фургончику, стоявшему футах в двадцати от моей скамейки.

– Чтобы полюбоваться куклами?

– Как вы узнали? – Мэгги была разочарована.

– В Амстердаме каждый второй фургончик торгует куклами.

– Именно этим она и занялась. Трогала их, гладила. Старый продавец для виду хмурился, но кто может сердиться на такую девушку? Она обошла фургон и вернулась к скамейке. Стала предлагать мороженное кукле.

– И ничуть не расстроилась, когда та отказалась. А чем в это время занимались карга и пастор?

– Беседовали. Похоже, им было о чем поговорить. Когда подошла Труди, они еще немного пообщались, затем пастор похлопал Труди по плечу, все встали, он снял шляпу и поклонился карге, как вы ее называете, и они ушли.

– Идиллическая сценка. Уходили вместе?

– Нет, пастор – один.

– Ты пыталась за ними проследить?

– Нет.

– Хорошая девочка. А за тобой следили?

– Не думаю.

– Не думаешь?

– Вместе со мной шла целая толпа. Человек пятьдесят, может – шестьдесят. Глупо было бы утверждать, что никто не следил. Но сюда я добралась без хвоста.

– Белинда?

– Почти напротив хостела «Париж» есть кафе. В гостиницу входило и выходило много молодых женщин, и я уже пила четвертую чашку, когда узнала девушку, которая вчера вечером была в церкви. Высокая, с каштановыми волосами… Яркая внешность, сказали бы вы.

– Почем ты знаешь, как бы я сказал? Вчера вечером эта девица была одета как монахиня.

– Да.

– А значит, ты не могла видеть ее каштановые волосы.

– У нее родинка на левой скуле.

– И черные брови? – спросила Мэгги.

– Это точно она, – кивнула Белинда.

Я сдался. Как тут не поверить? Когда симпатичная девушка рассматривает другую симпатичную девушку, ее глаза превращаются в мощные телескопы.

– Я проследила за ней до Кальверстраат, – продолжала Белинда. – Там она вошла в большой магазин. Походила по первому этажу – как будто бесцельно, но это только казалось так, а на самом деле довольно скоро она очутилась у прилавка с вывеской «Сувениры. Только на экспорт». Девушка без спешки рассматривала все товары, но я поняла, что ее особенно интересуют куклы.

– Так-так-так, – сказал я. – Опять куклы. И как же ты выявила этот особый интерес?

– Просто поняла, – ответила Белинда тоном, каким пытаются описать различные цвета слепому от рождения человеку. – Через некоторое время она принялась разглядывать отдельную группу кукол. Немного поколебалась и сделала свой выбор, но я видела, что на самом деле она не колебалась.

Я благоразумно промолчал.

– Затем поговорила с продавщицей, и та что-то написала на бумажке.

– За время…

– …За время, необходимое для написания недлинного адреса. – Белинда говорила невозмутимо, будто не слышала меня. – Девушка расплатилась и ушла.

– А ты – за ней?

– Нет. Я тоже хорошая девочка?

– Точно.

– И за мной не следили.

– Или следили? Я имею в виду в магазине. Может, какой-нибудь рослый и толстый мужчина средних лет?

Белинда хихикнула:

– Многие рослые и…

– Да-да, я понял: многие рослые и толстые мужчины глаз с тебя не сводили. Наверняка и многие молодые-тощие. Я взял задумчивую паузу. – Траляля и Труляля, я люблю вас обеих.

Они переглянулись.

– Что ж, – сказала Белинда, – это мило.

– Профессионально сработано, дорогие мои, профессионально. Должен признать: оба доклада на высоте. Белинда, ты пригляделась к кукле, которую выбрала девушка?

– Мне платят, чтобы я приглядывалась, – чопорно ответила Белинда.

Я устремил на нее скептический взгляд, но она не отреагировала.

– Ладно, сам скажу. Это была костюмированная кукла с Гейлера. Вроде тех, что мы видели на складе.

– Как вы узнали?

– Я же экстрасенс. Даже можно сказать – гений. Нет, все проще: у меня есть доступ к информации определенного свойства, а у вас его нет.

– Так поделитесь ею с нами. – Конечно, это было сказано Белиндой.

– Не поделюсь.

– Почему?

– Потому что в Амстердаме есть люди, способные похитить вас, затащить в тихую, темную комнату и разговорить.

Последовала долгая пауза, затем Белинда спросила:

– А вас разговорить им не удастся?

– Может, и удалось бы, – пожал я плечами, – но не так-то легко затащить меня в тихую, темную комнату. – Я поднял кипу счетов-фактур. – Кому-нибудь из вас доводилось слышать о фирме «Кастель-Линден»? Нет? Похоже, это она поставляет нашим друзьям Моргенштерну и Маггенталеру крупные партии маятниковых часов.

– Почему маятниковые часы? – спросила Мэгги.

– Не знаю, – бессовестно солгал я. – Возможно, есть какая-то связь. Я попросил Астрид найти источник поставки часов конкретного типа – у нее, как вы догадываетесь, хватает связей в преступном мире. Но она предпочла сбежать. Часами я займусь завтра.

– А мы займемся ими сегодня, – сказала Белинда. – Мы поедем в этот «Кастель» и…

– …И вернетесь в Англию первым же рейсом. Не хочу тратить время, разыскивая вас на дне рва, окружающего этот замок. Намек ясен?

– Да, сэр, – скромно ответили девушки хором.

Увы, становилось все очевиднее, какого они мнения о своем шефе. Больше лает, чем кусает.

Я собрал бумаги и поднялся с дивана.

– Остаток дня в вашем распоряжении. Увидимся утром.

Странно, но их не слишком обрадовала моя щедрость.

– А вы чем будете заниматься? – спросила Мэгги.

– Прокачусь на машине за город, проветрю мозги. Потом сон, а вечером, возможно, прогулка на яхте.

– Романтический ночной круиз по каналам? – Белинда попыталась изобразить легкомысленность, но у нее не вышло.

Похоже, они с Мэгги о чем-то догадывались.

– Кто-нибудь должен прикрывать вам спину. Возьмите меня.

– В другой раз. И не вздумайте подходить к каналам. К ночным клубам тоже. А главное, не приближайтесь к порту и тому складу.

– Не уходите сегодня никуда!

Я оторопело воззрился на Мэгги. Вроде за пять лет она ни разу не обращалась ко мне с таким напором, с такой решительностью и уж точно не указывала, что делать. Она схватила меня за руку – еще один неслыханный поступок.

– Пожалуйста.

– Мэгги!

– Вам правда необходимо забраться на это судно?

– Мэгги, с чего ты…

– В два часа ночи?

– Мэгги, что на тебя нашло? Ты сама на себя не похожа.

– Не знаю… Нет, я знаю! Чувствую! Как будто кто-то ходит по моему гробу в подбитых гвоздями башмаках.

– Скажи ему, чтобы проваливал.

Белинда шагнула ко мне, на лице – тревога.

– Мэгги права, не нужно вам ночью выходить.

– Белинда, и ты туда же?

– Пожалуйста!

В воздухе повисло напряжение, и в чем причина – я не понимал. Девушки смотрели на меня с мольбой, даже с отчаянием, словно я миг назад заявил, что собираюсь спрыгнуть со скалы.

– Мэгги имеет в виду, что не надо оставлять нас одних.

Мэгги кивнула:

– Не уходите. Побудьте с нами до утра.

– Да чтоб вас! – буркнул я. – В следующий раз, когда мне понадобится помощь за границей, возьму с собой взрослых женщин.

Я двинулся к двери, но Мэгги преградила мне путь, поднялась на цыпочки и поцеловала. Спустя пару секунд Белинда сделала то же самое.

– Дисциплина совсем ни к черту, – заключил майор Шерман, напрочь сбитый с панталыку. – И это еще мягко сказано.

Я открыл дверь и повернулся взглянуть, согласны ли со мной девушки. Но они ничего не сказали, просто стояли с потерянным видом и смотрели. Я раздраженно покачал головой и ушел.

По пути к «Рембрандту» я купил оберточную бумагу и шпагат. В номере упаковал полный комплект одежды, уже более или менее просохшей после ночного дождя, написал несуществующие имя и адрес и спустился к ресепшену. Помощник управляющего оказался на месте.

– Где тут ближайшая почта? – спросил я.

– Дорогой мистер Шерман! – Фальшивое дружелюбие сохранилось, а вот улыбаться администратор уже перестал. – Мы могли бы вам помочь.

– Спасибо, но я хочу отправить посылку собственноручно.

– Понял вас.

Ну что он мог понять? Уж точно не желание майора Шермана удалиться с большим желтым пакетом под мышкой так, чтобы вслед не поднимались брови и не морщились лбы.

Администратор назвал мне ненужный адрес.

Я положил ношу в багажник полицейской машины и поехал через город и пригород в северном направлении. Знал, что еду вдоль берега Зёйдерзе, но не видел воду за высокой водозащитной дамбой справа от дороги. Слева тоже не было ничего интересного: голландская сельщина никогда не ставила себе целью приводить туристов в восторг.

Я миновал указатель «Гейлер, 5 км», через несколько сотен ярдов свернул налево и вскоре затормозил на крошечной площади в деревушке, выглядевшей будто на открытке. На площади было почтовое здание, а рядом – телефонная будка. Там я оставил машину, заперев багажник и дверцы.

Вернувшись на трассу, я пересек ее и поднялся по травянистому склону на дамбу, чтобы посмотреть на Зёйдерзе. Свежий бриз овевал синие с белым воды под меркнущим солнцем, но в плане зрелищности этот участок водной поверхности ничего собой не представлял, поскольку окружающая его суша была так низка, что казалась не более чем плоской темной полосой на горизонте – там, где она вообще проглядывала. Монотонность этого пейзажа нарушал лишь клочок земли на северо-востоке, примерно в миле от берега.

Это был остров Гейлер, и он даже не был островом. Вернее, был до тех пор, пока некие доброхоты не протянули к нему от материка перемычку, чтобы приобщить островитян к благам цивилизации и туристическому бизнесу. Поверх земляной насыпи настелили асфальтовую дорогу.

Сам остров не заслуживал титула «достопримечательность». Он был таким низким и плоским, что казалось, через него перехлестнет мало-мальски приличная волна. Но эту плоскость оживляли россыпь сельских домиков, несколько больших, типично голландских амбаров и на западной, обращенной к материку стороне деревушка, расположившаяся вокруг мизерной бухточки. И конечно же, имелись каналы.

Вот и все, что можно было увидеть с того места, где я стоял.

Я вернулся на трассу, прошел по ней до остановки и сел на первый же автобус до Амстердама.

Поужинать решил пораньше, рассудив, что ночью наверняка будет не до еды, а все то, что в эту ночь преподнесет мне судьба, лучше принимать не на пустой желудок. Потом улегся спать, поскольку ночь предстояла еще и бессонная.

Дорожный будильник разбудил меня в половине первого, но я не почувствовал себя хоть сколько-нибудь отдохнувшим. Я тщательно нарядился: черный костюм, черная водолазка, черные парусиновые туфли на резиновой подошве и черная парусиновая куртка. Пистолет я завернул в клеенчатый пакет на молнии и засунул в наплечную кобуру. В такой же пакет уложил две запасные обоймы и спрятал их в застегивающемся кармане куртки. С тоской взглянул на бутылку шотландского, стоявшую на буфете, и решил воздержаться.

Из отеля выбрался по пожарной лестнице – это уже вошло в привычку. Улица внизу оказалась безлюдна, и я убедился, что никто за мной не следит. Да и не было в слежке необходимости, ведь те, кто желал мне зла, прекрасно знали, куда я направляюсь и где меня можно будет найти. А я знал, что они знают. И надеялся, что они не знают, что я знаю.

Я предпочел идти пешком, потому что машину оставил далеко, а на амстердамские такси у меня развилась аллергия. Улицы были пусты – во всяком случае, те, по которым я проложил маршрут. Город казался очень тихим и мирным.

Я добрался до портового района, сориентировался и пошел дальше. И вот я в густой тени складской постройки. Светящиеся стрелки наручных часов показывали без двадцати два. Ветер усилился, воздух заметно остыл, но дождя не было, хотя атмосфера вокруг была насыщена сыростью. Я чувствовал ее запах среди крепких ностальгических запахов моря, смолы, канатов и всего прочего, что делает порты во всем мире пахнущими одинаково.

Рваные темные тучи, разбросанные по чуть менее темному небу, изредка позволяли показаться бледному месяцу, но и когда луна пряталась за ними, тьма не была кромешной, потому что над головой постоянно возникали изменчивые прогалины звездного неба.

В краткие моменты таких просветов я смотрел на гавань, простиравшуюся во мглу и дальше – в небытие. Можно увидеть сотни судов в одной из величайших гаваней планеты, от двадцатифутовых малотоннажек до громоздких рейнских барж, и все они теснятся в кажущемся хаосе, и все они передвигаются в кажущейся сумятице. Да, я знал, что на самом деле нет ни хаоса, ни сумятицы. Чтобы причаливать суда впритирку друг к другу, требуется сложнейшее маневрирование. И каждое судно имеет выход со стоянки в узкий канал, и оно пересечет еще два-три канала, каждый шире предыдущего, прежде чем окажется на водном просторе. С берегом суда соединяются длинными и широкими понтонами, а к тем под прямым углом примыкают узкие плавучие причалы.

Месяц схоронился за облаком. Я вышел из тени на один из центральных понтонов; резиновые подошвы совершенно беззвучно ступали по мокрым доскам. Даже если бы я топал подметками с гвоздями, здешние обитатели не уделили бы внимание этому обстоятельству. Ну, разве что кроме тех, кто питал ко мне недобрые намерения. Почти наверняка на всех баржах жили их экипажи, а на многих и члены семей моряков, но я видел лишь кое-где светящиеся иллюминаторы кают. Если не считать слабых трелей ветра, поскрипывания швартовых концов и постукивания бортов о причалы, стояла мертвая тишина. Гавань, по сути, была городом, и этот город спал.

Я преодолел примерно треть понтона, когда проглянула луна. Пора остановиться и осмотреться.

Ярдах в пятидесяти за мной целеустремленно и молча шагали двое. Я видел лишь темные силуэты, но все же заметил, что у этих силуэтов правые верхние конечности длиннее левых. Данное обстоятельство не удивило меня – как и появление самих преследователей.

Я бросил взгляд вправо. Еще двое решительно продвигались со стороны суши по соседнему, параллельному понтону. И шли они вровень с теми, что на моем понтоне.

Я посмотрел налево. Еще два темных силуэта. Слаженность, достойная восхищения.

Я повернулся и пошел дальше в сторону моря. На ходу извлек сверток из кобуры, снял водонепроницаемый чехол, застегнул его и убрал в карман на молнии. Луна скрылась. Я побежал, то и дело оглядываясь. Три пары недругов тоже перешли на бег. Когда оглянулся в очередной раз, двое на моем трапе остановились и прицелились. Или показалось? Трудно разглядеть в звездном свете. Но миг спустя я понял, что не ошибся: в темноте сверкнул алый огненный язычок. Выстрела не было слышно, что вполне понятно: никто в здравом уме не переполошит сотни крепких голландских, немецких и бельгийских моряков, если можно без этого обойтись. Однако со мной враги не собирались церемониться.

Снова вышла луна, и снова я побежал. От удачно посланной пули больше пострадала одежда, чем я сам, хотя жгучая боль в правой руке у плеча заставила меня инстинктивно схватиться за рану левой ладонью.

Ладно, хватит играть в поддавки.

Я свернул с широкого понтона на узкий, запрыгнул на нос баржи, причаленной под прямым углом, бесшумно пробежал по палубе и укрылся на корме за рулевой рубкой. Затем осторожно выглянул из-за ее угла.

Двое на центральном трапе стояли и энергично махали руками, объясняя своим товарищам справа, что нужно обойти меня с фланга и, если я правильно понял их жесты, прикончить выстрелами в спину. Похоже, эти люди крайне слабо представляли себе, что такое честная игра и спортивный дух, но в их профессионализме сомневаться не приходилось. Было совершенно очевидно, что, если они реализуют свои шансы, которые я оценивал как довольно высокие, это будет сделано именно методом окружения или обхода. А значит, в моих интересах как можно скорее сорвать этот план.

Я временно убрал из уравнения двоих на среднем понтоне, здраво рассудив, что они будут стоять и ждать, когда обходящие застигнут меня врасплох, и повернулся к левому. Пять секунд – и вот мои недруги на виду, не бегут, а уверенно шагают, вглядываясь в тени, отбрасываемые рубками и корпусами барж. Очень неосторожное, даже глупое поведение, учитывая, что я нахожусь в самой густой из здешних теней, а они, напротив, опасно залиты светом месяца. У них не было шансов увидеть меня раньше, чем я их. Один из них вообще ничего больше не увидит, – вероятно, он скончался еще до того, как на удивление беззвучно повалился на настил и с еле слышным плеском скатился в воду. Я прицелился во второго, но тот среагировал молниеносно – метнулся назад, за пределы моей видимости, прежде чем я успел выжать спуск. Отчего-то пришло в голову, что мой спортивный дух пребывает на более низком уровне, чем у врагов, но в тот вечер мне не хотелось смиренно дожидаться конца.

Я переместился к другому углу рулевой рубки. Двое на среднем понтоне не двигались – видимо, не знали, что произошло. Для уверенной ночной стрельбы из пистолета они находились слишком далеко, но я попытался, очень тщательно прицелившись. Услышал, как один вскрикнул и схватился за ногу; судя по тому, с какой резвостью он вслед за своим товарищем убежал с понтона за баржу, рана была несерьезной.

Вновь луна скрылась за облаком, совсем крошечным, но единственным на тот момент; как только оно уйдет, меня обнаружат. Я прокрался по палубе на нос судна, спустился на широкий понтон и побежал вглубь гавани.

Не успел и десятка ярдов преодолеть, как чертова луна снова засияла. Я распластался на настиле головой к берегу. Понтон слева пустовал. Ничего удивительного – у человека, остававшегося там, наверняка резко убыло смелости. Я посмотрел направо. Двое находились гораздо ближе, чем те, которые так благоразумно покинули средний понтон, и по их безбоязненному продвижению вперед я понял: они еще не знают, что один из их компании лежит на дне гавани. Но эти парни научились осторожности так же быстро, как и трое других, – они мигом очистили понтон, когда я пустил две пули в их сторону, несомненно промахнувшись.

Двое убежавших со среднего понтона делали осторожные попытки вернуться на него, но находились слишком далеко, чтобы беспокоить меня – или чтобы я беспокоил их.

Еще минут пять продолжались эти смертельные прятки: я бежал, укрывался, стрелял и снова бежал, а враги неуклонно приближались. Теперь они не лезли на рожон и умно использовали свое численное превосходство: один или двое отвлекали меня, пока остальные перебежками продвигались вперед, от баржи к барже. Трезвый и хладнокровный расчет подсказывал: если не предпринять что-нибудь новенькое, причем безотлагательно, эта игра завершится не в мою пользу и тоже очень скоро.

И хотя обстоятельства были крайне неблагоприятны для отвлеченных раздумий, несколько коротких остановок под прикрытием судовых надстроек я посвятил мыслям о Белинде и Мэгги. Видели бы они меня сейчас… Не потому ли так странно вели себя при расставании, что какое-то особое женское чутье подсказывало им, какие меня ждут неприятности? И чем закончатся мои ночные приключения. Что, если они окажутся правы? Несложно представить, как сильно пошатнется их вера в непогрешимую компетентность начальства.

То, что я испытывал в эти минуты, нельзя назвать иначе как отчаянием, и подозреваю, выглядел я этому отчаянию под стать. Было подозрение, что в порту меня подстерегает человек с пистолетом или ножом, и с ним бы я, пожалуй, справился, а при везении и с двумя. Но чтобы шестеро?! Что я сказал Белинде тогда возле склада? «Отступить – не значит сдаться, после снова сможешь драться». Но мне уже некуда бежать – до конца главного трапа осталось всего-навсего двадцать ярдов.

Что ни говори, тяжкое это ощущение, когда тебя травят, точно дикого зверя или бешеную собаку, а в сотне ярдов знай себе спят сотни людей, и все, что нужно для спасения, – это свинтить глушитель и пальнуть раза два в воздух; через считаные секунды вся гавань окажется на ногах. Но я не могу себе этого позволить, ведь задуманное осуществимо только в нынешнюю ночь, и я знаю, что второго шанса не выпадет никогда. Если подниму тревогу, мое дальнейшее пребывание в Амстердаме не будет стоить ломаного фартинга. Я не пойду на это, пока остается хоть малейшая надежда на успех…

Похоже, я тогда был не совсем в здравом уме.

Я глянул на часы. Шесть минут второго, время истекло. Я посмотрел на небо. Небольшое облако плывет к луне, а когда доплывет, враги предпримут очередную и почти наверняка последнюю атаку. А я предприму очередную и почти наверняка последнюю попытку сбежать.

Я посмотрел на палубу баржи: груз – металлолом. Взял какую-то железяку и снова оценил продвижение облака: вроде не плотной серединой своей темное пятно закроет луну, но все же закроет.

Во второй обойме оставалось пять пуль, и я быстро отправил их в те места, где, как я знал либо предполагал, прятались мои преследователи. Надеялся этим задержать их на несколько секунд, но, если честно, надежда была слабой. Торопливо засунув пистолет в водонепроницаемый чехол и для надежности убрав его не в кобуру, а в карман куртки и застегнув молнию, я пробежал несколько ярдов по палубе, вскочил на планшир и спрыгнул на узкий понтон. Там не удержался на ногах, в отчаянной спешке поднялся и тотчас обнаружил, что проклятая туча проплыла мимо луны.

Мне вдруг стало очень спокойно. Я побежал, потому что никаких других вариантов не оставалось. Бежал и неистово мотался из стороны в сторону, чтобы сбить прицел моим потенциальным палачам. С полдесятка раз за неполные три секунды услышал топот мягких подошв – враги были совсем близко, – и дважды чужие руки яростно хватали мою одежду.

Внезапно я резко запрокинул голову, вскинул руки и отправил железку кувыркаться в воздухе; прежде чем упасть в воду, она звучно стукнулась о настил. Шатнувшись, точно пьяный, я схватился за горло и спиной вперед повалился с трапа. Но сначала хорошенько запасся воздухом, а при ударе о воду сумел удержать его в легких.

Вода оказалась холодной, но не ледяной, а еще не прозрачной, и было не очень глубоко. Ноги коснулись илистого дна, и я позаботился о том, чтобы этот контакт не прервался. Выдыхал медленно-медленно, с предельной бережливостью расходуя воздух, которого, вероятно, было немного, ведь я нечасто занимался подобными вещами. В том, что недруги намерены покончить со мной во что бы то ни стало, сомневаться не приходилось, а значит, двое на среднем понтоне уже через пять секунд после моего падения наверняка уставились вниз, рассматривают место, где я исчез. Остается лишь надеяться, что неторопливый поток пузырьков из глубины подтолкнет их к ложному выводу, причем очень скоро, потому что долго разыгрывать этот спектакль я не смогу.

Когда истекло, по моим ощущениям, порядка пяти минут, а объективно едва ли больше тридцати секунд, я перестал отправлять пузырьки к поверхности – по той простой причине, что в легких уже ничего не осталось. Грудь ныла, сердце стучало в ребра как в барабан, болели уши. Оттолкнувшись от топкого дна, я поплыл направо. Беда, если неверно сориентировался… Но нет, мне повезло. Рука наткнулась на киль баржи, и я не упустил своего шанса – быстро проплыл под днищем и вынырнул с другой стороны судна.

Едва ли я сумел бы продержаться под водой еще пару секунд, не захлебнувшись. Впрочем, в определенных обстоятельствах – например, когда речь идет о жизни и смерти, – человек способен мобилизовать всю свою волю. Так что мне для восстановления сил понадобилось лишь несколько мощных, но беззвучных вздохов. Поначалу я ничего не видел, но это лишь из-за масляной пленки на поверхности воды, которая склеила мои веки. Я справился с ней, однако смотреть вокруг было особо не на что. Виднелись только темный корпус баржи, за которой я прятался, средний понтон передо мной и другая баржа футах в десяти, стоящая параллельно моей. И слышались голоса, невнятное бормотание.

Я бесшумно переплыл к корме, уперся в руль и осторожно выглянул. Двое мужчин, один из них с фонарем, стояли на понтоне и всматривались в глубину. Но вода ничего не выдала, она была черна и неподвижна.

Мужчины выпрямились. Один пожал плечами, а затем поднял руки ладонями кверху. Второй согласно кивнул и бережно потер ногу. Первый дважды просигналил, скрестив руки над головой и повернувшись влево и вправо.

В тот же миг раздались трескотня и чихание – где-то очень близко заработал судовой дизель. Было очевидно, что моим врагам не пришлось по вкусу данное обстоятельство. Тот, который сигналил, тотчас схватил за руку другого и повел его прочь, сильно хромая, но продвигаясь с максимально возможной скоростью.

Я взобрался на борт баржи. Это только сказать легко: «взобрался на борт баржи». Когда наклонный иллюминатор находится в четырех футах от поверхности воды, подобное гимнастическое упражнение далеко не каждому под силу. В моем случае оно оказалось совершенно невыполнимым, но я в конце концов решил задачу при посредстве кормового фалиня и, перевалившись через фальшборт, пролежал аж полминуты, задыхаясь, точно угодивший на мель кит, прежде чем минимальное восстановление сил после абсолютного их исчерпания вкупе с крепнущим осознанием дефицита времени заставили меня подняться на ноги и направиться к носу баржи, откуда я мог следить за происходящим на среднем понтоне.

Парочка, наверняка исполненная праведного удовлетворения, которым награждает трудяг добросовестно выполненная работа, превратилась в далекие смутные тени, растворяющиеся в более густой тени складских построек на берегу.

Я спустился на понтон и с минуту посидел, пока не обнаружил источник дизельного шума, а затем, пригнувшись, быстро побежал туда, где баржа была пришвартована к узкому понтону. Оставшиеся ярды осторожно преодолел на четвереньках.

Имевшая длину не менее семидесяти футов и соразмерную ширину, баржа не могла похвастаться изяществом очертаний. Три ее четверти были отведены под трюмы, ближе к корме стояла рулевая рубка, а сразу за ней палубная каюта экипажа. Сквозь занавешенные иллюминаторы сочился желтый свет. Здоровяк в темной фуражке, высунувшись из окна рулевой рубки, переговаривался с кем-то из подчиненных, а тот готовился спуститься на узкий причал, чтобы отшвартовать судно.

Корма упиралась в средний понтон, где лежал я. Подождав, пока матрос переберется на узкий понтон и скроется с глаз, я бесшумно залез на корму баржи и притаился за каютой. Через некоторое время послышались шлепки перебрасываемых через борт канатов и глухой удар подошв по дереву – это матрос запрыгнул с причала на палубу. Я бесшумно двинулся вперед, к стальному трапу, прикрепленному к передней стене кабины. Взобрался на его верх и перелез на ступенчатую крышу рубки, где и залег. Вспыхнули навигационные огни, но это меня не встревожило. Два фонаря, расположенные на противоположных краях крыши рубки, светили так, что моя лежка находилась в относительной темноте.

Мотор зазвучал глуше, узкий причал медленно растаял во мгле за кормой. Уж не попал ли я из огня да в полымя?

Глава 10

Покидая отель, я был совершенно уверен, что этой ночью мне предстоит выйти в море, а любой человек, которому светит подобная перспектива, должен быть готов к тому, что придется основательно промокнуть. И если бы я проявил хоть чуточку предусмотрительности, на мне был бы сейчас надежный гидрокостюм.

Я нешуточно мерз. По ночам над Зёйдерзе ветер достаточно суров, чтобы пронять даже одетого по-зимнему, но вынужденного лежать без движения человека, а моя легкая одежонка насквозь пропиталась морской водой, и студеный бриз норовил превратить меня в ледяную глыбу – с той лишь разницей, что глыба неподвижна, а я трясся, точно больной гемоглобинурийной лихорадкой. Единственное утешение – дождь мне не страшен. Невозможно вымокнуть еще сильнее.

Онемевшими от холода пальцами я расстегнул упрямые молнии, извлек из непромокаемых чехлов пистолет и неизрасходованную обойму, зарядил оружие и убрал его в карман. Интересно, что произойдет, если в критический момент замерзший палец откажется давить на спусковой крючок? Я поспешил засунуть правую руку под мокрую полу пиджака. Но руке от этого стало еще холоднее, пришлось ее вынуть.

Огни Амстердама остались вдали за кормой, баржа выбралась в Зёйдерзе. Я заметил, что она идет по той же широкой дуге, что и накануне в полдень «Марианна», только в противоположном направлении. Она прошла рядом с парой бакенов; мне, глядевшему поверх ее носа, казалось, что она должна наткнуться на третий бакен, находящийся ярдах в четырехстах по курсу. Впрочем, не было ни малейших сомнений: капитан отлично знает, что делает.

Едва рокот двигателя поутих и винт сбавил обороты, из каюты на палубу вышли двое – впервые с того момента, как судно покинуло стоянку. Я постарался еще плотнее вжаться в крышу рубки, но они направились не в мою сторону, а к корме. Чтобы наблюдать за ними, я перевернулся на бок.

Один нес длинный металлический прут, к концам которого были привязаны лини. Встав по краям кормы, матросы помаленьку стравливали лини, пока прут не повис – должно быть, возле самой воды. Я развернулся и посмотрел вперед. Баржа, шедшая теперь очень медленно, находилась не более чем в двадцати ярдах от мигающего бакена, и пройти ей предстояло в двадцати футах от него. Из рулевой рубки донесся резкий командный голос. Я снова повернулся к корме и увидел, что матросы осторожно пропускают лини сквозь кулаки; один при этом считал. Угадать смысл этого действия было легко, хотя в потемках я не мог ничего толком разглядеть. Лини размечены узелками, чтобы стравливающие их люди могли держать прут строго горизонтально.

Нос баржи уже поравнялся с бакеном, и тут раздался возглас одного из матросов. Тотчас медленно, но уверенно оба принялись выбирать лини. Я уже знал, что появится из воды, но все равно внимательно наблюдал. Матросы тянули, и вот на поверхность вынырнул двухфутовый цилиндрический буек. За ним последовал маленький четырехрогий якорь, зацепившийся одним рогом за металлический прут. К якорьку крепился трос. Буек, якорь и прут были подняты на борт, затем матросы потянули трос, и вскоре моим глазам предстало то, ради чего все это затевалось. Серый стальной ящик в бандаже из стальных полос, дюймов восемнадцати в ширину и двенадцати в высоту. Его тотчас занесли в каюту, но к этому моменту двигатель уже заработал на полную мощность, а буек отправился за корму. Вся процедура была проделана с легкостью и уверенностью, которые свидетельствовали о давнем знакомстве с только что примененным методом.

Время шло, и это было очень неприятное время. Я ошибался, полагая, что еще пуще промокнуть и замерзнуть невозможно. К четырем ночи небо совсем потемнело и зарядил дождь – самый холодный дождь на моем веку. К этому моменту то скудное, что еще оставалось от телесного тепла, успело худо-бедно подсушить внутренние слои одежды, но только выше пояса – благодаря парусиновой куртке. Вскоре надо будет двигаться, снова лезть в воду, – надеюсь, мой паралич не достиг той стадии, когда можно только утонуть.

В небе забрезжил ложный рассвет, и я увидел на юге и востоке смутные очертания суши. Затем снова потемнело; какое-то время мне не удавалось ничего разглядеть. Но вот восток озарился по-настоящему и показался берег; напрашивался вывод, что мы довольно близко подошли к северному краю Гейлера и теперь двинемся по дуге на юго-запад, а после на юг, к островной бухточке.

Я никогда не обращал внимания на то, как медленно ходят эти чертовы баржи. Вдали от берега казалось, что судно вообще застыло на воде. Мне совершенно не улыбалось подплыть к Гейлеру средь бела дня и спровоцировать очевидцев – а они там непременно окажутся – на бурное обсуждение эксцентричной натуры одного из членов команды, который предпочел мерзнуть на крыше рулевой рубки, а не греться в каюте. Но соблазнительную идею погреться в каюте я тотчас же вышвырнул из головы.

Над дальним берегом Зёйдерзе показалось солнце, вот только от него не было проку. Такое солнце – никудышная сушилка для одежды… Очень скоро я с радостью убедился в своих обманутых ожиданиях: небо затянулось пеленой туч и косой ледяной дождь снова принялся за работу, угрожая свести на нет циркуляцию крови. А радость объясняется тем, что тучи и дождь могли отбить у портовых зевак охоту выходить из дома.

Плавание близилось к концу. На мое счастье, дождь окреп настолько, что больно хлестал по лицу и рукам, взбивал на волнах шипящую пену. Видимость сократилась до пары сотен ярдов, и, хотя я различал конец шеренги навигационных знаков, к которым сворачивала баржа, дальше бухта растворялась в непроглядной мгле.

Я завернул пистолет в непромокаемый чехол и засунул в кобуру. Надежнее было бы по-прежнему держать его в застегнутом на молнию кармане парусиновой куртки, но я решил не брать ее с собой. Вернее, не надеялся вернуться вместе с ней. За ночь я так сильно замерз и ослаб, что в громоздкой, тяжелой, сковывающей движения куртке мог бы и не добраться до берега.

Спрашивается, что мешало мне взять в эту экспедицию надувной спасательный жилет или пояс?

Я выпутался из куртки, свернул ее и засунул под мышку. Ветер сразу сделался куда холоднее прежнего, но мне уже было не до переживаний из-за такого пустяка. Я съехал по крыше рубки, бесшумно спустился по трапу, прополз ниже теперь уже не занавешенных окон каюты, быстро оглядел палубу – излишняя предосторожность, надо спятить, чтобы торчать снаружи в такую погоду без необходимости. Я бросил куртку за фальшборт, сам через него перелез, свесился на всю длину рук, убедился, что винт находится далеко, и разжал пальцы.

В море оказалось теплее, чем на крыше рубки, и это пришлось как нельзя кстати – слабость меня тревожила не на шутку. Я намеревался просто держаться на воде, пока баржа не войдет в бухту или хотя бы не скроется в пелене дождя, но иногда приходится жертвовать удобствами ради выживания. А выживание в тот момент было моей главной заботой… Да нет, пожалуй, единственной. Я поплыл за быстро удаляющейся кормой с максимальной скоростью, на какую был способен.

Такой заплыв, продолжительностью не более десяти минут, вполне по силам тренированному шестилетнему ребенку, но мне он дался ценой невероятного напряжения воли, и не возьмусь утверждать, что сумел бы повторить этот подвиг. Наконец впереди явственно показался мол. Я свернул, оставив справа от себя навигационные знаки, и вскоре доплыл до берега.

Когда я уже пробирался по пляжу, дождь резко, словно по команде, прекратился.

Соблюдая всяческую осторожность, я поднялся на небольшой бугор, чья вершина находилась на одном уровне с верхом мола. Последние футы преодолевал ползком по мокрой земле. Приподнял голову и увидел справа, совсем близко, две крошечные прямоугольные гавани. Внешнюю соединял с внутренней узкий проход. За внутренней лежала очаровательная, прямо-таки открыточная деревушка Гейлер. Имея одну длинную и две короткие прямые улицы, окаймляющие внутреннюю гавань, в остальном она представляла собой завораживающий лабиринт с извилистыми дорогами и хаотичным нагромождением построек, преимущественно крашенных белым и зеленым домов на сваях, предназначенных для защиты от наводнений. Сваи соединены простенками – вот вам и подвал. А вход – на втором этаже, и к нему ведет снаружи деревянная лестница.

Я перенес внимание на внешнюю гавань. Баржа пришвартовалась у ее внутренней стенки, и разгрузка уже шла полным ходом. Два небольших мачтовых крана, установленных на берегу, извлекали из трюмов ящики и мешки, но меня интересовал не этот груз, наверняка законный, а компактный стальной ящик, выловленный из моря. Уж в чем в чем, а в его незаконности сомневаться не приходилось. Поэтому я взял под пристальное наблюдение каюту баржи. Всем сердцем надеялся, что не опоздал. Хотя разве я мог опоздать?

Как оказалось, очень даже мог. И тридцати секунд не прошло, а из каюты вышли двое, причем один нес мешок, перекинув его через плечо. Груз, прежде чем лечь в этот мешок, был упакован в мягкое, но все же угловатость бросалась в глаза – и не оставляла сомнений, что это тот самый ящик.

Двое сошли на пристань. Я немного понаблюдал, чтобы получить общее представление о взятом ими курсе, соскользнул обратно на топкий берег (еще одна статья расходов, мой наряд не пережил эту ночь) и двинулся следом.

На этот раз задача мне досталась не из сложных. Мало того что эта пара явно не подозревала о слежке, так еще и узкие, безумно извивающиеся переулки превратили Гейлер в царство теней. В конце концов люди с баржи подошли к длинному и низкому строению на северной окраине. Первый этаж – или подвал, по местным понятиям, – был бетонный. На верхнем этаже, куда вела деревянная лестница (вроде той, скрытой в сумраке, откуда я наблюдал с безопасного расстояния в сорок ярдов), высокие и узкие окна были забраны решетками, такими частыми, что и кошке не пролезть. Массивная дверь, перекрещенная стальными щеколдами, была заперта на два тяжелых амбарных замка.

Люди с баржи поднялись по лестнице, один из них отпер замки и отворил дверь, после чего оба скрылись внутри. Через двадцать секунд они появились снаружи, заперли дверь и ушли. Ноши при них уже не было.

Я пожалел, что оставил в отеле пояс с инструментами взломщика. Но сожаление было кратковременным – как бы я плавал с таким увесистым грузом? Да к тому же ко входу в это здание обращены полсотни окон ближних домов, и любой житель Гейлера, увидев меня, моментально сообразил бы, что в деревню пожаловал чужак. А раскрываться майору Шерману еще рановато – он охотится не на мелюзгу, а на китов, и приманка для них лежит в этом ящике.

Мне не требовался путеводитель, чтобы выбраться из Гейлера. Гавань находится на западе, а значит, конец дороги должен быть на востоке. Я прошел несколькими извилистыми проулками, не поддаваясь очарованию старины, что каждым летом влечет в деревню десятки тысяч туристов, и ступил на арочный мостик, перекинутый через узкий канал. Здесь наконец-то лицезрел местных жителей – три матроны, облаченные в традиционные платья с широкой юбкой, прошествовали навстречу. Они с любопытством посмотрели на меня и тотчас равнодушно отвернулись, словно встретить спозаранку в их деревне незнакомца, недавно принявшего морскую ванну в одежде, самое обыденное дело на свете.

В нескольких ярдах за каналом обнаружилась на удивление просторная автостоянка. В данный момент на ней парковались всего лишь пара автомобилей и с полдесятка велосипедов, из которых ни один не имел замка, цепи или какого-нибудь иного противоугонного приспособления. Очевидно, остров не страдал от воровства, и данный факт меня не удивил. Если добропорядочные жители Гейлера идут на преступление, они это делают с гораздо большим размахом.

На стоянке не было ни души, да и что там делать в такой час обслуживающему персоналу?

Терзаясь раскаянием – и посильнее, чем за все прегрешения, случившиеся с момента высадки в аэропорту Схипхол, – я выбрал велосипед понадежнее, подкатил его к запертым воротам, перевалил велосипед через них, перелез сам, огляделся и закрутил педали. Вдогонку не полетели вопли наподобие «Держи вора!».

Немало лет минуло с тех пор, как я в последний раз катался на велосипеде. И хотя я пребывал не в том состоянии, чтобы вновь испытать чудный беспечный восторг, приноровился достаточно скоро, и уж точно это было лучше, чем идти пешком. Лучше хотя бы тем, что заставило часть кровяных телец забегать по венам.

Я оставил велосипед на крошечной деревенской площади, где меня, слава богу, дождалось полицейское такси, и задумчиво посмотрел на телефонную будку, а потом на часы. Придя к выводу, что звонить еще слишком рано, я сел в машину и завел двигатель.

Через полмили я по амстердамской дороге подъехал к старому амбару, построенному возле фермерского дома. Остановил машину на шоссе так, чтобы амбар заслонил меня от тех, кто мог выглянуть из дома. Открыл багажник, достал сверток, приблизился к сараю, отыскал незапертую дверь, вошел и переоделся во все сухое. Не возникло ощущения, будто я заново родился, меня по-прежнему била дрожь, но, по крайней мере, прекратилась чудовищная пытка холодом, которую я терпел несколько часов кряду.

Проехав еще полмили, я затормозил возле постройки размером с очень скромное бунгало, чья вывеска гордо утверждала, что это мотель. Ну, что бы она там ни утверждала, главное – заведение открыто, а мне больше ничего и не нужно. Пухленькая хозяйка поинтересовалась, не желаю ли я позавтракать, но я ответил, что у меня есть более срочные потребности. Мне пришлась по душе добрая голландская традиция наполнять стопку до краев молодым женевером, и хозяйка с изумлением и изрядной тревогой наблюдала, как мои трясущиеся руки пытаются донести посудину до рта. И хотя я пролил не больше половины, было видно по ее лицу, что ей хочется вызвать полицию или «скорую» для алкаша в белой горячке или торчка, потерявшего шприц с дозой. Но все же она пересилила страх и беспрекословно наполнила мою стопку заново. В этот раз я потерял не более четверти, а в третий раз не только выпил все до капли, но и явственно ощутил, как доселе бездельничавшие кровяные тельца заработали на полную катушку. После четвертого стакана моя рука обрела твердость камня.

Я одолжил электробритву, а затем позавтракал от души: яичница с мясом, ветчина, сырное ассорти, четыре вида хлеба и полгаллона – ей-богу, не вру – кофе. Еда несказанно порадовала. Пусть это и не мотель, а всего лишь мотельчик, но он заслуживает высшей похвалы. Я попросил разрешения воспользоваться телефоном.

До «Туринга» удалось дозвониться за несколько секунд, но куда больше времени понадобилось, чтобы взяли трубку в номере девушек. Наконец я услышал заспанный голос Мэгги:

– Алло? Кто это?

Я будто воочию видел, как она потягивается и зевает.

– Поди всю ночь кутили напропалую? – сурово осведомился я.

– Что-что? – Она еще не включилась.

– День в разгаре, а вы дрыхнете. – (Было около восьми утра.) – Тунеядицы в мини-юбках.

– Это… Это вы?

– Кто еще может вам звонить, кроме всевластного господина? – Это во мне резвился молодой женевер.

– Белинда! Он вернулся! – (Пауза.) – Называет себя нашим всевластным господином!

– Я так рада! – Это уже Белинда.

– И я рада. Мы…

– Вы и вполовину не так рады, как я. Ложитесь досыпать. Постарайтесь завтра утром проснуться до прихода молочника.

– Мы все это время не высовывались из номера, – смиренно доложила Мэгги. – Разговаривали, волновались, почти не спали, все думали…

– Мэгги, мне вас жаль. А сейчас одевайся. Забудь о ванне с пеной и завтраке. Выходи…

– Не поевши? А сами-то наверняка позавтракали.

Белинда плохо влияла на эту девушку.

– Позавтракал.

– И провели ночь в роскошном отеле?

– Чин имеет свои привилегии. Так, берешь такси, на окраине города высаживаешься, по телефону вызываешь местное такси и едешь в сторону Гейлера.

– Это где кукол делают?

– Точно. На трассе увидишь меня, я буду в желто-красном такси. – Я продиктовал номер машины. – Велишь водителю остановиться. Отправляйся как можно скорее.

Положив трубку, я расплатился и вышел из мотеля. Как же хорошо, что я не погиб. Жить – это здорово. После такой ночи утро могло и не наступить, но оно наступило, я жив, и я рад, и девочки рады. Мне тепло, сухо и сытно, и молодой женевер весело играет в чехарду с красными кровяными тельцами, и разноцветные нити сплетаются в красивый узор, и к концу дня все будет кончено.

Еще никогда мне не было так хорошо.

И уже никогда не будет.

На подъезде к пригороду мне помигало фарами желтое такси. Я запарковался и пересек дорогу как раз в тот момент, когда из машины вышла Мэгги. На ней были темно-синяя юбка, жакет и белая блузка, и если она действительно провела бессонную ночь, то это никак не отразилось на внешности. Мэгги выглядела сногсшибательно. Впрочем, она всегда выглядела сногсшибательно, но этим утром было в ней что-то особенное.

– Так-так-так, – сказала она. – Какой здоровый призрак, прямо кровь с молоком. Можно вас поцеловать?

– Разумеется, нельзя, – чванливо ответил я. – Отношения между работодателем и работником должны…

– Пол, уймись. – Она поцеловала меня без разрешения. – Чем займемся?

– Съездим в Гейлер. Там возле гавани хватает мест, где можно позавтракать. А еще есть место, за которым ты будешь вести довольно пристальное, но не постоянное наблюдение. – Я описал дом с окнами-бойницами и сказал, как до него добраться. – Постарайся увидеть, кто туда входит и выходит и что вообще там творится. И помни, ты туристка. Держись в группе или как можно ближе к ней. Белинда все еще в номере?

– Да. – Мэгги улыбнулась. – Пока я одевалась, она разговаривала по телефону. Похоже, хорошие новости.

– Кого Белинда знает в Амстердаме? – резко спросил я. – Кто звонил?

– Астрид Лемэй.

– О господи! Мэгги, о чем ты? Астрид улетела из страны. Это доказано.

– Конечно, она сбежала. – Мэгги прямо-таки наслаждалась. – Была вынуждена, потому что вы ей поручили очень важное дело – и невыполнимое, ведь за каждым ее шагом следили. Вот она и улетела, но в Париже высадилась, сдала билет в Афины и сразу вернулась. Они с Джорджем остановились где-то неподалеку от Амстердама, у друзей, которым она доверяет. Астрид просила передать, что пошла по ниточке, которую вы ей дали. Еще сказала, что побывала в Кастель-Линдене и что…

– Боже мой! – ахнул я. – Господи!

И посмотрел на Мэгги. С ее лица медленно сходило веселье, и у меня на мгновение возник соблазн крепко врезать ей – за недальновидность, за наивность, за эту улыбку, за пустую болтовню, за «хорошие новости»… Но тут меня пробрал стыд, какого я еще никогда в жизни не испытывал, потому что тут не было ее вины, это мой промах, и я скорее отрубил бы себе руку, чем причинил ей боль.

Поэтому я обнял ее и сказал:

– Мэгги, я должен тебя оставить.

Она неуверенно улыбнулась:

– Прости, я не понимаю.

– Мэгги?

– Да, Пол?

– Откуда, по-твоему, Астрид узнала, в какую гостиницу вы переехали?

– Боже! – ахнула в свою очередь она.

Потому что поняла.

Не оглядываясь, я подбежал к своей машине, завел ее и стал менять передачи и газовать так, будто рехнулся, – хотя почему «будто»? Заполыхала синяя полицейская мигалка, взвыла сирена, а затем я надел наушники и лихорадочно завозился с ручками настройки рации. Никто не учил меня обращаться с ней, и сейчас было не до самообучения. В машине воцарился жуткий шум: тут и рев перегруженного двигателя, и вой сирены, и треск помех в наушниках, и, что казалось самым громким, моя злобная, горькая и бесполезная брань, сопровождавшая попытки добиться толку от проклятой рации.

Внезапно треск прекратился, и я услышал спокойный, уверенный голос.

– Свяжите меня с управлением полиции, – прокричал я. – С полковником де Граафом. Не важно, кто я! Быстрее, парень, быстрее, черт бы тебя побрал!

Потом долго, невыносимо долго рация молчала, пока я продирался сквозь пробки в утренний час пик, и наконец голос в наушниках сказал:

– Полковник де Грааф еще не прибыл в управление.

– Так звоните ему домой! – возопил я.

В конце концов меня с ним связали.

– Полковник де Грааф? Да, да, да. Не важно. Помните вчерашнюю куклу? Я знаю, с кого ее делали, видел эту девушку. Астрид Лемэй.

Де Грааф начал было задавать вопросы, но я прервал его:

– Ради бога, не надо. Склад!.. Я думаю, ей угрожает смертельная опасность. Мы имеем дело с маньяком-убийцей. Умоляю вас, поторопитесь.

Я сбросил наушники и сосредоточился на вождении, кроя себя на все корки. Если вам нужен олух, которого перехитрить – раз плюнуть, то майор Шерман для этого сгодится лучше всех.

Но в то же время я сознавал, что, пожалуй, сужу себя чересчур строго. Я противостою великолепно управляемой преступной организации, тут никаких сомнений. Но у этой организации имеется психопатический элемент, что практически сводит на нет мои здравоумные логические предсказания. Да, Астрид сдала Джимми Дюкло с потрохами, но у нее был выбор между смертью любовника и смертью Джорджа, который ей приходится братом. Да, мною она занялась по приказу, сама никак не могла узнать, что я поселился в «Рембрандте». Да, вместо того чтобы заручиться моей симпатией и поддержкой, она в последний момент струсила, а потом я ее выследил, и вот тогда-то и начались проблемы, вот тогда-то из помощницы она превратилась в помеху. Она стала встречаться со мной – или, правильнее сказать, я стал встречаться с ней, и эти встречи не контролировались теми, кто ее шантажировал. Меня могли увидеть, когда я помогал увести Джорджа от шарманки на Рембрандплейн. Меня могли увидеть в церкви. Меня могли увидеть возле ее квартиры те двое пьяниц, которые вовсе не были пьяницами.

В конце концов было решено от нее избавиться, но так, чтобы не насторожить меня. Вероятно, они пришли к закономерному предположению: узнав, что Астрид захвачена и ей угрожает смертельная опасность, я сделаю то, что, как они уже поняли, абсолютно противоречит моему плану, – пойду в полицию и выложу все, что мне известно. А ведь они наверняка подозревали, что известно мне очень многое. Им тоже вовсе не хотелось, чтобы я так поступил. Обратившись в полицию, я бы не достиг своей конечной цели, но нанес настолько серьезный урон организации, что на восстановление потребовались бы месяцы, если не годы. Поэтому вчера утром в «Балинове» Даррелл и Марсель свою роль исполнили отменно, а я свою переиграл и позволил убедить себя в том, что Астрид и Джордж улетели в Афины. Так ведь и правда улетели. Но в Париже их заставили выйти из самолета и вернуться в Амстердам. Когда Астрид разговаривала с Белиндой, к ее виску был приставлен пистолет.

И конечно же, после этого звонка Астрид стала для них бесполезна. Нет пощады тому, кто перешел на сторону врага. К тому же им больше не приходится опасаться моего возмездия, ведь в два часа ночи я скончался в порту.

Я получил ключ к деятельности организации; я теперь знаю, чего дожидались враги. Но добыть ключ к спасению Астрид Лемэй уже не успею.

Несясь по Амстердаму, я ни во что не врезался и никого не убил, но это лишь потому, что у его жителей очень быстрая реакция. И уже в Старом городе, приближаясь к складу на большой скорости по узкой улице с односторонним движением, увидел заслон – полицейскую машину, перегородившую путь, и по вооруженному человеку в форме с двух сторон от нее. Я затормозил и выскочил из салона. Ко мне подошел полицейский.

– Полиция, – сообщил он на тот случай, если я принял его за страхового агента или кого-нибудь в этом роде. – Прошу вас развернуться и уехать.

– Вы что, свою машину не узнали? – прорычал я. – А ну прочь с дороги!

– Дальше никого не пропускаем.

– Все в порядке. – Из-за угла появился де Грааф, и, если бы я не услышал еще раньше о случившемся по рации, все понял бы по его лицу. – Майор Шерман, это не самое приятное зрелище.

Я молча прошел мимо него, обогнул угол здания и посмотрел вверх. С такого расстояния куклообразная фигура, лениво покачивающаяся на подъемной балке склада Моргенштерна и Маггенталера, выглядела не крупнее той, что висела там же вчера утром, но тогда я глядел прямо снизу вверх, так что эта, конечно же, больше, гораздо больше. И на ней тоже традиционный голландский костюм. Мне не нужно было приближаться, чтобы убедиться: лицо вчерашней куклы – точная копия лица сегодняшней висельницы.

Я отвернулся и пошел за угол, де Грааф – следом.

– Почему бы вам не снять ее? – Казалось, мой собственный голос доносится издалека.

Ненормальный голос. Абсолютно спокойный. Начисто лишенный интонаций.

– Это работа врача, он уже там.

– Ну да, разумеется. – После паузы я сообщил: – Она тут недолго висит. Меньше часа назад была жива. Наверняка склад открылся гораздо раньше…

– Сегодня суббота. По субботам склад не работает.

– Разумеется, – машинально повторил я.

Тут у меня возникла новая мысль, от которой в жилах заледенела кровь. Астрид с пистолетом у виска звонила в «Туринг». И передала сообщение для меня. Но это же бессмыслица! Передавать сообщение тому, кто лежит на дне гавани? Это могло иметь смысл лишь в том случае, если враги знали, что я еще жив. И откуда же они узнали? Кто мог оповестить их? На Гейлере никто меня не видел, кроме тех матрон. Но какое дело матронам…

И это еще не все. Почему враги заставили Астрид сообщить мне, что она жива и здорова, а после подвергли опасности себя и свои планы, убив ее?

И тут совершенно неожиданно ко мне пришел ответ. Они кое-что упустили из виду. И я кое-что упустил из виду. Они упустили из виду то же, что и Мэгги, – что Астрид не знала телефонного номера гостиницы, куда перебрались девушки, а я упустил из виду, что ни Мэгги, ни Белинда никогда не встречались с Астрид и не слышали ее голоса.

Я вернулся за угол. Под фронтоном все еще покачивалась цепь с крюком, но груз уже исчез.

– Позовите доктора, – сказал я де Граафу.

Через две минуты появился паренек, должно быть только что выпустившийся из медицинского института. Я заподозрил, что обычно его кожа не настолько бледна.

– Она мертва уже несколько часов, так? – резко произнес я.

Он кивнул:

– Четыре или пять, не могу сказать точнее.

– Спасибо.

Я пошел за угол, де Грааф меня сопровождал. Судя по его лицу, он хотел задать мне уйму вопросов. Но у меня не было желания отвечать ни на один.

– Это я ее убил, – проговорил я. – И возможно, не только ее.

– Не понял, – сказал де Грааф.

– Похоже, я отправил Мэгги на смерть.

– Мэгги?

– Я вам не сообщил, извините. Со мной две девушки, обе из Интерпола. Мэгги – одна из них. Другая сейчас в гостинице «Туринг». – Я продиктовал ему номер телефона. – Пожалуйста, позвоните Белинде от моего имени. Скажите, чтобы она заперлась, и пусть никуда не выходит, пусть ждет, когда я с ней свяжусь, и не реагирует на телефонные или письменные сообщения, в которых не будет слова «Бирмингем». Вы можете это сделать лично?

– Конечно.

Я кивнул на машину де Граафа:

– А связаться с Гейлером по радиотелефону можете?

Он отрицательно покачал головой.

– Тогда свяжитесь с управлением полиции, пожалуйста.

Пока де Грааф разговаривал со своим водителем, из-за угла появился очень мрачный ван Гельдер. В руке он держал женскую сумочку.

– Астрид Лемэй? – спросил я.

Он кивнул.

– Отдайте мне, пожалуйста.

Он решительно покачал головой:

– Не могу. Дело об убийстве…

– Отдайте, – сказал де Грааф.

– Спасибо, – поблагодарил я полковника. – Пять футов четыре дюйма, длинные черные волосы, голубые глаза, очень красивая, темно-синяя юбка и жакет, белая блузка и белая сумочка. Она должна быть в окрестностях…

– Минуту. – Де Грааф наклонился к своему водителю, а затем сказал: – Вырубились все линии связи с Гейлером. Похоже, майор Шерман, смерть ходит за вами по пятам.

– Позвоню вам чуть позже. – Я направился к своей машине.

– Я поеду с вами, – сказал ван Гельдер.

– У вас здесь полно дел. Там, куда я еду, помощь полиции мне не понадобится.

Ван Гельдер кивнул:

– Следует понимать так, что вы выйдете за рамки закона?

– Я уже за них вышел. Убита Астрид Лемэй. Убит Джимми Дюкло. Возможно, убита Мэгги. Я хочу поговорить с людьми, которые убивают других людей.

– Полагаю, вы должны отдать нам пистолет, – произнес здравомыслящий ван Гельдер.

– И чем же я его заменю, когда встречусь с ними? Может, Библией? Предложу помолиться за их души? Нет, ван Гельдер, чтобы заполучить мой пистолет, вам придется меня прикончить.

– У вас есть информация и вы ее от нас скрываете? – спросил де Грааф.

– Да.

– Это невежливо, неразумно и незаконно.

Усевшись в машину, я сказал:

– Что до разумности, то о ней вы сможете судить позже. А на вежливость и законность мне теперь плевать.

Я завел двигатель, и тут ко мне шагнул ван Гельдер.

– Оставьте его, инспектор, – велел де Грааф. – Оставьте его.

Глава 11

По пути к Гейлеру мне не удалось обзавестись новыми друзьями, но я и не ставил перед собой такой цели. В других обстоятельствах, ведя машину настолько безответственно, если не сказать – безумно, я бы, наверное, спровоцировал полдесятка автокатастроф, причем тяжелых. Но, как выяснилось, полицейские мигалка и сирена способны творить волшебство – дорогу передо мной они расчищали отлично. Машины, двигавшиеся в одном со мной направлении, еще в полумиле сбрасывали ход и прижимались к обочине, а то и вовсе останавливались.

Вскоре за мной увязался полицейский автомобиль. Должно быть, его водитель не получил предупреждения насчет меня, но у него не было и мотивации, сравнимой с моей, и он здраво рассудил: не так уж велико его жалованье, чтобы угробиться в этой гонке. Я знал, что по рации он сразу объявил тревогу, но не опасался баррикад на дороге и других преследователей. В управлении, как только услышат номер моей машины, дадут отбой.

Я был бы не прочь проехать остаток пути на обычной легковушке или на автобусе, но пришлось пожертвовать скрытностью ради срочности. Все же я пошел на компромисс с самим собой – последний отрезок трассы на дамбе был преодолен в относительно спокойном темпе. Вид желто-красной машины, приближающейся к деревне на скорости под сотню миль в час, вызвал бы вопросы даже у славящихся нелюбопытством голландцев.

Я запарковался на теперь уже быстро заполнявшейся стоянке, снял пиджак, наплечную кобуру и галстук, поднял воротник рубашки, закатал рукава и вышел из машины, небрежно перекинув пиджак через левую руку, которая держала пистолет с глушителем.

Знаменитая своей переменчивостью голландская погода резко улучшилась. Еще до моего выезда из Амстердама небо прояснилось, а теперь на нем оставались только редкие ватные клочья; пригревающее солнце тянуло пар из домов и окрестных полей.

Я праздной, но не сказать что медленной походкой приблизился к строению, за которым поручил наблюдать Мэгги. Дверь была распахнута настежь, через проем я то и дело замечал перемещавшихся внутри людей, главным образом женщин в традиционных костюмах. Иногда кто-нибудь из них выходил и направлялся в деревню, иногда появлялся мужчина с картонной коробкой, которую он клал в тачку и увозил.

Это явно была кустарная мастерская, но что она производила, определить со стороны я не мог. Хотя вскоре понял, что ее продукция совершенно безобидна. Об этом свидетельствовал тот факт, что туристам, время от времени приближавшимся к строению, кто-нибудь улыбчивый предлагал зайти и посмотреть. Каждый соблазнившийся вышел обратно, не позволив мне заподозрить ничего зловещего.

К северу от здания простирался почти идеально ровный сенокосный луг, а на нем вдалеке виднелась группа традиционно наряженных матрон; они сушили на утреннем солнце сено, подбрасывая его вилами. Похоже, гейлерские мужчины в этот день уже свое отработали – никого из них я не видел за крестьянским трудом.

Не было видно и Мэгги. Я побрел обратно в деревню. Там купил очки с тонированными стеклами. Массивные солнечные очки не годятся для маскировки – наоборот, привлекают внимание; наверное, потому-то и популярны. Еще я приобрел соломенную шляпу с вислыми полями – вот уж не хотелось бы, чтобы мой труп в этой шляпе увидели за пределами Гейлера.

Вряд ли можно назвать такую маскировку идеальной – без грима я не мог скрыть белые шрамы на лице, – но все же некоторую степень анонимности я обрел, поскольку едва ли значительно отличался от туристов, десятками бродивших по деревне.

Гейлер был совсем невелик, но, когда разыскиваешь человека, о чьем местонахождении не имеешь ни малейшего представления, и когда этот человек тоже расхаживает по улицам, даже самый крошечный населенный пункт способен доставить кучу проблем. С быстротой, какую мог себе позволить, не привлекая внимания, я прошел по всем закоулкам. Безрезультатно.

Я уже был на грани отчаяния. Тщился игнорировать голос в голове, с грозной уверенностью твердивший, что я опоздал, и еще больше паниковал из-за того, что в процессе поиска был вынужден хотя бы по минимуму изображать праздношатающегося.

Закончив с улицами, я занялся магазинчиками и кафе. Вряд ли существовал шанс обнаружить Мэгги в одном из них, учитывая задачу, которую я перед ней поставил, но я не мог не проверить даже самую ничтожную возможность.

Магазинчики и кафе вокруг внутренней гавани, осмотренные все до единого, ничем меня не порадовали, и я стал ходить концентрическими кругами, насколько этот геометрический термин применим к хаотичному лабиринту улочек Гейлера. И на самом последнем, на самом широком из этих кругов я увидел Мэгги, живую и совершенно невредимую. Облегчение, испытанное мною в тот миг, уступало разве что стыду за допущенную глупейшую ошибку.

Здесь я обнаружил бы Мэгги сразу, если бы работал головой так же эффективно, как она. Я велел ей следить за зданием, но при этом находиться среди людей, что она и делала. Мэгги стояла в большом сувенирном магазине, полном туристов, водила пальцем по товарам на витрине, но не рассматривала их. Она так сосредоточилась на наблюдении за большим домом, расположенном менее чем в тридцати ярдах, что совершенно не замечала меня.

Я двинулся было ко входу в магазин, как вдруг увидел нечто, заставившее меня остановиться на полушаге – и замереть, глядя так же пристально, как и Мэгги, хотя не в ту же сторону.

По улице шли Труди и Герта. Труди, облаченная в розовое платье без рукавов и длинные белые хлопчатобумажные перчатки, приплясывала в своей ребяческой манере; светлые локоны взметывались, на лице играла улыбка. Герта в неизменном традиционно-экстравагантном наряде тяжело ковыляла рядом, держа в руке большую кожаную сумку.

Нет, я не стоял столбом. Я быстро вошел в магазин, но направился не к Мэгги, – что бы ни происходило, эта парочка не должна стать свидетельницами нашего разговора. Заняв стратегическую позицию за высокой вертушкой с открытками, я решил дождаться, когда Герта и Труди пройдут мимо.

Этого не случилось. Они даже миновали вход в магазин, но тут Труди вдруг остановилась, заглянула в витрину и схватила Герту за руку. Через несколько секунд она затащила свою явно того не желавшую спутницу в помещение, оставила ее у входа мрачно возвышаться, как готовый извергнуться вулкан, подбежала к Мэгги и схватила ее за руку.

– А я тебя знаю! – радостно воскликнула Труди. – Я тебя знаю!

Мэгги повернулась и с улыбкой сказала:

– И я тебя знаю. Здравствуй, Труди.

– А это Герта. – Труди повернулась к Герте, которой откровенно не нравилось происходящее. – Герта, это Мэгги, моя подруга.

Герта поприветствовала «подругу» угрюмым оскалом.

– Майор Шерман тоже мой друг, – сказала Труди.

– Мне это известно, – улыбнулась Мэгги.

– Мэгги, мы же с тобой подруги?

– Конечно, Труди.

Девушка пришла в восторг.

– У меня тут много подруг. Хочешь, покажу их?

Труди увлекла Мэгги к двери и вытянула руку. Я знал, что указывать она может только на крестьянок в конце луга.

– Вон они! Видишь?

– Не сомневаюсь, что это очень милые подруги, – вежливо произнесла Мэгги.

Какой-то охотник за открытками подступил ко мне бочком, давая понять, что я мешаю его промыслу. Уж не знаю, что отразилось на моем лице, но ему этого хватило, чтобы поспешно удалиться.

– Они замечательные! – Труди повернулась к спутнице и указала на сумку. – Мы с Гертой, когда приезжаем сюда, обязательно угощаем их кофе с бутербродами. Пойдем, Мэгги, поговорим с ними. – Видя, что Мэгги колеблется, она обеспокоенно спросила: – Ты же мне подруга, да?

– Конечно, но…

– Они такие милые, – упрашивала ее Труди. – Такие веселые. И обожают музыку. Если будем хорошо себя вести, они для нас исполнят сенной танец.

– Сенной танец?

– Да, сенной танец. Мэгги, ну пожалуйста! Вы все – мои подруги. Пойдем! Ради меня, Мэгги!

– Ну ладно, ладно, – рассмеялась Мэгги. – Только ради тебя, Труди. Но ненадолго, хорошо?

– Мэгги, я тебя люблю! – Труди сжала ей руку. – Я тебя люблю!

Выждав некоторое время, я осторожно вышел из магазина. Они находились уже в пятидесяти ярдах от меня, миновали строение, за которым я поручил Мэгги наблюдать, и вступили на луг. До крестьянок было еще не меньше шестисот ярдов, они складывали первый сегодняшний стог вплотную к постройке, в которой даже с такого расстояния угадывался весьма старый и ветхий голландский амбар. Я слышал голоса – главным образом болтовню Труди, резвящейся, как ягненок из весеннего приплода. Труди не могла просто ходить, ей надо было скакать и приплясывать.

Я двигался следом, но не бегом, ярдах в тридцати-сорока. Поле окаймляла живая изгородь, и я благоразумно пользовался ею как прикрытием. Уверен, что выбранная мной манера передвижения своеобразием почти не уступала манере Труди, потому что изгородь не превышала пяти футов. Большую часть шестисотярдового пути я прошагал, согнувшись в поясе, точно семидесятилетний ревматик.

Наконец троица добралась до амбара и уселась возле его западной стены, укрывшись в тени от уверенно крепчающего зноя. Я позаботился о том, чтобы амбар загораживал меня и от нее, и от крестьянок. Пробежал оставшееся расстояние и проник в амбар через боковую дверь.

Постройка и впрямь оказалась совсем дряхлой, я бы дал ей не меньше ста лет. Половицы провисли, стены покоробились везде, где только можно, а горизонтальные щели между досками, предназначавшиеся для вентиляции, местами расширились настолько, что можно было просунуть голову.

У амбара был чердак, чей пол – трухлявый, проеденный древоточцами – держался на честном слове. Даже ушлый английский агент по торговле недвижимостью замучился бы продавать эту хибару, как бы ни упирал на старину. Я сомневался, что этот пол выдержит вес средней величины мыши, не говоря уже о моем весе, но нижняя часть амбара была малопригодна для наблюдения, да и не хотелось, выглянув через щель в стене, увидеть кого-нибудь, глядящего в противоположном направлении с расстояния в пару футов. Поэтому я набрался смелости и поднялся по хлипким деревянным ступенькам.

Чердак, на восточной стороне которого остались залежи прошлогоднего сена, и впрямь оказался опасен, но я тщательно выбирал, куда ступить, и мало-помалу добрался до западной стены.

Здесь тоже хватало удобных щелей между досками, и я выбрал лучшую, шириной не менее шести дюймов, дающую превосходный обзор. Прямо подо мной виднелись головы Мэгги, Труди и Герты. Чуть подальше матроны, которых было с десяток, усердно и сноровисто складывали стог; длинные зубья сенных вил поблескивали на солнце. Даже часть деревни, включая больше половины парковки, была видна как на ладони.

Меня одолевала тревога, но я не мог понять ее причину. Сцена с крестьянками, складывающими стог, выглядела идиллически – ну прямо мечта любителя буколики. Разум отказывался верить, что источником тревоги являются именно крестьянки, но даже здесь, в их родной стихии, развевающиеся полосатые юбки, вычурно расшитые корсеты и белоснежные чепцы выглядели не совсем уместно. От них ощутимо веяло театральностью, неестественностью. Неужели я зритель на спектакле, разыгрываемом специально для меня?

Так прошло около получаса, и все это время матроны трудились, а сидящие подо мной девушки болтали о пустяках. Когда день так полон нежной истомы, когда его тишину нарушают только шорканье вил и отдаленное гудение пчел, зачем еще какие-то разговоры? Подмывало закурить, и я наконец осмелился: нашарил в кармане пиджака сигареты и спички, затем уложил пиджак на пол, поверх него – пистолет с глушителем и зажег сигарету, позаботившись о том, чтобы дым не сочился через щели в стене.

Вдруг Герта глянула на наручные часы размером с кухонный будильник и что-то сказала Труди. Та встала, протянула руку к Мэгги и помогла ей подняться. Вместе они направились к крестьянкам – видимо, чтобы позвать их к завтраку; Герта уже расстилала на земле клетчатую скатерть, расставляла чашки и разворачивала матерчатые салфетки, в которых хранилась снедь.

– Не тянись к оружию. Все равно не успеешь – просто не доживешь.

Я поверил тому, кто произнес это за моей спиной. Я не попытался схватить пистолет.

– Медленно повернись.

Я медленно повернулся.

– Отойди от пистолета на три шага. Влево.

Я никого не видел. Но слышал прекрасно.

Я отошел на три шага влево.

На другом краю чердака зашевелилось сено, и появились двое: преподобный Таддеус Гудбоди и Марсель, змееподобный франт, которого я избил и запихнул в сейф. У Гудбоди не было оружия, но в нем и не имелось нужды: пистолет в руке у Марселя был величиной с два обычных, и, судя по блеску плоских, черных, немигающих глаз, этот тип обрадовался бы малейшему поводу пустить его в ход. Не внушало надежды и то обстоятельство, что на стволе отсутствовал глушитель. Этих двоих нисколько не беспокоит, что стрельба может кого-нибудь привлечь.

– До чего же там жарко, – пожаловался Гудбоди. – И чертовски щекотно. – Он улыбнулся – дяденьку с такой доброй улыбкой ребенок захочет взять за руку. – Ваша профессия приводит вас в самые неожиданные места, мой дорогой Шерман.

– Моя профессия?

– Если мне не изменяет память, в прошлую нашу встречу вы себя выдавали за таксиста.

– А-а… Ну да, было дело. Держу пари, что вы не заявили на меня в полицию.

– Да, я передумал, – великодушно подтвердил Гудбоди. Он подошел к моему пистолету, с отвращением поднял его и зашвырнул в сено. – Грубое, неприятное оружие.

– Ваша правда, – согласился я. – Вы-то всегда стараетесь привнести в убийство элемент изысканности.

– Что и будет сейчас продемонстрировано. – Гудбоди не потрудился понизить голос, да это было и ни к чему: гейлерские матроны уже пили утренний кофе, и даже с набитым ртом все они, похоже, умели говорить одновременно.

Гудбоди вернулся к сену, откопал холщовый мешок и извлек из него веревку.

– Будь бдителен, дружище Марсель. Если мистер Шерман сделает хоть малейшее движение, каким бы безобидным оно ни казалось, выстрели в него. Только не убей. Всади пулю в бедро.

Марсель плотоядно облизал губы. Я надеялся, что он не сочтет подозрительными движения моей рубашки, вызванные усиленным сердцебиением.

Гудбоди осторожно подошел ко мне сзади, туго стянул петлей правое запястье, перекинул веревку через стропило и после отладки, которая мне показалась неоправданно долгой, привязал другой конец к запястью левому. Мои кисти оказались на уровне ушей. Гудбоди достал второй кусок веревки.

– От моего друга Марселя я узнал, – заговорил он, – что вы довольно ловко деретесь руками. Мне пришло в голову, что и ноги могут быть натренированы не хуже. – Он опустился на корточки и связал мои лодыжки с энтузиазмом, не сулившим ничего хорошего кровообращению. – А еще мне пришло в голову, что вы способны комментировать сцену, которая вскоре разыграется перед вашими глазами. Но мы в комментариях не нуждаемся. – Он затолкал мне в рот далеко не чистый носовой платок и закрепил его другим, стянув узел на затылке. – Что скажете, Марсель? Приемлемо?

У Марселя сверкнули глаза.

– Я должен передать Шерману послание от мистера Даррелла.

– Нет-нет, дружище, не будем спешить. С этим успеется, а сейчас нужно, чтобы наш приятель полностью владел своими способностями. Чтобы не ослабло зрение, не пострадал слух, не притупился ум. Мистер Шерман должен оценить все тонкости представления, которое мы подготовили для него.

– Как скажете, мистер Гудбоди, – покорно ответил Марсель и снова принялся гнусно облизываться. – Зато потом…

– Зато потом, – щедро пообещал Гудбоди, – вы сможете передать столько посланий, сколько душа пожелает. Однако не забывайте: сегодня вечером, когда загорится амбар, мистер Шерман еще должен быть жив. Как жаль, что мы не сможем полюбоваться этим зрелищем с близкого расстояния. – Его огорчение казалось совершенно искренним. – Уверен, когда среди золы отыщут обугленные тела – ваше, мистер Шерман, и очаровательной юной леди, – победит версия о беспечности любви. Курение на сеновале, знаете ли, не самое разумное занятие. Au revoir, мистер Шерман, – но это не значит «прощайте». Посмотреть на сенной танец я предпочитаю из партера. Такой милый старинный обычай. Думаю, тут вы со мной согласитесь.

Он ушел, оставив Марселя облизываться. Мне не очень нравился этот тет-а-тет, но в тот момент это не имело никакого значения. Я повернулся к щели в стене.

Допившие кофе матроны уже поднимались на ноги. Труди и Мэгги находились почти под тем местом, где стоял я.

– Мэгги, разве пирожки невкусные? – спросила Труди. – А кофе?

– Очень вкусные, Труди, очень. Но я слишком задержалась. Пойду – мне еще нужно кое-что купить… – Мэгги осеклась и подняла глаза. – Что это?

Заиграли два аккордеона – мягкую, нежную мелодию. Я не видел музыкантов; звуки доносились из-за стога, с которым только что управились матроны. Труди вскочила на ноги, радостно захлопала в ладоши. А затем схватила Мэгги за руку и заставила подняться.

– Сенной танец! Сенной танец! – восклицала Труди, радуясь, как ребенок подарку в день рождения. – Это для нас! Мэгги, наверное, ты им тоже понравилась. Они будут танцевать для тебя. Теперь они и твои подруги!

Матроны – кто средних лет, а кто и старше, – все с пугающим отсутствием эмоций на лице, дружно задвигались с какой-то тягучей точностью. Положив вилы на плечо, как солдат – винтовку, они выстроились в шеренгу и принялись маршировать вперед-назад, тяжело переваливаясь с ноги на ногу; украшенные лентами косы раскачивались под музыку, звучавшую все громче. Женщины синхронно проделали грациозный пируэт, затем возобновили ритмичное вышагивание. Шеренга постепенно изгибалась, приобретая форму полукольца.

– В жизни не видала подобных танцев, – недоумевающе произнесла Мэгги.

Я тоже никогда не видел подобных танцев и с леденящей душу уверенностью сознавал, что не захочу увидеть снова. Впрочем, сложившиеся обстоятельства, похоже, начисто исключали такую возможность.

Труди повторила мою мысль, но зловещий подтекст ускользнул от Мэгги.

– И больше никогда не увидишь, – сказала она. – Это только начало. Ой, Мэгги, ты им точно понравилась! Смотри, они тебя зовут!

– Меня?

– Да, Мэгги. Ты им нравишься. Иногда они зовут меня, а сегодня – тебя.

– Труди, мне нужно идти.

– Мэгги, ну пожалуйста! На минуточку. Тебе ничего не нужно делать, только постоять перед ними. Они очень расстроятся, если ты откажешься.

Мэгги со смехом уступила:

– Ладно, ладно.

Спустя несколько секунд она, крайне смущенная, оказалась в центре внимания. Полукруг танцовщиц с вилами то приближался, то удалялся от нее. Постепенно менялись рисунок и темп танца – матроны двигались все быстрее, и вот они замкнули вокруг Мэгги кольцо. Оно сужалось и расширялось, сужалось и расширялось; женщины то кланялись с суровым видом, приближаясь к Мэгги, то резко запрокидывали головы и взметывали косы, отдаляясь.

В поле моего зрения появился Гудбоди с умильно-нежной улыбкой человека, косвенно участвующего в завораживающем старинном танце. Он стал рядом с Труди и положил руку ей на плечо; она одарила его сияющим взглядом.

На меня накатила тошнота. Хотелось отвести взгляд, но сделать это – значит бросить Мэгги в беде, а я никогда не бросил бы Мэгги в беде. Хотя Бог свидетель, я был не в силах ей помочь. На ее лице отразились растерянность, недоумение и даже некоторое беспокойство. Она посмотрела на Труди через промежуток между двумя матронами; девушка широко улыбнулась и ободряюще помахала ладошкой.

Музыка вдруг изменилась. Раньше это была нежная танцевальная мелодия, хоть и с вкраплениями маршевых аккордов, а теперь аккордеоны играли все громче, исторгая нечто новое, даже не военное уже, а нечто грубое, примитивное, дикое. Жестокое.

Вновь замкнувшись, кольцо начало сужаться. Со своего возвышения я по-прежнему видел Мэгги. У нее расширились глаза, на лице читался страх. Склонившись вбок, она чуть ли не в отчаянии высматривала Труди.

Но та не пришла бы ей на выручку. Улыбка исчезла, кисти, обтянутые хлопчатобумажной тканью, сжались в тугие кулаки. А еще Труди медленно, плотоядно облизывалась. Я повернул голову: Марсель был занят тем же, но по-прежнему держал меня на мушке и наблюдал за мной так же внимательно, как и за сценой снаружи. Я был бессилен что-либо предпринять.

Матроны топали, снова сужая круг. С круглых как блин лиц сошла бесстрастность, уступив свирепости, беспощадности, а крепнущий страх в глазах Мэгги сменился ужасом. Музыка же все набирала силу, все теряла стройность. И вдруг с парадной синхронностью вилы взметнулись с плеч и направились на Мэгги.

Она кричала снова и снова, но дикое крещендо, уже почти безумная какофония глушила ее голос. А потом Мэгги упала, и, на мое счастье, я мог теперь видеть только спины матрон и вилы, которые высоко вскидывались и опускались, вскидывались и опускались… Но даже на это смотреть было невыносимо. Я перевел взгляд – а тут Труди в экстазе сжимает кулаки и растопыривает пальцы; очаровательное личико превратилась в мерзкую звериную морду; а рядом преподобный Гудбоди, и всегдашнее благолепие на его лице ничуть не вяжется с блеском глаз, пожирающих чудовищную сцену. Злобные души, больные души, давно перешагнувшие границу, за которой лежит безумие.

Я заставил себя вновь посмотреть в ту сторону, когда музыка постепенно притихла, утратив свою атавистическую, пещерную лютость. Матроны завершили танец, прекратились смертоносны удары. Одна женщина развернулась и подцепила на вилы сено. Я успел мельком увидеть на скошенном лугу скорчившееся тело в белой… нет, уже совсем не белой блузке, а затем оно скрылось под сеном.

Сверху лег новый пласт сухой травы, и еще, и еще, а два аккордеона теперь негромко, с ностальгической нежностью повествовали о старинной Вене. Крестьянки соорудили над Мэгги стог. Доктор Гудбоди и Труди, улыбаясь и весело болтая, пошли рука об руку в деревню.

Марсель отвернулся от щели в стене и вздохнул:

– А здорово доктор Гудбоди устраивает такие штуки, не находишь? Талант, вкус, чуткость, время, место, атмосфера – просто идеальное сочетание.

Безупречный оксбриджский акцент этой ходячей змеи был не менее гнусен, чем контекст, в который легли ее слова. Этот негодяй был конченым психопатом, как и все остальные.

Он осторожно подошел ко мне сзади, развязал узел носового платка на затылке и вынул изо рта скомканную мокрую тряпку. У меня не было оснований считать, что им движут какие-то соображения гуманности.

– Хочу слышать, как ты будешь орать, – произнес он небрежно. – А дамы внизу вряд ли обратят внимание.

Я был уверен, что не обратят.

– Удивляюсь, как это доктор Гудбоди дал увести себя отсюда. – Мой собственный голос звучал незнакомо, я таким тоном еще ни разу не пользовался. Хриплый, низкий; и слова выходят трудно, будто горло повреждено.

Марсель с улыбкой объяснил:

– У доктора Гудбоди срочное и важное дело в Амстердаме.

– Важный груз, который нужно срочно переправить отсюда в Амстердам.

– В точку. – Он снова улыбнулся, и я будто видел, как расправляется змеиный капюшон. – Мой дорогой Шерман, классический канон требует, чтобы человеку в твоем положении – проигравшему, стоящему на пороге смерти – человек в моем положении объяснил во всех подробностях, какие были допущены ошибки. Но помимо того, что список твоих промахов чересчур велик и перечислять их было бы утомительно, есть и другое обстоятельство: плевать я хотел на канон. Так что давай приступим, хорошо?

– К чему приступим?

Ну вот, подумал я, начинается. Но подумал довольно равнодушно: происходящее меня больше не трогало.

– Конечно же, к передаче и приему послания от мистера Даррелла.

Будто мясницкий тесак врезался в голову сбоку – это Марсель саданул стволом пистолета. Я предположил, что сломана левая скула, а язык подсказал, что минимум два зуба уж точно не удержатся.

– Мистер Даррелл, – весело проговорил Марсель, – просил сказать, что ему не нравится, когда его лупят пистолетом.

Я видел, что он готовится врезать справа, и попытался откинуть голову, но уклониться не сумел. Этот удар, хоть и вышел послабее, вызвал временную потерю зрения, последовавшую за яркой белой вспышкой, как будто что-то взорвалось прямо перед глазами. Лицо горело, голова раскалывалась, но странное дело – разум был ясен. Подумалось: если пытка продлится еще немного, то даже пластический хирург сокрушенно разведет руками. Но на самом деле важно было другое: если пытка продлится еще немного, то я вырублюсь, возможно, на несколько часов.

Единственное, что можно предпринять, это попытку сбить палача с ритма. Сделать избиение бессистемным.

Я выплюнул зуб и сказал:

– Педик.

Почему-то его проняло. Лоск цивилизованности, светскости оказался не толще луковой шелухи, да и тот не отслоился, а просто сгинул в один миг, и остался только одержимый дикарь, нападавший на меня с лютой, жгучей, безумной яростью.

Удары сыпались со всех сторон на голову и плечи. Марсель бил пистолетом и кулаком, а когда я попытался защищаться предплечьями, он переключился с головы на корпус. Я застонал и закатил глаза; ноги стали ватными, и я бы повалился, будь у меня такая возможность. А поскольку ее не было, пришлось повиснуть на веревке.

Миновали еще две-три мучительные секунды, прежде чем Марсель чуток опомнился и понял, что зря теряет время. Какой смысл подвергать человека истязаниям, которых тот не чувствует? Из горла исторгся странный звук, вероятно свидетельствовавший о разочаровании, а потом Марсель просто стоял, тяжело дыша.

Я не мог понять, что он намерен делать дальше, так как не осмеливался открыть глаза.

Услышав, что он слегка отстранился, я рискнул быстро посмотреть краем глаза. Приступ бешенства закончился, и Марсель – очевидно, не только до садистских удовольствий алчный, но и до поживы – поднял мой пиджак и стал рыться в карманах. Напрасный труд, ведь бумажник, хранящийся в нагрудном кармане, имеет свойство выпадать, когда пиджак перекидывают через руку, поэтому я предусмотрительно переложил бумажник с деньгами, паспортом и водительскими правами в брючной карман.

Марселю не понадобилось много времени, чтобы сообразить. Я услышал его шаги и почувствовал, как из кармана извлекают бумажник.

Теперь Марсель стоял рядом со мной – я знал об этом, хоть и не мог его видеть. Застонав, я беспомощно покачнулся на веревках, которыми был подвешен к стропилам. При этом ноги были вытянуты, мыски туфель упирались в пол. Я приоткрыл глаза, совсем чуть-чуть.

Не далее чем в ярде виднелись ноги Марселя. Я на какую-то долю секунды поднял взгляд. С радостным удивлением на лице Марсель перекладывал в свой карман весьма значительную сумму. Бумажник он держал в левой руке, а пистолет болтался на скрюченном пальце той же руки, просунутом в спусковую скобу.

Марсель так увлекся мародерством, что не заметил, как мои руки потянулись вверх, чтобы получше ухватиться за веревки.

Со всей ненавистью, яростью и болью, накопившейся во мне, я рванул свое тело вперед и вверх. Вряд ли Марсель успел заметить приближение моих ног. Он не издал ни звука, лишь дернулся вперед так же судорожно, как только что я, навалился на меня и медленно сполз на пол. Он лежал, и голова перекатывалась из стороны в сторону. Что это, безотчетный двигательный рефлекс или единственная реакция, доступная человеку, парализованному болевым шоком? Я не собирался гадать. Как и рисковать: выпрямившись и отступив назад, насколько позволяли путы, я снова прыгнул на Марселя.

Даже удивительно, что его голова после этого осталась на плечах. Подлый приемчик, спору нет, но ведь я имел дело с подлыми людьми.

Пистолет так и остался на среднем пальце левой руки. Я столкнул его мыском туфли. Затем попытался зажать между туфель, но он все выскальзывал – очень уж мал коэффициент трения для металла и кожи. Тогда я снял обувь, уперев каблуки в пол, а после, провозившись куда дольше, тем же методом освободился и от носков. При этом изрядно оцарапался и насажал заноз, но боли в ногах практически не ощущал – ее эффективно заглушала боль в лице.

Босые ступни отлично удерживали пистолет. Крепко сжимая его, я соединил концы веревки, полез по ней и добрался до стропила. Теперь у меня было четыре фута свободной веревки – более чем достаточно. Я повис на левой руке, правую вытянул вниз, а ноги согнул в коленях.

И вот пистолет в моей ладони.

Я вернулся на пол, туго натянул веревку, привязанную к левому запястью, и приставил к ней ствол. Чтобы ее перебить, хватило одной пули – никакой нож не справился бы так быстро. Я развязал на себе все узлы, сорвал с груди Марселя кусок белоснежной рубашки, стер им кровь с лица, забрал бумажник и деньги и ушел. Я не знал, жив Марсель или нет. Он выглядел совершенно мертвым, но я не стал проверять – меньше всего в тот момент меня интересовало состояние его здоровья.

Глава 12

Было уже за полдень, когда я вернулся в Амстердам, и солнце, в то утро видевшее гибель Мэгги, пристыженно скрылось. Со стороны Зёйдерзе наползала тяжелая туча.

Я мог бы добраться до города на час раньше, но врач в поликлиническом отделении пригородной больницы, куда я наведался, чтобы подправить лицо, задавал слишком много вопросов, и ему не нравился один и тот же ответ, что мне требуется только пластырь, правда в большом количестве, а швы и бинты могут подождать. Должно быть, с кусками пластыря, многочисленными синяками и заплывшим левым глазом я смахивал на единственного выжившего в крушении экспресса, но уж точно не выглядел чудовищем, при встрече с которым дети заходятся криком и зовут мамочку.

Я оставил полицейское такси недалеко от пункта проката, где взял маленький черный «опель». Владелец долго упирался, поскольку мое лицо давало повод усомниться в достаточном водительском стаже, но в конце концов уступил.

Когда я садился за руль, уже падали первые капли дождя. Я остановился у полицейской машины, забрал сумочку Астрид и две пары наручников – талисманы на удачу – и поехал дальше. Запарковался на уже довольно знакомой улочке и пошел к каналу. Высунул голову из-за угла и поспешил вернуть ее обратно. После чего выглянул лишь одним глазом.

У дверей церкви Американского общества гугенотов стоял черный «мерседес». Его вместительный багажник был открыт, и двое мужчин грузили туда ящик, явно тяжелый; в багажнике уже находились два или три таких же.

В одном из мужчин я сразу узнал преподобного Гудбоди. С идентификацией другого – худого, среднего роста, черноволосого и очень смуглого, в темном костюме – тоже не возникло проблем. Тот самый мрачный и жестокий тип, что застрелил Джимми Дюкло в аэропорту Схипхол.

На пару мгновений боль в лице была забыта. Я не пришел в восторг, снова увидев этого человека, но и не расстроился, поскольку слишком часто возвращался мыслями к той роковой встрече.

И теперь я чувствовал, что дело идет к развязке.

Пошатываясь от натуги, они вышли из церкви с очередным ящиком, погрузили его и закрыли багажник. Я вернулся к «опелю» и подъехал к каналу, когда «мерседес» с Гудбоди и смуглым уже отдалился на сотню ярдов. Держась на дистанции, с которой меня трудно было бы заметить, я последовал за ними.

Дождь лил уже нешуточно, а черный «мерседес» ехал через город то на запад, то на юг. День еще не перевалил за середину, но было так пасмурно, словно наступали сумерки. Впрочем, грешно было бы пенять на погоду, ведь она облегчала мне задачу. В Голландии положено включать фары при сильном дожде, и в зеркале заднего вида трудно различить на дороге конкретный автомобиль – каждый выглядит темным бесформенным пятном.

Миновав последние пригородные кварталы, мы выехали в сельскую местность. Это ничем не напоминало головокружительную погоню или скрытную слежку. Гудбоди, хоть и сидел за рулем мощной машины, вел ее очень ровно, что неудивительно, учитывая немалую тяжесть груза. Я не забывал поглядывать на дорожные знаки; вскоре стало ясно, куда мы направляемся. Впрочем, я это предполагал изначально.

Я счел разумным добраться до цели раньше Гудбоди и смуглого, а потому разогнался и пристроился не далее чем в двадцати ярдах за «мерседесом». Не опасался, что Гудбоди разглядит меня в зеркале – за его машиной летела такая туча брызг, что видеть он мог только ближайшую пару фар. Дождавшись, когда показался прямой участок дороги, я съехал на обочину и газанул. Когда я поравнялся с «мерседесом», Гудбоди равнодушно глянул на обгоняющую машину, а затем так же равнодушно уставился вперед. Для меня его лицо было всего лишь бледным пятном, так что и мое преподобному не позволили рассмотреть ливень и разбрасываемые нашими автомобилями брызги.

Я проехал вперед и вернулся на правую полосу, не снижая скорости. Через три километра показалась развилка с указателем «Кастель-Линден, 1 км». Там я свернул и через минуту миновал внушительную каменную арку с надписью золотой краской «Кастель-Линден». Еще через двести ярдов съехал с дороги и остановил «опель» в густом подлеске.

Мне предстояло опять промокнуть до нитки, но выбирать не приходилась. Я бежал сквозь заросли, пока не добрался до густой лесополосы, – похоже, эти сосны были посажены для защиты жилья от ветра. Со всей осторожностью я пересек лесополосу, и вот он, Кастель-Линден. Не реагируя на дождь, хлеставший по спине, я залег под прикрытием высокой травы и кустов и приступил к изучению объекта.

Прямо передо мной выгибалась подъездная гравийная дорожка, начинаясь от арки, под которой я только что проехал. За дорожкой высился Кастель-Линден, прямоугольное четырехэтажное здание с окнами на первых двух этажах, с бойницами выше, с крышей, увенчанной башенками и зубцами в лучшем средневековом стиле. Замок был полностью окружен рвом шириной пятнадцать футов и почти такой же глубины, если верить путеводителю.

Не хватало только подъемного моста, хотя в нишах толстых стен виднелись цепные шкивы. Вместо моста через ров вела лестница в два десятка широких и низких ступеней, примыкая к порогу закрытой двустворчатой двери, изготовленной, похоже, из дуба.

Слева от меня, ярдах в тридцати от замка, стояло прямоугольное одноэтажное здание, судя по его виду, сложенное совсем недавно из кирпича.

В арке возник черный «мерседес», прошуршал гравием и подъехал к кирпичному зданию. Гудбоди остался в машине, а смуглый не поленился обойти весь замок. Преподобный и раньше не казался мне рисковым парнем. Затем они перенесли содержимое багажника в новую постройку. Дверь была на запоре, но Гудбоди легко с ней справился, причем наверняка не отмычкой, а ключом. Когда эти двое внесли в дом последнюю коробку, дверь за ними закрылась.

Я осторожно встал и через кустарник прокрался к стене дома. Не менее осторожно вдоль нее подошел к «мерседесу» и заглянул внутрь. Но там не оказалось ничего достойного внимания – по крайней мере, моего внимания.

Еще осторожнее, на цыпочках я подступил к боковому окну и заглянул.

Cочетание мастерской, магазина и выставочного зала – вот что представлял собой интерьер. Стены были увешаны антикварными – или копиями антикварных – маятниковых часов всех мыслимых форм, величин и конструкций. На четырех просторных верстаках стояли другие часы в окружении разнообразных деталей – здесь часы собирались или чинились. В дальнем конце помещения виднелось несколько деревянных ящиков, похожих на те, что доставили Гудбоди и смуглый. Предполагаю, эти ящики были набиты соломой. Над ними полки ломились под тяжестью многочисленных часов, и рядом с каждым устройством лежали маятник, цепь и гири.

Гудбоди и смуглый хлопотали возле этих полок. Вот они склонились над ящиком и извлекли оттуда несколько гирь. Затем Гудбоди достал лист бумаги и принялся его изучать. Через некоторое время он ткнул пальцем в какой-то пункт и что-то сказал смуглому, а тот кивнул и вернулся к прежнему занятию. Преподобный, не отрывая глаз от бумаги, направился к боковой двери и исчез из виду. Смуглый просмотрел другой лист и взялся раскладывать одинаковые гири парами. Я задался было вопросом, куда подевался Гудбоди, как вдруг его голос раздался у меня за спиной, совсем рядом.

– Рад, мистер Шерман, что вы меня не разочаровали.

Я медленно обернулся. Он предсказуемо улыбался своей благолепной улыбкой и, что не менее предсказуемо, держал большой пистолет.

– Не существует бессмертных людей, но вы, надо отдать вам должное, продемонстрировали завидную живучесть. Полицейского недооценить трудно, однако в случае с вами, пожалуй, я позволил себе легкомыслие. Сегодня я уже дважды решил, что избавился от вашего присутствия, которое, буду откровенен, уже стало для меня обременительным. Впрочем, уверен, в третий раз мне повезет. Все-таки вам следовало убить Марселя.

– Не убил?

– Что же вы не научились скрывать чувства? На вашем лице читается разочарование. Он пришел в себя очень ненадолго, но этого хватило, чтобы привлечь внимание милых селянок. Боюсь, у него проломлен череп и внутримозговое кровоизлияние. Вряд ли выкарабкается. – Преподобный задумчиво рассматривал меня. – Но сдается мне, напоследок он показал себя неплохо.

– Это был бой не на жизнь, а на смерть, – подтвердил я. – Разве необходимо нам торчать под дождем?

– Конечно же нет.

Под дулом пистолета он ввел меня в дом. Смуглый оглянулся, но не выказал удивления. Интересно, как давно они получили сообщение с Гейлера?

– Жак, – заговорил Гудбоди, – это мистер Шерман. Майор Шерман. Полагаю, он связан с Интерполом или какой-то подобной организацией, столь же бесполезной.

– Мы знакомы, – усмехнулся Жак.

– Ах да! Простите мою забывчивость.

Гудбоди направил на меня пистолет, а Жак забрал мой.

– Только один, – доложил он, а затем провел мушкой по моей щеке, сорвав несколько пластырей, и снова усмехнулся. – Бьюсь об заклад, это больно.

– Держите себя в руках, Жак, – потребовал Гудбоди.

Все же имелась у него и светлая сторона. Будь он каннибалом, наверное, оглушал бы жертву, прежде чем варить заживо.

– Держите его на мушке, пожалуйста. – Он убрал свой пистолет. – Признаться, мне никогда не нравилось это оружие. Грубое, шумное, лишенное всякого изящества…

– В отличие от крюка, на который можно насадить девушку? – спросил я. – Или вил?

– Не будем о грустном. – Он вздохнул. – Даже лучшие из вашего брата так неуклюжи, так неаккуратны. Признаться, дружище, я ожидал от вас большего. Вы ничуть не соответствуете вашей репутации. Постоянно путаетесь под ногами. Досаждаете людям, наивно воображая, что провоцируете их на опрометчивые шаги. Позволяете себе появляться в самых неподходящих местах. Дважды приходите в квартиру мисс Лемэй, не приняв надлежащих мер предосторожности. Выгребаете из карманов бумажки, положенные туда специально для вас. И не было никакой необходимости, – добавил он с укором, – убивать при этом дежурного по этажу. Вы среди бела дня разгуливаете по Гейлеру, где все жители, дорогой Шерман, все до одного – моя паства. Вы даже позавчера вечером оставили в подвале моей церкви визитную карточку – кровь. Не то чтобы я сердился на вас за это, дружище, – ведь я подумывал избавиться от Анри, ставшего для меня обузой, и вы довольно аккуратно решили эту проблему. А как вам наша уникальная выставка? Это сплошь копии, и все они продаются…

– Боже мой! – сказал я. – Теперь понятно, почему пустуют церкви.

– Ах, ваша правда! Но согласитесь, надо наслаждаться счастливыми мгновениями. Взгляните на эти гири. Мы измеряем их величину и вес, а затем в надлежащее время – как, например, нынче ночью – доставляем сюда другие гири. Не скажу, что точные копии, – у них внутри кое-что спрятано. Здесь их упаковывают вместе с часами, на таможне осматривают и пломбируют, и они отправляются за рубеж, к нашим друзьям. Все совершенно легально. Одна из моих лучших схем, я постоянно ею пользуюсь.

Жак уважительно кашлянул:

– Мистер Гудбоди, вы говорили, что торопитесь.

– Наш Жак – сама практичность. И он, безусловно, прав. Но прежде чем вернуться к делам, мы должны позаботиться о нашем суперсыщике. Жак, проверьте, все ли чисто кругом.

Гудбоди брезгливо выставил пистолет, а Жак бесшумно отправился на разведку. Вскоре он вернулся и кивнул, после чего меня заставили выйти за дверь, прошагать по гравию и подняться по лестнице через ров к массивной дубовой двери. Гудбоди извлек из кармана ключ соответствующего размера, и мы переступили порог.

Потом были лестница на второй этаж и коридор, а за ним зал. Громадный зал, заполненный сотнями часов. Я в жизни не видел их так много в одном месте, и не могло быть сомнений, что это чрезвычайно ценная коллекция. Все без исключения часы были маятниковыми, некоторые очень большого размера, и все старинные. Лишь немногие из них работали, но вместе они создавали ужасающий шум. Я и десяти минут не смог бы проработать в этом помещении.

– Одна из лучших коллекций в мире, – заявил Гудбоди с такой гордостью, будто это сокровище принадлежало ему. – Если не самая лучшая. И как вам предстоит увидеть… вернее, услышать, все часы исправны.

Его слова не дошли до моего сознания. Я смотрел вниз. На полу лежал мужчина с длинными, до плеч, черными волосами, с костлявыми лопатками, выпиравшими из-под поношенной куртки. Рядом лежало несколько кусков электрического провода с резиновой изоляцией. А возле головы – наушники, покрытые пористой резиной.

Не требовалось медицинского образования, чтобы сразу понять: Джордж Лемэй мертв.

– Несчастный случай, – печально изрек Гудбоди. – Правда, несчастный случай. Мы этого не хотели. Увы, организм бедняги был крайне ослаблен лишениями, перенесенными за последние годы.

– Вы его убили, – сказал я.

– С формальной точки зрения – пожалуй, что так.

– Зачем?

– Видите ли, его высоконравственная сестрица, годами ошибочно считавшая, что мы располагаем доказательствами совершенного ее братом убийства, в конце концов убедила его обратиться в полицию. Поэтому нам пришлось временно убрать их с амстердамской сцены – но, конечно же, не для того, чтобы огорчить вас. Знаете, мистер Шерман, вам следует считать себя отчасти виновным в гибели несчастного паренька. И в гибели его сестры. И в гибели вашей очаровательной помощницы… Кажется, ее звали Мэгги? – Он прервался и быстро отступил, держа оружие в вытянутой руке. – Не бросайтесь на мой пистолет. Как я понял, вам не понравилось представление? Уверен, оно и Мэгги не пришлось по вкусу. И боюсь, не придется по вкусу и второй вашей подружке – Белинде, которой предстоит умереть сегодня вечером. О! Вижу, задел вас за живое. Мистер Шерман, вам хочется убить меня?

Он по-прежнему улыбался, но в плоских глазах плескалось безумие.

– Да, – ответил я без эмоций в голосе. – Мне хочется убить тебя.

– Мы послали ей письмецо. – Гудбоди таял от наслаждения. – Кодовое слово «Бирмингем», я не ошибся? Она должна встретиться с вами на складе Моргенштерна и Маггенталера. Наши добрые друзья навсегда останутся вне подозрений. В самом деле, надо быть отъявленным психопатом, чтобы совершить два столь кошмарных преступления на собственной территории. Очень тонко, вы не находите? Еще одна марионетка на цепочке. Пляшущая под нашу музыку, как и тысячи других марионеток по всему миру.

– Ты хоть сознаешь, что свихнулся начисто? – спросил я.

– Жак, свяжите его, – резко приказал Гудбоди.

Его светский лоск наконец-то дал трещину. Должно быть, правда уколола болезненно.

Жак связал мои запястья толстым резиновым жгутом. То же самое он проделал с лодыжками. Затем перетащил меня в конец зала и еще одним жгутом подвесил к вмурованному в стену рым-болту.

– Запустите часы, – велел Гудбоди.

Жак двинулся по залу, толкая маятники. Я заметил, что малоразмерные часы его не интересовали.

– Все они тикают, и все они бьют, – с удовлетворением отметил Гудбоди, уже ставший прежним: лощеным, елейным, самодовольным. – Эти наушники усиливают звук раз в десять. А вот усилитель и микрофон, – как видите, вам до них нипочем не дотянуться. Наушники ударостойкие. Через пятнадцать минут вы сойдете с ума, через тридцать – потеряете сознание. Кома продлится от восьми до десяти часов. Выйти из нее можно только безумным. Но вы из нее не выйдете. Ну что, часы уже тикают и бьют? И довольно громко, да?

– Вот так умирал Джордж у тебя на глазах. И за мной ты будешь наблюдать через стеклянную дверь. За ней не так шумно.

– К сожалению, я не увижу весь процесс. Нам с Жаком нужно уладить одно дело. Но мы вернемся, чтобы не пропустить самое интересное, верно, Жак?

– Да, мистер Гудбоди, – ответил Жак, продолжая деловито запускать часы.

– Если я исчезну…

– О нет, вы не исчезнете. Ночью я хотел, чтобы вы исчезли в гавани, но принятая мною впопыхах мера была слишком грубой, недостойной моего профессионализма. На этот раз у меня появилась идея получше, не правда ли, Жак?

– Истинная правда, мистер Гудбоди.

Жаку теперь приходилось почти кричать, чтобы его услышали.

– Так что, мистер Шерман, вы не исчезнете. Нам это совершенно ни к чему. Вас найдут через несколько минут после того, как вы утонете.

– Утону?

– Именно так. Ну да, вы полагаете, что полиция сразу же заподозрит неладное. Вас осмотрят врачи. И что же обнаружат первым делом? Что ваши плечи испещрены следами инъекций. Я знаю, как сделать, чтобы проколы двухчасовой давности выглядели двухмесячными. Далее вскрытие покажет, что вы накачаны наркотиками. Конечно, а как же иначе? Мы их введем, пока вы будете без сознания, часа за два до того, как столкнем вашу машину вместе с вами в канал. А потом вызовем полицию. Конечно, в случайную автокатастрофу поначалу не поверят. Майор Шерман, бесстрашный следователь из Бюро Интерпола по борьбе с наркотиками, и не справился с управлением? Но затем вас обыщут. И найдут шприцы, ампулы с героином, в карманах следы каннабиса. Досадно, досадно. Еще один служил и нашим, и вашим.

– А ты не так уж глуп для психопата, – сказал я.

Гудбоди улыбнулся, и это, вероятно, означало, что он не слышит меня в нарастающей какофонии часов.

Преподобный надел мне на голову наушники из пористой резины и закрепил их, не пожалев клейкой ленты. Сразу стало гораздо тише – наушники послужили звукоизоляцией. Гудбоди прошел к усилителю, снова улыбнулся мне и нажал кнопку включения.

Ощущение было как от сильнейшего удара током. Мое тело выгибалось дугой, дергалось в жутких судорогах, и я знал: те малые участки лица, что не скрыты от глаз преподобного пластырями и скотчем, корчатся в страданиях.

Эти муки были раз в десять злее, страшнее тех, что сумел мне причинить Марсель.

Безумные вопли банши терзали мне уши, пронзали голову, точно раскаленные вертелы; казалось, мозг рвется на куски. Я не понимал, почему еще не лопнули барабанные перепонки. Никогда не сомневался в том, что достаточно мощный и резкий звук, раздавшись достаточно близко к ушам, способен на всю жизнь лишить слуха. Но со мной такого не произошло. Как, по всей очевидности, и с Джорджем. Сквозь муки я смутно вспомнил, что Гудбоди объяснил смерть Джорджа ослабленным состоянием его организма.

Я ворочался с боку на бок – инстинктивная животная реакция, уклонение от источника боли, – но далеко отстраниться не мог. К рым-болту Жак подвесил меня довольно коротким резиновым тросом, позволяющим сдвинуться не более чем на пару футов в любом направлении. В конце одного из таких сдвигов мне удалось достаточно сфокусировать взгляд, чтобы увидеть Гудбоди и Жака, – они находились за дверью, увлеченно наблюдали за моими страданиями через ее верхнюю, стеклянную половину.

Спустя несколько секунд Жак поднял левое запястье и постучал по часам. Гудбоди неохотно кивнул, и оба скрылись. Купаясь в слепящем океане боли, я предположил, что они спешат управиться со своим делом побыстрее, чтобы не пропустить упоительный финал.

Через пятнадцать минут я потеряю сознание. Так обещал Гудбоди. Конечно же, это наглая ложь. Такая пытка любого сломает за две-три минуты – и психически, и физически.

Я неистово крутился из стороны в сторону, пытался расколоть наушники об пол или сорвать их с головы. Но в этом отношении Гудбоди не солгал – наушники были очень прочны, а скотч намотан умелыми руками так плотно, что от моих усилий лишь открылись раны на лице.

Качались маятники, щелкали стрелки, почти непрерывно били куранты. И ни малейшего послабления мне, ни кратчайшей передышки от этого свирепого натиска на нервную систему, натиска, вызывающего неконтролируемые эпилептические конвульсии. Будто один непрерывный электрический разряд мощностью чуть ниже убойной. Теперь я поверил в рассказы о пациентах, после курса электрошоковой терапии очутившихся на операционном столе с переломами конечностей из-за непроизвольных мышечных сокращений.

Я чувствовал, как помрачается рассудок, и попытался ускорить этот процесс. Беспамятство! Все отдам за беспамятство!

Я потерпел неудачу.

Я терпел неудачи на каждом шагу. Все, к чему я прикасался, рушилось и гибло.

Убита Мэгги. Убит Дюкло. Убита Астрид. И ее брат Джордж.

Осталась только Белинда, и ей предстоит умереть сегодня вечером.

Тотальный разгром!

И в этот момент я понял самое главное.

Я понял, что не могу допустить гибели Белинды.

Это меня спасло. Теперь я знал, что обязан выпутаться. Плевать на уязвленную гордость. Плевать на допущенные ошибки. Плевать на торжествующего Гудбоди и его извергов-сообщников. Пусть эти мерзавцы наводняют мир своими наркотиками, мне и на это плевать. Но я не могу допустить гибели Белинды.

Я сумел кое-как придвинуться к стене и упереться в нее спиной. Мало того что мое тело сотрясали частые конвульсии, я еще и вибрировал всеми конечностями, причем так сильно, будто меня привязали к гигантскому отбойному молотку. Ни на чем не мог сосредоточиться дольше чем на пару секунд, но отчаянно вертел головой, силясь углядеть хоть что-нибудь, что даст надежду на спасение.

Ничего подобного не попадалось на глаза.

А шум в моей голове внезапно вырос до сокрушительного крещендо.

Вероятно, это били большие часы рядом с усилителем. Я завалился на бок, будто получил в висок удар кувалды с торцом два дюйма на четыре. Прежде чем соприкоснуться с полом, моя голова задела какой-то выступ, расположенный чуть выше плинтуса.

От моей способности фокусировать зрение уже ничего не осталось, но я смутно различал предметы, находившиеся совсем близко, а до этого предмета было не больше трех дюймов. Помраченному мозгу понадобилось несколько секунд, чтобы идентифицировать увиденное, но, когда это произошло, я заставил себя снова принять сидячее положение.

Предмет оказался электрической розеткой.

Поскольку руки были связаны за спиной, потребовалась целая вечность, чтобы отыскать концы провода, державшего меня в плену. Ощупав их подушечками пальцев, я убедился, что оба оголены. Затем была предпринята отчаянная попытка вставить эти концы в розетку – мне и в голову не пришло, что она может иметь крышку; впрочем, в таком старом доме это было маловероятно. Руки тряслись настолько сильно, что никак не удавалось найти отверстия.

Сознание ускользало. Я чувствовал проклятую розетку, нащупывал дырки, но не мог воткнуть в них концы провода.

Я уже ничего не видел, пальцев почти не ощущал, боль была невыносимой, и, кажется, я беззвучно орал в агонии, как вдруг полыхнуло синевато-белое – и я опрокинулся на бок.

Не возьмусь сказать, сколько времени я провалялся в отключке. Но уж всяко не меньше десяти минут. А когда очнулся, первым, что обнаружил, была чудесная, упоительная тишина. Не абсолютная, так как по-прежнему слышался бой часов, но спасительная – я сжег важный предохранитель, и теперь наушники снова служили изоляцией.

Я добился полулежачего положения. Чувствовал, как стекает по подбородку кровь, а позднее обнаружил, что прокушена нижняя губа. Все лицо было залито потом, а ощущения в теле – словно оно повисело на дыбе.

Но это меня не волновало. Я тонул в блаженстве, которое дарила тишина. Люди в БОБШ^[8] – молодцы, они знают, с чем воюют.

Последствия чудовищной пытки прошли быстрее, чем я ожидал, но прошли далеко не полностью, и я знал, что острая боль в висках и барабанных перепонках, а также мучительные ощущения во всем теле сойдут на нет еще очень не скоро. Как бы то ни было, миновало не меньше минуты, прежде чем я сообразил: если Гудбоди и Жак сейчас вернутся и увидят меня сидящим у стены с идиотским блаженством на физиономии, то на этот раз они обойдутся без полумер. Я бросил взгляд на дверное окно, но за ним еще не появились удивленно вскинутые брови.

Я снова растянулся на полу и возобновил корчи. И вряд ли опоздал с этим больше чем на десяток секунд. После третьего или четвертого поворота лицом к двери увидел головы Гудбоди и Жака. Пришлось усилить рвение: я неистово катался, выгибался дугой, бился в судорогах. Все это причиняло страдания едва ли меньшие, чем прежняя пытка. Каждый раз, когда я поворачивался к двери, мучители видели мое искаженное лицо – либо с выпученными, либо с зажмуренными от боли глазами и залитое потом. Вероятно, этот пот вкупе с кровью из пары-тройки открывшихся ран, нанесенных мне Марселем, сделали спектакль вполне убедительным.

Гудбоди и Жак широко улыбались, хотя выражение лица Жака не шло ни в какое сравнение с елейной миной Гудбоди.

После особенно впечатляющего рывка, когда я всем телом оторвался от пола и едва не выбил плечо при возвращении на него, я решил поумерить пыл, чтобы Гудбоди не заподозрил неладное. Мои корчи все слабели; последняя конвульсия – и я замер.

Истязатели вошли. Гудбоди сразу направился к усилителю, выключил его, лучезарно улыбнулся и снова включил – вспомнил о своем намерении не только лишить меня сознания, но и свести с ума. Жак что-то сказал преподобному; тот неохотно кивнул и выключил усилитель. Надо полагать, Жаком двигало не сострадание, а знание, что мертвому вводить наркотики сложнее, чем живому.

Жак походил по помещению, останавливая маятники больших часов. Затем оба приблизились ко мне. Жак для поверки пнул по ребрам, но я уже слишком много испытал, чтобы отреагировать на такой пустяк.

– Ну-ну, дружище, – с трудом расслышал я укоризненный голос Гудбоди. – Понимаю ваши чувства, но чтобы никаких следов. Следы не понравятся полиции.

– Да вы на его рожу посмотрите, – запротестовал Жак.

– Тут вы правы, – дружелюбно согласился Гудбоди. – И все же освободите запястья – на них не должно быть кровоподтеков, когда пожарные выловят его из канала. А наушники спрячьте.

Жак выполнил оба распоряжения в течение десяти секунд. Когда снимал наушники, мне казалось, что вместе с ними он стаскивает мое лицо. Жак не церемонился со скотчем.

– А от этого, – кивнул Гудбоди в сторону Джорджа Лемэя, – избавьтесь. Вы знаете, каким образом. Я пришлю Марселя, чтобы он вам помог с Шерманом.

Несколько секунд длилась пауза. Я знал, что Гудбоди смотрит на меня сверху. Затем, видимо вспомнив, что на Марселя надежды мало, он вздохнул и сказал:

– Ах да. Жизнь – это только тень^[9].

С этими словами Гудбоди удалился. Он напевал на ходу, и я отродясь не слышал такого душевного исполнения «Пребудь же со мной»^[10]. Надо отдать должное преподобному – он имел отменное музыкальное чутье.

Жак прошел в угол помещения, достал с полдесятка массивных гирь и продел в их проушины кусок резинового шнура. Затем приладил эту низку к телу Джорджа, как пояс. Действия Жака не оставляли места сомнениям. Он выволок Джорджа в коридор, и я слышал, как скребут о пол каблуки мертвеца.

Я встал, размял руки и пошел следом. Приблизившись к двери, услышал звук тронувшегося с места автомобиля. Сидеть в нем мог только Гудбоди – Жак, стоявший возле трупа и глядевший в открытое окно, коротко салютовал на прощанье.

Жак отвернулся от окна, чтобы заняться подготовкой Джорджа к погребению. И замер, потрясенный. Я находился всего лишь в пяти футах, и по его окаменевшему лицу было видно: в моих глазах он прочел, что его преступный путь окончен.

Жак судорожно схватился за пистолет, находившийся в кобуре под мышкой, но, возможно, в первый раз на своем веку – и уж точно в последний – он действовал слишком медленно. А еще какое-то мгновение отнял парализовавший его шок.

Едва оружие выскользнуло из кобуры, я врезал Жаку под ложечку, а когда он скрючился, вырвал пистолет из обессилевшей руки и нанес яростный удар рукоятью в висок. Жак, потеряв сознание, отшатнулся, наткнулся на подоконник и начал заваливаться; выглядело это странно, точно в замедленной съемке. Я стоял и смотрел, как он опрокидывается, затем, услышав всплеск, подошел к окну и выглянул наружу. Возмущенная вода билась в стену замка, и со дна рва бежал рой пузырьков.

Я посмотрел влево – там «мерседес» въезжал в арку. Подумалось: должно быть, преподобный сейчас поет четвертый куплет гимна.

Я вышел, оставив дверь открытой. На лестнице задержался и посмотрел вниз: поток пузырьков все слабел и наконец прекратился совсем.

Глава 13

Сидя в «опеле», я смотрел на свой пистолет, отобранный назад у Жака, и размышлял. Пистолет как пистолет, разве что есть у него одна маленькая особенность: похоже, кто угодно может отнять его у меня, если захочет. Эта мысль, будучи крайне неприятной, дала закономерный вывод: мне нужен второй, запасной ствол. Поэтому я достал из-под сиденья женскую сумочку и извлек из нее «лилипут», который сам же и подарил Астрид. Потом задрал левую штанину, засунул пистолет стволом вниз в носок и ботинок, носок подтянул повыше, а штанину одернул пониже. Уже собирался закрыть сумочку, как вдруг заметил две пары наручников. Какое-то время я колебался: уж очень велика вероятность, что в скором времени эти наручники застегнутся на моих собственных запястьях. Но рассудил так: в Амстердаме я подвергаюсь риску с момента прибытия, а потому бороться с этим явлением уже слишком поздно. Так что я положил обе пары в левый карман пиджака, а ключи – в правый.

Когда я вернулся в старый район Амстердама, уже привычно оставив позади немало потрясающих кулаками и звонящих в полицию автомобилистов, на улицах зарождались сумерки. Дождь ослабел, но ветер неуклонно набирал силу, гоня по каналам мутную рябь.

Я свернул на улицу, где находился склад. Там было пусто: ни машин, ни пешеходов. То есть пустовала сама улица, а на третьем этаже хоромины Моргенштерна и Маггенталера торчал в открытом окне, уперев локти в подоконник, грузный мужчина в рубашке, и по тому, как он активно ворочал головой, я понял, что наслаждение вечерней прохладой Амстердама – не главная причина его пребывания в этом месте.

Я миновал склад и доехал до дамбы. Там высадился и позвонил де Граафу из телефонной будки.

– Где вы были? – властно осведомился де Грааф. – И что делали?

– Ничего такого, что представляло бы для вас интерес. – Пожалуй, еще никогда мне не приходилось так нагло врать. – Но я готов поговорить.

– Говорите.

– Не здесь. Не сейчас. Не по телефону. Но если вы с ван Гельдером как можно скорее подъедете к складу Моргенштерна и Маггенталера…

– То вы нам все расскажете?

– Обещаю.

– Уже едем, – мрачно сказал де Грааф.

– Секундочку! Возьмите обычный фургон, припаркуйтесь в начале улицы. Они поставили у окна наблюдателя.

– Они?

– Вот об этом-то я и хочу поговорить.

– А наблюдатель?

– Отвлеку его. Придумаю какой-нибудь трюк.

– Понятно. – Де Грааф выдержал паузу и с прежней угрюмостью продолжил: – Зная ваш стиль, боюсь даже гадать, что это будет за трюк.

Он положил трубку.

Я зашел в ближайший магазин хозтоваров, купил клубок бечевки и самый большой разводной ключ Стилсона из тамошнего ассортимента. Через четыре минуты «опель» стоял менее чем в ста ярдах от склада, но на другой улице.

Я вошел в очень узкий и скверно освещенный проулок между улицей, на которой стоял склад Моргенштерна и Маггенталера, и другой, параллельной. Первое же складское здание, к которому я приблизился слева, располагало шаткой деревянной пожарной лестницей. При пожаре она бы сгорела в первую очередь, но другой поблизости не имелось. Я прошел не меньше пятидесяти ярдов вдоль здания, которое, по моим прикидкам, принадлежало Моргенштерну и Маггенталеру, и не увидел никаких средств экстренной эвакуации. Не иначе в этой части Амстердама предпочтение отдается связанным друг с другом простыням.

Я вернулся к единственной и неповторимой пожарной лестнице и взобрался на крышу. Она мне не понравилась – как и прочие крыши, которые я был вынужден пересечь, чтобы попасть на нужную. Все коньки были прямоугольными, скаты – крутыми и после дождя предательски скользкими, и архитекторы былых времен, непонятно почему считавшие похвальным стремление разнообразить стили и формы, потратили прорву труда, чтобы крыши не походили друг на дружку ни по форме, ни по высоте.

Поначалу я действовал осторожно, но от осторожности было мало проку, и вскоре я разработал единственный практичный способ перебираться с конька на конек.

Я бегом спускался по крутому скату и предоставлял инерции вознести меня как можно дальше по следующему, затем падал на четвереньки и так преодолевал последние футы.

И вот я добрался до крыши, которую считал «своей». Подполз к фронтону, нависавшему над улицей, облокотился на него и свесил голову.

Подумать только, в кои-то веки я не опростоволосился!

Человек в рубашке, стоявший прямо подо мной футах в двадцати, продолжал нести караульную службу. Я привязал бечевку к рукоятке гаечного ключа, лег и вытянул руку так, чтобы ключ не мог задеть за подъемную балку. Спустил его футов на пятнадцать и стал раскачивать, точно маятник, c каждым взмахом увеличивая дугу. И действовал быстро, так как в считаных футах сквозь щель между створками грузового люка лился яркий свет и эти створки могли раскрыться в любую минуту.

Ключ, весивший никак не меньше четырех фунтов, уже летал по дуге почти девяносто градусов. Я опустил его еще на три фута, гадая, как скоро охранника насторожит очень тихий, но неустранимый звук рассекаемого железякой воздуха. На мое счастье, в следующий миг на улицу въехал синий фургон. Его появление помогло мне двояко: часовой высунулся еще дальше, чтобы рассмотреть машину, а работа двигателя заглушила движения стилсона.

Фургон остановился в тридцати ярдах от нас; мотор умолк. Импровизированный маятник достиг своей амплитуды. Когда ключ снова двинулся вниз, я позволил бечевке проскользнуть еще на пару футов сквозь пальцы. Слишком поздно почувствовав неладное, охранник повернул голову и очень удачно принял на лоб всю энергию груза. Он смялся, как будто на него рухнул мост, и медленно завалился назад, скрывшись с моих глаз.

Открылась дверь фургона, и вышел де Грааф. Он помахал мне. Я дважды проделал приглашающий жест правой рукой, убедился, что маленький пистолет надежно сидит в носке и ботинке, и сполз к подъемной балке. Сначала уперся в нее животом, а затем свесился на руках. Пистолет из наплечной кобуры я держал в зубах. Качнулся назад, затем вперед, и, как только левая нога коснулась порога погрузочного люка, правая распахнула створки, а руки вцепились в косяки. Утвердившись на пороге, я взял пистолет в правую руку.

Их было четверо: Белинда, Гудбоди и хозяева фирмы. Белинда, бледная, сопротивляющаяся, но не издающая ни звука, уже была одета в гейлерское платье с широкой юбкой и расшитым лифом. Ее держали за руки Моргенштерн и Маггенталер, чьи лучезарные отеческие улыбки прямо-таки закоченели на румяных физиономиях. Гудбоди, стоявший ко мне спиной и приводивший головной убор Белинды в соответствие со своим эстетическим вкусом, повернулся, как в замедленной съемке.

И так же медленно у него отвисла челюсть и округлились глаза, а лицо приобрело снежную белизну – почти такую же, как его шевелюра.

Я сошел с порога на пол, сделал два шага и протянул руку к Белинде. Она несколько секунд смотрела на меня, не веря в происходящее, потом стряхнула обмякшие лапы Моргенштерна и Маггенталера и подбежала ко мне. Сердце моей помощницы колотилось, как пойманная в силок птица, но я бы не сказал, что самое страшное потрясение в жизни лишило ее воли и сил.

Я перевел взгляд на криминальную троицу и улыбнулся, насколько это позволяли травмы лица.

– Теперь вы знаете, как выглядит смерть, – сказал я.

Они все поняли. С застывшими лицами вытянули руки кверху. Я держал их в такой позе и молча ждал, когда де Грааф и ван Гельдер поднимутся по лестнице на чердак. За это время ничего не произошло. Готов поклясться, что никто из троицы даже не моргнул. Белинду била дрожь – неконтролируемая реакция на стресс, – но девушка нашла в себе силы улыбнуться мне, и я понял, что с ней все будет в порядке. Парижское отделение Интерпола не принимает в свои ряды кого попало.

Де Грааф и ван Гельдер, оба с пистолетами в руках, уставились на эту сцену. Затем де Грааф спросил:

– Боже мой, Шерман! Что вы творите? Почему эти люди…

– Может, позволите объяснить? – перебил его я резонным вопросом.

– Да, объяснить необходимо, – суровым тоном проговорил ван Гельдер. – Трое известных и уважаемых жителей Амстердама…

– Умоляю, не смешите, – попросил я. – У меня лицо болит.

– И насчет лица тоже, – проворчал де Грааф. – Откуда у вас эти…

– Порезался при бритье. – Вообще-то, эта острота принадлежала Астрид, но я был не в том тонусе, чтобы придумывать новую. – Позвольте все-таки объяснить.

Де Грааф вздохнул и кивнул.

– Как считаю нужным?

Он снова кивнул.

– Ты знаешь, что Мэгги убита? – обратился я к Белинде.

– Я знаю, что она убита. – Это было сказано дрожащим шепотом – я все-таки переоценил ее состояние. – Он мне только что об этом сказал. И при этом улыбался.

– Преподобному свойственно христианское сострадание. И он не может не улыбаться, совершая гнусности. Итак, – обратился я к полицейским, – посмотрите внимательно, джентльмены. Посмотрите на Гудбоди. Это убийца. Самый отъявленный психопат и садист из тех, кого мне доводилось встречать. Или даже из тех, о ком мне доводилось слышать. Этот человек насадил на крюк Астрид Лемэй. Этот человек заколол вилами Мэгги на Гейлере. Этот человек…

– Вы сказали – вилами? – спросил де Грааф.

Очевидно, его рассудок был не в силах это воспринять.

– Подробности позже. Этот человек довел Джорджа Лемэя до помешательства, а затем и до смерти. Этот человек тем же способом пытался убить и меня. Этот человек сегодня пытался убить меня трижды. Этот человек вкладывает умирающим наркоманам в руки бутылки с джином. Этот человек сбрасывает людей в каналы, обмотав их свинцовыми трубами, но прежде подвергает их чудовищным пыткам. Мало того что этот человек сеет по всему миру деградацию, слабоумие и смерть. По его собственному признанию, он искусный кукловод, тысячами подвешивающий на цепочки кукол и заставляющих их плясать под свою дудку. Это пляска смерти, джентльмены.

– Неправда, – проговорил ван Гельдер. Он выглядел потрясенным. – Этого не может быть. Доктор Гудбоди? Священник церкви…

– Его зовут Игнатий Катанелли, у нас на него досье. Бывший член одной из мафиозных группировок Восточного побережья. Даже мафия не стала терпеть его злодеяния. Мафиози никогда не убивают просто так, только по серьезным деловым причинам. А Катанелли убивал, потому что он обожает это занятие. Наверное, в детстве отрывал мухам крылышки, а когда вырос, мух ему стало недостаточно. Он был вынужден убраться из Штатов, потому что мафия предлагала только одну альтернативу.

– Это фантастика! – подал голос Гудбоди. – Это возмутительно! Это…

Фантастика или нет, но к щекам преподобного все еще не вернулась краска.

– Заткнись, – сказал я. – У нас есть твои отпечатки пальцев и черепной индекс. Катанелли здесь сладко устроился, выражаясь американской идиомой. С прибывающего судна возле определенного бакена сбрасывается герметичный утяжеленный контейнер с героином. Его вылавливают и на барже отвозят на Гейлер. Там находится кустарный цех по изготовлению кукол, которых доставляют сюда. Что может выглядеть невиннее? Вот только в некоторых куклах, помеченных, содержится героин.

– Чепуха! – воскликнул Гудбоди. – Чушь собачья! Вы не сможете ничего доказать!

– А я и не собираюсь ничего доказывать, потому что через минуту или две прикончу тебя. Так вот, у нашего приятеля Катанелли есть собственная преступная организация. На него работают многие, от шарманщиков до стриптизерш. Сочетая шантаж, подкуп, наркозависимость и, наконец, угрозу расправы, он от всех добился гробового молчания.

– Работают многие? – Де Грааф не успевал переваривать услышанное. – Каким образом?

– Транспортировка и сбыт. Часть героина, весьма малая, распродается в Амстердаме. Куклы с начинкой поставляются в сувенирные магазины и в кукольные фургоны вроде того, с которого торгуют в парке Вондела. Девушки из паствы Гудбоди абсолютно легально покупают кукол с секретной меткой и перепродают героин мелким пушерам или напрямую наркоманам-иностранцам. Куклы из Вондела достаются со скидкой шарманщикам, а те обеспечивают дозами опустившихся бедолаг, которых не пускают в приличные заведения – конечно, если можно назвать приличным заведением притоны вроде «Балиновы».

– Но как же могло случиться, что мы ничего об этом не знали? – спросил де Грааф.

– Объясню непременно. Но прежде закончу рассказ о сбыте. Изрядная часть товара уходит отсюда в ящиках с Библиями – теми самыми, которые наш святоша так щедро раздавал по всему Амстердаму. Эти Библии полые. Милые девицы, которых Гудбоди по неизбывной доброте своей христолюбивой души взялся перевоспитать и спасти от участи худшей, чем гибель, приходят на его мессы, держа в нежных ладошках Библию. Некоторые из этих прелестниц, одетые монашками, уносят в ладошках другую Библию, а после толкают героин в ночных клубах. Оставшийся товар – большая часть прибывшей партии – переправляется в Кастель-Линден. Или я что-то упустил, а, Гудбоди?

По его физиономии было видно, что я не упустил ничего важного, но он смолчал. Я приподнял пистолет:

– Ну что ж, с тебя и начнем.

– Здесь никто не может взять закон в собственные руки! – резко произнес де Грааф.

– Так видно же, что он пытается сбежать, – рассудительно возразил я.

Гудбоди стоял неподвижно. Он был не в силах поднять руки еще хоть на миллиметр.

И тут уже второй раз в этот день у меня за спиной прозвучало требование расстаться с оружием.

Я медленно повернулся и уронил пистолет, который у меня мог забрать любой желающий. Каковым на этот раз оказалась Труди, вышедшая из тени и остановившаяся в пяти футах от меня. Ее правая рука удивительно твердо держала люгер.

– Труди! – Де Грааф потрясенно уставился на улыбающуюся во весь рот блондинку. – О боже! Как это пони…

Он не договорил, зато вскрикнул от боли, когда ван Гельдер саданул пистолетом ему по запястью.

Оружие де Граафа грохнулось на пол; и когда полковник повернулся к ударившему его коллеге, его лицо выражало лишь кромешное изумление.

Гудбоди, Моргенштерн и Маггенталер опустили руки, причем двое последних достали из карманов оружие. Так много квадратных ярдов ткани они тратили, чтобы укрывать свои обильные телеса, что услуги особого портного им не требовались.

Гудбоди вынул носовой платок, вытер лоб, который остро в этом нуждался, и раздраженно отчитал Труди:

– А ты не спешила с выходом на сцену.

– О, я наслаждалась зрелищем! – хихикнула она, и этот радостный, беззаботный голосок мог охладить кровь даже у замороженной камбалы. – Наслаждалась каждым счастливым мгновением!

– Не правда ли, трогательная пара? – обратился я к ван Гельдеру. – Ваша приемная дочурка и ее дружок-святоша. Ох уж эта подкупающая детская невинность…

– Заткнись, – процедил ван Гельдер. Он подошел ко мне, провел ладонью по телу и не нащупал оружия. – Сядь на пол. Держи руки так, чтобы я их видел. Де Грааф, к тебе это тоже относится.

Мы выполнили приказ. Я сидел, скрестив ноги, положив предплечья на бедра, а кисти на лодыжки. Де Грааф смотрел на меня, на его лице – абсолютное непонимание.

– Как раз подходил к этому моменту, – виновато произнес я. – Собирался объяснить, почему вы сами так мало продвинулись в поисках источника наркотиков. О том, чтобы не было продвижения, позаботился ваш верный помощник, инспектор ван Гельдер.

– Ван Гельдер? – Де Грааф, даже имея перед носом все вещественные доказательства, не мог поверить в предательство старшего офицера полиции. – Этого не может быть! Этого просто не может быть…

– Он на вас наставил не леденец на палочке, – мягко указал я. – Ван Гельдер – босс, ван Гельдер – мозг. Он Франкенштейн, а Гудбоди – всего лишь чудовище, вышедшее из-под его контроля. Правильно я говорю, а, ван Гельдер?

– Правильно. – Взгляд, устремленный ван Гельдером на Гудбоди, не сулил тому приятного будущего.

Впрочем, я сомневался, что у преподобного есть будущее.

Я посмотрел на Труди без всякой симпатии.

– Что же касается нашей маленькой Красной Шапочки, то она любовница ван Гельдера…

– Любовница? – Де Грааф был так сильно потрясен, что даже не выглядел потрясенным.

– Именно так, любовница. Но мне кажется, что «папочка» ее уже разлюбил. Ван Гельдер, я угадал? Слишком уж она спятила. В качестве второй половинки теперь годится разве что для преподобного. – Я повернул голову к де Граафу. – Эта симпатюля никакая не наркоманка. Да, у нее руки исколоты, но Гудбоди умеет имитировать следы инъекций, он сам мне об этом сказал. Ее психологический возраст – не восемь лет, она старше самого греха. И в два раза подлее.

– Я не знал. – В голосе де Граафа теперь звучало изнеможение. – Я не понимаю…

– Труди выполняла три задачи сразу, – продолжал я. – Коль скоро у ван Гельдера такая дочь, кто усомнится, что он злейший враг наркотиков и негодяев, которые на них наживаются? Она была идеальным посредником между ван Гельдером и Гудбоди – эти двое никогда не контактировали, даже по телефону. И что самое главное, она была важнейшим звеном в цепи поставок героина. Отвозила куклу на Гейлер, меняла ее на другую, с начинкой, потом в парке Вондела подходила к кукольному фургону и снова меняла. Вот этот-то фургон и доставил ее сюда, приехав за товаром. Наша Труди – очень милый ребенок, но напрасно она воспользовалась белладонной, чтобы придать своим глазам наркоманскую остекленелость. Я могу чего-то не понять сразу, но дайте срок и поколотите по голове – и до меня обязательно дойдет. Мне со многими наркоманами довелось пообщаться, и у всех глаза были не такие.

Труди снова хихикнула и облизнулась:

– Можно, я выстрелю? В ногу ему? Повыше?

– Детка, ты прелесть, – сказал я, – но тебе следует правильно расставлять приоритеты. Почему бы не посмотреть вокруг?

Она посмотрела вокруг. Все посмотрели вокруг. Кроме меня. Я поймал взгляд Белинды и едва заметно кивнул на Труди, стоявшую между ней и открытым грузовым люком. Белинда, в свою очередь, бросила взгляд на Труди, и это означало, что она поняла.

– Эх вы, болваны! – презрительно заговорил я. – Откуда, по-вашему, у меня все эти сведения? Мне их слили! Мне их слили двое прохвостов – они перепугались до смерти и продали вас за ломаный грош. Это Моргенштерн и Маггенталер!

Среди присутствующих, несомненно, были и нелюди в плане духовном, но в плане физическом они все же были людьми. Эти люди-нелюди дружно уставились на Моргенштерна и Маггенталера, которые стояли с выпученными от изумления глазами и разинутым ртом. Вот такими и скончались два толстяка, потому что оба были вооружены, а пистолет, оказавшийся у меня в руке, был слишком маломощным, чтобы я рискнул всего лишь ранить их.

Одновременно Белинда ринулась к Труди. Застигнутая врасплох, та отшатнулась, зацепилась ногами за порог люка и исчезла из виду.

Ее истошный тонкий крик не успел оборваться, а де Грааф уже предпринял отчаянную попытку дотянуться до руки ван Гельдера. Но у меня не было времени смотреть, чем это закончится, потому что Гудбоди силился вытащить пистолет. Я привстал и совершил прыжок в партере. Гудбоди обрушился на пол, и надо отдать должное прочности последнего – все доски остались на своих местах. А через секунду я уже был у преподобного за спиной, и у него изо рта вырывался то ли хрип, то ли клекот, потому что кисть моей руки, обвившейся вокруг его шеи, тянулась, чтобы ухватиться за плечо.

Де Грааф лежал на полу и слабо стонал; из рассеченного лба лилась кровь. Ван Гельдер держал перед собой сопротивляющуюся Белинду как щит – точно так же, как я держал перед собой Гудбоди. Инспектор улыбался. Наши пистолеты были направлены друг на друга.

– Шерманы во всем мире одинаковы, – заговорил ван Гельдер спокойным, будничным тоном. – Они никогда не причинят вред невиновному, особенно такой красотке, как эта девица. Что же до Гудбоди, то мне не жалко превратить его в дуршлаг. Я доходчиво объяснил?

Я взглянул на Гудбоди – на правую сторону его головы, только и видимую мне. Цвет кожи колебался между фиолетовым и сиреневым, и трудно было судить, в чем причина – в нехватке воздуха или в реакции на хладнокровное предательство партнера. Даже не знаю, почему я на него смотрел. Уж конечно, не сопоставлял ценность Белинды и Гудбоди в качестве заложников. За спиной у Белинды ван Гельдер в такой же безопасности, как беглец в храме. Конечно, если это не храм преподобного Гудбоди.

– Доходчиво, – сказал я.

– И вот что еще следует принять во внимание, – продолжил ван Гельдер. – У тебя пугач, а у меня кольт.

Я кивнул.

– А значит, я в выигрыше. – Он попятился к лестнице, все так же прикрываясь Белиндой. – В начале улицы стоит синий полицейский фургон. Мой фургон. Я на нем уеду. Но прежде разобью все телефоны в этом здании. По пути туда я собираюсь разбить телефоны в офисе. Когда подойду к фургону, взгляну на погрузочный люк, и, если не увижу тебя там, она мне больше не понадобится. Ты понял?

– Я понял. Но если ты ее убьешь – не важно, намеренно или по неосторожности, – то уже никогда не будешь спать спокойно. Ты понял?

– Понял.

Он скрылся с моих глаз, спускаясь по лестнице и увлекая за собой Белинду. Впрочем, я за ним больше не следил. Де Грааф сел и прижал платок к кровоточащему лбу, и это означало, что за жизнь полковника можно не беспокоиться. Отпустив шею Гудбоди, я завладел его пистолетом, а затем, все так же сидя за спиной у преподобного, достал наручники и пристегнул его к рукам Моргенштерна и Маггенталера.

Я встал и помог шатающемуся от слабости де Граафу сесть на стул. Затем оглянулся на Гудбоди – тот смотрел на меня, лицо было искажено ужасом. Когда он заговорил, это был уже не его обычный глубокий, проникновенный пасторский голос, а чуть ли не визг безумца:

– Ты не оставишь меня с ними!

Я оглядел бездыханных толстяков, к которым приковал его.

– Тебе ничто не мешает взять обоих под мышку и дать деру.

– Шерман, Христом Богом молю… Во имя всего святого, Шерман…

– Ты повесил Астрид Лемэй. Я обещал помочь ей, а ты насадил ее на крюк. Ты заколол вилами Мэгги – мою Мэгги. Ты собирался повесить Белинду – мою Белинду. Обожаешь любоваться смертью? Так полюбуйся же ею вблизи. – Задержавшись на пути к погрузочному люку, я оглянулся. – И если я не найду Белинду живой и здоровой, за тобой уже не вернусь.

Гудбоди взвыл, как загнанный зверь, и с содроганием посмотрел на мертвецов, ставших его тюремщиками.

Я высунулся из люка. На тротуаре, раскинув руки, лежала Труди, но мне было не до разглядывания. На другой стороне улицы ван Гельдер вел Белинду к полицейскому фургону. Подойдя, обернулся, увидел меня, кивнул и открыл дверь. Я возвратился к полуобморочному де Граафу, помог ему встать и направился к лестнице. Оттуда напоследок посмотрел на Гудбоди. Его взгляд был устремлен в никуда, лицо перекошено ужасом, из горла рвались невнятные хрипы. Так выглядит человек, заблудившийся в бесконечном кошмаре, человек, преследуемый сатанинскими исчадиями, человек, сознающий, что ему уже никогда не выбраться из этого ада.

Глава 14

На улицах Амстердама почти стемнело. Дождь лишь моросил, но, холодный, усугубленный порывистым ветром, он пронизывал до костей. Сквозь бреши в изорванных ветром тучах мигали первые бледные звезды. Луна еще не взошла.

Я ждал за рулем «опеля», припаркованного возле телефонной будки. Дверь будки открылась; вышел де Грааф, вытер носовым платком сочащуюся из раны на лбу кровь и сел в машину. Я вопросительно посмотрел ему в лицо.

– Через десять минут район будет полностью оцеплен. И под словом «оцеплен» я подразумеваю абсолютную невозможность бегства. – Он снова стер кровь. – Но почему вы так уверены?

– Он там. – Я завел двигатель и поехал. – Во-первых, ван Гельдер считает, что это единственное место в Амстердаме, где мы не додумаемся его искать. Во-вторых, Гудбоди не далее как нынче утром забрал на Гейлере последнюю партию героина. Конечно же, упрятанную в большую куклу. В его машине около замка кукла не обнаружена, а значит, она оставалась в церкви. Гудбоди никак не успел бы перевезти ее еще куда-нибудь. Кроме того, наверняка в церкви хранится запас наркоты, целое состояние. Ван Гельдер не такой, как Гудбоди и Труди, он играет не на щелбаны. Он ни за что не упустит огромные башли.

– Башли?

– Извините. Деньги. Возможно, миллионы долларов.

– Ван Гельдер… – Де Грааф медленно покачал головой. – Поверить не могу… Такой полицейский… С таким послужным списком…

– Приберегите сочувствие для его жертв.

Неприятно было обращаться столь суровым тоном к травмированному человеку, но я и сам не мог похвастать нормальным самочувствием. Моя голова пострадала едва ли меньше, чем голова де Граафа.

– Ван Гельдер хуже всех остальных. Поступки Гудбоди и Труди хотя бы можно списать на больную психику, а ван Гельдер не сумасшедший. Он действовал хладнокровно и исключительно ради денег. Он умеет просчитывать ходы. Он видел, что происходит, понимал, как ведет себя его приятель, психопат Гудбоди. Понимал – и не вмешивался. Если бы преступный бизнес продолжался вечно, то и ван Гельдер вечно терпел бы злодеяния маньяка. – Я испытующе посмотрел на де Граафа. – Вам известно, что его брат и жена погибли в автомобильной катастрофе на Кюрасао?

Подумав, де Грааф ответил вопросом на вопрос:

– Разве это не трагическая случайность?

– Нет, это не трагическая случайность. Нам никогда этого не доказать, но я готов выложить на кон мою пенсию, что причин было две. Брат ван Гельдера, опытный офицер службы безопасности, знал о нем слишком много, а сам ван Гельдер хотел избавиться от жены, стоявшей между ним и любовницей в ту пору, когда чудные душевные качества Труди еще не дали о себе знать. Поймите, этот человек – ходячий калькулятор, напрочь лишенный того, что мы с вами считаем нормальными человеческими чувствами.

– До пенсии вы не доживете, – мрачно пообещал де Грааф.

– Может, и так. Но все равно я прав.

Мы свернули на улицу, что вела к хозяйству Гудбоди. Впереди стоял синий фургон; объехав его, мы вышли из машины у дверей церкви. Сержант в форме спустился навстречу с крыльца, и ему почти удалось скрыть изумление при виде наших пострадавших физиономий.

– Никого, – доложил он. – Мы даже на колокольню поднимались.

Де Грааф повернулся к синему фургону.

– Если сержант Гропиус сказал «никого», значит там действительно никого. – Сделав паузу, он медленно проговорил: – Ван Гельдер исключительно умен, в этом мы убедились. В церкви его нет. И в доме Гудбоди его нет. Мои люди перекрыли обе набережные канала и улицы. Значит, его нет в этом квартале. Он в каком-то другом месте.

– Он не в другом месте, он в этом квартале, – сказал я. – Если не найдем его, как долго вы будете держать оцепление?

– Пока не проверим и не перепроверим все дома. Два часа, может быть, три.

– А потом он сможет уйти?

– Если бы находился здесь, то смог бы.

– Он здесь, – уверенно произнес я. – Сейчас вечер субботы. Разве строители работают по воскресеньям?

– Нет.

– Значит, у него тридцать шесть часов. Либо в эту ночью, либо в следующую до рассвета он спустится и уйдет.

– Ох, голова… – Де Грааф снова приложил ладонь к ране. – До чего же твердая рукоятка у его пистолета. Боюсь…

– Обыскивать дом – пустая трата времени, – терпеливо проговорил я. – И я чертовски уверен, что он не стоит на дне канала, зажав рот и нос. Так где же он может прятаться? – Я красноречиво поднял глаза к темному, ветреному небу.

Де Грааф проследил за моим взглядом. Казалось, темный силуэт подъемного крана вытянулся до самых облаков; конец массивной горизонтальной стрелы терялся во мраке. Эта громадина и раньше наводила на меня суеверную жуть, а сегодня – возможно, из-за того, к чему я готовился, – выглядела угрожающей, зловещей, неприступной..

– Ну конечно, – прошептал де Грааф. – Конечно.

– А раз так, мне пора.

– Безумие! Безумие! Да вы посмотрите на себя! Ваше лицо…

– Я вполне здоров.

– Тогда я с вами, – решительно заявил де Грааф.

– Нет.

– У нас есть молодые, крепкие полицейские…

– У вас нет морального права посылать туда ваших людей, ни молодых, ни старых. Не спорьте. Вдобавок это не та ситуация, которую можно решить лобовой атакой. Секретность, скрытность – или провал.

– Он вас обязательно заметит.

Вольно или невольно, но де Грааф уже принимал мой замысел.

– Необязательно. Для него все, что внизу, утонуло в темноте.

– Можно подождать, – настаивал полковник. – Он непременно спустится. До утра понедельника осталось не так уж много времени.

– Ван Гельдер не получает удовольствия от убийств, мы это знаем. Но, убивая, никаких угрызений совести он не испытывает, это нам тоже известно.

– К чему вы клоните?

– Здесь, внизу, ван Гельдера нет. Но здесь нет и Белинды. Значит, она с ним наверху, и спускаться он будет, захватив с собой живой щит. Я скоро вернусь.

Де Грааф больше не пытался меня удержать. Расставшись с ним у церковных дверей, я прошел на стройплощадку, добрался до платформы крана и полез вверх по бесконечной череде диагональных лестниц внутри ажурной башни. Предстояло долгое восхождение, и я был не в том физическом состоянии, чтобы им наслаждаться. А впрочем, ничего слишком трудного или опасного, всего лишь скучный и утомительный подъем.

Трудное и опасное поджидало меня наверху.

Одолев примерно две трети пути, я остановился перевести дух и посмотрел вниз. Не скажу, что высота произвела сильное впечатление, слишком уж было темно; тусклые уличные фонари лишь пунктирно освещали набережные, а канал между ними казался слабо поблескивающей лентой. Все это выглядело таким далеким, таким нереальным. Мне не удалось различить ни одного дома, только флюгер на церковном шпиле, да и тот находился в сотне футов подо мной.

Я посмотрел вверх. До кабины крановщика оставалось еще футов пятьдесят, она казалась расплывчатым черным пятном на фоне чуть менее темного неба. Я возобновил передвижение.

Последние десять футов отделяли меня от люка в полу кабины, когда в туче появилась брешь и сквозь нее проглянула луна – всего лишь узенький полумесяц; но этого хватило, чтобы залить окрашенную в желтый цвет башню и массивную стрелу неестественным кричащим блеском, высветить каждую вертикальную, поперечную, косую балку сооружения. Месяц осветил и меня, отчего я испытал чувство, знакомое пилотам, попадавшим в лучи вражеских прожекторов.

Я снова поднял голову и разглядел люк со всеми его заклепками. Возникла мысль, что если я так хорошо вижу находящееся выше, то и сверху обзор ничуть не хуже, а значит, чем дольше я торчу в башне, тем меньше шансов незамеченным добраться до кабины. Я вынул пистолет из кобуры и бесшумно двинулся вверх.

Оставалось преодолеть последние ступеньки, не более четырех футов, как вдруг приподнялся люк и в щель просунулся длинный и с виду очень опасный ствол. Наверное, я должен был признать окончательное фиаско и предаться горькому отчаянию, но слишком уж многое было пережито за эти сутки, был вычерпан досуха эмоциональный ресурс, так что я принял неизбежное с фатализмом, удивившим меня самого.

Но это не означало добровольную капитуляцию – останься у меня хоть полшанса, я бы ринулся в драку. Увы, положение сложилось совершенно безвыходное.

– Это полицейский автомат, в магазине двадцать четыре патрона, – объяснил ван Гельдер, и гулкое металлическое эхо его голоса, да еще с замогильным оттенком, не показалось мне неуместным. – Ты понимаешь, что это значит?

– Я понимаю, что это значит.

– Давай сюда пистолет. Рукояткой вперед.

Я отдал оружие со сноровкой, приобретенной путем недобровольных упражнений.

– А теперь игрушку, что у тебя в носке.

Я расстался и с «игрушкой» из носка.

Люк открылся, и в лунном свете, лившемся через окна кабины, я отчетливо разглядел ван Гельдера.

– Забирайся, – велел он. – Места здесь достаточно.

Я забрался в кабину. Гельдер не обманул – там мог разместиться десяток людей. У ван Гельдера, как всегда невозмутимого, висел на плече очень опасный автомат. В углу сидела на полу Белинда, бледная, измученная, а рядом лежала большая кукла с Гейлера. Девушка улыбнулась мне, но улыбка была вымученной. Во всем облике пленницы была такая беззащитность, такая тоска, что мне тотчас захотелось вцепиться в глотку ван Гельдеру. Но хватило здравомыслия, чтобы быстро оценить расстояние до этой глотки, поэтому я медленно опустил крышку люка и столь же медленно выпрямился.

– Он из полицейского такси, угадал? – спросил я, глядя на автомат.

– Угадал.

– Надо было мне проверить багажник.

– Надо было. – Ван Гельдер вздохнул. – Я знал, что ты сюда доберешься, но столь долгий и трудный путь был проделан напрасно. Повернись.

Я повернулся. Удар по затылку был нанесен не с той сноровкой и любовью к этому занятию, что продемонстрировал Марсель, но все же его силы оказалось достаточно, чтобы на миг оглушить меня и повалить на колени.

Я смутно ощущал, как левое запястье охватывает холодный металл. Когда же начал вновь активно интересоваться происходящим вокруг, я обнаружил, что сижу плечом к плечу с Белиндой, а цепь от наручника на ее правом запястье пропущена через стальной поручень над люком. Я нежно потер затылок: ох и досталось же ему нынче от Марселя и Гудбоди, а теперь еще и от ван Гельдера!

– Извини за оплеуху, – заговорил ван Гельдер, – но без нее пристегнуть тебя было бы не проще, чем бодрствующего тигра. Луна уже почти зашла. Через минуту я вылезу из кабины, через три буду на земле.

Я не поверил ушам.

– Ты слезешь сейчас?

– Ну а как же? Только не совсем так, как тебе это представлялось. Я видел расположение полицейских постов, но, похоже, никто не учел, что стрела пересекает весь канал и выходит за оцепление минимум на шестьдесят футов. Я уже спустил крюк до земли.

Жуткая боль, заполнившая голову до отказа, не позволила мне сочинить подходящий комментарий, да в той ситуации, пожалуй, он был бы излишен. Ван Гельдер повесил автомат через голову и плечо, а через другое плечо – куклу на бечевочной петле. И негромко произнес:

– Ага, зашла луна.

Так и было. Ван Гельдер казался лишь смутной тенью, когда приближался к передней секции кабины, открывал дверь и переступал порог.

– Прощай, ван Гельдер, – сказал я.

Он ничего не ответил. Дверь закрылась, и мы с Белиндой остались одни. Она взяла меня за окольцованную наручником руку.

– Я знала, что ты придешь, – услышал я шепот, а затем в голосе появилась нотка прежней Белинды: – Только, похоже, ты не очень-то спешил.

– Сколько раз тебе повторять: у важных начальников бывают важные дела.

– Но разве… разве нужно было прощаться с этим…

– Я решил, что не помешает, – я ведь больше никогда его не увижу. То есть не увижу живым. – Я порылся в правом кармане. – Ван Гельдер – сам себе палач. Кто бы мог подумать?

– Не поняла.

– Это была его идея – предоставить мне полицейское такси, чтобы с легкостью отслеживать мои перемещения. У меня были наручники, я надел их на Гудбоди, а ключики-то остались. Вот они.

Я расстегнул наручники, встал и прошел в переднюю секцию кабины, где находились органы управления краном.

Луна пряталась за облаком, но ван Гельдер переоценил плотность этого облака. Жиденького небесного сияния было достаточно, чтобы я увидел инспектора футах в сорока. Точно гигантский краб, он полз по решетчатому каркасу стрелы, а ветер трепал полы его кителя и юбку куклы.

Среди немногих вещей, которые у меня не отобрали в тот день, был фонарик-карандаш. С его помощью я нашел рубильник и сдвинул рычаг вниз. На панели зажглись лампочки, и я бегло ознакомился с надписями над ними. И обнаружил, что Белинда стоит рядом.

– Что ты задумал? – Она снова перешла на шепот.

– Нужно объяснять?

– Нет! Не надо этого делать!

Вряд ли она знала, что именно я намерен сделать, но мой железный тон не оставлял места сомнениям: результат будет необратим. Я снова посмотрел на ван Гельдера, которому оставалось преодолеть лишь четверть стрелы, затем повернулся к Белинде и положил руки ей на плечи:

– Послушай меня. Неужели ты не понимаешь, что у нас нет шансов доказать вину ван Гельдера? Неужели не понимаешь, что он, возможно, погубил тысячу людей? И неужели не понимаешь, что героина у него с собой еще на тысячу?

– Но ты же можешь развернуть стрелу! Чтобы он спустился внутри оцепления!

– Ван Гельдер живым не дастся. Я это знаю, ты это знаешь, все это знают. У него автомат. Погибнут полицейские, честные парни. Сколько смертей ты готова взять на свою совесть, Белинда?

Она молча отвернулась. Я снова выглянул наружу. Ван Гельдер уже добрался до конца стрелы, и там он не терял времени: свесился, обхватил трос руками и заскользил вниз. У спешки была причина: тучи быстро редели, луна с каждой секундой светила все ярче.

Я посмотрел вниз и впервые увидел Амстердам целиком, но теперь это был игрушечный городок с тонюсенькими улицами и каналами, с крошечными домиками. Очень похоже на модели железных дорог, что перед Рождеством выставляются в витринах универмагов.

Я повернул голову. Белинда снова сидела на полу. Лицо она спрятала в ладонях, чтобы даже случайно не увидеть того, что должно было вот-вот произойти. Я опять перевел взгляд на стрелу, и в этот раз было еще легче увидеть ван Гельдера, потому что луна вышла из-за туч.

Он уже находился на полпути вниз, раскачивался под напором ветра; дуга этого живого маятника все увеличивалась.

Я взялся за штурвал и повернул его влево.

Трос пошел вверх, и ван Гельдер вместе с ним. Должно быть, инспектор оцепенел от изумления. Но в следующий миг он сообразил, что происходит, и заскользил вниз быстрее прежнего, со скоростью как минимум втрое выше скорости подъема троса.

Теперь я видел огромный крюк на конце троса, не далее чем в сорока футах от ван Гельдера. Я возвратил штурвал в исходное положение, и снова ван Гельдер замер на тросе.

Я был полон решимости выполнить задуманное, но хотелось закончить как можно скорее. Я повернул штурвал вправо, и трос понесся вниз на полной скорости. Затем я выровнял штурвал, и кабина содрогнулась при резкой остановке троса. Человек не удержался на нем, и я закрыл глаза. Открывал, надеясь не увидеть ван Гельдера, но увидел: за трос он больше не цеплялся, зато висел головой вниз, насаженный на гигантский крюк, и раскачивался по дуге в пятидесяти футах над крышами Амстердама.

Я отвернулся, подошел к Белинде, опустился на колени и отнял ее руки от лица. Она посмотрела мне в глаза. Я ожидал увидеть отвращение, но увидел лишь печаль и усталость; это было лицо испуганного, растерявшегося ребенка.

– Все кончено? – прошептала Белинда.

– Все кончено.

– А Мэгги умерла.

Я промолчал.

– Почему пришлось умереть Мэгги, а не мне?

– Белинда, я не знаю.

– Мэгги хорошо работала, да?

– Да, Мэгги работала хорошо.

– А я?

Снова я не ответил.

– Можешь не говорить, – уныло произнесла Белинда. – Надо было столкнуть ван Гельдера с лестницы на складе, или разбить его фургон, или спихнуть его в канал, или сбросить с крана, или… или… – И добавила недоумевающе: – А он даже ни разу не навел на меня оружие. Ни разу!

– Ему и не нужно было этого делать.

– Так ты знал?

– Да.

– Оперативный сотрудник, пол женский, категория первая, – с горечью проговорила она. – Первое задание в Бюро по борьбе с наркотиками…

– И последнее задание в Бюро по борьбе с наркотиками.

– Понимаю. – Она слабо улыбнулась. – Я уволена.

– Умница, – кивнул я и помог ей встать. – Вижу, ты знаешь устав Интерпола, по крайней мере в той его части, что касается тебя.

Она долго смотрела на меня. Затем ее губы тронула улыбка – впервые за этот вечер.

– Вот именно, – сказал я. – Замужних женщин на этой службе не держат.

Белинда уткнулась лицом мне в плечо, что как минимум избавило ее от пытки видом моей многострадальной физиономии.

Я смотрел поверх белокурой головки на мир, лежащий внизу за стеклами. И увидел ван Гельдера в тот момент, когда с него соскользнули обе ноши.

На брусчатке безлюдной улицы за каналом лежали автомат и роскошная кукла с острова Гейлер, а над ними маятником исполинских часов, все увеличивая дугу, в небе ночного Амстердама качался огромный чугунный крюк с насаженным на него мертвецом.

Шлюз

Посвящается Дэвиду и Джуди

Пролог

Эти два удивительно похожих инцидента на первый взгляд не были связаны между собой, хотя оба они произошли в ночь на 3 февраля и имели отношение к складам военного снаряжения.

Происшествие в Де-Дорнсе, в Голландии, было таинственным, эффектным и трагическим. Случай в Метнице, в Германии, был гораздо менее таинственным, вовсе не эффектным и даже немного комичным.

В Голландии трое солдат охраняли полевой склад, сидя в бетонном бункере в полутора километрах от деревни Де-Дорнс. В половине второго ночи, по сообщению двух жителей деревни, еще бодрствовавших в тот час, послышались короткие очереди из автоматов (позднее выяснилось, что ими были вооружены часовые), и вслед за тем раздался гигантский взрыв. Впоследствии обнаружилось, что в результате этого взрыва образовался кратер диаметром шестьдесят метров и глубиной двенадцать метров.

Дома в деревне претерпели умеренные разрушения, но человеческих жертв не было.

Высказывалось предположение, что часовые стреляли в тех, кто пытался проникнуть на склад, и случайная пуля привела в действие взрыватель. Никаких следов часовых или нападавших не нашли.

В Германии хорошо организованная и довольно известная банда террористов, называющая себя «Фракцией Красной армии», заявила, что легко справилась с двумя часовыми, охранявшими полевой склад американского подразделения НАТО возле Метница. Как утверждали террористы, оба часовых были пьяны, и перед тем, как покинуть склад, нападавшие укрыли часовых одеялами – той ночью был сильный мороз. Обвинение в пьянстве американская армия отрицала, но об одеялах не было сказано ни слова. Нападавшие утверждали, что обзавелись изрядным количеством наступательного оружия, часть которого принадлежала к последним разработкам и все еще числилась в секретных списках. Это американская армия также отрицала.

Западногерманская пресса очень внимательно отнеслась к заявлению нападавших. Относительно проникновения на военные базы у «Фракции Красной армии» уже был впечатляющий послужной список: когда дело касалось защиты баз, американская армия выглядела довольно бледно.

«Фракция Красной армии» обычно скрупулезно перечисляла все, что ей удалось украсть. Однако никаких подробностей об украденном секретном оружии опубликовано не было. Приходилось делать вывод, что если заявление «Фракции Красной армии» правдиво, следовательно, публикацию этих сведений запретила американская армия, сама или через германское правительство.

Глава 1

– Несомненно, это работа сумасшедшего.

У Йона де Йонга, директора аэропорта Схипхол, высокого, худого, седовласого мужчины с аскетической внешностью, был мрачный вид и мрачный голос, но в сложившихся обстоятельствах этот человек имел полное право быть мрачным.

– Просто какое-то безумие. Столь варварский, бессмысленный, бесцельный и бесполезный поступок мог совершить только помешанный, ненормальный, совершенно ополоумевший тип.

Подобно ученому монаху, на которого он так походил, де Йонг стремился быть точным до педантизма и к тому же питал слабость к тавтологии.

– Ваша точка зрения мне ясна, и я разделяю ее, но лишь отчасти, – сказал полковник де Грааф, широкоплечий мужчина среднего роста с невозмутимым лицом, на котором лежала неизгладимая печать властности, вполне гармонировавшая с должностью шефа столичной полиции. – Я понимаю ваши чувства, мой друг. Ваш любимый аэропорт, один из лучших в Европе…

– Аэропорт Амстердама действительно лучший в Европе, – машинально заметил де Йонг, явно думавший о чем-то другом. – Был лучшим.

– И снова им будет. Преступника, ответственного за то, что здесь случилось, определенно нельзя назвать человеком с нормальным складом ума. Но это еще не значит, что он сумасшедший. Возможно, вы ему не нравитесь или он вам завидует. Возможно, это ваш бывший служащий, уволенный вашим управляющим по причине, которую он не считает достаточной для увольнения. Возможно также, что этот человек живет где-то поблизости, скажем в пригороде Амстердама или между аэропортом и Алсмером, и считает недопустимым тот уровень шума, который создает аэропорт. Возможно, это убежденный защитник окружающей среды и таким образом он протестует против реактивных двигателей, отравляющих атмосферу, – а они и в самом деле ее отравляют. В нашей стране, как вы знаете, предостаточно убежденных защитников окружающей среды. А может, этому человеку просто не нравится политика нашего правительства. – Де Грааф провел рукой по своим густым седым волосам. – Возможно все, что угодно. Но этот человек может быть таким же нормальным, как мы с вами.

– Да вы лучше посмотрите еще раз, полковник! – воскликнул де Йонг.

Он все время сжимал и разжимал кулаки, и его била сильная дрожь. Оба эти действия совершались непроизвольно, но по разным причинам. Первое было связано с гневом и раздражением. Второе было вызвано тем, что, когда со стороны залива Эйсселмер дует ледяной северо-восточный ветер, пришедший из далекой Сибири, крыша главного здания аэропорта Схипхол – не самое подходящее место для прогулок.

– Такой же нормальный, как вы или я? Но разве вы или я могли бы сотворить подобный ужас? Посмотрите, полковник, вы только посмотрите!

Де Грааф посмотрел. И подумал, что, будь он сам директором аэропорта, подобное зрелище его бы не обрадовало. Аэропорт Схипхол попросту исчез, и на его месте возникло подернутое рябью озеро, простиравшееся чуть ли не до самого горизонта. Установить источник затопления было очень легко: поблизости от ряда больших цистерн для хранения горючего, стоявших около внешнего периметра аэропорта, зияла широкая брешь в дамбе канала, идущего на юг. С обеих сторон бреши по дамбе были разбросаны камни, обломки и грязь, не оставлявшие сомнения в том, что разрушение дамбы вызвано не естественными причинами.

Натиск воды произвел сокрушительное воздействие. В зданиях аэропорта оказались залиты подвальные помещения и первые этажи, хотя сами здания практически не пострадали. Весьма значительный урон был нанесен чувствительному электрическому и электронному оборудованию, на замену которого потребуется потратить миллионы гульденов. Однако структурная целостность зданий была не нарушена: они были прочно построены и стояли на надежном фундаменте.

К несчастью, воздушные суда вне естественной среды своего обитания – очень хрупкие создания и, разумеется, не имеют никаких приспособлений для постановки на якорь. Де Граафу было достаточно беглого взгляда, чтобы это стало ему вполне очевидно. Небольшие самолеты отнесло к северу. Некоторые из них все еще беспорядочно кружили по поверхности воды. Другие затонули и были полностью скрыты из виду, над поверхностью воды торчало лишь хвостовое оперение двух из них – одномоторных самолетов, которые ушли под воду головой вниз под тяжестью двигателей, расположенных в носовой части. Некоторые двух- и трехмоторные реактивные пассажирские самолеты, в основном «Боинги-737» и DC-9, «Триденты-3» и «Боинги-727», также были сдвинуты с места потоками воды и стояли как попало по всему летному полю, с носами, повернутыми во все стороны. Два самолета лежали на боку, еще два частично затонули из-за того, что у них подломились опоры шасси, – были видны только верхние части фюзеляжа. Большие авиалайнеры – «Боинги-747», DC-10, «Тристары» – остались на своих местах, потому что были очень тяжелыми: подобные самолеты, заправленные горючим, могут весить от трехсот до четырехсот тонн. Однако два из них лежали на боку, вероятно оттого, что под действием воды подломились опоры шасси. Не нужно было иметь диплом авиаинженера, чтобы понять, что их придется списать. Левые крылья обоих самолетов были задраны вверх под углом в двадцать градусов. У правых были видны только основания, но по ним можно было сказать, что крылья, скорее всего, расколоты в длину.

В нескольких сотнях метров от главной взлетной полосы над водой виднелись опоры шасси: «Фоккер-френдшип», готовившийся к взлету, пытался убежать от воды и не смог. Вероятно, пилот не видел стремительного приближения волны, однако еще более вероятно, что он ее видел, решил, что терять нечего, и продолжил разбег, но не успел набрать нужную скорость. Этот самолет не был поглощен водой: по сообщениям очевидцев, в момент взлета уровень воды на летном поле достигал трех-четырех сантиметров, но этого оказалось достаточно для того, чтобы попытка взлететь закончилась катастрофой.

Наземный транспорт аэропорта был просто затоплен. Кое-где торчали верхние ступеньки трапов и верхние части заправщиков. В темной воде одиноко болтались рукава переходных коридоров.

Де Грааф вздохнул, покачал головой и повернулся к де Йонгу, который невидящим взглядом уставился на скрытое под водой летное поле, словно не в силах осознать чудовищность произошедшего.

– Вы в чем-то правы, Йон. Мы с вами оба в здравом уме – по крайней мере, многие так считают, – и мы ни в коем случае не могли бы совершить столь ужасные вещи. Но это еще не значит, что преступники, ответственные за подобное варварство, безумны. Скоро мы узнаем, сами или с их помощью, какова их истинная цель. На вашем месте я бы не стал характеризовать их действия как «бесцельные» и «бессмысленные». Это вовсе не бездумный, совершенный под влиянием минуты поступок сбежавшего из клиники душевнобольного. Нет, это преднамеренный акт, предназначенный для достижения заранее запланированного эффекта.

Гигантским усилием воли де Йонг оторвал взгляд от затопленного летного поля.

– Эффекта? Дикая ярость – вот единственный эффект, который вызывает у меня все это. Какие тут еще могут быть эффекты? У вас появились какие-нибудь предположения?

– Нет. У меня не было времени поразмыслить над этим. Не забывайте, ведь я только что приехал сюда. Конечно, мы еще вчера знали об угрозах, однако я, как и все остальные, думал, что они слишком нелепы, чтобы в них поверить. Но два соображения у меня уже есть. Во-первых, мы ничего не добьемся, созерцая озеро Схипхол. И во-вторых, мы здесь никому и ничему не поможем, а только заработаем пневмонию.

Исказившееся, словно от боли, лицо де Йонга показало, что́ он думает по поводу выражения «озеро Схипхол», но он ничего не сказал.

Столовая для сотрудников аэропорта была более приятным местом, чем крыша, потому что здесь не свистел ветер, хотя теплее было ненамного. Электрические обогреватели, разумеется, не действовали из-за короткого замыкания в сети, а от принесенных сюда газовых обогревателей было мало проку. Зато в изобилии имелся горячий кофе. Де Грааф подумал, что сейчас не помешало бы выпить чего-нибудь покрепче, но любителей шнапса и джина сдерживало присутствие директора. В соответствии со своей аскетической внешностью де Йонг всю жизнь был убежденным трезвенником – довольно редкая вещь в Голландии. Он никогда не заострял на этом внимание и даже никогда не упоминал о своих убеждениях. Просто так получалось, что в его присутствии люди не пили ничего крепче чая или кофе.

Де Грааф сказал:

– Давайте кратко подытожим, что нам известно. Вчера во второй половине дня было получено три идентичных сообщения. Одно получила газета, второе – руководство аэропортом, в частности господин де Йонг, и третье пришло в Управление гидротехнических сооружений Министерства транспорта и общественных работ. – Он сделал паузу и посмотрел на плотного мужчину с темной бородой, преспокойно отравлявшего атмосферу с помощью очень старой трубки. – Да, кстати. Господин ван дер Куур, заместитель главного инженера управления. Сколько потребуется времени, чтобы очистить территорию аэропорта?

Ван дер Куур вынул трубку изо рта:

– Мы уже начали. Сейчас мы заделываем брешь в дамбе металлическими щитами. Разумеется, это временная мера, но пока этого достаточно. Потом начнем откачивать воду. У нас самые лучшие и самые большие в мире насосы. Дело несложное.

– Сколько времени это займет?

– Тридцать шесть часов. – В практическом подходе ван дер Куура было нечто успокаивающее. – Конечно, при условии, что нам будет оказано содействие со стороны команд буксиров, катеров и со стороны владельцев частных судов, которые сейчас покоятся в грязи на дне канала. С теми судами, что опустились килем вниз, проблем не будет. А вот те, что лежат на боку, вполне может затопить. Я рассчитываю на то, что их владельцы нам помогут.

Де Грааф спросил:

– Есть ли погибшие в канале? Или пострадавшие?

– Один из моих инспекторов докладывал, что у капитанов и команд судов, сидящих на мели, заметно повысилось артериальное давление. Других пострадавших нет.

– Большое спасибо. Все сообщения поступили от группы, называющей себя FFF. Никаких объяснений, что означает эта аббревиатура, пока нет. В сообщениях говорилось, что группа намерена продемонстрировать, что она в состоянии затопить любой район страны по своему желанию. Для этого им достаточно взорвать стратегически важную для конкретного района дамбу. Поэтому для начала злоумышленники провели мелкомасштабную демонстрацию, которая никому не причинила вреда и свела неудобства к минимуму.

– Минимальные неудобства! Интересный масштаб у этих людей! – Де Йонг снова сжал кулаки. – Черт возьми, что же они в таком случае считают крупномасштабной демонстрацией?

Де Грааф кивнул:

– Вот именно. Они сказали, что их мишенью является Схипхол, который будет затоплен в одиннадцать часов утра. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Как мы уже знаем, взрыв произошел ровно в одиннадцать. Откровенно говоря, в полицейском управлении решили, что это розыгрыш. Ну как можно поверить, что люди в здравом уме могут превратить аэропорт Схипхол в настоящее море? Возможно, террористы придавали аэропорту некое символическое значение: как вы помните, голландский военно-морской флот разбил испанцев на этом самом месте и в то время здесь действительно было море. Розыгрыш это или нет, но мы не могли рисковать. Поэтому северный берег канала тщательно осмотрели с обеих сторон. Не было никаких следов постороннего вмешательства. Ничто не указывало на приготовления к взрыву дамбы. Поэтому мы решили, что это была чья-то дурацкая шутка. – Де Грааф развел руками. – Но, как мы теперь знаем, FFF шутить не собиралась.

Он повернулся к человеку, сидевшему слева от него:

– Питер, у вас было время подумать. Есть ли какие-нибудь соображения… Простите меня, господа. Возможно, не все присутствующие знают моего коллегу. Лейтенант ван Эффен – наш старший детектив. Кроме того, он является экспертом по взрывам, а также, за свои грехи, он назначен главой городского подразделения по обезвреживанию бомб. Так вот, лейтенант, удалось ли вам разобраться, как именно была взорвана плотина?

Питер ван Эффен был неприметной личностью: чуть выше среднего роста, как и его шеф, широковат в плечах и явно склонен к полноте. Старшему детективу было лет тридцать шесть или тридцать семь, у него были темные волосы, темные усы и дружелюбное выражение лица. Ван Эффен вовсе не выглядел старшим детективом. Он вообще не был похож на полицейского. Многие, включая значительное количество заключенных в голландских тюрьмах, считали его именно таким беззаботным и добродушным, каким он казался на вид.

– Разобраться было нетрудно. Задним умом мы все сильны. Но даже если бы это можно было предвидеть, все равно ничего не удалось бы предпринять. По нашим предположениям, два небольших судна, скорее всего катера, были пришвартованы вдоль северного берега канала. Это необычно, но законом не запрещается, если, допустим, у человека заглох мотор и владелец проходящего мимо катера остановился, чтобы ему помочь. Со временем наверняка выяснится, что оба судна были украдены. На канале всегда интенсивное движение, и тот, кто часто использует этот водный путь, сумеет узнать эти катера. Оба судна стояли очень близко друг к другу, может быть, даже частично борт о борт, прикрывая место, где работали аквалангисты. Если дело происходило в сумерки или ночью – а я уверен, что так оно и было, – то в это время на палубе обычно горят яркие огни, и тогда все, что находится ниже планшира, оказывается в глубокой тени. У террористов, вероятно, имелся бур вроде того, что используют на буровых, только поменьше, и работающий горизонтально, а не вертикально. Бур, конечно, электрический, питание от батарей или от генератора, потому что выхлопы бензиновых или дизельных установок производят слишком много шума. В Северном море и вокруг него работают сотни опытных специалистов подобного профиля, для них пробурить дамбу – пустяк. Бурить нужно было так, чтобы до другой стороны дамбы оставалось примерно тридцать сантиметров. Можете быть уверены, что предварительно террористы очень тщательно все измерили. Они вынули кусок дамбы и вставили туда трубку из водонепроницаемого материала, начиненную взрывчаткой, скорее всего старомодным динамитом или толом, – разумеется, настоящие специалисты использовали бы аматол. Потом люди из FFF установили часовой механизм – ничего сложного, для этой цели годится обычный будильник. Отверстие замазали грязью и галькой – один шанс на миллион, что кто-нибудь его заметит, – и преспокойно уплыли.

– Я почти поверил, лейтенант, что вы сами руководили этой операцией, – сказал ван дер Куур. – Так вот, значит, как это было сделано.

– Я рассказал вам, как бы я сам это сделал. Уверен, что террористы сделали примерно то же, с небольшими отклонениями. Другого пути нет. – Ван Эффен посмотрел на де Граафа. – Нам противостоит опытная команда, и руководят ими вовсе не дураки. Эти люди знают, как умыкнуть судно. Знают, как им управлять. Знают, как украсть оборудование для бурения. И конечно, они большие специалисты по взрывным устройствам. В этой команде нет маньяков с сумасшедшими глазами, выкрикивающих лозунги. Они профессионалы. Я просил сообщить мне, если с заводов, со складов или от розничных торговцев поступят сигналы о краже бурового оборудования. Мне также сообщат, если будут сигналы о краже судов в этом районе.

– А кроме этого? – спросил де Грааф.

– Ничего. Нам не за что зацепиться.

Де Грааф кивнул и посмотрел на бумагу, которую держал в руках.

– По поводу сообщений от FFF. В них не содержится никаких указаний на то, чем вызвана угроза – ныне осуществленная – совершить диверсию. Это просто предупреждение о том, чтобы никто не болтался на летном поле сегодня в одиннадцать утра и чтобы все воздушные суда еще вчера днем или вечером покинули аэропорт и перебрались на ближайшие аэродромы. Террористы не желали ненужных разрушений, это не входило в их планы. Я должен сказать, что с их стороны это очень благоразумно. Еще более благоразумным с их стороны было позвонить вам, Йон, сегодня в девять утра и сказать, что все самолеты должны быть немедленно эвакуированы. Но поскольку мы все считали, что это розыгрыш, то не обратили на их предупреждение никакого внимания. Йон, вы бы узнали этот голос?

– Нет. Это был молодой женский голос, говоривший по-английски. А для меня все молодые женские голоса, говорящие по-английски, звучат одинаково. – Он легонько стукнул по столу кулаком. – Злоумышленники даже не намекнули на причину своего чудовищного поступка. Чего они добились этой акцией? Ничего. Абсолютно ничего. Я повторяю, что люди, которые ведут себя подобным образом, страдают душевным расстройством.

– Прошу прощения, но я с вами не согласен, – вмешался ван Эффен. – Я согласен с тем, что сказал нам полковник, когда мы были на крыше: эти террористы такие же нормальные, как мы с вами. Ни один сумасшедший не смог бы осуществить подобную акцию. Как я уже сказал, эти люди – не те террористы с дикими глазами, бросающие бомбы на рынках. Двумя предупреждениями они сделали все, что было в их силах, чтобы не пострадали ни люди, ни имущество. Это не похоже на поведение безответственных лиц.

– Кто же в таком случае несет ответственность за гибель троих людей в «фоккере», который разбился на взлете?

– Террористы, разумеется косвенно. С тем же успехом можно сказать, что виноваты вы, тоже косвенно. Кое-кто скажет, что вам следовало рассмотреть вероятность того, что эта угроза не розыгрыш, учесть такую возможность и не разрешать «фоккеру» взлет ровно в одиннадцать часов. Но это разрешение было дано, и, насколько я понимаю, лично вами. Это так же верно, как и то, что террористы проверили расписание и убедились, что в нем нет самолетов, взлетающих или приземляющихся в одиннадцать утра. «Фоккер» был частным самолетом немецкого промышленника и не числился в расписании. Я полагаю, господин де Йонг, что нам не следует приписывать смерть этих троих кому-то конкретно. Просто невезение, трагическое совпадение, воля Божья, если хотите. Ничего этого не планировалось и не рассчитывалось, и за этими смертями нет каких-то мотивов. Тут нет чьей-то вины.

Де Йонг забарабанил по столу пальцами:

– Если эти злодеи столь благоразумны, как вы говорите, то почему же они не отложили взрыв, когда увидели на борту самолета людей?

– Но мы не знаем, могли ли они это видеть, а если даже и могли, то были уже не в состоянии что-либо изменить. Если сигнал к взрыву подавался по радио, то, конечно, люди из FFF могли остановить взрыв. Но, как я вам уже говорил, я почти уверен, что там был электрический таймер. В таком случае, чтобы предотвратить взрыв, они должны были заново проделать всю процедуру с судами, аквалангистами и буром – при свете дня и в считаные минуты. За то время, которым они располагали, этого сделать было нельзя.

На лбу де Йонга выступили капли пота.

– Террористы могли позвонить и предупредить.

Ван Эффен посмотрел на де Йонга в упор:

– Много ли внимания вы обратили на их предыдущий звонок?

Де Йонг не ответил.

– Вы только что сказали: террористы абсолютно ничего не добились. Я понимаю, вы расстроены, и, наверное, не стоило бы продолжать эту тему, но неужели вы так наивны, чтобы верить в свое утверждение? Эти люди добились очень многого. Они создали атмосферу страха и неуверенности, и с течением времени эта атмосфера станет только хуже. Если преступники уже нанесли один удар, причем без всякой мотивировки, то весьма велика вероятность того, что они нанесут и второй. Если да, то когда? Если да, то где? И прежде всего хотелось бы понять зачем. Какие серьезные причины заставляют их вести себя подобным образом? – Лейтенант посмотрел на де Граафа. – Цель подобного поведения – обработать жертву, держать ее в постоянном страхе. Это новая форма шантажа, и я не вижу причин, почему бы это не сработало. У меня предчувствие, что в самом ближайшем будущем мы получим новые сообщения от FFF. Эти люди не станут объяснять причины своих действий и даже не станут выдвигать никаких особых требований. О нет. Вовсе не так ведут психологическую войну. Просто очень медленно, через определенный период времени поворачивается колесико, подтягивающее веревку на дыбе. Это дает возможность жертве хорошенько подумать о безнадежности ситуации, в то время как ее воля сокрушается. По крайней мере, мне кажется, что именно так действовали в Средние века, когда использовали настоящую дыбу.

Де Йонг мрачно заметил:

– Кажется, вы немало знаете о том, как работает мозг преступника.

– Кое-что знаю, – улыбнулся ван Эффен. – Но я не стал бы давать вам советы, как управлять аэропортом.

– И какой же вывод я должен сделать из ваших речей?

– Господин ван Эффен всего лишь хотел сказать, что специалист всегда доводит дело до конца. – Де Грааф сделал успокаивающий жест. – Он – автор общепризнанного учебника по психологии преступников. Сам я этот учебник не читал. Итак, Питер, вы полагаете, что FFF очень скоро с нами свяжется, хотя и не для того, чтобы рассказать о себе или о своих целях. А для чего? Чтобы сообщить нам, где и когда ожидать их следующей… демонстрации?

– Конечно.

Наступило долгое и довольно тягостное молчание. Его прервало появление официанта, который подошел к де Йонгу:

– Телефонный звонок, господин директор. Лейтенант ван Эффен здесь?

– Это я.

Лейтенант вслед за официантом вышел из столовой. Через минуту он вернулся и обратился к де Граафу:

– Звонил дежурный сержант. Несколько часов назад двое владельцев прогулочных катеров заявили об их пропаже. Сержант, который принял их заявления, не счел нужным сообщать в наше управление. Совершенно правильно, кстати. Катера уже нашли. Один из них, кажется, захватили силой. Сейчас оба судна у нас. Я приказал отправить туда пару специалистов по отпечаткам пальцев, вернуть катера владельцам, но самих владельцев на борт не пускать. Если вы найдете время, господин полковник, то мы можем опросить обоих владельцев, когда закончим здесь с делами. Оба живут менее чем в километре отсюда.

– Эта ниточка куда-нибудь ведет?

– Вряд ли.

– Я тоже так думаю. Однако нужно использовать любые зацепки. Мы можем пойти сейчас и…

Ван Эффен осекся, так как перед ним появился тот же официант.

– Снова телефон. На этот раз вас, полковник.

Де Грааф вернулся через несколько секунд.

– Йон, у вас здесь есть стенографистка?

– Да, конечно. Ян!

– Да, господин директор! – ответил, вскакивая, светловолосый молодой человек.

– Вы слышали, что сказал полковник?

– Да, господин директор. – Он посмотрел на де Граафа. – Что мне ей сказать?

– Попросите стенографистку записать телефонное сообщение и отпечатать мне этот текст. Ты, Питер, определенно ясновидящий.

– Это FFF?

– Да. Точнее, это пресса. FFF решила воспользоваться услугами прессы. Обычный анонимный звонок в газету. Помощник редактора, который отвечал на звонок, оказался сообразительным и записал разговор на пленку, но я сомневаюсь, что это нам хоть как-то поможет. Кажется, сообщение было довольно длинным. Стенография – не мой конек, так что давайте наберемся терпения.

Ждать им пришлось не более четырех минут. В зал вошла девушка и протянула де Граафу отпечатанную на машинке страницу. Полковник поблагодарил ее, быстро пробежал глазами текст и сказал:

– Сегодняшняя акция была для них чем-то вроде заявки. А это, как я понимаю, уже заявление, и, надо сказать, довольно дерзкое. Здесь говорится вот что: «Вероятно, в следующий раз ответственные лица в Амстердаме более внимательно отнесутся к нашим словам. Теперь они знают, что у нас слово не расходится с делом. Нам не поверили, и из-за этого произошло много неприятностей. Ответственность за гибель самолетов несет господин де Йонг. Его предупреждали, но он эти предупреждения проигнорировал. Мы сожалеем о напрасной гибели трех пассажиров на борту „фоккера“, но снимаем с себя всякую ответственность. У нас не было возможности задержать взрыв». – Де Грааф сделал паузу и посмотрел на ван Эффена. – Интересно?

– Очень. Значит, у них был наблюдатель. Нам его никогда не найти. Он мог находиться в аэропорту, но здесь ежедневно бывают сотни людей, которые не являются сотрудниками аэропорта. По-видимому, это мог быть и кто-нибудь с биноклем за пределами аэропорта. Но интересно не это. Четверо сотрудников «скорой помощи», которые увезли трех серьезно пострадавших пассажиров, не знали в то время, живы их пациенты или мертвы. Двое из них, как я понимаю, умерли сразу после поступления, но они не могли быть официально признаны мертвыми, пока их смерть не засвидетельствовал врач. Откуда же об этом знает FFF? Никто из врачей или из сотрудников «скорой помощи» не мог проговориться – их бы быстро вычислили. Кроме них, единственными, кто знал об этих смертях, были присутствующие в этом помещении. – Ван Эффен неторопливо оглядел шестнадцать мужчин и трех женщин, сидевших за столиками в столовой, и повернулся к де Йонгу. – И без слов ясно, правда? Среди присутствующих есть информатор. У врага есть шпион в нашем лагере. – Детектив снова медленно обвел взглядом зал. – И мне хотелось бы знать, кто это может быть.

– В этом помещении? – недоверчиво переспросил несчастный де Йонг.

– Нет нужды повторять очевидное.

Де Йонг опустил взгляд на свои тесно сжатые руки, лежащие на столе.

– Да, конечно. Но тогда… тогда мы сумеем это выяснить. То есть вы сумеете.

– Вы имеете в виду обычное расследование? Проследить передвижение каждого из присутствующих после крушения «фоккера»? Выяснить, у кого был доступ к телефону и кто действительно пользовался телефоном? Конечно, мы можем это сделать. Можем провести тщательное расследование. И ничего не найдем.

– Ничего не найдете? – Де Йонг был совсем сбит с толку. – Как вы можете утверждать это с такой уверенностью, тем более заранее?

– Потому что лейтенант мыслит как полицейский, – вступил в разговор де Грааф. – Этих людей нельзя недооценивать, да, Питер?

– У нас умный противник.

Де Йонг перевел взгляд с де Граафа на ван Эффена и обратно.

– Не будет ли кто-нибудь из вас любезен объяснить…

– Все очень просто, – ответил де Грааф. – Вам это может показаться странным, но люди из FFF и не пытались скрывать, что им известно о погибших. Террористы понимали, что мы это узнаем. Как только что заметил лейтенант, они понимали, что мы сразу же узнаем об информаторе и о том, что это один из нас. Они были уверены, что мы проверим каждого из присутствующих, узнаем, мог ли кто-то из нас позвонить по телефону. Поэтому они устроили так, чтобы отсюда никто не мог позвонить. Информатор передал несколько слов сообщнику, которого в этой комнате нет, а сообщник позвонил. Боюсь, Йон, у вас здесь может оказаться не один информатор, а несколько. Вы, конечно, понимаете, что каждое сказанное здесь слово станет известно людям из FFF, кто бы они ни были. Мы, естественно, предпримем необходимые шаги и проведем обычное в таких случаях расследование. Однако это пустой номер, как уже сказал ван Эффен.

– Но… но все это кажется совершенно бессмысленным, – пробормотал де Йонг. – Зачем им проявлять такую хитрость неизвестно ради чего?

– Во-первых, они не так уж хитры, во-вторых, кое-чего они этим все-таки добились. Прежде всего, усилили нашу деморализацию. Но что гораздо важнее, дали нам понять, что они – сила, с которой нужно считаться, что они могут внедриться к нам и пробить нашу защиту, когда пожелают. Таким образом, FFF заявляет о себе как о высокоорганизованной группе, способной выполнять свои угрозы. Игнорировать ее опасно. И раз уж речь зашла об опасности и угрозах, давайте вернемся к последнему звонку FFF. Далее они говорят следующее: «Мы уверены, что народ Голландии хорошо осознает тот факт, что в случае, если на страну будет совершено нападение с целью подчинения, голландцы – самая беззащитная нация в мире. Не море является вашим врагом. Ваш враг – мы, а море – наш союзник. Все знают, что в Нидерландах около 1300 километров морских дамб. Некий Корнелиус Рийпма, президент департамента морских польдеров из Леувардена, провинция Фрисландия, месяц назад официально заявил, что в его провинции дамбы состоят только из слоев песка и что сильный шторм наверняка их разрушит. Под сильным штормом нужно понимать шторм, подобный тому, который в 1953 году пробил защитные сооружения в дельте и унес 1850 жизней. По имеющейся у нас информации, предоставленной Управлением гидротехнических сооружений…»

– Что? Что? – Ван дер Куур, покрасневший и заикающийся от гнева, вскочил на ноги. – Эти дьяволы осмеливаются намекать, что они получают информацию от нас? Это подлость! Это невозможно!

– Позвольте мне закончить, господин ван дер Куур. Разве вам непонятно, что они снова используют тот же прием – пытаются посеять среди нас недоверие? Из того, что нам стало известно об их контактах с сотрудниками господина де Йонга, вовсе не следует, что они контактировали с кем-нибудь из ваших людей. Так или иначе, но дальше они излагают самое худшее: «По имеющейся у нас информации, шторм, мощность которого составит лишь семьдесят процентов от мощности шторма 1953 года, способен разрушить дамбы во Фрисландии. Господин Рийпма говорит об уязвимости дамб. В Нидерландах 1300 километров дамб, из них 300 изношены до критического состояния. По самым оптимистическим оценкам, на упомянутых дамбах ремонт не будет производиться еще двенадцать лет, то есть до 1995 года. Все, что мы предлагаем, – это ускорить неизбежное».

Де Грааф замолчал и окинул взглядом присутствующих. В столовой царила мертвая тишина. Только двое смотрели на него; остальные уставились либо в пол, либо в никуда. Нетрудно было понять, что услышанное им не по душе. Он продолжил:

– «Дамбы нельзя отремонтировать, потому что на это нет денег. Все имеющиеся в распоряжении средства, а также те деньги, которые поступят в будущем, уже угроблены или будут угроблены на возведение защитного барьера в Восточной Шельде. Это последний штрих в так называемом плане „Дельта“, предназначенном для того, чтобы сдерживать натиск Северного моря. Стоимость работ колоссальная. Из-за серьезных просчетов, превышения сметной стоимости и инфляции стоимость строительства, по всей вероятности, превзойдет девять миллиардов гульденов. И эта фантастическая сумма будет потрачена на сооружение, каковое, по оценкам некоторых экспертов, не будет работать должным образом. Система защитных сооружений представляет собой 65 шлюзных ворот, стоящих между 18-тонными бетонными опорами. Несогласные эксперты считают, что сильное волнение моря может сдвинуть опоры, смять шлюзные ворота и затопить защитное сооружение. Причем достаточно сдвига всего в два сантиметра. Спросите господина ван дер Куура из Управления гидротехнических сооружений».

Де Грааф сделал паузу и поднял голову. Ван дер Куур снова вскочил на ноги, такой же красный, как и в прошлый раз; невольно возникала мысль о том, что его обычная невозмутимость – всего лишь видимость.

– Ложь! – закричал он. – Чушь! Галиматья! Клевета! Говорю вам, это ложь!

– Вы – ответственный инженер. Вы должны это знать. Так что нечего заводиться. – Де Грааф говорил мягко, примирительно. – Что это за несогласные эксперты, о которых упоминает FFF? У них, наверное, нет квалификации в области инженерной гидравлики?

– Несогласные эксперты! Жалкая горстка! Квалификация? Конечно есть – на бумаге. Ни у одного из них нет никакого практического опыта в том, что касается этого дела.

Ван Эффен спросил:

– А разве у кого-нибудь вообще есть подобный опыт? Как я понял, в Восточной Шельде использовались совершенно непроверенные инженерно-технические решения. Вы фактически пошли по нехоженым тропам. – Он поднял руку, увидев, что ван дер Куур снова готов вскочить. – Извините. Все это, в сущности, не имеет отношения к делу. К делу же относится то, что в команде FFF есть не только очень умные люди, но и специалисты в области прикладной психологии, умеющие применять свои знания на практике. Сначала они сеют сомнения, страх, раздоры и недоверие в Схипхоле. Потом применяют ту же технику по отношению к Управлению гидротехнических сооружений. И наконец, через посредство всех газет страны, которые выйдут сегодня вечером или завтра утром, а также через радио и телевидение они проделывают то же самое уже на уровне всей нации. Если хотите знать мое мнение, они достигли очень многого за очень короткий период времени. Это серьезное достижение. Эти террористы заслуживают уважения – если не как личности, то как стратеги. Я очень надеюсь, что предатель в наших рядах доведет до их сведения нашу оценку.

– Конечно доведет, – подхватил де Грааф. – И надеюсь, он понимает, что мы здесь не собираемся обсуждать шаги, которые будем предпринимать для борьбы с нависшей угрозой. Итак, дамы и господа, последний абзац послания террористов преследует ту же цель: сеять сомнения, страх, раздоры, недоверие. Заканчивается их сообщение следующим образом: «Для того чтобы продемонстрировать вашу беспомощность и нашу способность нанести удар там и тогда, где и когда мы пожелаем, сообщаем вам, что сегодня в 16:30 в морской дамбе острова Тексел будет пробита брешь».

– Что?! – вырвалось почти одновременно у дюжины людей.

– Меня это тоже потрясло, – признал де Грааф. – Но они так говорят. И у меня нет оснований сомневаться в их словах. Бринкман, – обратился полковник к молодому человеку в форме полицейского, – свяжитесь с управлением. Вероятно, это не срочно, но сообщите людям на острове о том, что их ждет. Господин ван дер Куур, возьмите необходимых вам людей и снаряжение и будьте наготове. – Полковник снова посмотрел в бумагу. – Злоумышленники утверждают, что это небольшая операция: «Мы уверены, что ущерб будет минимальным, но, возможно, жителям Остеренда и Де-Ваала стоит держать наготове свои суда или залезть на чердаки вскоре после 16:30. Очень вскоре». Отвратительная наглость! В конце они говорят: «Мы знаем, что эти географические названия дадут вам некоторое представление о том, где расположена взрывчатка, но вы ее не найдете».

– И это все? – спросил ван дер Куур.

– Все.

– Никаких причин, никаких объяснений столь чудовищных поступков? Никаких требований? Ничего?

– Ничего.

– Я все еще думаю, что это кучка жутких маньяков.

– А я повторяю, что нам противостоит группа очень умных и расчетливых преступников, которые сейчас вполне удовлетворены тем, что на какое-то время предоставили нам вариться в собственном соку. На вашем месте я бы не беспокоился насчет требований. В должное время будут и требования – в удобное для них время. Ну что ж, здесь мы больше ничего не добьемся. Впрочем, пока мы вообще ничего не добились. Я желаю вам успехов, господин де Йонг, и надеюсь, что завтра вы понемногу начнете возвращаться к нормальной жизни. Думаю, что потребуется немало времени, чтобы заменить механизмы в ваших подвальных помещениях.

Полковник направлялся к выходу, когда ван Эффен махнул ему рукой, чтобы он подождал. Осторожно оглядевшись и убедившись, что их никто не может подслушать, ван Эффен сказал:

– Мне хотелось бы проследить за парочкой господ, которые были в этом зале.

– В таком случае не теряй времени. У тебя, конечно, есть для этого основания.

– Я наблюдал за присутствующими, когда вы сообщили новость о предстоящем взрыве на Текселе. Это сообщение всех потрясло. Большинство после сообщения уставились в пространство или в пол. Думаю, что они обдумывали ужасный смысл этой новости. Но двое продолжали смотреть на вас. Может быть, они прореагировали так потому, что услышанное не было для них новостью.

– Ты просто хватаешься за соломинку.

– Разве не этим следует заниматься утопающему?

– Со всеми этими наводнениями, нынешним и предстоящими, ты мог бы выбрать не столь душераздирающую метафору. Так кто же эти двое?

– Первый – Альфред ван Рис.

– А! Сотрудник Управления гидротехнических сооружений, специалист по шлюзам, дамбам и плотинам. Абсурд! Он мой друг. Чист как стеклышко. Абсолютно честен.

– Возможно, мистер Хайд в нем не проявляется при свете дня. Второй – Фред Классен.

– Классен! Шеф службы безопасности Схипхола. Абсурд!

– Вы повторяетесь. Он тоже ваш друг?

– Невозможно! Двадцать лет безупречной службы. Шеф службы безопасности?!

– Если бы вы были преступником и вам нужно было сбить с пути любого человека в большой организации, к кому бы вы обратились в первую очередь?

Де Грааф долго смотрел на ван Эффена, потом молча пошел дальше.

Глава 2

Двух судовладельцев, лишившихся минувшим вечером своих суденышек, звали Баккерен и Деккер. Как выяснилось, они были свояками. Баккерен очень спокойно отнесся к пропаже своего катера и не особенно волновался из-за того, что ему до сих пор не дали осмотреть судно и проверить, нет ли на нем повреждений. Деккер же, напротив, кипел от ярости. Через двадцать секунд после прибытия де Граафа и ван Эффена в дом Деккера в пригороде хозяин уже уведомил гостя о том, как грубо с ним обошлись минувшим вечером.

– Неужели ни один человек не может себя чувствовать в безопасности в этом Богом забытом городе? – Деккер не выговаривал слова, а выкрикивал, но было ясно, что крик не является для него нормальной формой общения. – Полиция! Вы говорите, вы полиция? Ха! Полиция! Хорошо же вы охраняете честных граждан Амстердама! Я просто сидел у себя на катере и занимался своими делами, когда эти четверо гангстеров…

– Минуточку, – прервал его ван Эффен. – Они были в перчатках?

– В перчатках? – Маленький загорелый Деккер уставился на полицейского с гневным недоверием. – В перчатках? Вот он я – жертва дикого разбоя, а вы думаете о…

– …О перчатках.

В голосе ван Эффена было нечто такое, что пробилось сквозь гнев Деккера и заставило его немного успокоиться.

– Что, перчатки? Забавно! Да, перчатки у них были. Они все были в перчатках.

Ван Эффен повернулся к сержанту в полицейской форме:

– Бернард!

– Да, господин лейтенант, я скажу специалистам по отпечаткам, что они свободны.

– Извините, господин Деккер. Продолжайте, пожалуйста. Не показалось ли вам что-нибудь странным или необычным?

– Все это было чертовски странно, – мрачно заметил Деккер.

Он рассказал, что занимался своими делами в каюте, когда его окликнули с берега. Он вышел на палубу, и высокий мужчина – было уже темно, и лица было не разглядеть – спросил, нельзя ли нанять его суденышко на ночь. Незнакомец сообщил, что он из кинокомпании и хочет отснять несколько ночных сцен, за что и предлагает тысячу гульденов. Деккеру показалось странным, что подобное предложение делается вот так внезапно и тем более на ночь глядя. Он отказался. И тут же у него на палубе оказались трое мужчин, которые стащили его с судна, затолкали в машину и отвезли домой.

Ван Эффен спросил:

– Вы сказали им, куда вас везти?

– Вы что, ненормальный?

И впрямь, глядя на этого рассерженного человечка, было трудно поверить, что он добровольно выдаст кому-нибудь хоть какую-то информацию.

– Значит, эти люди какое-то время следили за вашим передвижением. У вас в последнее время не было ощущения, что вы под наблюдением?

– Под чем?

– Вам не казалось, что за вами следят? Может, вы несколько раз видели одного и того же незнакомца?

– Ну кому нужно следить за торговцем рыбой? Кто, по-вашему, эти люди? Они затолкали меня в дом…

– Вы не пытались сбежать?

– Вы можете выслушать человека? – с горечью спросил Деккер. – Далеко ли убежишь, если у тебя руки за спиной, да еще в наручниках?

– В наручниках?

– Вы, наверное, думаете, что только полиция использует подобные вещи. Эти злодеи притащили меня в ванную, связали мне ноги веревкой и залепили рот пластырем. Потом замкнули дверь снаружи.

– Вы были совершенно беспомощны?

– Совершенно. – При этом воспоминании лицо коротышки еще больше помрачнело. – Мне удалось встать на ноги, но толку от этого не было никакого. В ванной нет окна. Даже если бы оно и было, не знаю, как я смог бы его разбить. К тому же я все равно не мог позвать на помощь: на меня намотали бог знает сколько пластыря. Часа три-четыре спустя эти разбойники вернулись и освободили меня. Высокий сказал, что они оставили на кухонном столе полторы тысячи гульденов. Тысячу за наем катера и пятьсот – на непредвиденные расходы.

– На какие расходы?

– Откуда мне знать? – устало произнес Деккер. – Они не объяснили. Просто ушли.

– Вы видели, как они уходили? Видели тип машины, ее номер или что-нибудь еще?

– Я не видел, как они уходили. Не видел их машины и тем более ее номера, – сказал Деккер с видом человека, который с трудом сдерживается. – Когда я сказал, что меня освободили, я имел в виду, что незнакомцы отомкнули дверь и сняли наручники. Но мне потребовалось еще пару минут, чтобы снять лейкопластырь, а это было чертовски болезненно. Пришлось содрать даже немного кожи и выдрать клок из усов. Потом я поскакал на кухню, чтобы взять нож и разрезать веревки на ногах. Деньги лежали на месте, и я был бы рад, если бы вы внесли их в какой-нибудь полицейский фонд. Мне эти грязные деньги не нужны. Они почти наверняка украдены. К этому времени поблизости уже не было ни этих людей, черт бы их побрал, ни их машины.

Ван Эффен дипломатично посочувствовал:

– Если учесть все, что вам пришлось вынести, то вы еще довольно спокойны и сдержанны. Вы могли бы их описать?

– Одежда самая обычная. Плащи. Это все.

– А их лица?

– На берегу канала и в машине было темно. К тому времени, когда мы добрались сюда, на всех уже были капюшоны. Точнее, на троих. Один оставался на судне.

– В капюшонах, конечно, были прорези? – спросил ван Эффен.

Он не был разочарован, потому что ничего другого и не ожидал.

– Скорее круглые дырки.

– Эти люди разговаривали между собой?

– Не сказали ни слова. Говорил только их начальник.

– Как вы узнали, что это был начальник?

– Начальники обычно отдают приказания, верно?

– Пожалуй. Вы бы узнали его голос, если бы снова его услышали?

Деккер заколебался.

– Не знаю. Думаю, да.

– Так. В голосе этого человека было что-нибудь необычное?

– Ну… Он очень забавно говорил по-голландски.

– Забавно?

– Это был… как бы это сказать… не тот голландский, на котором говорят голландцы.

– Ломаный голландский?

– Нет. Как раз наоборот. Язык был очень хороший. Слишком хороший. Как у дикторов телевидения или радио.

– Значит, слишком правильный? Книжный? Может быть, этот человек иностранец?

– Именно так я и подумал.

– Как по-вашему, откуда родом мог быть этот человек?

– Тут уж я вам ничем не смогу помочь, лейтенант. Я никогда не выезжал из страны. Я часто слышу, как люди в городе говорят по-английски и по-немецки. Но только не я. Я не говорю на иностранных языках. Иностранные туристы в мой рыбный магазинчик не заглядывают. Я торгую на голландском.

– Что ж, спасибо, вы нам очень помогли. Еще какие-нибудь подробности об этом начальнике, если это в самом деле начальник?

– Он был высоким, очень высоким. – Деккер слабо улыбнулся, впервые за весь день. – Не нужно быть очень высоким, чтобы казаться выше меня, но этому человеку я не доставал даже до плеча. Он был сантиметров на десять-двенадцать выше вас. И худой, очень худой. На нем был длинный плащ синего цвета, и этот плащ висел на нем, как на вешалке.

– Вы сказали, что у капюшонов были отверстия, а не щели. Вы видели глаза высокого мужчины?

– Даже и глаз не видел. На нем были темные очки от солнца.

– Темные очки? Я же спрашивал вас, не было ли в этих людях чего-нибудь странного. Вам не показалось странным, что человек носит защитные очки ночью?

– Странным? С чего бы это? Послушайте, лейтенант, холостяки вроде меня проводят много времени у телевизора. А там негодяи всегда носят темные очки. Иначе как бы мы узнали, что они негодяи?

– Верно, верно. – Ван Эффен повернулся к свояку Деккера. – Как я понял, господин Баккерен, вам повезло и вы избежали общения с этими господами?

– Вчера был день рождения моей жены. Мы были в городе, обедали и смотрели шоу. Вообще-то, они могли украсть мое суденышко в любое время, я бы и не узнал об этом. Если уж эти люди следили за моим свояком, то могли следить и за мной и знали, что я навещаю свой катер только по выходным.

Ван Эффен повернулся к де Граафу:

– Вы хотели бы осмотреть суда, господин полковник?

– Думаешь там что-нибудь найти?

– Нет. Но возможно, мы узнаем, что эти люди там делали. Могу поспорить, что они не оставили никаких зацепок для трудяг-полицейских.

– Скорее всего, попусту потратим время.

Свояки направились к своей машине, двое полицейских – к машине ван Эффена, старому потрепанному «пежо» с вовсе не старым двигателем. Ничто не указывало на принадлежность машины к полиции, даже радиотелефон был спрятан. Де Грааф осторожно опустился на скрипучее жесткое сиденье.

– Я воздержусь от жалоб и стонов, Питер. Я знаю, что на улицах Амстердама подобных машин никак не меньше пары сотен, и понимаю твое стремление к анонимности. Но ведь ты бы не умер, если бы поставил сюда нормальное сиденье?

– Мне казалось, что этот небольшой штрих создает ощущение подлинности. Впрочем, сиденье можно заменить. Удалось ли вам выудить какую-нибудь интересную информацию в этом доме?

– Ничего такого, чего бы не нашел ты. Любопытно, что высокого мужчину сопровождали двое немых. Тебе не приходило в голову, что если начальник, как определил его Деккер, иностранец, то его подручные тоже могут оказаться иностранцами, причем неспособными сказать ни слова по-голландски?

– Приходило. И это вполне возможно. Деккер сказал, что начальник отдавал приказания, из чего вроде бы следует, что остальные двое говорят или по крайней мере понимают по-голландски. Но это может быть и не так. Отдаваемые приказания могли вообще ничего не значить, их отдавали просто для того, чтобы создать впечатление, что остальные двое – голландцы. Жаль, что Деккер никогда не бывал за границей. Иначе он бы, наверное, сумел определить, откуда родом высокий незнакомец.

– Я говорю на трех языках, а ты, Питер, и того более. Как по-твоему, если бы мы услышали речь этого человека, мы смогли бы определить, откуда он родом?

– В принципе это возможно. Я знаю, о чем вы думаете. О магнитофонной записи телефонного звонка, сделанной помощником редактора. Но тут у нас шансов еще меньше: телефон искажает голос. К тому же эти террористы не похожи на людей, которые совершают ошибки. И даже если бы нам удалось определить страну, откуда они приехали, как, черт возьми, это помогло бы нам их выследить?

Де Грааф зажег черную манильскую сигару. Ван Эффен опустил стекло со своей стороны. Не обратив на это внимания, де Грааф сказал:

– Умеешь же ты подбодрить! «Дайте нам еще немножко улик, или давайте раскопаем еще немножко фактов – и это нам очень поможет». Кроме недоказанного пока факта, что этот парень иностранец, мы знаем только, что он очень высокий, тощий как грабли и у него что-то неладно с глазами.

– Неладно с глазами? Все, что мы знаем, – это то, что он носит защитные очки в ночное время. Это может что-нибудь значить, но может и ничего не значить. Возможно, у него такая причуда. Возможно, в очках он себе больше нравится. Или, как предположил Деккер, он считает, что защитные очки – необходимый атрибут негодяя высокого класса. Может быть, он носит их по той же причине, что и охрана американского президента, то есть потому, что потенциальный злоумышленник из толпы не знает, смотрят на него охранники или нет, и это мешает ему действовать. А возможно, этот высокий страдает некталопией.

– Ну разумеется! Некталопия! Каждый школьник знает! Я уверен, Питер, что на досуге ты меня просветишь.

– Это занятное старое словечко для обозначения занятной старой болезни. Мне говорили, что это единственное английское слово с двумя прямо противоположными значениями. С одной стороны, оно означает ночную слепоту, то есть потерю зрения после захода солнца, причины которой до сих пор не изучены. С другой стороны, это же слово может употребляться для названия дневной слепоты, то есть способности хорошо видеть только ночью, причины чего также неизвестны. Какое из значений ни возьми, болезнь эта редкая, но о ее существовании известно давно. В темных очках, которые мы имеем в виду, могут быть специальные корректирующие линзы.

– Мне кажется, что от какой бы разновидности этой болезни ни страдал преступник, из-за нее он должен сталкиваться с серьезными профессиональными трудностями. И домушник, который работает при свете дня, и грабитель, который трудится под покровом ночи, будут несколько ограничены в передвижении, если они больны этой болезнью. Для меня это чересчур экзотично, Питер. Я предпочитаю более старомодные причины: шрам над глазом, косоглазие, нервный тик, необычную радужную оболочку с прожилками, разноцветные глаза. Бельмо на глазу, когда радужная оболочка настолько светлая, что ее трудно отличить от белка, или когда зрачки разного цвета. Пучеглазие, вызванное заболеванием щитовидной железы. Или вообще отсутствие одного глаза. В любом из этих случаев у преступника есть физический дефект, из-за которого без темных очков он был бы немедленно опознан.

– Теперь нам остается только запросить у Интерпола список преступников всего мира, имеющих дефекты глаз. Всего-то какие-нибудь десятки тысяч. Но даже если бы в списке было всего десять человек, нам бы это мало помогло. К тому же велика вероятность того, что за нашим преступником вообще ничего не числится, – размышлял вслух ван Эффен. – А еще Интерпол мог бы дать нам список всех преступников-альбиносов. Им тоже нужны очки, чтобы скрыть глаза.

– Лейтенант изволит шутить, – мрачно заметил де Грааф. Он попыхтел своей сигарой, потом удивленно воскликнул: – Но черт возьми, Питер, вполне возможно, что ты прав!

Ехавший впереди них Деккер сбросил скорость, собираясь остановиться. Ван Эффен сделал то же самое. Два суденышка стояли бок о бок у берега канала. Оба они были метров одиннадцать-двенадцать в длину, с двумя каютами и полуютом. Двое полицейских вместе с Деккером поднялись на катер. Баккерен отправился на свое судно, стоявшее немного впереди. Деккер спросил:

– Ну, господа, что бы вы хотели осмотреть в первую очередь?

Де Грааф спросил:

– Давно у вас это судно?

– Шесть лет.

– В таком случае мы с лейтенантом можем не утруждать себя осмотром. После шести лет вы знаете здесь каждый уголок, каждую царапину. Поэтому мы были бы вам признательны, если бы вы сами все проверили. Просто скажите нам, все ли на месте. Если найдете что-нибудь даже совсем крошечное, но такое, чего здесь прежде не было, дайте нам знать. Было бы хорошо, если вы бы попросили вашего свояка проделать то же самое у него на борту.

Двадцать минут спустя оба судовладельца уверенно заявили, что ничего нового у них не появилось. А исчезло следующее: пиво из холодильника и дизельное топливо из баков. Ни Деккер, ни Баккерен не могли точно сказать, сколько именно банок пива исчезло. Они его никогда не считали. Но оба были совершенно уверены, что у них недостает не менее двадцати литров горючего.

– По двадцать литров у каждого? – сказал ван Эффен. – Чтобы добраться отсюда до канала напротив аэропорта, не нужно и двух литров. Значит, преступники использовали двигатели для чего-то еще. Вы не могли бы открыть машинный отсек и снабдить меня фонариком?

В считаные секунды ван Эффен провел поверхностный, но очень эффективный осмотр машинного отделения. Потом он спросил:

– Господа, вы когда-нибудь пользовались зажимами типа «крокодилов», когда заряжали или использовали свои аккумуляторы? Ну, вы знаете, такие съемные зажимы на пружинках, с зубчиками. Нет? Однако кто-то пользовался ими минувшей ночью. На контактах ясно видны следы. Они соединяли аккумуляторные батареи на ваших двух катерах параллельно или последовательно, это не важно. А двигатели использовали для подзарядки аккумуляторов через трансформатор. Отсюда недостача сорока литров горючего.

– Так вот что эти гангстеры имели в виду под непредвиденными расходами, – догадался Деккер.

– Да, наверное.

Едва де Грааф безропотно опустился на жесткое скрипучее сиденье старого «пежо», как зазвонил радиотелефон. Ван Эффен снял трубку и тут же передал ее де Граафу, который после недолгого разговора убрал телефон в его укромное пристанище.

– Я этого боялся, – устало вздохнул он. – Наш министр хочет, чтобы я полетел с ним на Тексел. Похоже, он тащит туда половину Кабинета.

– Господи боже! Эти пустоголовые клоуны! Чего они надеются добиться, находясь там? Будут болтаться у всех под ногами и мешать работать. Это они отлично умеют делать.

– Я хотел бы напомнить вам, лейтенант ван Эффен, что вы говорите о Кабинете министров нашего королевства! – Если слова полковника и выглядели как упрек, то весьма формальный.

– Совершенно бесполезное сборище некомпетентных личностей. Они умеют только щеки надувать, надеясь, что их имена попадут в газеты и это принесет им еще несколько новых голосов самых отсталых избирателей. Тем не менее я уверен, что путешествие вам понравится.

Де Грааф сердито посмотрел на лейтенанта и сказал:

– Что-то мне подсказывает, что ты бы туда не поехал.

– Вы совершенно правы. К тому же у меня здесь есть дела.

– Ты считаешь, у меня их нет? – мрачно спросил де Грааф.

– Ну, я-то всего лишь полицейский. А вам приходится быть и полицейским, и дипломатом. Я высажу вас возле управления.

– Пообедаешь со мной?

– Я бы с удовольствием, но сегодня я должен обедать в одном заведении, не вполне подходящем для шефа амстердамской полиции. Оно называется «Ла Карача». Ваши жена и дочери его бы не одобрили.

– Деловая встреча?

– Разумеется. Мне нужно поболтать с парочкой друзей из кракеров. Месяц назад вы просили меня установить кое за кем неофициальное наблюдение. Обычно я встречаюсь со своими людьми в «Ла Караче».

– Ах да, кракеры! За последние два месяца я о них не вспоминал. Так как же поживает наша разочарованная молодежь, все эти вечно протестующие студенты, люди-цветы, хиппи и сквотеры?

– А также распространители наркотиков и торговцы оружием? В последнее время они подозрительно притихли. Должен сказать, что я меньше беспокоюсь, когда эти типы размахивают железными прутьями и швыряют кирпичи в полицейских, переворачивают и жгут старые машины, потому что тогда мы точно знаем, где они и чем занимаются. Необычные для них мир и спокойствие меня очень настораживают. Я чувствую, что кракеры что-то готовят.

– Ты не накличешь беду, а, Питер?

– У меня дурное предчувствие, что беда все равно будет. Вчера во второй половине дня, когда поступил первый звонок из FFF, я послал двух своих лучших людей в тот район. Надеялся, что им удастся что-нибудь разнюхать. Был кой-какой шанс. Но сейчас преступность в Амстердаме сосредоточена в районе, где базируются кракеры. Как по-вашему, FFF можно отнести к преступникам?

– Хочешь спросить, одного ли поля эти ягоды? Может быть. Но в FFF, похоже, ребята неглупые. Настолько неглупые, что не станут связываться с кракерами, которых никак не назовешь интеллектуальными титанами преступного мира.

– Кстати, об FFF. Итак, у нас есть длинный парень, у которого, возможно, не все в порядке с глазами и который к тому же может оказаться иностранцем. Да мы практически их накрыли!

– Сарказм тебе не идет. Хорошо, хорошо, все версии надо отработать. Действие лучше, чем бездействие. А что за еда в «Ла Караче»?

– Для этого района на удивление хорошая. Я там несколько раз ел… – Ван Эффен осекся и взглянул на де Граафа. – Вы собираетесь оказать нам честь, пообедав с нами?

– Ну, я подумал, что как шеф полиции…

– Конечно, конечно. Очень рад.

– И никто не будет знать, где я. – Подобная перспектива особенно обрадовала де Граафа. – Этот проклятый радиотелефон может звонить, пока не охрипнет. Я его не услышу.

– Его вообще никто не услышит. Этот проклятый радиотелефон, как вы выражаетесь, придется выключить, как только мы припаркуемся. Вы представляете, как прореагировали бы здешние обитатели, услышав звонки радиотелефона из этой развалюхи?

Они тронулись с места. Через некоторое время де Грааф зажег новую манильскую сигару, а ван Эффен вновь опустил стекло. Полковник сказал:

– Ты, конечно, поинтересовался владельцем «Ла Карачи». Как его зовут?

– Он предпочитает, чтобы его называли просто Джордж. Я знаю его сравнительно неплохо. Среди местных жителей он пользуется большим уважением.

– Он что, душа компании? Творит добро? Занимается благотворительностью? Достойный горожанин, да?

– Ходят слухи, что он является видным членом трех или четырех успешно действующих преступных организаций. Никаких наркотиков или проституции – Джордж это презирает и никогда с этим не связывается. Говорят, что его коньком является грабеж, обычно вооруженный, с насилием или без, в зависимости от того, оказывают ли сопротивление. Сам он может быть очень агрессивным, в чем я лично убедился. Агрессия, конечно, была направлена не на меня. Нужно совсем из ума выжить, чтобы нападать на лейтенанта полиции. А Джордж в своем уме.

– У тебя, Питер, определенно редкий талант подбирать себе друзей, помощников, или как ты там их называешь, – сказал, попыхивая сигарой, де Грааф. Если его что-то и задело, он не подал виду. – А почему эта угроза обществу до сих пор не за решеткой?

– Нельзя арестовать, обвинить, преследовать и осудить человека на основании слухов. Не могу же я подойти к Джорджу с парой наручников и сказать: «Люди тут о тебе всякое рассказывают, так я тебя арестую». Кроме того, мы друзья.

– Но ты же сам сказал, что он бывает очень агрессивным. Ты можешь поймать его на этом.

– Нет. Он имеет право удалить любого посетителя, если тот пьян, пристает к другим, злословит или скандалит. Этим и ограничивается агрессивность Джорджа – выдворением подобного посетителя. Чаще двоих зараз. По закону он имеет на это право. А мы и есть закон.

– Похоже, это интересная личность. Во всяком случае необычная. Двоих зараз, а?

– Подождите, пока не увидите Джорджа.

– И как же ты собираешься меня представить?

– Нет нужды подчеркивать вашу принадлежность к полиции. Просто полковник де Грааф. Будем считать, что это полуофициальный визит.

– Но меня могут узнать.

– Полковник, в городе нет ни одного уважающего себя преступника, который не узнал бы вас за полкилометра. Когда их дети плохо себя ведут, родители размахивают у них перед носом вашим портретом и говорят своим отпрыскам, что если они не исправятся, то придет страшилище и заберет их.

– Очень остроумно! Ты и сам довольно известен. Хотел бы я знать, что говорят о тебе криминальные элементы!

– Нечего и гадать. Они считают, что я слишком ловок для полицейского.

Перед весьма непривлекательным входом в «Ла Карачу» был маленький тупичок, такой узкий, что по нему даже не мог проехать автомобиль. Потрескавшаяся штукатурка у входа и крошечное крылечко с шелушащейся краской создавали неверное представление о том, что ждало вас дальше. Войдя в заведение, вы попадали в бар, чистый и хорошо освещенный, отделанный отполированными сосновыми досками с множеством сучков. В зале стояло с полдюжины столиков, у каждого из которых вместо привычных металлических или пластиковых стульев было по четыре кресла. Вдоль полукруглой стойки бара располагались привинченные к полу высокие табуретки, а за стойкой возвышался сам хозяин. Взглянув на него, вы забывали обо всем остальном.

Джордж был огромен. Очень высокий и очень широкоплечий, он весил, вероятно, не меньше ста тридцати килограммов. На нем были надеты великолепное мексиканское сомбреро (можно было не сомневаться, что головной убор Джорджа и явно латиноамериканское название заведения как-то связаны), белая рубашка, черный галстук в виде шнурка, черный жилет и черные кожаные брюки. Для полноты картины ему явно не хватало кобуры с кольтом. Глаза у этого великана были черные, и такими же черными были косматые брови и усы, густые, роскошные, свисавшие ниже линии рта. Над крупными чертами его лица явно поработал каменотес, трудившийся с энтузиазмом, но без особого таланта. Казалось, Джордж сошел с одного из портретов, которые обильно украшали стены американских салунов девятнадцатого века.

– Так это Джордж?

Ван Эффен не стал отвечать на риторический вопрос.

– Мне кажется, что когда он выбрасывает сразу двух посетителей, то делает это одной рукой.

Хозяин заметил вошедших и вышел из-за стойки бара. На лице его сияла радушная улыбка, открывавшая ровные белые зубы. Чем ближе он подходил, тем крупнее казался. Еще не дойдя до гостей, Джордж начал поднимать руку.

– Добро пожаловать, Питер, мой друг, добро пожаловать! И полковник де Грааф! Клянусь, это большая честь для меня! – Он сжал руку полковника с таким энтузиазмом, словно тот был его братом-близнецом, которого он не видел лет двадцать.

Де Грааф тоже улыбнулся:

– Значит, вы меня знаете?

– Если в нашем городе и есть человек, который не способен узнать комиссара полиции, то он либо слепой, либо никогда не читает ни газет, ни журналов. Питер, с этой минуты мне можно не волноваться за мою репутацию. – Он посмотрел на де Граафа и добавил уже тише: – При условии, конечно, что это неофициальный визит.

– Совершенно неофициальный, – подтвердил де Грааф. – Считайте меня гостем лейтенанта.

– Буду рад отметить это знаменательное событие, – сказал Джордж. – Что желаете: джин, виски, вино, пиво? В «Ла Караче» отличный винный погреб. Лучшего нет во всем Амстердаме. Но я бы рекомендовал вам «бессенженевер», господа. Он только начал покрываться корочкой льда. – Джордж облизал губы. – Бесподобно!

Так оно и оказалось. Хозяин принес гостям громадные порции этого замечательного клюквенно-красного джина. Несколько минут он побыл с ними, охотно беседуя на разные темы, но в основном о бреши в дамбе, которая воскресила некогда существовавшее и давно забытое озеро Харлем.

– Не нужно искать тех, кто совершил это злодеяние, среди профессиональных преступников Голландии, – решительно заявил Джордж. – Я употребил слово «профессиональные», потому что не стоит принимать во внимание жалких любителей вроде кракеров, этих сумасшедших, способных совершить во имя своих безумных идей любые зверства, независимо от того, сколько невинных людей пострадает, этих совершенно аморальных, безмозглых идиотов, которые любят сам процесс разрушения. Впрочем, их нельзя считать голландцами, хотя они и родились в этой стране. Кракеры принадлежат к гнилой субкультуре, которая есть во многих странах. Однако я не думаю, что они ответственны за затопление Схипхола. Как бы мы ни осуждали террористов, вы должны признать, что в их действиях чувствуется интеллект, ясная голова. А человек с интеллектом не станет связываться со слабоумными, из которых состоит банда кракеров, хотя, конечно, кракеров могли нанять на какие-нибудь второстепенные роли, где они ничего не будут знать и не смогут навредить. Но ни один голландец, каким бы преступником он ни был, не мог совершить подобное. Каждый голландец рождается с сознанием того, что наши дамбы неприкосновенны. Можно сказать, что это вопрос веры. Я вообще-то не страдаю… как это называется?.. ах да, ксенофобией, но идея такого преступления могла зародиться только у иностранцев, иностранцы же ее и осуществили. И это только начало. Будут и другие злодеяния. Вот увидите.

– Долго ждать нам не придется, – сказал де Грааф. – Сегодня в четыре тридцать они собираются пробить морскую дамбу на Текселе.

Джордж кивнул, словно эта новость его не удивила:

– Скоро, очень скоро. А потом следующая дамба, за ней еще и еще. Когда поступят требования – а они должны поступить, потому что за этим не скрывается ничего иного, кроме шантажа, – то эти требования будут ужасными. – Он взглянул в сторону бара, где несколько мужчин нетерпеливо подавали ему знаки, что они умирают от жажды. – Извините меня, господа.

– Необыкновенный парень, – заметил де Грааф. – Из него получился бы блестящий политик. Его даже не стали бы обвинять в том, что он не всегда может подыскать нужное слово. Очень странная личность для жестокого преступника – умный и, по-видимому, хорошо образованный человек. С другой стороны, известен целый ряд печально знаменитых и весьма преуспевших преступников, которые также были умны и образованны. Но он меня особенно заинтриговал. Такое впечатление, что Джордж прекрасно понимает, как работает ум криминального склада, и в то же время он думает и говорит как полицейский. Ему понадобилось гораздо меньше времени, чем нам, чтобы сделать предположение, что преступники – выходцы из другой страны, а ведь в отличие от нас у него не было информации, которая могла бы навести его на эту мысль. Наверное, мы с тобой не так умны, как нам хотелось бы думать.

– Может, вам стоит нанять Джорджа, пусть даже временно? Дать ему звание сержанта – исследователя дамб. Неплохо звучит, а?

– Звучит-то хорошо, чего нельзя сказать о самой идее. Поставить вора ловить другого вора – из этого никогда ничего путного не выходило. Так что не шути с начальством в столь трудный для него час. Кстати, есть-то мы будем?

– Давайте попросим.

Джордж вернулся к их столику с новыми порциями джина.

– Джордж, нам бы хотелось пообедать.

– Полковник собирается здесь откушать? Это двойная честь для «Ла Карачи». Этот столик вас устроит?

– Я жду еще Васко и Аннемари.

– Конечно.

Джордж подхватил поднос с напитками и сделал четыре шага к обеденному залу, ярко освещенному, веселенькому и такому крошечному, что в нем было всего два столика. Джордж достал меню.

– Вся еда превосходна. Фирменное блюдо – мясо с яблоками.

– Возьмем фирменное, Питер? – спросил де Грааф.

– Отлично. Джордж, раз уж сегодня с нами шеф полиции, то мы можем позволить себе бутылку приличного вина.

– Приличного? Я не ослышался? В «Ла Караче» к фирменному блюду подают только превосходное вино. Может быть, «Шато Латур»? Я уже говорил, что у меня лучший погреб в городе. А также нет никаких сомнений, что у меня лучшее бордо. – Джордж передал им аперитивы. – Дайте вашему аппетиту разыграться, господа. Я обещаю, что Аннелизе превзойдет саму себя.

Когда Джордж ушел, де Грааф спросил:

– Кто такая Аннелизе?

– Его жена. Раза в два меньше его самого. Он ее боится. Замечательная повариха.

– А она знает о его, скажем так, дополнительной деятельности?

– Она ничего не знает.

– Ты упомянул Васко и Аннемари. Как я понимаю, это твои информаторы. Джордж, по-видимому, знает их.

– Он их знает достаточно хорошо. Они друзья.

– А знает ли Джордж, что эти люди работают на тебя?

Ван Эффен кивнул, и де Грааф нахмурился:

– Разумно ли это? Где твои осторожность и профессионализм, черт побери?

– Я доверяю Джорджу.

– Может, ты и доверяешь. А я нет. Утверждать, что у тебя самое лучшее бордо во всем Амстердаме, – значит, много на себя брать. Это ведь стоит денег, и немалых. Он что, занимается захватом заложников или контрабандой ракет? Неужели этот человек достаточно зарабатывает своей побочной деятельностью, чтобы честно покупать вино на рынке?

– Послушайте, господин полковник, я никогда не утверждал, что Джордж – вор, негодяй, мошенник, гангстер и тому подобное. Я только сослался на мнение его соседей. Мне хотелось, чтобы вы составили о нем собственное мнение. Думаю, оно у вас уже есть, только вы его придерживаете, ведь у вас самый изобретательный и самый подозрительный ум из всех, какие я знаю. Поэтому-то вы и шеф полиции. Аннелизе не знает о побочной деятельности мужа, потому что таковой не существует. Джордж за всю жизнь не заработал незаконным путем ни одного гульдена. И если бы каждый человек в Амстердаме был так же честен, как он, к ночи вы стали бы безработным. Я был уверен, что вы все поняли, когда сказали, что этот человек думает и говорит как полицейский. Он и есть полицейский, точнее, был полицейским, причем на редкость хорошим. Он был сержантом и должен был уже скоро получить должность инспектора, но в прошлом году решил выйти на пенсию. Можете позвонить шефу полиции в Гронингене и спросить, кому он дал денег, чтобы поддержать на первое время.

– Я потрясен, – заявил де Грааф, хотя вовсе не выглядел потрясенным. Он преспокойно попыхивал своей манильской сигарой и потягивал джин с таким видом, словно ван Эффен обсуждал погоду или виды на урожай. – Это другое дело. Да, это все меняет. – Он не сказал, что именно меняет. – Хотя ты мог бы меня как-нибудь предупредить.

– Я думал, что вы догадались. Да на нем просто написано, что он полицейский! По крайней мере, так было, пока он не отрастил усы.

– У него была какая-нибудь специализация?

– Наркотики и терроризм. В первую очередь наркотики, потом терроризм.

– Наркотики? Единственный наркотик в провинции Гронинген содержится в бутылке джина. Это как раз по нему. Или, если я тебя правильно понял, было по нему. Почему он ушел? Кто-то ему помог?

– Никто. Виновата сама природа. Чтобы успешно заниматься наркотиками, полицейский должен слиться с этой средой. А при такой комплекции невозможно с чем-либо слиться.

– И кроме того, на севере никогда даже видом не видывали террористов.

– Они и здесь не слишком густо растут. Наверное, поэтому Джордж и ушел – ему было нечего делать.

– Жаль. Тратить такой интеллект на то, чтобы повышать упитанность и без того тучных амстердамцев! Он может быть нам полезен. Ты знаешь, в твоей идее о временной вербовке есть рациональное зерно. Мы могли бы привлечь его при чрезвычайных обстоятельствах.

– Да, я уже подумал, что нам нужно кого-нибудь привлечь в комитет, для кворума.

– В амстердамской полиции только один комитет, и кворум там есть, потому что в него вхожу я. Если ты считаешь, что он может быть нам полезен, просто спроси меня. Нет, не трудись спрашивать сейчас. Я голоден.

– Ах да. Джордж обычно подает закуски. Возможно, он решил, что это не срочно. – Ван Эффен оглядел плотную фигуру де Граафа. – Избыточные калории. Но все же… – Он встал, открыл деревянную дверцу буфета, за которой оказался холодильник, и сообщил: – Полукопченый лосось. Копченая форель. Ветчина с гор. Сыры гауда, эдам, немного того и сего.

– Нет предела весу, который можно набрать, мой мальчик.

Чуть позже, слегка утолив голод, полковник поинтересовался:

– Если ты слишком занят или просто боишься сопровождать меня на Тексел, то позволь спросить, чем ты намерен заняться?

– Это зависит от того, что мне удастся узнать от Аннемари и от Васко. Если вообще удастся что-то узнать. В противном случае я поеду на Тексел и займусь тем, что не по силам бедному Джорджу: постараюсь смешаться с кракерами в пригородном парке.

– Ты сумасшедший! Да ты там будешь белой вороной! Через две минуты после твоего появления вся их деятельность будет свернута.

– Я там не раз бывал, и все оставалось по-прежнему. Я ведь не надеваю туда свой выходной костюм в елочку, в котором вы меня видели. Форму тоже не надеваю. Там у меня другая форма – форма кракеров. Мне кажется, мы с вами прежде не обсуждали мой гардероб. – Ван Эффен отпил еще немного джина. – У меня есть куртка из моржовой кожи с кисточками и шляпа из енота с волчьими хвостами сзади. Выглядит потрясающе, ей-богу!

Де Грааф закрыл глаза, крепко зажмурил их и снова открыл.

– Брюки у меня тоже из кожи, только не знаю из какой. На них по бокам сделана такая же кожаная бахрома. И мокасины, конечно. Тут у меня промашка вышла. Я имею в виду мокасины. Они протекают. Волосы и усы я крашу и становлюсь блондином, хотя и не платиновым, потому что это привлекло бы слишком много внимания.

– А твой наряд его не привлекает?

– Краска такая, что любую грозу выдержит. Приходится использовать специальный растворитель, чтобы ее смыть. Очень неприятная процедура. А на правой руке я ношу полдюжины колец из чистой меди.

– На той, которой ты дерешься?

– Для кракеров я гринписовец, выступаю против атомных станций, борюсь за окружающую среду. Кроме того, у меня еще есть многоцветные бусы, две нитки, и серьга. Только одна. Две – это уже перебор.

– Я должен когда-нибудь это увидеть.

– Если хотите, могу достать вам такой же костюм.

Де Грааф снова закрыл глаза. От ответа его избавило появление Джорджа с заказанным обедом. Фирменное блюдо и открытая бутылка «Шато Латур» были поданы очень торжественно, после чего Джордж удалился. Еда была простой: красная капуста, мясной рулет со специями и нарезанное дольками яблоко, но, как и обещал Джордж, все это было великолепно приготовлено. По амстердамскому обычаю еды хватало на четверых. Вино тоже оказалось превосходным.

Едва они закончили, как Джордж принес кофе и сообщил:

– Аннемари в баре.

– Приведи ее, пожалуйста.

Аннемари оказалась молодой дамой с очень броской внешностью. На ней был свитер неопределенного цвета, который, вероятно, когда-то считался белым. Он был, наверное, размера на четыре больше, чем нужно, и этот недостаток девушка постаралась исправить, нацепив широченный пояс с заклепками. Талия у нее была довольно тонкой, в результате усилия дамы создавали очень странный эффект: она сильно напоминала перевязанный посередине мешок с картошкой. Линялые и залатанные синие джинсы были по-модному обтрепаны снизу. Эта красотка скорее пошатывалась, чем шла в грязных коротких кожаных сапожках с нелепо заостренными высокими каблуками. По состоянию ее светлых волос с отдельными подкрашенными прядками можно было понять, что она считает расческу ненужной роскошью. Черная тушь была нанесена щедрой рукой, равно как и бирюзовые тени. Призрачная бледность лица, достигаемая неумеренным употреблением дешевой пудры, удивительно контрастировала с двумя круглыми красными пятнами на щеках, также не имеющими никакого отношения к природе. Губная помада была фиолетовой, лак на ногтях – кроваво-красным и к тому же потрескавшимся и полуоблезшим, что хорошо стало заметно, когда девушка подняла руку к сигарете, зажатой в испачканных помадой зубах. Бьющий в нос запах дешевых духов наводил на мысль, что она в них, вероятно, купалась, хотя, скорее всего, она вообще уже довольно давно не принимала ванну. Медные серьги позвякивали при ходьбе.

Ван Эффен бросил взгляд на де Граафа, но де Грааф не смотрел на него: он был загипнотизирован появлением дамы. Ван Эффен громко прочистил горло:

– Это Аннемари, господин полковник.

– Да-да, Аннемари. – Де Грааф все еще пялился на девушку, и только неимоверным усилием воли ему удалось отвернуться от нее и посмотреть на ван Эффена. – Конечно, конечно. Аннемари. Но я хотел еще кое-что обсудить с тобой…

– Я понял. Аннемари, дорогая, ты не могла бы несколько минут… Джордж тебе что-нибудь приготовит.

Молодая женщина выдула большое облако дыма, улыбнулась и, покачиваясь, вышла из комнаты.

– «Аннемари, дорогая!» – с отвращением повторил де Грааф. – «Аннемари, дорогая…» Ты в своей кракерской форме и эта… это существо – чудная парочка! Ты мне всегда казался разумным человеком, Питер. Что за неуместная шутка! Где, черт возьми, ты откопал эту потаскушку, эту шлюху, эту ведьму, эту жуткую образину? Господи, а этот макияж, эти непотребные духи!

– Господин полковник, обычно вы не судите о человеке по одежке. Поспешные суждения…

– Поспешные суждения! Эта дикая обувь! Этот грязный свитер, он же горилле впору!

– Очень практичный свитер. Никому и в голову не придет, что под свитером она носит на поясе автоматическую «беретту».

– Это существо носит «беретту»? Автоматическую «беретту»? Как, эта пародия на человека носит оружие? Ты сошел с ума! – Полковник глубоко затянулся сигарой. – Нет, ты не сошел с ума. Я не жалуюсь, Питер, но ты меня просто потряс.

– Полагаю, мне следовало бы вас предупредить. Аннемари действительно производит довольно странное впечатление на людей, которые впервые ее видят. На самом деле эта жуткая ведьма – совершенно прелестная молодая женщина или будет таковой, если ее отмочить в ванне. Она милая, можно даже сказать – очаровательная девушка. Говорит на четырех языках, имеет ученую степень и работает в полиции Роттердама. Вы понимаете, к чему я веду? Если Аннемари сумела провести шефа полиции, то есть человека, которого в состоянии обмануть лишь немногие, в таком случае она может обмануть кого угодно.

– Где же ты достал такое сокровище?

– Получил по обмену. Сказать по правде, для Роттердама обмен был не очень справедливый. Я знаю, что она провела у них шесть месяцев на подпольной работе, и у нас не было никого равного ей. Мне нелегко было ее заполучить, но у меня есть друг в полиции Роттердама.

– Почему меня об этом не проинформировали?

– Насколько я помню, вы предоставили мне свободу действий. Я бы вам доложил, если бы было о чем докладывать. Мне просто не хотелось беспокоить вас по пустякам.

Де Грааф улыбнулся:

– Сомневаюсь, чтобы эту девушку можно было назвать пустяком. Пригласи-ка ее сюда.

Аннемари вошла, и де Грааф любезно предложил ей сесть.

– Извините, что заставил вас ждать. Вы знаете, кто я?

– Да, конечно. Вы полковник де Грааф, мой шеф. – Чуть хрипловатый голос девушки был низким и приятным – полная противоположность ее внешности.

– Вам лейтенант ван Эффен сказал?

– Ему незачем было говорить мне об этом, господин полковник. Я работаю на него и знаю, что он работает на вас. Кроме того, я много раз видела ваши фотографии.

– Этот наряд, который вы носите, Аннемари… Вам не кажется, что в нем вы выглядите довольно подозрительно?

– Для людей, которых я должна изучать? Уверяю вас, что по сравнению с тем, что там носят, мой костюм еще довольно скромен и к тому же хорошо воспринимается в той среде. Не так ли, Питер?

– Что? «Питер»? Младший по званию обращается к вышестоящему просто по имени?

– Я выполняю приказ, господин полковник. Мы пару раз работали вместе.

– Среди ваших, э-э, друзей?

– Да.

– Хотел бы я посмотреть на это!

– Мы и в самом деле прелестная пара. Я сказал Аннемари, что было бы неразумно называть меня лейтенантом в подобной компании. Я просил ее называть меня Питером и всегда думать обо мне как о Питере. В таком случае она не сделает случайной ошибки. Много лет назад один человек все уши прожужжал мне об этом.

– Это был я. Насколько я понимаю, девушка, вы носите оружие. Вы умеете им пользоваться?

– Меня учили этому в полиции.

– Вам приходилось им пользоваться?

– Нет. И очень надеюсь, что не придется.

– А вы бы смогли им воспользоваться?

– Не знаю. Если мне бы пришлось спасать чью-то жизнь, то возможно. Но я не могу убить человека. Я не люблю оружие, и, боюсь, я не очень смелая.

– Ерунда. Но ваши чувства делают вам честь. Я и сам испытываю то же. И нужно быть очень смелой, чтобы решиться пойти к кракерам.

Аннемари слегка улыбнулась:

– У кракеров свитер с таким большим воротником оказывается очень полезным. Под ним не видно, как бьется пульс у меня на шее.

– Чушь! А как дела у ваших друзей-кракеров? Готовят что-нибудь интересное?

– Они не слишком интересные люди. Можно сказать, даже довольно скучные. Большинство из них только делают вид, что, участвуя в маршах, выступают против властей. Конечно, среди них есть и наркоманы, и продавцы наркотиков. Есть и довольно крепкая группа, которая занимается торговлей оружием. Они продают малогабаритное русское оружие Ирландской республиканской армии и другим подрывным элементам. Но Питер велел мне не беспокоиться по этому поводу.

– Подрывным элементам? Мне это нравится. Итак, Питер, ваша юная подруга не должна беспокоиться по поводу продажи оружия. Почему?

– Вы спрашиваете об этом меня? Америка, Россия, Британия и Франция торгуют оружием совершенно легально с оборотом в миллиарды долларов ежегодно. Тем же занимаются Израиль, Ливия и бог знает кто еще, причем с благословения своих правительств. А с чего бы это нам быть такими богобоязненными, такими моралистами? Почему мы должны прикидываться более святыми, чем все остальные? И это в то время, когда наши частные предприятия имеют просто крошечный годовой оборот! Так или иначе, но я знаю, что по-настоящему вас это не интересует. Единственное, что вас по-настоящему интересует, – это наркотики и те таинственные и все возрастающие угрозы королевской семье и членам правительства.

– Да-да, конечно. Есть что-нибудь интересное в этой области?

Аннемари покачала головой:

– Васко… Вы слышали о Васко?

– Слышал, хотя и никогда его не видел. Надеялся встретиться с ним сегодня. Я думал, что он придет вместе с вами.

– Я тоже так думала. Мы собирались встретиться в кафе неподалеку почти час назад. Я там была, но не обнаружила никаких признаков Васко, что совершенно на него не похоже.

– Этот ваш друг, он что, настоящий кракер?

– Ну, он кажется таким, но может им и не быть, правда? У кракеров есть свои лидеры – люди, не лишенные характера и обаяния. Есть у них и свой совет. Васко является членом такого совета или близок к нему. Сам Васко говорит, что он против кракеров, и я ему верю. В конце концов, он ведь работает на вас. Примерно так.

– Но вы ему не вполне доверяете? – спросил полковник.

– У меня двойственное отношение к нему, – во всяком случае, так подсказывает мне мой ум. Мои инстинкты велят доверять ему, – ответила девушка.

– А что думаешь ты, Питер?

– Ее инстинкты подсказывают правильно. Васко – полицейский. Сержант-детектив.

– Полицейский? – Аннемари поджала губки, глаза ее сердито вспыхнули. – Ну спасибо! Большое спасибо!

– Не будь ребенком, – сказал ван Эффен. – Разве ты призналась ему, что работаешь в полиции?

Девушка не ответила, и де Грааф поспешно вмешался:

– Моя дорогая, здесь действует принцип «знать только то, что необходимо для дела». Он ведь и мне ничего не говорил. Вероятно, он считает, что мне не нужно знать об этом. Вы собирались сказать что-то по поводу Васко?

– Да. Возможно, это важно, не знаю. Вчера ночью Васко сообщил мне, что у него, похоже, появилась какая-то зацепка. Его приблизил к себе один из членов совета, который знает, что Васко довольно часто бывает во внешнем мире, – для этих людей все, что лежит дальше пригородов Амстердама, является внешним миром. Васко сказал, что его пригласили на встречу с какой-то важной персоной и что эта встреча должна была состояться в полночь. Я не знаю, что это за важная персона.

Ван Эффен спросил:

– А кто этот человек, который приблизил к себе Васко? Ты можешь его описать?

– Конечно могу. Невысокий, лысеющий, бородка с проседью, сильно косит на правый глаз.

Де Грааф посмотрел на ван Эффена:

– Еще один, у которого проблемы с глазами. Как его зовут?

– Юлий.

– Юлий, а дальше?

– Просто… – Аннемари помедлила. – Юлий Цезарь. Я знаю, это звучит безумно, но они там все сумасшедшие. Никто не пользуется своим настоящим именем. Сейчас у них пошла мода на историю, что-то вроде игры «Бери с меня пример». Поэтому там есть Александр Великий, Чингисхан, Карл Великий, лорд Нельсон, Елена Троянская, Клеопатра и так далее. Люди берут себе имена героев и красавиц, то есть тех, кем они не являются. Вот такой вот Юлий Цезарь.

Ван Эффен спросил:

– Это все, что ты знаешь? И никаких намеков на то, какого рода эта зацепка?

– Никаких. – Девушка поджала губы. – Это не значит, что Васко не знает.

– Довольно странное замечание, – удивился де Грааф. – Что вы имеете в виду?

– Ничего. Мне просто неизвестно, знает он или нет.

– Ну и ну! – Де Грааф насмешливо изучал ее взглядом. – Вы не доверяете своему напарнику?

– Это он мне не доверяет.

– Ну вот, опять! Это не способствует хорошим служебным отношениям.

Ван Эффен сказал:

– Сержант Вестенбринк не испытывает к ней недоверия. Но он три года работал в подполье и из-за этого стал очень скрытным.

– Значит, Вестенбринк. А я-то думал, что знаю всех своих сержантов!

– Он из Утрехта.

– Да, ты забросил широкую сеть. Аннемари, лейтенант в своей работе основывается на том же принципе «знать только то, что необходимо для дела», что и Васко, чье имя, как я почти уверен, вовсе не Васко. Так что стоит ли вам обижаться, если они даже со мной обращаются столь бесцеремонно?

В это время вошел Джордж, извинился, взял со столика у стены телефонный аппарат и поставил его перед Аннемари. Девушка подняла трубку и некоторое время слушала хриплый голос, потом произнесла:

– Спасибо. Пять минут. – И повесила трубку.

Ван Эффен сказал:

– «Охотничий рог», я полагаю. Что сообщает Васко?

– «Охотничий рог», – нахмурился де Грааф. – Надеюсь, это не тот «Охотничий рог», который…

– В Амстердаме только одно заведение с таким названием. Нищие не выбирают. Кроме «Ла Карачи», это единственное безопасное место в городе. Личные связи, господин полковник. Светлое имя амстердамской полиции останется незапятнанным.

– Не знаю, не знаю, – пробормотал де Грааф.

– Ты почти угадал, – нехотя признала Аннемари. – Это действительно «Охотничий рог», но звонил не Васко.

– Я этого и не утверждал. Я спросил: что сообщает Васко? Звонил Генри, владелец заведения. Это значит, что Васко находится под наблюдением, но тот, кто за ним следит, не знает, что невозможно следить за Васко так, чтобы он этого не заметил. Значит, наш друг сюда не придет. Люди, которые за ним следят, очень удивились бы, если бы увидели здесь тебя. Еще больше они удивились бы, обнаружив здесь меня, что причинило бы нам кое-какие неприятности и сделало невозможным твое и Васко дальнейшее использование. Поэтому у Васко оставался только «Охотничий рог». Но даже там он не мог позвонить, так как за ним продолжали следить. Поэтому он написал записочку Генри, который нам и позвонил. Ты должна изложить мне дело и через пять минут передать Генри мой ответ.

Аннемари вздохнула:

– Вот вечно ты так! – Внезапно она просияла. – Но ты ведь не все понял, верно?

– Я гений дедукции, а не ясновидящий. То, чего я еще не узнал, может подождать, включая причины, по которым Васко будет мне звонить.

– Я этого не говорила.

– Генри сказал. Итак, сообщение.

Девушка скорчила гримаску:

– Там было примерно следующее: «Два хвоста. Нельзя отделаться. Встреча с двумя…»

Де Грааф прервал ее:

– Что все это значит?

– Думаю, это у Вестенбринка такая скоропись, – сказал ван Эффен. – У него было два способа отделаться от слежки: сбросить преследователей в ближайший канал либо просто уйти от них. Васко прекрасно мог сделать и то и другое. Но тогда были бы нарушены связи, которые ему только что удалось установить.

Аннемари продолжила:

– «Встреча с двумя или тремя мужчинами в четыре тридцать в „Охотничьем роге“».

Она передала через стол клочок бумаги.

– «Стефан Данилов, – прочитал ван Эффен. – Поляк. Из Радома. Специалист по взрывам. Пожары на нефтяных буровых. Техас». Что ж, все ясно. Интересно, господин полковник?

– И в самом деле. Как тебе нравится взрывать банки?

– Будет любопытно посмотреть на закон с другой стороны. «Друзья» Васко, конечно же, приведут с собой человека, говорящего по-польски.

Аннемари спросила:

– Ты думаешь, это польская преступная группа?

– Нет. Просто меня проверят.

– Но если эти люди заговорят с тобой по-польски…

– Если они заговорят с ним по-польски, – вмешался де Грааф, – то он им по-польски и ответит. Лейтенант бегло говорит на этом языке. Его друг из Утрехта, конечно, это знает.

Аннемари сказала:

– Но… но тебя же узнают. В этом… гетто тебя все знают, я имею в виду, знают, кто ты такой.

– Глупышка. Прости, конечно, но… Если ты думаешь, что я явлюсь туда как лейтенант ван Эффен, то очень ошибаешься. Как полагается в подобных обстоятельствах, я буду совершенно неузнаваем. Я надену на себя килограммов двадцать – у меня есть костюм и рубашка, которые сшиты специально для того, чтобы вмещать в себя тучное тело. Я сделаю свои щеки пухлыми, немного подкрашу волосы и усы. У меня будет зловещий шрам и черная кожаная перчатка, призванная скрывать жуткие шрамы и ожоги, которые я получил… дайте-ка подумать… ах да, конечно, когда гасил пожар на буровой в Саудовской Аравии или где-то еще. Просто удивительно, как много дает простая черная перчатка. Она служит главным признаком для идентификации личности. Если вы без перчатки – это уже не вы. И не называй район обитания кракеров «гетто» – это оскорбление для порядочных евреев.

– Я не хотела…

– Я знаю. Извини. Позвони Генри, скажи ему, что все в порядке, и попроси его подождать несколько минут, прежде чем дать знак Васко.

Девушка набрала номер, поговорила и повесила трубку.

– Кажется, все хорошо. Несколько минут. – Она посмотрела на ван Эффена. – Ты уже знаешь все нужные тебе детали. Зачем Васко должен тебе звонить?

– Зачем Васко должен мне звонить? – стараясь быть терпеливым, переспросил ван Эффен. – Каждый вечер Васко возвращается в пустой многоквартирный дом, который кракеры захватили в незаконном порядке. С тех пор как он встретился с членом совета, то есть со вчерашнего вечера, Васко находится под наблюдением, и разумно предположить, что до встречи в «Охотничьем роге» он будет оставаться под наблюдением. Как же ему со мной связаться, чтобы организовать эту встречу? С помощью телепатии?

Де Грааф прочистил горло и посмотрел на Аннемари:

– Простите лейтенанту его старомодную галантность. Вы сейчас возвращаетесь в это ужасное место?

– Да.

– И остаетесь там ночевать?

Она шутливо пожала плечами:

– Моя верность полиции имеет свои пределы. Нет, я там не сплю.

– Братьев-кракеров это не удивляет?

– Вовсе нет. У меня есть друг, который каждый вечер приезжает за мной. Кракеры понимают подобные вещи.

– А утром вы возвращаетесь?

– Да. – Аннемари прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку, но де Грааф ее заметил.

– Вас это, кажется, забавляет? – Его голос стал более прохладным.

– Да, господин полковник. Меня немного забавляет выражение неодобрения и разочарования на вашем лице. Мой друг – очень галантный мужчина. Особенно потому, что он женат.

– Ну естественно! – Де Граафа это совсем не позабавило.

– Он отвозит меня в дом своего родственника, оставляет меня там и возвращается за мной утром. Он оттого так галантен, что влюблен в свою жену. Этот родственник – его кузина.

– Как всегда, шеф полиции осведомлен обо всем очень поверхностно. – Чувствовалось, что полковник испытал облегчение. – Питер, ты, конечно, проверишь эту кузину?

– Нет, господин полковник, – выразительно произнес ван Эффен. – Я не посмею.

Де Грааф нахмурился, потом откинулся назад и рассмеялся:

– Посмотрите-ка на нашего бравого лейтенанта, Аннемари. Он ужасно боится своей младшей сестры. Значит, вы остановились у Жюли?

– Вы ее знаете?

– Моя самая любимая женщина во всем Амстердаме. Конечно, за исключением моей жены и двух моих дочерей. Я ее крестный отец. Ну-ну!

Зазвонил телефон. Ван Эффен взял трубку, с полминуты слушал, потом спросил:

– Кто-нибудь может сейчас услышать мой голос?

Очевидно, никто не мог, поскольку он сказал:

– Скажи, что ты даешь мне полминуты на размышление.

По истечении этого времени ван Эффен снова заговорил:

– Сейчас скажи мне: «Стефан, я клянусь, что это не полицейская ловушка. Жизнью ручаюсь. Если бы это была полицейская ловушка, чего бы стоила моя жизнь? Не дури».

Немного погодя ван Эффен сказал:

– Это было замечательно. Ты придешь вместе с ними? Кто бы с тобой ни пошел, не забудь им сказать, что польской полицией на меня заведено дело, а в Соединенных Штатах есть ордер на мой арест. И что я ношу черную кожаную перчатку. – Он повесил трубку.

– Это ты удачно добавил насчет дела и ордера, – одобрил де Грааф. – Уместный криминальный штрих. Оба утверждения они не смогут проверить. Я полагаю, ты возьмешь с собой оружие?

– Конечно, ведь от меня этого ожидают. У меня будет кобура под мышкой, так что даже самые близорукие смогут понять, что я вооружен.

Аннемари выразила сомнение:

– Возможно, они отберут у тебя оружие до начала переговоров. Просто из предосторожности.

– Придется рискнуть. Я должен выглядеть смелым.

Де Грааф сухо заметил:

– Питер хочет сказать, что всегда носит второй пистолет. Это из той же оперы, что и его теория об одной перчатке: в каждый отдельный момент времени люди сосредоточиваются на чем-то одном. Я уверен, что в его книге этого нет. Если человек находит у вас пистолет, он должен быть патологически подозрительным, чтобы начать искать второй.

– В книге этого действительно нет. Я не хочу вкладывать подобные мысли в преступные умы. Забавно, господин полковник, что мы оба будем вовлечены в интересную деятельность ровно в четыре тридцать: вы и ваш министр, прихлебывая шнапс, будете созерцать морскую дамбу Тексела с сиденья вашего вертолета, в то время как я буду входить в логово льва.

– Я бы охотно с тобой поменялся, – мрачно заметил де Грааф. – Мне нужно вернуться с Тексела к шести – все равно мне там нечего делать, черт побери! Давай встретимся в семь.

– При условии, что мы оба останемся в живых: вы – после шнапса, я – после встречи со львом.

Глава 3

Вертолет «чианук» – большая скоростная экспериментальная модель, полученная от армии Соединенных Штатов для демонстрации, – имел тот же дефект, что и вертолеты поменьше и попроще: он был слишком шумным. Его моторы ревели, как ракеты, затрудняя разговор, а порой делая его невозможным. То, что у этой модели было два несущих винта вместо привычного одного, не меняло дела.

Компания пассажиров была очень разношерстной. Кроме де Граафа и министра юстиции Роберта Кондстела, было еще четыре представителя Кабинета министров, из которых только министр обороны находился здесь по праву. Остальные трое, включая, как это ни странно, министра образования, оказались на борту лишь благодаря своему влиянию и любопытству в отношении того, что их совершенно не касалось. Примерно то же можно было сказать о старшем офицере военно-воздушных сил, бригадном генерале и контр-адмирале, которые сидели все вместе позади де Граафа. Они утверждали, что должны оценить летные качества вертолета. На самом деле испытания закончились еще неделю назад, так что все трое были обыкновенными зеваками. То же можно было сказать и о двух экспертах из Управления гидротехнических сооружений и еще двоих из Дельфтской гидравлической лаборатории. На первый взгляд могло показаться, что их присутствие более чем оправданно, но, после того как пилот решительно заявил, что не собирается сажать вертолет на залитой территории, а эксперты, как люди солидные, намекнули, что не намерены спускаться по веревочной лестнице, подвергаясь опасности быть снесенными ветром, оправдать их присутствие стало трудновато. Несколько журналистов и операторов могли бы сказать, что имеют право находиться в вертолете. Но даже они позднее признали, что их поездка была бесполезной.

«Чианук», летевший в двухстах метрах от поверхности воды и в полукилометре от моря, находился прямо напротив Остеренда, когда дамба была прорвана. Зрелище нельзя было назвать эффектным: негромкий звук, немного дыма, немного камней, немного брызг. Однако взрыв достиг цели: воды залива Ваддензе устремились в узкую пробоину и затем на польдер. Стоявший менее чем в полукилометре от пробоины океанский буксир сразу направился к бреши. Когда пилот повернул вертолет на запад, вероятно, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится польдер, де Грааф наклонился к одному из экспертов Управления гидротехнических сооружений. Ему пришлось кричать, чтобы его услышали:

– Как дела, господин Оккерсе? Сколько понадобится времени, чтобы заделать брешь?

– Ну, черт бы их побрал, черт бы их побрал! Негодяи, дьяволы, монстры! – Оккерсе сжимал и разжимал кулаки. – Монстры, говорю я вам, монстры!

Огорчение господина Оккерсе можно было понять. Строительство и поддержание в порядке дамб было смыслом его жизни.

– Конечно монстры, – согласился де Грааф. – Так сколько времени это займет?

– Одну минуту. – Оккерсе прошел вперед, поговорил с пилотом и так же быстро вернулся на место. – Сначала надо посмотреть. Пилот опустит вертолет пониже.

«Чианук» развернулся, прошел над водой, покрывшей часть польдера, и завис метрах в пятнадцати над водой и метрах в двадцати от дамбы. Оккерсе прижался носом к стеклу. Буквально через несколько секунд он отвернулся и подал знак пилоту. «Чианук» направился в сторону суши.

– Умные, гады! – прокричал Оккерсе. – Очень умные. Пробоина совсем небольшая, и террористы очень точно выбрали время для взрыва.

– Разве время суток имеет значение?

– Даже очень большое. Точнее, имеет значение уровень прилива. Они не стали взрывать, когда прилив был высок, потому что тогда затопление было бы серьезным и вызвало бы сильные разрушения.

– Значит, эти люди не такие уж негодяи?

Казалось, Оккерсе его не слышал.

– Они не стали взрывать дамбу и в тот момент, когда прилив был низок. Мне кажется, преступники знали – откуда, ума не приложу, – что мы собираемся заткнуть брешь носом судна. Для этой цели мы приготовили океанский буксир. При низкой воде этот буксир, скорее всего, был бы не в состоянии подойти к дамбе достаточно близко. – Оккерсе покачал головой. – Не нравится мне все это.

– Вы полагаете, что они имеют внедренного информатора?

– Я этого не говорил.

– Я высказал вашему другу Йону де Йонгу предположение о том, что у террористов есть информатор в Управлении гидротехнических сооружений.

– Чушь! Это невозможно! В нашей организации? Невероятно!

– Де Йонг сказал примерно то же самое. Но ничего невозможного тут нет. Почему вы думаете, что ваша организация застрахована от проникновения? Возьмите, например, Британскую секретную службу, где секретность возведена в ранг религии. И тем не менее к ним просачиваются шпионы, причем не так уж редко. Если это случается даже с ними, при их-то возможностях, то вероятность того, что это может произойти с вами, гораздо выше. Тут не о чем говорить. Сколько понадобится времени, чтобы заделать брешь?

– Буксир должен блокировать примерно восемьдесят процентов потока воды. Начался отлив. У нас все приготовлено, все под рукой: бетонные блоки, маты, ныряльщики, стальные пластины, быстро схватывающийся бетон. Значит, несколько часов. С технической точки зрения это несложная работа. Не это меня беспокоит.

Де Грааф кивнул, поблагодарил его и вернулся на свое место рядом с Кондстелом.

– Оккерсе говорит, что заделать брешь не проблема. Не сложнее обычных ремонтных работ.

– Я и не думал, что с этим будут какие-то проблемы. Эти негодяи обещали, что ущерб будет минимальным, а у них слово не расходится с делом. Не это меня беспокоит.

– Оккерсе только что сказал то же самое. Главное беспокойство в том, что они осуществляют свои акции безнаказанно. Мы в ужасном положении. Вы можете поручиться, что сегодня вечером мы не получим новой угрозы?

– Не могу. Нет смысла гадать, чего добиваются эти люди. В свое время они дадут нам знать. И наверное, бесполезно сейчас спрашивать вас, как продвигается расследование.

Де Грааф сосредоточился на раскуривании сигары и ничего не ответил.

Сержант Вестенбринк был одет в грязно-белую робу, расстегнутую до пояса, чтобы продемонстрировать яркую гавайскую рубашку. На нем также была фуражка, какие носят владельцы барж, и круглое медное кольцо в ухе. Ван Эффен подумал, что по сравнению с теми, с кем Васко приходилось жить, он еще недостаточно разодет, но в то же время одежда его была достаточно вызывающей, чтобы сам ван Эффен и двое мужчин, сидевших напротив него за столом в одной из кабинок «Охотничьего рога», казались образцами респектабельности. Один из них, в сером костюме безупречного покроя, был примерно одного возраста с ван Эффеном – смуглый красавец с темными вьющимися волосами и черными глазами. Когда он улыбался, а это случалось довольно часто, сверкали превосходные зубы. Ван Эффен решил, что это потомок выходцев со Средиземного моря, от которых его отделяло не более двух поколений. Его спутник, невысокий лысеющий мужчина, был, вероятно, лет на десять или пятнадцать постарше. На нем был скромный темный костюм, на лице – ниточка темных усов, единственная броская черта его внешности, в остальном совершенно заурядной. Ни один из них ни в малейшей степени не походил на представителей криминального мира (впрочем, лишь немногие из преуспевающих преступников внешне похожи на преступников).

Младший из двоих – он назвался Ромеро Аньелли, и это имя вполне могло быть настоящим – достал мундштук черного дерева, турецкую сигарету и отделанную золотом зажигалку из оникса. Любой из этих предметов выглядел бы неестественным и даже вызывающим в руках многих мужчин, но что касается Аньелли, все три предмета казались совершенно необходимыми. Он зажег сигарету и улыбнулся ван Эффену:

– Надеюсь, вы не обидитесь, если я задам вам несколько вопросов. – У него был приятный баритон, и говорил он по-английски. – В наши дни предосторожность не может быть излишней.

– Лично мне предосторожность не мешает в любой день. Если ваши вопросы будут уместны, то, конечно, я отвечу на них. В противном случае не отвечу. А я смогу также задать вам несколько вопросов?

– Разумеется.

– Правда, вы можете задать больше вопросов, чем я.

– Я не вполне понимаю…

– Я просто хочу сказать, что у нас тут разговор потенциального работодателя с нанимаемым работником. Предполагается, что наниматель может задавать больше вопросов.

– Теперь понятно. Я не буду злоупотреблять своим преимуществом. Должен сказать, господин Данилов, что вы сами больше похожи на нанимателя.

И действительно, благодаря тесно обтягивающему костюму и пухлым щекам у ван Эффена был вид процветающего человека, и к тому же весьма дружелюбного.

– Я не ошибусь, предположив, что вы носите оружие?

– В отличие от вас, господин Аньелли, я не привык, чтобы обо мне заботились дорогие портные.

– Оружие заставляет меня нервничать.

В обезоруживающей улыбке Аньелли не было ни малейших следов нервозности.

– Оружие заставляет нервничать и меня. Вот почему я его ношу – на случай, если мне встретится человек, который тоже его носит. – Ван Эффен улыбнулся, достал из наплечной кобуры «беретту», вытащил магазин, протянул его Аньелли и убрал пистолет на место. – Помогло ли это вашим нервам?

Аньелли улыбнулся:

– Как рукой сняло.

– А напрасно. – Ван Эффен сунул руку под стол и вытащил крошечный автоматический пистолет. – «Лилипут» – во многих отношениях игрушка, хотя и смертельная в руках того, кто хорошо стреляет с семи метров. – Он вынул магазин, протянул его Аньелли и убрал пистолет в кобуру на лодыжке. – Это все. Три пистолета – это уже слишком.

– Могу себе представить. – Исчезнувшая на миг улыбка Аньелли снова засияла. Он подтолкнул оба магазина к ван Эффену. – Не думаю, что нам сегодня понадобится оружие.

– Конечно. Но кое-что другое нам бы не помешало. – Ван Эффен опустил магазины в боковой карман. – Мне всегда казалось, что разговоры…

– Мне пиво, – сказал Аньелли. – Хельмуту тоже.

– Четыре пива, – подытожил ван Эффен. – Васко, не будешь ли ты так любезен…

Васко встал и вышел из кабинки.

Аньелли спросил:

– Вы давно знаете Васко?

Ван Эффен задумался.

– Уместный вопрос. Два месяца. А почему вы спрашиваете?

Ему хотелось знать, задавали ли они тот же вопрос Васко.

– Так, праздное любопытство.

Ван Эффен подумал, что Аньелли не тот человек, который будет задавать вопросы из праздного любопытства.

– Стефан Данилов – это ваше настоящее имя?

– Конечно нет. Под этим именем меня знают в Амстердаме.

– Но вы действительно поляк? – деловито спросил по-польски старший мужчина, голос которого вполне соответствовал его внешности среднего юриста или бухгалтера.

– За мои грехи. – Ван Эффен поднял брови. – Это вам, наверное, Васко сказал?

– Да. Где вы родились?

– В Радоме.

– Я знаю этот город, хотя и не очень хорошо. Довольно провинциальный городишко, по-моему.

– Я слышал что-то в этом роде.

– Слышали? Но вы же там жили!

– Четыре года. А в четыре года любой провинциальный город кажется центром вселенной. Мой отец, печатник, уехал оттуда в поисках работы.

– Куда?

– В Варшаву.

– Ага!

– Сами вы ага! – раздраженно сказал ван Эффен. – Вы так говорите, словно вы знаете Варшаву и пытаетесь проверить, знаю ли ее я. Почему, я не могу понять. Вы часом не юрист, господин… не знаю, как вас зовут?

– Падеревский. Я юрист.

– Падеревский. Имя, надо полагать, вымышленное. За это время могли бы придумать что-нибудь и получше. Я прав, не так ли? Юрист! Не хотел бы я, чтобы вы меня защищали. Следователь из вас никудышный.

Аньелли улыбнулся, а Падеревский – нет. Он поджал губы, потом резко спросил:

– Вы, конечно, знаете дворец с оловянной крышей?

– Конечно.

– Где он находится?

– Господи! Да что у нас здесь, инквизиция? А, спасибо! – Ван Эффен взял кружку с подноса, который принес в их кабину официант, пришедший следом за Васко, и поднял ее. – Ваше здоровье, господа! Дворец, которым вы так интересуетесь, господин, э-э, Падеревский, находится рядом с Вислой, на Гданьской набережной возле Шлёнско-Домбровского моста. – Он отпил немного пива. – Если он не переехал, конечно. Я не был там несколько лет.

Падеревского его замечание нисколько не позабавило.

– Дворец культуры и науки?

– На Площади парадов. Он слишком велик.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, он слишком велик для того, чтобы его могли перевезти в другое место. Две тысячи триста комнат – это слишком много. Это просто монстр. Его еще называют свадебным тортом. Но, конечно, у Сталина был дурной вкус в архитектуре.

– У Сталина? – спросил Аньелли.

– Это его личный дар моим и без того многострадальным соотечественникам.

«Значит, Аньелли тоже говорит по-польски», – подумал ван Эффен.

– Где находится этнографический музей?

– В Варшаве такого музея нет. Он находится в Млочинах, в десяти километрах к северу от столицы. – Голос ван Эффена стал таким же резким, как голос Падеревского. – А где находится Ника? Вы не знаете? А что такое Ника? Тоже не знаете? Любой житель Варшавы знает, что так называют монумент «Героям Варшавы». Чем знаменита улица Заменхофа?

Падеревский чувствовал себя все более и более неуютно. Он ничего не ответил.

– Монумент памяти в гетто? Я говорил вам, Падеревский, что юрист из вас никудышный. Любой компетентный юрист, выступающий в качестве защитника или обвинителя, составляет резюме. Вы этого не сделали. Вы не настоящий юрист. Я совершенно уверен, что вы никогда не были в Варшаве, а просто провели час за изучением газеты или путеводителя. – Ван Эффен положил руки на стол с таким видом, словно собирался встать. – Мне кажется, господа, что мы можем больше не задерживать друг друга. Одно дело – отдельные вопросы, и совсем другое – унизительный допрос, проводимый некомпетентным человеком. Я не вижу основания для взаимного доверия, и, если совсем честно, мне не нужны ни ваши деньги, ни работа. – Он поднялся. – Всего хорошего, господа!

Аньелли протянул руку. Он не коснулся ван Эффена, просто жестом удержал его.

– Пожалуйста, сядьте, господин Данилов. Возможно, Хельмут и в самом деле переусердствовал. Но разве вам доводилось видеть юриста, который не был бы чрезмерно подозрителен? Хельмут и я, мы оба заподозрили не того человека. Как вы догадались, Хельмут действительно был в Варшаве только один раз, в качестве туриста. Лично я не сомневаюсь, что вы нашли бы дорогу в Варшаве с завязанными глазами.

У Падеревского был такой вид, словно ему хотелось провалиться сквозь землю.

– Это ошибка. Просим нас извинить.

– Хорошо. – Ван Эффен сел и выпил еще пива. – С этим уладили.

Аньелли улыбнулся. «Он почти наверняка двуличный негодяй, – подумал ван Эффен, – но не лишенный обаяния и достаточно убедительный».

– Теперь, когда вы доказали ваше моральное превосходство, я могу признаться, что мы нуждаемся в вас больше, чем вы в нас.

«Только бы не переиграть», – сказал себе ван Эффен, улыбаясь ему в ответ.

– Должно быть, вы в отчаянном положении. – Он заглянул в кружку. – Васко, ты не мог бы высунуть голову из кабинки и подать сигнал SОS?

– Конечно, Стефан, – ответил Васко, на лице которого было написано нескрываемое облегчение.

Он сделал то, о чем его просили, и сел на место.

– Больше никаких допросов, – заверил Аньелли. – Я перейду прямо к делу. Ваш друг Васко рассказал нам, что вы кое-что понимаете во взрывах.

– Васко не отдает мне должного. Я очень много знаю о взрывах. – Ван Эффен укоризненно посмотрел на Васко. – Никогда бы не подумал, что ты станешь обсуждать друга – это я, Васко, на случай, если ты забыл, – с незнакомыми людьми.

– Я и не обсуждал. То есть обсуждал, конечно, но я всего лишь сказал, что знаю подходящего человека.

– Ничего страшного. Как я уже сказал, я понимаю толк во взрывах. Умею обезвреживать бомбы. Умею также гасить взрывами пожары на буровых. Но вы бы не стали мной интересоваться, если бы у вас были проблемы с буровыми. Вы бы просто позвонили в Техас, где я учился своему ремеслу.

– Никаких пожаров на буровых, – снова улыбнулся Аньелли. – Но обезвреживание бомб – это другое дело. Где вы учились столь опасному ремеслу?

– В армии, – коротко ответил ван Эффен, не уточняя, в какой именно.

– Вы действительно обезвреживали бомбы?

В голосе Аньелли прозвучало искреннее уважение.

– И немало.

– Должно быть, вы хороший специалист.

– Почему вы так решили?

– Потому что вы здесь.

– Я действительно хороший специалист, и к тому же везучий. Потому что даже для хорошего специалиста любая бомба может стать последней. Немногие саперы благополучно выходят на пенсию. Однако я уверен, что необезвреженных бомб у вас не больше, чем горящих буровых. Значит, речь идет о взрывах. Экспертов по взрывам в Голландии не так уж мало. Стоит только свистнуть. То, что вы решили обратиться ко мне с такими предосторожностями, означает одно: вы занимаетесь незаконной деятельностью.

– Это так. А вы ею никогда не занимались? Никогда ни в чем таком не участвовали?

– Все зависит от того, кто определяет, что законно, а что нет. Определения некоторых людей отличаются от моих, и они желают подискутировать со мной по этому вопросу. Подобные поборники справедливости порой очень утомительны. Вы же знаете, как говорят британцы: закон – это кость в горле. – Ван Эффен задумался. – По-моему, неплохо сказано.

– Вы довольно свободно это трактуете. Позвольте задать деликатный вопрос: эти нелюбимые вами дискуссии как-то связаны с тем, что вы поселились в Амстердаме?

– Позволяю. Связаны. Что вы хотите, чтобы я для вас взорвал?

Аньелли поднял брови:

– Ну и ну! Вы довольно прямолинейны. И почти столь же дипломатичны.

– Это ваш ответ? Эксперт по взрывам годится только для одного – чтобы взрывать. Вы желаете, чтобы я что-нибудь взорвал? Да или нет?

– Да.

– Тут есть два момента. Я могу взрывать банки, суда, мосты и тому подобное и при этом гарантирую, что вы будете довольны моей работой. Но я не стану участвовать в том, что приведет к увечьям или тем более смерти людей.

– Ну, этого мы не стали бы от вас требовать. Это я вам гарантирую. Второе?

– Без лести скажу вам, господин Аньелли, что вы умный человек. Очень умный, как мне кажется. Такие люди обычно первоклассные организаторы. Но если они в последний момент ищут помощи у незнакомца в осуществлении замысла, который уже какое-то время был в стадии планирования, – это не очень хорошо характеризует их организованность и профессионализм. Уж извините меня за эти слова.

– Ваше замечание справедливо. На вашем месте я бы обязательно задал подобный вопрос и испытывал бы обоснованное недоверие. Даю вам слово, что я являюсь членом прекрасно организованной команды. Но вы понимаете, что неудачи случаются и при самом тщательном планировании. Несчастный случай и так далее. Я могу дать вам удовлетворительное объяснение. Но не сейчас. Вы принимаете наше предложение?

– Вы его еще не сделали.

– Принимаете ли вы предложение работать в нашей организации, если пожелаете, на постоянной основе, с очень приличным жалованьем плюс комиссионные, выполняя особые обязанности по разрушению некоторых сооружений, которые будут названы позже?

– Вот это по-деловому! И мне нравится идея комиссионных, каковы бы они ни были. Я согласен. Когда и с чего мне начать?

– Вам придется немного подождать, господин Данилов. Сегодня у меня ограниченная задача – узнать, готовы ли вы в принципе работать с нами. И я рад, что вы готовы. Теперь я должен доложить начальству. Очень скоро, возможно даже завтра, с вами наверняка свяжутся.

– Так вы не руководитель этой организации?

– Нет.

– Вы меня удивляете. Такой человек, как вы, – и на вторых ролях… Ну что ж, в таком случае я должен встретиться с руководителем.

– Вы с ним встретитесь, это я вам обещаю.

– Как вы со мною свяжетесь? Пожалуйста, никаких телефонов.

– Конечно нет. Вы будете нашим курьером, Васко?

– С удовольствием, господин Аньелли. Вы знаете, как меня найти в любое время.

– Спасибо. – Аньелли встал и подал руку ван Эффену. – Приятно было познакомиться, господин Данилов. С нетерпением буду ждать нашей завтрашней встречи.

Хельмут Падеревский не пожелал пожать руку ван Эффену.

Когда за ними закрылась дверь, сержант Вестенбринк сказал:

– Мне нужно еще пива, лейтенант.

– Питер. Всегда только Питер.

– Извини. Мы были на грани провала. Временами лед был уж очень тонок.

– Для опытного лжеца это пустяки. Как тебе удалось создать у них впечатление, что я закоренелый преступник, которого разыскивает полиция?

– Я упомянул, что есть ордер на твой арест. Но при этом подчеркнул, что по натуре ты человек прямой и честный. Конечно, когда имеешь дело с подобными себе.

– Разумеется. Но прежде чем ты получишь свое пиво, мне нужно позвонить. Впрочем, ладно, возьми себе пиво.

Ван Эффен подошел к стойке бара и сказал бармену:

– Генри, если можно, я хотел бы позвонить без свидетелей.

Бармен, он же владелец заведения, был высоким сухопарым мужчиной с желтоватым лицом и грустными глазами.

– У тебя опять проблемы, Питер?

– Нет. Но я надеюсь, что проблемы скоро будут кое у кого другого.

Ван Эффен прошел в офис и набрал номер.

– Это «Трианон»? Будьте добры администратора. Не важно, что он на совещании. Вызовите его. Это лейтенант ван Эффен. – Некоторое время он ждал, потом заговорил снова: – Чарльз? Сделай мне одолжение, оформи меня так, словно я у вас живу уже две недели. Занеси меня в книгу под именем Стефана Данилова. И пожалуйста, предупреди дежурных и швейцара. Да, я жду, что обо мне начнут наводить справки. Просто скажи им. Большое спасибо. Я все объясню тебе позже.

Он вернулся к столу.

– Я только что зарегистрировался в отеле в качестве Стефана Данилова. Аньелли намеренно не заострял вопрос о том, где я живу, но можешь быть уверен: один из его людей будет сидеть на телефоне и, если понадобится, обзвонит все отели и пансионы в городе, пока не выяснит, где я остановился.

– Значит, Аньелли узнает, где ты живешь, то есть где ты должен жить. – Васко вздохнул. – Хорошо бы и нам знать, где они живут.

– Мы это скоро узнаем. За каждым из них начали следить, как только они покинули «Охотничий рог».

Восстановив свой обычный облик, ван Эффен отправился в газету «Телеграф» и спросил у дежурной, где можно найти помощника редактора, который принял сообщение FFF. Помощник редактора оказался энергичным молодым человеком со свежим лицом.

– Господин Морелис? – спросил его ван Эффен. – Я из полиции.

– Лейтенант ван Эффен, не так ли? Я вас ждал. Вы хотите прослушать пленки? Но сначала вам, наверное, следует узнать, что мы только что получили новое сообщение от FFF.

– Вот как? По-видимому, я должен бы сказать «Черт побери!» – но меня это не удивляет. Это было неизбежно. Хорошие новости?

– Вряд ли. Первая половина сообщения посвящена самовосхвалению по случаю операции на Текселе: все произошло именно так, как они и предсказывали, и никто не погиб. Во второй половине сообщения говорится, что завтра в девять утра будет большое оживление в районе канала Норд-Холланд, в двух километрах к северу от Алкмара.

– Это также было неизбежно. Разумеется, я имею в виду не место действия. Вы записали и это сообщение?

– Да.

– Молодец! Могу я их прослушать?

Ван Эффен прослушал сообщения дважды. Закончив прослушивать, он сказал Морелису:

– Вы, конечно, слушали эти пленки?

– Даже слишком часто. – Морелис улыбнулся. – Воображал себя детективом, представлял, что вы взяли меня на работу. Но пришел к выводу, что работа детектива сложнее, чем кажется на первый взгляд.

– Вам ничего не показалось странным в этих пленках?

– Все сообщения сделаны одной и той же женщиной. Но пользы от этого никакой.

– Что-нибудь необычное в акценте или интонации? Может быть, вы заметили какие-то нюансы?

– Нет, не заметил, но я в этом деле не судья. Я немного туговат на ухо. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы мое суждение было неточным. А каково ваше мнение, лейтенант?

– Эта женщина – иностранка. Откуда она – не имею представления. Никому об этом не говорите.

– Хорошо. Я ведь хотел бы остаться помощником редактора.

– Мы все-таки не в Москве, молодой человек. Будьте добры, положите эти пленки в пакет. Я верну их вам через пару дней.

Вернувшись в управление, ван Эффен вызвал к себе дежурного сержанта. Когда тот прибыл, лейтенант сказал:

– Несколько часов назад я просил двоих наших людей проследить за Фредом Классеном и Альфредом ван Рисом. Вы в курсе? Может быть, вы знаете, кто этим занят?

– Знаю, господин лейтенант. Детективы Войт и Тиндеман.

– Хорошо. Кто-нибудь из них звонил?

– Оба. Меньше двадцати минут назад. Тиндеман сказал, что ван Рис дома и, похоже, не собирается никуда уходить. Классен все еще на дежурстве в аэропорту. Так что пока ничего.

Ван Эффен посмотрел на часы.

– Я сейчас ухожу. Если кто-нибудь из них позвонит, обязательно свяжитесь со мной, что бы они ни сказали. Я буду в ресторане «Диккер и Тийс». А после девяти звоните мне домой.

Полковник ван де Грааф происходил из очень древнего и очень богатого аристократического рода и был большим поклонником традиций. Поэтому ван Эффена не удивило, что полковник появился в ресторане, переодевшись к ужину, в костюме, с черным галстуком и с красной гвоздикой в петлице. Его приближение было похоже на приближение короля: он здоровался чуть ли не со всеми, периодически останавливался и грациозно махал рукой людям за столиками, расположенными в стороне от его пути. Говорили, что де Грааф знает всех, кто что-нибудь собой представляет в этом городе; посетителей ресторана он определенно знал всех. Не дойдя четырех шагов до столика ван Эффена, полковник внезапно остановился, словно прикованный, но на самом деле прикованными оказались его глаза.

Девушка, которая поднялась из-за стола вместе с ван Эффеном, чтобы приветствовать полковника, оказала парализующее действие не только на де Граафа, но и на всех присутствующих мужчин. И это было вполне объяснимо. Девушка была среднего роста, с прекрасной фигурой, в длинном, доходившем ей до середины лодыжек сером шелковом платье и без всяких украшений. Драгоценности были излишни – на них все равно никто не обратил бы внимания. Внимание привлекало классическое совершенство черт, которое лишь усиливалось – если это вообще возможно – чуть косо поставленным зубиком, который был виден, когда красавица улыбалась, а улыбалась она почти все время. Эта девушка не была жеманной и пустоголовой соискательницей титула «Мисс Вселенная» или стандартной красоткой, сошедшей с голливудского конвейера. Точеные черты и изящная фигура лишь подчеркивали в ней характер и интеллект. У незнакомки были блестящие рыжевато-каштановые волосы, большие карие глаза и обворожительная улыбка. Во всяком случае, полковника она обворожила.

Ван Эффен прочистил горло:

– Полковник де Грааф, позвольте представить вам мисс Мейер. Мисс Анну Мейер.

– Очень приятно, очень приятно. – Де Грааф схватил ее протянутую руку обеими своими и энергично затряс. – Мой мальчик, тебя можно поздравить. Где только ты нашел это поразительное создание?

– Нет ничего проще. Достаточно выйти на темные улицы Амстердама, протянуть руку – и вот она.

– Да-да, конечно. Естественно.

Полковник сам не понимал, что говорит. Наконец он осознал, что непростительно долго держит руку девушки, и неохотно отпустил ее.

– Замечательно. Совершенно замечательно. – Он не сказал, что именно находит замечательным. – Не может быть, чтобы вы жили в этом городе. Лишь немногое, моя дорогая, ускользает от глаз шефа полиции. Если бы вы здесь жили, я бы не мог вас не знать.

– Я из Роттердама.

– Ну, это не ваша вина. Питер, я не колеблясь скажу, что в Амстердаме не много таких потрясающих красавиц. – Он слегка понизил голос: – Мне следовало бы сказать, что она – самая красивая женщина в этом городе, но у меня есть жена и дочери, а в этих ресторанах столько ушей. Вы, должно быть, ровесница одной из моих дочерей? Могу я спросить, сколько вам лет?

– Ты уж извини полковника, – вмешался ван Эффен. – Полицейские обожают задавать вопросы, а некоторые шефы полиции вообще не могут остановиться.

Пока ван Эффен говорил, девушка улыбалась де Граафу и не обращала внимания на слова лейтенанта. Можно было подумать, что он говорит со стеной.

– Двадцать семь, – ответила она.

– Двадцать семь – это возраст моей старшей дочери. И все еще мисс Анна Мейер. Юное поколение голландцев заслуживает презрения – они убогие, отсталые, непредприимчивые. – Де Грааф посмотрел на ван Эффена с таким видом, словно тот символизировал все убожество юного поколения голландцев, потом перевел взгляд на девушку. – Странно. Я никогда вас не видел, но ваш голос кажется мне смутно знакомым. – Он снова взглянул на ван Эффена и слегка нахмурился. – Я с нетерпением жду нашего совместного ужина, но я думал… Питер, нам с тобой нужно обсудить пару конфиденциальных дел.

– Конечно, господин полковник. Но когда вы предлагали нам встретиться в семь часов, вы ни для кого не делали исключений.

– Простите, не понял?

Девушка сказала:

– Полковник!

– Да, моя дорогая?

– Вы действительно считаете меня потаскушкой, шлюхой, ведьмой и жуткой образиной? Или вы просто не доверяете мне и поэтому хотите поговорить с Питером наедине?

Полковник сделал шаг вперед и схватил девушку за плечи, потом одной рукой махнул проходившему официанту:

– «Юную Джиневру», пожалуйста. Большую порцию.

– Сию минуту, полковник!

Де Грааф снова сжал плечи девушки и пристально вгляделся в ее лицо, вероятно пытаясь сопоставить ее с тем существом, которое он встретил в «Ла Караче». Потом покачал головой, что-то пробормотал о каком-то безымянном божестве и рухнул на ближайший стул.

Ван Эффен сочувственно обратился к нему:

– Я знаю, как это действует. Со мной в первый раз было то же самое. Великолепно умеет гримироваться, правда? Я не собираюсь вас утешать, но один раз она меня тоже обманула. Однако сейчас на ней нет ничего искусственного – она просто вымыта и причесана. – Лейтенант задумчиво посмотрел на девушку. – Но конечно, она довольно привлекательна.

– Привлекательна! Ха! – Де Грааф взял у официанта заказанный джин и залпом выпил половину. – Это потрясение. В моем возрасте организм уже нельзя подвергать такому стрессу. Анна? Аннемари? Как мне вас называть?

– Как угодно.

– Анна, моя дорогая, я говорил о вас такие ужасные вещи. Просто невероятно!

– Конечно. Я не поверила, когда Питер передал мне ваши слова.

Ван Эффен махнул рукой:

– Ну, можно сказать, что это был вольный перевод.

– Очень вольный. – Де Грааф благоразумно не стал развивать эту тему. – А почему, скажите ради бога, такая девушка занимается подобной работой?

– Мне казалось, что это благородная профессия?

– Да, конечно, но я имел в виду другое… Ну…

– Полковник имел в виду, – вмешался ван Эффен, – что ты могла бы стать всемирно известной актрисой или кинозвездой, могла бы владеть парижским салоном, могла бы выйти замуж за американского миллионера или миллиардера, ну, на худой конец, за английского графа. Ты слишком красива – вот в чем беда. Да, полковник?

– Я сам не смог бы лучше выразить эту мысль.

– Господи! – улыбнулась Анна. – Вы не очень высокого мнения об амстердамских девушках. Вы что же, принимаете на работу только уродливых?

Де Грааф улыбнулся впервые за весь вечер:

– Меня не так легко провести. Шеф полиции славится своей проницательностью. Но вы, среди этих жутких кракеров, одетая, как…

– Как шлюха? Как потаскушка?

– Если хотите, да. – Он накрыл ее руку своей рукой. – Это не место для девушки вроде вас. Вы должны бросить это дело. Полиция – не для вас.

– Но надо же чем-то зарабатывать на жизнь.

– Вам? Вам не нужно зарабатывать на жизнь. Это комплимент.

– Мне нравится то, что я делаю.

Казалось, де Грааф ее не слышал. Его глаза были устремлены куда-то вдаль. Ван Эффен сказал, обращаясь к девушке:

– Посмотри на полковника. Впадая в транс, он всегда замышляет что-то особенно хитрое.

– Я вовсе не в трансе, – холодно заметил полковник. – Как, вы сказали, ваша фамилия?

– Мейер.

– У вас есть семья?

– О да. Родители, cecтры, два брата.

– Братья и сестры разделяют ваш интерес к закону и правопорядку?

– Вы хотите сказать, к полиции? Нет.

– А ваш отец?

– Разделяет ли он мой интерес к полиции? – Девушка улыбнулась так, как обычно улыбаются, вспоминая дорогого человека. – Не думаю. Он занимается строительным бизнесом.

– И ваш отец знает, чем вы занимаетесь?

Она нерешительно ответила:

– В общем, нет.

– Что вы имеете в виду, говоря «в общем, нет»? Он об этом не знает? Почему?

– Почему? – Девушка приготовилась защищаться. – Ему нравится, когда его дети независимы.

– Он одобрил бы то, чем вы занимаетесь? На это вы вряд ли мне ответите. Одобрил бы, если бы знал, что его любимая дочь общается с кракерами?

– Так вот что такое допрос с пристрастием! Разве я в чем-то провинилась?

– Разумеется, нет. Так одобрил бы вас ваш отец? – Восторженный полковник за несколько минут превратился в совершенно другого человека.

– Нет.

– Вы ставите меня в затруднительное положение. Мне не нравится, что вы этим занимаетесь. Вам это нравится. Вашему отцу это очень бы не понравилось. Так кого я должен слушать – вас или вашего отца?

– Ну, этот вопрос вряд ли возникнет. Вы ведь не знаете моего отца.

– Детка!

– Что все это значит? Я не понимаю…

– Я знаю вашего отца. И очень хорошо. Мы с ним друзья более тридцати лет.

– Это невозможно! Вы не можете его знать! Вы только что со мной познакомились, вы меня даже не знаете. – Девушка не притворялась, она действительно была расстроена. – Это… это какой-то трюк!

Ван Эффен дотронулся до руки девушки:

– Аннемари! Если полковник говорит, что он друг твоего отца, значит так оно и есть. Продолжайте, господин полковник.

– В следующий раз, когда вы будете писать или звонить домой, передайте от меня привет и наилучшие пожелания Давиду Йозефу Карлманну Мейеру.

Глаза девушки расширились. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, потом закрыла его, повернулась к ван Эффену и сказала:

– Думаю, теперь моя очередь выпить джину.

Де Грааф посмотрел на ван Эффена:

– Мой друг Давид, с которым мы в течение многих лет ходили на яхте, рыбачили, катались на лыжах – и даже исследовали Амазонку еще до того, как родилась эта красавица, – владеет гигантской строительной компанией. Он также владеет самыми большими в Нидерландах цементными заводами, нефтеперерабатывающими заводами, фирмой по производству электроники, танкерами и бог знает чем еще. «Надо же чем-то зарабатывать на жизнь»! – передразнил он Аннемари. – Зарабатывать на жизнь! Жестокий хозяин выгоняет бедную сиротку в холодную снежную ночь!

Он повернулся к остановившемуся рядом с ним метрдотелю:

– Добрый вечер. Молодые люди сделают заказ за меня. Но сначала принесите, пожалуйста, джин. – Полковник посмотрел на Аннемари. – Нужно что-нибудь выпить, чтобы успокоиться. Говорят, джин для этого очень хорош.

Метрдотель принял заказ и удалился. Ван Эффен сказал:

– Перед вами сценарий, и он вам не нравится.

– Мне все это вообще не нравится. Если что-то случится с этой девушкой, ярость Давида Мейера будет ужасной, а тому, на кого она будет направлена, придется совсем плохо. Кроме того, несмотря на маскировку, Анну могут раскрыть. Ты прекрасно знаешь, Питер, что это возможно. Одно неосторожное слово, обмолвка, неосторожный поступок – да мало ли что! Это будет подарок судьбы для нищих кракеров, а тем более для профессионального похитителя. Ее отец заплатит пять, десять миллионов гульденов, чтобы получить ее назад. Как тебе это нравится, Питер?

Лейтенант собрался что-то сказать, но в этот момент рядом с ними остановился официант:

– Лейтенанта ван Эффена к телефону.

Ван Эффен извинился и ушел. Де Грааф спросил:

– А как вам это нравится?

– Так, как это было изложено, совершенно не нравится. Я не хочу быть дерзкой, не соглашаясь со своим шефом, но мне кажется, что вы преувеличиваете опасность. Я занималась подобной работой в Роттердаме в течение нескольких месяцев, и все шло хорошо. Хотя там не было кракеров, но преступный элемент там покруче, чем здесь. Извините, полковник, но мне кажется, что вы сгущаете краски. Я хорошо умею маскироваться, вы должны это признать. У меня есть пистолет. А самое главное, в Амстердаме меня никто не знает.

– Я вас знаю.

– Это другое дело. Питер говорит, что вы всех знаете. И согласитесь: то, что вы знаете моего отца, – это чистая случайность.

– Мне было бы нетрудно это выяснить. А Питер знал?

– Только мое имя, и ничего другого, пока вы ему не рассказали. Должна сказать, он не слишком-то удивлен. – Аннемари улыбнулась. – Впрочем, ему все это безразлично и неинтересно.

– Вы напрашиваетесь на комплименты, моя дорогая!

Она сделала протестующий жест, но полковник взял ее за руку:

– В вашем случае безразличие невозможно. Лейтенант очень заботится о своих людях, но вовсе не стремится показывать это при каждом удобном случае. Это просто вошло у него в привычку. Я уверен, что он ничего не знал о вас, но зато Жюли знает.

– А, Жюли! Ваша самая любимая женщина во всем Амстердаме!

– Теперь у меня две самых любимых женщины в Амстердаме. С обычными оговорками, конечно.

– Разумеется. Ваша жена и две дочери.

– Вот именно. Не увиливайте. Вы большая мастерица увиливать, переводить разговор на другую тему. И не смотрите на меня такими большими невинными глазами.

– Жюли действительно знает, – признала Аннемари. – Как вы догадались?

– Потому что я знаю Жюли. Потому что она умна. Потому что она женщина. Живя рядом с вами, Жюли могла заметить то, чего не видели другие. Одежду, украшения, личные вещи – все то, чего нет у обычной работающей девушки. Даже вашу манеру говорить. Что ж, отлично, Жюли никому не скажет. Готов поспорить, что она даже словечком не обмолвилась брату. Вам нравится там жить?

– Очень. И Жюли мне очень нравится. По-моему, я ей тоже нравлюсь. Я удостоена чести спать в комнате, в которой прежде жил Питер. Кажется, он переехал лет шесть назад. – Она нахмурилась. – Я спрашивала Жюли, почему он переехал. Наверняка не из-за ссоры – они обожают друг друга. И все же она мне не сказала. Просто велела спросить у Питера.

– Вы его спрашивали?

– Нет, – решительно покачала головой Аннемари. – Никто не осмелится задавать лейтенанту личные вопросы.

– Действительно, Питер производит подобное впечатление. Но он не такой уж недоступный. И его переезд вовсе не секрет: он переехал, потому что женился на Марианне. На самой красивой девушке в Амстердаме, если мне позволено так говорить о моей племяннице.

– Она ваша племянница?

– Была ею. – Де Грааф помрачнел. – И даже в то время Питер был самым лучшим, самым способным полицейским в городе. Он лучше, чем я, – только, ради всего святого, не говорите ему об этом. Питер выявил особо опасную банду, специализировавшуюся на шантаже и пытках. Это были четыре брата Аннеси. Один Бог знает, где они взяли такое имя. Двоих из них Питер засадил на пятнадцать лет. Остальные двое исчезли. Вскоре после того, как двое братьев были осуждены, кто-то, скорее всего один из оставшихся на свободе братьев, подложил в прогулочный катер Питера бомбу, соединенную с зажиганием, – точно так же был убит лорд Маунтбаттен. Случилось так, что в те выходные Питера не было на катере. На нем были Марианна и двое их детей.

– Господи! – Девушка сжала руки. – Какой ужас!

– Каждые три месяца лейтенант получает почтовую открытку от братьев Аннеси. Никаких сообщений. Только изображение виселицы и гроба, напоминание о том, что дни его сочтены. Очаровательно, не правда ли?

– Ужасно! Просто ужасно! Это должно его страшно беспокоить. Меня бы уж точно беспокоило. Ложиться каждый вечер в постель, не зная, встанешь ли завтра утром!

– Я не думаю, что лейтенант так уж сильно беспокоится, во всяком случае он никогда этого не показывает. И я совершенно уверен, что спит Питер хорошо. Однако именно по этой причине – хотя он никогда не упоминает об этом – он и не живет вместе с Жюли. Не хочет, чтобы она была рядом, когда в его окно влетит бомба.

– Что за жизнь! Почему бы ему не эмигрировать куда-нибудь и не жить под вымышленным именем?

– Если бы вы знали Питера ван Эффена так, как знаю его я, вам бы и в голову не пришло задать подобный вопрос. Анна, у вас очаровательная улыбка. Позвольте мне полюбоваться ею еще раз.

Девушка слегка улыбнулась и озадаченно посмотрела на него:

– Я что-то не поняла.

– Он возвращается. Давайте посмотрим, насколько вы хорошая актриса.

И действительно, когда ван Эффен вернулся за столик, Анна улыбалась. Казалось, не было на свете человека, который чувствовал бы себя более непринужденно, чем она. Но когда девушка посмотрела на Питера и увидела выражение его лица, точнее, отсутствие всякого выражения, улыбка ее угасла.

– Ты готов испортить нам ужин, Питер? – покачал головой де Грааф. – А мы заказали такую замечательную еду!

– Нет-нет, – слабо улыбнулся ван Эффен. – Разве что обойдемся без третьей бутылки бордо или бургундского, а может, и без второй. Позвольте мне кратко обрисовать вам события сегодняшнего дня. Пожалуй, я выпью немного вина, это поможет мне слегка расслабиться. Итак, мне предложили работу, причем за такое жалованье, какого мне в полиции никогда не получить. Я должен что-то взорвать. Что именно – не знаю. Это вполне может оказаться амстердамский или роттердамский банк. Это может быть судно, мост, баржа, казармы – что угодно. Мне пока не сказали. Как вы знаете, Васко сегодня привел этих двух типов в «Охотничий рог». Оба выглядели как обеспеченные, респектабельные горожане. Впрочем, преуспевающие преступники редко выглядят как преступники. Поначалу и я, и они вели себя очень недоверчиво, ходили вокруг да около, не спеша обменивались ударами, стараясь узнать побольше, а сказать поменьше. В конце концов мне было сделано конкретное предложение, и я его принял. Друзья Васко сказали, что доложат своему начальству, но обязательно свяжутся со мной завтра и сообщат подробности о работе, которую мне предстоит выполнить, а также о размере вознаграждения. Васко предстояло быть моим курьером. Как истинные джентльмены, мы пожали друг другу руки и разошлись с выражением доброжелательности и взаимного доверия. На некотором расстоянии от «Охотничьего рога» моих собеседников поджидали посланные мною две пары «хвостов». Мне только что сообщили…

– Значит, с выражением доброжелательности и взаимного доверия? – переспросила Аннемари.

Де Грааф махнул рукой:

– Мы, в нашей профессии, привыкли фигурально выражаться. Продолжай, Питер.

– Я получил информацию от своих людей. Первая пара сообщила, что они потеряли Аньелли и Падеревского – так себя называли мои собеседники.

– Господи! – воскликнул де Грааф. – Аньелли и Падеревский! Известный промышленник и знаменитый пианист! Ну разве они не оригиналы?

– Я тоже так подумал. Мне доложили, что группа наблюдения потеряла их в транспортной пробке. Говорят, не смогли их отыскать. Вроде бы это чистая случайность. Но меня гораздо больше удивляет сообщение о второй паре наблюдателей. И «удивляет» – это еще слабо сказано.

– О второй паре? Не от второй пары?

– О второй паре. Они были найдены в темном переулке. Ребята едва смогли позвать на помощь. Они были в полубессознательном состоянии, оба не могли передвигаться и испытывали страшные мучения. У них раздроблены коленные чашечки. Подобный знак используется на Сицилии и в некоторых американских городах, чтобы показать, что кому-то не понравилась слежка и что те, кто следил, какое-то время, если не навсегда, не смогут этим заниматься. Колени ребят не были прострелены, нет, здесь использовались железные прутья. Сейчас обоих пострадавших оперируют. Они не смогут ходить еще много месяцев и уже никогда не смогут ходить нормально. Очень мило, не правда ли? Это что-то новенькое в нашем городе. Надо полагать, что на нас надвигается американская культура.

– Покалечены? – спросила Аннемари едва слышным шепотом. – Калеки на всю жизнь? Как же ты можешь шутить?

– Извини. – Ван Эффен увидел, что она сильно побледнела, и пододвинул к ней рюмку. – Выпей! Я тоже выпью. Разве я шучу? Уверяю тебя, что я в жизни не был так далек от смеха. К тому же это вовсе не американская практика. Подобный обычай стал в последние два-три года популярен в Северной Ирландии.

– Следовательно, двух других преследователей просто сбили со следа, и ничего случайного в этом не было. – Де Грааф отпил немного бордо. Казалось, жуткая новость не слишком его расстроила, потому что он звучно почмокал губами, оценивая вкус вина. – Превосходно. Итак, наши друзья – люди опытные, умеют действовать, умеют и ускользать. Профессионалы. А потом залягут на дно. Ну, не все потеряно. Дорогая моя, вы обещали выпить со мной этого чудесного вина.

Девушка почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь.

– Я знаю, что это глупо с моей стороны, но, боюсь, не в состоянии ничего съесть.

– Может быть, завтра кроты покинут свои норки, – сказал ван Эффен. – Я все еще надеюсь, что они сдержат свое обещание и свяжутся со мной.

Аннемари беспомощно взглянула на него.

– Ты, наверное, сошел с ума, – тихо произнесла она с искренним недоумением. – Твои новые друзья обработают тебя таким же способом, если не хуже, либо вообще не придут. Изувечив этих бедных парней, негодяи могли проверить, кто они, и узнать, что они полицейские. У пострадавших могло оказаться что-либо, указывающее на их принадлежность к полиции, – например, оружие. У них было оружие?

Ван Эффен кивнул.

– В таком случае преступники знают, что ты полицейский, потому что за ними следили от самого «Охотничьего рога». Ты что, самоубийца? – Девушка дотронулась до запястья де Граафа. – Вы не должны ему этого разрешать. Его же убьют!

– Твоя забота делает тебе честь, – ответил ей ван Эффен, совершенно не тронутый ее мольбой. – Но она абсолютно неуместна. Вряд ли негодяи знают, что именно я устроил за ними слежку. Они могли заметить наших ребят не сразу после того, как покинули «Охотничий рог», так что у них нет причин связывать слежку со мной. Это во-первых. А во-вторых, хотя полковник и является другом твоего отца, это еще не дает права дочери твоего отца давать советы полковнику. Ты только начала работать – и уже пытаешься что-то советовать шефу полиции. Это было бы смешно, если бы не было так самонадеянно.

Девушка взглянула на него с такой обидой, словно ее ударили, и опустила глаза на скатерть. Де Грааф покачал головой и взял руку девушки в свою:

– Ваша забота делает вам честь. В самом деле. Но она же говорит о том, что вы невысокого мнения обо мне. Посмотрите на меня.

Аннемари посмотрела на него. Ее карие глаза были мрачными и встревоженными.

– Ван Эффен абсолютно прав. Лис нужно выманить из норы, и в настоящий момент у нас нет другого способа это сделать. Поэтому Питер пойдет, причем с моего согласия, хотя я никогда не стал бы ему приказывать. Господь с вами, детка! Неужели вы думаете, что я использую его как живую наживку? Отдаю на заклание, как ягненка? Приманиваю тигра связанной козочкой? Даю слово, моя девочка, что если эта встреча вообще состоится, то не только «Охотничий рог», но и весь прилежащий район будет кишеть переодетыми полицейскими, незаметными для нечестивцев. Питер будет там в полной безопасности, словно в Божьем храме.

– Я понимаю. Какая я глупая! Простите меня.

– Не обращай внимания на утешительные слова полковника, – посоветовал ван Эффен. – Меня вполне могут изрешетить пулями. Полицейскими пулями. Если только им заранее не объявят, что я переодетый полицейский. Будет смешно, если они застрелят не того человека. Я надену тот же костюм, что и прежде. Главное, пусть сосредоточатся на черной перчатке. Это и буду я.

К столику подошел официант:

– Извините, лейтенант, вас опять к телефону.

Ван Эффен вернулся через две минуты.

– Ну, ничего удивительного. Снова загадочное сообщение от FFF; несомненно, продолжение их кампании по деморализации общества. Они сообщают, что завтра в девять ноль-ноль возможны некоторые разрушения на канале Норд-Холланд в районе Алкмара, но не гарантируют этого. Все, что обещают преступники, – это повышенная активность в том районе.

Де Грааф спросил:

– И все?

– Все.

– Понятно. Это кажется бесцельным и бессмысленным. Чего же, черт возьми, они теперь добиваются?

– Этот поступок вовсе не бесцельный. Именно такова их цель – заставить нас гадать и беспокоиться о том, что же, черт побери, им нужно. Эти люди хотят создать атмосферу неуверенности, замешательства, хотят нас деморализовать. И, как мне кажется, действуют правильно. Кстати об FFF, господин полковник. Как вам понравилось путешествие на Тексел?

– Напрасная трата времени. Как ты и предсказывал, меня сопровождала кучка старух.

– Вы ведь не собираетесь завтра в девять утра находиться в Алкмаре?

– Я собираюсь завтра в девять утра находиться в Амстердаме. А что прикажешь мне делать? Рыскать вокруг и хватать всех, кто покажется подозрительным, например слоняющихся поблизости от места преступления?

– Это бесполезно. У вас ведь есть друзья в университете? В частности, на филологическом факультете?

Полковник сказал Аннемари:

– При этом неожиданном переключении на другую тему мне следует сделать удивленный вид и спросить: «Зачем, черт возьми, тебе это понадобилось?» – Полковник посмотрел на ван Эффена. – Ну хорошо. Зачем, черт возьми, тебе это понадобилось?

– Сегодня я слушал в «Телеграфе» пленки FFF. Все сообщения сделаны женским голосом. Мне кажется, это голос молодой женщины. Я уверен, что она не голландка.

– Интересно. Даже очень. Вернемся к нашим загадочным иностранцам. У тебя есть какие-нибудь догадки, из какой страны родом может быть звонившая?

– В том-то и проблема. Я, конечно, говорю на нескольких языках, но меня никак нельзя считать ученым-лингвистом. Местные акценты, нюансы, произношение – всего этого я не знаю.

– И ты считаешь, что люди из университета могут помочь?

– Есть кое-какой шанс. Как вы говорили, нужно использовать все возможности. Пленки у меня в управлении.

– Я сделаю все возможное. Можешь уже начинать подниматься, Питер. Этот надоедливый официант опять идет к нам.

Ван Эффен встал, быстро поговорил с официантом и ушел. Вернувшись на место, он сказал:

– Противник зашевелился. Это из моего отеля «Трианон». Сообщение, конечно же, передали через управление.

Полковник терпеливо спросил:

– И как давно ты там остановился, лейтенант? Тебя выселили из собственной квартиры?

– В регистрационной книге отмечено, что я живу там уже две недели. Я обо всем договорился сегодня в пять часов дня.

– Так-так. Подделка регистрационных книг – подсудное дело.

– Меня сейчас нельзя арестовать. Ромеро Аньелли и его сообщники наверняка провели немало времени на телефоне, выясняя, где я остановился. Они даже установили наблюдение за отелем – маленький старый «фиат». За ними следит мой человек. Что ж, не буду их разочаровывать. Пожалуй, покажусь там сегодня вечером.

– Ты ведешь активную жизнь, – заметил полковник. – Полагаю, ты не собираешься проводить там ночь?

– Ваше предположение верно. Я поставлю машину позади отеля, поймаю такси и высажусь у парадного входа. Потом пройду через отель, выйду через черный ход и поеду домой. Всего лишь небольшое неудобство.

– И это опять неудобство лично для тебя. Ничего не скажешь, ты сегодня очень популярен!

Ван Эффен со вздохом посмотрел на полковника, поднялся с места, быстро переговорил с официантом и пошел к телефону.

– Тот же противник снова подает признаки жизни, – сообщил он по возвращении. – А, бренди! Спасибо, господин полковник. На этот раз звонил сержант Вестенбринк – Васко. Его сообщение мне, конечно, передали через управление. С ним связался Аньелли. Велел передать, что мои новые друзья хотели бы встретиться со мной завтра, в одиннадцать утра, в том же месте. Это может означать одно из двух.

– Ясно, что это означает, – ответил де Грааф. – Либо эти люди знают, кто мы, либо нет. Возможно, они не знают, что за ними следили с того самого момента, как они покинули «Охотничий рог». С другой стороны, вполне возможно, что они это знают. В таком случае преступники хотят с тобой встретиться, чтобы выяснить, как много ты знаешь, насколько это для них опасно и как лучше устранить эту опасность. Думаю, что все будет проделано очень аккуратно. Если они тебя подозревают и если подозревают, что и ты их подозреваешь, то они не будут дураками и предложат тебе встретиться на нейтральной территории. Потому что если преступники заподозрят, что ты полицейский, работающий под прикрытием, то в таком случае они должны автоматически предположить, что «Охотничий рог» под колпаком у полиции. С другой стороны, назначить встречу в другом месте значило бы дать понять, что они знают о тебе. – Де Грааф вздохнул. – Все слишком сложно. Все сделано для того, чтобы посеять смущение и заставить подозревать всех и вся. Может быть, они берут уроки у FFF. Или наоборот. Еще бренди, Питер? Нет? В таком случае я предлагаю на этом закончить. Мне кажется, что завтра у нас будет длинный день. У тебя есть какое-нибудь специальное задание для твоей помощницы на завтра?

– Я придумаю что-нибудь посложнее. Но позже.

– Гм! – задумчиво произнес де Грааф. – Вас, Анна, вероятно, часто видят в компании сержанта Вестенбринка.

Девушка улыбнулась:

– Мне трудно думать о нем иначе, чем как о Васко. Да, конечно, нам приходится разговаривать, и лучше всего, да и проще всего, делать это открыто.

– Понятно. Значит, вы приходите туда и уходите, когда считаете нужным?

– Разумеется. В этом все дело. Никаких определенных часов, никаких правил, никаких ограничений. Все ведут себя так, как им нравится. Все свободны как ветер.

– И если вы будете отсутствовать в течение одного-двух дней, это не вызовет подозрений?

– Нет. – Она помедлила. – Предполагается, что я достаточно умна, чтобы догадаться, к чему вы клоните?

– Вы достаточно умны. Вам просто не хватает подготовки и опыта, иначе у вас был бы такой же дьявольски изобретательный и подозрительный ум, как у лейтенанта ван Эффена. Надеюсь, что с вами этого не случится.

Аннемари почти незаметно покачала головой и вопросительно посмотрела на ван Эффена, который сказал:

– Полковник прав, ты же знаешь.

– Я не знаю. Я уверена, что он прав, но не знаю в чем. Если вы решили надо мной посмеяться, то это нечестно.

– Мы не собираемся над тобой смеяться, Аннемари. Нам вовсе не доставляет удовольствия дразнить и унижать людей. Послушай, все дело в связях. Вероятность того, что Аньелли знает о нас и что-то замышляет, примерно пятьдесят процентов. В таком случае Васко находится под подозрением, потому что он представил им меня. А из-за того, что всем известны ваши приятельские отношения с Васко, ты тоже под подозрением. Полковник предлагает тебе отсидеться день или два, в зависимости от того, как далеко все зашло. У меня есть предчувствие, что события будут развиваться очень быстро. Нам с полковником не слишком нравится мысль о том, что ты можешь попасть в руки этих людей. Вспомни, как не повезло двум нашим детективам. Мы уже знаем, что наши противники безжалостны, что они с полным равнодушием причиняют боль другим людям. Возможно, им это даже нравится. А вдруг ты попадешь к ним в руки и они будут тебя мучить? Я вовсе не пытаюсь тебя запугать, Аннемари. Но то, о чем я говорю, вполне возможно.

– Я тебе уже говорила, что я не очень смелая, – тихо ответила девушка.

– И тогда они узнают, кто попал к ним в руки. О, они будут на седьмом небе! Еще один замечательный козырь для шантажа в дополнение к другим козырям, о которых мы не знаем. Не говоря уже о твоем здоровье, ты поставишь нас в исключительно трудное положение.

– Я не мог бы изложить это лучше, – поддержал лейтенанта де Грааф.

Аннемари слабо улыбнулась:

– Я трусиха, и я сделаю, что мне прикажут.

– Не прикажут, дорогая, не прикажут, – сказал де Грааф. – Это просто предложение.

Еще одна слабая улыбка.

– Мне кажется, что это очень хорошее предложение. Где я буду оставаться все это время?

– У Жюли, разумеется, – ответил ван Эффен. – Ненавязчивая вооруженная охрана будет поблизости. Но прежде чем обречь тебя на затворничество, мне хотелось бы, чтобы ты кое-что для меня сделала.

– Да, конечно.

– Я хочу, чтобы ты утром сходила к Васко. Расскажи ему о том, что мы рассказали тебе, и вели ему исчезнуть. Я знаю, где он будет скрываться, и свяжусь с ним, когда это будет безопасно.

– Я все сделаю. – Девушка немного помолчала. – Когда ты попросил меня кое-что для тебя сделать, я ответила: «Да, конечно», но сейчас жалею об этом. Видишь, как на меня все это подействовало, Питер? Я превратилась в дрожащую развалину.

– Ты вовсе не дрожишь и выглядишь просто замечательно для развалины. Если на тебя там нападут, то твои храбрые друзья-кракеры сделают вид, что ничего не видели?

– Да.

– Мы привыкли к подобной несправедливости, правда, полковник? Но с тобой ничего не случится. Ты будешь под постоянным наблюдением, а постоянное – это значит все шестьдесят секунд каждой минуты. Верный лейтенант ван Эффен, должным образом замаскированный – разумеется, не в том наряде, в котором я был в «Охотничьем роге», – и со своим обычным арсеналом. Кстати, полковник, как вы думаете, может, мне стоит взять третий пистолет на завтрашнюю встречу с Аньелли? Они уже знают, что…

– …Что ты носишь два пистолета, – подхватил де Грааф, – поэтому, естественно, и не подумают, что у тебя может быть третий. Это, конечно, есть в твоей книге.

– А вот и нет. Зачем же вкладывать подобные мысли в голову преступников? Да, именно это я и хочу сделать. Так что никаких проблем у тебя, Аннемари, не будет. В любой момент времени я буду не далее чем в пяти метрах от тебя.

– Это хорошо. Но ты наговорил столько неприятных вещей! Такое впечатление, что на меня могут напасть в любую минуту, пока я буду добираться отсюда к дому Жюли.

– Вовсе нет. Не беспокойся. Я доставлю тебя туда в полном порядке и с комфортом в моем собственном лимузине.

– В лимузине! С комфортом! Бог мой! – Полковник сочувственно взглянул на девушку. – Надеюсь, вы не забыли свою надувную подушку?

– Я вас не понимаю.

– Скоро поймете.

Они вышли из ресторана и пошли по улице к машине полковника, которая, как всегда, была припаркована в неположенном месте. Полковник поцеловал девушку с видом любящего дядюшки, пожелал ей спокойной ночи и забрался в свой сверкающий «мерседес». На заднее сиденье. У полковника, конечно же, был личный шофер.

Аннемари пробормотала:

– Теперь я понимаю, что имел в виду полковник, когда говорил о надувной подушке.

– Пустяковое неудобство, – сказал ван Эффен. – Я собираюсь отремонтировать сиденье. Таков приказ. Полковник жалуется.

– Значит, полковнику нравится комфорт?

– От твоего внимания не могло ускользнуть, что он создан для комфорта.

– Он очень добр, не правда ли? Добр, внимателен и заботлив.

– Нетрудно проявлять подобные достоинства, когда объект их приложения прекрасен, как ты.

– У тебя очень милая манера выражать свои мысли, лейтенант.

– Да, очень.

Девушка некоторое время молчала, потом сказала:

– Но ведь он сноб, верно? Жуткий сноб.

– Для поддержания дисциплины я должен сурово поговорить с тобой. Не надейся, что я прощу, а тем более поддержу твои клеветнические заявления в адрес шефа полиции.

– Это вовсе не клевета. Я просто наблюдательна. Не могу же я контролировать каждое сказанное слово. У нас все-таки открытое общество. Или нет?

– Ну-ну!

– Продолжай же. Скажи: «Это сказано сгоряча» – или что-нибудь еще в том же духе.

– И не собираюсь. Но ты одинаково не права, когда говоришь о снобизме и когда восхваляешь добросердечие Артура.

– Артура?

– Это имя нашего шефа. Он им никогда не пользуется, не знаю почему. Возможно, из-за ассоциаций с королем Артуром. Конечно, он добр и заботлив. А также крут, жесток и проницателен. Именно поэтому он то, что он есть. Он ни в коем случае не сноб. Снобы делают вид, что они то, чем они не являются. Де Грааф происходит из очень древнего и очень богатого аристократического рода. Поэтому я никогда не пытаюсь отобрать у него счет в ресторане и заплатить по нему. Наш полковник родился с сознанием, что он не такой, как все, что он единственный в своем роде. Ему никогда не приходит в голову подвергать это сомнению. При этом он считает себя чуть ли не олицетворением демократии.

– Крут он или сноб, но мне он нравится, – решительно заявила девушка.

– Как ты могла заметить, у Артура есть подход к дамам. Особенно когда он не на службе, как сегодня.

– А ты всегда на службе? И я тоже?

– Никогда не думал об этом. Но подумаю.

– Ты очень любезен.

Аннемари замолчала и не возобновляла разговор до конца пути. Говорил один ван Эффен. Он позвонил в управление и вызвал вооруженного охранника в дом своей сестры.

Было нетрудно понять, почему де Грааф сказал, что Аннемари и Жюли – его две самые любимые женщины во всем Амстердаме. Жюли ван Эффен была не просто хорошенькой – она обладала умом и обаянием. У этой девушки были тонкие черты лица, блестящие черные волосы и лукавые глаза. Но больше всего притягивал внимание ее смеющийся рот. Она всегда была в хорошем настроении и очень доброжелательно относилась к людям. Только сталкиваясь с несправедливостью и жестокостью, Жюли приходила в ярость. За привлекательной внешностью девушки скрывался недюжинный интеллект, довольно неожиданный в таком прелестном создании. Кабинет министров обычно не нанимает глуповатых секретарей, а Жюли как раз была секретарем в Кабинете министров. Она была доверенным лицом, человеком, который умеет хранить тайны и на которого можно положиться.

Жюли была очень гостеприимна. Как только ее брат и Аннемари вошли, ей тут же захотелось чем-нибудь их угостить. Было нетрудно поверить, что при всех своих многочисленных талантах она является еще и первоклассным поваром. Жюли тут же предложила гостям бутерброды, но они сказали, что недавно ели, и она отстала от них.

– Так вы были в «Диккере и Тийсе»? Ну, полиция всегда умела о себе позаботиться! Работающей девушке приходится обходиться селедкой, брюссельской капустой и колбасой.

– У конкретной работающей девушки, – заметил ван Эффен, – есть министерская столовая. Как мне говорили, это рай для гурманов. Полицейских туда, конечно же, не пускают. У Жюли, увы, совсем нет силы воли, ты только посмотри!

На самом деле у его сестры была безупречная фигура. Жюли с высокомерным презрением отнеслась к этому подтруниванию и удалилась на кухню, чтобы приготовить кофе со шнапсом, мимоходом взъерошив брату волосы.

Аннемари посмотрела ей вслед, потом повернулась к ван Эффену и улыбнулась:

– Кажется, она легко может обвести тебя вокруг пальца.

– В любой момент! – весело ответил ван Эффен. – И к сожалению, она это знает. Озорница, вот она кто! Однако я должен кое-что тебе показать – на случай, если ты останешься дома одна.

Он подвел девушку к картине на стене и немного сдвинул картину в сторону. В стене, на одном уровне с обоями, была вмонтирована красная кнопка.

– Эту кнопку называют кнопкой нападения. Если тебе кажется, что ты в опасности – или только подозреваешь об этом, или просто чувствуешь опасность, – нажми эту кнопку. Патрульная машина прибудет через пять минут.

Аннемари попыталась обратить все в шутку:

– Каждой домохозяйке в Амстердаме нужно иметь такую кнопку.

– В Амстердаме сто, а то и двести тысяч домохозяек, так что выйдет дороговато.

– Ты прав. – Она посмотрела на него, и улыбка исчезла с ее лица. – Я несколько раз была вместе с тобой и Жюли, и надо быть слепым и глухим, чтобы не понять, что ты обожаешь свою младшую сестричку.

– Ну вот, ничего нельзя скрыть! Неужели это так очевидно?

– Я не закончила. Ты ведь установил эту кнопку не только потому, что ты ее любишь? Она в опасности, да?

– В опасности? – Он схватил Аннемари за плечи с такой силой, что она поморщилась. – Извини. – Он ослабил хватку, но не опустил руки. – Откуда ты знаешь?

– Ну так что, она в опасности?

– Кто тебе сказал? Жюли?

– Нет.

– Полковник?

– Да. Сегодня вечером. – Она внимательно посмотрела на него. – Ты ведь не сердишься?

– Нет. Нет, дорогая. Я не сержусь. Просто я встревожен. Быть рядом со мной вредно для здоровья.

– Жюли знает об опасности?

– Конечно.

– А об открытках?

Он лишь молча смотрел на нее, и, чтобы добиться ответа, Аннемари положила руки ему на плечи и попыталась встряхнуть, что было довольно глупо, учитывая крепкое телосложение ван Эффена.

– Ну, так знает она или нет?

– Да. Ей было бы трудно не знать об этом. Открытки приходят на этот адрес. Так братья Аннеси пытаются меня достать.

– Господи! Но это ужасно! Как же она может быть такой… такой счастливой? – Аннемари прижалась лбом к его плечу, словно неожиданно почувствовала усталость. – Как ей это удается?

– Знаешь старую поговорку: «Лучше смеяться, чем плакать». Ты ведь не собираешься плакать, правда?

– Не собираюсь.

– Старая поговорка не совсем применима к этому случаю. Сестра всегда была счастливым ребенком. Только теперь это требует от нее некоторых усилий.

Жюли вошла с подносом, резко остановилась и прочистила горло.

– Не рановато ли для… – Она поставила поднос. – Надеюсь, глухота – явление временное. Я сказала…

Она снова замолчала, и на ее лице появилось озабоченное выражение. Быстро подойдя к Аннемари, Жюли ласково повернула к себе ее голову и взглянула в лицо.

– Ну конечно, слезы. Полные глаза слез. – Она достала из-за манжеты кружевной платочек. – Что же этот грубиян тут натворил?

– Этот грубиян ничего не натворил, – мягко произнес ван Эффен. – Аннемари все знает, Жюли. О Марианне, о детях, о тебе и обо мне, об Аннеси.

Жюли сказала:

– Я знаю, Аннемари, это трудно вынести, тем более когда узнаешь все разом. Я-то узнавала постепенно. Ну же, успокойся. У меня есть верное средство – двойной шнапс в кофе.

– Ты очень добра. Извините меня! – сказала Аннемари и вышла из комнаты.

– Ну! – требовательно произнесла Жюли. – Разве ты не видишь, что ты наделал?

– Я? – искренне удивился ван Эффен. – Что, по-твоему, я должен теперь делать? Это все полковник…

– Дело не в том, что ты сделал, а в том, чего ты не сделал. – Она обняла брата за плечи, и голос ее стал совсем тихим. – Просто ты не понимаешь.

– Понимаю. В смысле, не понимаю, – осторожно сказал ван Эффен. – Чего именно я не понимаю?

– Ну ты и шут! – покачала головой Жюли. – Не понимаешь, что в глазах Аннемари, на ее лице отражается ее сердце. Эта девушка влюблена в тебя.

– Что? Ты с ума сошла!

– Мой любимый, мой умный братец! Можешь мне не верить. Предложи ей выйти за тебя прямо сейчас. Дело за специальным разрешением – ты получишь его в мгновение ока, – и к полуночи ты будешь женат.

Ван Эффен озадаченно посмотрел на сестру:

– Как всегда, уверена в своей правоте!

– Не просто уверена, а абсолютно уверена.

– Но она меня едва знает.

– Верно. Действительно, ты встречался с ней всего лишь… сколько? Двадцать, тридцать, сорок раз? – Она покачала головой. – Опытный следователь, автор книг по психологии, человек, которому достаточно одного взгляда, чтобы проникнуть в самые потаенные секреты… Сто процентов теории и ноль практики.

– Тебе хорошо говорить. Ты у нас специалист по вопросам семьи и брака. Или, точнее сказать, по вопросам сватовства? Ха! Не меньше шести предложений руки и сердца – а могло бы быть и все двадцать, как я понимаю, – и всем отказ. Да, ты человек опытный.

– Не пытайся сменить тему, – мило улыбнулась ему сестра. – Да, конечно, у меня есть опыт. Но я их не любила. А она тебя очень любит. Хотя я не совсем понимаю почему.

– Выпью-ка я шнапса. – Ван Эффен открыл стоявший рядом буфет.

– Я только что принесла кофе со шнапсом.

– Сначала мне нужен шнапс, потом кофе со шнапсом.

– Может, тебе нужен психиатр? Из-за чего, по-твоему, она расстроилась?

– Просто Аннемари мягкосердечная, вот и все.

– Из вас получится идеальная пара. У нее мягкое сердце, а у тебя размягчение мозгов. – Жюли обхватила ладонями голову брата и посмотрела ему в глаза. – Лейтенант-детектив с глазами ястреба. Тебе явно нужны очки. И к тому же ты пропустил свою реплику, причем уже не один раз.

– Какую реплику?

– О господи! Этот усталый загнанный взгляд… Ты сейчас больше похож на преступника, чем на полицейского. Какую реплику? «Я бы не женился на ней, даже если бы она была последней женщиной на земле» – вот как ты должен был ответить. Стандартная реакция. – Жюли снова улыбнулась. – Но ты, конечно, не стандартный!

– Заткнись, а?

– Очень убедительный ответ. – Жюли села и взяла чашку с кофе. – Умственная близорукость. Думаю, это неизлечимо.

– Ну, я не знаю. Ты всегда найдешь что ответить. – Ван Эффен снова стал самим собой, спокойным и уверенным. – Мне совсем не нужен хладнокровный, бесстрастный, слегка снисходительный, слегка ироничный доктор, но должен признать, что ты нашла для меня эффективное средство. Ты излечила меня от малейшего интереса, который я мог бы проявить к этой девушке. Возможно, ты именно этого и хотела?

Жюли смотрела на брата, открыв рот. В глазах ее было непонимание.

– Мне вовсе не нужны ни помощь, ни совет, ни сочувствие. И не потому, что они непрошеные, нежеланные и бесполезные, а потому, что я вполне в состоянии позаботиться о себе без помощи младшей сестрички, которая вмешивается не в свое дело. Пойду проверю, явился ли охранник.

Он вышел. Жюли молча смотрела ему вслед, не веря своим ушам. Она так и продолжала сидеть, обиженно и непонимающе глядя на закрывшуюся за братом дверь, когда в комнату вошла Аннемари. Несколько мгновений Аннемари внимательно всматривалась в огорченное лицо подруги, потом поспешила к ней, опустилась на колени у ее стула и спросила:

– Что случилось, Жюли?

Жюли медленно повернула голову:

– Ничего. Ничего не случилось.

– Ничего не случилось? О господи! Ничего! Сначала я лью слезы, потом ты. У тебя такой удрученный вид. – Аннемари обняла ее. – Ничего не случилось! Жюли, ты принимаешь меня за идиотку!

– Это я идиотка. Я совершила ошибку.

– Ты? Не верю. Ошибку? Какую ошибку?

– Я забыла, что Питер не просто мой брат. Он полицейский и к тому же преемник полковника. Ты этого не знала, да? – Жюли шмыгнула носом. – Это все знают. В этом году де Грааф должен выйти на пенсию, но он не спешит, потому что Питер и так уже делает бо́льшую часть его работы.

– Бог с ним, с полковником! Где этот грубиян?

Жюли попыталась улыбнуться:

– Второй раз за сегодняшний вечер его называют грубияном, причем разные девушки. Могу поспорить, что прежде с ним этого не случалось. Он ушел.

– Ушел? На всю ночь?

– Нет. Пошел проверить охрану. – Жюли сделала еще одну попытку улыбнуться, на этот раз более удачную. – У него настоящий талант доводить людей до слез, но я уверена, что мы ему небезразличны.

– Забавный способ демонстрировать это! А тебе что он сделал? Что он сказал?

– Ничего не сделал и не сказал. Это я повела себя бесцеремонно, и брат призвал меня к порядку. Вот и все.

– Ты думаешь, меня устроит такой ответ?

– Нет, не думаю, дорогая. Но не могли бы мы ненадолго оставить эту тему? Пожалуйста!

К тому времени, когда вернулся ван Эффен, девушки допили кофе. Если лейтенант и заметил, что что-то не так, он не подал виду.

– Охранник здесь, – сказал ван Эффен. – Вооружен до зубов. А теперь мне нужно идти.

– Но твой кофе…

– В другой раз. Дела зовут. Жюли, ты должна кое-что для меня сделать. Не могла бы ты…

– Должна? Это приказание или просьба?

– Какая разница! – ответил ван Эффен с несвойственным ему раздражением. – Пожалуйста, сделай то, о чем я тебя попрошу, – обрати внимание на «пожалуйста», или я заберу Аннемари с собой.

– Господи! Какие угрозы! А если она захочет остаться здесь или я приглашу ее остаться?

– Отправляйся в Роттердам. Завтра утром. Ты бывшая сотрудница полиции, ты не можешь ослушаться приказа. Извини, Аннемари, к тебе это не относится. Жюли сегодня что-то плохо соображает. И не делай вид, что ты шокирована, моя сестричка. Если ты не понимаешь, что я серьезен, значит ты сегодня необычайно поглупела. Сделай вид, что заболела гриппом, дня на два. Аннемари в такой же опасности, как и ты, и я хочу, чтобы вы были вместе. Аннемари, с Васко встретишься в девять пятнадцать.

Ван Эффен подошел к двери, открыл ее, взглянул на два мрачных лица и покачал головой:

– Выход храброго лейтенанта в глухую темную ночь.

Он тихонько закрыл за собой дверь.

Глава 4

Высокий худой молодой человек в темном плаще, с которого стекали капли дождя, выглядел не слишком привлекательно, и прохожие удостаивали его лишь мимолетными взглядами. Неприятное впечатление усиливалось мокрыми, прилипшими к голове черными волосами и неухоженными черными усиками. Усики и в самом деле выглядели неважно: утром он очень торопился и приклеил их немного косо.

Молодой человек стоял почти посредине площади, когда из-за угла показалась Аннемари и направилась в его сторону. На ней снова был грим, и выглядела она так же непривлекательно, как и молодой человек, решительно загородивший ей дорогу.

– Вы Аннемари?

Ее глаза расширились, и она быстро огляделась вокруг. Хотя шел проливной дождь, вокруг было немало народу. Совсем неподалеку располагались лотки цветочниц и продавцов овощей. Она снова посмотрела на незнакомца, у которого, невзирая на неприглядную внешность, оказалась приятная улыбка.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, мисс. Это неподходящее место для похищения. Вы, должно быть, Аннемари, так как вы вполне отвечаете данному мне описанию. Я детектив Рудольф Энгел. – Он достал из кармана значок и показал ей. – Конечно, значок может быть украден. Лейтенант ван Эффен хочет вас видеть. Он в машине.

– Почему я должна вам верить? Почему лейтенант вас послал? Он знает, где я была, и мог сам прийти повидать меня. Какая у него машина?

– Черный «пежо».

– Вы знаете эту машину?

– Да, – терпеливо ответил молодой человек, – когда работаешь с человеком в течение пяти лет, невольно кое-что о нем узнаешь. Лейтенант сказал мне: «Мисс Мейер очень недоверчива. Упомяните Амазонку, ее отца, полковника и „недостаток храбрости“ кое у кого». Я понятия не имею, что он имел в виду.

– Зато я понимаю. – Аннемари взяла молодого человека за руку. – Извините.

Ван Эффен, расслабившись, сидел за рулем своей машины. Сегодня на нем были фетровая шляпа и черная квадратная бородка в еврейском стиле. Он глядел по сторонам, когда Аннемари открыла дверцу и заглянула внутрь.

– Доброе утро, дорогой.

– Доброе утро, – ответил он.

– Что ты здесь делаешь?

– Пережидаю дождь. Льет как из ведра. Ты, должно быть, и сама это заметила. Садись в машину.

Аннемари села и укоризненно посмотрела на него.

– Ты сказал – не далее чем в пяти метрах от меня. Все шестьдесят секунд в каждой минуте. Это твои слова. Так где же ты был? Ты ведь обещал присмотреть за мной! Хорошенькое обещание!

– Человек предполагает, а Бог располагает. – Если ван Эффена и мучили угрызения совести, он хорошо это скрывал. – Кроме того, за тобой присматривали. Я делегировал свои полномочия. Не говори, что ты не видела болтавшегося неподалеку почтенного господина. Сутуловатого, с седой бородкой, в сером пальто и с белой палкой.

– Я его видела. Этот божий одуванчик? Он не в состоянии присмотреть за котенком!

– Этот божий одуванчик – молодой человек спортивного склада, великолепно владеет дзюдо и очень метко стреляет.

– Борода, – пробормотала Аннемари. – Борода, усы – это все, о чем они могут думать. Маскировка! Что ж, спасибо, что кто-то был поблизости, но все равно ты нарушил свое обещание.

– Это было необходимо. Я был позади, когда тебе оставалось не больше ста метров до места встречи. Неожиданно я увидел не кого иного, как самого господина Падеревского, который следовал за тобой даже на более близком расстоянии, чем я. Господин Падеревский умен, наблюдателен и очень меня недолюбливает, что является довольно неудачной комбинацией. Он мог меня узнать, особенно когда я был так близко от тебя. Из предосторожности я взял с собой двух моих детективов – это лишний раз подтверждает, что мы заботимся о тебе. Итак, я решил, что осторожность лучше безрассудной храбрости. Поэтому за тобой присматривал мой сотрудник.

Через открытое окно Энгел спросил:

– Что-нибудь еще, господин лейтенант?

– Нет. Не здесь. Не упускай из виду нашего друга.

– Хорошо. Я уже его видел. Другого такого лысеющего типа с седоватой бородкой и косоглазием и быть не может.

– Это Юлий Цезарь? – спросила Аннемари.

– Он самый. Я не сказал Рудольфу, как его зовут. Он бы мне все равно не поверил. Рудольф, будь к нему близко, но все же не слишком. Я предпочту скорее потерять его, чем тебя. И смотри, чтобы поблизости всегда были люди. Не забывай о том, что случилось вчера с твоими коллегами.

– Не забуду.

По выражению лица Энгела было ясно, что он действительно не забудет. Он повернулся и ушел в дождь.

– Успокоилась? – Ван Эффен завел двигатель, и машина тронулась.

– Немножко. – Аннемари слабо улыбнулась. – Тебе пришлось сказать ему, что я струсила?

– Нет. Я сказал, что кто-то струсил.

– Это не важно, потому что я действительно трусиха. Мне, например, не нравится разъезжать в этой машине.

– Чтобы починить сиденье, требуется время. Так что ничего не остается…

– Я имею в виду, что эту машину знают преступники.

– Фу! Да таких машин в городе сотни две.

– И обе сотни с теми же номерами? – сладким голосом спросила Аннемари.

– А что, ты знаешь номер этой машины?

– Более или менее. Роттердам. Три девятки. Нас ведь учили быть наблюдательными, помнишь?

– Боюсь, что плохо учили. Ты видела, что номер у меня вставляется, а не привинчивается? Сегодня у этой машины парижский номер. И в подтверждение этого номерной знак имеет большую букву «F». У меня неограниченный запас номеров.

Девушка сделала гримаску, но ничего не сказала.

– Тебя должны интересовать более важные вещи. Например, последние проделки FFF.

– Да?

– Никаких проделок не было. Они не взорвали дамбу на канале Норд-Холланд. Десять минут назад они позвонили в две газеты и в полицию. Террористы были очень довольны собой. Сказали, что вовсе не обещали взорвать эту дамбу, – и это чистая правда: они обещали только повышенную активность в этом районе в девять утра. В сообщении говорится, что в девять утра на канале действительно наблюдалась повышенная активность, и это тоже правда. Там были спасательные и ремонтные бригады, армия и полиция, не говоря уже о вертолетах военно-воздушных сил. FFF утверждает, что они сделали немало снимков с воздуха. Просто так, на память.

– И ты этому веришь?

– Конечно. У меня нет оснований сомневаться.

– Но фотографии с воздуха? Как же это возможно?

– Боюсь, что это было совсем не сложно. В той суете лишний вертолет был незаметен. Тем более что он наверняка имел официальные опознавательные знаки.

– Каков же смысл этой идиотской выходки?

– Выходка далеко не идиотская. Преступники преследуют все ту же цель. На случай, если мы чего-нибудь не поняли, нам объяснили это довольно ясно. Они сказали, что за сутки им удалось ввергнуть страну, и особенно ее власти, в состояние полной беспомощности. Эти так называемые власти – был сделан ряд крайне неприятных замечаний в адрес правительства, полиции, армии и тех, чей долг обеспечивать безопасность и благополучие дамб, шлюзов, плотин и бог знает чего еще, – оказались абсолютно не в состоянии помешать FFF. Им оставалось только сидеть по домам, втыкать флажки в карту, звонить в газеты и обеспечивать работу спасательных и ремонтных бригад. FFF утверждает, что ситуация создалась очень забавная и очень благоприятная для них. Можно себе представить, как они довольны.

– И ни слова о целях? Никакого намека на то, что за всем этим кроется?

– Ни малейшего намека. Просто обещание, что мы скоро узнаем, каковы их требования. Слово «требования» не прозвучало, но на деле это будут именно требования. Террористы также сказали, что завтра они собираются затопить значительную часть страны, после чего начнут переговоры с правительством. Ты можешь себе это представить? Какая наглость, какое высокомерие! Они так говорят, словно являются независимым государством. Можно предположить, что дальше FFF начнет дебаты в ООН. – Ван Эффен посмотрел на часы. – У меня еще куча времени. Чтобы снять эту экипировку, нужно всего две минуты – не потребуется ни мытья, ни отмокания. И пять минут на то, чтобы надеть костюм для посещения «Охотничьего рога». Так что я предлагаю выпить кофе.

Аннемари дотронулась до его руки:

– Ты и в самом деле собираешься туда идти, Питер?

– Конечно. Я же говорил тебе. Кто-то должен это сделать, а я единственный человек, с которым эти люди контактировали, значит мне и идти. Как же иначе обеспечить исполнение закона, если не упреждать злодейства, проявляя инициативу?

– Мне бы не хотелось, чтобы ты туда шел. У меня такое чувство, что что-то должно случиться. Что-то ужасное. Ты можешь быть ранен, даже убит или, что, возможно, еще хуже, покалечен на всю жизнь. Ты ведь знаешь, что сделали с двумя твоими людьми. Ох, Питер! – Она немного помолчала, потом добавила: – Если бы я была твоей женой, я бы тебя остановила.

– Как?

– Не знаю, – жалобно призналась девушка. – Взывала бы к лучшим сторонам твоей натуры, напоминала о твоей любви ко мне, говорила бы что-нибудь вроде: «Ради меня, если ты меня любишь, пожалуйста, не ходи». Что-нибудь вроде этого, – горько сказала она.

– Ну, ты не моя жена. И даже если бы ты ею была, я бы все равно пошел. Мне жаль, что это звучит так резко, эгоистично и жестоко, но это моя работа, и я должен пойти. – Ван Эффен дотронулся до ее руки. – Ты очень добрая девушка, и я ценю твою заботу.

– Добрая? Заботу? – Аннемари осторожно взяла его за запястье и убрала его руку со своей. – Заботу!

– Аннемари! Ради бога, что происходит?

Удивление лейтенанта было искренним.

– Ничего. Абсолютно ничего.

Некоторое время ван Эффен смотрел вперед, потом со вздохом заметил:

– Мне кажется, я никогда не смогу понять женщин.

– Мне тоже так кажется. – Она помолчала и потом нерешительно сказала: – Мне что-то не хочется идти пить кофе.

– Если не хочешь, мы не пойдем. Но почему?

– Мне не очень приятно появляться с такой физиономией на публике. Там, у кракеров, это не важно. А здесь вокруг приличные люди. И вряд ли тебе очень хочется появляться на публике с таким чудовищем, как я.

– Я знаю, что скрывается за твоим гримом, так что для меня это не имеет значения. – Лейтенант сделал паузу. – Может быть, я ничего не понимаю в женщинах, но я всегда знаю, когда они врут.

– Это я вру?

– Ну да.

– Ладно, пусть я вру. Не могли бы мы выпить кофе дома у Жюли? Это всего-то лишних пять минут.

– Конечно. У меня есть время. Я знаю, что ты любишь Жюли. Ты хочешь зайти к ней, потому что беспокоишься за нее?

– Мне кажется, это она беспокоится обо мне. Твоя сестра знала, что ты будешь меня охранять, и все равно ей не нравилось, что я должна буду пойти к Васко.

– Ты не ответила на мой вопрос. Разве ты не беспокоишься о ней?

Аннемари не ответила.

– Уж эти мне братья Аннеси! Поверишь ли, я в жизни не видел ни одного из них. Я рассматриваю их как некую отдаленную угрозу.

– Угроза, о которой я думаю, гораздо ближе к дому. Точнее, не угроза, а проблема.

– Это что-то новое для меня. Наверняка ерунда, что бы это ни было. Скажи мне, как зовут этого человека, или изложи суть проблемы – и я обо всем позабочусь.

– В самом деле, лейтенант? – В голосе Аннемари было нечто такое, что заставило ван Эффена внимательно посмотреть на девушку. – Как же ты собираешься справиться с этой пустяковой проблемой, когда она в тебе самом?

– О господи! Снова я! Какой смысл повторять прежние жалобы?

– То есть?

– Что, черт возьми, я должен сделать на этот раз?

– По твоим понятиям, ничего. Абсолютно ничего.

– Это что, сарказм? Или ирония? Последнее время ты много иронизируешь. Это тебе не идет, Аннемари. Подумай об этом. Ну, так что я такого сделал?

– Ты довел до слез прелестную девушку. Причем не один раз, а три раза. И когда я сказала «прелестную», это значит не просто красивую. Более милой, доброй, сердечной девушки я в жизни не встречала. Как я уже сказала, ты довел ее до слез три раза. Но по твоим понятиям, это пустяк.

– Ты о Жюли?

– А о ком еще я могу говорить? Или у нас тут целая толпа женщин, доведенных тобой до слез?

– Из-за чего она плакала?

– Из-за чего?.. Даже не знаю, что сказать. Не могу поверить, что ты такой жестокий, равнодушный. Но ведь тебе небезразлично, что она расстроена?

– Конечно небезразлично. Но хотелось бы знать, из-за чего именно она расстроилась.

– Боюсь, тебе это покажется смешным. Во-первых, вчера ты ушел, не обняв и не поцеловав сестру на прощание. Она говорит, что ты никогда так не поступал.

– Покажется смешным? Скорее, смехотворным! Мои люди в госпитале, банда сумасшедших угрожает затопить страну, другая банда сумасшедших наняла меня взорвать королевский дворец и бог знает что еще. Возможна национальная катастрофа, а я должен думать о каких-то нежностях? Разумеется, это пустяк. Я скоро все улажу.

– Ну да, уладишь. Выдашь двойную порцию сердечных прощаний. «Джорджи Порджи дерзким был, целовал девчонок и до слез их доводил!»

– Это что, Шекспир?

– Это детский стишок, – резко ответила Аннемари. – Может, это и пустяк. Но когда твоя сестра расстраивается из-за того, что своим вмешательством нанесла вред двум людям, которых любит, – это вовсе не пустяк. Кажется, она имела в виду нас с тобой. Сказала, что думала, будто помогает, но то ли перемудрила, то ли сглупила – в общем, сделала только хуже.

– Это ее проблемы. Немножко самоанализа никогда никому не вредило.

– Самоанализа? Это ты заявил ей, что она вмешивается не в свое дело и что она чересчур умна во вред себе и другим.

– Тебе Жюли это сказала?

– Разумеется, нет. Твоя сестра очень предана тебе. Жюли никогда бы не стала на тебя жаловаться. Она слишком неэгоистична, чтобы думать о себе. Но подобное высказывание вполне в твоем духе.

– Я уже говорил, что сожалею. Очень, очень сожалею.

– И ты, конечно же, расскажешь Жюли то, что я вступилась за нее?

– Нет. Должен сказать, печально, когда тебя так низко ценят две женщины, которых ты любишь.

– Лейтенант изволит шутить, – холодно сказала Аннемари.

– Шутить? Вовсе нет. Ты мне не веришь?

– Да, я тебе не верю.

– Ты мне очень нравишься. Но в интересах дисциплины я должен соблюдать дистанцию. Это совершенно необходимо между младшим и старшим по званию.

– Да заткнись же ты! – раздраженно сказала девушка.

– Боюсь, что мы недостаточно соблюдаем субординацию, – уныло произнес ван Эффен. – Совершенно не выдерживаем дистанцию. Не говоря уже о дисциплине.

Аннемари сделала вид, что не слышит.

Жюли, вежливая, но сдержанная, пошла варить кофе, Аннемари отправилась в ванную, а ван Эффен вышел поговорить с охранником, которого звали Тиссен. Охранник заверил лейтенанта, что все спокойно и ночь прошла без происшествий. Жюли вошла в гостиную одновременно с Питером. Она продолжала молчать и не улыбалась.

– Жюли!

– Да?

– Прости меня.

– За что?

– Я обидел мою Жюли.

– Ты? Обидел? Как?

– Правильно, так мне и надо. Я знаю, что ты была расстроена, да и сейчас все еще обижаешься на меня. Во всяком случае, Аннемари так показалось.

– Она сказала тебе, почему я расстроена?

– Нет. Но моему мощному аналитическому уму, который вы постоянно недооцениваете, не потребовалось много времени, чтобы все понять. Признаю, что я мог бы быть более тактичным. Но у меня столько забот, обо всем нужно подумать. И кроме всех этих забот, ты расстраиваешься, Аннемари расстраивается из-за того, что ты расстроена, а я расстраиваюсь из-за того, что вы обе расстроены. У меня сложная и опасная работа, и я не могу себе позволить расстраиваться. Я должен быть ловким, хитрым, расчетливым, наблюдательным и безжалостным, но у меня ничего не получится, если я буду расстроен. А мне придется расстраиваться, если ты будешь упорно продолжать расстраиваться. Таким образом, если со мной что-нибудь случится – например, мне выстрелят в голову, сбросят с крыши высокого дома или утопят в канале, – ты будешь всю оставшуюся жизнь чувствовать себя виноватой. Ну что, все еще расстраиваешься?

Жюли подошла к брату, обняла его за шею и положила голову ему на плечо.

– Конечно расстраиваюсь. Не из-за вчерашнего, а из-за того, что ты сейчас сказал. У меня только один брат. Должна же я кого-то любить. – Она крепче обняла его. – Однажды храбрый лейтенант уйдет в глухую темную ночь и не вернется.

– Сейчас утро, Жюли.

– Пожалуйста, не надо. Ты знаешь, что я имею в виду. Мне страшно, Питер. Я чувствую, что сегодня случится нечто ужасное. – Она еще крепче обняла брата. – Как бы мне хотелось, чтобы тебе не нужно было уходить! Я готова на все, чтобы остановить тебя. Ты знаешь, что это не впервые – я говорю о своих предчувствиях, – так уже было три или четыре раза, и каждый раз происходили несчастья. Отмени сегодня свою встречу, ну пожалуйста, дорогой! Я знаю, я точно знаю, что завтра у меня не будет такого предчувствия.

– Я вернусь, Жюли. Ты любишь меня, я люблю тебя. Я знаю, что тебе будет невыносимо тяжело, если я не вернусь, поэтому я обязательно вернусь.

– Ну пожалуйста, Питер, пожалуйста!

– Жюли, Жюли! – Ван Эффен погладил сестру по голове. – Умеете же вы поднять мой боевой дух!

– Почему «вы»?

– Аннемари тоже испытывает предчувствия. Пророчит смерть, погибель и несчастье. Вы что, думаете таким образом меня подбодрить? Давай найдем компромиссное решение. Я буду очень осторожен. Из «Охотничьего рога» со своими новыми знакомыми никуда не пойду. Просто выслушаю их, договорюсь о новой встрече, сам назначу время. Мне необходимо побольше разузнать об их намерениях. Выяснить, как эти люди собираются меня использовать. Будем считать, что мы с тобой заключили сделку. Если ты пообещаешь мне приготовить обед по высшему разряду, с лучшим французским вином, разумеется, то я обещаю быть здесь в час дня.

Не разжимая рук, Жюли откинулась назад и посмотрела на брата:

– Ты придешь?

– Я же сказал. У тебя какие-то странные глаза. Опять готова лить соленые слезы из-за храброго лейтенанта?

– Я собиралась, – улыбнулась она. – Но передумала. Вместо этого я прикину, что приготовить на обед.

Вошла Аннемари в купальном халате не по росту, с головой, обернутой полотенцем. Она улыбнулась и сказала:

– В этом доме трудно куда-нибудь пойти, чтобы не помешать чьим-нибудь интимным разговорам. Прошу прощения за мой вид. Я, наверное, похожа на пугало.

– Можешь пугать меня, сколько хочешь, – бодро отозвался ван Эффен. – А она не так уж плохо выглядит, правда, Жюли?

– Она самая красивая девушка, которую ты когда-либо видел.

– Моя профессия вообще-то не предполагает созерцание девушек, красивых или не очень. – Он задумчиво посмотрел на Жюли. – Ты и сама неплоха. Впрочем, я привык к твоему лицу, так что мне трудно судить. Да и кто я такой, чтобы подавать голос в подобной компании?

– Лейтенант изволит беззаботно веселиться, – ядовито заметила Аннемари. – Но все сегодняшнее утро он был очень далек от этого. Жюли, что ты с ним сделала?

– Мы провели кампанию взаимного восхваления, – сказал ван Эффен.

– Вовсе нет. И я даже не взывала к лучшим сторонам его натуры – я просто не знаю, где их искать. По-моему, мы немного несправедливы к бедняжке. Похоже, мы с тобой обе были полны дурных предчувствий и пророчили ему всяческие ужасы. Неудивительно, что он страдал от плохого настроения.

– И не он один, – подхватила Аннемари. – Кажется, ты тоже чуточку повеселела.

– Ты меня задушишь! – пожаловался ван Эффен.

– Ой! – Жюли разжала руки. – Питер обещает не совершать сегодня никаких подвигов. Просто сходит в «Охотничий рог», кое с кем встретится, договорится о новой встрече и вернется сюда. Ему необходимо выяснить, как знакомые Васко собираются его использовать. В ресторане Питера будут охранять бог знает сколько переодетых детективов.

Аннемари улыбнулась. Она испытывала такое же облегчение, как и Жюли.

– Вот это хорошо! – Улыбка ее немного угасла. – А откуда ты знаешь, что он сдержит слово?

– Слово офицера полиции… – начал ван Эффен.

– Питер обязательно вернется сюда к часу дня. Обедать. У нас будет фирменное блюдо и французские вина. И он знает, как я отношусь к тем, кто опаздывает ко мне на обед или, не дай бог, не приходит вовсе! В таком случае я вообще больше никогда не стану для него готовить.

– Как, никогда в жизни? Нет, только не это! Я вернусь. Гарантирую.

Аннемари спросила:

– Он вернется ради нас или ради обеда?

– Ради обеда. Нас он может увидеть в любой момент.

– Не «или», а «и», – внес поправку ван Эффен. – Приду провести часок в тишине. Хотя часа в два меня могут куда-нибудь вызвать по поводу FFF.

– А я думала, – сказала Аннемари, – что террористы не станут ничего предпринимать до завтрашнего утра.

– Я как раз собирался тебе рассказать, но меня прервали.

Жюли удивилась:

– Неужели кому-то удалось тебя прервать?

– Аннемари. То ли у нее было предчувствие, как у тебя, то ли что-то еще.

– И что же? – спросила Аннемари.

– Да разве можно все упомнить? Ну, хватит об этом. FFF обещает развлечь нас сегодня в два часа дня. То самое место канала Норд-Холланд к северу от Алкмара, которое они собирались взорвать утром, – они утверждают, что взрывные устройства там заложены еще вчера, что они и не собирались ничего взрывать, просто подбивали нас найти взрывчатку, – и еще шлюз Хагестейн.

– Что-что? – спросила Жюли.

– Шлюз. С технической точки зрения это регулируемый водослив. Бетонное сооружение для контроля над водным потоком. Располагается южнее Утрехта, на Недер-Рейне. Террористы собираются взорвать либо канал, либо шлюз, либо и то и другое. А возможно, и ничего не взорвут. Все та же политика – держать нас в подвешенном состоянии. Ну ладно, мне пора одеваться, чтобы идти на встречу.

Питер обнял сестру за плечи и поцеловал ее, проделал то же самое с изумленной Аннемари, потом сказал:

– Кто-то же должен следить за соблюдением законов, – и вышел.

Жюли посмотрела на закрывшуюся за братом дверь и покачала головой:

– Временами мне хочется, чтобы кто-нибудь принял закон против него.

Ван Эффен, одетый точно так же, как и накануне, припарковал свою машину – на этот раз не «пежо» – на боковой улочке в трех кварталах от «Охотничьего рога» и прошел пешком до черного хода в ресторан. Поскольку ресторан располагался в довольно беспокойном районе, задняя дверь его была постоянно на замке, но у лейтенанта имелся свой ключ. Войдя в ресторан, ван Эффен оказался в полутемном коридорчике – и едва успел запереть за собой дверь, как что-то твердое ударило его по пояснице.

– Не двигаться!

Ван Эффен не шевельнулся, но спросил:

– Кто это?

– Полиция.

– А имя у вас есть?

– Поднимите руки! – Сзади загорелся фонарик. – Ян, проверь, есть ли у него оружие.

Чьи-то руки обшарили куртку лейтенанта и достали пистолет из кобуры у него под мышкой. Ван Эффен сказал:

– Итак, я поднял руки. Пистолет вы забрали. Могу я повернуться?

– Да.

Ван Эффен повернулся.

– Сержант Коенис, так-то вы учите своих людей искать оружие? – С этими словами он опустил руки и подтянул брюки. При этом обнаружились две кобуры на лодыжках, каждая со своим «лилипутом». – Включите верхний свет!

Включили свет. Мужчина с пистолетом сказал:

– Господи боже мой, лейтенант ван Эффен! Извините!

– Все в порядке, ведь вы не успели сделать из меня решето. Извиняться не за что, сержант. Здесь полутьма, и, поскольку я стоял к вам спиной, мои отличительные знаки – шрам и черная перчатка – не были видны. И конечно же, вы не ожидали, что я войду в эту дверь. Я рад, что вы и ваши люди столь бдительны.

– Я даже не узнал ваш голос.

– Подушечки за щеками немного изменяют голос. Сколько здесь у вас людей, сержант?

– Пятеро. Двое с автоматами.

– А снаружи, на улице?

– Еще пятеро. Из них двое с автоматами.

– Очень неплохо. Приятно видеть, что полковник так ценит своего лейтенанта. – Ван Эффен повернулся к молодому полицейскому, державшему в руке его пистолет. – Как вы считаете, я могу получить назад свое оружие?

– Да, конечно. Извините. – Полицейский был очень смущен. – Больше я так не ошибусь.

– Надеюсь, что не ошибетесь. Пойдите спросите Генри, не может ли он зайти сюда. Генри – это грустный человек за стойкой бара.

Появился мрачный, как всегда, Генри.

– Я слышал, вас тут взяли на мушку, Питер. Должно быть, довольно необычная для вас ситуация. Это моя вина. Я забыл сказать сержанту, что у вас есть свой ключ. Не думал, что сегодня вы придете этим путем.

– Ничего страшного. Как посетители? Сколько их?

– Только трое. Постоянные клиенты. Больше ни один человек не войдет, когда вы будете разговаривать с вашими гостями, а этих я буду держать подальше. Никто не сможет услышать, о чем вы будете говорить.

– Кроме вас, конечно.

Генри почти улыбнулся.

– Кроме меня. Господин, который заходил сюда, сказал, что ваши друзья не найдут микрофон, даже если станут искать. Он попросил меня поискать, и я нигде не нашел, даже в моем собственном баре. Ваш человек сказал, что вряд ли они будут проверять вообще.

– Я тоже так думаю. Переключите на запись, как только они войдут. Я сейчас уйду, как пришел, а вскоре самым благопристойным образом войду в парадную дверь. Приятели Васко, скорее всего, поставили кого-нибудь наблюдать.

Ван Эффен сидел за столиком в ближайшей к двери кабинке, когда в зал вошли трое. Первым шел Аньелли. Ван Эффен встал и пожал ему руку. Аньелли выглядел таким же дружелюбным, как и в прошлый раз.

– Очень рад снова встретиться с вами, господин Данилов, – сказал он. – Хельмута вы уже знаете. А это мой брат Леонардо.

Леонардо Аньелли протянул руку ван Эффену. Он был совершенно не похож на своего брата – невысокий, коренастый, с черными насупленными бровями. Брови сами по себе ничего не значили, просто он таким уродился. Несмотря на свою некрасивость, Леонардо выглядел таким же безобидным, как и его брат, что, разумеется, тоже ничего не значило. После того как присутствующие были представлены друг другу, ван Эффен сел. Аньелли и двое других остались стоять.

Аньелли спросил:

– Это ваш любимый столик, господин Данилов?

Ван Эффен слегка озадаченно посмотрел на него.

– У меня нет любимых столиков. Просто этот расположен подальше от остальных посетителей. Я подумал, что вам захочется поговорить без лишних ушей.

– Конечно, конечно. Но вы не против, если мы сядем за другой столик?

Ван Эффен так же озадаченно нахмурился:

– Вовсе нет. Но я хотя бы имею право узнать почему? Минутку! Я понял! Скрытый микрофон. Прекрасная основа для взаимного доверия. – Он сделал вид, что на мгновение задумался. – Я мог бы и сам его поставить.

– Вы специалист по взрывам, – извиняющимся тоном заметил Аньелли. – Такие люди обычно понимают толк в электронике.

Ван Эффен с улыбкой встал, вышел в проход и махнул рукой в сторону пустого стола:

– Тысячу гульденов тому, кто найдет там микрофон, который я, потратив на это уйму времени, якобы установил под заинтересованными взглядами хозяина и его клиентов. Тысячу гульденов за несколько секунд работы. Я человек щедрый.

Аньелли рассмеялся:

– В таком случае мы можем не беспокоиться. – Он сел и жестом пригласил сесть своих спутников. – Вы не присоединитесь к нам, господин Данилов?

– Во время разговоров я…

– Конечно. Думаю, мы все возьмем пива.

Ван Эффен сделал заказ и сказал:

– Ну, господа, ближе к делу.

– Согласен, – улыбнулся Аньелли. – Мне бы этого тоже хотелось. Мы доложили своему шефу, и он одобрил наш выбор.

– Я надеялся увидеть его сегодня утром.

– Вы увидите его сегодня вечером. В королевском дворце, точнее, в той его части, которую мы собираемся взорвать с вашей квалифицированной помощью.

– Что? – Ван Эффен пролил немного пива из кружки, которую только что взял. – Королевский дворец? Вы сказали – королевский дворец?

– Да.

– Вы сошли с ума. Вы совершенно сошли с ума, – убежденно произнес ван Эффен.

– Мы так не думаем. И мы не шутим. Вы это сделаете?

– Черт меня побери, если я это сделаю!

Аньелли улыбнулся своей обычной улыбкой.

– У вас что, приступ праведности? Вы вдруг стали законопослушны?

– Ничего подобного. Но вы должны понять, что, хотя я действую главным образом незаконно и мое прошлое далеко не безупречно, во многих отношениях я – обычный человек. Голландия мне нравится, и, хотя я не так давно здесь живу, я привык уважать королевскую семью и даже восхищаться ею.

– Ваши чувства делают вам честь, господин Данилов. Поверьте мне, я их разделяю, но не думаю, что это истинная причина отказа. Вы вчера сказали, что не будете участвовать в операции, если возникает риск, что могут пострадать люди. Это так?

Ван Эффен кивнул.

– Уверяю вас, что сегодня вечером ничего подобного не случится.

– Значит, вы просто хотите произвести безвредный взрыв во дворце…

– Именно.

– Но зачем вам нужен такой взрыв?

– Пусть вас это не волнует. Как вы можете догадаться, взрыв будет иметь чисто психологический эффект.

– Откуда мне знать, что он будет безвредным?

– Вы сможете в этом убедиться, когда придете на место. Взрыв произойдет в пустом подвале. Во дворце их великое множество. Мы достали ключи от нужных дверей. Над тем подвалом, где мы собираемся взрывать, расположены пустые помещения. Так что никакой опасности для людей не будет.

– Но есть опасность для нас. Дворец усиленно охраняется. Охрана сначала застрелит незваных гостей и только потом начнет задавать вопросы. Моя неприязнь к убийствам распространяется и на меня самого.

– Послушайте, господин Данилов, мы вовсе не простачки. Разве я похож на человека, который начнет такую операцию без подробной проработки всех деталей?

– Уверен, что нет.

– Тогда будьте спокойны – проблем не будет. Чтобы оказать посильную помощь, я и наш шеф, оба будем с вами. Мы не больше вашего стремимся сыграть в ящик.

– Возможно, ваш послужной список тоже не такой уж безупречный.

– Безупречный или нет, но любому не поздоровится, если его поймают со взрывчаткой на территории дворца.

– Совершенно верно, – невесело произнес ван Эффен. – Только вы знаете, что у меня были проблемы с полицией, а я про вас ничего не знаю.

– Это едва ли имеет значение, не так ли?

– Так это или нет, но я, похоже, узнаю об этом, когда уже будет слишком поздно. Что у вас за бомба?

– Не знаю. – Аньелли улыбнулся: ван Эффен практически согласился работать. – Я не взрывник. У меня скорее организаторский талант. Насколько мне известно, бомба весит три или четыре килограмма и начинена аматолом.

– А из чего сделаны подвалы?

– Из чего сделаны? Вы имеете в виду стены?

– Что же еще можно иметь в виду?

– Не могу вам сказать.

– Возможно, это не так уж и важно. Я просто пытаюсь прикинуть эффект от взрыва. Если подвалы глубокие и имеют…

– Эти подвалы очень глубокие.

– Так. А над ними расположен дворец. Значит, стены подвалов должны выдерживать значительный вес. Я не знаю, как давно могла быть построена интересующая вас часть дворца. Я вообще ничего не знаю о дворце, но полагаю, что стены должны быть очень крепкими. Вряд ли в то время при строительстве использовали армированный бетон. Думаю, что, скорее всего, там тесаный камень, причем значительной толщины. Ваш маленький фейерверк вряд ли причинит таким стенам заметный ущерб. Обитатели дворца ощутят легкое сотрясение. Эта легкая дрожь слегка удивит сотрудников сейсмологической станции, где бы она ни находилась. Что до звукового эффекта, то им можно будет пренебречь.

– Вы в этом уверены? – неожиданно резко спросил Аньелли.

– Если мои предположения правильны, то я не вижу причин, почему это могло бы быть иначе. Значит, я уверен.

– Не будет громкого взрыва?

– Его не будет слышно даже в гостиных дворца, не говоря уже о площади перед дворцом.

– Как можно добиться того, чтобы взрыв был слышен не только во дворце?

– Принесите достаточное количество аматола и дайте мне посмотреть на стены, тогда я вам скажу. Скажите, правильно ли я понял, что вы хотите просто заложить взрывчатку, запереть двери, забросить подальше ключи… кстати, вам не приходило в голову, что могут существовать запасные ключи?

– Они у нас.

– …И произвести взрыв, когда вас уже не будет во дворце?

Аньелли кивнул.

– Тогда почему для такой простенькой работы вам понадобился именно я? Вы меня обижаете. Брать деньги за подобную работу просто стыдно. Да любой подросток, который чуть-чуть понимает в физике или в химии, сможет это сделать. Все, что вам нужно, – это аккумулятор, старый будильник, обычный гибкий провод, детонатор из гремучей ртути и запал. Это все. Или даже проще – нужен кусок медленно горящего бикфордова шнура. Специалист по взрывам, то есть я, вам совершенно ни к чему. Это вопрос профессиональной гордости, господин Аньелли.

– Это и есть работа для профессионала. Взрыв должен быть произведен по радио.

– С этим справится подросток, второй год занимающийся физикой или химией. Разве вы сами не можете это сделать?

– По определенным причинам, которые вас не касаются, мы нуждаемся в специалисте.

– У вас есть технические данные радиоуправляемого устройства?

– Неужели профессионалу нужна книжка с инструкциями?

– Только любитель может задать профессионалу столь глупый вопрос. Конечно, мне нужна книжка с инструкциями. Но не инструкции мне в ней нужны. Эти системы не сложны, если вы знаете, как они работают. Проблема в том, что таких систем очень много. Мне нужны не инструкции, а технические данные. Нужно знать, на какое напряжение рассчитано устройство, на какой ток, длину волны, диапазон частот, тип детонатора, принцип механизма переключения, тип защиты и кое-что еще. У вас это есть? Я имею в виду, данные?

– Они у нас будут. Сегодня вечером я принесу их с собой.

– Нет, так не пойдет. Не хочу вас обидеть, господин Аньелли, но только любитель мог предположить, что я стану разбираться в устройстве на месте. Я должен как следует изучить эти данные до того, как отправлюсь во дворец. Они мне нужны по крайней мере за час до операции.

– Иначе вы не беретесь за дело?

– Я не хочу обижать вас угрозами или шантажом. Я полагаю, что разумный человек понимает разумные требования?

– Конечно. Мы пришлем вам данные сегодня, скажем, в шесть тридцать вечера.

– Чудесно. – Ван Эффен немного помолчал. – Ну-ну! Значит, навели справки?

– Это было нетрудно. Теперь перейдем к деликатному вопросу о вознаграждении, хотя я и обещал, что оно будет щедрым.

– Вы ведь упоминали возможность постоянной работы?

– Да.

– В таком случае будем считать эту работу проверкой, демонстрацией моих возможностей – эффективности, надежности, профессионализма. Если результат вас устроит, тогда и обсудим оплату будущей работы.

– Очень справедливо и благородно. Я чувствую себя неловко, задавая вам следующий деликатный вопрос.

– Мне бы очень не хотелось вас смущать. Позвольте мне самому его изложить.

– Очень великодушно с вашей стороны.

– Это в моем характере. Вы доверили мне важный секрет и ценную информацию, за которую полиция могла бы хорошо заплатить.

Аньелли слегка нахмурился, потом улыбнулся, и ван Эффен понял, что угадал правильно.

– Я не собираюсь передавать вашу информацию в полицию. Причины? Во-первых, я не двурушник. Во-вторых, я не люблю полицию, она не любит меня, и я стараюсь держаться от нее подальше. В-третьих, причина чисто финансовая: я считаю, что, работая с вами постоянно, я за несколько операций заработаю гораздо больше, чем смогу получить, выдав вас властям. В-четвертых, я не хочу до конца моих дней скрываться от возмездия за предательство. Пятая причина самая существенная. Мне кажется, что у вас во дворце есть информаторы и они тут же уведомят вас о присутствии полиции. А поскольку единственным человеком, который мог вас предать, являюсь я, то вы могли бы счесть более удобным для себя выдать меня полиции, чтобы они со мной разобрались за мои прегрешения в Польше и в Соединенных Штатах. Лично я предпочел бы Соединенные Штаты – там, по крайней мере, можно было бы рассчитывать на подобие справедливого суда. Конечно, там меня знают не под именем Данилова, но у американцев есть достаточно подробное описание моей персоны, и им будет нетрудно меня вычислить – не так уж много людей, скрывающихся от полиции, имеют шрам на лице и поврежденную левую руку. Теперь вы понимаете, господин Аньелли, почему я так старательно избегаю общения с блюстителями закона?

– Должен сказать, что у вас с законом мало общего. Благодарю вас, господин Данилов, за то, что вы помогли мне прояснить ситуацию. Именно это я и хотел узнать. Я совершенно уверен, что вы будете ценным членом нашей команды.

– Вы считаете, что мне можно доверять?

– Несомненно.

– Тогда это двойная честь для меня.

Аньелли вопросительно поднял брови.

– Сегодня мне не пришлось вынимать магазины из моих пистолетов.

Аньелли улыбнулся, встал, пожал руку ван Эффену и удалился вместе со своими спутниками. Ван Эффен прошел в кабинет управляющего, прослушал запись, выразил свое удовлетворение и поблагодарил Генри. Потом взял с собой кассету и ушел.

Как это стало для него привычным, ван Эффен припарковал машину позади отеля, а вошел в парадную дверь. Рядом со столом дежурного сидел якобы погруженный в газету коротышка с невзрачной внешностью. Сделав вид, что не замечает сидящего мужчину, ван Эффен обратился к дежурному и попросил меню. Он отметил в меню несколько пунктов.

– Мне вот это, это и это. И бутылку бургундского. В мою комнату в двенадцать тридцать. После этого прошу не беспокоить. Пожалуйста, никаких телефонных звонков. Я был бы признателен, если бы вы разбудили меня в четыре часа.

Ван Эффен поднялся на лифте на второй этаж, потом спустился по лестнице и осторожно выглянул из-за угла. Коротышка исчез. Лейтенант подошел к дежурному:

– Вы, кажется, потеряли ценного клиента, Чарльз.

– Едва ли его можно считать ценным, лейтенант. Он заказывает по крошечной порции джина раз в час. После вчерашнего вечера он приходил уже трижды. Все ясно, не правда ли?

– Ему так не кажется. Вы не отмените мой обед?

Чарльз улыбнулся:

– Уже отменил.

Спустя несколько минут, смыв грим и переодевшись, ван Эффен покинул «Трианон».

– Ну? – спросил ван Эффен. – Вы очень беспокоились обо мне?

– Конечно нет, – ответила Жюли. – Ты же сказал, что нам не о чем беспокоиться.

– Лгунья! И ты тоже.

– Я? – удивилась Аннемари. – Я вообще ни слова не произнесла.

– Но собиралась. Твои опасения вполне понятны. Большую порцию джина, пожалуйста. Я, можно сказать, побывал в когтях у смерти.

– Так расскажи нам о храбром Данииле в логове льва.

– Минутку. Сначала я должен позвонить полковнику. Он, вероятно, места себе не находит, волнуется за своего верного лейтенанта.

– Сейчас двенадцать тридцать, – сказала Жюли. – Насколько я знаю полковника, у него в это время только одна забота – какой аперитив выбрать перед обедом.

– Ты несправедлива к нему. А заодно и ко мне. – Он взял у сестры рюмку с джином. – Могу я воспользоваться твоей спальней?

– Конечно.

Аннемари сказала:

– Я думала…

– Там телефон.

– А! Государственная тайна!

– Вовсе нет. Пойдемте со мной, и тогда мне не придется повторять дважды.

Ван Эффен сел на кровать Жюли, достал из комода рядом с кроватью телефонный аппарат. Аннемари сказала:

– Как-то странно он выглядит…

– Это аппарат с защитой, в нем есть специальный кодировщик. Любой, кто захочет подслушать, когда я говорю по этому аппарату, услышит только шум. У того, кому я звоню, такой же аппарат. Принимая сигналы, он их декодирует, снова превращая в нормальную речь. Такие аппараты широко используются секретными службами и шпионами высокого класса. Они очень популярны и у преступников. Этот телефон был предназначен для связи с моей квартирой, но я могу по нему позвонить и полковнику.

Лейтенант набрал номер, и ему немедленно ответили.

– Доброе утро, господин полковник!.. Нет, на меня никто не нападал. Меня не похищали, не пытали, не убили. Совсем напротив. Прием самый сердечный… Нет, там было новое лицо. Брат Аньелли, Леонардо. Дружелюбный мафиози. Тоже Аньелли… Да, просто великолепно. Мы сделали кое-какие приготовления. Меня наняли взорвать королевский дворец в восемь вечера… Нет, я не шучу. – Прикрыв рукой микрофон, ван Эффен посмотрел на девушек. – Мне кажется, аперитив не пошел ему на пользу. Да, господин полковник, аматол. Взрыв инициируется дистанционным управлением. Детали я узнаю сегодня вечером… Разумеется, я собираюсь это сделать. Они на меня рассчитывают… Нет, глубоко в подвале. Никто не пострадает… Очень хорошо. – Лейтенант закрыл микрофон рукой и передал Жюли пустую рюмку. – Я должен дать ему подумать. Потом полковник скажет мне, что делать. Мне его указания совершенно ни к чему, и я наверняка не соглашусь с тем, что он предложит.

– Взорвать королевский дворец! – Аннемари посмотрела на Жюли, которая принесла бутылку джина. – Взорвать дворец! Да ты, Питер, сумасшедший! Но ты… ты же полицейский!

– Быть полицейским – нелегкая доля. Приходится угождать всем и каждому. Да, я слушаю!

Наступила долгая пауза. Жюли и Аннемари украдкой внимательно наблюдали за лицом ван Эффена, но не могли понять, о чем он думает. Время от времени лейтенант задумчиво потягивал джин.

– Да, я понял. Возможны варианты. Вы, конечно, можете меня отстранить и сделать это так, что мне ничего не останется, кроме как смириться с вашим решением. Но тут есть разница между увольнением и временным отстранением. Предположим, эта попытка будет лишь первой из серии взрывов – вы же знаете, что обычно одним взрывом дело не заканчивается, – и впоследствии вы пожалеете о своем решении. Вы поймете, что я мог расследовать деятельность этой группы, а вы лишили меня такой возможности… Конечно, вы можете потребовать моего увольнения на основании того, что я не подчинился приказу. Сам я не собираюсь подавать в отставку. Вам придется меня уволить. И конечно, потом вам придется объяснять министру, что вы меня уволили, потому что совершили ошибку, отказавшись выслушать мое мнение и не дав мне возможности остановить новую волну преступлений до того, как она началась, и все из-за того, что вы отстаивали свою точку зрения, хотя были не правы. Можете бросать в огонь сколько угодно каштанов, я не стану доставать их для вас. И я отказываюсь подавать в отставку, вы уж извините.

Жюли села рядом с Питером на постель и обеими руками схватила трубку, желая отобрать ее у брата.

– Перестань, Питер! Перестань! – Хотя ван Эффен закрыл рукой микрофон, она все равно говорила очень тихо. – Питер, нельзя так разговаривать с полковником! Разве ты не понимаешь, что ставишь беднягу в невероятно трудное положение?

Ван Эффен посмотрел на Аннемари. Губы девушки были поджаты, она укоризненно качала головой. Было ясно, что Аннемари разделяет мнение Жюли. Он перевел взгляд на сестру, и она слегка отпрянула, увидев выражение его лица.

– Ну почему ты не хочешь меня выслушать, вместо того чтобы вмешиваться в дела, о которых ты ничего не знаешь? Тебе кажется, что полковник в трудном положении? Послушай, что я скажу, и ты поймешь, в каком положении нахожусь я.

Жюли медленно убрала руки с телефонной трубки и молча продолжала смотреть на него с непроницаемым лицом. Ван Эффен снова взял трубку.

– Простите, господин полковник, но нас прервали. Жюли говорит, что я не имею права разговаривать с вами подобным образом и ставлю вас в невероятно трудное положение. К сожалению, моя сестра не знает, о чем говорит. Аннемари тоже здесь. Она согласна с Жюли, но она тоже не понимает ситуацию. Для полноты картины могу добавить, что по тому, как они обе смотрят друг на друга, можно сделать вывод, что, по их мнению, я сам не знаю, о чем говорю. Вы тоже с краю. Один я посредине. Невероятно трудное положение, говорит Жюли. Что ж, рассмотрим, что вы предлагаете. Допустим, я продолжаю сотрудничать с Аньелли и компанией. Вы утверждаете, что можете обеспечить мою безопасность. Но долг для вас превыше всего, и вы считаете необходимым уведомить о происходящем королевскую семью. Вы собираетесь представить нынешнюю ситуацию как продолжение многочисленных угроз, которые члены этой семьи получили за последние месяцы. Вы окружите площадь перед дворцом замаскированными снайперами. Внутри дворца разместите антитеррористическую бригаду. Вам, видимо, не приходило в голову, что у преступников обширная сеть информаторов? Присутствие даже одного нового полицейского немедленно станет им известно. Меня предупредили, что если что-либо подобное произойдет, мои друзья-террористы сразу поймут, что донести в полицию мог только один человек – это я. Насколько я знаю, служба безопасности во дворце настолько слабая, что шпионы могут спокойно входить и выходить. Стоит вам позвонить во дворец вашей антитеррористической бригаде, даже просто любому полицейскому, и это для меня будет равносильно подписанию смертного приговора.

Ван Эффен понимал, что несколько сгущает краски, предполагая самое худшее из того, что может произойти, если его друзья-преступники узнают, кто он на самом деле. При этом он сомневался в том, что его могут разоблачить. Но сейчас было уже не до таких мелочей.

– Вы собираетесь гарантировать мою безопасность? Нет, вы гарантируете мою смерть! К полуночи я перейду в мир иной. Подумаешь, одним лейтенантом больше, одним меньше! Велика важность, когда речь идет о соблюдении дурацких правил и инструкций. Возможно, Жюли и Аннемари сейчас недовольны мною, но они любезно подтвердят, что я сделал все, что было в моих силах, чтобы спасти свою бедную шкуру. Это, конечно же, самый худший вариант развития событий, и я не намерен в нем участвовать. Я тут поразмыслил во время нашего разговора и кое в чем изменил свое мнение. Вы предлагали два варианта. Один из них заканчивается увольнением, другой – тем, что я сыграю в ящик. Я еще не выжил из ума и думаю, что мне удастся найти работу, где мне не будут угрожать увольнением или смертью. Если вы пришлете одного из ваших ребят на квартиру к Жюли, я передам с ним заявление с просьбой об отставке. Я также отдам ему кассету с записью, сделанной в «Охотничьем роге» сегодня утром. Я надеюсь, что ваши друзья из университета смогут разобраться с ней и с сообщениями, записанными по телефону. Извините, полковник, но у меня нет выбора. Похоже, все возможные варианты исчерпаны.

Ван Эффен положил трубку и убрал аппарат в комод.

Когда Жюли и Аннемари присоединились к лейтенанту в гостиной, он уже сидел, расслабившись, в кресле, скрестив ноги и держа в руке рюмку с джином. Для человека, который только что принял важное решение, ван Эффен выглядел слишком беззаботно.

Жюли спросила:

– Могу я кое-что сказать?

– Конечно. По сравнению с тем, что сказал полковник и что он, несомненно, сейчас думает, твои нападки – это просто мелочи жизни.

Жюли слабо улыбнулась:

– Я еще в здравом уме. Я вовсе не намерена, как ты любезно выразился минувшим вечером, вмешиваться не в свое дело и давать непрошеные советы. Прости меня за то, что я наговорила в спальне. Я не знала, в какой сложной ситуации ты оказался. Однако, если я повторю, что ты поставил полковника в сложное положение, ты, вероятно, скажешь, что жизнь лейтенанта ничто по сравнению с нежными чувствами полковника. Что ж, я повторяю, что прошу меня извинить, но…

– Жюли! – прервала ее Аннемари.

– Что?

– Я бы не стала второй раз перед ним извиняться. Я ни на мгновение не поверила, что Питер находится в очень сложной ситуации. Посмотри, он же с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться! – Аннемари внимательно посмотрела на лейтенанта. – Ты что-то не слишком активен. А я-то думала, что ты сюда перешел, чтобы написать заявление об отставке.

Ван Эффен нахмурился, отвел взгляд в сторону и сказал:

– Не помню, чтобы я это говорил.

– Это оттого, что ты и не собирался ничего писать.

– Так-так! Мы еще сделаем из тебя детектива! Ты совершенно права, дорогая. Я действительно не собирался писать заявление. Как же я могу оставить дядюшку Артура одного бороться с растущей волной преступности в Амстердаме? Он ведь нуждается во мне!

Аннемари спросила, обращаясь к Жюли:

– Как ты думаешь, если бы я сказала ему, что он последователь Макиавелли, он бы меня уволил или только довел до слез?

Ван Эффен отпил немного джину.

– К счастью, я выше этого. А тебе не следует путать макиавеллизм с дипломатией.

– Ты права, Аннемари. Мне жаль, что я извинялась. – Жюли посмотрела на брата без особой любви. – Что ты теперь намерен делать?

– Просто сидеть и ждать.

– Ждать чего?

– Телефонного звонка от полковника.

– От полковника? После того, что ты ему сказал?

– Ты имеешь в виду, после того, что он сказал мне?

– Долго же тебе придется ждать! – убежденно заявила Аннемари.

– Дорогие девочки или, лучше сказать, заблудшие овечки! Грустно, что вы так недооцениваете полковника. Он гораздо проницательнее любой из вас. Де Грааф прекрасно понимает, что счет не в его пользу. А сейчас он не звонит, потому что обдумывает, как ему отступить, сохранив достоинство, или как заключить почетный мир, если хотите. Вот у полковника действительно склад ума как у Макиавелли. После сорока лет общения с подонками развивается очень своеобразное мышление. Я сказал полковнику, что у меня нет выбора. На то он и де Грааф – тотчас же понял, что это у него нет выбора.

Жюли сказала:

– Раз ты такой умный, то, может быть, скажешь…

– Зачем ты пытаешься меня задеть? Посмотри на меня. Я отношусь к тебе с неизменной любезностью, можно сказать – по-рыцарски…

– Допустим. Так что же, по-твоему, скажет полковник?

– Думаю, что он предоставит мне свободу действий. Назначенный на восемь вечера взрыв состоится.

– Как было бы хорошо, если бы ты хоть раз ошибся, – сказала Жюли. – Нет, я не это хотела сказать. Я надеюсь, что ты ошибаешься.

Некоторое время все молчали. Девушки продолжали поглядывать на стоявший на журнальном столике телефон. Лейтенант смотрел куда-то в сторону. Раздался телефонный звонок, и ван Эффен взял трубку.

– А! Да… Я согласен. Возможно, что я и в самом деле поступил не самым лучшим образом, но меня спровоцировали. – Лейтенант поморщился и отодвинул телефонную трубку подальше от уха. – Да, вас также спровоцировали… Да, я полностью согласен. Мне кажется, это очень мудрое решение… Конечно, я буду держать вас в курсе… Нет, они мне не доверяют… Да, здесь. До свиданья.

Ван Эффен повесил трубку и посмотрел на Жюли:

– Почему ты не в кухне, девочка? Там явно что-то горит. Меня ведь приглашали пообедать…

– Ох, помолчи! Что он сказал?

– Свобода действий. Восемь вечера.

Жюли посмотрела на брата долгим взглядом, ничего не сказала и отправилась в кухню.

Аннемари сделала несколько шагов по направлению к лейтенанту и остановилась:

– Питер!

– Не говори ничего! Из одной сложной ситуации я уже выбрался. Вы с Жюли хотите поставить меня в другую, еще более сложную. Не стоит.

– Мы не будем. Я обещаю. Ты же понимаешь, что мы не вольны в своих чувствах, и ты не должен винить нас за это. В чем ты действительно можешь нас винить, так это в том, что мы вообще затеяли этот разговор. Мы больше не будем. – Она улыбнулась. – Разве это не благоразумно с нашей стороны?

– Даже очень. Знаешь, Аннемари, ты мне начинаешь нравиться.

– Нравиться? – Девушка озадаченно посмотрела на лейтенанта. – Так, значит, когда ты сегодня утром меня поцеловал, я тебе не нравилась? Наверное, это ты по рассеянности. Или для тебя целовать женщин-полицейских – обычное дело? Это, наверное, как-то связано с их моралью.

– Ты первая.

– И несомненно, последняя. Всем нам свойственно ошибаться. Не обращай внимания на это замечание. Так кто тебе не доверяет?

– Ты о чем?

– Ты что-то такое сказал полковнику.

– А! О моих друзьях-преступниках. Мы с ними расстались в «Охотничьем роге» с выражением взаимного доверия. Что не помешало им устроить за мной слежку в «Трианоне». Немного раздражает, но это мелочи.

– А после обеда?

– Побуду здесь немного. Полковник должен мне позвонить после двух часов, когда мы будем знать, что затеяла FFF. Полковник убежден, что эти злодеи не станут взрывать шлюз в Хагестейне. Аквалангисты не обнаружили там никаких следов подводных работ.

Ван Эффен позвонил в управление и попросил к телефону дежурного сержанта.

– Я по поводу Фреда Классена и Альфреда ван Риса. Наблюдатели звонили? – Он некоторое время молча слушал. – Значит, наш человек упустил ван Риса? Кто знает, может, это случайность, а может, Рис намеренно оторвался. Полагаю, что у вас есть номер машины. Всем офицерам выйти на патрулирование. Не приближаться. Просто определить местонахождение. Запишите мой номер и позвоните мне сюда.

Обед был превосходным, но не слишком радостным. Жюли и Аннемари были преувеличенно жизнерадостны, но временами у них прорывалось сдерживаемое напряжение. Если ван Эффен это и заметил, то ничего не сказал. Однако Жюли знала, что от брата ничто не ускользнет.

Кофе пили в гостиной. Вскоре после двух приехал полицейский на мотоцикле, чтобы забрать кассету, записанную в «Охотничьем роге».

Жюли сказала:

– Я слышала, что ты ждешь звонка от полковника. А потом?

– Потом высплюсь в твоей постели, если не возражаешь. Не знаю, удастся ли мне сегодня поспать, поэтому пару часов отдохнуть не помешает. Этому делу может помочь бренди. Мне кажется, ты собиралась мне его предложить, а потом забыла?

Звонок полковника раздался, когда лейтенант уже наполовину опорожнил рюмку с бренди. Это был не разговор, а краткий монолог де Граафа. Ван Эффен несколько раз сказал «да», пару раз «понимаю», потом попрощался и повесил трубку.

– FFF взорвала дамбу на канале Норд-Холланд ровно в два часа дня. Воды вытекло много, но она покрыла землю лишь тонким слоем. Никто не пострадал. Шлюз в Хагестейне не тронут. Полковник предполагал, что так и будет. Аквалангисты не обнаружили там зарядов, и де Грааф убежден, что люди из FFF либо не смогли приблизиться к шлюзу, либо не сумели спрятать заряды. Он также убежден, что методы, которыми FFF пользуется при организации взрывов, очень примитивны и ограничены взрывами простых объектов типа дамб или берегов каналов.

– Но ты в этом сомневаешься? – спросила Жюли.

– Я ничего не могу сказать. Мне известно об этом не больше вас. Может быть, полковнику удобнее считать, что дело обстоит именно так. А может быть, FFF хочет, чтобы полковник, а значит, и вся страна думали именно так. По всем приметам эти люди изобретательны и группа хорошо организована. Но это впечатление может быть обманчивым. Кто они: простачки, которые хотят, чтобы их считали дьявольски изобретательными преступниками, или изощренные преступники, которые хотят прикинуться простачками? Решайте сами. Я не могу. Я собираюсь немного отдохнуть. Включите радио, ладно? У FFF, похоже, вошло в привычку делать публичные заявления после нанесения ударов. Не будите меня, чтобы сообщить о новых угрозах. Лучше вообще меня не беспокойте.

Лейтенант едва задремал, когда вошла Жюли, потрясла его за плечо и разбудила. Он открыл глаза и мгновенно проснулся.

– Это называется, ты меня не беспокоишь? Неужели небеса рухнули на землю?

– Извини. Тебе пришло письмо.

– Разбудить измученного человека, который только что заснул, из-за какого-то письма?

– Его доставили с нарочным, – терпеливо сказала она. – На нем есть наклейка «Срочно».

– Дай посмотреть.

Ван Эффен взял конверт, быстро просмотрел адрес и почтовый штемпель, открыл конверт, вынул до половины его содержимое, потом снова засунул в конверт, а сам конверт положил под подушку.

– И из-за этого ты меня побеспокоила! Один из моих приятелей решил надо мной подшутить. В следующий раз пусть сначала небеса обрушатся на землю, тогда буди.

– Дай мне посмотреть, что в конверте, – резко сказала Жюли. Она присела на постель, дотронулась до руки брата и ласково попросила: – Пожалуйста, Питер!

Ван Эффен собирался что-то сказать, но передумал. Он сунул руку под подушку, извлек содержимое конверта и отдал Жюли. Это было не письмо, а открытка, чистая с одной стороны. На другой стороне были грубо нарисованы гроб и петля.

Жюли попыталась улыбнуться.

– Ну что ж, прошло три месяца со времени последней открытки, не так ли?

– Да? – равнодушно произнес ван Эффен. – Действительно, прошло три месяца. А что случилось за эти три месяца? Ничего. И нет оснований считать, что что-то случится в ближайшие три месяца.

– Если это совершенно не важно, почему ты спрятал письмо?

– Я не прятал. Я отложил его на глазах у моей маленькой сестрички, которую мне не хотелось расстраивать.

– Можно мне посмотреть на конверт? – Жюли осмотрела конверт и вернула его брату. – Все остальные открытки поступали из разных стран. Эта – из Амстердама. Ты сразу это увидел, потому и убрал конверт. Значит, братья Аннеси в Амстердаме.

– Может быть, да. А может, и нет. Открытка могла прийти из любой страны другу или сообщнику, который переслал ее по нашему адресу.

– Я в это не верю. Пусть я и младшая, но я уже взрослая и сама в состоянии думать и чувствовать. Я знаю, что они в Амстердаме. Уверяю тебя, Питер, это так. Ох, Питер! Это уже слишком. Одна кучка сумасшедших угрожает затопить страну, вторая собирается взорвать королевский дворец, а теперь еще и это. – Она покачала головой. – Все сразу. Почему?

– Необычное стечение обстоятельств.

– Ох, лучше уж молчи. Ты что, не понимаешь, что происходит?

– Я знаю об этом не больше тебя.

– Может, и так. А может, и нет. Не знаю, верить ли тебе. Что же нам делать? Что ты собираешься делать?

– А чего ты от меня ждешь? Я буду патрулировать улицы Амстердама до тех пор, пока не встречу человека, несущего на плече гроб, а в руках – петлю. – Питер положил руку на плечо сестры. – Прости мне мое раздражение. С этим я ничего не могу поделать. Но зато я могу поспать. В следующий раз убедись, пожалуйста, что небеса уже обрушились.

– Ты безнадежен.

Жюли слегка улыбнулась, встала, увидела, что брат уже закрыл глаза, снова покачала головой и вышла из комнаты.

Едва ван Эффен успел задремать во второй раз, как в комнату снова вошла Жюли.

– Извини, Питер. Это полковник де Грааф. Я объяснила, что ты спишь, но он велел тебя позвать, даже если ты уже умер. Велел разбудить тебя и дать тебе трубку. Он утверждает, что дело очень срочное.

Ван Эффен дотронулся до комода:

– Он мог бы воспользоваться этим телефоном.

– Вероятно, полковник звонит из какого-то общественного места.

Ван Эффен прошел в гостиную, выслушал полковника, сказал: «Я выезжаю» – и повесил трубку.

– Куда ты? – спросила Жюли.

– Встретиться с человеком, которого полковник считает моим другом. Его имя мне неизвестно. – Ван Эффен сунул пистолет в кобуру под мышкой, повязал галстук и надел пиджак. – Как ты заметила, Жюли, все происходит разом. Сначала эти психи с дамбой. Потом психи с дворцом. Дальше психованные братья Аннеси. А теперь это.

– Что «это»? Где находится твой друг?

– Ни за что не догадаешься. В морге!

Глава 5

Старая часть Амстердама очень красива: извилистые каналы, очаровательные средневековые улочки. Здесь чувствуется дыхание истории. Однако городской морг вовсе не был красив. В нем вообще не было ничего привлекательного. В нем все было некрасиво и даже уродливо. Он был функционален, но бесчеловечен и производил отталкивающее впечатление. Одни только мертвые и могли вынести пребывание в таком месте. Однако работавшие в морге люди в белых халатах хоть и не посвистывали за работой, но и ничем особенным не отличались от служащих любых контор или фабричных рабочих. Это была их работа, и они старались делать ее как можно лучше.

Добравшись до морга, ван Эффен увидел, что полковник де Грааф и серьезный молодой человек, которого ему представили как доктора Принса, уже ждут его. На докторе был обычный для врача белый халат и стетоскоп. Было трудно представить, какова функция стетоскопа в морге. Возможно, с его помощью проверяли вновь прибывших – действительно ли они умерли. Хотя, скорее всего, это была просто деталь формы. Де Грааф находился в мрачном настроении, но это никак не было связано с окружающей обстановкой. За долгие годы службы де Грааф привык к моргам. К чему он не привык, так это к таким ситуациям, как сегодня: ему пришлось уйти из ресторана и оставить рыбное блюдо и бутылку шабли почти нетронутыми.

Доктор Принс повел лейтенанта и полковника в длинную, похожую на пещеру или на гробницу комнату, отделанную белым кафелем. Мебель здесь была из мрамора и металла, что вполне соответствовало прохладной атмосфере помещения. Завидев приближение доктора Принса, служащий открыл металлическую дверь и выкатил носилки на колесиках. На носилках лежало закрытое простыней тело. Доктор Принс взялся за верхний край простыни.

– Должен предупредить вас, господа, что это зрелище не для лиц со слабым желудком.

– Моему желудку уже не может быть хуже, чем сейчас, – откликнулся полковник де Грааф.

Принс взглянул на него с любопытством (полковник счел неуместным рассказывать про покинутые рыбу и вино) и откинул простыню. Зрелище действительно было не для слабонервных. Доктор Принс посмотрел на полицейских и был разочарован: оба остались совершенно невозмутимы.

– Какова причина смерти, доктор? – спросил де Грааф.

– Наблюдаются множественные повреждения. Причина смерти? Вскрытие покажет…

– Вскрытие! – Голос ван Эффена был холодным и безжизненным, как сам морг. – Доктор, мне не хотелось бы задавать вопросы личного характера, но все же… Как давно вы занимаете эту должность?

– Это моя первая неделя.

Легкая бледность на лице доктора Принса показывала, что у него самого есть некоторые проблемы с его внутренним хозяйством.

– Значит, опыт у вас небольшой, если вам вообще доводилось видеть нечто подобное. Этот человек был убит. Он не упал с крыши высотного здания, и его не переехал грузовик. В этих случаях у погибшего были бы раздавлены или сломаны череп, грудная клетка или таз, бедренные или берцовые кости. Но этого не произошло. Этот человек был забит до смерти железными прутьями. Его лицо изуродовано до неузнаваемости, коленные чашечки расплющены, предплечья сломаны. Он, несомненно, пытался защититься от прутьев.

Де Грааф обратился к врачу:

– Когда доставили труп, на нем, наверное, была какая-то одежда? Кто-нибудь осмотрел ее?

– Вы хотите сказать, для выяснения личности?

– Конечно.

– Мне об этом ничего не известно.

– Не важно, – вмешался ван Эффен. – Я знаю, кто это. Я узнал шрам на плече. Это детектив Рудольф Энгел. Он следил за человеком по имени Юлий Цезарь. Вы помните, Аннемари упоминала его в «Ла Караче»?

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что именно я велел Энгелу проследить за этим типом. Я также сказал ему, что дело это опасное, и просил его ни в коем случае не покидать людных мест. Я напомнил Энгелу о том, что случилось с двумя детективами, которые следили за Аньелли. Он либо забыл, либо не послушался, а может, увлекся, поддавшись любопытству или энтузиазму. Так или иначе, это стоило ему жизни.

– Но убить человека таким жутким способом? – Де Грааф покачал головой. – Зачем вообще было его убивать? Возможно, у кого-то гипертрофированная реакция.

– Вероятно, мы так и не узнаем правды. Но даже если бы мы узнали правду, она бы заключалась в том, что Энгела убили не потому, что он следил, а потому, что он узнал что-то очень важное и нельзя было допустить, чтобы он об этом доложил. Ставки слишком высоки, полковник.

– Да, действительно. Возможно, было бы полезно перекинуться парой слов с этим, как его… Юлием Цезарем.

– Прежде всего, нам вряд ли удастся его найти. Скорее всего, этот тип залег на дно, покинул Амстердам в поисках климата получше или, что еще вероятнее, просто сбрил свою бородку с проседью и обзавелся париком, прикрывающим лысину, и темными очками, чтобы скрыть косоглазие. Кроме того, даже если бы нам удалось его поймать, какие обвинения мы бы ему предъявили?

Ван Эффен и де Грааф поблагодарили доктора Принса и ушли. Они уже проходили через вестибюль, когда дежурный окликнул полковника и передал ему трубку. Де Грааф быстро поговорил, положил трубку и присоединился к лейтенанту.

– Боюсь, что сегодня наш рабочий день еще не окончен. Звонили из управления. Получено сообщение из госпиталя. Кажется, один из наших людей только что выужен из канала.

– Что же он делает в госпитале? Хотите сказать, он не утонул?

– Да, кажется, его успели быстро выловить. Нужно пойти посмотреть.

– А кто он?

– Пока не установлено. Этот парень все еще без сознания. При нем ни документов, ни значка. Только пистолет и пара наручников. Поэтому решили, что это полицейский.

В госпитале их проводили в отдельную комнатку на первом этаже. У дверей их встретил седовласый доктор. Он увидел де Граафа и улыбнулся:

– Мой старый друг! Должен сказать, вы не теряете времени. Один из ваших людей попал в очень неприятную переделку. Можно сказать, был на волосок от смерти. Но он выздоровеет. Парень сможет покинуть госпиталь через час-другой.

– Так он в сознании?

– В сознании и в очень плохом настроении. Его фамилия Войт.

– Мас Войт? – спросил ван Эффен.

– Он самый. Маленький мальчик увидел его лежащим в воде лицом вниз. К счастью, поблизости оказались двое докеров. Они выловили Войта и привезли сюда. Думаю, он пробыл в воде немногим больше минуты.

Мас Войт сидел на постели и выглядел очень недовольным. После приветствий и вопросов о здоровье де Грааф спросил:

– Так как же, черт возьми, тебя угораздило упасть в канал?

– Упасть в канал? – Войт был в ярости. – Упасть…

– Ш-ш-ш! – приказал доктор. – Вам нельзя так волноваться.

Врач осторожно повернул голову пациента. Синевато-лиловый синяк за правым ухом обещал стать по-настоящему живописным.

– Должно быть, у них кончились металлические прутья, – заметил ван Эффен.

Де Грааф нахмурился:

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

– Наши друзья снова проявляют активность. Детектив Войт следил за Альфредом ван Рисом и…

– За Альфредом ван Рисом?

– Вы же знаете. Это человек из Управления гидротехнических сооружений. Дамбы, плотины, шлюзы и тому подобное. К несчастью, детектив Войт не мог одновременно следить за Рисом и за своей спиной. Войт, в последнем сообщении говорилось, что ты его потерял.

– Его нашел патрульный. Он дал мне адрес. Я поехал и припарковался у канала. Только вышел…

– У какого канала?

– Кроквискад.

– Кроквискад? И ты следил там за ван Рисом? Это не самый благополучный район нашего города!

Войт потер шею:

– Мне он тоже не показался благополучным. Я видел, как из одной двери вышли ван Рис и еще один человек, а затем снова зашли внутрь. Не знаю зачем. Я был не в полицейской машине, и, насколько могу судить, эти люди меня не видели и даже не догадывались, что я за ними слежу. А потом… потом я оказался в этой кровати. Я даже не слышал шагов позади себя.

– Ты запомнил номер дома?

– Да. Тридцать восемь.

Ван Эффен снял трубку с телефонного аппарата на столике у кровати. Объяснил телефонистке, что он из полиции, что у него срочное дело, и дал номер управления. Потом сказал, обращаясь к де Граафу:

– Я, конечно, не думаю, что там, в этом доме, кто-нибудь есть. Но может быть, удастся там что-нибудь найти. Особенно если те двое не видели, как Войта выуживали из канала. Если же они это видели, то там все будет чисто, все следы заметут. Запросить ордер на обыск?

– Черт с ним, с ордером! – Де Грааф был потрясен тем, что его старый друг Рис замешан в незаконной деятельности. – Нужно обязательно туда сходить.

Ван Эффена почти тотчас же соединили с управлением. Он позвал к телефону сержанта Оудшорна, быстро изложил ему суть дела, дал адрес, инструкции и некоторое время молча слушал собеседника.

– Нет, сержант… Возьмите четверых. Одного к парадной двери, одного к черному ходу… Полковник сказал – без ордера. Да. Если хотите, можете снять дверь с петель. Или прострелите замок. Задержите всех, кого найдете. Не уезжайте оттуда. Доложите по радио в участок и ждите указаний. – Лейтенант повесил трубку. – Похоже, сержанту Оудшорну нравится такая перспектива.

Войту было велено позвонить домой, чтобы ему принесли сухую одежду, а затем идти домой и отдохнуть. Уже идя по коридору, де Грааф сказал:

– Невозможно! Просто невероятно! Один из столпов общества! А я еще давал ему рекомендацию в свой клуб…

– Всему этому может найтись совершенно невинное объяснение. Но состояние шеи Войта и то, что его сбросили в канал, говорит о другом. Помните, я вам еще в Схипхоле говорил, что черт в человеке может просыпаться по ночам?

Когда полицейские подошли к выходу из госпиталя, ван Эффен вдруг резко остановился. Де Грааф тоже остановился и удивленно посмотрел на него:

– Довольно редко приходится видеть на твоем лице озабоченное выражение. Что-то неладно?

– Надеюсь, что нет. Какая-то мысль все время не давала мне покоя, но у меня не было времени разобраться. Этот ваш звонок во время обеда, во всяком случае в то время, когда вы собрались пообедать… Вы получили сообщение из участка?

– Конечно. От сержанта Брессара.

– А откуда он получил информацию?

– Из морга, я полагаю. Сержант сказал, что он пытался найти сначала тебя, потом лейтенанта Валкена. Не найдя ни одного из вас, он связался со мной. А это имеет значение?

– Имеет. Молодой доктор Принс из морга – человек без опыта, да еще и не слишком умный. По его понятиям, Энгел мог с неба свалиться или стать жертвой несчастного случая на улице или на производстве. Обычно сотрудники морга не звонят старшим офицерам полиции. Они это делают только в том случае, если совершенно уверены, что человек умер не своей смертью. Поэтому вполне вероятно, что звонили не из морга. Брессар уж точно человек, начисто лишенный воображения. Умение думать не является его сильной стороной. Это вам пришла в голову идея позвонить Жюли и попросить меня прийти?

– Ты начинаешь меня беспокоить, Питер, хотя я пока не понимаю почему. Возможно, в переданном мне сообщении ты и упоминался. Но Брессар или я сам предложили тебе пойти, я не помню. Черт бы побрал эти обеды!

– Минутку.

Ван Эффен подошел к ближайшему телефону и набрал номер. Секунд пятнадцать он слушал гудки, потом снова набрал тот же номер. Де Грааф следил за ним с растущим беспокойством. Через некоторое время он все понял, и ему стало нехорошо. Полковник остановился у входной двери и распахнул ее, когда ван Эффен повесил трубку и бегом направился к нему.

Ван Эффен даже не стал стучать в дверь Жюли. Он открыл дверь ключом, который достал, пока они поднимались в лифте. Гостиная выглядела как всегда. Но это ничего не значило. В спальне все было нормально, однако ванная комната говорила о другом. Там на полу лежал охранник Тиссен. Он был в полном сознании, но рисковал получить апоплексический удар, то ли от ярости, то ли от отчаянных попыток освободиться от веревок, связывавших его запястья и лодыжки. А может быть, ему трудно было дышать из-за кляпа. Полковник и лейтенант помогли бедняге встать на ноги, потому что вначале он был даже не в состоянии самостоятельно стоять: руки его были так туго связаны, что посинели, а ноги совершенно онемели и отказывались двигаться. Тот, кто его связывал, сделал свое дело на редкость добросовестно.

Тиссену помогли пройти в гостиную и усадили в кресло. Ван Эффен помассировал ему руки и ноги. Процесс этот, судя по всему, был довольно болезненным, потому что Тиссен морщился и закрывал глаза. Полковник принес ему рюмку бренди. Де Граафу пришлось самому держать рюмку у рта пострадавшего, потому что руки все еще не слушались.

– Бренди – универсальное средство, – заметил полковник. – Несмотря на все правила…

Ван Эффен улыбнулся. Это не была вымученная улыбка человека, намеренно подавляющего мрачное настроение. Казалось, последние события на нем никак не отразились.

– Человек, который создает правила, может их нарушать. Нашему пациенту бренди совсем не помешает.

Де Грааф и ван Эффен отпили совсем немного из своих рюмок, в то время как Тиссен настолько пришел в себя, что смог взять в руку рюмку. Одним глотком он выпил половину порции, закашлялся и наконец заговорил. Охранник говорил быстро, сбивчиво, захлебываясь:

– О господи, лейтенант! Простите меня! Ваша сестра и другая девушка… – Он осушил рюмку. – Меня следует расстрелять…

– Не думаю, что дело до этого дойдет, Ян, – мягко сказал ван Эффен. – Что бы ни случилось, это не твоя вина. Что же произошло?

Тиссена переполняли гнев и чувство собственной вины, так что он был не в силах говорить связно, часто повторялся, и временами его трудно было понять. Судя по всему, к Тиссену подошел майор голландской армии. Кто бы стал подозревать голландского майора? Этот человек достал пистолет с глушителем и заставил Тиссена вынуть ключ от квартиры и отомкнуть дверь. После этого майор втолкнул охранника внутрь и вошел сам. Он велел девушкам не шевелиться. Следом за майором вошли еще трое мужчин, одетых как перевозчики мебели. По крайней мере, на них были кожаные передники, которые так любят люди этой профессии. Нетипичными деталями их одежды были капюшоны и перчатки. Больше ничего Тиссен вспомнить не смог. Его связали, заткнули рот кляпом и оставили лежать на полу в ванной.

Ван Эффен прошел в спальню Аннемари – в ту самую, где некогда жил сам, – быстро осмотрел комнату и вернулся в гостиную.

– На постели лежит стопка белья Аннемари. Исчез один шкаф. Очевидно, девушек связали, заткнули им рты кляпами, сунули в шкаф и вынесли. Для любого стороннего наблюдателя все это выглядело как обычная перевозка мебели. Вероятно, к тому моменту, как вы позвонили мне из ресторана, за мной уже следили. Скорее всего, фургон для мебели был где-то рядом, и преступники подогнали его сюда, как только увидели, что я уезжаю. Чисто проделано. Очень неудобное путешествие для молодых женщин. Однако девушки наверняка так перепугались, что им было не до комфорта. Это ирония судьбы. Сегодня утром Жюли и Аннемари были полны самых мрачных предчувствий, пророчили всяческие несчастья, говорили, что испытывают страх. Они были убеждены, что со мной произойдет что-то ужасное. К несчастью, они неверно истолковали объект своих пророчеств.

Ван де Грааф, с рюмкой бренди в руках, мерил шагами комнату. Он не умел скрывать свои чувства так хорошо, как это делал ван Эффен. На лице полковника были написаны гнев и озабоченность.

– Чего хотят эти злодеи? Чего они добиваются? И кто из двоих им был нужен? Аннемари или Жюли? Или обе?

– Жюли, – ответил ван Эффен.

Он передал полковнику открытку, которую они с Жюли рассматривали несколько часов назад. Де Грааф осмотрел конверт и открытку и спросил, когда прибыло это послание.

– Жюли тогда очень расстроилась, но я постарался убедить ее не воспринимать это дело всерьез. Умный ван Эффен! Блестящий детектив ван Эффен!

– Значит, твои враги вернулись. Братья Аннеси снова в Амстердаме. Не теряя зря времени, заявили о своем присутствии и достали тебя самым эффективным способом. Прости, Питер!

– Мне так жаль девушек. Особенно Аннемари. Ей очень не повезло, что она оказалась здесь, когда преступники пришли за Жюли. Конечно же, это несравненный гений ван Эффен настоял, чтобы Аннемари осталась здесь, для ее же безопасности. Скоро будут предъявлены требования. Не забывайте, что Аннеси были и остаются специалистами по шантажу.

Де Грааф покачал головой и ничего не сказал.

– С вашей стороны очень любезно не развивать эту тему, господин полковник. Я и так помню, что эти люди применяют пытки. Именно поэтому я их и преследовал.

– Мы поступили не слишком умно, – сказал де Грааф. – А теперь все очень запуталось.

– С вашей стороны очень любезно употребить слово «мы». Но вы имеете в виду меня.

Ван Эффен вновь наполнил рюмку Тиссена, потом свою и опустился в кресло.

Пару минут спустя полковник посмотрел на него и спросил:

– Может быть, нам что-то предпринять? Например, опросить жильцов из соседних квартир и из дома напротив?

– Хотите проверить, как действуют похитители людей? Напрасная трата времени, господин полковник. Мы не узнаем больше того, что знаем сейчас. Мы имеем дело с профессионалами. Но даже профессионалы совершают ошибки.

– Пока что я не видел ошибок в их действиях, – мрачно заметил полковник.

– Я тоже. Я полагаю, что их целью была Жюли. – Лейтенант потянулся к телефону. – С вашего позволения я это выясню. Васко. Сержант Вестенбринк. Он единственный знал, где жила Аннемари. Эти люди, кто бы они ни были, могли проследить за ним и выяснить.

– Ты считаешь, что это возможно? Или вероятно?

Ван Эффен набрал номер.

– Возможно – да. Вероятно – нет. Я не думаю, что кто-нибудь в Амстердаме в состоянии проследить за Васко так, чтобы сам Васко этого не заметил. Точно так же я не думаю, что человек, за которым следит Васко, может обнаружить слежку. Васко? Это Питер. Кто-нибудь проявлял к тебе интерес с тех пор, как мы с тобой расстались сегодня утром? И ты ни с кем не разговаривал? Аннемари и моя сестра похищены… Скорее всего, не более часа назад. Нет, мы не имеем представления. Надень свой лучший гражданский костюм и погуляй по окрестным улицам, ладно?

Ван Эффен повесил трубку и обратился к полковнику:

– Целью преступников была Жюли. Никто не пытался разделаться с Васко при помощи металлических прутьев.

– И ты попросил его присоединиться к тебе?

– К нам, господин полковник. Он слишком ценный сотрудник, чтобы дать ему возможность залечь на дно и ничего не делать. И, с вашего позволения, я найму Джорджа.

– Твоего друга из «Ла Карачи»? Ты же говорил, что он не очень хорошо сливается с окружающей средой?

– Мы наймем его в помощь Васко. Как вы сами заметили, Джордж очень умен. Он едва ли не лучше всех, кого я знаю, понимает, как работает ум преступника. С точки зрения физических данных Джордж – лучшая гарантия безопасности. Итак, у нас есть прогресс. Очень небольшой, но есть. Мы теперь почти наверняка знаем, что так называемая «банда из дворца» и похитители девушек работают сообща. Иначе откуда бы братья Аннеси знали, что Рудольфа Энгела, который следил за одним из организаторов взрыва во дворце, убили и доставили в морг?

– «Банда из дворца», как ты их называешь, вполне могла совершить похищение. Ей могли приказать братья Аннеси.

– Тут два момента. Во-первых, какой смысл Аньелли похищать сестру лейтенанта? Никакого. В то время как у Аннеси есть серьезный мотив. Во-вторых, совершенно не важно, Аннеси дали Аньелли этот адрес или наоборот. Ясно как день, что они друг друга знают.

– И что нам дает этот факт, Питер?

– В настоящий момент ничего. Новые факты только усложняют ситуацию. Наши противники не дураки. Они прикинут, что мы можем выяснить, и примут меры предосторожности. Только против чего именно – я не представляю.

– Равно как и я. Мы ничего не делаем. Да и что мы можем предпринять?

– Почти ничего, не считая кое-каких мелочей. Мы можем заняться Альфредом ван Рисом, например.

– А какое отношение ван Рис имеет к Аннеси или Аньелли?

– Насколько я знаю, никакого. Но по крайней мере, мы будем что-то делать. Я предлагаю выделить для слежки за ван Рисом двух человек. Первый будет следить за Рисом, а второй будет следить за первым. Какое счастье, что Мас Войт остался жив! Кроме того, я предлагаю изучить банковские счета ван Риса.

– Для чего?

– Этот столп Управления гидротехнических сооружений мог давать злоумышленникам информацию, которую они больше нигде не могли достать. Причем не давать, а продавать. Конечно, вполне может быть, что эти деньги ван Рис клал на отдельный счет под чужим именем. Но преступники, особенно непрофессионалы, часто забывают о таких очевидных вещах.

– Мы не можем этого сделать. Это незаконно. По закону счета можно проверить только у тех, кому предъявлено обвинение, или у осужденных.

– Преступники похитили Жюли и Аннемари.

– Это так, но какое отношение это имеет к Рису?

– Сейчас нам кажется, что никакого. Однако совсем недавно Жюли заметила: «Как странно, что группа, взрывающая дамбы, группа, собирающаяся произвести взрыв во дворце, и братья Аннеси – все объявились в одно время». Возможно, это совпадение. А может быть, и нет. Вероятно, подобные мысли у меня возникают оттого, что я ненавижу весь преступный мир. Это всего лишь предположение. Забудьте о нем.

Зазвонил телефон. Ван Эффен взял трубку, молча послушал, поблагодарил и повесил трубку.

– Через десять минут по радио ожидается последнее сообщение FFF.

– Это было неизбежно. Вернемся к твоему предположению, Питер. Обычно я стараюсь просто забывать о них. Но твои предложения имеют странную особенность – они всегда к чему-то ведут. – Полковник безрадостно улыбнулся. – Возможно, у тебя, как и у Жюли, есть дар предвидения. Хорошо, мы пошлем двух наших людей следить за ван Рисом и попробуем очень осторожно проверить его текущие счета. За это мне, вероятно, придется оправдываться перед парламентом. Я, конечно, потащу тебя с собой. – Де Грааф потянулся к телефону. – Давай-ка я организую это дело.

После того как полковник в своей обычной властной манере договорился обо всем и повесил трубку, ван Эффен сказал:

– Спасибо. Скажите, ваши друзья с факультета лингвистики получили все кассеты? Включая ту, что я записал в «Охотничьем роге»?

Де Грааф кивнул.

– Когда, по-вашему, они смогут нам что-либо сказать?

– Когда будут готовы, конечно. Академическая среда нетороплива.

– Вы не могли бы поторопить их? Сказать, что дело срочное, государственной важности?

– Я могу только попытаться. – Де Грааф набрал номер, назвал кого-то Гектором, потом, повернувшись к ван Эффену, спросил: – В шесть часов?

– Если можно, в пять тридцать.

Полковник поговорил и повесил трубку.

– У тебя, кажется, очень плотное расписание?

– В шесть тридцать в «Трианон» придет человек, который должен передать мне характеристики радиоустройства, с помощью которого можно взорвать бомбу в подвале дворца.

– Впервые слышу об этом. Становится трудно уследить за твоей бурной деятельностью. Но не странно ли, что офицер полиции стремится быть столь пунктуальным с преступниками?

– Ничего странного. Кстати, не знаете ли вы лично какого-нибудь пластического хирурга?

– Зачем тебе, черт возьми, пластический хирург? Хотя, конечно, у тебя всегда на все есть свои причины. Но такой хирург? Ты что же, думаешь, что я знаю в этом городе всех и каждого?

– По моим сведениям, это так. Вы знаете почти всех.

– Я мог бы поговорить с хирургом, что работает в полиции.

– Но де Вит не занимается пластической хирургией.

– А, вспомнил! Мой старый друг Хью. Выдающийся специалист. Профессор Хью Джонсон.

– Он не голландец? Во всяком случае, имя у него не голландское.

– Он англичанин. Учился в «Ист Гринстид». Мне говорили, что это лучшая клиника по пластической хирургии во всей Европе, если не в мире. Этот человек – гений, хотя и не может сравниться умом с голландцами. По крайней мере, с одной голландской дамой, уроженкой Амстердама. Он как-то приезжал сюда для обмена опытом. Через шесть месяцев они поженились. Не успел Хью оглянуться, как переехал сюда жить. До сих пор не понимает, как это с ним случилось. Это именно тот человек, который нам нужен. – Де Грааф деликатно откашлялся. – Если бы ты хотя бы намекнул мне, чего ты от него хочешь…

– Пожалуйста. Я встречаюсь с Аньелли под видом человека со шрамом на лице и с изувеченной рукой. Кстати, напомните мне, чтобы я описал вам, как я буду выглядеть, когда мы отправимся к вашим лингвистам, иначе вы меня не узнаете. Так вот, я хочу, чтобы мои шрамы выглядели еще более реалистически и, что более важно, чтобы их было трудно удалить, чтобы их нельзя было смыть или соскрести.

– А, понимаю. То есть не понимаю. – Де Грааф ненадолго задумался. – Не нравится мне это все. Ты, конечно, имеешь в виду Аньелли и его друзей и их возможные подозрения. Мне казалось, что благодаря удачной легенде твое положение преступника в розыске довольно прочно.

– Я все больше в это верю, но не хочу рисковать достигнутым. Эти люди крайне подозрительны и сегодня вечером могут найти повод проверить, настоящие ли у меня шрамы.

Де Грааф вздохнул.

– Мы живем в очень сложном мире. Не хочу тебя обидеть, Питер, но в преступной среде ты чувствуешь себя как дома. Посмотрим, что я смогу сделать. Этот чертов телефон опять звонит.

Ван Эффен взял трубку, послушал и сказал:

– Пошлите туда человека, хорошо? Подождите минуту. – Он повернулся к полковнику и сказал: – Это сержант Оудшорн. Он сообщает, что тридцать восьмой дом пуст. Соседи говорят, что там уже давно никто не живет. Большая часть мебели отсутствует. Сержант Оудшорн – человек молодой, энергичный. Я говорил вам, что это задание ему понравится, и мы предоставили ему свободу действий. Так вот, сержант решил обследовать запертые буфеты и ящики шкафов.

– Очевидно, с помощью ломика и стамески?

– Думаю, да. Но я почти уверен, что никаких жалоб по этому поводу не будет. Оудшорн говорит, что ему попались какие-то странные карты и планы, в которых он ничего не может понять. Скорей всего, они не представляют никакого интереса, но мы не можем пренебрегать даже одним шансом из тысячи, поэтому я попросил Оудшорна прислать их сюда. Не мог бы человек, который повезет карты, по дороге прихватить какого-нибудь знающего парня из городского геодезического управления? Такой специалист помог бы нам разобраться с картами.

– Значит, один шанс на тысячу? И ты хочешь, чтобы эту грязную работу сделал я? – спросил де Грааф.

– Да. – Лейтенант вернулся к телефонному разговору: – Попроси того, кто повезет бумаги, заехать в геодезическое управление, взять там кого-нибудь потолковее и привезти сюда. Об этом договорится сам полковник.

Пока де Грааф давал по телефону инструкции (он никогда не обращался с просьбой), ван Эффен включил радио, так чтобы оно звучало совсем тихо. Передавали дикую какофонию – один из хитов, совершенно не во вкусе лейтенанта. Когда музыка прекратилась, он включил радио погромче. Послышался хорошо поставленный голос диктора:

«Мы прерываем нашу программу специальным выпуском новостей. Группа FFF, о деятельности которой вы все слышали или читали в газетах в течение последних двух дней, сделала новое заявление:

„Мы обещали пробить брешь в дамбе канала Норд-Холланд, либо в шлюзе Хагестейн, либо и там и там. Мы предпочли пробить брешь в дамбе. Шлюз Хагестейн мы не разрушили, потому что не приближались к нему ближе чем на пятьдесят километров. Но должны признать, что появление армии, полиции, вертолетов военно-воздушных сил и экспертов из Управления гидротехнических сооружений было впечатляющим.

Полагаем, что теперь никто не сомневается в том, что мы в состоянии вызвать наводнение любой силы по своему усмотрению. Причем мы можем это сделать в любом месте и в любое время. Наши акции останутся безнаказанными – помешать нам никто не в состоянии. Как мы уже отмечали и как снова продемонстрировали, правительство страны бессильно.

Уверены, что народ Нидерландов не желает продолжения подобных акций. Откровенно говоря, мы этого также не желаем. Но у нас есть определенные условия, которые должны быть выполнены, и мы хотели бы обсудить эти условия с ответственными членами правительства. Предлагаем организовать такую встречу сегодня вечером в любом месте. Встреча должна транслироваться по радио и телевидению. Переговоры будут вестись только с лицами в ранге не ниже министра нынешнего Кабинета.

Лицо, ведущее переговоры с нашей стороны, не может быть арестовано, взято в качестве заложника или подвергнуто каким-либо другим ограничениям. На всякий случай предупреждаем, что мины уже заложены к северу и югу от Лелистада. Более точных координат этих мин мы давать не намерены. Скажем только, что они гораздо мощнее того, что использовалось нами до сих пор, и для заделывания бреши потребуется несколько дней, а то и недель. Если наш человек не вернется к определенному часу, будет затоплена значительная часть Восточного Флеволанда. Никаких предупреждений о времени затопления сделано не будет. Брешь будет пробита ночью.

Ответственность за затопление Восточного Флеволанда и его обитателей полностью ляжет на правительство. Мы не так много просим – всего лишь поговорить с представителем правительства.

Если правительство проигнорирует нашу скромную просьбу, мы затопим польдер. Уверены, что после этого правительство станет более благоразумным и более внимательно отнесется к нашим просьбам. Граждане Нидерландов согласятся с тем, что правительство, которое из-за своей задетой гордости или гнева допустит затопление значительных территорий и создаст угрозу жизни многих людей, не может оставаться у власти.

Сотрудничать нужно сейчас, а не тогда, когда будет нанесен огромный ущерб, которого можно было избежать.

Мины уже на месте“.

Это полный текст заявления. Правительство предложило – не приказало – не делать никаких комментариев и не обсуждать это возмутительное требование до тех пор, пока оно не решит, что предпринять. Правительство заверяет граждан, что в его силах отразить эту и другие подобные угрозы».

Ван Эффен выключил приемник.

– Спаси нас, Господи, от политиков! Как всегда, хотят по-быстрому обдурить нас. Правительство застали врасплох, у него еще не было времени подумать – кое-кто великодушно полагает, что оно способно думать, – и оно не придумало ничего лучше, как изрекать скучные и бессмысленные банальности. Нам предлагают верить правительству. Помилуй бог, да члены правительства в самих себя не верят! Как же мы можем им верить! Я бы уж скорее поверил пациентам психбольницы!

– Предательские разговоры, лейтенант, предательские. Я мог бы посадить тебя за это в тюрьму. – Де Грааф вздохнул. – Беда в том, что мне пришлось бы сесть вместе с тобой, потому что я согласен с каждым твоим словом. Если правительство искренне верит, что народ примет его бессмысленное заявление за чистую монету, то оно еще хуже, чем я думал. Хотя вряд ли это возможно. Правительство оказалось в крайне сложном положении. Неужели оно этого не понимает?

– Я думаю, что оно это прекрасно понимает. Правительство начинает соображать, когда речь идет о его собственном политическом выживании. Оно также понимает, что не стоит прятать голову в песок, иначе через неделю оно лишится власти. Забота о сохранении статус-кво – собственного статус-кво наших политиков – способна творить чудеса. Они уже сделали промах, когда велели диктору сказать, что правительство предлагает, а не требует обсудить это дело. Разумеется, диктору приказали, а не предложили. Иначе диктор, читающий сводку новостей, никогда не стал бы употреблять такие выражения, как «возмутительное требование». В приведенном сообщении FFF нет никаких возмутительных требований. Вот на встрече с членами правительства эти люди предъявят свои настоящие требования, которые почти наверняка будут возмутительными.

– Любое обсуждение этого дела сведется к абстрактному теоретизированию. А значит, не стоит его и обсуждать. Нашего внимания требуют другие, более срочные и более важные дела.

– В данный момент у меня действительно есть дело, требующее моего внимания, – сказал ван Эффен. – Мои друзья-террористы считают, что я сейчас сплю у себя в номере в отеле «Трианон». Кстати, я бы и в самом деле не прочь вздремнуть. В вестибюле отеля моего появления дожидается шпион Аньелли. Предполагается, что я должен спуститься в вестибюль в той же экипировке, в которой утром ходил в «Охотничий рог», и мне не хотелось бы их разочаровывать.

Зазвонил телефон. Де Грааф взял трубку, послушал и передал ее ван Эффену.

– Да. Да, лейтенант ван Эффен… Я подожду… Почему я должен это делать? – Лейтенант отодвинул трубку на несколько сантиметров от уха. – Какие-то придурки советуют мне поберечь барабанные перепонки и…

Он осекся, потому что в этот момент из трубки раздался пронзительный женский крик. Кричали не от страха, а от боли. Ван Эффен прижал микрофон к уху и несколько секунд слушал, затем повесил трубку.

Де Грааф спросил:

– Ради бога, скажи мне, что это было?

– Это Жюли. По крайней мере, так утверждает звонивший. Он заявил следующее: «Твоя сестра не очень-то хочет с нами сотрудничать. Мы позвоним позже, когда она этого захочет».

– Пытки, – сказал де Грааф. Голос его был ровным, но глаза метали молнии. – Они пытают мою Жюли.

Ван Эффен слабо улыбнулся:

– Как вы помните, и мою тоже. Вполне возможно. Пытки – это специализация братьев Аннеси. Но в данном случае сработано слишком грубо, слишком нарочито и театрально.

– Господи, Питер, она же твоя сестра!

– Да. Я напомню об этом братьям Аннеси, когда их увижу.

– Проследи этот звонок, парень! Проследи этот звонок!

– Не стоит. У меня хороший слух. Я уловил легкий свист магнитофона. Это была запись. А передать могли откуда угодно. Все это заставляет меня сомневаться в том, что голос был настоящим.

– Тогда какого черта они позвонили?

– Вероятно, по двум причинам, хотя о первой я могу только догадываться. Вряд ли они считают, что я сейчас настолько убит горем, что не распознаю подделку. Им, конечно, нужна не Жюли, а я. Чего они этим добиваются? Пытаются давить мне на психику, чтобы я стал более сговорчивым.

Де Грааф какое-то время сидел молча, потом встал, налил себе еще бренди, вернулся на место, немного поразмышлял и сказал:

– Мне не очень приятно это говорить, лейтенант, но может случиться так, что в следующий раз тебе позвонят и скажут: «Сдавайся, лейтенант, не то твоя сестра умрет, и уж мы постараемся, чтобы она умирала долго». И ты это сделаешь?

– Сделаю что?

– Сдашься?

– Ну конечно сдамся. Извините, господин полковник, я уже опаздываю на встречу в «Трианоне». Если для меня будут сообщения, звоните мне туда. Стефану Данилову, если помните. Как долго вы намерены здесь пробыть?

– Пока не получу карты или планы, раздобытые сержантом Оудшорном. И пока сюда не придет лейтенант Валкен, которого я собираюсь ввести в курс дела.

– Что ж, все факты вам известны.

– Будем надеяться, – многозначительно сказал полковник.

Когда ван Эффен ушел, Тиссен спросил де Граафа:

– Я понимаю, что это не мое дело, господин полковник, но как по-вашему, лейтенант и в самом деле сделал бы это?

– Сделал бы что?

– Сдался.

– Ты же слышал, что сказал лейтенант.

– Но это почти самоубийство, – заволновался Тиссен. – Для него это был бы конец.

– Ну, кому-то уж точно был бы конец, – хладнокровно ответил де Грааф.

Через черный ход отеля «Трианон» ван Эффен вернулся в свою комнату, позвонил дежурному и спросил Чарльза.

– Чарльз? Это ван Эффен. Как наш друг, вернулся?.. Хорошо. Я знаю, что он слышит каждое сказанное тобой слово. Поэтому будь добр, скажи следующее: «Конечно, господин Данилов. Кофе немедленно, потом не беспокоить. Ожидаете посетителя в шесть тридцать». И дай мне знать, когда он уйдет.

Тридцать секунд спустя Чарльз позвонил лейтенанту и сказал, что вестибюль пуст.

Ван Эффен едва успел закончить преображение в Стефана Данилова, когда зазвонил телефон. Это был де Грааф, который все еще находился в квартире Жюли. Полковник сообщил, что у него есть нечто интересное и он хотел бы показать это лейтенанту. Ван Эффен обещал быть через десять минут.

Вернувшись в квартиру сестры, лейтенант обнаружил, что Тиссен ушел, а его место занял лейтенант Валкен. Невысокий, коренастый, румяный, с приятным характером, к тому же любитель поесть, он был на несколько лет старше ван Эффена, но ниже по положению, что его нисколько не беспокоило. Они были добрыми друзьями. В данный момент Валкен обозревал ван Эффена и делился впечатлениями с полковником:

– Какое перевоплощение! Нечто среднее между жуликом и белым работорговцем, с легкой примесью профессионального игрока вроде тех, что подвизались на ходивших по Миссисипи пароходах. В любом случае определенно преступный элемент.

Де Грааф посмотрел на ван Эффена и поморщился:

– Я бы и на километр не подпустил его ни к одной из моих дочерей. У меня вызывает недоверие даже звук его голоса. – Полковник указал на стопку бумаг, лежавших перед ним на столе. – Хочешь просмотреть все, Питер? Или показать то, что меня заинтересовало?

– Только то, что вас заинтересовало.

– Господи, что за голос! Хорошо, посмотри верхние пять карт.

Ван Эффен изучил каждую из них по очереди. Все они явно были планами одного и того же здания, но разных его этажей. Количество комнат на каждом этаже не оставляло сомнений, что здание очень большое.

Ван Эффен поднял голову и спросил:

– А где ван Рис?

– Черт бы побрал твои глаза! – огорченно воскликнул де Грааф. – Как ты понял, что это планы королевского дворца?

– То есть вы не поняли?

– Я – нет. – Де Грааф сердито нахмурился, что он делал крайне редко и с большим трудом. – Я ничего не понимал, пока этот молодой архитектор, или кто он там, из геодезического управления не объяснил мне. Ты, Питер, лишил старика маленькой радости, – сказал полковник, чуточку рисуясь: на самом деле он считал себя мужчиной в расцвете сил.

– Я просто догадался. Не далее чем через три часа мне предстоит оказаться в этом здании, поэтому мои мысли невольно то и дело возвращаются к нему. Так что там с ван Рисом?

– Мой старый и верный друг! – В голосе де Граафа звучала вполне понятная горечь. – Господи, а я еще привел его в свой клуб! Лучше бы я сразу тебя послушался, мой мальчик. Нам следовало немедленно проверить его банковские счета.

– Значит, никаких счетов?

– Пусто, все исчезло!

– И очевидно, ван Рис тоже?

– Четыре миллиона гульденов! Четыре миллиона! Управляющий банком подумал, что это довольно необычно, когда клиент снимает такую сумму, но…

– Но честность и мотивы столпов общества обычно не подвергаются сомнению.

– Он бы обязательно был забаллотирован, – уныло заметил де Грааф.

– На свете есть и другие клубы. Схипхол, я надеюсь, до сих пор не действует?

– Вот и ошибаешься. – Уныние не покидало лица де Граафа. – Минут пятнадцать назад сообщили, что вылетел первый самолет. Компания KLM, на Париж, взлетел минут двадцать назад.

– Ван Рис со своими миллионами, конечно, устроился в первом классе?

– Да.

– И никаких оснований для задержания. Никаких обвинений. Фактически против него нет твердых улик. Но мы их непременно найдем, и тогда я поеду и возьму его. Я имею в виду, когда все это кончится.

– Твоя склонность к противоправным действиям всем известна, лейтенант.

– Вы правы. Тем не менее ни мои склонности, ни ваше баллотирование, ни даже тот факт, что ван Рис в настоящий момент уже находится в воздушном пространстве Франции, не относятся к делам первостепенной важности. Что действительно важно, так это то, что ван Рис, передавший террористам из FFF все, что они хотели знать о плотинах, дамбах и шлюзах, и тем самым полностью выполнивший свою задачу, был связан также и с теми, кто собирается устроить взрыв в королевском дворце. Теперь мы убедились, что братья Аннеси работают в союзе с FFF. Именно Жюли первая предположила, что это не простое совпадение, хотя должен сказать без ложной скромности, что подобная мысль приходила и в мою голову.

– Твоя скромность делает тебе честь, лейтенант.

– Спасибо, господин полковник. Сейчас мы можем быть почти уверены в том, что имеем дело не с тремя организациями, а с одной. Это должно все упростить и помочь нам справиться с ситуацией.

– Ну да, конечно. – Де Грааф бросил на лейтенанта взгляд, выражающий что угодно, кроме восхищения. – Вот только как?

– Как? – задумчиво переспросил ван Эффен. – Я не знаю.

– Господи, спаси Амстердам, – пробормотал полковник.

– Что вы сказали?

Стук в дверь избавил де Граафа от необходимости развивать свою мысль. Валкен открыл дверь и впустил высокого худого господина с седеющими волосами, в очках без оправы и с аристократическими манерами. Де Грааф поднялся и сердечно приветствовал его:

– Хью, друг мой! Как любезно с твоей стороны прийти сюда, тем более так быстро! Боюсь, я причинил тебе большое неудобство своей просьбой.

– Вовсе нет, мой добрый друг, вовсе нет. Пациенты пластических хирургов не умирают на месте, если их срочно не обслужат. Обычно им приходится ждать по полгода. А при таком расписании нетрудно время от времени втиснуть внепланового пациента.

Де Грааф представил присутствующих друг другу.

– Профессор Джонсон, лейтенант ван Эффен, лейтенант Валкен.

– А, лейтенант ван Эффен. Полковник мне уже объяснил, что вам нужно. Должен сказать, что требования довольно необычные, даже для нашей профессии. Мы больше привыкли удалять шрамы, а не наносить их. И тем не менее…

Он посмотрел на шрам на лице ван Эффена. Достал увеличительное стекло и осмотрел шрам более тщательно.

– Неплохо, очень даже неплохо, мой друг. В вас есть артистическая жилка. Меня бы вы, конечно, не провели, потому что я всю жизнь изучаю шрамы и видел их огромное количество, причем самых разных. Но что касается любителя, не специалиста по пластической хирургии… Я не думаю, чтобы любитель усомнился в подлинности этого шрама. Позвольте осмотреть жуткую рану, которую скрывает перчатка на вашей левой руке. – Профессор внимательно осмотрел руку. – Клянусь Юпитером, это еще лучше! Вас можно поздравить. Очень удачно, что у вас повреждена именно левая рука, не правда ли? Но в преступных умах все же могут зародиться подозрения. Вы ведь правша.

Ван Эффен улыбнулся:

– Вы определили это, просто посмотрев на меня?

– Могу сказать, что левши обычно не носят плохо замаскированных пистолетов слева под мышкой.

– Теперь поздно что-то менять. Меня уже знают как человека с черной перчаткой на левой руке.

– Что ж, ясно. Ваши шрамы выглядят очень убедительно. Проблема, как я понимаю, состоит в том, что их могут подвергнуть проверке, например, потереть их щеткой или провести по ним губкой, смоченной в горячей мыльной воде.

– Достаточно будет губки и горячей мыльной воды.

– Видите ли, в нормальных условиях, чтобы получить несмываемые шрамы, требуется несколько недель. Как я догадываюсь, временем вы не располагаете. Полковник, это у вас не бренди?

– Бренди.

Полковник наполнил рюмку.

– Благодарю вас. Мы обычно не сообщаем об этом широкой публике, но люди нашей профессии перед операцией… вы же понимаете…

– Перед операцией? – заволновался ван Эффен.

– Это пустяк, – успокоил его Джонсон. Он отпил бренди и открыл металлический ящичек, наполненный блестящими хирургическими инструментами, большей частью совсем миниатюрными. – Несколько подкожных инъекций с инертными красителями. Обещаю вам, что никаких рубцов, никаких припухлостей не будет. И никакой местной анестезии. Без нее лучше.

Хирург снова осмотрел шрам на лице лейтенанта.

– Новый шрам будет иметь то же расположение, тот же вид, что и прежде. Для шрама на руке это несущественно – его никто прежде не видел. На руке я вам сделаю еще более жуткий шрам, чем тот, что у вас сейчас. Вам понравится. А теперь мне нужны горячая вода, мыло и губка.

Двадцать пять минут спустя Джонсон закончил свою работу.

– Нельзя сказать, что это шедевр, но он вам послужит. По крайней мере, эти шрамы никто не смоет и не соскребет. Взгляните, лейтенант.

Ван Эффен подошел к зеркалу, посмотрел, кивнул и вернулся на место.

– Первоклассная работа! Просто копия того, что у меня было! – С мрачным восхищением он осмотрел свою «изуродованную» левую руку. – То, что надо! При такой замечательной работе неловко спрашивать, но все же… как долго эти шрамы продержатся?

– Они не вечные. У этих красителей совсем другой химический состав, не такой, как у краски, которой пользуются для татуировок. Время рассасывания краски – от двух до трех недель. На вашем месте, лейтенант, я бы не беспокоился: эти шрамы вам идут.

Де Грааф и ван Эффен встретились с профессорами Гектором ван Дамом, Бернардом Спаном и Томасом Спанрафтом в гостиной дома ван Дама. Эти люди вовсе не были похожи на профессоров. Точнее, они выглядели не так, как должны выглядеть профессора, по мнению обывателя. Они казались чем-то средним между преуспевающими бизнесменами и крепкими голландскими бюргерами, и все трое были до смешного похожи друг на друга: полнотелые, жизнерадостные и раскрасневшиеся – может, потому, что в комнате было жарко, а может, благодаря бутылке вина, которая энергично двигалась по кругу.

Первым заговорил ван Дам:

– Ну, господа, похоже, мы нашли интересующие вас ответы. Найти их было совсем не сложно. В нашей стране есть знатоки восточных и западных языков, особенно много специалистов по восточным языкам – наши ученые занимались азиатскими языками в течение нескольких веков и накопили огромный опыт. Профессор Спанрафт специально приехал из Роттердама. Но в вашем деле знания восточных языков не требуется. Я начну рассказ с моего скромного вклада в это дело.

Он посмотрел на ван Эффена.

– Господин с необычным именем Хельмут Падеревский, с которым вы встречались в ресторане, – не голландец и определенно не поляк. Он, вне всяких сомнений, из Южной Ирландии. А если точнее, житель Дублина. Что заставляет меня сделать подобный вывод? В течение года я по приглашению читал лекции и занимался исследованиями в университете Святой Троицы в Дублине. Бернард, твоя очередь.

Профессор Спан развел руками:

– Мой вклад в это дело еще меньше, чем у Гектора. Тут все просто. Мне сказали, что в том же ресторане лейтенант встретил двух господ с роскошными именами Ромеро и Леонардо Аньелли, темноволосых, темноглазых и напоминающих выходцев со Средиземного моря. Надо сказать, что мужчины с такой внешностью – не обязательно выходцы из стран, расположенных к югу от Альп. Вы, должно быть, знаете, что их немало и в нашей стране, где преобладают светловолосые и бледнолицые. Так что Аньелли – наши соотечественники.

– Вы в этом совершенно уверены? – спросил ван Эффен. – Я неплохо знаю Италию и…

– Лейтенант ван Эффен! – Ван Дам был шокирован. – Если мой коллега…

Профессор Спан сделал извиняющий жест рукой.

– Нет-нет, Гектор, вопрос лейтенанта вполне законный. Насколько я понял, расследование, которое они ведут с полковником, – дело очень серьезное, – примирительно сказал он. – Просто лейтенант сомневается, что эти господа – голландцы. Я могу поручиться жизнью за правильность своего суждения. Кроме того, я полагаю, что эти господа – из Утрехта. Вас, возможно, поражает моя проницательность? Не удивляйтесь. Моя квалификация безупречна: я голландец из Утрехта. Твоя очередь, Томас.

Спанрафт улыбнулся:

– Моя квалификация похожа на квалификацию Гектора. Я выскажусь по поводу дамы, которая сделала все эти странные телефонные звонки. Она, без сомнения, молода и образованна. Скорее всего, имеет высшее образование. Северная Ирландия, Белфаст. Моя квалификация? Я тоже работал по приглашению. Читал лекции и занимался исследованиями в Королевском университете в Белфасте. – Его улыбка стала шире. – Бог мой! Я даже мог учить эту юную леди!

– Если вы ее и учили, то не тому, чему нужно, – мрачно заметил де Грааф.

Полковник повернулся к ван Эффену, сидевшему за рулем «фольксвагена». Поскольку сегодня вечером лейтенант должен был общаться с группой Аньелли, было благоразумнее не пользоваться «пежо», где наличие радиотелефона было бы обнаружено. Разумеется, документы на машину и страховка были оформлены на имя Стефана Данилова.

– Ну и что нам дают эти ирландские связи, Питер?

– Пока не имею представления. Мы, конечно, знаем, что в прошлом мелкие преступники продавали русское оружие Ирландской республиканской армии. Продавали и оружие других стран Восточного блока. Но это, как я уже сказал, мелкие преступники. Серьезными делами они не занимаются. Здесь же речь идет о совершенно других масштабах, гораздо крупнее. У ИРА в нашей стране никогда не было организации, о которой стоило бы говорить. FFF – другое дело. Если мне понадобится связаться с вами сегодня вечером, где я смогу вас найти?

– Лучше бы ты не поднимал этот вопрос. Раньше я надеялся провести этот вечер в кругу семьи. А теперь? Если правительство действительно решит направить эмиссара на переговоры с FFF… Господи, Питер, мы совершенно забыли послушать новости в шесть часов! Должны были объявить, где именно правительство собирается вести переговоры.

– Это совершенно не важно. Достаточно поднять трубку, и вам скажут.

– Верно. Теперь по поводу эмиссара, которого я упомянул. Кого, по-твоему, следовало бы выбрать?

– Министра юстиции?

– Кого же еще! Моего господина и повелителя, которого ты неоднократно и довольно точно называл старухой. Старух обычно водят под руки. Кого бы ты определил на роль сиделки?

– Вы бы прекрасно справились с этой ролью. Вас все равно выберут на нее. Не забудьте взять достаточно большой зонтик, чтобы мог укрыть вас обоих.

Пошел дождь, такой сильный, что стеклоочистители «фольксвагена» не справлялись.

– Вы должны быть польщены, господин полковник, что в этот важный исторический момент вам посчастливилось занять место в первом ряду возле арены разворачивающихся событий.

– Я бы предпочел для себя кресло у камина. – Де Грааф изо всех сил уменьшал и без того слабую видимость, попыхивая сигарой. – Но где бы я сегодня ни сидел, любое из этих мест будет гораздо безопаснее того, где будешь сидеть ты. Хотя вряд ли в подвалах королевского дворца есть кресла. – Де Грааф явно стремился усилить духоту в машине. Некоторое время он молчал, потом заметил: – Не нравится мне все это, Питер! Не нравится. Слишком много всяких «если», «но» и вопросительных знаков.

– Я должен признать, что и сам от всего этого не в восторге. Но мы с вами понимаем: это единственный способ проникнуть в организацию. Я очень рад, что ваш друг поработал над моими шрамами, сделав их гораздо более правдоподобными и, главное, прочными. Я подозреваю, что мои друзья-преступники могут устроить мне проверку.

– Что вызвало у тебя подобные подозрения?

– Меня обеспокоило замечание вашего друга, профессора Спана, насчет того, что братья Аньелли родом из Утрехта.

– Ну и что?

– Вы, вероятно, забыли, что Васко – сержант Вестенбринк – тоже родом из Утрехта.

– Черт побери! – пробормотал де Грааф. Он тут же понял, что из этого следует. – Черт побери!

– Вот именно. Полицейские и преступники обычно знают друг друга по работе, если можно так выразиться. Впрочем, тут не все плохо. У себя в Утрехте Васко был на подпольной работе и тоже маскировался. А здесь, работая с кракерами, он был постоянно загримирован. Просто непостижимо, как все связано.

– Что действительно непостижимо, так это то, что ты все еще жив, – со вздохом заметил де Грааф. – Никто же тебя не заставляет…

– Кроме чувства долга. Как гласит пословица, «взялся за гуж, не говори, что не дюж». Если хотите, это просчитанный риск. По моим прикидкам, счет будет в мою пользу.

Лейтенант остановил машину у дома де Граафа.

– К счастью, я не из тех, кто любит заключать пари. – Полковник посмотрел на часы. – Шесть семнадцать. Если мне понадобится с тобой связаться в ближайший час, ты, конечно же, будешь в своей комнате, в «Трианоне».

– Совсем недолго. С шести сорока пяти я буду в «Ла Караче».

– Черт бы тебя побрал! Насколько я помню, кто-то должен доставить тебе какие-то данные в «Трианон» в шесть тридцать. Когда же ты собираешься их изучать?

– Я вовсе не собираюсь их изучать. Я знаю, как работать с радиоуправляемыми детонаторами. Когда я объяснял Аньелли возможные сложности, у меня были совсем другие цели. Во-первых, я должен был убедить преступников, что я именно тот, за кого себя выдаю, что я действительно собаку съел на взрывах. Во-вторых, мне необходимо было понять, много ли они сами знают о взрывах. Судя по всему, Аньелли и его люди знают о взрывах удивительно мало. Возникает вопрос: почему в такой хорошо организованной группе нет специалиста на столь важном участке? Именно поэтому я считаю, что счет может быть в мою пользу: я им действительно нужен. Но настоящая причина моего оптимизма связана с «Ла Карачей». Возможно, вы помните, что я просил Васко встретиться со мной в квартире Жюли? Позже я передумал. Я решил, что в облике Стефана Данилова мне лучше подальше держаться от этой квартиры. Поэтому я договорился встретиться с Васко в «Ла Караче». Я также взял на себя смелость позвонить Джорджу и спросить его, не хочет ли он мне немножко помочь. Джордж охотно согласился. Я обратился к нему от своего – не от вашего – имени. Думаю, что будет лучше, если вы кое о чем не будете знать – официально, конечно.

– Понимаю, Питер. У тебя для этого были серьезные основания. Временами я даже удивляюсь, как много всего я не знаю, официально и неофициально. Однако сейчас не время для размышлений. И как же эти двое твоих помощников смогут гарантировать твою безопасность?

– Я надеюсь, что они будут присматривать за мной. Как я вам уже говорил, Васко не имеет себе равных в слежке. А Джордж… у Джорджа есть другие достоинства.

– Это я заметил. Да поможет нам всем Господь!

Посыльный Аньелли прибыл ровно в шесть тридцать, меньше чем через две минуты после того, как ван Эффен вернулся в свою комнату в «Трианоне». С точки зрения лейтенанта, посыльный Аньелли идеально подходил для этой роли: маленький, невзрачный, ничтожный человечек, почти точная копия того типа, что совсем недавно потягивал джин в вестибюле «Трианона». Посыльный протянул желтый конверт, сообщил, что кто-то заедет за лейтенантом в семь сорок пять, и исчез – менее чем через двадцать секунд после прибытия.

– Нет, – сказал сержант Вестенбринк. Он сидел в маленькой отдельной комнатке «Ла Карачи» вместе с ван Эффеном и Джорджем. – Я не знаю братьев Аннеси, во всяком случае тех двоих, которых вы не посадили.

– А они тебя знают?

– Уверен, что нет. Я никогда с ними не контактировал. Они переехали в Амстердам около трех лет назад.

– Ах да, я совсем забыл. Кто-нибудь из вас слышал что-нибудь по поводу встречи члена правительства и представителя FFF?

– Встреча назначена на восемь вечера, – сказал Джордж. – Она состоится в доме министра юстиции. Неприкосновенность представителей FFF гарантируется. Мне кажется, правительство поверило, что FFF может превратить Восточный Флеволанд в новое море.

– Ну, сейчас нас это не интересует. Джордж, ты уверен, что хочешь принять участие в этом деле?

Казалось, Джордж задумался.

– Дело трудное, может быть – даже опасное. Возможно насилие. – Он нахмурился, но потом просиял. – А все же иногда надоедает подавать мясо с яблоками!

– Итак, в семь сорок поставь, пожалуйста, свою машину неподалеку от «Трианона». Скорее всего, я уеду из отеля на своем «фольксвагене», но, возможно, и на машине того, кто за мной заедет. Не думаю, что ты потеряешь нас из виду, но на всякий случай знай, что наше основное направление – королевский дворец.

Джордж спросил:

– А что, шеф полиции знает об этих планах?

– Он знает о вас двоих и о том, что вы будете держать меня под наблюдением. Об остальном – нет. Нам нельзя нарушать закон.

– Конечно, – согласился Джордж.

В семь сорок пять не кто иной, как сам Ромеро Аньелли, заехал за ван Эффеном в «Трианон».

Глава 6

Судя по всему, Аньелли был в прекрасном расположении духа; впрочем, у него всегда было хорошее настроение. Даже проливной дождь, барабанивший по крыше «вольво», не мог его испортить. Машина принадлежала Аньелли – большая и, как с удовлетворением отметил ван Эффен, выкрашенная в броский зеленый цвет.

– Отвратительный вечер, – заметил Ромеро. – Просто отвратительный. Я уверен, что погода еще ухудшится. Плохое это время года. Всегда мерзкая погода. Шквалистый северный ветер, весенний прилив… Надо бы в восемь часов послушать прогноз погоды.

Ван Эффена удивил необычный интерес Аньелли к погодным условиям.

– Напряженный день, господин Данилов?

– Если считать сон проявлением деловой активности, то да, у меня был напряженный день. Я поздно лег спать вчера ночью, а точнее, сегодня утром. И я даже не знаю, насколько вы меня сегодня задержите. Вы ведь, господин Аньелли, не слишком охотно делитесь информацией о ваших планах.

– А как бы вы поступили на моем месте? Не беспокойтесь, мы не задержим вас допоздна. Данные, которые я вам послал, оказались полезными?

– Я узнал все, что нужно. – Ван Эффен достал из плаща желтый конверт. – Вот, возвращаю вам с благодарностью. Не хочу держать это при себе. А где сам прибор?

– В багажнике. Уверяю вас, он в прекрасном состоянии.

– Я в этом не сомневаюсь. Тем не менее я хотел бы его осмотреть. Я надеюсь, что тол, капсюль и остальное – не в багажнике?

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Я думаю о детонаторе. Обычно его делают из детонирующего пороха, чаще всего это производные ртути. Очень деликатная вещь. Ужасно не любит сотрясений. А я не люблю находиться поблизости, когда его трясут.

– Все, что вам нужно, сейчас находится в комнате, которую мы наняли на Кальверстраат.

– Не могли бы вы объяснить, почему устройство управления не хранится вместе с взрывчатыми веществами? Если это не секрет, конечно.

– Вовсе нет. Я хочу инициировать взрыв с площади перед дворцом. Возможно, вам интересно почему?

– Интересно или нет, но я не собираюсь спрашивать. Чем меньше я знаю, тем лучше. Я глубоко верю в принцип «знать только то, что необходимо для дела».

– Я тоже.

Аньелли включил радио. «Восемь часов. Передаем прогноз погоды. Ветер северный, семь баллов. Направление ветра скоро изменится на северо-северо-восточное, скорость ветра возрастет. Ожидаются сильные дожди. Температура будет падать». Далее следовал технический жаргон по поводу падения ртутного столба и делалось мрачное предсказание о том, что в ближайшие двое суток погода будет ухудшаться.

– Дело плохо, – сказал Аньелли, но на его лице не отразилось ни малейшей озабоченности. – Этот прогноз встревожит многих людей среднего и пожилого возраста, тех, кто помнит прошлое, – особенно после недавних заявлений о печальном состоянии дамб. Подобные погодные условия в пятидесятых годах вызвали жуткие наводнения. А дамбы сейчас не в лучшем состоянии, чем тогда.

– Вы немного сгущаете краски, господин Аньелли. Вспомните об огромных заградительных сооружениях, построенных в дельте на юго-западе.

– А где гарантия, что Северное море бросит все свои силы именно в этом направлении? Что толку закрывать парадную дверь, если задняя дверь валится с петель!

Аньелли припарковал машину на улице Вурбургвал и достал с заднего сиденья два больших зонта.

– Не очень-то они нам помогут в такой ливень. Подождите минутку, пока я вытащу управляющее устройство из багажника.

Через минуту Ромеро и лейтенант уже стояли у двери, от которой у Аньелли был свой ключ. Они вошли в плохо освещенный коридор, пол которого был покрыт обшарпанным линолеумом. Аньелли сложил свой зонт и постучал условным стуком в первую дверь справа: три удара, потом один и еще три. Дверь открыл человек, называющий себя Хельмутом Падеревским. Увидев спутника Аньелли, Хельмут попытался скрыть неприязнь, но это ему не удалось. Лейтенант сделал вид, что ничего не заметил.

– С Хельмутом вы уже знакомы, – сказал Аньелли, проводя ван Эффена в комнату, которая в отличие от коридора была ярко освещена и неплохо меблирована.

Вторым знакомым лицом оказался Леонардо Аньелли. Он кивнул ван Эффену и улыбнулся.

Кроме Леонардо и Падеревского, в комнате было еще четверо людей, все молодые, симпатичные и респектабельные. Эти люди вполне могли быть студентами-старшекурсниками или завсегдатаями парижских салонов. Однако в последнее десятилетие молодые люди подобного типа не только участвовали в работе преступных групп с политической ориентацией в Германии и Италии, но еще и занимались их организацией и руководили ими. Эти молодые интеллектуалы представляли собой гораздо большую опасность, чем обычные преступники, которые думают только о том, как побольше награбить. Обычные преступники, как правило, готовы расстаться с нечестно нажитым добром, если им будет угрожать опасность. Люди, подобные двум молодым помощникам Аньелли, фанатично преданы своему делу. Они ни перед чем не остановятся, чтобы добиться своего, какими бы призрачными, утопическими и странными ни казались их цели большинству нормальных людей. Эти молодые люди были похожи на тех, кого медом не корми, дай только поговорить о Прусте или Стендале, порассуждать о философии Канта и Гегеля. Но любители высоких материй редко собираются тайно, тем более в непосредственной близости от шестнадцати килограммов аматола, аккуратно сложенного в углу.

Аньелли указал на двух молодых людей:

– Это Йооп и Иоахим. У них, конечно, есть и другие имена, но в данный момент они ими не пользуются.

Йооп и Иоахим были удивительно похожи: оба высокие, сутуловатые, в очках. Молодые люди слегка улыбнулись ван Эффену, но единодушно воздержались от ответной любезности, когда лейтенант сказал, что рад их видеть. Аньелли повернулся к молодой темноволосой девушке с приятной улыбкой:

– А это Мария. В данный момент она тоже забыла свою фамилию.

– Хм! – сказал ван Эффен. – Такую фамилию, как Аньелли, трудно забыть.

– Вы, кажется, из тех людей, от которых ничто не ускользает. Да, Мария моя сестра. А это Кэтлин.

Кэтлин, невысокая и стройная, с голубыми глазами и темными волосами, была очень хорошенькой, и даже насмешливое и несколько скептическое выражение лица нисколько ее не портило.

– Кэтлин? – спросил ван Эффен. – Это же ирландское имя. Не хочу вас обидеть, но вы – воплощенный идеал ирландской девушки. Вы словно красавица из песни «Я отвезу тебя домой, Кэтлин».

Кэтлин насмешливо присела в реверансе:

– Любезный господин, вам угодно мне польстить. Такое сравнение вовсе меня не обижает. Моя мать – ирландка, чем я и горжусь на свой, кельтский манер.

Ван Эффен понял, что видит предполагаемую ученицу профессора Спанрафта. Вне всяких сомнений, именно эта девушка говорила по телефону с помощником редактора «Телеграфа» Морелисом и с другими людьми.

– Мне сегодня обещали встречу с вашим шефом, но я его здесь не вижу.

– Он просил принести вам свои извинения, – сказал Аньелли. – У него срочная встреча, которую нельзя отменить.

Ван Эффен подумал, что ни один мало-мальски воспитанный человек не станет отменять встречу с министром юстиции.

– Это вся ваша группа?

– Нет. – Аньелли махнул рукой. – Здесь те, кто сегодня с нами.

– К сожалению, я не смогу продолжить знакомство с этими молодыми людьми, – заявил ван Эффен. – Возможно, они и с нами, но я не с ними. – Он повернулся к двери. – Надеюсь, что путешествие в подвал доставит им удовольствие. Прошу меня извинить, господин Аньелли. Спокойной ночи!

– Подождите минуту! – Аньелли, перестав улыбаться, смотрел на ван Эффена с явным непониманием и растерянностью.

– Минуту? Да ни секунды! В такой-то компании! – Ван Эффен окинул презрительным взглядом присутствующих, которые озадаченно уставились на него. – Если вы думаете, что я отправлюсь на вражескую территорию со взрывчаткой в сопровождении толпы зевак, наступающих мне на пятки, то вы сошли с ума. И не говорите мне, что у вас есть хорошие информаторы во дворце, – опасность всегда существует! – Он потянулся к дверной ручке. – Найдите себе другого специалиста по взрывам – из сумасшедшего дома.

– И в этом все дело? – с облегчением вздохнул Аньелли. – Друг мой, эти люди не пойдут с нами. Или вы думаете, что я тоже сумасшедший? Пойдем только вы, я и Леонардо.

– В таком случае что здесь делают все эти люди? Только не говорите, что это не мое дело. Это мое дело. Я больше всего ценю свободу. Ненужный риск – это угроза моей свободе. Разве вы не знаете, что чем больше народу, тем опаснее? Вам не кажется, что глупо держать столько народу поблизости от места, где вы решили провести террористический акт? Почему вы не руководствуетесь принципом «знать только то, что необходимо для дела»?

– Это помещение не является нашей базой, господин Данилов. Мы здесь только на один вечер, – неловко оправдывался Аньелли. – Сегодня эти люди – просто наблюдатели.

– Что же они наблюдают?

– Эффект от взрыва.

– Какой эффект? Падение стен Иерихона? Здесь нечего наблюдать!

– Психологический эффект. Реакцию людей. Это необходимо нам для дальнейшей работы.

– Чью реакцию? Людей, слоняющихся по площади перед дворцом? – Ван Эффен недоверчиво посмотрел на Аньелли. – Так ведь сейчас проливной дождь! Сегодня вечером на площади не будет ни единой живой души. – Лейтенант окинул взглядом хмурые лица присутствующих. – Прямо-таки детки на пикнике воскресной школы. Им что, нужна острота ощущений? Или, присутствуя здесь, они чувствуют себя причастными? Помоги нам, Боже! – Он решил, что уже достаточно продемонстрировал свое моральное превосходство. – Дайте взглянуть, что вы приготовили для дела.

– Разумеется, – ответил Аньелли, почти не скрывая облегчения. – Йооп!

– Да, господин Аньелли. – Йооп вынул из шкафа несколько коробок, поставил на ковер и начал открывать. – Взрыватель, детонаторы, батареи. Переключатель. Устанавливается вот так, приводится в действие…

– Йооп! – остановил его Аньелли.

– Что?

– Тебе приходилось взрывать с помощью этого устройства?

– Нет, конечно.

– А почему?

– Потому что я не взрывник. Ой, верно. Простите.

Молодой человек смущенно отошел.

Ван Эффен посмотрел на Аньелли:

– У вас есть ключ от радиоуправляющего устройства?

– Да, конечно. – Аньелли протянул лейтенанту ключ. – Мы с Леонардо просим нас извинить, мы вас ненадолго покинем.

Оба брата вышли в коридор.

Ван Эффен отомкнул металлический ящик с устройством дистанционного управления и изучил приборную доску. Он включил питание, нажал на кнопку в одном месте, щелкнул переключателем в другом, подрегулировал датчики в нескольких местах, потом покрутил ручку настройки длины волны. Казалось, никто на него не смотрел, и все же лейтенант знал, что все присутствующие наблюдают за его работой.

– Дело несложное, да? – улыбаясь, спросила Кэтлин.

– Согласен. Не могу понять, зачем я здесь.

Ван Эффен закрыл крышку на замок и положил ключ в карман.

– Вы что, не доверяете людям? – возмутилась Кэтлин.

– Не доверяю. Особенно детям. Но если не подвергать детей искушениям, они будут меньше шалить, верно? Мне вовсе не хочется взорваться в подвале дворца.

Братья Аньелли вошли в комнату. Ван Эффен обернулся. Оба были переодеты полицейскими: Ромеро Аньелли был в форме инспектора, а его брат – в форме сержанта. Ван Эффен критически оглядел вошедших.

– Из вас получился прекрасный инспектор, господин Аньелли. Форма вам определенно идет. Ваш брат также неплохо выглядит в этой форме, за исключением одной мелочи. Он на двадцать пять сантиметров короче, чем положено полицейскому.

– У него короткие ноги, но длинное туловище, – успокоил его Аньелли. – Когда Леонардо сидит, то выглядит не ниже других. Он сядет за руль патрульной машины.

– Вы меня удивляете. Вы действительно достали патрульную машину?

– Не совсем. Она у нас только выглядит как полицейская. Достать ее было не очень трудно. – Аньелли посмотрел на часы. – Машину ожидают на месте через двадцать минут.

– Ожидают?

– Ну конечно. У нас есть друзья, и мы с ними договорились. Йооп, не будешь ли ты так любезен упаковать снаряжение? – И он махнул рукой в сторону двух серых металлических ящиков, стоявших поблизости.

– Значит, вы просто подъедете и войдете внутрь? – спросил ван Эффен.

– Мы стараемся ничего не усложнять.

– Естественно. Вы просто войдете в королевский дворец.

– Да. – Аньелли показал на два металлических ящика, куда Йооп загружал оборудование. – Войдем с этими ящиками.

– Понятно. А как вы обозначите содержимое ящиков?

– Как электронное оборудование для обнаружения взрывчатки.

– Сомневаюсь, что такое оборудование вообще существует.

– Я тоже. Однако в наш век, век микропроцессоров, компьютеров и электромагнитных устройств, люди всему верят. Полиция получила информацию, что где-то в подвалах есть взрывные устройства. Туда мы и направимся.

– У вас крепкие нервы, – заметил ван Эффен.

– Вовсе нет. Мы просчитали риск и полагаем, что он не очень велик. Кому придет в голову, что мы собираемся сделать нечто прямо противоположное тому, о чем заявили? А с этой формой, с патрульной машиной и хорошими документами мы не предвидим особых проблем. У нас есть документы и для вас.

– Прекрасно. Документы для меня не слишком важны, как и тот факт, что вы не потрудились найти для меня форму. Но как…

– Никакой формы. Вы гражданский эксперт. Так сказано в ваших документах.

– Позвольте мне закончить. Вы двое можете обойтись минимальной маскировкой, но как я скрою лицо со шрамом и покалеченную руку? Описание моей внешности завтра же появится в газетах по всей стране.

Аньелли внимательно посмотрел на шрам на лице ван Эффена.

– Простите мне мою прямолинейность, но шрам вас украшает. Иоахим! – обратился он к одному из молодых людей. – Как ты думаешь? Вы знаете, господин Данилов, Иоахим у нас студент художественной школы, а также гример в театре. У него множество разнообразных талантов. Как вы понимаете, в такой организации, как наша, его таланты просто бесценны.

– Вы не против бороды, господин Данилов? – спросил Иоахим.

– Нет, если с ней я не буду выглядеть хуже, чем сейчас.

– У меня есть несколько бород подходящего каштанового цвета. Боюсь, что в вашем случае потребуется довольно пышная борода. Кажется, у меня такая есть. Я вам ее приклею.

– Только не намертво.

– Через сорок восемь часов она сама отпадет, – пообещал Иоахим и вышел из комнаты.

– Теперь по поводу вашей черной перчатки, господин Данилов, – продолжил Аньелли.

– Боюсь, что с ней Иоахим ничего не сможет сделать.

– Почему вы в этом так уверены?

– Почему я уверен? Если бы у вас была рука вроде моей, разве вы не сделали бы все возможное, чтобы ее скрыть?

Ван Эффен добавил в свои слова немного горечи.

– И все же нельзя ли мне на нее взглянуть? – мягко, но в то же время настойчиво попросил Аньелли. – Обещаю вам, что я не стану говорить ничего вроде «Боже милостивый!» или падать в обморок.

Ван Эффен демонстративно повернулся спиной к остальной компании, снял черную перчатку и поднес руку ближе к глазам Аньелли. Обычно подвижное лицо Аньелли застыло. Он с трудом проговорил:

– Я обещал, что не скажу «Боже милостивый!», но… Да, мне никогда не приходилось видеть ничего подобного. Как же это случилось?

Ван Эффен улыбнулся:

– Вы не поверите, но это результат вполне законной деятельности. Кое-кто совершил ошибку, когда мы пытались потушить пожар на нефтяной буровой в Саудовской Аравии.

– Надо полагать, этот человек заплатил за свою ошибку?

– В некотором смысле. Он превратился в пепел.

– Понятно. В таком случае надо думать, что вам повезло. – Аньелли взял руку ван Эффена и дотронулся ногтем до его шрама. – Вам, наверное, больно.

– Ничуть. Кожа лишена чувствительности. Можете втыкать в нее иголки или резать скальпелем. Я ничего не почувствую. – Ван Эффен подумал, что будет очень плохо, если Аньелли поймает его на слове. – Все это не важно. Важно то, что я все еще в состоянии соединить указательный и большой пальцы.

Вернулся Иоахим, и Аньелли спросил:

– Вы не против, если Иоахим посмотрит на вашу руку?

– Если он чувствителен, как все художники, то лучше не надо.

Иоахим взглянул на покалеченную руку ван Эффена и не смог скрыть отвращения:

– Это… Это ужасно! Я не могу… Я хотел сказать, как вы с этим живете?

– Ну, у меня нет выбора. Другой руки у меня нет.

– Наденьте, пожалуйста, перчатку. С этим я ничего не смогу сделать, – признал свое бессилие Иоахим.

– Пора идти, – сказал Аньелли. – Хельмут, мы встретимся с тобой и с остальными на площади перед дворцом минут через сорок. Не забудь управляющее устройство.

– Как? – удивился ван Эффен. – Вы собираетесь давать сигнал под этим проливным дождем?

– У нас есть маленький автобус. А где ключ от устройства?

– У меня в кармане, – ответил ван Эффен. – Там он будет в безопасности.

– Думаю, что вы правы.

Они вышли, взяв с собой металлические ящики. Аньелли остановился перед дверью неподалеку от выхода, открыл ее и вошел. Через минуту он появился снова, ведя на поводке доберман-пинчера, который имел довольно злобный вид, свойственный особям этой породы. Пес был в наморднике.

– Он и в самом деле такой свирепый, как кажется? – спросил ван Эффен.

– Надеюсь, нам повезет и мы никогда этого не узнаем. Но мы не собираемся использовать его бойцовские качества. Доберман-пинчеров учат распознавать запахи взрывчатых веществ. Их используют в аэропортах. Это факт.

– Я знаю. А ваша собака обучена подобным образом?

– Откровенно говоря, не имею представления. Возможно, этот пес вообще ничего не способен учуять.

– Я начинаю верить, что у вас все получится, – сказал ван Эффен.

Под проливным дождем ван Эффен и братья Аньелли постарались как можно быстрее добраться до «вольво», припаркованного на улице Вурбургвал. Ван Эффен протянул руку к дверце и вдруг понял, что это не та машина, в которой они сюда приехали. Это, несомненно, была полицейская машина. Ван Эффен сел на заднее сиденье рядом с Аньелли и одобрительно заметил:

– Вы оставили здесь свою машину. Вернулись и нашли на ее месте полицейскую машину. Знаете, я все больше верю, что в конце концов у вас все получится. Вы действительно неплохо организовали дело.

– Организация – это все, – согласился Аньелли.

Все шло так, как и предполагал Аньелли. Во дворце «полицейских» уже ждали. Их документы подверглись лишь самому поверхностному осмотру. И они сами, и их машина имели вполне официальный вид. Кроме того, дождь был действительно очень сильным, и охране не терпелось как можно скорее вернуться под крышу.

Аньелли повел своих спутников к совершенно незаметной в темноте двери, так что ему пришлось использовать маленький фонарик, чтобы найти замочную скважину. Как он и говорил, у него был ключ. У него также были и другие ключи, которыми Ромеро воспользовался, когда они спустились на два пролета вниз по лестнице и затем прошли через несколько подвальных помещений. Он знал расположение каждой двери, каждого выключателя.

– Вы что, жили здесь? – спросил ван Эффен.

– Я был здесь пару раз. К таким вещам надо относиться очень скрупулезно.

Аньелли провел своих спутников из одного абсолютно пустого подвала в другой и сказал:

– Мы на месте. Это было несложно, не правда ли?

– Мне трудно поверить! – ответил ван Эффен. – А у них тут есть система сигнализации?

– Есть, и великолепная, как мне говорили. Но безопасность – понятие относительное. Нет такой системы сигнализации, в которой нельзя было бы найти брешь. Возьмите для примера Букингемский дворец. Считается, что там система сигнализации – одна из лучших в мире. И все же в прошлом году туда несколько раз проникали не слишком интеллигентные люди с довольно низким коэффициентом умственного развития. Проникали просто потому, что им так хотелось. Ну, господин Данилов, теперь ваша очередь.

– Одну минуту. Вы не могли бы открыть для меня эту дверь, если у вас есть ключ?

Ключ у Аньелли был. Ван Эффен достал рулетку и измерил толщину стены.

– Как вышло, что эти подвалы совершенно пустые? – спросил он.

– Они не были пустыми еще несколько дней назад. Здесь все было изрядно завалено архивами, мебелью и всяким хламом, который в подобных помещениях накапливается годами. Не то чтобы нас беспокоила сохранность этой антикварной рухляди, но мы вовсе не хотим спалить дворец дотла.

Ван Эффен молча кивнул и вышел в сопровождении Аньелли, чтобы подняться на один пролет вверх и измерить толщину межэтажного перекрытия. Вернувшись в подвал, он посчитал что-то на бумажке и объявил:

– Придется использовать всю взрывчатку. Стены здесь толще, чем я ожидал. Но взрыв получится достаточно громким, вы будете довольны.

– Всегда приятно наблюдать за работой специалиста, – заметил Аньелли.

– Удовольствия не больше, чем наблюдать за работой квалифицированного каменщика. Ему требуется пять лет, чтобы достичь мастерства. Я тоже учился не меньше.

– Я полагаю, что есть разница – уронить кирпич или уронить детонатор, – не согласился с ним Аньелли.

– Квалифицированный специалист никогда ничего не роняет, – возразил ван Эффен и ненадолго задумался, потом спросил: – Насколько я помню, вы говорили, что у вас есть запасные ключи от тех подвалов, через которые мы прошли?

– Я действительно это говорил, и они у меня есть.

– Значит, войти сюда никто не может?

Аньелли отрицательно покачал головой.

– Так. Я закончил, – сказал ван Эффен.

Обратный путь прошел без приключений. Менее чем через десять минут после того, как ван Эффен вставил детонатор во взрыватель, Аньелли и его спутники припарковали машину позади слабоосвещенного микроавтобуса.

Когда они вышли, из темноты к ним приблизилась какая-то фигура. Подошедший обратился к Аньелли:

– Все в порядке?

– Никаких проблем, Джон.

– Спокойной ночи.

Мужчина сел в полицейскую машину и уехал.

– Еще одно подтверждение хорошей организации дела. Просто великолепно! – похвалил ван Эффен.

Все пятеро людей, которых братья Аньелли и ван Эффен оставили в комнате неподалеку от улицы Вурбургвал, теперь сидели в микроавтобусе, рассчитанном на четырнадцать человек, который на самом деле оказался гораздо больше. Ван Эффен и Ромеро Аньелли сели на широкое заднее сиденье.

Ван Эффен спросил:

– Можно узнать, как долго и чего именно вы собираетесь здесь ждать?

– Конечно. – Последние несколько минут Аньелли улыбался больше обычного. Он явно был очень доволен. Пока они находились во дворце, он не выказывал никаких признаков напряжения, но напряжение, естественно, было. – Честно говоря, я и сам точно не знаю. Определенно не более двадцати минут. Но первым делом мы должны соблюдать осторожность: возможно, поблизости есть не замеченные нами полицейские. Леонардо, лови!

Он бросил что-то своему брату, потом встал и натянул на себя длинный серый плащ. Снова сел, просунул руку под сиденье и вынул оттуда нечто похожее на радиопередатчик. Щелкнул выключателем, отчего загорелась красная лампочка, достал наушники и повесил их на колено, потом достал микрофон, штекер которого был вставлен в передатчик.

– Извините, что заставляю вас ждать, – сказал он, почти извиняясь. – Но я, в свою очередь, должен дождаться звонка.

– Еще одно свидетельство организованности. Причем совершенно восхитительное. Но все еще есть один аспект, где ваша организация несовершенна.

– Это неизбежно, – улыбнулся Аньелли. – И что же это за аспект?

– Отсутствие в автобусе обогревательных средств.

– Это недосмотр. Мария!

– Возьми там, возле радио.

Аньелли протянул руку под сиденье и не без усилий вытащил большую плетеную корзину, которую поставил на сиденье между собой и ван Эффеном. Он открыл крышку, и взору лейтенанта предстала прекрасно упакованная корзина с провизией.

– А что вы думали, господин Данилов! Корзинка для школьного пикника. Если у нас нет обогревателя, мы, по крайней мере, можем подогреть себя изнутри.

Содержимое корзины действительно позволяло это сделать. Кроме двух рядов блестящих рюмок и пакетов с бутербродами, аккуратно завернутых в целлофан, там было несколько бутылок.

– Мы предполагали, что, возможно, сегодня вечером нам захочется что-нибудь отпраздновать, – снова сказал Аньелли, почти извиняясь. – Мне кажется, у нас есть чем. Хотите шнапсу, господин Данилов?

– Я снимаю свои замечания по поводу недостатков организации, – улыбнулся ван Эффен.

Не успел Аньелли разлить шнапс, как зажужжал зуммер радиопередатчика. Он схватил наушники и подтвердил, что вызов услышан. Почти минуту молча слушал, затем сказал:

– Да, они глуповаты. И у них нет выбора. Вы полагаете, что маленькое доказательство не помешает? Перезвоните мне через минуту. – Он снял наушники. – Ну, кто вызовется нажать кнопку?

Добровольцев не нашлось.

– В таком случае я предлагаю это сделать вам, господин Данилов. Вы подготовили заряды, и, конечно, вас мы и будем винить, если они окажутся отсыревшими или, наоборот, если дворец рухнет. Так что вы лучшая кандидатура. Тогда мы все будем ни при чем, в то время как вы…

Ему было не суждено закончить предложение. Ван Эффен нажал на кнопку, и менее чем через две секунды раздался взрыв. Он был приглушенным, словно его произвели под водой, но по звуку можно было безошибочно понять, что это именно взрыв. Любой человек в километре от дворца мог его слышать. Площадь перед дворцом содрогнулась. Ван Эффен взял бутылку из безвольных рук Аньелли, сидевшего с полуоткрытым ртом и отсутствующим выражением лица, и налил себе шнапсу.

– Кажется, я могу себя поздравить. Взрыв достаточно громкий, но стены дворца стоят по-прежнему. Все как обещано. За мое здоровье!

– Великолепно! – радостно сказал Аньелли, на лицо которого вернулась его обычная улыбка. – Великолепно, господин Данилов! И после такого грохота – никаких разрушений. Невероятно!

– Возможно, немного вина было пролито на скатерть в королевском дворце, – махнул рукой ван Эффен. – Излишняя скромность мне несвойственна, это не в моем характере, но сегодняшний взрыв – просто пустяк. В следующий раз, если у нас с вами будет следующий раз, пожалуйста, дайте мне что-нибудь посложнее.

– Следующий раз будет обязательно. Это я вам обещаю. И задача действительно будет немножко посложнее. Это я вам тоже обещаю.

Аньелли замолчал и выпил немного шнапса. Остальные, взволнованные и довольные, повернулись к ван Эффену, чтобы его поздравить. В этот момент снова зажужжал зуммер, и Аньелли поднял руку, требуя тишины.

– А, так вы его тоже слышали, да? Очень, очень неплохо! Господин Данилов – человек слова. – Примерно минуту Аньелли молча слушал, потом сказал: – Да, я согласен. Я сам об этом думал. Совершенно случайно… Спасибо. Тогда до десяти часов.

Положив на место наушники и микрофон, он откинулся на спинку сиденья:

– Ну, теперь можно и расслабиться!

– Вы, конечно, можете расслабляться, – недовольно заметил ван Эффен. – А я – нет. Если вы отсюда не уедете, то я уйду.

Он сделал движение, собираясь встать, и озадаченный Аньелли поймал его за руку.

– Что случилось?

– Со мной ничего не случилось. Просто у меня, как я вам уже говорил, слишком обострен инстинкт самосохранения. Как только полиция придет в себя, она тотчас же начнет расспрашивать всех, кто находится поблизости от дворца. Я абсолютно уверен, что микроавтобус с восемью странными личностями, припаркованный на площади в проливной дождь, будет их первой мишенью. – Движением плеча ван Эффен сбросил руку Аньелли и встал. – У меня глубокое отвращение к полицейским допросам. Преступник – а мы здесь все преступники – должен быть полным идиотом, чтобы оставаться на месте преступления.

– Сядьте, прошу вас. Вы, конечно же, правы. Это было глупо с моей стороны. Никогда нельзя терять бдительность. Хельмут!

Падеревский, явно совершенно согласный с ван Эффеном, тотчас же включил двигатель, и микроавтобус тронулся.

Все вернулись в комнату, которую совсем недавно оставили. Аньелли упал в кресло.

– Спасибо вам, милые дамы, большое спасибо! Да, шнапс будет в самый раз. Теперь, господин Данилов, мы можем расслабиться.

– Мы сейчас, конечно, в большей безопасности, чем были на площади. Но расслабиться? Что касается меня, то нет. Мы все еще слишком близко. Инстинкт? Явная трусость? Не знаю. Так или иначе, но у меня сегодня еще назначена встреча. На девять тридцать.

Аньелли улыбнулся:

– Вы были уверены, что успеете?

– У меня не было никаких оснований сомневаться в этом. Нет, не совсем так. Я никогда не сомневался, что подготовить этот взрыв будет несложно. У меня были серьезные сомнения в вашей способности провести нас внутрь и вывести обратно. Просто раньше у меня не было возможности убедиться в вашем выдающемся организаторском таланте. Больше я в вас не сомневаюсь.

– Так же, как и мы в вас – после сегодняшнего представления. Я уже упоминал возможность постоянной работы с нами. Теперь я вам эту работу гарантирую. Если вы не передумали.

– Конечно не передумал. Сегодня вы получили бесплатную демонстрацию. Теперь я предпочел бы постоянную занятость.

– Именно об этом я и хотел бы поговорить. Думаю, теперь вы заслужили право на наше доверие.

Ван Эффен молча посмотрел на него, отпил глоток шнапса и улыбнулся:

– Но не на полное ваше доверие, насколько я понимаю. Вы ведь не собираетесь рассказывать мне о ваших конечных целях. Не собираетесь говорить о том, почему вы все оказались вместе. Не собираетесь сообщать мне, как и кто вас финансирует. Вы также не собираетесь распространяться о том, где вы живете, хотя, если мы с вами будем работать вместе, вам придется дать мне возможность связываться с вами по телефону. Вы также не собираетесь информировать меня о том, почему высокоорганизованной группе в самый последний момент понадобились мои услуги.

Аньелли обдумал его слова.

– Вы уверены, что мы многого вам не скажем. Почему вы так решили?

Ван Эффен позволил себе выказать легкое нетерпение:

– Потому что я бы сам так действовал. По принципу «знать только то, что необходимо для дела». Думаю, мне больше не придется напоминать вам о нем. Я уверен, что ваше доверие ко мне будет ограничено вашими ближайшими планами. В моем предположении нет ничего необычного. Вам придется так поступить. В случае, если я вам буду нужен.

– Справедливо во всех отношениях. Скажите, господин Данилов, вы можете приобрести взрывчатку?

– Господи боже ты мой!

– Это что, совершенно необычная просьба к специалисту по взрывам?

– Меня удивляет не то, что вы меня об этом спрашиваете. Меня удивляет другое: что столь хорошо организованная группа собралась осуществлять некий нетривиальный замысел, не имея под рукой самого необходимого.

– То, что вы называете самым необходимым, у нас есть. Но наших запасов может оказаться недостаточно. Вы можете нам помочь?

– Прямо – нет.

– А косвенно?

– Может быть. Я должен навести справки.

– Деликатно, разумеется.

Ван Эффен вздохнул:

– Пожалуйста, не делайте вид, что вы так наивны. Если бы в Нидерландах можно было получить взрывчатые вещества без официального разрешения, вы бы их уже получили.

– Извините. Глупое замечание. Но нужно же нам себя защитить. Скажите, человек, с которым вы собираетесь контактировать, получает интересующие нас материалы законным образом?

– Не вижу ничего дурного в том, чтобы сообщить вам, что, по моим сведениям, мой друг ни разу в жизни не занимался законной деятельностью. Он считает это оскорблением профессиональной гордости. Признаться, это единственный человек в стране, кто знает о взрывах больше, чем я.

– Кажется, это было бы для нас полезным знакомством. – Аньелли внимательно посмотрел на свою рюмку, а потом на ван Эффена. – Это случайно не ваш друг Васко? Человек, который познакомил нас в «Охотничьем роге»?

– Упаси боже, нет! – Ван Эффен выгнул бровь и поджал губы. – Васко вряд ли можно назвать моим другом, господин Аньелли. Я выручил его из большой беды и несколько раз привлекал к выполнению несложных поручений. Но мы не близкие друзья. Я совершенно уверен, что Васко ничего не понимает во взрывах. У него нет доступа к взрывчатым веществам. Для него проблема – найти детский пистолет в магазине игрушек.

Аньелли повернулся к брату и пожал плечами:

– Если бы мы это знали, Леонардо, ты бы не потратил сегодня полдня, разыскивая его.

– Васко часто исчезает, – сказал ван Эффен. – У него, как я понимаю, девушка в Утрехте. Вы хотите сказать, что всерьез думали нанять Васко?

– Не совсем, но…

– Учтите: как только он войдет в парадную дверь, я выйду через заднюю. Это человек непостоянный, непредсказуемый и очень опасный, хочет он быть таковым или нет.

– Я не совсем понял, что вы имеете в виду.

– А я не совсем понял вас. Вам что, никогда не приходило в голову проверить его прошлое?

– Мы же не проверяли ваше прошлое.

– В этом не было нужды, – мрачно заметил ван Эффен. – Предписания о моем аресте развешаны повсюду.

Аньелли улыбнулся:

– Это было утром. Теперь все уже в прошлом. Вы, очевидно, знаете о Васко нечто такое, чего не знаем мы.

– Очевидно. Он – это несчастье, отрава. Он – классический пример того, как егерь становится браконьером. Этот человек способен на предательство. Он полон ненависти. Васко ненавидит закон и общество, которое этот закон защищает или должен защищать. Он опаснее преступника, потому что сам он бывший полицейский.

– Полицейский?! – Удивление Аньелли было мастерски разыграно. – Полицейский!

– Бывший. Никаких публичных обвинений в злоупотреблениях, не говоря уже о суде. Уволен без объяснений, хотя сам он наверняка знает причину. Можете попробовать навести о нем справки в полицейском участке Утрехта. Спросите бывшего сержанта Вестенбринка – и получите только уклончивые ответы. Мой друг Джордж – совершенно другого поля ягода. Он твердо верит в честь среди воров. Честный преступник, если такой противоречивый термин существует.

– Этот Джордж – ваш друг, взрывник?

Ван Эффен кивнул.

– У него есть другое имя?

– Нет.

– Вы думаете, что он стал бы работать на меня?

– Джордж никогда ни на кого не работает. Он может работать с кем-то. И еще один момент. Джордж никогда не работает через кого-то. Он не работает даже через меня. Джордж очень осторожный человек. У полиции на него ничего нет, и он хочет, чтобы и дальше так было. Мой друг разговаривает только с начальниками и только с глазу на глаз.

– Вот это по-моему. Как вы думаете, вы смогли бы организовать нашу встречу?

– Кто знает? Я могу его спросить. Только, конечно, встречаться нужно не здесь.

– Почему?

– Потому что я бы ему этого не посоветовал, а он знает, что я ничего не делаю без причины. Где я могу с вами связаться?

– Я сам с вами свяжусь. В «Трианоне».

– Я не стану говорить о том, как я тронут таким проявлением вашего доверия. Итак, завтра утром.

– Сегодня. В десять часов.

– Вы очень спешите. Думаю, нет смысла спрашивать о причине. Видимо, у вас есть для этого основания. Кроме того, как я уже говорил, у меня назначена встреча на девять тридцать вечера.

– В десять часов. – Аньелли встал. – Было бы хорошо, если бы вы связались с вашим другом немедленно. Я предоставлю в ваше распоряжение машину.

– Послушайте, господин Аньелли, не будьте так наивны.

Глава 7

– Ты стоишь на исфаханском ковре, – заметил полковник де Граф. – Он очень, очень дорогой.

– Нужно же мне куда-то капать, – резонно возразил ван Эффен. Он стоял перед камином в роскошно меблированной библиотеке полковника, и от его насквозь промокшей одежды поднимался пар. – У меня ведь нет лимузина с персональным водителем, чтобы возить меня от двери до двери. Мне приходится иметь дело с такси, которые разъезжаются по домам при первых каплях дождя, и с людьми, которые жаждут узнать, куда я направляюсь. Мне показалось неразумным предоставить им возможность выяснить, что я направляюсь в дом шефа полиции.

– Твой друг Аньелли тебе не доверяет?

– Трудно сказать. Конечно, это Аньелли приказал следить за мной. Никто другой не мог этого сделать. Но я не думаю, что он меня в чем-то подозревает. Просто Ромеро Аньелли никому не доверяет. Сложный характер. Его мудрено понять. Но вам он, вероятно, понравился бы. Аньелли выглядит дружелюбным, приветливым. Невозможно представить, что этот человек может быть замешан в шантаже и пытках. И даже когда вы знаете это наверняка, вам все равно трудно в это поверить. Но хватит о нем. Полагаю, вы провели приятный вечер, господин полковник: вам не пришлось иметь дело с преступными элементами и не надо было в любой момент ожидать пули в спину.

Де Грааф махнул рукой. Его жест можно было трактовать как: «Это все пустяки, не имеющие отношения к делу».

– Встреча была интересной, но только в ограниченной степени. Боюсь, что сегодня Бернард был не очень-то сообразителен и не склонен к сотрудничеству. – Бернардом полковник называл Бернарда Дессенса, министра юстиции.

– Он напоминал взволнованную старушку, которая боится принять на себя ответственность, не желает связывать себя никакими обязательствами и только и ищет, на кого бы эту ответственность свалить? – спросил лейтенант.

– Именно так. Я бы сам не мог… Я уже говорил тебе, Питер, что нельзя так отзываться о министре нашего правительства. Другую сторону представляли два человека – Риордан и Самуэльсон. Человек, называющий себя Риорданом, приложил усилия, чтобы изменить свою внешность. Другой не пытался ничего скрыть. Это значит, что он очень уверен в своих силах. У Риордана длинные черные волосы до плеч – я думал, что подобный стиль давным-давно вышел из моды, – он очень загорелый, носит кепочку, как у владельца баржи, и черные очки.

– Детали маскировки должны быть броскими. – Ван Эффен немного подумал. – Он случайно не был очень высоким и неестественно худым?

Де Грааф кивнул:

– Я так и знал, что ты сразу догадаешься. Это тот самый парень, что распоряжался захватом катера у… Как его зовут?

– Рыботорговца из Схипхола? Деккер.

– Да, Деккер. Должно быть, это тот самый человек, которого он нам описал. И я склонен согласиться с твоим смелым предположением, что этот парень, Риордан, или как там его зовут, альбинос. Темные очки, темный тональный крем под загар, чтобы скрыть алебастровую бледность кожи. Черный парик, чтобы скрыть белые волосы. У второго, у Самуэльсона, волосы седые, густые и вьющиеся. Седые брови и седая козлиная бородка. Он не альбинос, хотя и голубоглазый. Обычно такие седые волосы бывают у пожилых людей, однако у него на лице почти нет морщин. Но этот тип довольно полный, что может объяснить отсутствие морщин. Самуэльсон выглядит как нечто среднее между идеализированным представлением об американском сенаторе и каким-нибудь надутым плутократом – например, нефтяным миллиардером.

– Кто знает, может, он загримирован еще лучше Риордана.

– Вполне возможно. Оба они говорили по-английски, из чего я сделал вывод, что Самуэльсон не говорит по-голландски. Оба упирали на то, что они американцы ирландского происхождения, и я в этом не сомневаюсь. Не нужно быть Гектором или одним из его друзей-профессоров, чтобы распознать акцент уроженцев северо-восточных штатов или жителей Нью-Йорка. Почти все время говорил Риордан. Он просил, нет, он требовал, чтобы мы связались с британским правительством. Точнее, чтобы мы выступили посредниками между FFF и Уайтхоллом, поскольку Уайтхолл более охотно будет контактировать с правительством другой страны, чем с никому не известной группой. Когда Бернард спросил, что же все-таки собирается обсуждать FFF с Уайтхоллом, они ответили, что речь пойдет о Северной Ирландии, но отказались сообщать подробности до тех пор, пока голландское правительство не согласится с ними сотрудничать.

Де Грааф вздохнул.

– К сожалению, наш министр юстиции кипятился и негодовал, хотя и знал, что его поставили в безвыходное положение. Естественно, суверенному государству не следует вести переговоры по поручению банды террористов. Министр распространялся об этом в течение пяти минут, но я тебя пощажу и избавлю от всей этой парламентской риторики. В конце своей речи он сказал, что такие переговоры будут проводиться только через его труп. Риордан засомневался в том, что Дессенс дойдет до такой крайности, и высказал убеждение, что четырнадцать миллионов голландцев придерживаются диаметрально противоположной точки зрения. Потом он перешел к довольно неприятным личным выпадам и угрозам. Риордан утверждал, что ничего не изменится, если даже Дессенс совершит самоубийство сейчас же, не сходя с места. И добавил, что дамба в Восточном Флеволанде, в районе Лелистада, будет взорвана в полночь, если правительство не согласится принять выдвинутые условия к десяти часам вечера. Потом Риордан достал бумагу со списком мест, где, по его утверждению, могут быть произведены взрывы. Он не сказал, заложены ли уже мины в этих районах, – как всегда, FFF держит нас в подвешенном состоянии. В числе перечисленных мест – а их было так много, что я забыл половину, – были Леуварден, Северо-Восточный польдер в районе Урка, Амстелмер, Виерингермер, Пюттен, польдер южнее Петтена, Схаувен-Дёйвеланд и Валхерен – мы ведь помним, что произошло в Валхерене во время войны?^[11] В том списке были Восточная и Западная Шельды – помним ли мы, что там произошло в феврале тысяча девятьсот пятьдесят третьего года?^[12] – а также немало мест в Северной и Южной Голландии. Риордан сделал несколько зловещих замечаний по поводу погоды, спросил, заметили ли мы, насколько высок уровень Северного моря и как силен ветер, напомнил, что приближается время весенних приливов, в то время как уровни Рейна, Ваала, Мааса и Шельды близки к минимальному за все время наблюдений, – не кажется ли министру Дессенсу, что все это напоминает февраль пятьдесят третьего года? Потом Риордан потребовал, чтобы FFF предоставили возможность поговорить с министрами, которые наделены правом принимать решения и у кого есть мужество их принимать, а не с нытиками, которые заботятся только о сохранении собственного кресла, что было уж совсем несправедливо по отношению к Бернарду. Риордан пообещал, что FFF выразит свое неудовольствие ходом переговоров, взорвав несколько общественных зданий в столице. Затем эти двое шепотом посовещались, и Риордан объявил, что они выбрали для взрыва королевский дворец и предлагают всем желающим поискать там взрывные устройства до того, как они будут взорваны. Он заверил нас, что от взрыва во дворце люди не пострадают. Взрыв будет произведен через пять минут после ухода представителей FFF. Он также добавил, что любая попытка их задержать, помешать им уйти либо проследить за ними неизбежно приведет к тому, что дамба в Восточном Флеволанде будет взорвана не в полночь, а в девять часов вечера. На этой радостной ноте Риордан и Самуэльсон закончили встречу. Как ты знаешь, взрыв во дворце произошел точно в назначенное время.

– В этом я уверен. – Сейчас был не самый подходящий момент для того, чтобы рассказывать де Граафу, что именно он, ван Эффен, нажал кнопку. Лейтенант вздрогнул от холода и нашел на ковре место посуше. – Кажется, у меня начинается воспаление легких.

– Выпей бренди, – махнул рукой де Грааф. Он был погружен в свои мысли, и его раздражало, что кто-то может забыть об универсальном средстве от простуды. – Есть шнапс, скотч…

Он замолчал, потому что в этот момент раздался стук в дверь и молодой человек в форме полицейского ввел Джорджа и Васко, еще более мокрых, чем ван Эффен, если это вообще возможно.

– Еще два тяжелых случая, по-видимому.

– Прошу прощения, полковник? – спросил Джордж.

– Я имею в виду воспаление легких. Наливайте себе. Должен заметить, что я не ждал вас, господа.

– Но лейтенант сказал…

– Понимаю. Он просто забыл меня предупредить.

– У меня сейчас слишком много забот, – сказал ван Эффен. – Ну?

– Мы хорошо рассмотрели их всех, когда они вышли из того дома и сели в маленький автобус. Мы также хорошо рассмотрели их на площади перед дворцом. Теперь мы узнаем их в любое время дня и ночи. – Джордж сделал паузу. – Мне они показались довольно безобидной компанией.

– Ты когда-нибудь видел в жизни или на фотографии молодых убийц из «банды Баадера-Майнхоф»? Им не хватало лишь нимбов и арф в руках. Когда я сказал «ну», я имел в виду другое.

– А! Ты про это! Ну да… – Джордж казался несколько смущенным. – Ты вышел из дома, мы видели, как ты шел, но не стали приближаться, потому что ты просил не делать этого, в случае если за тобой будут следить. Ты знал, что за тобой следят?

– Да.

– Мы подождали десять минут на противоположной стороне улицы, потом подошли к освещенному окну. Проклятый дождь! Такое ощущение, что стоишь под Ниагарским водопадом. – Джордж ждал сочувственных возгласов, но не дождался их и продолжил: – Мы подождали еще десять минут. До нас доносились музыка и обрывки разговоров.

– Не сомневаюсь в этом. Потом, одолеваемые дождем, подозрительностью или нетерпением, вы вошли. Свет все еще горел. Звуки имитировались благодаря магнитофонной кассете. Птички улетели через заднюю дверь. Не очень оригинально. Но мы до сих пор не знаем, где они прячутся. Это не ваша вина: Аньелли одержим манией преследования.

– И все же можно было обойтись и без ошибок, – сказал Васко. – В следующий раз…

Пронзительно зазвенел телефонный звонок, и де Грааф взял трубку, некоторое время молча слушал, потом сказал:

– Минуточку, господин министр. – Он закрыл рукой микрофон. – Я так и предполагал. Это Дессенс. Кажется, Кабинет министров потрясен взрывом в королевском дворце и убежден, что дамба в Восточном Флеволанде также будет взорвана в полночь. Поэтому министры решили пойти на переговоры. Они хотят, чтобы я к ним приехал, и предлагают встретиться в одиннадцать вечера. Мне бы хотелось, чтобы и ты там был. Как насчет одиннадцати часов?

– Можно это сделать в одиннадцать тридцать? У меня уже назначено несколько встреч.

Де Грааф поговорил еще немного и повесил трубку.

– У тебя, похоже, очень плотное расписание. Я не помню, чтобы ты говорил мне об этих встречах.

– У меня не было такой возможности. Я должен быть в «Трианоне» в десять вечера. Мне позвонит Аньелли. У него проблемы со взрывчаткой. Я обещал, что достану ее для него.

– Взрывчатка. Ну конечно. Вполне естественно. – Де Грааф чуть не пролил бренди на ковер. – После того как ты взорвал дворец… – (это было преувеличение, но вполне простительное в данных обстоятельствах), – не стоит думать, что ты будешь почивать на лаврах. А где ты собираешься взять взрывчатку? Я уверен, что больше пары сотен килограммов тринитротолуола тебе не понадобится.

– Мне? У меня нет ни времени, ни полномочий. Но я подумал, что вы могли бы использовать ваше влияние…

– Я? Шеф полиции? Нелегально поставлять взрывчатые вещества группе террористов? А потом ты еще захочешь, чтобы я их лично доставил? Господи боже мой!

– Нет, конечно. Этим займется Джордж. Извини, Джордж, у меня не было времени что-либо тебе объяснять. Сегодня вечером я долго беседовал с Аньелли о тебе и о Васко. Боюсь, Васко, что я тебя очернил без надежды на реабилитацию. Ты проштрафившийся полицейский с трудной судьбой. Недостойный доверия, непредсказуемый. До психбольницы тебе – один шаг. Аньелли чуточку переиграл, расспрашивая о тебе. Он сделал это уж слишком небрежно. Он наверняка знает, что ты полицейский или был им. Сам он тоже из Утрехта. Нет, я не собираюсь отказываться от твоей помощи – после того, как мы внесем некоторые деликатные изменения в твою внешность и в твою легенду. Этим придется заняться в самом ближайшем будущем. А ты, Джордж, торгуешь оружием. Видит Бог, торговцев оружием здесь хватает, но ты – нечто особенное. Своего рода король этого бизнеса. Торговец с большой буквы. Ты в состоянии достать и танк «леопард», и ракету «земля – воздух», и даже подводную лодку. Ты – очень важная персона. Никаких посредников. Даже я не могу выступать в качестве твоего посредника. Ты заключаешь сделки один на один или не заключаешь вообще.

– Мне поговорить с этим Аньелли? – Джордж широко улыбнулся. – Ты хочешь ввести меня в дело?

– Кое-какая помощь мне не помешает. Конечно, я не имею права просить тебя об этом. У тебя Аннелизе и дети. Дело может оказаться не очень простым.

– «Не очень простым»! – Де Грааф, когда хотел, умел добавить в голос саркастическую нотку. – Дело это очень трудное. Я бы не сказал, что оно безнадежное, потому что нельзя считать безнадежным дело, в котором есть шансы на успех, но мне оно не нравится. У тебя, Питер, все построено на предположении, что твои друзья-преступники тебя не подозревают. А этого мало. Конечно, до сих пор они с тобой ладили и ты ладил с ними. Но только потому, что это устраивало обе стороны. У преступников может возникнуть желание тебя убрать. Наступит момент, когда они сочтут, что ты им больше не нужен, и тогда они решат избавиться от тебя раз и навсегда. Имеешь ли ты право просить об этом Джорджа?

– Я только что это сделал.

Снова зазвонил телефон, и де Грааф взял трубку.

– Да, лейтенант Валкен… Да, да. – С его лица исчезло всякое выражение. – Не важно, что ты никогда об этом не слышал. Подожди, пока я возьму бумагу и ручку.

Де Грааф записал несколько слов, попрощался с Валкеном и повесил трубку. После этого он потянулся за своей рюмкой.

Ван Эффен спросил:

– Это насчет Жюли и Аннемари?

– Да. А откуда ты знаешь?

– Валкен, ваше лицо, бренди. Плохо?

– Очень плохо. Телефонный звонок от братьев. Они сообщают, что с девушками все в порядке, насколько это может быть при данных обстоятельствах. Эти типы также сказали, что отправили телеграмму с соболезнованием в Роттердам. – Полковник взял листок, на котором только что писал. – Телеграмма отправлена Давиду Йозефу Карлманну Мейеру.

Ван Эффен глотнул бренди и ничего не сказал. Джордж и Васко обменялись взглядами. Они не понимали, что происходит. Наконец Джордж спросил:

– А кто это может быть?

– Я забыл сказать. Вы, конечно, не в курсе. Это отец Анны… отец Аннемари.

– Понятно, – сказал Джордж. – Но я не об этом. Я не понял, что там насчет Аннемари?

Де Грааф недоверчиво посмотрел на ван Эффена:

– Ты что же, не сказал им?

– Я не думал, что это необходимо.

– Боже милостивый! – покачал головой де Грааф. – Очевидно, это все принцип «знать только то, что необходимо для дела». Когда-нибудь, Питер, ты забудешь напомнить себе о чем-нибудь важном, и это тебя погубит. – Де Грааф посмотрел на Джорджа и Васко. – Аннемари и сестра лейтенанта ван Эффена Жюли были похищены братьями Аннеси.

– Братьями Аннеси! – Джордж на мгновение замолчал. – Мерзкие негодяи! Вы посадили их на пятнадцать лет.

– Если быть точным, это лейтенант посадил их на пятнадцать лет. Двое из братьев избежали наказания. И с тех пор они ему угрожают. Теперь эти изверги нашли верное решение. Они похитили Жюли.

– Я прекрасно знаю Жюли. А какое значение имеет послание к отцу Аннемари?

– Смысл этого послания – в ее отце. Я понимаю, Джордж, в это трудно поверить, но отец того жуткого существа, которое так часто посещало «Ла Карачу», – один из самых богатых людей в Нидерландах. Возможно, самый богатый. К тому же очень могущественный. В правительстве с ним считаются. Подобное положение во Франции занимает Дассо, авиационный магнат. В некоторых областях своей деятельности правительство и шагу не сделает, предварительно не проконсультировавшись с отцом Аннемари. У этого человека есть власть, богатство и дочь. А теперь эта дочь в руках злоумышленников, и они могут использовать власть и богатство отца девушки в своих целях. Анна Мейер – это мечта любого похитителя.

Ван Эффен поставил рюмку и посмотрел на часы.

– Пора, Джордж.

– Господи! Я просто не верю своим глазам! Ты смотришь на эти проклятые часы и говоришь, что пора идти! Тебя даже не удивляет, как эти негодяи получили информацию о Давиде Мейере! – воскликнул полковник.

– Вероятно, благодаря настойчивым расспросам.

– Настойчивым расспросам?! Благодаря пыткам! Они пытали бедную девочку!

– Какую бедную девочку?

– С тобой все в порядке, лейтенант? Аннемари, конечно!

Ван Эффен решительно покачал головой, не соглашаясь с полковником:

– Нет, не Аннемари. Братья Аннеси, по крайней мере те двое, которых мы посадили, никого не пытали без серьезных оснований. Конечно, основания могли быть самыми извращенными. Например, месть или желание получить информацию. Зачем им мстить Аннемари? Она им ничего не сделала. А информация… Какую информацию они могли от нее получить? Аннеси не знали, кто такая Аннемари, не знали, кто ее отец. Для них она была только подругой Жюли. Они прихватили Аннемари лишь потому, что она оказалась в квартире Жюли. Если похитители кого-то и пытали для того, чтобы получить сведения обо мне, – впрочем, я подозреваю, что они ограничились угрозами, – то это была Жюли. Мне кажется, что Аннемари добровольно дала похитителям информацию о себе, бросив им ее как кость, чтобы они сосредоточили все свое внимание на выкупе, который смогут получить за нее. Может быть, она даже упомянула о влиянии, которым пользуется ее отец в правительстве, хотя люди, подобные братьям Аннеси, и сами понимают, что к чему. Аннемари сделала все это для того, чтобы отвлечь внимание от Жюли. Аннемари далеко не дурочка. Если бы она была дурочкой, я не стал бы переводить ее сюда из Роттердама. Она прекрасно понимает, что люди, подобные Аннеси, очень прагматичны. Их привлекла возможность осуществить с помощью отца Аннемари свои далеко идущие планы. Это для них гораздо интереснее, чем доставать меня через мою сестру.

– У тебя рыбья кровь! – пробормотал полковник.

– Прошу прощения?

– Может быть, ты и прав. А может быть, и нет. Если ты прав, у братьев Аннеси появились новые возможности, а Давид Мейер лишится очень крупной суммы денег в самом ближайшем будущем. Если ты не прав, то ты сам сунешь голову в петлю, которую братья рисовали на своих открытках. Если ты не прав, то девушка рассказала им о многом, например о том, что Стефан Данилов – это Питер ван Эффен. Я не могу рисковать. Поэтому я приказываю прекратить это дело.

– При нормальных обстоятельствах, полковник, я бы не мог не считаться с вашими желаниями, – сказал Джордж. – Но обстоятельства далеки от нормальных. Отказываясь выполнить ваше требование, я не нарушаю закон. Я не полицейский. Я просто иду своей дорогой, поступаю, как считаю нужным.

Де Грааф кивнул:

– Вас я не могу остановить. Но я могу…

– Лейтенант тоже может пойти своим путем, – сказал Джордж. – Для этого вам достаточно его уволить. Только вы себе этого никогда не простите, полковник.

Де Грааф бросил на него сердитый взгляд, снова наполнил свою рюмку, сел в кресло и стал смотреть на огонь в камине. Ван Эффен кивнул Васко, и все трое вышли.

Ван Эффен и Джордж вернулись в «Трианон» и обнаружили, что знакомый соглядатай исчез, а его место занял другой, еще более невзрачный субъект. Он сидел на некотором расстоянии от стойки дежурного и пил не джин, а пиво. Ван Эффен нисколько не сомневался, что это человек Аньелли. Когда лейтенант проходил мимо стойки дежурного, его окликнул администратор:

– Это сообщение только что пришло для вас, господин Данилов.

Он протянул ван Эффену листок бумаги, на котором было написано: «Не могу ли я поговорить с вами в вашей комнате? Через две минуты».

– Да, конечно. Большое спасибо.

Ван Эффен сложил листок, сунул его в карман и повел Джорджа к лифту. Через две минуты в комнату ван Эффена пришел администратор. Он закрыл за собой дверь и с сомнением посмотрел на Джорджа. Было видно, что он не решается говорить при незнакомце.

– Не волнуйся. Мой друг на нашей стороне. Джордж, это Чарльз, администратор. Чарльз, это Джордж, он из полиции.

– Хочу предупредить вас, лейтенант. На вашем месте я бы сегодня не стал пользоваться черным ходом. Какой-то незнакомец стережет дверь снаружи. Похоже, он там надолго устроился. У него старый «даф». Вы, наверное, заметили, что ваш прежний «хвост» заменен другим, который следит за вами еще более явно. Есть и еще один наблюдатель. Он только что начал ужинать. Совсем недавно этот тип сидел у самой двери, чтобы видеть каждого, кто входит в вестибюль. Он знает новенького. Они не разговаривали, только обменялись взглядами и быстрыми кивками. Наверняка считают, что при этом ничем не рискуют, – эти люди не знают, что я ими интересуюсь. Поэтому я выждал две минуты, чтобы посмотреть, что они предпримут. Они меня не разочаровали: как только за вами закрылась дверь, наш ужинающий приятель тут же отправился звонить по телефону. Я дождался, пока он закончит говорить с кем-то, кому он доложил о вашем прибытии. Я следил за обоими в зеркало. Тот, что ужинал, покидая телефонную кабинку, кивнул второму, но ничего не сказал.

– Чарльз, если ты когда-нибудь обанкротишься, обращайся ко мне в любое время. Я разберусь с твоими кредиторами.

Администратор ушел.

– Итак, – сказал Джордж, – мы теперь в любой момент можем ожидать телефонного звонка. Человек из ресторана сообщил Аньелли, что Стефан Данилов вернулся к себе в комнату в сопровождении Джорджа, специалиста по взрывам и нелегального торговца оружием. Остается только гадать, что именно наши друзья выберут для встречи: логово льва или змеиное гнездо.

– Нечего и гадать. В комнате номер двести три, где мы сейчас находимся, нет ни львов, ни змей. Чарльз только что сообщил нам о двух верных, но не слишком смышленых подручных Аньелли – а слежку за нами организовал, конечно, он. Два человека внутри гостиницы. Почему два? Один наблюдает, другой сообщает шефу о нашем прибытии. Конечно, хватило бы и одного. Но это своего рода страховка. Не забывай, Аньелли не подозревает, что мы знаем о слежке. На самом деле соглядатаев может быть и больше – Чарльз мог не всех заметить. Эта комната – последнее место, которое мы выбрали бы для встречи с Аньелли; по крайней мере, он так считает. Поэтому будь уверен, когда Ромеро позвонит, он нам тут же объявит, что будет у нас через несколько минут. Он сделает все, чтобы мы не смогли подготовить другое место для переговоров.

Ван Эффен оказался прав. Аньелли позвонил и сообщил, что предлагает встретиться в «Трианоне». Он сам и его друзья должны были прибыть в гостиницу через пять минут.

– Он приведет друзей. Этот человек никому не доверяет, – сказал ван Эффен, повесив трубку.

Судя по сердечному, простодушному взгляду Аньелли, можно было подумать, что лейтенант ошибается. Всем своим видом этот человек внушал доверие. С ним пришли трое. Одним из них был его брат Леонардо, который сегодня еще больше, чем раньше, походил на мафиозо. Двое других были ван Эффену незнакомы. Первый из них, дородный краснолицый мужчина неопределенного возраста – где-то между сорока и пятьюдесятью годами, как показалось ван Эффену, – был представлен как Лайам О’Брайен. И акцент, и имя этого человека были ирландскими. Второй был молодым красавцем, темноволосым и немного смуглым. Его представили как Генриха Даникена. О его национальности нельзя было сказать ничего определенного. Аньелли не стал объяснять, какие функции выполняют эти люди в его организации.

После того как хозяин предложил гостям выпить и они приняли это предложение, Аньелли спросил Джорджа:

– Мне называть вас Джорджем или у вас есть другое имя?

– Просто Джордж. Мне не нужна реклама, – улыбнулся великан.

Аньелли оглядел крупную фигуру собеседника:

– Да, пожалуй. Вас трудно не заметить. Вам не кажется, что подобная комплекция усложняет вашу работу?

– Да нет, это скорее преимущество. Я человек миролюбивый и терпеть не могу насилие. А когда у человека такие габариты, как у меня, никто и не пытается давить на него.

Ван Эффен с восхищением подумал, что Джордж – самый изощренный и убедительный лжец из всех, кого ему доводилось знать.

– Кроме того, многие люди, и в особенности те, кто призван стоять на страже порядка, считают, что такое крупное, жизнерадостное и безобидное существо, как я, может прекрасно обойтись и без интеллекта. Это что-то вроде закона природы. Ну, я, конечно, не Эйнштейн, но в пациенты заведений для умственно отсталых пока не гожусь. Однако мы встретились не для того, чтобы обсуждать мои недостатки, не так ли, господин Аньелли? У нас пять вопросов. Что вы хотите? В каком количестве? Когда? Где? Сколько заплатите?

По лицу Аньелли скользнула добродушная улыбка. Она длилась одно мгновение, и только очень внимательный наблюдатель мог бы ее заметить, да и то подумал бы, не показалось ли ему.

– Вы сразу переходите к делу, да, Джордж? Не тратите времени на пустые любезности. Понимаю. Мне и самому это по душе. Как и вы, я не люблю ходить вокруг да около. Как и вы, я считаю себя деловым человеком. – Он достал из кармана листок. – Вот мой список покупок. Достаточно разборчиво?

– Достаточно. – Джордж внимательно просмотрел список. – Учитывая мои ограниченные возможности, я должен подумать. С большинством пунктов все ясно, особенно со взрывчаткой. Управляемые ракеты «земля – земля» – это, надо полагать, противотанковые снаряды, хотя вы об этом не упоминаете. С ракетами «земля – воздух» тоже проблем не будет, так же как и с пластиковыми минами, гранатами и дымовыми шашками.

Он сделал паузу, отпил немного бренди и нахмурился.

– И все же кое-что я не вполне понимаю, и это мне не нравится. Я говорю не о том, что вы, по всей видимости, собираетесь вести небольшую войну, пусть даже оборонительного характера. Это не мое дело. – Джордж протянул список ван Эффену. – Как считаешь?

Ван Эффен потратил на изучение списка не больше времени, чем Джордж.

– Спецификации, – сказал он и вернул список приятелю.

– Совершенно верно. – Джордж окинул строгим взглядом присутствующих и сосредоточил внимание на Аньелли. – Это грозное оружие. Но оно станет еще и крайне опасным, когда попадет в руки тех, кто составлял этот список.

Аньелли тоже посерьезнел. Он явно чувствовал себя неуютно.

– Боюсь, что я не понял.

– В таком случае я вам объясню. Дело в спецификациях, как сказал мой друг Стефан. Вот здесь у вас указана взрывчатка – и никаких спецификаций. Снаряды – то же самое, и это касается снарядов обоих типов. Какой тип взрывателей? Какие детонаторы? А запалы? Тут даже не сказано, электрические или химические, быстродействующие или нет. Ни один взрывник не составил бы вам такого списка. Это сделал какой-то любитель, причем вопиюще некомпетентный. Кто?

Аньелли некоторое время внимательно изучал свою рюмку. Потом сказал:

– Я и есть тот некомпетентный любитель. Но мне ассистировали трое моих товарищей.

– Помоги нам, Боже! – сказал ван Эффен. – Да вам нельзя доверить коробку бенгальских огней! Я хотел бы спросить вас, и не в первый раз: где же ваши взрывники?

Аньелли огорченно улыбнулся и поднял руки.

– Я буду с вами совершенно откровенен, – начал он, и ван Эффен понял, что Аньелли на ходу сочиняет какую-то ложь. – У нас небольшое затруднение. Двоих наших экспертов вызвали по делу, и они вернутся не раньше чем через пару дней. Но мы подумали, что вы, господа, оба специалисты по взрывам и…

– Нет проблем, – сказал Джордж. – Мы понимаем, что вам нужно, и можем дать вам простые инструкции, как пользоваться подобными вещами, чтобы вам не оторвало ваши глупые головы. Ракеты – другое дело. Чтобы их запустить, нужен специально обученный человек.

– Сколько требуется времени на обучение?

– Неделя, может быть, дней десять. – Джордж жутко преувеличивал, но эти четверо были такими профанами в военном деле, что подобное преувеличение могло стать их страховкой. – И я должен сказать, что мы со Стефаном люди не военные, в ракетах понимаем немногим больше вашего.

Аньелли немного помолчал, потом спросил:

– А вы знаете кого-нибудь, кто в них понимает? Я имею в виду человека, который умеет обращаться с ракетами.

– Знаю.

В голосе Джорджа прозвучала легкая нотка нетерпения. Он давал понять, что не может не знать таких людей.

– И кто же это?

Джордж посмотрел на Аньелли с жалостью:

– У него нет имени.

– Но должны же вы его как-то называть?

– Лейтенант.

– Почему?

– Потому что он и есть лейтенант.

– Уволенный, конечно?

– Конечно нет. Уволенный лейтенант для меня бесполезен. Я думал, что вы, господин Аньелли, понимаете, что такие люди, как я, не имеют дела с пешками.

– А, ясно! Это ваш поставщик?

– Господин Аньелли, вы же не настолько наивны, чтобы ожидать от меня ответа на подобный вопрос. Я подумаю, что можно для вас сделать. Куда вам доставить груз?

– Это зависит от того, как скоро вы можете его поставить.

– Завтра к полудню.

– Боже милостивый! – Аньелли недоверчиво посмотрел на Джорджа и улыбнулся. – Кажется, я зашел в нужный магазин. Каким образом вы доставите товар?

– На военном грузовике, конечно.

– Конечно! – Аньелли слегка задумался. – Это немного усложняет дело. Я полагал, что вы доставите товар послезавтра. Не мог бы я позвонить вам завтра и уточнить время и место? И нельзя ли на несколько часов отложить доставку?

– Это можно устроить. – Джордж посмотрел на ван Эффена. – Господин Аньелли может позвонить сюда? Скажем, часов в десять утра?

Ван Эффен кивнул, и Джордж улыбнулся Аньелли.

– Пока не могу вам точно сказать, но ориентировочно все это выльется в десять-двенадцать тысяч долларов. Мы предлагаем самые большие скидки во всей Европе. Оплата в долларах, гульденах или немецких марках. Если требуются какие-либо услуги, стоимость возрастает.

Аньелли встал и улыбнулся. Он снова почувствовал себя уверенно.

– Да, конечно. Цена не кажется мне чрезмерной.

– Один момент, – любезно заметил ван Эффен. – Вы, конечно, понимаете, господин Аньелли, что если я перееду в другой отель и зарегистрируюсь там под другим именем, то вам будет очень и очень нелегко снова нас разыскать?

– Нелегко? Да это может быть просто невозможно! – Аньелли нахмурился. – Но почему вы об этом заговорили?

– Потому что между нами есть взаимное доверие, не так ли?

Аньелли озадаченно посмотрел на лейтенанта:

– Естественно.

– Ну а если оно есть, то отзовите ваших соглядатаев из вестибюля, из ресторана и от черного хода.

– Моих соглядатаев?

По выражению лица Аньелли было ясно, что он нисколько не смущен, но старается выиграть время.

– Если вы этого не сделаете, мы сбросим их в канал, предварительно хорошенько связав, и уедем.

По лицу Аньелли ничего нельзя было прочитать.

– Играете наверняка, да? Пожалуй, вы бы действительно так и поступили. – Он улыбнулся и поднял руку. – Очень хорошо, соглядатаев уберу. Но я не имел в виду ничего дурного.

Когда гости ушли, ван Эффен сказал Джорджу:

– Ты мог бы сделать хорошую карьеру в преступном мире. Правда, теперь уже поздно. Уверен, что, работая против тебя, полковник давно бы уже получил апоплексический удар. Могу поспорить, что Аннелизе и понятия не имеет, какой ты замечательный лжец. Ты поймал Аньелли на крючок, перехитрил его, деморализовал, чуть ли не подчинил себе. Может быть, ты поговоришь сегодня с Васко и предложишь ему работу в качестве лейтенанта нашей армии – конечно, после того как он сделает необходимые изменения в своей внешности? Мы не должны забывать, что у Аньелли была возможность видеть Васко довольно близко.

– Думаю, с этим проблем не будет. – Джордж протянул лейтенанту список Аньелли. – Я бы немало дал, чтобы увидеть лицо полковника, когда он узнает о том, что именно должен приобрести для нас к утру. Ты-то увидишь его не позже чем через час. Тебе не приходит в голову, что Аньелли может заявиться туда вместе с Риорданом и Самуэльсоном?

– Мысль, конечно, интересная, и я об этом думал.

– Ну?

– Что «ну»?

– Он еще спрашивает! Теперь мы знаем, что Аньелли – это Аннеси.

– Скорее, мы уверены в этом на девяносто девять процентов. Не забывай, что я никогда не видел ни тех Аннеси, что мы посадили, ни тех, что удрали.

– Из того, что ты их не знаешь, еще не следует, что они не знают тебя. Братья Аннеси наверняка тебя знают: видели твои фотографии в газетах во время суда и следствия. Как, по-твоему, будет реагировать этот Аньелли, когда поймет, что перед ним не просто ненавистный лейтенант ван Эффен, но лейтенант, чью сестру он держит в какой-то темнице, испытывая на ней последнюю модель пыточных тисков?

– Будет интересно посмотреть на него в этот момент.

– Полковник де Грааф прав, – пробормотал Джордж. – Ты непостижим. Просто какая-то хладнокровная рыба!

– «Твои десять центов помогут убить британского солдата. За такую цену это выгодная сделка, самая выгодная из всех, какие тебе когда-либо приходилось заключать». Так обычно говорят сборщики денег, стучащие оловянными кружками в ирландских барах Соединенных Штатов. Особенно в ирландских барах северо-восточных штатов. И особенно в Нью-Йорке. А в Нью-Йорке – в Квинсе, в районе, где плотность ирландского населения наивысшая. Десять центов. Это все, о чем они просят. И конечно, сборщики стучат этими кружками во время «ирландских вечеров», ирландских лотерей, ирландских танцев и прочих ирландских мероприятий. Если вы никогда не слышали о благотворительных организациях, которые собирают деньги на оружие, – благотворительными они называют себя сами, – то вы, вероятно, живете в другом веке или сунули голову в песок. Эти люди утверждают, что миллионы долларов, которые они собрали за все эти годы, пошли на поддержку вдов и сирот членов ИРА, убитых подлыми британцами. Поддержка вдов и сирот! Основатель одной из таких организаций однажды проговорился. Он сказал: «Чем больше британских солдат возвращается домой в гробах, тем лучше». Джек Линч, бывший ирландский премьер, признал, что собранные этими организациями деньги предназначались только для одного: чтобы создавать вдов и сирот. Британских вдов и сирот.

Риордан, неестественно высокий и неестественно худой мужчина с черными волосами и темным загаром, был одет в черный плащ, доходивший ему чуть ли не до щиколоток. Плащ только подчеркивал необычную угловатость этого человека. Сейчас он стоял, глядя на собравшихся, и дрожал от ярости, сжимая кулаки. Ярость его была ненаигранной, а ее мощь поражала.

– Видит Бог, деньги в подобные организации поступают от честных, богобоязненных и очень религиозных католиков, которым кажется, что они дают их на достойное дело, в то время как эти деньги идут людям, перед которыми многие убийцы – просто невинные детки из детского сада. Эти деньги попадают прямо в руки преданным членам ИРА. Часть денег идет на покупку оружия на черном рынке в самом Нью-Йорке. Подобные сделки обычно заключаются в полуразрушенных зданиях или в пустых гаражах, главным образом ночью. Почти всегда это происходит в Бронксе, Квинсе, Бруклине. В прекрасном городе Нью-Йорке купить оружие совсем не трудно. – Риордан буквально бросал эти пропитанные горечью слова в лица собравшимся. – Остальные деньги используются действительными членами ИРА, которые открыто ездят в южные штаты или на Средний Запад, где не существует лицензий на ношение оружия. Но откуда бы ни поступало оружие, все оно проходит через Нью-Джерси или Бруклин при содействии профсоюзов портовых грузчиков. Таможня Соединенных Штатов смотрит на это сквозь пальцы. Многие из таможенников – ирландцы в первом или втором поколении. Они чувствуют себя родными братьями убийц из ИРА. Деятельность таможни контролируется казначейством Соединенных Штатов, поэтому логично предположить, что торговцы оружием действуют с ведома правительства, если не при его содействии. Все знают, что в конгрессе очень сильно влияние ирландцев.

– Одну минутку, господин Риордан, если можно, – прервал оратора Аарон Виеринга, министр обороны.

Это был крупный, краснолицый, голубоглазый и очень спокойный человек. Его очень уважали в Голландии, и несколько лет назад он вполне мог бы стать премьер-министром, если бы не один его серьезный недостаток, совершенно непростительный для политика: Виеринга был абсолютно неподкупен.

– Мы все понимаем, что вы очень сердитый человек. Мы тоже не с луны свалились, и, смею сказать, все здесь присутствующие понимают, что ваша ярость вполне справедлива. Я не могу согласиться с вашей оценкой Вашингтона и конгресса, но это в данных обстоятельствах не так важно. Ваше мнение, как это следует из всего вами изложенного, не имеет непосредственного отношения к обсуждаемому вопросу. Зато представляет интерес вопрос, почему ваша ярость сосредоточилась на нашей несчастной стране и на городе Амстердаме. Пока что я не вижу для этого никаких оснований. Но вы, я надеюсь, нас просветите. Ничто из того, что вы сказали, не оправдывает вашу попытку шантажировать нас и заставить быть посредником между вами и британским правительством. Я понимаю, что у вас могут быть очень серьезные основания желать вывода британских войск из Северной Ирландии, но я совершенно не представляю, каким образом, по-вашему, мы сможем убедить британское правительство согласиться на ваши абсурдные требования. Я не вижу причин, по которым они могли бы уступить.

– Такие причины существуют. И эти причины – сугубо гуманные. Они являются таковыми и для вас, и для них.

– Вы имеете в виду, что наше уважаемое правительство не позволит, чтобы Нидерланды были затоплены и многие тысячи – возможно, сотни тысяч – наших людей утонули? Но прежде чем рассмотреть такую возможность, ответьте, пожалуйста, на один вопрос. Почему именно мы? Неужели потому, что в связи с нашим специфическим географическим положением мы особенно уязвимы перед угрозой геноцида?

– Вы были избраны потому, что Амстердам является важнейшим центром торговли оружием. Уже многие годы это главный центр торговли оружием, а также героином в Северной Европе. Это все знают. Наличие такой торговли говорит о сильнейшей коррупции правительства и органов, предназначенных следить за соблюдением закона.

Возмущенный Виеринга хотел прервать Риордана, но тот жестом приказал ему молчать.

– Конечно, есть и другие города, участвующие в торговле оружием, например Антверпен. Но по сравнению с Амстердамом там эта деятельность происходит в гораздо меньших масштабах.

На этот раз господин Виеринга не дал себя остановить. Он почти прокричал, что было совершенно не похоже на него:

– Просто вы решили, что затопить Бельгию у вас не получится!

Риордан продолжал говорить, словно ничего не слышал:

– Конечно, не все оружие, направляющееся в Северную Ирландию, проходит через Амстердам. Часть его поступает RAF. Другая идет…

– RAF! – Это был, конечно же, Бернард Дессенс, министр юстиции, почти никогда не вникавший в смысл дискуссий. – Вы намекаете, что британские военно-воздушные силы снабжаются…^[13]

– Успокойтесь, вы, идиот, – прервал его Риордан, которого вывела из себя эта словесная перепалка. – Я имею в виду «Фракцию Красной армии» – наследницу кровавой «банды Баадера-Майнхоф», прославившейся своими злодеяниями в начале семидесятых. Часть оружия направляется преступным группировкам мафиозного толка в Западной Германии. Но основная масса оружия идет в Северную Ирландию. Вы знаете, какова обстановка в Северной Ирландии, господин министр?

Никто не попытался проследить за его взглядом, чтобы понять, к какому министру он обращается: к министру юстиции или к министру обороны.

– Вы можете себе представить те бесчеловечные условия, в которых там живут люди, те ужасные пытки, которые практикуют организации типа ИРА, то смертоносное безумие, которое царит там вот уже четырнадцать лет? Страной правит страх, он разрывает страну на части. Северной Ирландией никогда не будут совместно управлять представители двух общин, протестантов и католиков, потому что они разделены религией и, в меньшей степени, национальностью. Там на небольшой территории живет полтора миллиона человек, но, несмотря на все их разногласия, девяносто девять целых и девять десятых процента из них никогда никому не причинили зла. Все эти люди едины в одном: они ненавидят терроризм и хотят жить в мире. Но это желание при существующих обстоятельствах не может быть реализовано. Обычные политики, со всеми их недостатками и слабостями, продолжают соблюдать соглашения. В Ольстере подобные политики – вымирающий вид. Умеренности больше нет. К власти пришли демагоги и преступники. Страной правит горстка сумасшедших убийц.

Риордан впервые сделал паузу, главным образом для того, чтобы перевести дух, но никто не попытался воспользоваться ею, чтобы перехватить инициативу.

– Однако убийцам, даже сумасшедшим, нужно оружие, верно? – продолжал Риордан. – И это оружие им поставляется по морю из Амстердама. Очень часто, хотя и не всегда, его перевозят вместе с другими грузами. Разумеется, оружие находится в опечатанных контейнерах, и если амстердамская таможня этого не знает, то ваши таможенники – самые худшие и самые слепые, а может быть, самые продажные и алчные во всей Европе. В девяти случаях из десяти суда разгружаются в Дублине. Не могу сказать, как именно контейнеры с оружием проходят через дублинскую таможню, – я этого не знаю. Вряд ли речь может идти о сговоре, иначе четыре года назад таможня не сумела бы задержать партию нелегально переправленного оружия стоимостью в несколько миллионов долларов, которое предназначалось для ИРА. Но большая часть оружия благополучно проходит через таможню. Из Дублина контейнеры направляются под видом различных товаров, но чаще всего под видом товаров для дома. Грузовики везут эти контейнеры на склад в графстве Монахан, а оттуда – в садовый питомник в графстве Лаут. Не спрашивайте меня, откуда я это знаю, но этого трудно не знать. Местные жители об этом прекрасно осведомлены, но стараются не болтать. Из Лаута оружие переправляют в Северную Ирландию. И не контрабандой по ночам, не головорезами из ИРА. Его везут днем в машинах, которыми управляют женщины, главным образом молодые, окруженные смеющимися детьми. Все имеет совершенно невинный вид. Автоматический пистолет, приобретенный на Среднем Западе США, проделывает очень долгий путь, пока не попадет в руки какого-нибудь маньяка-убийцы, притаившегося в темной улочке Белфаста или Лондондерри. Долгий путь, очень долгий. Но на этом долгом пути есть одна важная точка – это Амстердам. Так мы с вами вернулись к Амстердаму.

Риордан сел.

Наступившее молчание было прервано не сразу. В роскошной гостиной Дессенса находилось всего восемь человек. Риордана сопровождали трое: Самуэльсон, которого полковник уже описывал ван Эффену, О’Брайен, который приходил в «Трианон», и Аньелли, появление которого на этой встрече предсказал Джордж. Вероятно, Самуэльсон и О’Брайен считали, что не могут добавить ничего существенного к словам Риордана. Аньелли же только сейчас начал обретать дар речи. Когда он вошел в комнату и увидел сидящего там ван Эффена (который к тому времени привел свою внешность в нормальный вид, тщательно загримировав новые «шрамы»), глаза Аньелли расширились, рот раскрылся, а щеки покрыла заметная бледность. Почти наверняка ван Эффен был единственным, кто заметил, как Аньелли на мгновение переменился в лице при виде его. Но ведь ван Эффен был и тем единственным, кто этого ожидал.

По другую сторону стола переговоров сидели два министра, де Грааф и ван Эффен. Они тоже заговорили не сразу, и для этого у них были две серьезные причины: трудно было немедленно найти подходящие слова, а кроме того, каждый из четверых в душе признавал, что Риордан изложил свою точку зрения довольно логично и убедительно, хотя его требования и были абсурдными. Наконец Аарон Виеринга, окинув взглядом трех своих товарищей, нарушил молчание:

– Прежде чем я начну говорить, не хочет ли кто-нибудь прокомментировать сказанное?

– Я хочу, – сказал ван Эффен.

– Мы слушаем вас, лейтенант.

– Как ни удивительно, господин Риордан кое о чем умолчал. Он не сказал, почему он хочет избавить Северную Ирландию от британского влияния. Если уж мы ведем переговоры по такому вопросу, то мы имеем право знать его мотивы и его намерения. Возможно, его намерения окажутся столь ужасными и отвратительными, что мы предпочтем скорее затопить страну, чем пойти навстречу его желаниям. Разумеется, у нас нет оснований считать, что господин Риордан скажет нам правду.

– Вы хорошо это подметили, – сказал Виеринга. – Итак, господин Риордан?

– Нет смысла клясться в том, что я говорю правду, потому что то же самое мог бы сказать и любой лжец. – Риордан снова встал. Видимо, стоя ему было легче говорить. – Я уже упоминал о подавляющем большинстве добрых, порядочных людей в раздираемой войной стране и о маньяках-убийцах, составляющих десятую долю процента. Наша цель – исключить эту десятую долю процента и дать возможность жителям Ольстера самим решать свою судьбу в атмосфере мира и спокойствия.

– Какой смысл вы вкладываете в слово «исключить»? – осторожно спросил Виеринга.

– Мы истребим злодеев с обеих сторон. Мы вырежем раковую опухоль. Это достаточно ясно для вас?

Риордан снова сел.

– Цель достойная, – сказал ван Эффен, не пытаясь скрыть презрительного недоверия в голосе. – Цель благородная и гуманная – предоставить ирландцам возможность самим решать свою судьбу. Но это утверждение совершенно не сочетается с вашим же заявлением о том, что Северной Ирландией никогда не будут править представители двух общин. Вам не приходило в голову, что если бы в этом кресле сидел самый отъявленный из руководителей ИРА, то он говорил бы то же самое, что сейчас говорите вы? ИРА стремится к той же самой цели, что и вы: любой ценой вывести из Северной Ирландии британские войска. Каковы у нас гарантии, что вы не являетесь руководителем ИРА?

– Никаких. – На этот раз Риордан не поднялся с места, и голос его был удивительно спокоен. – Больше я ничего не в состоянии сделать. Если вы не понимаете, что я ненавижу ИРА и ее цели, вы, должно быть, слепы. Мне настолько отвратительно подобное предположение, что я даже не нахожу слов, чтобы его опровергнуть.

Наступила новая пауза, длиннее предыдущей. Молчание снова нарушил Виеринга:

– Полагаю, такая ситуация называется тупиком.

– Можно считать это тупиком, – сказал Риордан, не поднимаясь с места: время речей, очевидно, прошло. – Но есть несколько факторов, которые помогут преодолеть этот тупик. Например, Восточный Флеволанд. А также Леуварден, Северо-Восточный польдер, Виерингермер, Пюттен, Петтен, Схаувен, Валхерен и другие. Кстати, упоминал ли я, что мы заминировали королевский дворец?

– Дворец? – переспросил Виеринга, который не выглядел особенно потрясенным.

– Сегодня была только маленькая демонстрация, просто чтобы показать, как легко проникнуть сквозь вашу хваленую систему безопасности.

– Не тратьте лишних слов, Риордан, – резко сказал Виеринга, на этот раз обойдясь без «господина». – Время для угроз миновало. Остались только соображения морального порядка.

– Пятьдесят на пятьдесят, – сказал ван Эффен.

Несколько мгновений Виеринга смотрел на лейтенанта, потом кивнул:

– Я тоже так думаю. Спасибо, лейтенант. Трудно решиться затопить страну, положившись на жребий. – Министр взглянул на Риордана. – В моей власти принять решение. Я позвоню британскому послу. Он позвонит в Министерство иностранных дел в Лондоне. Мы сделаем заявление по радио, где суть дела будет изложена с необходимой осторожностью. Это я могу обещать. Результат переговоров я предсказать не берусь и повлиять на него не могу. Это понятно?

– Это понятно. Благодарю вас, министр. – В голосе Риордана не было намека на триумф, в нем даже не чувствовалось удовлетворения. Он встал. – В Европе ваша честность вошла в поговорку. Я доволен. Спокойной ночи, господа.

Ответного пожелания не последовало.

После ухода Риордана и его спутников все молча ждали, пока Виеринга закончит говорить по телефону. Наконец он положил трубку, отпил из своей рюмки, улыбнулся и сказал:

– Кто хочет высказаться, господа?

Он был удивительно спокоен.

– Все это отвратительно, возмутительно, ужасно! – громко заявил Дессенс. Сейчас, когда пора действий и принятия решений миновала, он кипел от ярости. – Доброе, честное имя Нидерландов вываляно в грязи!

– По-вашему, лучше утопить в воде граждан Нидерландов? – спросил Виеринга. – Что скажете вы, полковник?

– Вам пришлось учитывать, какова вероятность того или иного события. Ваше решение было не просто правильным – оно было единственно возможным.

– Спасибо, полковник. Вы, лейтенант?

– Что тут добавишь, господин министр?

– Честно говоря, не знаю. Но, по словам полковника – и это, должен сказать, самое интересное признание с его стороны, – вы ближе к этим негодяям, чем кто-либо другой в Амстердаме. Слово «ближе» я использовал не в укор вам.

– Благодарю вас. Я на это и надеялся.

– Вы не слишком откровенны, лейтенант.

– Чувствую некоторую неуверенность, господин министр. Я старший лейтенант-детектив Амстердама, но в этом избранном обществе я младший по званию. Так насчет чего я должен быть откровенным, господин министр?

Виеринга устремил взгляд в потолок и неожиданно сказал:

– Мне пришлось сегодня принять очень важное решение. – Он снова посмотрел на лейтенанта. – Вы верите Риордану?

Ван Эффен взял свою рюмку и какое-то время ее рассматривал, что-то обдумывая. Наконец он сказал:

– Можно выделить четыре момента, касающихся Риордана. В первых двух я уверен. О третьем не знаю – верить или не верить. Четвертому я определенно не верю.

– А! Отсюда ваше загадочное замечание «пятьдесят на пятьдесят»?

– Должно быть. Во-первых, я верю, что Риордан не из ИРА.

– В самом деле, лейтенант? Тогда зачем вы его задирали?

– Хотел получить подтверждение. Но я знал об этом еще раньше. Вся его речь – это яростное отрицание ИРА и ее методов. Нужно быть выдающимся актером, чтобы изобразить такую ненависть в голосе. Но надо быть поистине гениальным актером, чтобы заставить биться пульс на горле так, как это было у него.

– Я этого не заметил, – сказал Виеринга. Он посмотрел на де Граафа и Дессенса. – А кто-нибудь из вас, господа…

Он осекся, так как они отрицательно закачали головами.

– Второе, – продолжил ван Эффен. – Я уверен, что Риордан не руководитель. Он не является движущей силой своей организации, ее лидером. Почему я в этом уверен? У меня нет никаких доказательств. Но он слишком яростный, слишком неуравновешенный, слишком непредсказуемый для генерала.

– Вы бы не стали сражаться под его руководством? – с веселым любопытством спросил Виеринга.

– Нет. Руководитель у них кто-то другой. И это определенно не Аньелли. Я бы также исключил О’Брайена – на нем просто написано, что он всего лишь старшина. Насчет Самуэльсона у меня нет уверенности. Он для меня загадка, тайна. Но его присутствие совершенно необъяснимо, а когда чье-то присутствие необъяснимо, то, скорее всего, объяснение окажется очень длинным. Третье. Я не знаю, верить или не верить истории Риордана о Северной Ирландии. Он сказал, что их цель – избавиться от чудовищ. Мне кажется, что в этот момент Риордан говорил искренне. Как я уже сказал, вряд ли этот человек такой уж хороший актер.

Ван Эффен коротко вздохнул, покачал головой и отпил немного бренди.

– Я понимаю, что все это довольно запутанно, господа. Но позвольте мне продолжить. Я полагаю, что этот человек верит в то, о чем говорит, но это вовсе не значит, что то, во что он верит, правильно. Это одна из причин считать, что Риордан – не ключевая фигура. Таких причин две. Он попался на явном противоречии, но прикинулся, что даже не подозревает о его существовании. Тогда получается, что он не знает, что в Северной Ирландии существуют фанатики трех типов: экстремисты-протестанты, экстремисты-католики и посредники. Считаю, что Риордан относится именно к последним. Посредники – самые безответственные, самые опасные из всех фанатиков. Чтобы добиться разрешения проблемы, они готовы утопить миллион человек. Можно себе представить, как они собираются решать проблему Ольстера. Нет. Позвольте мне выразиться иначе: я не могу этого представить.

– То же самое приходило в голову и мне, – медленно произнес Виеринга. – Та же мысль. Но не так хорошо сформулированная. – Он улыбнулся. – Что ж, на этом можно было бы поставить точку, но… вы упомянули, что есть что-то, чему вы не верите.

– Да, господин министр. Я не верю его угрозам. То есть его угрозам сделать что-то в самое ближайшее время. Его угрозы на перспективу – это другое дело. Но то, на что он намекал сегодня, за исключением Лелистада в Восточном Флеволанде, – это все блеф. И особенно его угроза разрушить дворец.

– Когда вы так говорите, лейтенант, – сказал Виеринга, – будь я проклят, если не поверю вам. Но почему вы так говорите?

– Потому что я не верю, что люди из FFF заложили во дворце взрывчатку. Они были озабочены только одним: чтобы взрыв, прогремевший во дворце сегодня вечером, был слышен как можно дальше. Аньелли и его приспешники хотели убедить вас в том, что в состоянии осуществить свои угрозы.

Виеринга был озадачен:

– Такое впечатление, что вы убеждены в этом.

– Абсолютно убежден.

– Но откуда такая уверенность?

– У меня есть информация из этой организации.

Виеринга недоверчиво посмотрел на лейтенанта, но ничего не сказал. Другое дело Дессенс. Он весь вечер не понимал, что происходит, а теперь наконец ощутил почву под ногами и решил, что пришло время заявить о себе.

– Каковы источники вашей информации, лейтенант?

– Они конфиденциальны.

– Конфиденциальны! – Дессенс и сам не знал, что вызвало его гнев: то, что лейтенант опустил обращение «господин министр», или что-то другое. – Конфиденциальны!

– Я должен быть осторожен, господин министр, вот и все. Я не хочу раскрывать мои источники, потому что подобная информация может вызвать бурную реакцию и ненужное замешательство. Вы, конечно, понимаете, что это обычные методы работы полиции и едва ли стоит о них говорить. Почему вы не хотите поверить мне на слово?

– Обычные методы! Поверить на слово! – Покрытое пятнами лицо Дессенса мгновенно побагровело. – Вы… Вы просто заносчивы! – Министр с трудом сдерживался. Казалось, его вот-вот хватит удар. – Я вынужден напомнить вам, лейтенант, – он сделал акцент на слове «лейтенант», – что я министр юстиции! – Последние слова также были произнесены с ударением. – В то время как вы всего лишь младший офицер полиции, которой я лично…

– Это неверно, господин министр. – Голос де Граафа был бесстрастным. – Ван Эффен – старший офицер полиции, второй человек после меня…

– Не вмешивайтесь, де Грааф! – Дессенс старался говорить спокойно, но ему это не удавалось. – Ван Эффен! Вы меня слышите?

– Я вас слышу, – сказал лейтенант и после паузы добавил: – Господин министр. Я знаю, о чем я говорю, потому что это я разместил взрывчатку в подвале королевского дворца.

– Что?! Что?! – Лицо Дессенса стало темно-багровым. – Всемилостивый Боже! Я этому не верю! Я не верю своим ушам!

Он чуть не выскочил из кресла.

– Напрасно, господин министр. Именно я нажал кнопку, инициируя взрыв.

Дессенс не мог выговорить ни слова. Угроза безопасности королевской семьи повергла его в парализующий ужас. Ван Эффен снова занялся бренди, не пытаясь скрыть свое мнение о министре юстиции, написанное на его лице.

– Арестуйте этого человека, де Грааф! – закричал Дессенс. – Немедленно!

– На каком основании, господин министр?

– На каком основании? Вы что, тоже сошли с ума? По обвинению в измене!

– Да, господин министр. Тут возникают кое-какие проблемы.

– Какие проблемы? Это ваш долг!

– Но проблемы остаются. Я шеф полиции этого города. Все остальные полицейские – мои подчиненные. – В голосе полковника зазвучал подлинный аристократизм. – Никто в Амстердаме не имеет власти меня арестовать.

Дессенс уставился на де Граафа, и гнев его постепенно уступил место смущению. Он покачал головой и ничего не сказал.

– Я имею в виду, господин министр, что если ван Эффен будет арестован по обвинению в измене, то вам придется арестовать и меня, потому что я не меньший предатель, чем он. – Де Грааф немного подумал. – Даже, наверное, больший. В конце концов, я его начальник. Я санкционировал его действия и одобряю их.

Видимо, давая Дессенсу время осознать услышанное, полковник повернулся к ван Эффену и сказал:

– Ты забыл мне сообщить, что лично произвел взрыв.

Ван Эффен, извиняясь, пожал плечами:

– Вы же понимаете, как это вышло.

– Понимаю, – тяжело вздохнул полковник. – У тебя слишком много других забот. Кажется, ты мне это уже говорил.

– Вы вышли за рамки закона?

В невозмутимом голосе Виеринга не было упрека, он просто спрашивал.

– Нет, господин министр. Напротив, мы делали и делаем все, что в наших силах, чтобы соблюсти закон. Нам, точнее, лейтенанту ван Эффену удалось проникнуть в очень опасную банду, в подразделение FFF. Это не просто опасно, это почти самоубийство. Но лейтенант убедил меня, и я очень неохотно согласился. Это действительно наша последняя надежда, наша единственная надежда.

Дессенс, словно в тумане, смотрел на двух полицейских. Постепенно он пришел в себя и понемногу начал соображать.

– Как это может быть? Ведь каждый преступник в Амстердаме знает ван Эффена в лицо!

Он уже забыл, что несколько минут назад считал ван Эффена много ниже себя.

– Это так. Но в банду проник не тот ван Эффен, которого вы видите перед собой. Его внешность, голос, вся его личность претерпели серьезные изменения. Могу поспорить на свою пенсию, что никто из вас не узнал бы лейтенанта в Стефане Данилове – под этим псевдонимом его знают в банде. – Де Граафу следовало бы поспорить на что-нибудь другое: он был так богат, что пенсия не много для него значила. – Похоже, что FFF приняла Стефана Данилова в свои ряды. Мне кажется совершенно невероятным, что у него это получилось. В противном случае городу Амстердаму уже сейчас мог потребоваться новый детектив-лейтенант. А также новый шеф полиции, потому что мне, конечно, пришлось бы уйти в отставку. Последнее, с точки зрения лейтенанта, уж совсем пустяк. Но Нидерландам пришлось бы подыскать и нового министра юстиции, потому что вы, господин Дессенс, также расстались бы со своим постом. Только господин Виеринга остался бы на своем месте.

Дессенс был поражен.

– Я не говорил, что я как-то с этим связан.

Виеринга ласково взял его за плечо:

– Бернард, позволь сказать тебе пару слов наедине.

Они отошли в дальний конец гостиной, размеры которой позволяли присутствующим не мешать друг другу, и начали тихо разговаривать о чем-то. Казалось, больше говорил Виеринга.

Ван Эффен спросил:

– Как вы думаете, что за важные дела обсуждают наши уважаемые министры?

Де Грааф забыл упрекнуть лейтенанта за непочтительное отношение к членам правительства.

– Об этом нетрудно догадаться. Господин Виеринга объясняет господину Дессенсу принципы выбора Хобсона^[14]. Если Дессенс не сможет их усвоить, Нидерландам придется искать себе нового министра юстиции. Если бы Дессенс не заставил тебя поделиться конфиденциальной информацией, он не был бы теперь в столь сложном положении. Как гласит пословица, сам себе вырыл яму. – Казалось, полковника позабавила эта мысль. Он удобно устроился в кресле, вздохнул и потянулся за бутылкой бренди. – Ну, благодарение Богу, на сегодня, кажется, все.

Ван Эффен благоразумно не стал мешать полковнику, подождал, пока тот нальет себе бренди и выпьет, и только потом достал список Аньелли.

– Боюсь, не совсем. Чуть-чуть еще осталось.

Де Грааф с непроницаемым лицом просмотрел список, потом прочитал его еще раз. Губы его беззвучно двигались. Наконец полковник пробормотал:

– Да, совсем чуть-чуть!

В этот момент вернулись Виеринга и Дессенс. Виеринга был, как всегда, невозмутим. Дессенс походил на христианина, которого римляне впервые вывели на арену со львами. Виеринга спросил:

– О каком «чуть-чуть» вы говорите?

– Вот об этом. – И де Грааф протянул ему список, а сам прикрыл глаза рукой, словно ему было невыносимо видеть реакцию министра.

Виеринга прочитал:

– Взрывчатка. Детонаторы. Взрыватели. Гранаты. Ракеты «земля – земля». Ракеты «земля – воздух». – Он посмотрел на ван Эффена внимательно, но без каких-либо признаков замешательства. – Что это?

– Список покупок. Я собирался попросить полковника приобрести все это для меня.

Дессенс, который принял ту же позу, что и де Грааф, издал легкий стон.

– А раз вы министр обороны, то полковник так или иначе должен был бы обратиться к вам. Кроме того, я хотел бы одолжить военный грузовик. Если мне немножко повезет, я его верну.

Виеринга посмотрел на лейтенанта, потом на список, потом снова на лейтенанта.

– Судя по вашему списку, грузовик вам будет просто необходим. Все это я могу получить без особого труда. Я много слышал о вас, лейтенант. Многое узнал сегодня. Я не сомневаюсь в вашем здравомыслии. Надеюсь, вы простите мое праздное любопытство, но мне хотелось бы знать, зачем вам все это понадобилось?

– Судя по всему, FFF не хватает взрывчатки и оружия, поэтому я пообещал достать для них все необходимое.

– Конечно, – сказал Виеринга. – Конечно.

Министра обороны было трудно чем-нибудь поразить. Если он и был удивлен, это не отразилось на его лице. По глазам де Граафа и Дессенса тоже ничего нельзя было сказать, но это только потому, что они все еще прикрывали глаза руками, защищаясь от кошмарной реальности внешнего мира.

– Кроме того, FFF не хватает взрывников, так что я предложил им свои услуги.

– Вы разбираетесь в этом деле?

Де Грааф неохотно убрал руку от лица:

– Лейтенант очень многое знает о взрывах. Он также специалист по обезвреживанию бомб. Как бы мне хотелось, чтобы наша проблема была совсем простенькой – вроде обезвреживания пятисоткилограммовой бомбы с часовым механизмом!

– Кстати, господин полковник, я также нанял Джорджа и Васко. Джордж большой дока по части взрывов, а Васко учили запускать ракеты. Как вы понимаете, у меня просто не было времени посоветоваться с вами по этому поводу.

– Не можешь же ты думать обо всем на свете! – мрачно заметил полковник.

Он очень удивился, обнаружив, что его рюмка уже пуста, и решил снова ее наполнить.

– Нет ничего незаконного в привлечении этих людей, господин Виеринга, – сказал ван Эффен. – Они оба сержанты полиции и оба вызвались добровольно. И Джордж, и Васко знают о возможной опасности. С взрывчаткой нам ничего не сделать, но что касается ракет… Я был бы вам очень признателен, если бы вы смогли их обезвредить.

Де Грааф поставил рюмку:

– Я присоединяюсь к этому пожеланию.

Голос его прозвучал совершенно безжизненно.

Виеринга спросил:

– Еще раз простите меня за праздное любопытство, но почему вы и ваши друзья идете на такой риск?

– Риск просчитан, господин министр. Во всяком случае, я на это надеюсь. А причина проста. Как уже сказал полковник, нам удалось проникнуть в FFF. Нет, это не совсем точно. Мы были приняты – во всяком случае, нам дали понять, что мы приняты как внештатные сотрудники. Мы находимся на периферии огромной паучьей сети и не знаем, где находится паук. Но если нам удастся доставить упомянутый груз, мы это узнаем. Вряд ли FFF оставит ракеты в камере хранения центрального вокзала.

– Ваша логика безупречна, ван Эффен. Просто безупречна. За исключением одной крошечной ошибочки.

– Какой?

– Паук может с вами расправиться. Ваш план безумный, совершенно безумный. И именно поэтому все может получиться. Мне бы очень хотелось узнать, где и когда вы все это с ними обсудили.

– Часа полтора назад мы выпили по рюмочке с Аньелли и его людьми.

Впервые непоколебимое спокойствие Виеринги дало трещину.

– С Аньелли? Вы выпили с Аньелли, с тем самым, что только что ушел отсюда?

– Для него я был Стефаном Даниловым. Ну, думаю, что у меня все. С вашего позволения, мне пора идти. На сегодняшнюю ночь дан интересный прогноз погоды. Говорят, что в ближайшие сорок восемь часов уровень воды может превзойти уровень февраля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Так что двое суток – это время, которое невольно дает нам FFF. Времени на переговоры с правительством Великобритании остается совсем мало. Вы помните, я говорил, что не верю Риордану, утверждавшему, что он может немедленно осуществить свои угрозы. Но его угрозы относительно более отдаленного будущего вполне реальны. Я уверен, что затопление страны действительно подготовлено. Еще один момент, господин полковник. Риордан сомневается в честности нашей таможни. Это чушь, я это знаю. И вы это знаете. Но весь мир этого не знает. Я уверен, что передача оружия происходит в заливах Эйсселмер или Ваддензе или же в открытом море. Этим должны заняться военно-морские силы. Видит Бог, мы и так уже печально знамениты как место транзита оружия. Хотел бы я знать, что будет, когда все это кончится. – Ван Эффен улыбнулся. – И все же это работа не для младшего офицера полиции: такие вопросы могут решать только министры обороны и юстиции. Спокойной ночи, господа.

– Одну минуту, Питер, одну минуту! – Де Грааф и не пытался скрыть своей обеспокоенности. – Мы можем тебе хоть чем-то помочь?

– Да, господин полковник. Вы мне поможете, если не будете ничего предпринимать. Абсолютно ничего. Любая попытка нам помочь, скорее всего, уложит нас в гроб. Эти люди из FFF – умные, опытные преступники. Не устраивайте слежки за грузовиком, даже если вам покажется, что вы сможете сделать это очень умно и осторожно. Никаких вертолетов. Никаких ребяческих выходок вроде «жучков» в грузовике. Если преступники не совсем идиоты, они в первую очередь попытаются их отыскать. Так что ничего, ничего не делайте.

– Мы вас поняли, – сухо сказал Виеринга. – Ничего не делать. – Голос его слегка изменился. – Но из того, что вы сказали, следует, что страховое агентство Ллойда не стало бы вас страховать. Идите же. Я только хочу в последний раз спросить: почему?

– Вы же слышали, что сказал господин Дессенс: доброе имя Нидерландов вываляно в грязи. Стране угрожает затопление. Мы не можем этого допустить, верно?

– А ваша сестра?

– Что насчет моей сестры?

– Полковник рассказал мне. Один Бог знает, как вы вообще в состоянии работать. Я бы не смог. Похищена!

– Это все взаимосвязано.

– Не хотел бы я быть на месте несчастного человека, который ее похитил, в тот момент, когда вы его найдете.

– Вы уже встречались с этим несчастным человеком.

– Что?! – Виеринга второй раз за вечер потерял самообладание, но быстро пришел в себя. – Когда?

– Сегодня вечером.

– Где?

– Здесь. Это Аньелли.

– Аньелли!

– Мне что, нужно было понаделать в нем дырок? Это не по закону. Я полицейский и должен соблюдать закон. Я давал клятву.

Лейтенант ушел. Виеринга сказал, обращаясь к де Граафу:

– Я начинаю верить некоторым историям о ван Эффене. А истории эти не слишком приятные. Господи, Артур, это же его сестра! У него в жилах не кровь, нет. Лед.

– Да, господин министр. Будем надеяться, что Аньелли ничего не сделал с Жюли.

– Что вы хотите этим сказать?

– В противном случае Аньелли уже труп. Да, конечно, ван Эффен клялся соблюдать закон – но только при свидетелях.

Виеринга пристально посмотрел на полковника, потом медленно кивнул и потянулся за рюмкой.

Глава 8

В февральский полдень на улицах Амстердама всегда темно, как в сумерках. А в этот конкретный февральский полдень улицы города к тому же словно вымерли. Ледяной северный ветер нагнал густые темные облака, которым не было ни конца ни края. На улицы обрушился проливной дождь. Видимость была не больше нескольких метров. Жители предпочитали не покидать своих жилищ.

Ван Эффен, Джордж и Васко были одними из немногих, кто собрался выйти наружу. Они стояли в вестибюле отеля «Трианон», отделенные от сплошных потоков воды стеклянной стенкой. Ван Эффен критически оглядел Васко.

– Неплохо, Васко, совсем неплохо. Если бы я не знал, что это ты, я бы тебя не узнал. Ты совершенно спокойно мог бы пройти мимо меня на улице, а я бы даже не посмотрел в твою сторону. Но не забывай, что у Ромеро Аньелли была возможность видеть тебя в «Охотничьем роге» с очень близкого расстояния. С другой стороны, в тот раз на тебе была такая броская одежда, что он вряд ли долго рассматривал твое лицо. Это тебе поможет.

И действительно, Васко сильно преобразился. Длинные светлые волосы, которые раньше доходили ему до плеч и торчали во все стороны, теперь были аккуратно, даже строго подстрижены. Слева появился идеальный пробор. Волосы стали черными, брови тоже. У него также появились черные усы безупречной формы. Все это прекрасно сочеталось с его темным загаром. Все используемые Васко краски не боялись воды. Он был воплощением женской мечты, о чем мечтает каждый молодой армейский офицер. Рубашка, галстук, костюм, плащ с поясом – все было в безукоризненном состоянии.

– Тебя можно использовать в армейской рекламе, – заметил Джордж. – Знаешь, на таких плакатах обычно пишут: «Ты нужен своей стране».

Джордж остался самим собой. Маскировка для него была невозможна.

– А вот голос… – сказал ван Эффен. – Аньелли меня не беспокоит, ты с ним не так много разговаривал. Но Аннемари… Не знаю, насколько она хорошая актриса и сумеет ли справиться со своими чувствами. Больше похоже на то, что она кинется к тебе на шею с криком: «Мой спаситель!»

– Я основательно простыл, – прохрипел Васко. – Горло у меня сейчас как наждачная бумага. – Потом мрачно добавил уже нормальным голосом: – В такую жуткую погоду трудно не простыть. Так или иначе, но мой персонаж – сильная личность, он молчалив. Я стану говорить как можно меньше.

– А я, – подхватил Джордж, – отойду в тень, пока вы не предупредите дам, если они действительно там будут, о моем присутствии. Но поторопитесь.

– Мы сделаем это как можно быстрее, Джордж, – пообещал ван Эффен. – Мы понимаем, как трудно тебе долго находиться в тени. Что же касается дам, то я не сомневаюсь, что они там, куда мы направляемся. – Он раскрыл газету, которая была у него в руках. – Какой смысл иметь козыри, если ими не пользоваться?

Последнее заявление FFF было очень простым и коротким. Злоумышленники сообщали, что сейчас у них в руках две молодые женщины. Одна из них – дочь крупнейшего голландского промышленника. Вторая – сестра старшего офицера полиции. В заявлении не использовались слова «похищение» или «похищенные». Все остальное было названо своими именами. FFF сообщила, что ими были направлены соболезнования отцу и брату. Родственников заверяли, что о дамах будут хорошо заботиться и что они останутся в добром здравии.

– Я с нетерпением жду встречи с этими мошенниками, – задумчиво сказал Джордж. – Ловкие, черти! Интересно, в каком американском университете преподают одновременно терроризм и психологию?

– Да, умственно отсталыми их не назовешь, – согласился ван Эффен. – Но мы так никогда и не думали. Они заканчивают свое сообщение добрыми пожеланиями. Никаких угроз. Никаких обещаний репрессий. Ни слова о том, что может случиться с девушками, ни слова о пытках и смерти. Ничего. Принцип неуверенности снова в действии. Нам предоставляют гадать, что у них на уме. И конечно, люди всегда предполагают худшее. Плохо, когда преступники угрожают затопить страну. Но для мягкосердечных и романтичных голландцев, а их немало среди наших флегматиков, мысль о том, что может угрожать двум прекрасным невинным девушкам, особенно тяжела.

– Ну, есть одно утешение, – прохрипел Васко. Он снова практиковался в использовании своего «простуженного» голоса. – Я уверен, что это последняя угроза благополучию твоей сестры, лейтенант.

– Стефан, – поправил его ван Эффен.

– Конечно. Стефан. Но на этот раз я не прошу меня извинить. – Голос Васко опять стал нормальным. – Как только я замечу этих типов, можешь об этом больше не волноваться.

– Прости, – понял свою ошибку ван Эффен. – Я все забываю, что ты годами работал в подполье. Я согласен с тобой: угроз Жюли больше не будет. Вряд ли также преступники попытаются получить какие-либо деньги с Давида Мейера. И дело даже не в том, что у них самих, похоже, денег куры не клюют. Дело в том, что Давид Мейер для FFF важен прежде всего как влиятельное лицо, как человек, к которому прислушиваются в правительстве. Он в состоянии заставить правительство изменить свое решение, хотя я не думаю, что в данный момент наше правительство собирается принимать какое-либо решение. Мне кажется, сейчас от него мало что зависит. Если можно так выразиться, мяч находится в руках правительства Великобритании.

– Не хотелось бы мне сейчас оказаться на месте британского Кабинета, – заметил Джордж. – У британцев положение еще хуже, чем у нас. Допустят ли они, чтобы кучка террористов диктовала им свои условия? Какими бы высокими ни были мотивы FFF, члены этой группы – всего лишь террористы. Что произойдет в Северной Ирландии, если эти люди добьются своего? Там могут начаться раздоры, убийства, даже бойня. В результате погибнет множество ирландцев. Мы, конечно, сбережем своих сограждан, но неизвестно, какой ценой – сотен или сотен тысяч людей в Северной Ирландии. А что, если британцы откажутся вести переговоры и оставят Голландию погибать, а сами станут своего рода прокаженными для всего мира? Они подвергнутся остракизму, возможно, на протяжении нескольких поколений. Никакая страна не захочет иметь с ними дело. Этот старый мир, конечно, далеко не добрый, но все же в нем есть еще люди, придерживающиеся идеалов порядочности и человечности.

– Было бы здорово, если бы ты помолчал, Джордж, – сказал ван Эффен с несвойственным ему раздражением. – Ты все изложил даже слишком ясно. Короче говоря, вопрос в том, кому какой выпадет жребий: число икс жителей Ольстера против числа игрек жителей Нидерландов. – Ван Эффен невесело улыбнулся. – Нелегко решить уравнение, если не знаешь коэффициентов. Множество факторов нам совершенно неизвестно. Физики, которые рассуждают о неопределенностях в квантовой механике, могли бы высказаться и по поводу нашей задачи. Что до меня, то я бы лучше бросил монетку.

– Орел или решка, – сказал Джордж. – Как по-твоему, что выпадет?

– Не имею представления. Кто же знает, какой стороной вверх упадет монета? Однако у нас есть один фактор, о котором мы имеем кое-какое представление. Это человеческий фактор. Конечно, тут тоже много неопределенного. И все же я полагаю, что британцы уступят.

Какое-то время Джордж молча тер массивной рукой подбородок, потом сказал:

– Насколько мы знаем британцев, они не склонны сдаваться. Стоит им хорошенько выпить, они тут же начинают хвастать тем, что на священную землю их родины уже тысячу лет не ступала нога завоевателей. И это верно: ни одна другая страна не может этим похвастаться.

– Верно-то оно верно, но к нашему случаю неприменимо. В нашем случае Черчилль не мог бы заявить: «Мы будем сражаться на улицах, на холмах и на пляжах, мы будем сражаться везде и не сдадимся». Такой призыв хорош на войне, когда ясно, кто и с кем сражается и где линия фронта. У нас же психологическая война, где ничего толком не ясно. Умеют ли британцы вести психологическую войну? Не уверен. Я вообще не думаю, что какая-нибудь страна умеет это делать, – слишком много неопределенностей. Трудно учесть решающие факторы как в обычной, так и в психологической войне. И только один фактор является решающим – я имею в виду человеческий фактор. Вот как, скорее всего, это произойдет. Британцы начнут метать громы и молнии – вы сами признали, что они не склонны сдаваться. Британские политики будут взывать к справедливости, утверждая, что они чисты как снег. Для удобства британцы на время забудут свою собственную кровавую историю. Они станут вопрошать: что же такого сделала несчастная Британия, чем заслужила столь жуткое положение, столь невыносимую ситуацию? За что же их, невинных овечек, обрекают на заклание? Политики станут спрашивать: почему никто в мире и пальцем не шевельнет, чтобы им помочь? Почему не хотят помочь Британии трусливые и некомпетентные голландцы, которые никак не могут расстаться со своими сыром, тюльпанами и джином? Почему голландцы не могут потратить немножко времени и спасти мир от чудовищ, свивших гнездо на их территории? Разумеется, никто не станет обращать ни малейшего внимания на то, что они говорят. Под «они» я имею в виду не британский народ, а Уайтхолл, британское правительство. Вот тут-то и вступает в дело человеческий фактор. Британцы всегда гордились своим состраданием, своей справедливостью, терпимостью и сочувствием к побежденным – не важно, что несколько миллионов граждан бывшей британской империи думают иначе, – своим добрым отношением к собакам, кошкам и бог знает к кому еще. Дело даже не в том, что они прекрасно существуют в мире иллюзий; дело в том, что то, что другие народы считают лицемерием, для них чистая правда. Это неотъемлемая часть британской жизни. Так что, если мы, голландцы, чуть-чуть промочим ноги, это вызовет у них бурю негодования. Их возмущение будет безграничным, как и их испуг, не говоря уже о том, что любезные их сердцу принципы будут разрушены, а нежные чувства втоптаны в грязь. Конечно, отдел писем в «Таймс» будет завален немыслимым количеством посланий, авторы которых будут требовать, чтобы преступники, виновные в этом злодеянии, понесли ответственность. Число икс писем равно числу икс обвинителей. И все начнут искать козла отпущения.

Ван Эффен сделал короткую паузу.

– А теперь еще немного о человеческом факторе. Уайтхолл остро осознает, кто станет этим козлом отпущения. Правительство – если на то пошло, любое правительство – может считать себя собранием государственных деятелей или Кабинетом министров, но в глубине души, в глубине своих трусливых сердец члены правительства прекрасно знают, что их век как политиков очень краток. И они со свойственным им эгоизмом – за редким исключением вроде нашего министра обороны – беспокоятся только о том, чтобы продлить этот краткий миг пребывания у власти. Что же произойдет, если британское правительство откажется уступить террористам? В таком случае нынешние политики обязательно проиграют следующие выборы, а скорее всего, еще до выборов лишатся своих мест. Для любого министра мысль о такой возможности настолько невыносима, что он даже не станет ее рассматривать. Так что мы, голландцы, не замочим наших ног. Конечно, Уайтхолл не будет говорить, что он руководствуется в своем решении жаждой власти, жадностью и боязнью членов Кабинета потерять свои места. Нет, он скажет, что руководствуется исключительно соображениями гуманности, всепоглощающей любовью ко всему человечеству. Именно поэтому Уайтхолл галантно склонит голову перед террористами.

Наступило продолжительное молчание, нарушаемое лишь шумом дождя, барабанящего по оконным стеклам, и отдаленными раскатами грома.

– Ты всегда был не слишком высокого мнения о политиках, Питер, – констатировал Джордж.

– У меня такая работа, что волей-неволей приходится общаться со многими из них.

Джордж покачал головой:

– Но у тебя уж слишком циничный взгляд.

– Мы вообще живем в очень циничном мире.

– Конечно, это так.

Они снова помолчали, и на этот раз Джордж согласно кивнул:

– Как ни грустно, но ты прав. И по поводу политиков, и по поводу мира, в котором мы живем.

Никто из них больше не проронил ни слова, пока к дверям отеля не подъехал фургон – точнее, микроавтобус, который использовался на королевской площади минувшим вечером. За рулем сидел Ромеро Аньелли. Он опустил окно и отодвинул боковую дверцу.

– Садитесь! Покажете мне, куда ехать.

– Выходите, – предложил ему ван Эффен. – Нам надо с вами поговорить.

– Вы хотите поговорить? Что-то случилось?

– Просто нам надо поговорить.

– Мы можем поговорить в автобусе.

– Возможно, мы никуда не поедем в этом автобусе.

– Вы не достали…

– Мы все достали. Мы что, будем весь день здесь стоять и перекрикиваться друг с другом?

Аньелли задвинул боковую дверцу, открыл свою и вышел. За ним последовали Леонардо, Даникен и О’Брайен. Они поспешно поднялись по ступенькам крыльца.

– Что это вы, черт возьми, устраиваете? – спросил Аньелли. Его показной лоск дал трещину. – И что, черт возьми…

– А с кем, черт возьми, вы разговариваете? Вы нас не нанимали. Мы с вами партнеры. Во всяком случае, нам так казалось.

– Вы думаете, что вы… – Аньелли осекся, нахмурился, потом улыбнулся. К нему вернулась его прежняя любезность. – Если мы должны поговорить, а мы, кажется, действительно должны поговорить, почему бы не сделать это в гостиной отеля?

– Разумеется. Кстати, познакомьтесь, наш товарищ. Зовите его Лейтенант, – представил Ван Эффен Васко, который извинился за состояние своего горла. Было ясно, что Аньелли не догадывается, кто перед ним. Васко выглядел настоящим армейским офицером.

В отеле они прошли в дальний конец гостиной. Ван Эффен развернул газету и разложил ее на столе перед Аньелли.

– Видите эти заголовки?

– Ну, э-э, в общем да.

Вряд ли можно было не заметить подобных заголовков – крупнее газеты просто не в состоянии напечатать. Текст был довольно прост: «FFF шантажирует две страны». После этого следовали заголовки помельче. Они касались главным образом вероломства FFF, решительности голландского правительства, твердости британского правительства. Не обошлось и без чистого вымысла.

– Мы предполагали, что вы читали нечто подобное, – сказал Аньелли. – Мы также предполагали, что это вас немного обеспокоит. Но только немного. Лично я вообще не вижу причин для беспокойства. Разве это что-либо меняет? Вы знали, зачем мы вас наняли… извините, зачем мы с вами вступили в партнерские отношения. Так что же изменилось за ночь?

– Многое изменилось, – сказал Джордж. – Изменилось состояние дел. Сейчас ясно, что это дело совершенно другого масштаба, чем предполагалось ранее. Я голландец, господин Аньелли. Наш Лейтенант – тоже голландец. Стефан Данилов может не быть голландцем по рождению, но он в большей степени голландец, чем поляк. Мы не собираемся сидеть сложа руки и смотреть, как затопят нашу страну. А страна, господин Аньелли, это люди. Из нас троих никто не зарабатывает на жизнь законным способом, это правда. Но в своей деятельности мы не вредим человеческим жизням. Мы не мелкие преступники, но и не действуем в международных масштабах. Нам многое непонятно. Что ваши люди хотят от Северной Ирландии? Почему вы хотите, чтобы британцы ушли? Почему вы шантажируете наше правительство или правительство Великобритании? Почему вы угрожаете взорвать королевский дворец? Или вы газет не читаете? Вы что, сумасшедшие?

– Мы не сумасшедшие. – Голос Аньелли звучал почти устало. – Это вы сумасшедшие, если верите всему, что пишут в газетах. Газеты напечатали то, что ваше правительство приказало им напечатать, – когда дело касается национальной безопасности, власти имеют право это сделать. И правительство передало в газеты именно то, что мы велели им передать. Газеты в точности выполнили инструкции. Мы не собираемся навредить ни единой живой душе.

– То есть Северная Ирландия по-прежнему далека от того, чтобы шантажировать голландское правительство с целью получения наличных денег, – сказал ван Эффен. – Таковы, как нам кажется, были ваши первоначальные намерения, и против этого мы ничего не имеем. Тут мы вам охотно посодействуем. У нас нет причин любить правительство. – Он уставился куда-то вдаль. – У меня нет причин любить и многие другие правительства.

– На основании того, что вы мне говорили, я так и понял, – примирительно произнес Аньелли. Он улыбнулся и достал мундштук из черного дерева, вставил в него сигарету и прикурил от отделанной золотом зажигалки из оникса. Этим Аньелли давал понять, что он в хорошем настроении, совершенно спокоен и все у него под контролем. – Конечно, причина всему – деньги. Я не имею права рассказать вам, как и что, но могу вас заверить, что это единственная мотивация. Вы можете быть уверены также, что мы не собираемся причинять кому-либо вред. При этом, возможно, соображения гуманности значат для нас не так много, как для вас, господа. Организованная преступность в крупном масштабе – это серьезный бизнес. Мы ведем наши дела исключительно на деловой основе. Эмоции – ничто, расчет – это все. Убийства не приносят дивидендов, они не продуктивны, скорее наоборот. Грабеж преследуется законом, но лишь в разумных пределах. Однако если в процессе грабежа человек убивает, его преследуют совершенно безжалостно. Нет-нет, господа, наш бизнес – чисто психологическая война.

Джордж протянул руку и указал на другой заголовок:

– Похищение девушек – это тоже психологическая война?

– Ну конечно. Это один из самых эффективных видов шантажа. Как вы понимаете, он касается сердечных струн отдельных людей.

– Вы хладнокровный ублюдок, – добродушно сказал Джордж. Этот великан умел сочетать добродушие с угрозой, и, когда он излучал особенное добродушие, угроза была особенно велика. Судя по слегка поджатым губам Аньелли, он это понял. – Как бы вы себя чувствовали, если бы вашей жене, сестре или дочери приставили пистолет к виску или нож к горлу? И не изображайте притворный ужас. Шантажисты никогда не берут заложников просто так. Они угрожают их жизни – в случае, если шантаж не удастся. Порой эти угрозы осуществляются. А как будет в вашем случае? Передадите девушек в руки своих подручных для нескольких часов невинных развлечений? А может, будете пытать? Или убьете? Как мы вам уже говорили, мы не связываемся с насилием. Однако в случае, если эти невинные девушки, никому не причинившие вреда, пострадают, то мы предпримем действия, которые вы сможете расценить как акты насилия. Хотел бы я, чтобы вы мне поверили, господин Аньелли.

Аньелли ему поверил. Атмосфера в гостиной была прохладной, но на лбу Аньелли выступили капли пота.

– Зачем, например, вы похитили Анну Мейер? Из-за того, что ее папочка крупный промышленник и пользуется влиянием в правительстве? – поинтересовался Джордж.

Аньелли молча кивнул.

– А эту… – Джордж повернул к себе газету, чтобы взглянуть на текст, – эту Жюли ван Эффен? Она всего лишь сестра полицейского. В Нидерландах тысячи полицейских.

– Но только один ван Эффен, – с чувством произнес Аньелли. – Мы знаем, что за нами охотятся по всей стране, но мы также знаем, кто эту охоту возглавляет. Имея в своих руках сестру ван Эффена, мы немножко подрежем ему крылышки.

– Вам не кажется, что вы придаете этому человеку слишком большое значение?

Аньелли ничего не ответил, но по его глазам было ясно, что́ он думает.

– И вы все еще хотите, чтобы я поверил, что вы не собираетесь подвергать этих девушек никаким формам принуждения?

– Меня не слишком заботит, верите вы или нет. – В голосе Аньелли снова чувствовалась усталость. – Я уверен, что в случае, если мы вас обманем, вы в состоянии выполнить свою угрозу. Не сомневаюсь, что вы основательно вооружены. Я предлагаю вам самому взглянуть на наших заложниц и убедиться. Скажем, сегодня после обеда. Если вам не понравится то, что вы увидите, вы сможете уйти и принять те меры, которые сочтете нужными. Больше мне нечего вам сказать.

Джордж спросил:

– Стефан?

– Думаю, мы поладим. Объяснения господина Аньелли мне кажутся не вполне удовлетворительными, но если верить самой сути им сказанного – а я не вижу оснований ему не верить, – то мы многое потеряем, если выйдем из дела из-за мнимых опасностей. Мы можем остаться с носом. Как сказал господин Аньелли, давай пойдем и посмотрим.

– Благодарю вас, господа! – облегченно вздохнул Аньелли. Он не стал вытирать пот со лба – то ли потому, что ему это не нравилось, то ли по политическим соображениям. – Я не уверен, что вы в состоянии взглянуть на это дело с моей точки зрения. Позвольте заметить, что с вами исключительно трудно вести переговоры. Но я рад, что мы договорились. – Теперь Аньелли мог проявить любезность и дружелюбие, ведь, по его мнению, он получил, что хотел. – Так где же грузовик?

– В гараже неподалеку.

– В гараже? Это безопасно?

– Гараж принадлежит мне. Господи, вы же не думаете, что я делаю это впервые?

– Конечно. Это было глупо с моей стороны.

– У нас есть пара вопросов, – сказал ван Эффен. – Сейчас мы связаны обязательствами, но рисковать мы любим не больше, чем вы. Я полагаю, что мы не узнаем места назначения груза до прибытия на место. У вас есть где спрятать грузовик?

– Да.

– Сколько людей туда поедет?

– Кроме вас? Поедут три человека. Господин Риордан, с которым вы пока не встречались, но о котором читали, а также Йооп и Иоахим. А почему вы спрашиваете?

– Сейчас моя очередь задавать вопросы. Вы поедете в своем микроавтобусе?

– Мм, нет. Мы надеялись, что в грузовике будет достаточно места.

«Только не это, – подумал ван Эффен. – Они хотят следить за нами и за содержимым грузовика».

– Сколько машин?

– Машин? – переспросил Аньелли. – Никаких машин. Зачем они нам?

– Зачем? – Ван Эффен посмотрел сначала на потолок, потом на Джорджа, потом на Аньелли. – Зачем? Скажите, господин Аньелли, вам когда-либо приходилось транспортировать государственную собственность?

– Это для меня совершенно новое дело.

– Мне нужны две машины. Одна будет следовать за грузовиком, на расстоянии двухсот—трехсот метров, другая пойдет позади первой на таком же расстоянии.

– А, понимаю! Это очень разумно. Вы не хотите, чтобы за вами следили.

– Я категорически возражаю против того, чтобы за нами следили. Хотя вероятность слежки – один шанс на миллион, но даже такой риск нам не нужен.

– Хорошо, хорошо. Йооп и Иоахим. Я им сейчас позвоню.

– И последний вопрос. Вчера мы забыли его обсудить. Мы сегодня вернемся в город?

– Нет.

– Нужно было сказать об этом. Нам понадобятся кое-какие мелочи вроде зубных щеток. Хорошо, что мы догадались и кое-что упаковали. Встречаемся через три минуты в вестибюле.

Вернувшись к себе в комнату, ван Эффен похвалил друга:

– Джордж, я уже говорил тебе и снова это скажу: ты зарыл свой талант в землю. Ты был великолепен, просто великолепен!

Джордж насмешливо махнул рукой:

– Это все пустяки!

– Вот пример того, как одним махом можно установить моральное превосходство. Теперь наши партнеры постараются не наступать нам на ноги. А тебе не кажется, что мы нужны им больше, чем они нам? У тебя не создалось впечатления, что они так думают?

– Создалось. Да, интересная ситуация.

– Даже очень. Второй интересный момент: теперь преступники знают, что за ними не будут следить. Это было наше предложение, а значит, мы достойны доверия?

– Это очевидно. Будем надеяться, что Аньелли и компания немного расслабятся и утратят бдительность.

– Будем надеяться. Третий момент, и опять благодаря тебе: сейчас ясно, что Аньелли не подозревает, кто я такой. Мне кажется, Аньелли не помешало бы пройти у тебя инструктаж. Он плохо умеет скрывать свои чувства и порой слишком бурно реагирует. Этот тип не смог бы, зная, кто я такой, сидеть со мной за одним столом и ничем себя не выдать. И наконец, вполне очевидно, что мы будем в безопасности до тех пор, пока они не узнают, кто мы такие, или пока мы не перестанем быть им полезными, то есть когда они достигнут того, чего хотят достичь. Но я думаю, что последнее маловероятно. Я мог бы понять их желание избавиться от нас, если бы мы могли раскрыть их личности, но их личности уже хорошо известны: те, кто был вчера вечером в доме Дессенса, сегодня утром попали во все крупные европейские газеты или попадут в них к вечеру. Их прославит радио и телевидение. Я специально спрашивал об этом господина Виерингу, чтобы убедиться. А как тебе понравились все эти разговоры по поводу того, что они якобы ограничиваются рамками психологической войны и интересуются только деньгами? Ты ему, конечно, поверил?

– Такому человеку, как господин Аньелли, нельзя не верить.

Когда ван Эффен и Джордж спустились вниз, Аньелли, О’Брайен и Даникен уже ждали их в гостиной. Ван Эффен спросил:

– Все готово?

– Да. Но кое-что мы упустили из виду. Я обещал перезвонить. Я не знал, приезжать ли ребятам сюда или нет.

– Мы дадим им знать, когда выедем на грузовике.

– Почему бы не позвонить отсюда?

Ван Эффен слегка озадаченно посмотрел на Аньелли:

– Вы что, два раза подряд пользуетесь одним и тем же телефоном?

– Ну… – Аньелли покачал головой. – А я-то думал, что из нас всех я самый подозрительный человек и острее других чувствую опасность! Мы едем сейчас?

– С обогревом в армейских грузовиках плоховато. Я предлагаю выпить шнапсу. У нас есть время?

– Есть. Очень хорошо. Полагаю, пока к нам не присоединится Лейтенант…

– Он не присоединится. Это мы присоединимся к нему. Потому я и предложил выпить – чтобы дать ему время.

– Понимаю. А вообще-то не понимаю. Он не собирается…

– Наш друг ушел через запасной выход. Он обожает нетрадиционные решения. Лейтенант очень застенчив и не любит привлекать к себе внимания.

– Нетрадиционные решения. Застенчив. Теперь я вижу.

Аньелли стоял у недавно выкрашенного армейского грузовика в маленьком, ярко освещенном гараже. Гараж был практически пуст – кроме грузовика, в нем ничего не было. Ромеро окинул взглядом внушительную фигуру Васко в новенькой, с иголочки, капитанской форме.

– Да, теперь я вижу. Служащие отеля могли обратить внимание на смену формы. Но я думал, что Лейтенант – это лейтенант.

– От старых привычек трудно избавиться. Обычно мы не меняем имя при смене костюма. А его повысили в прошлом месяце. За службу стране и королеве.

– За службу… Понимаю. – Было ясно, что Аньелли ничего не понимает. – А что означает этот оранжевый знак на радиаторе?

– «Маневры. Не приближаться».

– Вы все предусмотрели, – сказал Аньелли. – Можно мне заглянуть вовнутрь?

– Естественно. Не нужно думать, что вы приобрели кота в мешке. Идите и смотрите.

– Это, господин Данилов, самый необычный кот, которого я когда-либо видел. – Аньелли осмотрел аккуратно сложенное вооружение и радостно потер руки. – Великолепно, просто великолепно. Господи, Джорджу достаточно дать список, и он все поставит. Это невероятно!

Джордж махнул рукой:

– Лейтенант мне немножко помог. В следующий раз заказывайте, пожалуйста, что-нибудь потруднее.

– Замечательно! – Аньелли заглянул в кабину грузовика. Он обратил внимание, что окна у заднего сиденья плотно занавешены. – Вы даже это предусмотрели? Я вижу, господин Данилов, вы разделяете мою любовь к уединению.

– Не я. Старшие офицеры голландской армии на маневрах.

– Это не важно. Я уверен, что господину Риордану это понравится. Когда вы с ним встретитесь, вы поймете почему. У него довольно-таки запоминающаяся внешность, которую трудно скрыть, что очень жаль, потому что он не любит быть на виду.

Аньелли немного помолчал, потом прочистил горло и осторожно спросил:

– В связи со всеми предпринятыми вами предосторожностями, господин Данилов, мне неловко вас об этом просить, но все же… Вы бы не возражали, если бы господин О’Брайен все осмотрел более тщательно?

– Я часто спрашивал себя, каковы могут быть функции господина О’Брайена, – улыбнулся ван Эффен. – Но это… Вы меня слегка удивляете. Если господин О’Брайен знает о вооружении больше нас троих, то он, вероятно, ведущий специалист Европы и наши услуги излишни.

– Вы о взрывчатке, господин Данилов? – О’Брайен охотно улыбнулся. У него были именно такие глаза, которые представляешь, слушая песню «Ирландские глаза». – Взрывчатка меня пугает. Я больше по части электроники.

– Господин О’Брайен скромничает, – заметил Аньелли. – Он специалист по электронике, причем один из лучших в своем деле. Системы сигнализации. Установка. Отключение.

– А, системы против грабителей! Фотоэлементы, пластинки, чувствительные к нажиму, и так далее. Всегда хотелось познакомиться с таким специалистом. Было бы интересно посмотреть на вас за работой. В военном грузовике для такого знатока не слишком много дел. Минуточку! – Ван Эффен улыбнулся. – Можете начинать, господин О’Брайен. Могу поспорить, что вы его не найдете.

– Что вы имеете в виду, господин Данилов?

– Один из этих маленьких изящных передатчиков.

Аньелли и О’Брайен обменялись взглядами. Ромеро повторил следом за ван Эффеном:

– Маленьких изящных… Откуда, черт возьми…

– Потому что сегодня утром я уже снял один. Точнее, его нашел Лейтенант.

Как уже давно стало ясно ван Эффену, Аньелли никогда не получил бы «Оскара» за актерскую игру. Он был поражен, озадачен и встревожен.

– Но зачем кто-то станет… Я хотел сказать, почему вы предположили…

– Да вы не расстраивайтесь, – улыбнулся ван Эффен. – Все очень просто. Понимаете ли…

– Но это же армейский грузовик!

– Именно! Такие «жучки» – не редкость в военных грузовиках. Военные используют их в своих дурацких военных играх, особенно ночью, когда нельзя включать фары и запрещена связь по радио. Тогда эти штучки – единственный способ узнать, где кто находится. Лейтенант знает, где их обычно прячут. Он нашел «жучок» и отключил его.

Васко сунул руку в отделение для карт, достал оттуда крошечный металлический предмет и передал его ван Эффену, который в свою очередь передал его О’Брайену.

– Да, это он и есть, – подтвердил О’Брайен. Он с сомнением посмотрел на Аньелли. – В таком случае, Ромеро…

– Нет-нет, – возразил ван Эффен. – Идите ищите. А вдруг вам повезет! Этот чертов грузовик может быть напичкан ими, насколько я понимаю. Лично я не знал бы, с чего начать поиск.

Аньелли, как всегда безуспешно пытаясь скрыть облегчение, кивнул О’Брайену. Ван Эффен и Джордж вылезли из грузовика и прохаживались вокруг, обмениваясь отрывочными замечаниями. Они видели, что Аньелли проявляет большой интерес к работе О’Брайена, но не к ним. Когда ван Эффен и Джордж были в дальнем конце гаража, ван Эффен заметил:

– Взламывать системы сигнализации – это, должно быть, интересная профессия.

– Пожалуй. И очень полезная. Особенно если забраться к какому-нибудь миллиардеру, в частную коллекцию произведений искусства. Хорошо также побывать на секретной военной базе. Или в подвалах банка.

– Эта специальность может пригодиться для взрыва дамбы?

– Нет.

– Я тоже так думаю.

Они выехали из гаража примерно в час дня, но, судя по сумраку, царившему на улице, можно было подумать, что уже вечер. Еще недавно казалось, что дождь не может лить сильнее, но теперь его интенсивность заметно возросла. На грузовике были двухскоростные стеклоочистители, но с тем же успехом их могло и не быть – они совершенно не справлялись с потоками воды. Северный ветер также усилился. Изредка по пустынным улицам проезжали трехвагонные трамваи. Можно было подумать, что FFF напрасно угрожает затопить страну – она уже затоплена собственными дождями.

Из гаража Аньелли позвонил по телефону своим людям. Вскоре после выезда из гаража Васко, сидевший за рулем, по знаку Аньелли остановился у неприметного кафе на улице Утрехтсестраат. Там были припаркованы два «рено». Аньелли вышел и побеседовал с водителями, которых не было видно из грузовика. Он торопился и не взял с собой зонтика, а габардиновый плащ никак не мог защитить его от дождя.

– Здесь Иоахим и Йооп, – сказал он по возвращении. – Они последуют за нами до ресторана по этой стороне Амстелвена. Даже члены FFF должны есть. – Судя по голосу, Аньелли снова улыбался, но лица его не было видно. Внутри грузовика царил почти полный мрак.

– Если только ваши люди сумеют следовать за нами, – заметил ван Эффен. – В такой дождь наши предосторожности могут оказаться излишними. Я думал, мы встретим здесь вашего брата и господина Риордана. Если газеты не врут, господин Риордан должен быть неординарной личностью. Хотелось бы на него взглянуть.

Джордж ткнул его локтем в бок, но ван Эффен проигнорировал это.

– Действительно, Риордан – человек незаурядный. Ребята решили остаться в машинах – не хотят промокнуть. Мы все встретимся в ресторане «Де Гроене Лантерне».

Риордан действительно оказался личностью неординарной. Из каких-то своих соображений он предпочел надеть широкий, наглухо застегнутый пастушеский плащ в черную и белую клетку и войлочную шляпу в тон. Подобные шляпы любили шотландские помещики и сыщик Шерлок Холмс. Плащ Риордана сантиметров на пятнадцать не доставал до колен, отчего его обладатель казался еще выше и еще больше, чем обычно, походил на скелет. Вероятно, из-за этого Риордан старался не привлекать к себе внимания. Сейчас, когда ему не надо было отмежевываться от ИРА, он был совершенно нормальным человеком – серьезным и вежливым. Риордан любезно поздоровался со всеми, удивленно посмотрел на военную форму Васко, охотно принял его объяснения и все остальное время молчал. Не потому, что не хотел общаться с присутствующими, а потому, что при нем был большой и, по всей видимости, очень дорогой радиоприемник, который он слушал через наушники. Аньелли сказал, что его друг слушает сводку погоды в выпусках местных и международных новостей, хотя и не объяснил, зачем это нужно.

После обеда Риордан сообщил, что решил путешествовать на грузовике. Наушники он так и не снял. В машине Риордан устроился в правом углу заднего сиденья. Плотная занавеска на окне явно пришлась ему по душе.

В хмурых сумерках Васко вел грузовик на юг, стараясь обеспечить максимальную скорость передвижения. Но из-за нулевой видимости скорость движения также приближалась к нулю. На ван Эффена произвело большое впечатление то вежливое внимание, которое Васко проявил к подробным объяснениям Аньелли о том, как проехать через Утрехт. Поскольку Васко родился, вырос, жил и работал полицейским в Утрехте, ван Эффена особенно поразило героическое терпение, которое проявил его друг, трижды следуя заведомо неверным указаниям.

Ближе к вечеру Риордан снял наушники.

– Есть определенный прогресс, господа. Сегодня в полдень голландский министр обороны, этот несравненный господин Виеринга, и министр юстиции прибыли в Лондон для встречи с министрами иностранных дел и юстиции Великобритании. Ожидается коммюнике. Нас явно воспринимают всерьез.

Ван Эффен сказал:

– А вы полагали, что после всех этих огромных заголовков в газетах, после передач по радио и телевидению вас могут не воспринять всерьез?

– Я не сомневался в успехе, но всегда приятно получить подтверждение. Очень приятно!

Риордан снял наушники и откинулся на спинку сиденья. На его лице было смешанное выражение ожидания и блаженства. Он считал себя человеком, у которого в жизни своя миссия, и не собирался чего-либо упускать.

Двадцать минут спустя грузовик свернул вправо, на шоссе районного значения, а еще через пару километров – влево, на пустынную дорогу. Вскоре машина остановилась у здания с ярко освещенным крыльцом.

– Конец путешествия, – объявил Аньелли. – Это наша штаб-квартира. Во всяком случае, одна из них. Мы здесь переночуем. Надеюсь, что вам здесь будет удобно.

– Ветряная мельница! – воскликнул ван Эффен.

– Вас это удивляет? Довольно распространенное явление в этой части страны. Она уже не используется, но все еще в рабочем состоянии, в чем тоже нет ничего необычного. Мельница была модернизирована. К тому же это очень уединенное место. Посмотрите сюда. Вот здесь мы спрячем грузовик. Это сарай, которым уже не пользуются.

– А вон то, другое строение, тоже похожее на сарай?

– Военная тайна.

– Вертолет.

Аньелли рассмеялся:

– Конец военной тайне! Местные жители уже знают, что мы делаем снимки с воздуха, снимаем район севернее Алкмара и район канала Норд-Холланд.

– Значит, вы теперь счастливый обладатель армейской собственности и собственности военно-воздушных сил?

– Нет, только не собственности военно-воздушных сил. Хотя наш вертолет от военного не отличить. Чуть-чуть подкрасили там и сям, аккуратно выбрали регистрационный номер… Но все это не важно. Давайте пройдем в дом и проверим, ждет ли нас там традиционное голландское гостеприимство.

Сейчас, когда Аньелли считал, что выполнил свою миссию на все сто процентов, он просто излучал сердечность и дружелюбие. Ван Эффен подумал, что эти качества вполне могли быть естественными свойствами характера этого человека. Природа не предполагала, что в жизни ему придется наносить удары и уклоняться от них, ведя довольно напряженную жизнь.

– Кроме меня, – сказал Джордж. – Я бизнесмен, а бизнесмены всегда любят…

– Если вы имеете в виду оплату, то уверяю вас…

– Оплату? Я имел в виду не оплату. – По голосу Джорджа чувствовалось, что это замечание его задело. – Я имею в виду обычную процедуру, которая всегда применяется в деловых операциях. Лейтенант, нельзя ли включить верхний свет? Спасибо. – Он достал из внутреннего кармана пачку бумаг и передал их Аньелли. – Вот список поставленных вам товаров. Вы должны расписаться, но только после того, как я проверю состояние всех изделий. Вы понимаете, что сегодня утром у меня на это не было времени. Нужно посмотреть, как товары перенесли перевозку. Это стандартная деловая этика.

Казалось, никого не удивило слово «этика» по отношению к украденным боеприпасам.

– Но гостеприимство, конечно, не помешает. Как насчет пива для меня?

– Конечно, – согласился Аньелли и деликатно спросил: – Вам потребуется помощь?

– Нет. Но при проверке должен присутствовать покупатель или представитель покупателя. Я предлагаю это сделать господину О’Брайену. Специалисты по электронике привыкли иметь дело с хрупкими и мелкими предметами, а детонаторы как раз таковыми и являются. Стоит по неосторожности уронить детонатор, и от вашей ветряной мельницы, господин Аньелли, ничего не останется. А также от людей.

Аньелли кивком выразил удовлетворение и вместе с Васко, ван Эффеном и Риорданом направился к крыльцу, явно пристроенному к мельнице совсем недавно. Высокий молодой парень, небритый и с нечесаными длинными волосами, заступил им дорогу. Самой примечательной чертой этого типа был удивительно узкий лоб. Парень поигрывал пистолетом, который держал в правой руке.

– С дороги, Вилли! Это я! – резко сказал Аньелли.

– Вижу. – Вилли злобно нахмурился (его лицо было просто создано для этого) и уставился на ван Эффена. – А это кто?

– Какое гостеприимство! – заметил ван Эффен. – А это, несомненно, наш радушный хозяин. Помоги нам, Боже! У вас здесь все помощники такого сорта?

Вилли угрожающе шагнул вперед, поднимая пистолет. Неожиданно он тихо охнул и осел, схватившись за живот: полученный им удар нельзя было назвать дружеским тычком. Ван Эффен взял его пистолет, вынул магазин и положил его на сопевшего Вилли. Потом посмотрел на Аньелли со смешанным выражением отвращения и недоверия:

– Откровенно говоря, мне просто противно. Этот парнишка мне не нравится. Вы что, набираете в помощники умственно отсталых ублюдков вроде этого? И это люди, которым предстоит держать… Нет, это люди, которые держат две страны… Я не нахожу слов! Вы когда-нибудь слышали о самом слабом звене в цепи?

– Я и сам испытываю подобные чувства, – согласился с ним Риордан. – Вы помните, Ромеро, что я уже изложил вам свои соображения по поводу этого парня. Даже в роли охранника – казалось бы, это единственная роль, на которую он годится, – Вилли проявил себя не лучшим образом.

– Я согласен, господин Риордан. – Нельзя сказать, чтобы Аньелли был смущен, но его радость на время угасла. – Вилли не оправдал наших надежд. Ему придется уйти.

Вилли уже перевалился на бок. Он был в сознании, но морщился от боли, опираясь на дрожащий локоть. Ван Эффен перевел взгляд на дверной проем. Там стояли его сестра и Аннемари, а позади них – Самуэльсон. Широко раскрытыми глазами девушки глядели на ван Эффена и на вошедших с ним людей. Они явно были шокированы и ничего не понимали. Ван Эффен на несколько секунд задержал взгляд на девушках, затем с безразличным видом отвернулся от них и сказал:

– Значит, Вилли должен уйти, да, господин Аньелли? Должен уйти? Если он уйдет, я тоже уйду. Разве вы не понимаете, что вы с ним связаны, хотите вы того или нет? Отпустите его – и он все выболтает первому попавшемуся полицейскому. Никаких жестокостей, конечно, но его молчание должно быть гарантировано. Я надеюсь, что остальные охранники претора получше этого.

– Остальные охранники претора, как вы выражаетесь, несравнимо лучше, – сказал румяный, улыбающийся Самуэльсон.

У него был еще более процветающий вид, чем накануне вечером. Он осторожно раздвинул стоявших бок о бок девушек и прошел вперед. От Самуэльсона пахло дорогим лосьоном для бритья. Потирая подбородок безупречно ухоженной рукой, он посмотрел сначала на лежащего Вилли, потом на ван Эффена:

– Вы действуете очень прямолинейно, друг мой! В то же время я должен признать, что вы удивительно быстро сделали правильный вывод, причем за поразительно короткое время. Признаюсь, я и сам не раз подвергался искушению сделать то же самое, но, увы, в насилии такого рода я не слишком искушен. Да, я все видел. Очень экономичный способ, очень. – Он протянул руку. – Самуэльсон.

– Данилов.

Судя по манере держаться и говорить, Самуэльсон был важной персоной. Ван Эффен это сразу понял. Минувшим вечером этот человек сказал всего несколько слов, по которым было трудно определить, откуда он родом. Де Граафу показалось, что Самуэльсон – американец ирландского происхождения. Сейчас лейтенант был уверен в том, что полковник ошибся. Скорее всего, Самуэльсон был англичанином, который достаточно долго прожил в Штатах и приобрел американский акцент. Ван Эффен жестом указал на лежащего на полу парня:

– Прошу прощения, господин Самуэльсон. Я не всегда так отношусь к людям. Но согласитесь, далеко не всегда гостей встречают с оружием в руках.

– Справедливое замечание, господин Данилов. – Как и Аньелли, Самуэльсон улыбался тепло и дружелюбно. – Этому парню следует поучиться гостеприимству. Надеюсь, что остальным вы будете довольны. Все в порядке, Ромеро?

– Все отлично, господин Самуэльсон. Все на месте, все в порядке. Все именно так, как обещал господин Данилов.

– Замечательно! Чувствуется, что господин Данилов – человек компетентный. Проходите, проходите! Погода ужасная, просто ужасная! Рад видеть вас, капитан. Насколько я понимаю, вы были лейтенантом.

– Меня совсем недавно повысили, – прохрипел Васко. – Прошу прощения за мое горло.

– Сочувствую вам. – В голосе Самуэльсона ощущалась искренняя озабоченность. – Вам необходимо выпить горячего пунша, и немедленно.

Казалось, Самуэльсон вовсе не считает неуместным присутствие в своей компании армейского капитана. У этого человека было так мало морщин, что он наверняка обладал недюжинным умением скрывать свои мысли и чувства.

– Позвольте представить вам двух наших очаровательных гостий: мисс Мейер, мисс ван Эффен.

Ван Эффен коротко поклонился.

– Это их снимки сегодня во всех газетах? Фотографии явно неудачные.

– Господин Данилов и его друзья были очень озабочены благополучием наших дам, господин Самуэльсон, – вступил в разговор Аньелли.

– О, конечно, они же соотечественники. Как видите, ваше беспокойство излишне. Обе дамы пребывают в добром здравии.

В комнате было еще пятеро человек, все мужчины. Двое из них были молодыми интеллектуалами типа Йоопа и Иоахима. Трое других были постарше и покрупнее и выглядели намного жестче, хотя это не означало, что они более опасны: эти люди были необычайно похожи на сотрудников секретной службы, которые охраняют американского президента. Для полного сходства им недоставало только солнцезащитных очков. Самуэльсон не счел нужным представлять эту троицу гостям. Повинуясь незаметному сигналу шефа, они тихо покинули комнату.

– Ну так вот. – Ван Эффен посмотрел на Самуэльсона, Аньелли и Риордана по очереди. – Я не знаю, к кому именно я должен обратиться, ну да это не важно. Мы доставили вам товар. Один из ваших людей в данный момент проверяет взрывчатку и все остальное, чтобы убедиться, что все в рабочем состоянии. Как мы понимаем, вам могут потребоваться наши услуги – экспертиза или что-то еще. Если мы вам не нужны, нам нет смысла оставаться. Мы вовсе не хотим никому навязываться.

Самуэльсон улыбнулся:

– Вы предпочли бы уехать?

Ван Эффен улыбнулся ему в ответ:

– Как вы прекрасно понимаете, мы бы предпочли остаться. Я любопытен не меньше других. Кроме того, было бы интересно узнать, что будет дальше, не дожидаясь публикаций в газетах.

– Вам нужно остаться, – сказал Самуэльсон. – Нам, вероятно, потребуются услуги специалиста. Мы действительно на вас рассчитываем. Но сначала надо подкрепиться. Пять часов вечера – самое подходящее для этого время. Леонардо! – обратился он к брату Аньелли. – Принеси, пожалуйста, из кухни горячей воды и меду. Мы должны помочь капитану справиться с его жуткой простудой. Прошу вас, присоединяйтесь!

В камине, устроенном в стене без окон, жарко горел огонь. Рядом с камином был полукруглый деревянный бар, небольшой, но с прекрасным выбором напитков. Самуэльсон прошел за стойку бара. Риордан собрался уйти:

– Я надеюсь, вы меня извините.

– Конечно, Джеймс, конечно, – ответил Самуэльсон.

Ван Эффен слегка удивился: тощий соратник Аньелли не выглядел как человек, у которого есть имя. Риордан кивнул присутствующим и начал подниматься по винтовой лестнице.

Ван Эффен спросил:

– Господин Риордан не одобряет употребление напитков в такое время?

– Нельзя сказать, что он этого не одобряет. Хотя сам Риордан не пьет и не курит, я бы не сказал, что он этого не одобряет. Скажу больше – вы так или иначе это узнаете, а я не хочу никого смущать, – что в это время дня господин Риордан регулярно поднимается наверх для молитв и медитации. Он делает это несколько раз в день. Наш друг – человек глубоко верующий, и это не может не вызывать уважения. Он посвящен в сан.

– Вы меня удивляете, – заметил ван Эффен. Он немного подумал и добавил: – Впрочем, нет. Скорее, это вполне в его характере. Нужно сказать, что его преподобие выпустил сегодня дюжину кошек на европейскую голубятню.

– Не следует дурно думать о господине Риордане или недооценивать его, – очень серьезно сказал Самуэльсон. – Наш друг – евангелист, миссионер по натуре. В его душе пылает священный огонь. Он искренне возмущен тем, что происходит в Северной Ирландии, и полагает, что если для того, чтобы принести мир на эту многострадальную землю, потребуется пролить кровь, значит так суждено свыше. По словам господина Риордана, он готов воспользоваться инструментом дьявола в борьбе против самого дьявола.

– И вы его поддерживаете в этом намерении?

– Естественно. Иначе зачем же мы были бы здесь?

Ван Эффен подумал, что было бы интересно узнать, с какой целью здесь находится сам Самуэльсон, но счел неуместным спрашивать. Вместо этого лейтенант устроился на табурете у бара и огляделся.

Девушки перешептывались. Аньелли и Даникен уже заняли табуреты в дальнем конце стойки. Васко, который до этого бродил по комнате, рассматривая картины, подошел, сел рядом с Даникеном и хриплым голосом завязал беседу.

– Господин Самуэльсон, – обратилась к седовласому мужчине Жюли. – У меня разболелась голова. Мне бы хотелось подняться в свою комнату.

Ван Эффен, внешне совершенно спокойный, легонько забарабанил пальцами по стойке. На самом деле он был далеко не так спокоен. И меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы хоть одна из девушек покинула комнату. Неожиданно ему на помощь пришел склонившийся над стойкой Самуэльсон.

– Дорогая Жюли! – Если бы ван Эффен не был уверен в том, что именно скажет Самуэльсон, он бы его стукнул. – Ни в коем случае! Сейчас я приготовлю вам такой коктейль, что всю вашу головную боль как рукой снимет. Это я вам гарантирую. Неужели вы лишите нас своего общества?

Несмотря на веселый тон Самуэльсона, было ясно, что девушкам следует подчиниться. Узники вынуждены делать то, чего хотят от них тюремщики. Поэтому обе дамы неохотно подошли и сели на табуреты возле стойки бара. Жюли оказалась рядом с братом. Она мельком взглянула на Питера. По ее глазам он понял, что думает его сестра о жестоких типах, которые бьют людей в живот и швыряют их на землю. Через некоторое время она снова повернулась к нему (к счастью, не слишком резко), почувствовав, как что-то коснулось ее бедра. Девушка посмотрела на ван Эффена, слегка нахмурилась и перевела взгляд вниз. Она тотчас же отвернулась и заговорила с Аннемари в тот самый момент, когда Самуэльсон снова оглядел сидящих у бара. Ван Эффен подумал, что она просто великолепна и никто в Амстердаме не мог бы сравниться с ней.

Вежливо, хотя и несколько принужденно улыбнувшись, Жюли приняла шерри от Самуэльсона, сделала маленький глоток, поставила рюмку на стойку, открыла лежавшую на коленях сумочку и достала из нее сигареты и зажигалку. Ван Эффен снова пришел в восхищение от ее изобретательности. Девушка закурила сигарету и вернула коробку с сигаретами на место. Зажигалка по-прежнему была у нее в руке. Жюли потихоньку беседовала с Аннемари, незаметно оглядывая окружающих. Вот она опустила руку, коснувшись руки ван Эффена. Через несколько секунд зажигалка и записка, которую ван Эффен до этого держал сложенной между указательным и средним пальцами, уже были у нее в сумочке. Ван Эффену очень хотелось обнять и поцеловать сестричку, и он пообещал себе, что не забудет это сделать при первом удобном случае. Одним глотком лейтенант осушил рюмку, содержимое которой показалось ему настоящим нектаром. Самуэльсон, как радушный хозяин, поспешил снова ее наполнить. Ван Эффен любезно поблагодарил его. Вторая порция нектара последовала за первой.

Жюли заперла дверь своей спальни, открыла сумочку и достала записку. Развернула ее. Аннемари с любопытством посмотрела на подругу.

– Где ты это взяла? А почему у тебя дрожат руки?

– Эту любовную записочку я только что получила в баре от одного кавалера. Разве у тебя бы на моем месте не дрожали руки?

Она разгладила записку, чтобы можно было прочитать ее вместе с подругой. Записка была напечатана очень мелким шрифтом. Ясно, что это послание подготовили заранее. В нем говорилось:

Извините за мой вид и за мой сильный акцент. Как вы понимаете, я не мог здесь появиться без маскарада и с нормальным голосом.

Блестящий армейский капитан – это Васко. Вам и самим ясно, почему у него так сильно болит горло. Его обычный голос мог заставить Аннемари слегка вздрогнуть. Аньелли вздрогнул бы гораздо сильнее.

С нами Джордж. Мы не могли привести его в дом сразу, потому что Джорджа не замаскируешь. Мы опасались, что вы на радостях начнете его обнимать.

Вы нас не знаете, и мы не знаем вас. Держитесь от нас подальше, но не делайте это слишком явно. Проявляйте сдержанную любезность, как по отношению к любым преступникам.

Ничего не выдумывайте и не предпринимайте. Мужчины, по-видимому, не очень опасны, но они следят за вами. Они очень проницательны и чертовски изобретательны.

Записку немедленно уничтожьте. Я люблю вас обеих.

– Это, несомненно, его подпись, – сказала Жюли.

Руки ее все еще немного дрожали.

– Ты же говорила, что Питер нас найдет, – напомнила ей Аннемари.

Голос ее дрожал, как руки Жюли.

– Конечно говорила. Но я не ожидала его так скоро. Что мы теперь будем делать? Плакать от радости?

– Ну уж нет! – фыркнула Аннемари. – Однако он мог бы понять, что мы не такие глупые и не стали бы вешаться на шею Джорджу при встрече!

Она наблюдала, как Жюли сжигает записку в раковине и смывает пепел.

– Так что мы теперь будем делать?

– Праздновать!

– В баре?

– Где же еще?

– И не станем обращать на них никакого внимания.

– Никакого!

Глава 9

Сарай, служивший гаражом, был очень холодным. Крыша протекала, повсюду гуляли сквозняки. По-видимому, в качестве сарая он не использовался уже много лет. Сильно пахло заплесневелым сеном, хотя самого сена нигде не было видно. Внутри было чисто и светло. Света было вполне достаточно, чтобы увидеть, что недавно выкрашенный военный грузовик весь заляпан грязью.

Когда ван Эффен вошел в сарай, Джордж и О’Брайен стояли, склонившись над списком. Джордж взглянул на лейтенанта через плечо О’Брайена, вопросительно выгнув бровь. В ответ ван Эффен кивнул и спросил:

– Вы уже заканчиваете?

– Уже закончили, – ответил Джордж. – Все на месте, все в порядке.

– Проверили и перепроверили, – сказал О’Брайен. – Никогда не встречал такого дотошного человека.

Таким образом, Жюли и Аннемари получили достаточно времени, чтобы уйти в свою комнату и прочесть записку.

– Зато я узнал много нового о взрывчатых веществах, – добавил О’Брайен. – И выпил огромное количество пива.

Они выключили свет и заперли дверь. Джордж демонстративно положил ключ к себе в карман, сказав, что сначала следует подписать список поставленных товаров. Все трое вошли в здание мельницы. Жюли и Аннемари сидели у камина. У каждой в руках было по рюмке. Ван Эффен понял, что они прочли записку. Он с одобрением заметил, что девушки с любопытством посмотрели на вошедших. Действительно, было бы странным не отреагировать на появление столь необычной фигуры, как Джордж, особенно когда видишь его впервые. За столом напротив камина сидел Самуэльсон. Он только что поставил на стол великолепный новенький радиоприемник. FFF явно приобретала свое оборудование не в комиссионных магазинах.

– Все в порядке? – спросил Самуэльсон.

– Все в порядке, – ответил О’Брайен. – Мне с трудом удалось уговорить Джорджа не пробовать детонаторы на зуб. У вас теперь здесь настоящий арсенал, господин Самуэльсон.

– Подпишите вот здесь, пожалуйста, – попросил Джордж, раскладывая на столе три экземпляра списка товаров.

Самуэльсон подписал, подтвердив таким образом, что он здесь главный, улыбнулся и протянул бумаги Джорджу, а тот торжественно вручил ему ключ от висячего замка, на который был заперт сарай.

– С вами приятно иметь дело, Джордж. Как вам лучше заплатить?

– Время оплаты товара еще не пришло, – ответил Джордж. – Список – это только обещание. Подождите гарантий. Пусть эти штуковины заработают.

Самуэльсон снова улыбнулся.

– Мне казалось, бизнесмены всегда требуют плату после доставки.

– Только не я. Однако если вы не собираетесь пускать товар в дело, то я выставлю вам счет – как вы понимаете, я не могу вернуть эти изделия на прежнее место. Если вы решите отказаться от наших услуг, то счет также будет выставлен немедленно.

– Вы очень любезны, Джордж. Нам понадобятся ваши товары и ваши услуги. Ну так вот, господа, мы будем слушать… – Самуэльсон осекся, посмотрел на ван Эффена, похлопал по приемнику и спросил: – Вы, конечно, знаете, что это такое?

– Это приемопередатчик. Один из лучших. Если захотите, с его помощью вы можете передавать информацию хоть на Луну.

– Мы ограничимся Амстердамом. Большего мне не нужно. Думаю, вы знакомы с Хельмутом Падеревским.

– Да. А я как раз думал, где же Хельмут.

– Он – наш голос в столице. Хельмут только что передал наше очередное сообщение. – Самуэльсон посмотрел на стенные часы. – Ровно восемь минут назад. По телевидению и радио. На этот раз мы решили газеты не беспокоить. Не хвастаясь, могу сказать, что сейчас репортажи о нас появляются немедленно, стоит нам только захотеть. Думаю, вам будет интересно прослушать это сообщение, даже несколько сообщений. Как вы думаете, Ромеро, не следует ли нам просветить наших друзей заранее? Господин Данилов не так давно сказал, что ему нравится узнавать новости до того, как их передадут по радио.

– Как хотите, – ответил Аньелли со своей обычной улыбкой. – Но я бы предпочел, чтобы наши друзья посмотрели передачу по телевидению. Мне кажется, что нам было бы интересно увидеть реакцию среднего голландца.

– Мы подождем. Это не срочно. Хотя я не считаю этих трех голландцев средними. А! Вот и наш продовольственный отряд вернулся!

В комнату вошли две девушки, которых ван Эффен видел минувшим вечером в комнате на улице Вурбургвал. Каждая из них держала по корзинке. За ними шел молодой человек, который тоже нес корзину, но гораздо больших размеров.

– Рады вашему возвращению, – дружелюбно сказал Самуэльсон. – Я вижу, экспедиция была успешной. Ах да! Позвольте вам представить собравшихся. Господина Данилова вы уже встречали, конечно. Это Джордж, а это капитан, который по малопонятным причинам называется Лейтенантом. Мария. Кэтлин. Вас что-то удивляет, господин Данилов?

– Да здесь же огромное количество еды!

– Верно, верно. Но и кормить придется множество ртов.

– Отсюда довольно далеко до Утрехта.

– До Утрехта? Мы покупаем все в магазине в деревне. Нам нравится наше ремесло. Оно дает нам возможность сохранять анонимность. – Самуэльсон рассмеялся. – Ромеро, будь так добр!

Ромеро провел ван Эффена к входной двери, открыл ее и жестом показал на стоявший у порога микроавтобус. На темно-синем боку машины золотыми буквами сияла надпись: «Киностудия „Золотые ворота“».

– Очень остроумно! – одобрил ван Эффен.

– Да, неплохо. Не столь знаменитое имя, чтобы привлечь внимание всей страны, но вполне достаточно, чтобы прославиться среди местных жителей. Мы здесь уже почти месяц. Наши кинооператоры постоянно ездят по округе. Место это уединенное, и наше пребывание здесь вносит некоторое разнообразие в унылую жизнь деревни. Никаких проблем с наймом персонала для работы по дому и на кухне. Мы хорошо платим и пользуемся уважением.

– Они бы вас уважали еще больше, если бы знали, что благодаря вашему присутствию здесь это единственный район Нидерландов, которому не грозит затопление, – заметил ван Эффен.

– Действительно! – улыбнулся Аньелли. Ему явно понравилась эта мысль. – Мы снимаем фильм о войне. Отсюда и вертолет. Конечно, потребовалось официальное разрешение, но получить его не составило труда.

– Вы меня удивляете! У вас определенно крепкие нервы.

– Да уж. Кстати, мне только что пришла в голову одна идея. Если наш грузовик перекрасить, он сможет спокойно ездить по округе. Где военный фильм, там и армейский грузовик.

– Удачная мысль – и очень на вас похоже!

– Почему?

– У вас редкий организаторский талант, вы чертовски изобретательны.

На дикторе телевидения были темный костюм и темный галстук. Выражение его лица было таким мрачным, словно он собирался произнести речь на панихиде.

«Мы только что получили из Лондона предварительное коммюнике. В нем говорится о том, что переговоры, связанные с кризисом в Голландии, продолжаются. Новое коммюнике будет получено примерно через час.

Предполагалось, что нами будут получены новые сообщения от террористической организации, называющей себя FFF. Эти сообщения мы получили пятнадцать минут назад. Это не просто сообщения. Это угрозы, причем очень серьезные.

В первом из этих сообщений говорится, что FFF желает получить к полуночи определенный утвердительный ответ – подтверждение, что ее требования будут выполнены. Сам этот ответ должен быть обнародован завтра, не позднее восьми утра. Если подобное подтверждение не будет получено, дамба в Восточном Флеволанде будет взорвана в пять минут первого ночи. Гражданам Лелистада предлагается заблаговременно принять необходимые меры предосторожности. Если они о себе не позаботятся, FFF снимает с себя всякую ответственность за их судьбу.

Во втором сообщении говорится о том, что FFF располагает несколькими ядерными ракетами и не колеблясь пустит их в дело, если это потребуется для достижения ее целей. FFF спешит успокоить жителей Нидерландов, сообщив, что ее ракеты несравнимы по мощности с водородной бомбой. Это тактические ракеты, которые обычно устанавливаются на самолеты. Все они американского производства. Некоторые из этих ракет являются секретным оружием. Все ракеты получены с баз НАТО, находящихся в Германии. FFF располагает серийными номерами своих ракет, так что американские военные базы в Германии могут проверить и убедиться, что ракеты у них действительно похищены. Если, конечно, военные морально готовы сделать подобное подтверждение».

Диктор сделал паузу и посмотрел на лежавший перед ним лист бумаги, который ему только что передал его коллега. Судя по выражению лица второго диктора, он только что прочел нечто из ряда вон выходящее.

Ван Эффен окинул взглядом комнату. Он никогда не видел, чтобы зрители были так увлечены передачей. Лица Джорджа и Васко ничего не выражали, но глаза их словно застыли. Жюли и Аннемари были потрясены. Кэтлин и Мария улыбались, но нельзя сказать, что это были искренние улыбки. Обе девушки, несомненно, знали о том, что должно было произойти, но им это не нравилось. Аньелли, О’Брайен и Даникен были задумчивы, но не слишком обрадованы. Интереснее всего было наблюдать за Самуэльсоном, который явно наслаждался этим моментом. Он все еще улыбался, но из его улыбки исчезла сердечность – так, наверное, улыбается голодный крокодил, только что проглотивший ни о чем не подозревающую жертву.

«Мы только что получили новое сообщение от FFF, – объявил диктор. – В нем говорится, что злоумышленники готовы в любой момент пустить в дело имеющиеся в их распоряжении ракеты. С их точки зрения, демонстрация будет более убедительной, чем слова. С этой целью FFF намеревается завтра во второй половине дня взорвать одну из таких ракет в заливе Эйсселмер. Заряд будет величиной около килотонны – это эквивалентно взрыву одной тысячи тонн тринитротолуола. Предполагается некоторое волнение на море, но высота сопровождающей взрыв приливной волны – цунами – точно неизвестна. Есть надежда на то, что жители прибрежных районов Эйсселмера не будут испытывать больших неудобств. Неудобств!»

Повторения этого слова явно не было в тексте, у диктора оно вырвалось невольно. Вскоре он овладел собой и продолжил чтение:

«Демонстрация перенесена на послеполуденное время, для того чтобы дать возможность членам британского Кабинета министров прилететь к месту событий и присоединиться к своим голландским коллегам, которые будут наблюдать этот взрыв. FFF сообщает, что ракета уже в состоянии боевой готовности.

В последней части своего сообщения террористы потребовали некоторого количества денег. Эти деньги они обещают вернуть. Это не выкуп, не плата за шантаж, просто заем на текущие расходы. Подробности выплат будут объявлены сегодня вечером. За это время стороны смогут подготовить передачу денег. FFF требует сто миллионов гульденов от правительства и двадцать миллионов гульденов от Давида Йозефа Карлманна Мейера, роттердамского промышленника. – Диктор положил бумагу на стол. – Телезрители знают, что дочь господина Мейера, Анна, является заложницей террористов».

Самуэльсон выключил телевизор.

– Мне бы не хотелось, чтобы нас называли террористами. Правильнее было бы назвать нас филантропами. Мне нравится та часть сообщения, где говорится о деньгах на текущие расходы. Анна, дорогая, сядьте. Вы слишком взволнованы.

Аннемари действительно была очень взволнована. Она вскочила с места. Лицо ее было бледным, губы крепко сжаты. Девушка сжимала и разжимала кулаки.

– Вы чудовище! – прошептала она. – Вы мерзкое чудовище!

– Вы так думаете, дорогая?

Самуэльсон, улыбаясь, окинул взглядом комнату. Ван Эффен был одним из тех, кто улыбнулся ему в ответ, понимая, что за ним могут наблюдать.

– Вовсе нет. Я филантроп. Я просто перераспределяю излишки богатства. И это даже не совсем так. Как вы слышали, это всего лишь заем. Только не говорите мне, что самый богатый человек в Нидерландах не сможет выплатить подобную сумму. Я все знаю о вашем отце.

– Вы убийца, – сказала она, опустив руки. – Вы убийца.

По щекам девушки потекли слезы. Жюли вскочила и обняла подругу за плечи.

– Вы все знаете о моем отце. Вы знаете, что в этом году у него уже было два тяжелых сердечных приступа. Вы знаете, что он лишь четыре дня назад вышел из больницы. Вы убили его! – У Аннемари дрожал голос, дрожали плечи. – Вы убили его!

Самуэльсон перестал улыбаться. Он нахмурился и сказал:

– Я этого не знал. Клянусь Богом, не знал.

Без лишних слов шеф FFF включил передатчик. Его вызов тут же был принят, и он быстро и настойчиво заговорил в микрофон. Самуэльсон явно давал кому-то указания на языке, которого не понимал никто из присутствующих. По нескольким словам Джордж определил, что это идиш. Выключив передатчик, Самуэльсон встал, прошел к бару, налил себе изрядную порцию бренди и выпил ее в два или три приема. Присутствующие с удивлением наблюдали за этим представлением, но никто не сказал ни слова.

Ван Эффен тоже встал, прошел к бару и налил бренди – две рюмки. Потом он отнес бренди Жюли и Аннемари, поставил рюмки перед девушками, подождал, пока они отопьют, и вернулся на место.

– Хорошо же вы заботитесь о бедных девушках, – сказал он, обращаясь к Аньелли. – Угрозы прозвучали очень мило.

– Вы полагаете, что это были пустые угрозы, господин Данилов? – Аньелли, похоже, был не прочь поговорить. Как почти все присутствующие, он избегал смотреть на Самуэльсона, который налил себе новую порцию бренди и не обращал на окружающих никакого внимания. – Уверяю вас, все угрозы вполне серьезны. И все они будут осуществлены.

– Не могу поверить вам на слово, Аньелли.

– Не понял.

– У вас, кажется, короткая память. Лишь несколько часов назад вы обещали, что население Голландии не пострадает. А теперь вы предупредили жителей Лелистада, чтобы они приняли необходимые предосторожности к моменту прорыва дамбы. Господи, ведь снаружи сейчас темно, как в аду, и льет как из ведра. Как же люди смогут принять необходимые предосторожности, если они ничего не видят?

– Но для этого им и не нужно ничего видеть. Вода поднимется не более чем на полметра. Мы обследовали тот район. У них достаточно места на вторых этажах домов и на чердаках. Хотя люди могут оставаться и на первых этажах, если не боятся промочить ноги. К тому же у жителей этого района полно катеров и лодок. Мы в этом также убедились. Сообщение же было сделано исключительно для устрашения. Вы, разумеется, это поняли.

– Может быть. А где же наша эластичная совесть?

– Эластичное что?

– Эластичный кто. Риордан. Священник, творящий молитвы. Богобоязненный пастырь. Почему он-то не смотрит?

Аньелли слабо улыбнулся:

– Риордан считает телевизор делом рук Сатаны. Насколько я знаю, с ним все в порядке. Как вы заметили, он практически сросся с наушниками. Параллельно с телевидением шла передача по радио.

– Неужели у вас и в самом деле есть ядерные заряды? Мне что-то не верится.

– Я могу их вам показать.

– Ну, это о многом говорит. Значит, миролюбивый и доброжелательный человек готов играть с ядерными зарядами?

– Вы же слышали, что совсем недавно сказал господин Самуэльсон. – Аньелли кинул быстрый взгляд в сторону бара. Самуэльсон все еще смотрел в пространство, не замечая никого и ничего, но в его позе появилась какая-то странная напряженность. Он явно только что выпил очередную порцию бренди. – Господин Риордан готов использовать оружие дьявола против самого дьявола.

– Мне кажется, что сейчас уже слишком поздно для обмена банальностями. Как вы достали эти ядерные заряды?

– Вы же слышали. Благодаря НАТО и Западной Германии. И в особенности благодаря американским базам.

– Об этом я уже слышал. Я же не спрашиваю где. Я спрашиваю как. – Ван Эффен на мгновение отвернулся, потом снова посмотрел на Аньелли. – Я понял. Это работа «Фракции Красной армии».

– Да. Я бы и сам вам сказал, но, раз вы знаете или догадались, я это только подтверждаю.

– О господи! У вашего святого отца, должно быть, чрезвычайно оригинальный и очень извращенный ум! И бесконечно растяжимая совесть. Подумать только, «Фракция Красной армии»! А ведь, если я не ошибаюсь, еще вчера вечером он говорил господину Виеринге, что «Фракция Красной армии» – это кровавая наследница «банды Баадера-Майнхоф» начала семидесятых годов. Похоже, что его преподобие совершенно не волнует тот факт, что его собственные руки запятнаны кровью. Господи, как же я раньше не догадался! Ведь прошло всего пару недель с тех пор, как был совершен налет на американский склад боеприпасов неподалеку от Ганновера. «Фракция Красной армии» приняла на себя ответственность за эту акцию, и никто в этом не усомнился. Они и раньше совершали подобные набеги, а американцы охраняют свое добро из рук вон плохо. Но в газетах не упоминалось о ядерных зарядах. Для «Фракции Красной армии» было бы естественно особо подчеркнуть это обстоятельство. Возможно, эти сумасшедшие и хотели сообщить в газеты о своих «подвигах», но американские военные сами или через правительство Германии не позволили этого сделать. Антиядерное движение в Германии очень сильно. Не хватало только узнать, что кучка молодых безмозглых террористов бродит с ядерными зарядами в дипломатах. Это бы здорово подлило масла в огонь!

– Нет ничего удивительного, что вы догадались, господин Данилов. Так и должно было быть. И так оно и было.

– Ваша информация, очевидно, из того же источника, что и ядерные заряды.

– Откуда же еще?

– Значит, Иоахим и Йооп. И те двое ребят с ангельскими личиками, которые были здесь, когда мы приехали.

– А кто же еще?

– Западные немцы называют их «террористами досуга», потому что они занимаются этим в свободное от работы время, по ночам и в выходные дни. С тех пор как был схвачен скандальный Кристиан Клар – вместе с двумя своими приятельницами, кажется, их звали Монхаупт и Шульц – и обвинен в убийстве нескольких политических деятелей, банкиров и промышленников, «Фракция Красной армии» поумерила свою прыть и объявила, что перебирается в соседние страны. Думаю, что Голландия им очень подошла. Она стала для них чем-то вроде второй родины. – Ван Эффен ненадолго задумался, потом улыбнулся. – С одной стороны, сотрудничество с «Фракцией Красной армии», с другой – ваш шантаж правительства Нидерландов. Вам не кажется, что это великолепная мысль – заставить голландское правительство заплатить «Фракции Красной армии» за ядерные заряды, которые будут использованы против голландского народа?

Аньелли не успел ответить ни да, ни нет, потому что в этот момент ожил зуммер передатчика. Аньелли поднял трубку, ответил, потом позвал:

– Господин Самуэльсон, это вас.

Самуэльсон взял трубку, послушал и сказал:

– Спасибо, Хельмут, большое спасибо. – Потом он повесил трубку и посмотрел на часы. – Четыре минуты. Я пойду к себе, но спущусь к ужину. Господин Риордан также спустится. Через четыре минуты будет экстренный выпуск новостей по телевидению. Пожалуйста, не пропустите.

По пути к лестнице шеф FFF остановился у столика, за которым сидела Аннемари.

– Извините, мисс Мейер. – Не «моя дорогая», не «Анна». – Я не знал.

Когда выпуск новостей прервал подобающе скорбное исполнение какого-то произведения Генделя оркестром «Консертгебау», ван Эффен ожидал услышать именно это:

«Пресловутая группа террористов FFF объявила, что по причинам, которые не предполагается обсуждать, требование к Давиду Мейеру о выдаче им двадцати миллионов гульденов снято. Дочь Мейера Анна будет освобождена и возвращена отцу, как только это будет возможно. Сумма, требуемая от правительства, соответственно увеличена на двадцать миллионов гульденов».

Аннемари медленно покачала головой. Было ясно, что она не понимает, что происходит. Больше она вообще никак не прореагировала на услышанное. Жюли радостно улыбнулась и обняла ее. Джордж хлопнул ван Эффена по колену:

– Ну, друг мой, что ты обо всем этом думаешь?

– Замечательно, – сказал ван Эффен. – Просто замечательно. Но немного несправедливо по отношению к сестре полицейского. Им следовало бы освободить и ее тоже.

– Должен признать, – заметил ван Эффен, – что в данных обстоятельствах, если назреет такая необходимость, его будет труднее убить. Конечно, если нашим другом Самуэльсоном двигали соображения гуманности. Не нужно его недооценивать. Возможно, шеф FFF вспомнил о том времени, когда он сам произносил молитвы на коленях своей матери, и его сердце было тронуто. С другой стороны, Самуэльсон может оказаться более расчетливым негодяем, чем нам кажется.

– Я не понимаю, как это может быть, – сказал Васко.

Друзья шагали взад-вперед по открытой веранде. Был жуткий холод. Ветер достигал ураганной силы. В доме было совершенно невозможно поговорить наедине. На веранде ван Эффен, Джордж и Васко были в относительной безопасности, но и то не совсем. Над гаражом был чердак. Как было принято в этой местности, туда забирались по приставной лестнице. Немногим раньше ван Эффен видел, как на чердак поднялся один человек, а спустился другой. Почти наверняка это были часовые, стоявшие на посту у слухового окна. Скорее всего, наблюдатели были и на чердаке в сарае, и на самой мельнице. Трудно сказать, какие цели они преследовали: помешать тем, кто был на мельнице, уйти или помешать войти туда извне. Ясно было одно: наблюдение велось очень скрытно. Обслуживающий персонал мельницы и наличие охраны – а охрана почти наверняка была вооружена – подрывали доверие к кинокомпании «Золотые ворота».

– Я не просто так сказал, что этот человек – очень хитрый негодяй. Я в этом уверен. Да, временами он душераздирающе трогателен, особенно когда изображает достойного человека, для которого собственная порядочность – самое главное в жизни. Ты, конечно, обратил внимание на текст коммюнике. Мисс Анна Мейер будет освобождена, когда это станет возможным. Но ее освобождение вполне может стать невозможным. Бедный Самуэльсон пытается вернуть Аннемари в круг семьи, но это невозможно, потому что ее возвращение угрожает его собственным планам и его безопасности. Однако предложение сделано. Господин Давид Мейер накопил свои миллионы явно не без помощи собственного интеллекта. Он прекрасно понимает, чего от него хотят. Бедный отец не сомневается в том, что его дочь была и осталась заложницей. И он сделает вывод, что ему следует употребить свое влияние на правительство, которое будет принимать решения относительно FFF. Главным, конечно, остается решение правительства Великобритании. На него господин Мейер повлиять не может, но он может заставить голландское правительство повлиять на правительство Великобритании. С точки зрения Самуэльсона это тоже полезно. И представь себе, что бы случилось, если бы Давид Мейер и в самом деле умер, пока его дочь была в руках FFF. Маловероятно, но все же не исключено. Люди, не слишком обремененные интеллектом, часто безнадежно романтичны. Синдром «смерть от разбитого сердца» всегда был популярен у широкой публики. Да, люди действительно умирают оттого, что их сердце разбито, но на это уходят месяцы и годы. Они умирают не на следующий день. Но это не важно. Если бы несчастный отец и в самом деле умер, отношение публики к Самуэльсону и FFF стало бы крайне негативным. И это отношение со временем только усилилось бы, как усилилось бы и сопротивление FFF. Люди на улицах стали бы говорить: «Черт бы побрал этого безжалостного монстра. Никогда, ни за что ему не уступим. Пусть делает что хочет, а там посмотрим». А этого Самуэльсон и егo компания меньше всего хотят. Вернемся теперь к коммюнике. Обрати внимание, с каким благородством и достоинством, с каким альтруизмом шеф FFF отказался дать объяснения. Я не знал, что у Давида Мейера больное сердце, но об этом могут знать очень многие. А если и не знали, то готов поспорить, что скоро об этом узнают все. Хельмут Падеревский, которого Самуэльсон называет своим голосом в Амстердаме, приложит все усилия к тому, чтобы его голос был услышан. Радио и газеты получат конфиденциальную информацию о том, что у Давида Мейера болезнь сердца. Журналисты быстро выяснят, что это чистая правда. Им, конечно, намекнут, что заложница-дочь умоляла спасти жизнь отца. Газеты обожают раздувать такие душераздирающие истории. Должным образом поданная история будет для Самуэльсона манной небесной, заметно улучшит его имидж. Он станет чуть ли не претендентом на канонизацию. Не важно, что он сделал или собирается сделать, симпатии общественности будут на его стороне и существенно облегчат принятие решения в его пользу. Весь мир любит исправившихся негодяев, бандитов с золотыми сердцами. Простые люди станут поднимать тосты за здравие Робин Гуда из Амстердама.

– Вот в это я могу поверить, – сказал Джордж. – Среди многих моих достоинств, о которых ты еще не знаешь, есть и такое: я немного болтаю на идише. Указания, которые Самуэльсон давал Падеревскому на идише, сначала показались мне бессмысленными. Теперь я понимаю, в чем тут дело.

– Не последнюю роль в этом деле сыграет и почтительное отношение голландцев к деньгам. Люди скажут, что для человека, отказавшегося от двадцати миллионов, ничего не жалко. Не важно, что у Самуэльсона нет этих двадцати миллионов и, скорее всего, никогда не будет. Тут главное – слезы сочувствия, которые прольют мягкосердечные граждане. Конечно, эти двадцать миллионов были включены в счет, предъявленный правительству, но ограбление правительства никогда никого не волновало. Ты все еще думаешь, Васко, что Самуэльсоном двигали гуманные мотивы?

– После того, что ты только что изложил, я уже так не думаю. Он – то, чем ты его считаешь, очень ловкий негодяй. Ты очень убедительно все объяснил. Жаль, что тебя не слышали остальные четырнадцать миллионов голландцев. Думаю, они по-прежнему уверены в обратном.

– Не все. Дай им время, и они разберутся, что к чему. Но подавляющее большинство не разберется. Этим-то Самуэльсон и опасен. Даже мне потребовалось время, чтобы отделить зерна от плевел. У Самуэльсона не ум, а настоящий компьютер. Он вычислил все это между делом, за несколько минут. Это получилось у него как бы само собой. Великолепный мозг. Этот человек очень опасен. Имея дело с Самуэльсоном, нужно быть крайне осторожным.

– Выходит, он – ключевая фигура в FFF. Больше никто на это место не подходит, – сказал Джордж. – Именно он сказал, что Риордан собирается использовать оружие дьявола против самого дьявола. Интересно, понимает ли Риордан, что, связавшись с чертом, приходится пенять на самого себя? А вообще, чтобы вести подобную игру, нужно тратить не меньше тысячи долларов в день. Возможно, даже десятки тысяч. У Аньелли таких денег нет. Я также сомневаюсь, что Риордан в жизни заработал хоть один цент.

– Конечно, во главе стоит Самуэльсон. Он здесь ключевая фигура.

– Жаль, что мы не можем навести о нем справки у Интерпола.

– Нам бы от этого было не много толку, даже если бы мы и смогли это сделать. Если этот человек так умен, как мне кажется, Интерполу о нем ничего не известно. Интерпол понятия не имеет о том, кто является самым выдающимся преступником современности. Потому-то Самуэльсон и выдающийся. Скорее всего, у него нет криминального прошлого. За ним ничего не числится. Он может оказаться тем, за кого его принял дядюшка Артур: бывшим плутократом, человеком, который сделал огромное состояние на нефти или на морских перевозках.

– Тогда бы мы о нем знали.

– Возможно, мы о нем и знаем – под другой фамилией, разумеется. Но может быть, что его фотографий вообще нет. Некоторые очень богатые люди избегают фотографироваться.

Джордж спросил:

– Если он так богат, как мы думаем, зачем тогда он пытается получить деньги из других источников?

– Это все спектакль. Я твердо убежден, что Самуэльсон в деньгах не нуждается. Но, как я понимаю, шеф FFF пытается убедить своих партнеров, что его запасы истощаются. Вот он и устроил спектакль, связанный с деньгами, именно для того, чтобы отвлечь внимание от факта, что деньги ему не нужны, потому что у него их достаточно, и что его интересы лежат совсем в иной сфере. Аньелли не делает секрета из того, что деньги его интересуют. Возможно, таким образом Самуэльсон поддерживает в Аньелли боевой дух. У этого типа огромный штат, и всем его соратникам нужно, чтобы Самуэльсон проявлял к деньгам повышенный интерес. Похоже, что мы ему нужны – пока неясно, для какой цели; возможно, он держит нас на случай непредвиденных обстоятельств, – ну а нам нужны деньги. И Риордана тоже надо ублажать, ведь ему необходимы эти нечистые деньги для достижения его священных целей.

– Нечистые деньги для священных целей, – сказал Джордж. – Извращенный ум. Раздвоение личности. Должно быть, у этих американцев ирландского происхождения не все дома. Мы знаем, что есть люди, которые торгуют героином, чтобы приобрести деньги на достойные цели. Недальновидность, – кажется, так это называется?

– Что-то вроде. У медиков есть понятие туннельного зрения – противоположность периферийному зрению. Нам приходится считать это болезнью и лечить ее, как только сможем.

– Как же мы будем лечить этот недуг? У доктора есть на уме нечто конкретное? – Несмотря на свою крупную фигуру, Джордж дрожал на пронизывающем ветру. – Выпишешь рецепт? Или у тебя есть панацея?

– Слишком поздно для лекарств.

– Может, хирургическое вмешательство? Я лично понятия не имею, с какого конца браться за скальпель.

– Тебе и не придется за него браться. Говоря языком медицины, хирургическое вмешательство сейчас противопоказано.

Джордж осторожно прочистил горло, что было не так легко сделать при таком ураганном ветре.

– У тебя вдруг выработался новый взгляд на преуспевающих особо опасных преступников? На преступников, которые готовы утопить бог знает сколько тысяч наших соотечественников?

– Никаких радикальных изменений, Джордж. Я знаю, что у них здесь достаточно и крутых ребят, и психопатов. И все же – неужели ты сомневаешься, что мы могли бы убить Риордана, Самуэльсона и Аньелли и забрать девушек живыми и невредимыми?

– Я-то знаю, что мы могли бы это сделать. Я прошу меня простить за то, что чуть не заподозрил тебя в мягкосердечии. Сердце у тебя из легированной стали.

На лице Васко не отразилось особого потрясения, но оно явно выражало настороженность и недоверие.

– Ты же полицейский. Ты поклялся соблюдать закон. Я хочу сказать, что преступников надо судить и поутру повесить.

– Будь моя воля, я бы перестрелял их, как бешеных собак, особенно если бы считал, что это поможет делу. На это есть две причины. Одна – психологическая, другая – практическая. Психологическая – это скорее любопытство. Я не уверен, что эти трое обыкновенные преступники. Я вовсе не убежден, что Ромеро Аньелли такой уж закоренелый преступник, готовый на убийство, каким он кажется. Ромеро не похож на своих братьев, которых я посадил за решетку. Они-то уж садисты высшей пробы. Особо опасные садисты. То, что он и пальцем не тронул ни Аннемари, ни Жюли, говорит в его пользу. Или возьмите Риордана. Он же не психопат. Чокнутый – это точно, к тому же демагог. Но чокнутый – не обязательно невменяемый. В психбольницах есть немало людей, которые убеждены, что они-то и есть единственно нормальные. И в то же время есть немало людей, ответственных за голод, войны, болезни, геноцид, торговлю наркотиками, которых следовало бы поместить в сумасшедший дом, но разве кто-нибудь говорит им, что они не правы? Кроме того, есть еще просто демагоги.

– Дема… кто? – спросил Васко.

– Люди, которые без зазрения совести несут всякий бред, толкут воду в ступе. Это слово сейчас почему-то почти вышло из употребления. Оно связывается с такими людьми, как Гитлер, Муссолини и некоторые современные лидеры националистов. Демагоги бывают плохие и хорошие. Когда-то очень давно этим словом обозначали людей, которые выступали против установленных правил, обычно плохих. Если хочешь, ты тоже можешь называться демагогом. Риордан, конечно, вовсе не член Святой Троицы, но он, видимо, искренний и честный демагог, просто заблуждающийся. Я не думаю, что он злой человек. Самуэльсон – вот темная лошадка. Он – настоящая загадка. Вы знаете, что он англичанин?

Оба отрицательно покачали головой.

– Да, он англичанин. Богатый человек. Очевидно, очень богатый. Обычно богатым людям хочется стать еще богаче, но все же есть предел и их желаниям, и Самуэльсон, как мне кажется, достиг этого предела. Он человек вполне нормальный и вполне уравновешенный, таких нормальных еще поискать. Но под его светской внешностью и дружелюбием скрывается одержимость. Он явно съехал с катушек. И мне хотелось бы знать почему. А что вы думаете о Кэтлин?

Оба приятеля уставились на ван Эффена.

– Минуточку! – сказал Джордж. Он вошел в дом и вскоре вернулся оттуда с тремя рюмками в руках. – Если уже мы собираемся продолжить нашу дискуссию при температуре Верхоянска… Так что ты хотел сказать о Кэтлин?

– То, что сказал. Вас в ней ничего не удивляет?

– Мы ее едва знаем, – сказал Джордж. – Прелестное дитя, конечно.

– Уж эти мне рассуждения мужчины средних лет! А ты, Васко, что скажешь?

– Я согласен с Джорджем. Я никогда не видел… – Он осекся. – Она мне кажется доброй, нежной и…

– Прекрасной актрисой? Закоренелой шпионкой?

Васко ничего не ответил.

– Авантюристкой с кинжалом под плащом?

– Нет! – отрезал Васко.

– Я видел, как она сегодня смотрела выпуск новостей по телевизору. Ты его не смотрел. Ты смотрел на Кэтлин. Я тебя не виню: на нее приятно посмотреть. Только ты не потому на нее смотрел. Между прочим, Васко, из тебя вышел бы просто замечательный инспектор. Разумеется, под присмотром Джорджа, которого я надеюсь убедить оставить столь неудачно выбранную карьеру ресторатора.

Джордж уставился на приятелей, словно сомневаясь, что они в здравом уме:

– Меня?

– Тебя. Ты зарываешь свой талант в землю. Я имею в виду твою карьеру хозяина «Ла Карачи». Аннелизе – восхитительная повариха, и ты всегда можешь нанять пару ребят, желательно бывших заключенных, в качестве вышибал. Они тебя превосходно заменят. Но это так, между прочим. Так что сказали тебе ее глаза, Васко?

Васко смутился:

– Ее глаза?

– Глаза Кэтлин. Ты же смотрел на ее глаза, не на лицо.

– Откуда ты знаешь?

– Так, просто сочетание умения, хитрости, изобретательности и опыта. И прежде всего практика. Так что ты в них увидел – страх, подавленность?

– Что-то вроде этого. Девушка явно несчастлива. У нее нервы на пределе. Странно, что она выглядела так еще до того, как стали передавать выпуск новостей. Кэтлин знала, что скажет диктор, и ей это не нравилось.

– Еще один человек, съехавший с катушек, – кивнул ван Эффен.

– Если уж мы говорим о людях, съехавших с катушек, – сказал Джордж, – то надо включить в этот список и Марию Аньелли. Она очень часто облизывает губы. Мы все встречали людей, которые облизывают губы в предвкушении садистских удовольствий. Только у них при этом губы не дрожат. А у нее дрожат. Мария очень встревожена, нервничает. Ей что-то очень не нравится, что-то вызывает у нее отвращение.

– А я этого не заметил, – признался ван Эффен.

– Ну, у каждого из нас только пара глаз, – рассудительно сказал Джордж. – Не нужно было долго наблюдать, чтобы увидеть, что Самуэльсон наслаждался каждой минутой передачи. Таким образом, что мы имеем? Три человека одержимы навязчивой идеей. Один из этих людей – Самуэльсон. Он увлекает своей идеей других. Можно сказать, что шеф FFF занимается слаломом на склоне с очень сложным рельефом, с множеством пропастей. Двое других одержимых боятся попасть в пропасть при очередном повороте.

Васко жалобно сказал:

– Ты торопишься, и я не улавливаю твою мысль. Тебя послушать, так эти две девушки сравнительно безобидны, даже милы. В то же время Иоахим, Йооп и двое других с детскими личиками, те, кого ты считаешь принадлежащими к «Фракции Красной армии» или к «банде Баадера-Майнхоф», – они далеко не так милы.

– Они бы с тобой не согласились. Эти парни считают себя новыми мессиями, призванными создать новый, лучший мир. Просто по чистой случайности в этом жутком мире их орудиями труда стали убийства и ядерное оружие.

– А эти девушки – их помощницы и союзницы, – с горечью сказал Васко. – Ты же не станешь утверждать, что человек может быть замешан в убийствах, нанесении увечий, шантаже, терроризме, кражах и при этом выйти из дела чистым как снег?

– Возможно, останется легкий налет сажи. Маскировка. Немножко принуждения здесь, немножко шантажа там. Любовь, направленная на недостойный объект. Ложно понимаемая верность. Извращенное представление о чести. Фальшивая сентиментальность. Странная смесь правды и лжи.

– Ты имеешь в виду самообман? – спросил Джордж. – Но они знали, что делали, когда похитили Жюли.

– Они хотели оказать на меня давление. Но их тоже заставили. Ромеро Аньелли сам, по доброй воле, никогда бы не стал похищать мою сестру. Я уже вам сказал, что́ я о нем думаю. Сам Ромеро неагрессивен. Но он получил приказ от своих братьев Джузеппе и Орландо – от того самого дуэта, который я посадил несколько лет назад.

– Но они же в тюрьме.

Ван Эффен вздохнул:

– Васко, Васко! Некоторые из самых могущественных банд в мире управляются боссами, которые временно находятся в тюрьмах особого режима. Палермо, Марсель, Амстердам и Неаполь – вот где короли преступного мира все еще вершат свои дела из тюрем. Это братья Ромеро отдавали приказы о том, чтобы мне посылали открытки с угрозами. Это они приказали похитить Жюли. Но не Жюли им нужна. Им даже я не нужен. Как ни странно, осужденные преступники редко пылают ненавистью к посадившим их полицейским. Обычно они берегут свою злость для судей, которые их осудили. Классическим примером этого является Италия.

– Но если им не нужны ни ты, ни Жюли, – медленно проговорил Джордж, – то мой интеллект подсказывает, что им нужно что-то другое. Подумай только, этот Самуэльсон имел наглость сказать, что Риордан готов использовать орудия дьявола для борьбы с самим дьяволом!

– А я сказал, что человек, который свяжется с дьяволом, должен будет пенять на себя.

– Если уж вы говорите о дьяволе, то скажите мне, какого дьявола вы имеете в виду? – спросил Васко.

– Мы имеем в виду определенного дьявола, а точнее, дьяволов. Те, кто угрожает затопить страну, могут выдвинуть требование, чтобы братьев Ромеро, этих убийц, освободили из тюрьмы или даже – помоги нам, Боже! – дали им полное прощение.

Наступила новая пауза, во время которой Джордж сходил за новой порцией лекарства от пневмонии. Когда он вернулся, ван Эффен сказал:

– Ну, хватит теории. Думаю, нам все более или менее ясно, за исключением мотивов Самуэльсона. Да и относительно этих мотивов мы не ошибаемся – мы просто их не знаем. А теперь – практическая часть нашей беседы. Она не займет много времени. Наши возможности ограниченны, да и к тому же сейчас чертовски холодно. Мы согласились с тем, что сейчас нельзя прикончить трех здешних боссов. Для этого есть сугубо практические соображения. Самуэльсон может и не быть главой FFF; хотя мне кажется, что он и есть шеф, но могут быть и другие. У него должен быть кто-то в окрестностях Эйсселмера, чтобы нажать на кнопку установки для запуска ядерных ракет. Кроме того, наши друзья имели неосторожность сказать нам, что это только одна из их штаб-квартир. Где-то есть главная штаб-квартира. Та, откуда они намереваются нанести решающий удар. Мы должны это узнать. Поэтому пока нам придется с ними ладить. Я готов к тому, что люди из FFF пробьют брешь в дамбах к северу и к югу от Лелистада и затопят западную и южную часть Флеволанда, потому что британское правительство так просто не уступит и будет тянуть до последнего. Если повезет, то никто не пострадает. Я имею в виду людей, о скотине уж говорить не приходится. Ядерный заряд, который Самуэльсон и компания собираются завтра после полудня взорвать в Эйсселмере, представляет гораздо большую угрозу. Я могу только предполагать, что это произойдет в районе Маркерварда, то ли возле Маркена, то ли возле Волкендама. Приливная волна – дело нешуточное, особенно если неизвестно, какова будет ее высота. В районе Хорна или Амстердама все может быть хуже, хотя я в этом и сомневаюсь. В конце концов, преступники предполагают провести всего лишь демонстрацию для британского правительства. Более серьезный взрыв будет позже, когда пойдет высокая приливная волна. А может быть и третий взрыв, еще позже. Во всяком случае, в дневное время.

Васко спросил:

– Почему в дневное время?

– Ты думаешь, что вертолет у этой компании для того, чтобы снимать несуществующий фильм? Эти люди хотят добраться туда, куда нельзя добраться наземным транспортом. Например, на остров, хотя это кажется маловероятным. Все дело в том, что при таком ураганном ветре очень трудно посадить вертолет, хотя опытные пилоты-спасатели делают это постоянно. Но посадить его в темноте, под проливным дождем, при нулевой видимости – это безрассудство, равносильное самоубийству. Тем более если часть твоего груза – ядерные заряды. Значит, садиться будут при свете дня.

– Мы что же, должны будем пробыть здесь пару дней? – спросил Джордж.

– Мне кажется, что мы отправимся отсюда с рассветом. Самуэльсон и его люди захотят устроиться на своей главной штаб-квартире, неподалеку от места действия. Эти ракеты, «земля – земля» и «земля – воздух», они как, обезврежены?

Джордж кивнул.

– А ты сможешь справиться с обезвреживанием тактических ядерных ракет?

– Я никогда в жизни не видел тактической ядерной ракеты. Если бы я мог ее осмотреть или хотя бы посмотреть чертеж, ну, тогда возможно. А иначе – нет. Я знаю, что я ничего не почувствую, но все же как-то не хочется испариться при атомном взрыве.

– Ну ничего, сегодня, попозже, мы на них посмотрим. Они где-то поблизости. Нам даже не придется искать. Как ты помнишь, Аньелли сказал, что покажет их нам завтра утром.

– Неужели они ничего не заподозрили? – задумчиво спросил Джордж. – Разве им не показалось странным, что мы не попросили показать ракеты немедленно? Они теперь наверняка думают, что мы тут составляем против них дьявольский заговор.

– Пусть думают что хотят. Пусть подозревают нас сколько душе угодно. Мы сейчас в полной безопасности, поскольку незаменимы.

Джордж и Васко посмотрели друг на друга, потом на ван Эффена, но ничего не сказали.

– Похоже, мы не слишком сообразительны. Йооп, Иоахим и их дружки-психопаты из «Фракции Красной армии» украли эти ядерные заряды с американской базы НАТО неподалеку от Метница ночью третьего февраля. В ту же ночь произошло кое-что еще.

– Третьего февраля, – сказал Джордж. – Ну конечно! Мы действительно не слишком сообразительны. В ту же ночь был взорван склад боеприпасов в Де-Дорнсе. Взрывники Самуэльсона пытались пополнить свои запасы. После взрыва образовался громадный кратер. Разумеется, не осталось ни взрывчатки, ни взрывников. Неудивительно, что FFF отчаянно нуждалась в пополнении запасов и в услугах специалиста. Во всей округе только мы и можем устроить фейерверк. Страховая компания Ллойда нас определенно одобрила бы.

– Замечательный страховой полис, – съязвил Васко. – Но тебе не приходило в голову, что Йооп и его сумасшедшие дружки могут знать, как запускать ракеты с ядерными боеголовками?

– Приходило, – ответил ван Эффен. – Это значит, что нам надо присматривать и за сумасшедшими, и за боеголовками. Но прежде чем мы этим займемся, нам нужно пойти в дом, помыться, привести себя в порядок, посмотреть, насколько тщательно они обыскали наш багаж, послушать очередное бредовое коммюнике голландского или британского правительства или FFF, потом присоединиться к нашему гостеприимному хозяину за ужином. Можно предположить, что у человека с такими возможностями, как у Самуэльсона, должен быть замечательный шеф-повар.

Ромеро Аньелли сердечно приветствовал вошедших и предложил им джину.

– Вы так долго были вне дома, что вам он сейчас будет очень кстати. Сегодня довольно прохладно.

– Только не для нас, – сказал ван Эффен. – Мы фанатики свежего воздуха.

– Я думал, что это касается только англичан. Так или иначе, я надеюсь, что прогулка доставила вам удовольствие.

– Если можно назвать вышагивание взад и вперед по веранде прогулкой, то да, – ответил ван Эффен.

Он был абсолютно уверен в том, что Аньелли точно знает, сколько времени друзья провели на веранде.

– Ну и конечно, возможность поговорить без посторонних, – улыбаясь, заметил Аньелли.

– В общем, да. Поразмышляли о будущем. Мы о нем так мало знаем. В конце концов, вы и ваши друзья не слишком общительны. Мы не знаем, зачем мы здесь, какие услуги от нас потребуются, куда мы направляемся и когда.

– Вот о последнем я могу вам сообщить. Завтра в восемь утра. Что до остального, то мы с вами оба верим в принцип «знать только то, что необходимо для дела».

– Верно, верно! Но есть кое-что, что нам следует знать: где мы сегодня будем спать – на полу?

– О господи! Нет, конечно. Это не отель «Амстель», но место для сна у нас есть. Пойдемте, я вам покажу. Я уже приказал отнести туда ваш багаж.

Аньелли провел их по винтовой лестнице наверх, затем в конец коридора. Там находилась средних размеров комната с тремя кроватями. Аньелли указал на дверь в конце комнаты.

– Это ванная. Никакого мрамора, никаких позолоченных кранов, но вполне приличная. – Он посмотрел на часы. – Ужин через двадцать минут. – И ушел, по-прежнему улыбаясь.

Ван Эффен и Джордж сели на кровати. Васко осмотрелся. По части осмотра он был большой специалист, делал все очень методично и тщательно. Через несколько минут Васко сказал:

– Все чисто. «Жучков» нет.

Джордж положил на колени чемодан средней величины. Это был роскошный чемоданчик, со сложными замками, с цифровым кодом, по четыре цифры у каждого замка. Джордж внимательно осмотрел его.

– Число из четырех цифр на каждый замок? – спросил Васко.

– Да. Однако чемодан открывали. Царапины крошечные, но есть. Этот чемоданчик у меня совершенно новый, я им никогда не пользовался. Конечно, сам бы я ни за что не стал носить этот знак достойного положения, столь любимый младшими менеджерами. Но Аннелизе подарила мне его на день рождения. Если бы я уехал без него, я лишился бы больше чем жизни. Чемодан открывали, осмотрели и закрыли. Не знаю в Нидерландах ни одного медвежатника, который мог бы это сделать. Для вскрытия сейфов профессионалы обычно пользуются наушниками или докторскими стетоскопами. Но в этом замке нет никаких тумблеров, и никакого пощелкивания не услышишь.

Ван Эффен сказал:

– Могу поспорить, что О’Брайен может открыть замки в подвалах банков Амстердама и Роттердама простой шпилькой.

– Не сомневаюсь. – Джордж набрал код и открыл чемодан. – Аккуратный человек работал. Все абсолютно в том же порядке, как я положил. Немного слежалось при переноске, конечно.

– А твое добро, Васко?

Васко открыл свой чемодан.

– Нетронут. Запасные магазины к «смит-вессону» на месте.

Ван Эффен тоже открыл свой чемодан, который даже не был заперт. Он достал из него не слишком чистую сумочку с туалетными принадлежностями и вынул из нее бордового цвета баллончик с аэрозолем. На баллончике была надпись: «Ив Сен-Лоран. Пена для бритья». На самом деле в баллончике была вовсе не пена.

– Ну вот, – успокоил приятеля Джордж, – никто твой баллончик не трогал.

– Это точно, – заметил ван Эффен, возвращая баллончик на место. – Иначе этот человек лежал бы сейчас здесь на полу. Сомневаюсь, что наши друзья вообще открывали эту сумочку. Они наверняка решили, что все самое интересное должно быть в чемодане у Джорджа, с его хитрыми замками. – Он вынул из сумочки небольшой кусочек мыла и протянул его Васко. – Ты знаешь, что с этим делать.

– Гигиена – это все, – сказал Васко и отправился в ванную.

Ван Эффен и Джордж подошли к окну и открыли его. Насколько они могли судить, до мощеного двора отсюда было не меньше пяти метров. Двор был погружен во тьму.

– Весьма удовлетворительно, как тебе кажется, Джордж?

– Даже очень. Одно плохо, что придется много обходить, чтобы в темноте добраться до задней части сарая. Ты не думаешь, что против любопытных у них тут могут быть поставлены мины – знаешь, такие, которые подпрыгивают на метр, прежде чем взорваться?

– Джордж, у них же весь обслуживающий персонал из местных крестьян. Если прачку случайно разорвет…

– Верно. Согласен. Но что, если ты наткнешься на кого-нибудь из FFF? Вдруг кто-нибудь патрулирует окрестности?

– Только ненормальный отправится патрулировать в такую погоду. Ураганный ветер, проливной дождь, жуткий холод, гром и молнии…

– Но…

– Я не собираюсь ни на кого натыкаться. Кто-нибудь может наткнуться на меня. Что ж, тогда – бархатные перчатки… Кажется, Васко увлекся.

Друзья подошли к двери ванной и попытались ее открыть. Дверь была заперта. Ван Эффен подергал дверную ручку.

– Выключите свет, – велел им из-за двери Васко.

Они сделали, как он велел.

Васко открыл дверь. В ванной было абсолютно темно.

– Извините, господа, но я не хочу, чтобы часовой, который сейчас прячется в тени, увидел нас и понял, что за ним наблюдают. Хотя нельзя сказать, чтобы этот парень особенно прятался.

Окно ванной было расположено как раз напротив чердачной дверцы сарая, где стоял грузовик. Человек, стоявший в дверном проеме, и не пытался скрыть свое присутствие. Из окна мельницы во двор падал свет, который казался очень ярким.

– Охрана какая-то несерьезная, – сказал ван Эффен. – Работают без энтузиазма. Впрочем, этого парня нельзя винить. В такую ночь все предосторожности кажутся совершенно излишними.

– К тому же стоять на часах при таком холоде довольно трудно, – добавил Джордж.

– Ну, у него есть чем подогреться, – сказал Васко. – Подождите немного.

Долго ждать им не пришлось. Минуты через две охранник достал бутылку и приложился к ней, сделав изрядный глоток.

– И это не минеральная вода, – улыбнулся ван Эффен. – Перейдем в комнату.

Друзья закрыли за собой дверь в ванную и включили свет. Васко протянул ван Эффену маленький металлический предмет, запаянный в полиэтилен. Лейтенант сунул его в карман.

– Я крепко сжал две половинки мыла и оставил их в горячей воде, – сказал Васко. – Они скоро как следует слипнутся. У меня есть идея. Когда я только вошел в ванную, я увидел, как через двор к сараю направляется человек. Я сразу выключил свет. Мужчина исчез за сараем, там, где наружная лестница. Потом он появился рядом с охранником, который был на чердаке. Произошла смена караула. Было как раз семь часов. Мне кажется, что мое горло может быть удобным предлогом, чтобы не спускаться к ужину. Нам не помешает проверить, как часто сменяются часовые.

– Да, верно, – согласился ван Эффен. – Прекрасная мысль, Васко! Мне следовало самому догадаться. Повышение тебе гарантировано, если мы уцелеем. Я уверен, что Самуэльсон будет безутешен. Вероятно, он станет настаивать, чтобы тебе отнесли пуншу.

– Пусть несут побольше. Я очень ослаб.

– Господин Данилов, Джордж, – приветствовал приятелей Самуэльсон, когда они показались на лестнице. Он так сиял, словно встретил друзей, которых не видел долгие годы. – Вы как раз вовремя. По телевизору сейчас будет выпуск новостей. Потом ужин. Но где же наш блестящий молодой Лейтенант?

– Наш молодой Лейтенант чувствует себя не блестяще. Горло его стало еще хуже. Думаю, это грипп.

Самуэльсон щелкнул языком и покачал головой:

– Черт побери этот грипп! И эту ужасную погоду. Очень важно, чтобы завтра наш друг чувствовал себя хорошо. Герта! – Он окликнул девушку с льняными волосами, которая накрывала на стол. – Пожалуйста, пуншу. И покрепче. Отнесите Лейтенанту в комнату. Бедняжка!

Аньелли прибавил звук, и рок-музыканты на экране сменились знакомым диктором. Вид у него был еще более мрачный, чем прежде.

«Министр обороны только что сделал заявление в связи с угрозами, которые были предъявлены нашей стране группой, называющей себя FFF. Наше и британское правительства постоянно ведут переговоры, но никаких заявлений о результатах переговоров сделано не было в ожидании результатов дискуссии между Уайтхоллом и Стормонтом. Стормонт – это парламент Северной Ирландии, которая, как и наша страна, очень обеспокоена результатами этих переговоров. Уайтхолл находится в весьма странном и затруднительном положении. Ольстер (Северная Ирландия), являющийся сейчас неотъемлемой частью Великобритании, имеет некоторую автономию и надеется сохранить ее в будущем. Как только будут получены новости, страна будет немедленно проинформирована.

FFF сообщила нам, что после этой передачи они выпустят новое коммюнике. Вы сможете услышать его в восемь вечера.

В данных обстоятельствах большой интерес представляет прогноз погоды. Северный ветер достигает силы в девять баллов и продолжает усиливаться. Проливные дожди идут над большей частью Скандинавии и над всей территорией Нидерландов. Предполагается, что уровень Северного моря достигнет в ближайшие двое суток наивысшей отметки за последнюю четверть века».

Аньелли выключил телевизор.

– Боже мой, боже мой! – воскликнул Самуэльсон. – Все очень плохо. Или, наоборот, очень хорошо. Все зависит от точки зрения. – Он махнул рукой в сторону бара. – Ромеро, проследи, чтобы наши гости не были забыты. Дамы и господа, прошу меня извинить, я ненадолго покину вас.

Он поднялся по лестнице.

Пока братья Аньелли суетились в баре, ван Эффен слонялся по комнате, изо всех сил восхищаясь картинами и изделиями из меди и бронзы, украшавшими стены. Он бросил мимолетный взгляд на телефонный аппарат, но номер телефона на нем был тщательно зачеркнут. Это не удивило и не обеспокоило лейтенанта. Он был совершенно уверен, что мог бы сегодня же ночью передать этот таинственный номер в управление полиции на Марниксстраат в Амстердаме, чтобы там сумели установить точное местонахождение ветряной мельницы. Но ему этого не требовалось: объяснение действий группы FFF нужно было искать где-то в другом месте. Самуэльсон отправился наверх, конечно, для того, чтобы по другому телефону передать текст следующего коммюнике FFF.

Ужин в этот вечер был довольно странным. И дело было не в еде. Конечно, на ветряной мельнице явно не хватало первоклассного шеф-повара. Голландцы в основной своей массе любят простую сытную еду. Обычный голландский повар или голландская домохозяйка считают делом личной гордости и чести, когда еда полностью закрывает поверхность тарелки. Все вполне съедобно, но гурман не стал бы заходить в такой дом второй раз.

На самом деле странным было поведение людей за столом. Самуэльсон, Ромеро Аньелли, ван Эффен и Джордж чувствовали себя свободно. Они были дружелюбны и разговорчивы. Даникен время от времени вставлял словечко, но было видно, что по натуре он не слишком разговорчив. Достопочтенный Риордан, благословивший еду перед началом трапезы, был мрачен, задумчив и молчалив на протяжении всего ужина. Ван Эффен понимал, что Риордана нельзя считать психически неуравновешенным или умственно отсталым, но он был совершенно оторван от реальной жизни и невероятно наивен. Леонардо тоже большей частью молчал. Для тщедушного человека у него был невероятный аппетит. Эти трое говорили, только когда к ним обращались, редко улыбались и бóльшую часть времени думали о чем-то своем.

В какой-то момент ван Эффен спросил Ромеро Аньелли:

– А где же наш друг О’Брайен? Надеюсь, у него не грипп?

– С О’Брайеном все в порядке. Он сейчас не здесь.

– А!

Самуэльсон улыбнулся:

– Вы действительно на редкость нелюбопытный человек, господин Данилов.

– А что мне толку знать, чем именно он занят?

– Вы правы. Просто Ромеро несколько раз говорил мне о вашей философии – знать только то, что необходимо для дела. Я с ней полностью согласен. – Самуэльсон посмотрел на часы. – Ромеро, без минуты восемь.

Диктор был прежним. У него был такой вид, как будто он только что получил известие о том, что вся его семья погибла в авиакатастрофе. Он не просто читал сообщение, как положено диктору новостей, а произносил слова нараспев, словно священник во время заупокойной службы:

«Передаем последнее коммюнике FFF. Оно очень короткое: „Мы не доверяем утверждениям министра обороны. Мы считаем, что голландское и британское правительства вводят нас в заблуждение или же не верят нашим угрозам. А может быть, и то и другое. Мы же не собираемся никого вводить в заблуждение. Мы намерены заставить правительства поверить нашим угрозам. После полуночи будут взорваны дамбы к северу и к югу от Лелистада. Ядерный заряд в заливе Эйсселмер будет взорван завтра в два часа дня. Уверяем вас, что эти инциденты покажутся вам пустяками по сравнению с тем, что ожидает Нидерланды в результате другого ядерного взрыва, который будет произведен в течение ближайших суток“. На этом коммюнике заканчивается.

Мы также получили заявление от Министерства обороны. В нем говорится, что Министерство обороны не намерено комментировать последнее коммюнике FFF, поскольку считает невозможным предсказать иррациональные действия террористов».

Самуэльсон прищелкнул языком и грустно покачал головой.

«Министерство готово поверить, что террористы достаточно безумны, чтобы осуществить свои безумные угрозы…»

Еще одно прищелкивание языком и покачивание головой.

«…И вынуждено предупредить местные власти о необходимости принять меры предосторожности.

Голландские эксперты и британские ученые-ядерщики пришли к согласию о возможных последствиях ядерного взрыва, в случае если он произойдет в Маркерварде. Если взрыв произойдет в центре или близко к центру Маркерварда, то приливная волна, которая достигнет берега, будет невелика, сантиметров шестьдесят—семьдесят. Если же взрыв произойдет ближе к берегу, волна может быть в несколько раз больше и последствия могут быть ужасны. В случае получения других сообщений страна будет немедленно проинформирована».

Аньелли выключил телевизор.

Самуэльсон с легкой улыбкой посмотрел на ван Эффена:

– Вы, кажется, хмуритесь, господин Данилов?

Ван Эффен не ответил.

– Ромеро говорил мне, что вы готовы ответить насилием, если жизням ваших соотечественников будет угрожать опасность. Я имею в виду страну, которая стала для вас второй родиной. Ромеро считает вас и ваших людей опасными. Я с ним согласен. Думаю, что вы к тому же хорошо вооружены.

Ван Эффен приоткрыл полу куртки, чтобы показать, что на нем нет кобуры со «смит-вессоном». Затем он повернулся к Аньелли, сидевшему рядом с ним, положил ногу на ногу и задрал штанину, чтобы показать, что с ним нет и его «лилипута».

– Я не считаю оружие необходимой деталью туалета, когда одеваюсь к ужину. Вы думаете, что я настолько ненормальный, что мог бы устроить пальбу в обществе четырех прекрасных дам? В обществе любых дам, если на то пошло?

– Не думаю. Это моя ошибка. Ядерный заряд в Маркерварде расположен точно в центре. Вы мне верите?

– Если бы я был таким подозрительным, как вы, я бы сказал, что подожду до двух часов завтрашнего дня и узнаю. Но я вам верю. Вы, господин Самуэльсон, уже знаете, что я не имею привычки совать нос в чужие дела, но должен признаться, что ядерные заряды меня немного встревожили. Я и мои друзья – признанные эксперты по взрывам, но о ядерных зарядах мы ничего не знаем. Мы бы не поняли, что это такое, даже если бы их увидели. Тем более мы не могли бы инициировать взрыв или, наоборот, обезвредить подобное взрывное устройство. Однако мы понимаем, что это вещи опасные и непредсказуемые. Я знаю, что они у вас где-то поблизости, хотя и не знаю, сколько их. Что я знаю наверняка, так это то, что у меня здоровый инстинкт самосохранения. Я полагаю, что вы собираетесь их куда-то транспортировать, здесь вам от них толку мало. Но у меня нет ни малейшего желания быть поблизости во время транспортировки.

Самуэльсон улыбнулся:

– Господин Даникен полностью разделяет ваши чувства.

– А какое он имеет отношение к этим зарядам?

– Господин Даникен у нас пилот вертолета. Он не желает перевозить подобные вещи.

– Я не отказывался, господин Самуэльсон, – возразил Даникен. – Я только сказал, что мне бы этого очень не хотелось, потому что это связано с большим риском. Я согласен с господином Даниловым. Я не знаю, насколько эти заряды чувствительны к тряске. Погодные условия сейчас на пределе возможного. При неожиданном попадании в восходящий или нисходящий поток нас будет бросать на тридцать метров вверх или вниз за несколько секунд. Посадка может быть очень тяжелой. Возможно повреждение вертолета, если вообще не катастрофа. Помоги нам, Боже!

– Вы с господином Даниловым можете быть спокойны. Мне следовало бы сказать вам об этом раньше, но мы приняли решение совсем недавно, перед ужином. Мы решили использовать для перевозки этих зарядов грузовик, которым нас снабдили господин Данилов и его друзья. Ракеты с атомными зарядами невелики. Их нетрудно скрыть. Длиной они не более двух бочек с горючим. У нас есть три человека в военной форме. Илвисакер одет как полковник. Остальные…

– Где вы достали форму? – спросил ван Эффен.

– Я же вам говорил, что мы снимаем фильм о войне, – терпеливо объяснил Самуэльсон. – Все остальные полетят на вертолете. А поскольку у нас фильм о войне, то есть и военный вертолет. Древний, но на ходу. Вооружение, конечно, с него снято. Но мы заказали макеты. Предлагаю пересесть в более удобные кресла и выпить по рюмочке. Есть бренди, ликеры – кому что нравится.

Ван Эффен встал:

– Если вы не против, я, пожалуй, пойду проведаю Лейтенанта.

– Передайте, что я ему сочувствую, – попросил Самуэльсон. – Думаю, он не откажется от пунша.

– Спасибо. Уверен, что не откажется. Если, конечно, он не спит.

Васко не спал. Он удобно устроился в небольшом кресле, перенесенном в ванную. При свете маленького фонарика, который он всегда брал в поездки, ван Эффен передал Васко рюмку.

– Господин Самуэльсон шлет тебе привет.

– Очень мило с его стороны. Сейчас восемь двадцать. На часах тот же охранник. Судя по всему, он уже высосал полбутылки. Как и я, этот тип устроился в кресле. Удивительно, как он еще не заснул. В любом случае я понаблюдаю, пока часовые не сменятся. Пунш поможет мне бодрствовать в долгие ночные часы.

Ван Эффен изложил Васко резюме министра обороны и FFF, пообещал, что они с Джорджем вернутся часов в девять, и вышел.

Ван Эффен вернулся в гостиную и обнаружил, что группа, сидевшая в креслах, заметно поредела.

– Похоже, от пунша Лейтенанту стало полегче. Он уже не так хрипит. Он задремал, но не настолько, чтобы отказаться от новой порции. Просил благодарить. Кажется, наши прекрасные дамы нас покинули. Очень жаль. Но меня это не удивляет: за столом они были не слишком веселы.

– Говорят, что устали, – сказал Самуэльсон.

Ван Эффен знал, что Жюли не устала. Она очень плохо переносила путешествие по воздуху, а на вертолете не летала ни разу в жизни. Ван Эффен догадывался, что подобное путешествие представляется его сестре сплошным кошмаром.

– Отчего это они устали? Чем они занимались?

– Ничем. Просто перенервничали. Тревожатся.

– Прямо как мы с Джорджем.

Самуэльсон бесстрастно оглядел двух друзей.

– Сомневаюсь, чтобы вы и ваш друг вообще когда-либо нервничали и тревожились.

– Ну, когда-то надо начинать. А как наш святой отец?

– Вы же знаете, что он не пьет. Но дело не в этом. Каждый вечер перед сном Риордан проводит час в молитве и медитации.

Ван Эффен мрачно заметил:

– Будем надеяться, что он упоминает в своих молитвах души жертв его ядерных игрушек.

Наступила тишина. Некоторые из присутствующих были смущены подобным замечанием. Ван Эффен, казалось, не обратил на это никакого внимания.

Желая нарушить молчание, Ромеро торопливо сказал:

– Раз уж вы заговорили о ядерных игрушках, как вы их называете, то я уже говорил, что могу вам их показать. Думаю, что вам как взрывнику это будет интересно…

– Только не мне, – отмахнулся ван Эффен. – Тот же принцип «знать только то, что необходимо для дела». Что с того, если я их увижу?

Он заметил, что Джордж слегка нахмурился, но никто больше не обратил на это внимания. Ван Эффен помолчал, потом сказал, словно это только сейчас пришло ему в голову:

– Но кто-то же должен работать с этими устройствами. Только не говорите мне, что это Йооп и Иоахим и их друзья-психопаты.

– Это и в самом деле Йооп и Иоахим и их друзья-психопаты. – В словах содержался упрек, а в тоне – нет. Было нетрудно догадаться, что Самуэльсон разделяет мнение ван Эффена о «Фракции Красной армии». – Когда эти ребята получили в Метнице заряды, они прихватили и инструкции. Одно без другого бесполезно.

– Предупредите меня, пожалуйста, чтобы я был километров за пять от того места, где Йооп и Иоахим станут возиться с этими игрушками. Мне когда-то нагадали по руке, что я буду жить долго. Но могли и ошибиться. Каким образом будет инициирован взрыв в Маркерварде?

– Часовым механизмом.

– А два других?

– По радио.

– Помоги нам, Боже! Значит, мне надо быть километров за десять от этого места.

– Вы им не доверяете?

– Я бы не доверил Йоопу и Иоахиму устроить детский фейерверк. Они фанатики, а фанатики – народ ненадежный. Я подозреваю, что и руки у них ненадежные. Разумеется, я им не доверяю. Как мне кажется, вы тоже.

– Вы все еще не хотите взглянуть на эти устройства?

– Надеюсь, вы не психи, чтобы держать их на мельнице?

– Они в километре отсюда, в безопасном подземном погребе.

– У меня нет ни малейшего желания куда-то ходить в такой ливень. И хотя вы, возможно, и не сумасшедшие, но, мне кажется, совершаете серьезную ошибку. Чтобы взорвать эти устройства по радио, не надо быть Эйнштейном, но дело это непростое. Тут требуется опытный человек. Йооп и его компания в жизни ничего не взорвали.

– Откуда вы знаете?

– Это очевидно. Если бы это было не так, зачем бы вы стали меня приглашать для взрыва во дворце?

– Верно, верно. Но если вам не хочется выходить в такую погоду, не угодно ли взглянуть хотя бы на инструкции? Они у нас здесь.

Ван Эффен посмотрел на него, потом перевел взгляд в сторону. Телевизор был включен, и на экране мельтешила четверка странно одетых людей. Вероятно, они пели, но, к счастью, звук был выключен. Видимо, Самуэльсон и его друзья ожидали очередной выпуск новостей. Ван Эффен снова посмотрел на Самуэльсона:

– Конечно не угодно. На самом деле у вас на уме другое. Вы хотите, чтобы эту вашу работу – грязную работу – сделали именно мы, а не эти идиоты-любители. Вы понимаете, что произойдет, если в результате взрывов погибнут наши сограждане?

– Да. Вы позаботитесь о том, чтобы я стал покойником. Мне бы этого вовсе не хотелось.

– Давайте посмотрим инструкции.

Ромеро Аньелли достал две бумажки и протянул одну ван Эффену, другую – Джорджу. Джордж заговорил первым, буквально через несколько секунд:

– Это не одна килотонна. Это эквивалент пятидесяти тонн тринитротолуола.

Самуэльсон ухмыльнулся:

– Меня бы вполне устроил эквивалент десяти тонн. Но порой полезно преувеличить возможный урон от террористического акта, не правда ли?

Джордж не ответил. Через минуту он снова посмотрел на собеседников и заговорил:

– Не слишком сложно, но требует аккуратного обращения. Тут две засады. Первая: Йооп не слишком хорошо говорит по-английски. А люди, которые испытывают затруднения с речью, часто довольно беспомощны и тогда, когда приходится читать и писать на чужом языке. Вторая засада – это технический жаргон.

– Жаргон?

– Технические термины, – пояснил ван Эффен. – Йооп с тем же успехом мог бы читать их на санскрите.

– Ну так что?

Ван Эффен вернул бумагу Аньелли:

– Нам надо подумать и обсудить.

Самуэльсон пытался, хотя и не совсем успешно, изобразить улыбку человека, который добился того, чего хотел.

В последующие несколько минут ван Эффен и Джордж потягивали бренди и молчали. К этому времени на экране телевизора певцов сменил убитый горем диктор.

«Правительство только что сообщило, что совсем недавно получило новые требования FFF. Первое из них касается ста двадцати миллионов гульденов и способа их передачи. Правительство не сообщило, собирается ли оно выполнять это требование, и отказалось обсуждать вопрос о передаче денег. Второе требование касается освобождения двух узников, уже несколько лет отбывающих срок за тяжкие преступления. Правительство отказывается назвать имена заключенных. Мы напоминаем нашим телезрителям, что сегодня мы будем вести репортаж с вертолета, чтобы посмотреть, осуществит ли FFF свою угрозу взорвать Флеволандские дамбы».

Аньелли выключил телевизор.

– Вполне удовлетворительно, – сказал Самуэльсон, потирая руки. – Очень, очень неплохо.

– Мне эта передача показалась довольно глупой, – заметил ван Эффен.

– Вовсе нет, – возразил сияющий Самуэльсон. – Теперь страна знает, что правительство получило наши конкретные требования. То, что их не отвергли немедленно, означает, что власти собираются уступить. Эта передача также показывает, насколько слабо правительство и насколько сильны мы.

– Я не это имел в виду. Власти повели себя глупо. Им не нужно было делать никаких заявлений.

– О нет, нужно. Мы их предупредили, что, если они этого не сделают, мы по радио передадим это коммюнике в Варшаву, которая будет только рада ретранслировать его на всю Европу.

– У вас есть передатчик такой мощности, что вы можете вести передачи на Варшаву?

– Такого передатчика у нас нет. Но им было достаточно пригрозить. Ну и правительство у вас! – с удовлетворением воскликнул Самуэльсон. – Оно просто дрожит от страха. Сейчас ваши власти поверят всему, что бы мы ни сказали. Кроме того, они бы выглядели совершенно по-дурацки, если бы это сообщение поступило из Польши!

Ван Эффен отказался от второй рюмки бренди: у него были свои причины сохранять ясный ум на ближайшие два часа. Он пожелал всем спокойной ночи.

Самуэльсон удивленно посмотрел на него:

– Но вы же спуститесь, чтобы послушать ночной выпуск новостей?

– Не думаю. Я не сомневаюсь в вашей способности выполнить свои угрозы.

– Я, пожалуй, тоже пойду, – сказал Джордж. – Но я еще спущусь. Пойду посмотрю, как там Лейтенант. Кстати сказать, господин Самуэльсон, если можно…

– Еще пунша для Лейтенанта? Конечно, мой друг, конечно.

– Возможно, утром у него будет побаливать голова, но зато он будет на полпути к выздоровлению.

Васко, надо сказать, был здоров как бык. Не было заметно никаких признаков начинающейся головной боли.

– На часах все тот же парень. Думаю, смена караула произойдет в девять часов. Ну и охранник! Большую часть времени дремлет, периодически дергаясь.

– Будем надеяться, что его сменщик окажется таким же. Что до меня, то я тоже вздремну. Если его не сменят, скажем, в девять двадцать, то разбуди меня. Если его сменят в девять, разбуди меня в десять. Как ты управляешься с передатчиком в грузовике? Какая у него дальность?

– Почти неограниченная. Сотня, две сотни километров. Я точно не знаю. Работает очень просто: подними трубку и нажми красную кнопку. Передатчик настроен на ближайшую военную базу, где прием ведется постоянно.

– Мне бы не хотелось общаться с военными. Мне нужно позвонить в управление.

– Нет ничего проще. Там стандартный диск, стандартная настройка и переключатель возле кнопки. Легко настраивается на любую волну.

Ван Эффен кивнул, вытянулся на кровати и закрыл глаза.

Глава 10

Джордж разбудил ван Эффена ровно в десять вечера.

– Новый часовой заступил на пост в девять часов. Он едва ли лучше предыдущего – толстый, тепло одетый, сидит в кресле, прикрыв одеялом колени. Тебе будет приятно узнать, что этот тип тоже держит в руках бутылку.

– Похоже, этот человек в моем вкусе.

Ван Эффен встал и сменил брюки на джинсы. Васко спросил:

– Это у тебя что, полевая форма?

– А как по-твоему, что подумает Самуэльсон, если увидит меня в мокрых брюках или даже в сухих, но сморщенных так, словно я упал в речку?

– А! Ну, промокнешь ты основательно, это верно. Дождь стал еще сильнее. Временами почти не видно парня на чердаке напротив.

– Это мне подходит. Тот сарай не вчера построен. Ступеньки лестницы наверняка страшно скрипят. А сейчас дождь так барабанит по крыше, что охранник ничего не услышит. Кроме того, судя по описанию Джорджа, часовой еще и туговат на ухо.

Ван Эффен надел кобуру с пистолетом, натянул куртку, положил в карман баллончик с аэрозолем. В другой карман он сунул фонарик.

– Бархатные перчатки, – пробормотал Джордж.

– О чем ты? – спросил Васко.

– Пистолет с глушителем и газовый баллончик. Это и называется бархатными перчатками.

Ван Эффен достал из внутреннего кармана маленький кожаный кошелек, расстегнул его, вынул какие-то металлические штучки, осмотрел их, потом снова положил в бумажник и сунул его в карман.

– Отмычки, – одобрительно заметил Джордж. – Ни один уважающий себя детектив без них не обходится.

Васко спросил:

– А что, если ты не вернешься?

– Я вернусь. Сейчас пять минут одиннадцатого. Я должен вернуться к десяти тридцати. Если я не вернусь к одиннадцати, идите вниз. Ничего не говорите. Никаких разговоров, никаких предупреждений об их грядущем конце. Убейте Самуэльсона. Покалечьте братьев Аньелли и Даникена. Если Риордан будет там, то и его тоже. Разумеется, отберите все оружие. Потом один из вас останется присматривать за этими негодяями, чтобы они не выскользнули из комнаты и не позвали на помощь, в то время как второй пойдет за девушками. Пистолеты у вас с глушителями, так что никаких проблем не должно быть. Потом сразу же удирайте. Если кто-нибудь попытается вам помешать, вы знаете, что нужно делать.

– Понимаю. – Васко был немного ошарашен. – Но как мы отсюда выберемся?

Ван Эффен похлопал по карману, в который только что положил отмычки.

– А это, по-твоему, для чего?

– А, армейский грузовик!

– Ну конечно. Как только вы отсюда выберетесь, позвоните военным или в полицию. Укажите им примерно, где вы находитесь – мы знаем, что это где-то между Лердамом и Горинхемом, – и предоставьте остальное им.

Васко сказал:

– Преступники могут попытаться удрать на вертолете.

– У вас есть выбор: либо прострелить Даникену оба плеча, либо взять его с собой. Но я совершенно уверен, что ничего подобного не произойдет. Я не хочу, чтобы это случилось. И не потому, что если это произойдет, то я к тому моменту буду, вероятно, уже мертв. Это значило бы признать, что я потерпел поражение, а я не люблю, когда мое имя связывают с поражением. У Самуэльсона есть другая штаб-квартира и, как мы уже поняли, другие помощники. Скорее всего, О’Брайен как раз и отправился к этим помощникам. Теоретически эти помощники могут осуществить план босса и без него самого, хотя я очень в этом сомневаюсь. – Ван Эффен открыл окно. – Вернусь в десять тридцать.

Он спустился по двум связанным простыням и исчез в темноте.

Джордж и Васко прошли в темную ванную. Васко сказал:

– Он на редкость хладнокровная бестия, верно?

Джордж сказал:

– Угу.

– Но ведь он убийца.

– Я знаю, что ему приходилось убивать. Если придется, он сделает это снова. Но кого попало ван Эффен не убивает. Он очень разборчив, наш Питер. Никого из тех, кто покинул этот мир с его помощью, общество не оплакивало.

Четыре минуты спустя Васко схватил Джорджа за руку:

– Видишь?

Они оба увидели, как часовой сделал изрядный глоток из бутылки, поставил ее на пол сбоку от себя, сложил руки поверх одеяла, которым был укрыт, и погрузился в забытье. Через минуту позади него появилась тень, которая очень скоро приняла облик ван Эффена. Правой рукой он на пару секунд поднес к лицу часового баллончик с аэрозолем. Затем сунул его в карман, поглубже усадил отключившегося часового в кресло, чтобы тот не сполз, взял с пола бутылку, полил ее содержимым лицо и одежду мужчины, сжал пальцы охранника вокруг горлышка бутылки, сунул руку с бутылкой под одеяло и растворился в темноте.

– Ну, – сказал Васко, – вряд ли этот тип станет докладывать о том, что пренебрег своим долгом, напился и заснул на посту.

– Питер ничего не делает наполовину. Давай подождем. Он мне как-то говорил про такой баллончик. Этот газ вырубает человека через две секунды и действует минут тридцать. Через полчаса часовой должен очнуться.

– И что же, он даже не поймет, что его усыпили?

– В этом-то вся и прелесть! Никаких следов. С другой стороны, представь, что бы ты подумал, если бы проснулся и увидел, что твоя одежда облита шнапсом, а рука сжимает пустую бутылку?

С чердака, где спал часовой, вниз, в сарай, ставший импровизированным гаражом, вела лестница с очень скрипучими ступеньками. Держа в руках фонарик, ван Эффен быстро спустился. Немного повозившись с засовами на входной двери, он сосредоточил все свое внимание на грузовике. Машина выглядела так же, как и раньше, только номера были другие. Ван Эффен залез под грузовик, расчистил местечко чуть впереди от задней оси и магнитной защелкой прикрепил к машине маленькую металлическую штучку, которую Васко извлек из куска мыла. Тридцать секунд спустя он уже был на сиденье водителя и звонил в управление на Марниксстраат:

– Соедините меня с полковником де Граафом, пожалуйста!

– Кто говорит?

– Это не важно. Дайте полковника.

– Он дома.

– Он не дома. Он в управлении. Еще десять секунд – и с завтрашнего дня вы больше не работаете в полиции.

Через десять секунд полковник взял трубку.

– Ты что-то круто обошелся с парнем, – недовольным тоном сказал он.

– Он либо дурак, либо его неверно проинструктировали. Ему же велено было принимать анонимные звонки.

Ван Эффен говорил по-польски. Де Грааф понимал этот язык не хуже лейтенанта. Голландская полиция часто меняла частоту, на которой работала, и подобное изменение было сделано как раз в этот день. Как в любом крупном городе мира, преступники время от времени прослушивали полицейскую волну. Но вероятность того, что преступник, которому удалось настроиться на эту, только что измененную волну, понимает по-польски, была чрезвычайно мала.

– Пожалуйста, включите магнитофон. Я не знаю, сколько у меня времени, поэтому не хочу повторяться.

– Готово.

– Имена я буду говорить задом наперед. Мы находимся к югу от… – он произнес задом наперед «Утрехт», – и между… – прозвучали два других названия, Лердам и Горинхем. – Уловили?

– Да.

– Не пытайтесь выяснить наше точное местонахождение и не пытайтесь атаковать. Шефы находятся в другом месте. – (Это была заведомая ложь, но полковник об этом не знал.) – Если вы предпримете попытку, то погибнут пять человек, которые этого не заслуживают. Вы понимаете, кого я имею в виду?

– Понимаю.

– У нас здесь армейский грузовик. Вы знаете, какой именно. На нем поменяли номера. Даю новые цифры задом наперед. – Назвав цифры, ван Эффен добавил: – На нем повезут ядерные заряды, о которых вы знаете.

– Что?!

– Я прикрепил к грузовику маячок. Поставьте в этот район полицейскую машину без опознавательных знаков, скажем, часов в семь. Она выследит грузовик с безопасного расстояния. Кроме того, эта машина должна будет поддерживать связь с двумя военными грузовиками, расположенными к западу. У меня есть основания считать, что наш грузовик будет двигаться в сторону Шельды. В нем будут трое преступников, все в военной форме. Человек по имени Илвисакер будет одет полковником. Не исключено, что у него могут быть документы на это имя. Я хочу, чтобы грузовик захватили и вместе с людьми подержали в надежном месте. Если о захвате грузовика станет известно, то ответственность за затопление страны ляжет на вас.

Голос де Граафа стал еще более недовольным:

– Не надо мне угрожать, мой мальчик!

– Извините. У меня сложная ситуация, очень мало времени, и я вынужден изъясняться как можно более убедительно. Еще одно. Пусть по радио и по телевидению объявят, что вы перекрываете дороги на Роттердам и в сторону Шельды и призываете всех жителей этих районов проявлять бдительность и сообщать в полицию обо всем, что покажется странным. Это чисто психологические меры, но наши друзья ни о чем не догадаются. И пожалуйста, не пытайтесь ничего предпринимать, кроме захвата грузовика в обстановке строжайшей секретности.

– Понял. Тут рядом со мной кое-кто хочет с тобой перемолвиться словечком. Он говорит по-польски лучше, чем мы с тобой.

– Назовите его имя задом наперед.

Де Грааф назвал, и ван Эффен услышал голос Виеринги:

– Поздравляю вас, мой мальчик!

– Боюсь, что ваши поздравления слишком преждевременны, господин министр. Я, например, не могу помешать взорвать Флеволандские дамбы или ядерный заряд в Маркерварде. Мне тут пришла в голову еще одна мысль. Попросите средства массовой информации, когда они будут говорить о районе Роттердама, пусть скажут, что Уайтхолл и парламент Северной Ирландии пришли к соглашению о начале немедленных переговоров.

– Парламентам это может не понравиться.

– Я голландец. Объясните политикам так, чтобы им это понравилось.

– Полагаю, что информацию о переговорах вы тоже собираетесь использовать для некого психологического давления. Хорошо, я согласен. Скажите честно, мой мальчик, как вы оцениваете наши шансы?

– Больше пятидесяти процентов. Преступники нам доверяют. Им приходится нам доверять. – Ван Эффен коротко пересказал то, что узнал о взрыве склада боеприпасов в Де-Дорнсе и о неспособности «Фракции Красной армии» справиться с устройствами, инициирующими взрывы по радио. – Я уверен, что наши друзья не подозревают нас. Они во многом наивны и слишком уверены в своих силах. Им недостает изобретательности, которой могут похвастаться честные детективы. Мне нужно идти, господин министр. Я позвоню, как только будет возможно.

В управлении полиции на Марниксстраат министр обороны спросил:

– Вы согласны с мнением ван Эффена, полковник?

– Я думаю так же, как и он.

– Почему этот молодой человек – а он действительно молод по сравнению с нами – не занимает где-нибудь должность шефа полиции?

– В недалеком будущем он будет шефом полиции Амстердама. А пока он мне нужен.

– Как и всем нам, – вздохнул Виеринга. – Как и всем нам.

Ван Эффен поднялся на чердак, легонько потрепал часового по щеке – никакой реакции – и ушел. Через три минуты он уже был в спальне. Васко указал на часы.

– Десять тридцать три, – укоризненно заметил он.

– Извините. Меня задержали. Хорошо же вы встречаете человека, который, можно сказать, только что вырвался из когтей смерти!

– Были проблемы?

– Нет. Все как по маслу.

– Ты не разобрался с замком в гараже, – так же укоризненно сказал Джордж.

– Вот тебе и теплый прием. А где же поздравления по случаю успешно выполненной миссии? Сам-то ты стал бы возиться с замком, если бы в окне, соседнем с нашей спальней, увидел достопочтенного Риордана, который, видимо, медитировал, стоя с открытыми глазами и задумчиво глядя во двор? Вместо этого я разобрался с задвижками изнутри.

– Надеюсь, ты не забыл потом оставить все в прежнем виде?

– Джордж!

– Извини. Что тебя задержало?

– Виеринга, министр обороны. Он был в управлении вместе с полковником. Если ты воздержишься от вопросов, я передам тебе наш разговор слово в слово.

Выслушав рассказ ван Эффена, Джордж остался доволен:

– Неплохо. Ты, конечно, поставил маячок. Тогда к чему была вся эта суета с инструкциями по работе с ядерными зарядами?

– Ты вообще хоть раз встречал полицейского или солдата, который бы не ошибался?

Джордж задумался:

– Присутствующие, как всегда, исключаются. Нет, не встречал. Впрочем, эта информация нам еще пригодится. Илвисакер и его друзья могут просочиться сквозь кордоны на дорогах. Но ты ведь не сказал полковнику, что мы полетим вертолетом?

– Да, не сказал. По той же самой причине я не откликнулся на исподволь высказанное предложение Самуэльсона сообщить нам, куда мы поедем. Знаешь, какая была бы реакция? Я имею в виду нашего министра обороны. Он бы тут же позвонил своему коллеге в Великобританию, чтобы те прислали «нимрод», британский бомбардировщик, имеющий особую радарную установку, и военные стали бы следить за нами так, что мы бы об этом и не знали. – Питер улыбнулся. – Джордж, у тебя забавное выражение лица. Тебе что, это тоже пришло в голову?

– Да. – Вид у Джорджа был задумчивый и в то же время огорченный. – Мне показалось, что это неплохая идея.

– А мне нет. Я не сомневаюсь, что Королевские военно-воздушные силы были бы рады поучаствовать. Как не сомневаюсь в том, что вскоре после нашего прибытия в пункт назначения нам бы нанесли визит наши десантники. Они, как известно, отличаются прямолинейностью. Нет, эта идея мне не нравится. И для этого есть три причины. Во-первых, я не хочу устраивать перестрелку, не хочу устраивать кровавую баню. Во-вторых, убийство или захват Самуэльсона и его друзей не решит проблемы. Я уверен, что существует еще немало людей из FFF – не спрашивай, почему я в этом так уверен, я не знаю, – которые смогут выполнить его угрозы. В-третьих, мне не нравится мысль о том, что наши девушки могут быть ранены или убиты. Мне также не слишком хочется ранить – не говоря уже о том, чтобы убивать, – наших соотечественников, которые станут угрожать жизни девушек.

– Ты имеешь в виду Жюли и Аннемари? – спросил Васко.

– Всех четверых.

– Остальные две – преступницы, – осторожно заметил Джордж.

– Они связаны с преступниками. Это совершенно другое дело. Так или иначе, если бы правительство сделало подобную глупость, мы были бы не в состоянии поступать, как считаем нужным. Виеринга и полковник нас поддержат, а сейчас только они двое и важны. Однако это все теоретизирование. Это не должно случиться. Одну минутку, господа. Эти джинсы слишком мокрые!

Переодевшись, ван Эффен продолжил:

– Отсутствие нашего друга О’Брайена очень огорчительно, потому что он – недостающее звено. Я бы много дал, чтобы узнать, где он сейчас. Вряд ли его знания и опыт, связанные с системами сигнализации, потребовались сейчас на второй штаб-квартире. Мы можем только гадать, где он применяет свое искусство, но это бесполезная трата времени.

– Я, кажется, пренебрегаю своими обязанностями, – сказал Васко. – Если, конечно, позволите. Джордж, ты не включишь свет после того, как я выйду?

Выключив свет в спальне, Васко прошел в ванную и закрыл за собой дверь. Не успел Джордж снова включить свет, как Васко тихонько постучал в дверь. Джордж выключил свет, и дверь в ванную открылась.

– Вас это может заинтересовать, – сказал Васко.

На чердаке сарая сонный охранник зашевелился и закивал головой. Несколько секунд спустя он выпрямился и покачал головой из стороны в сторону. Из-за темноты выражение лица мужчины было не разглядеть. Еще через несколько секунд он вытащил руку с бутылкой из-под одеяла, посмотрел на нее, перевернул бутылку и убедился, что она пуста. Поставив бутылку на пол, мужчина снова откинулся назад в кресле.

– Он собирается снова заснуть, – предположил Васко.

– Нет, – не согласился ван Эффен. – Часовой принимает важное решение.

Охранник, видимо, и самом деле принял решение. Он откинул одеяло, встал, пошатываясь, и сделал несколько неровных шагов к дверному проему.

Васко сказал:

– Он пьян.

– Нет, не пьян. Он видел бутылку и решил, что он всю ее выпил. Поэтому и ведет себя соответственно. Сам себе дал установку. Было бы хуже, если бы его сменщик не смог его разбудить. Кажется, это все.

В спальне ван Эффен предложил:

– Думаю, что нам всем стоит на несколько минут спуститься вниз. Включая тебя, Васко, если ты достаточно окреп.

– Я капитан голландской армии. Я храбр.

Джордж напомнил ван Эффену:

– Ты же сказал Самуэльсону, что не спустишься.

– Я меняю решения в соответствии с обстоятельствами. Здесь прохладно. Мне нужно выпить еще бренди. Что более существенно, я хочу посмотреть на реакцию наших друзей, когда будет объявлено, что охота на FFF ведется теперь в районах Шельды и Роттердама. Что еще важнее, я хочу, чтобы снаряды и взрывчатку перегрузили из грузовика в вертолет.

– Почему? – спросил Джордж.

– Завтра утром на дорогах в этом районе и в районах Шельды и Роттердама будет полно патрулей, военных и полицейских, но больше, конечно, военных. Лично я убежден, что Илвисакера завтра схватят. Я хочу, чтобы ракеты, которыми мы снабдили FFF, были с нами, потому что обладание этими ракетами с целью нападения или обороны дает FFF уверенность в своей безопасности. А поскольку мы знаем, что эти ракеты обезврежены, то чувство безопасности у FFF будет ложным.

– Тебе следовало стать юристом, политиком, брокером с Уолл-стрит или преступником, специализирующимся на подлогах, – заметил Джордж.

– Столь изобретательных умов нет в рядах полиции.

– Не слушай того, кто это говорит! У меня есть предчувствие, что взрывчатка, гранаты и прочее могут больше пригодиться нам, чем им. Это просто предчувствие. Васко, что ты знаешь о правилах транспортировки ракет?

– Абсолютно ничего.

– Тогда давай их изобретем.

– Могу поспорить, что я изобрету более интересные правила, чем ты.

– Господа, господа! – Крокодилья улыбка Самуэльсона посрамила бы любого архангела. – Как я рад вас видеть! Я думал, что вы не спуститесь, господин Данилов.

– Я просто не смог уснуть, – с подкупающей искренностью признался ван Эффен. – Как голландец, хоть и не по рождению, я беспокоился из-за Флеволандской плотины.

– Конечно, конечно, я понимаю. И капитан… простите, Лейтенант. Рад видеть вас, мой мальчик. Как я понимаю, вам лучше?

– Мой голос не стал лучше, но самочувствие улучшилось, – хрипло сказал Васко. – Спасибо за заботу, господин Самуэльсон.

– Универсальное средство! Я предлагаю продолжить лечение. – Самуэльсон посмотрел на Джорджа и ван Эффена. – Бренди, господа? Большую порцию?

– Вы очень любезны, – ответил ван Эффен. Он подождал, пока Самуэльсон проинструктирует Леонардо. – Вы знаете, что я обычно не любопытен, но два момента привлекли мое внимание. Наши дамы вернулись. А вы говорили, что они в состоянии нервного истощения.

– Насколько я понимаю, они все еще в этом состоянии. А второй вопрос?

Ван Эффен улыбнулся:

– Мой второй вопрос может дать ответ на мой первый подразумеваемый вопрос. Я вижу, у вас опять включен телевизор. Надо понимать, что вы ждете нового сообщения?

– Ваше предположение справедливо, – в свою очередь улыбнулся Самуэльсон. – Ответы на оба вопроса получены. Извините, господа, я на минутку вас покину: пора сказать его преподобию, что пришло время надевать наушники.

Леонардо принес напитки. Ван Эффен поблагодарил его и вывел друзей на веранду. Никто и бровью не повел. Ван Эффен и его компания уже зарекомендовали себя как любители свежего воздуха, к тому же если они хотели поговорить наедине, они вполне могли это сделать в комнате наверху.

Ван Эффен закрыл дверь и спросил:

– Ну, какие будут выводы?

– По поводу четверых молодых дам, которые выздоровели от нервного истощения? Они разговаривают между собой. Не слишком оживленно, не слишком сердечно, но все же разговаривают. Я не думаю, что они спустились для того, чтобы посмотреть выпуск новостей. – Джордж задумчиво отпил бренди. – Кто-то хочет с нами поговорить.

Ван Эффен кивнул:

– Жюли. Это могла бы быть и Аннемари, но мне кажется, что это все же Жюли. – Он посмотрел вверх, на чердачную дверцу, мимо которой взад-вперед ходил часовой. Он твердо держался на ногах, и было ясно, что часовой сознает важность порученного ему дела. – Когда мы вернемся в дом, а мы сделаем это очень скоро, потому что здесь очень холодно, я хочу, чтобы ты немножко выждал, потом бесцельно побродил по комнате, играя роль этакого Лотарио средних лет. Веди себя естественно. Присмотрись, не будет ли у тебя возможности перемолвиться парой слов с Жюли. Всего несколько слов, и не давай ей самой много говорить. Если не получится, скажи только одно слово: «вертолет». Она поймет, что я имею в виду. Я постараюсь быть неподалеку и позабочусь, чтобы слова «вертолет» никто не расслышал. Сам я не хочу близко к ней подходить. Если Самуэльсон за кем-то наблюдает, то это за мной.

– Дело нехитрое, – ответил Джордж.

Они вошли в гостиную. Ван Эффен и Васко изобразили дрожь. Джордж для этого был слишком крупным и плотным.

Ромеро Аньелли улыбнулся:

– Так скоро вернулись, господа?

– Одно дело свежий воздух, другое – полярный холод. – Ван Эффен посмотрел на мерцающий, но молчащий телевизор. – Господин Самуэльсон еще не спустился?

– Он едва успел подняться, – заметил Аньелли. – Ваши рюмки, господа.

В баре ван Эффен поинтересовался:

– Погода кошмарная и становится еще хуже. Вы серьезно думаете, что завтра можно будет безопасно лететь?

– А вы часто летаете?

– Как пассажир – немало. У меня есть, точнее, было разрешение на управление самолетом. А в вертолете я не был ни разу в жизни, – ответил ван Эффен.

– У меня есть разрешение на управление вертолетом. За штурвалом я провел в общей сложности три часа. А в такую погоду, как сейчас, я за сотню километров не подойду к креслу пилота. У Даникена тысячи часов налета. Он превосходный пилот, – сообщил собеседнику Аньелли.

– Ну, вы меня успокоили. – Ван Эффен заметил, что Васко и Джордж потихоньку отошли. Он не стал смотреть в их сторону. – Приятно думать, что мы сможем туда добраться вертолетом – где бы это ни было.

– Если Даникен не уверен, он не взлетит.

Они продолжали дружелюбно обсуждать ту же тему в течение двух или трех минут, пока не появился Самуэльсон. Он был в прекрасном настроении.

– Прошу внимания, дамы и господа. Передача может начаться в любой момент. Займите свои места.

На экране появился все тот же мрачный диктор. Казалось, со времени своего последнего появления он заметно состарился.

«Мы собираемся сделать два объявления. Оба они касаются FFF. Первое. Парламенты Великобритании и Северной Ирландии пришли к соглашению о том, чтобы немедленно начать переговоры с нашим правительством. Фактически эти переговоры уже начались».

Самуэльсон просиял.

«Второе. Правительство Нидерландов просит всех жителей проявить добрую волю. Министерство обороны полагает, что FFF собирается сменить место своей деятельности. Террористы обещали завтра пробить дамбы в заливе Эйсселмер и осуществить там атомный взрыв. Министерство считает, что практика FFF такова, что она не наносит два удара в одном районе. По его мнению, злоумышленники перенесут свою деятельность в район Шельды и Роттердама. Причина для этого объявления следующая. Правительство хочет, чтобы каждый житель этого района – заметьте, каждый, потому что это касается всех граждан, – проявил бдительность и сообщал обо всех, даже самых незначительных отклонениях от нормы, то есть докладывал о малейших замеченных странностях в ближайший полицейский участок или на военный пост.

Правительство понимает, что FFF также может услышать это сообщение, но считает, что из двух зол нужно выбирать меньшее».

Самуэльсон больше не сиял.

Ван Эффен, нахмурив лоб и поджав губы, посмотрел на Джорджа, потом на Самуэльсона:

– Мне это не нравится.

– Мне это тоже не нравится.

Выражение лица Самуэльсона было почти точной копией выражения лица ван Эффена.

Оба барабанили пальцами по подлокотникам. Несколько секунд спустя Самуэльсон повернулся к ван Эффену и спросил:

– А как вы рассматриваете такой поворот событий?

Ван Эффен про себя отметил как важный факт, что Самуэльсон обратился к нему первому. Это говорило о том, что шеф FFF не очень высокого мнения о своих помощниках. Ван Эффен выждал паузу секунд в двадцать и только потом ответил. Он мог ответить на вопросы Самуэльсона немедленно, но знал, что, если он ответит не сразу, это произведет большее впечатление.

– Думаю, наши власти блефуют. Возможно, они действительно считают, что вы стараетесь наносить удары каждый раз в новом месте. А может быть, просто хотят усыпить вашу бдительность и делают вид, что собираются искать вас там, где вас на самом деле нет. Также возможно, что они вовсе не блефуют, а действительно хотят ограничить ваше передвижение. В любом случае это не слишком умно. Но министр юстиции, министр обороны и шеф полиции никогда не славились большим умом.

Джордж немного покашлял в кулак, но лицо его осталось бесстрастным.

Самуэльсон с сомнением посмотрел на собеседника:

– Не забывайте, я встречался с Виерингой. Он не показался мне дураком.

– Он не дурак. Он прямой и честный человек, самый популярный член правительства. Однако ему недостает хитрости и изобретательности, чтобы стать премьер-министром. Заговоры и интриги – это не для него. И другой момент. Если бы властям было известно наше местонахождение, неужели вы думаете, что они бы не сбросили сюда батальон десантников или сил быстрого реагирования? Или и тех и других? Это можно было сделать уже некоторое время назад.

– А! – протянул Самуэльсон, видимо обрадованный этой мыслью.

– И еще одно. Мне сказали, что у вас где-то есть еще одна штаб-квартира. Почему бы вам не позвонить туда и не узнать, нет ли у них каких-нибудь проблем?

– Прекрасная мысль!

Самуэльсон кивнул Ромеро Аньелли, тот набрал номер, коротко поговорил и повесил трубку.

– Ничего, – сказал он.

– И это замечательно, – обрадовался Самуэльсон. – Значит, у нас все в порядке.

– Нет, не совсем, – покачал головой ван Эффен. – Лейтенант, могло ли случиться, что в том арсенале, где вы все это получили, обнаружена пропажа грузовика и боеприпасов?

– Грузовика? – хрипло спросил Васко. – Возможно, но маловероятно. Боеприпасов – нет. Проверка будет не раньше чем через две недели.

Ван Эффен предложил:

– Господин Самуэльсон, это, конечно, не мое дело, но не могли бы мы сменить номера на грузовике?

Самуэльсон ухмыльнулся:

– Уже сделано.

– Очень хорошо. Но есть еще кое-что. – Голос Васко был хриплым и грустным. – Как сказал господин Данилов, власти могут провести проверки в этом районе. Упоминались военные и полицейские посты. Это значит, могут быть военные и полицейские кордоны. Полицейские посты не представляют большой опасности. А военные – представляют. Военные знают, что такое транспортировка ракет. Это само по себе очень редкое явление. Но если оно и случается, то ракеты транспортирует конвой. Если вы хотите, чтобы ракеты добрались до места назначения, их надо перевозить вертолетом.

– Только не в моем вертолете! – решительно возразил Даникен.

– Господин Даникен, я уверен, что вы опытный пилот вертолета. – Васко вошел в роль, говорил эмоционально, но глаза его были холодны. – Однако, взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Я эксперт по части ракет. Они часто используются в боевых машинах. Вы, очевидно, не видели военных вертолетов. Как по-вашему, чем были вооружены боевые вертолеты русских в Афганистане? Горохом?

Даникен молчал.

– Мне кажется, что другое оружие и взрывчатку следует убрать из грузовика, чтобы в пути вас не спросили, из какого арсенала и в какую военную часть вы везете все это добро. Военные на передвижных постах бывают очень любопытными. Они очень бдительны и очень настойчивы, особенно когда объявлена тревога по всей стране.

Даникен огорчился:

– Но детонаторы…

– Детонаторы, – успокаивающе заметил Джордж, – будут лежать в своих бархатных футлярах, обернутых в вату и уложенных в стальной ящик со свинцовой прокладкой. Ящик же будет стоять у меня на коленях. – В его голосе прозвучало легкое раздражение. – Вы что же думаете, я сам хочу взорваться или хочу взорвать ваш чертов вертолет?

– Мне трудно это представить, – раздался голос Самуэльсона. – А что ты думаешь, Ромеро?

– Я тоже так не думаю.

– Я с вами полностью согласен, господа. Разумные предосторожности. Мы сегодня подгоним грузовик к вертолету и перенесем ракеты и все остальное. Сделаем это, когда уйдет наш обслуживающий персонал. Возможно, что перегружать боеприпасы придется довольно поздно, потому что наши работники тоже смотрят ночной выпуск новостей. Но это не так уж важно. Они привыкли к таинственным манипуляциям команды, снимающей фильм. – Самуэльсон ненадолго замолчал. – Мне хотелось бы узнать, не захочет ли кто-нибудь из вас троих присутствовать при переносе снарядов и прочего?

– Я пойду, – немедленно откликнулся Джордж. – Никто не может быть трусливей большого труса. – Он посмотрел на Даникена. – Похоже, завтра будет непростой рейс. Поскольку у вас бывший военный вертолет, то я полагаю, что там есть ремни и зажимы для закрепления перевозимых грузов?

– Есть, – ответил Даникен, все еще очень расстроенный.

– Значит, так тому и быть, – подвел итог ван Эффен. – Господин Самуэльсон, мне бы хотелось немного вздремнуть до ночного выпуска новостей. Хотя я не думаю, что в нем будет что-то интересное. Даже если у дамб будут корабли или вертолеты с прожекторами, это мало что изменит. Видимость все равно будет нулевой. Джордж? Лейтенант? Идете со мной?

– Я тоже пойду, – решил Джордж. – Еще немного бренди – и я начну ронять детонаторы где попало.

Васко уже встал. Не взглянув на девушек, друзья направились к лестнице и поднялись наверх. В коридоре наверху ван Эффен одобрительно посмотрел на друзей:

– Вы парочка жутких лгунов. Тебе удалось перемолвиться словом с Жюли, Джордж?

– Разумеется, нет, – высокомерно заявил Джордж. – Мы, профессионалы, работаем на более высоком уровне.

Он вынул из кармана сложенный клочок бумаги и тут же вернул его на место.

– Замечательно. Васко, мы приближаемся к спальне. Тебе ничего не приходит в голову?

– Гости?

В спальне ван Эффен коротко поговорил о погоде, о том, как лучше обезопасить ракеты и другое оружие на борту вертолета. Он выразил убеждение, что грузовик без проблем сможет пройти через все кордоны к месту назначения. В это время Васко занимался тщательным осмотром помещения. Несколько минут спустя он вернулся из ванной и прижал пальцы к губам.

– Ну, я лягу. Есть желающие нести ночную вахту? – поинтересовался ван Эффен.

– Нет необходимости, – ответил Васко. – У меня есть дорожный будильник.

Через несколько секунд все трое собрались в ванной, где были включены верхний свет и светильник у зеркала. Первыми из полутемной спальни явились ван Эффен и Джордж, за ними сразу же вошел Васко. Он оставил дверь в спальню полуоткрытой. Оказавшись в ванной, Васко включил душ.

– Не нужно быть гением, чтобы понять, что О’Брайена здесь нет, – сказал он. – О’Брайен никогда бы не поставил столь грубое устройство, как то, что сейчас установлено у меня под кроватью. Единственное устройство, которое нельзя отключить без ведома подслушивающих, находится в головке душа – им будет слышно, как ее отвинчивают, – но даже если бы здесь были другие «жучки», которых на самом деле нет, то все равно при работающем душе никто нас не услышит. Странно, но факт.

– Ты почти как Джордж! Тебе давно следовало пойти в преступники, сейчас ты уже сколотил бы себе целое состояние. Ну, теперь FFF получила магнитофонную запись наших разговоров, так что они могут быть спокойны – у них все в порядке. Давай посмотрим записку, Джордж.

Джордж развернул записку, и ван Эффен прочитал ее вслух:

– «Происходит нечто такое, чего ни я, ни Аннемари не понимаем, но вам, наверное, будет полезно это знать. Мы подружились с девушками „похитителей“. Они не бóльшие преступницы, чем я или Аннемари. Закоренелые преступники не выглядят так, словно вот-вот наступит Судный день, и не пытаются все время сдерживать слезы».

Ван Эффен оторвался от чтения и внимательно посмотрел на Джорджа.

– Кто-нибудь видел, как Жюли передала тебе записку?

– Нет.

Васко обеспокоенно спросил:

– Что, если Жюли – прости меня, лейтенант, – рассказала о нас? Я, как ты помнишь, не знаю твою сестру.

– Чушь! Как ты правильно сказал, ты не знаешь Жюли. Питер полностью доверяет ее интеллекту, ее суждениям и ее интуиции. Я тоже. Надо сказать, – лукаво заметил Джордж, – что она гораздо умнее его.

– Неуместное замечание, – холодно сказал ван Эффен. – «Мне кажется, что Кэтлин особенно угнетена. Она явно боится Самуэльсона или чего-то, что Самуэльсон может сделать. Мария чувствует себя немного получше. Ей, похоже, не нравится то, что делает ее брат Ромеро. Но она, видимо, любит его, и я должна признать, что он добр и любезен с ней. Создается впечатление, что обе девушки такие же узницы, как мы. Я почти уверена, что они здесь не по доброй воле, а по принуждению, только это иная форма принуждения, не та, которая была применена ко мне и Аннемари».

– Принуждение, – сказал Васко. – Ты использовал это же слово, когда мы разговаривали на веранде, помнишь?

– Помню. «Мы – Аннемари и я – находимся здесь потому, что мы были похищены, а эти две девушки – потому, что они были введены в заблуждение. Их обманули. Наверняка сыграли на их любви к близким, верности и чести. Похоже, что они, особенно Кэтлин, попали сюда из-за каких-то ложных побуждений».

– Господи боже мой! Я слышал о случаях телепатии между близнецами, но Жюли всего лишь твоя младшая сестра. Однако она почти слово в слово повторяет твои слова.

– Дело тут не в телепатии, Джордж. Великие умы мыслят похоже. Ты все еще сомневаешься в ее умственных способностях, Васко?

Васко несколько раз медленно покачал головой и ничего не сказал. Ван Эффен посмотрел на Джорджа:

– А ты все еще думаешь, что сестра умнее меня?

Джордж потер подбородок и ничего не сказал.

Ван Эффен молча продолжал читать, и его лицо застыло.

– Может, ты и прав, Джордж. Послушайте последний абзац. «Я знаю, почему здесь Мария. Несмотря на то что она не одобряет деятельность брата, между ними существует искренняя привязанность. Что до Кэтлин, то она боится Самуэльсона и того, что он замышляет. Я уже упоминала злоупотребление любовью и верностью. Я убеждена, что она дочь Самуэльсона».

Наступила продолжительная пауза, и Джордж сказал:

– Я беру назад свои слова о том, что Жюли умнее тебя, Питер. Она умнее всех нас, вместе взятых. Должно быть, она права. Другого объяснения нет.

Ван Эффен сжег записку и смыл пепел. Потом выключил душ, и все вышли.

Васко потряс ван Эффена за плечо:

– Пора, господин Данилов!

Ван Эффен открыл глаза и, как всегда, стал бодрым, словно и не засыпал.

– Я не слышал будильника.

– Я его выключил. Я уже некоторое время не сплю. Джордж!

Когда все трое спустились вниз, в гостиной были только Самуэльсон, братья Аньелли и Даникен.

– Вы как раз вовремя, господа, как раз вовремя, – сказал Самуэльсон. Всегда любезный и жизнерадостный, сейчас он был в особенно хорошем настроении – возможно, благодаря стоявшей рядом с ним бутылке бренди и рюмке. Но скорее всего, шеф FFF с нетерпением ждал предстоящего события. – Десять минут – и мы все вернемся в постель.

– Только не я, – возразил Джордж. – Как вы помните, мы с вами решили, что я буду присматривать за погрузкой. Когда примемся за дело?

– Конечно, конечно. Скажем, через полчаса. Леонардо, мы не заботимся о наших гостях.

Пока Леонардо восполнял упущение, ван Эффен посмотрел на Самуэльсона. Между ним и Кэтлин не было сходства, но это ничего не значило. Девушка могла быть похожа на свою мать-ирландку. Ван Эффен не сомневался, что предположение сестры было верным.

Сразу после полуночи на экране телевизора появился тот же самый диктор. Он казался столь же мрачным, сколь и жизнестойким.

«К сожалению, мы вынуждены сообщить, что будем не в состоянии показать вам в открытом эфире момент взрыва Флеволандской плотины, если таковой произойдет. Наши телевизионные камеры не могут работать в полной темноте и под проливным дождем. Однако мы поддерживаем постоянную телефонную связь с несколькими наблюдателями. Мы сообщим вам, как только будут какие-то новости».

Диктор исчез.

– Жаль, – сказал Самуэльсон. Но разочарованным он не выглядел. – Это должно было быть волнующее зрелище. Тем не менее долго ждать нам не придется.

Действительно, ждали они недолго. Менее чем через минуту исчезнувший диктор появился снова. Он как раз клал трубку на стоявший перед ним телефонный аппарат.

«Восточная и западная Флеволандские дамбы были прорваны одновременно примерно полторы минуты назад. Обе бреши значительные, но погодные условия не позволяют их измерить и определить, насколько интенсивно через них идет вода. Власти утверждают, что придется ждать до рассвета, только тогда будет ясно, какой ущерб причинили оба взрыва. Однако мы будем выходить в эфир каждый час, чтобы сообщать вам новые подробности. – Диктор сделал паузу и посмотрел на документ, который ему передали. – Только что получен телефонный звонок от FFF. Сообщение очень краткое: „Маркервард, сегодня, в два часа дня“».

Глава 11

В этот день двум людям выпало сыграть особо важную роль.

Одним из этих счастливчиков был сержант Друкман, которого сопровождали двое офицеров. Все трое были в гражданской одежде. Их заляпанная грязью полицейская машина без опознавательных знаков вдобавок к обычному оснащению патрульной машины получила еще одну радиостанцию и радар. Дополнительного оборудования набралось так много, что его пришлось поставить прямо на пол возле заднего сиденья справа и прикрыть куском ткани. Один из офицеров сел слева. Он тут же разложил на коленях подробную карту этого района. Машина заступила на пост на второстепенной дороге к северу от Горинхема в шесть тридцать утра.

Две другие полицейские машины без опознавательных знаков, экипированные подобным же образом, стояли в восьми километрах от этого места. Но именно машине Друкмана в тот день выпала решающая роль.

Другим важным действующим лицом был некто Гропиус. Он был одет в форму капрала голландской армии и сидел за рулем небольшой крытой машины, предназначенной для перевозки военнослужащих. На заднем сиденье автомобиля расположились двое солдат. Никто не стал бы использовать фотографию Гропиуса на рекламных плакатах голландской армии: форма у него была мятой и потрепанной, из-под сидевшей набекрень фуражки торчали длинные светлые волосы. Как известно, голландцы, по одним им ведомым причинам, позволяют своим солдатам отращивать такие длинные волосы, за которые британский солдат получил бы две недели гауптвахты. Но светлые локоны Гропиуса не были его собственными.

Форма, как и парик, ему также не принадлежала. Гропиус, несомненно, был военным, но не сержантом. Полковник Гропиус из голландских сил быстрого реагирования был выдающимся представителем своего элитного корпуса.

В этот день передача по телевидению началась в семь утра – первый случай в истории Голландии, когда она шла во время завтрака. Передача эта была мрачной и оставила очень тяжелый осадок в душах голландцев. Были затоплены сотни квадратных километров Флеволанда. Слой воды был небольшим, и, по имеющимся данным, это наводнение никому не стоило жизни. Потери скота должны были выясниться только к концу дня. Многочисленные инженеры руководили заделыванием брешей в плотинах. Были высыпаны сотни тонн камней и быстро схватывающегося бетона, использовано множество стальных пластин, устанавливаемых вертикально. Но всего этого было недостаточно. В лучшем случае всех принятых мер хватило бы лишь на то, чтобы частично ослабить действие следующего прилива, и работы пришлось бы прекратить по крайней мере за три часа до его начала.

В гостиной на мельнице завтракало человек двенадцать. Самуэльсон был в особенно хорошем настроении.

– Все идет как задумано, дамы и господа, все идет как задумано. – Он посмотрел по очереди на ван Эффена, Джорджа и Васко. – Я держу свое слово, не так ли, господа? Мощный психологический удар, но люди не пострадали. Все идет так, как нам нужно. – Шеф FFF сделал паузу, прислушиваясь к шуму дождя на веранде. Постепенно выражение лица Самуэльсона стало серьезным. Он побарабанил пальцами по столу, посмотрел на Даникена и спросил: – А вы что думаете?

– Погода мне не очень нравится, – признался Даникен.

Он встал и вышел на веранду, закрыв за собой дверь, но почти сразу вернулся.

– Ветер примерно такой же, как и был, – сообщил Даникен. – Он достигает прямо-таки ураганной силы. Лететь нам он не помешает, но такого жуткого дождя я в жизни не припомню. Он хуже индийских муссонов. Нулевая видимость. При такой видимости я не могу выдерживать маршрут.

– Вы хотите сказать, что вы не полетите? – спросил Самуэльсон. – Вы отказываетесь лететь?

Судя по лицу Самуэльсона, он был не слишком встревожен.

– Не могу, даже если вы мне прикажете. Я не хочу отвечать за ваши жизни. Здесь я пилот, и я отказываюсь брать на себя ответственность за смерть двадцати двух человек. А это неминуемо произойдет, если мы будем следовать нашему плану. Массовое самоубийство не для меня.

Ван Эффен осторожно прочистил горло:

– Как вы знаете, я обычно очень нелюбопытен, но мне не нравятся эти разговоры о массовых самоубийствах. И не только потому, что это касается меня. Нам что, необходимо срочно уехать?

– Да нет, не очень срочно, – ответил Ромеро Аньелли. – Господин Самуэльсон оказал мне честь, поручив организацию этого дела.

– Вы прирожденный организатор, господин Аньелли.

– Спасибо. – Аньелли улыбнулся, чуть ли не извиняясь. – Просто я стараюсь придерживаться графика.

– Мне кажется, вам не стоит слишком беспокоиться из-за графика, – произнес ван Эффен. – Я знаю эту страну, а большинство из вас ее не знает. Джордж и Лейтенант подтвердят, что такие необыкновенно сильные дожди долго не длятся. Редко когда они продолжаются около часа и никогда не длятся два часа. Я сегодня в настроении задавать вопросы. Что вы там сказали по поводу маршрута?

– Не вижу причин, чтобы не отвечать, – сказал Самуэльсон. Заявление ван Эффена его явно успокоило. – У Даникена есть официально зафиксированный маршрут полета в Валкенбург, возле Маастрихта. Сегодня мы, киношники, снимаем сцену в холмистой местности, а единственная холмистая местность в Нидерландах находится в провинции Лимбург, где и расположен Валкенбург. Ромеро даже забронировал нам номера в тамошнем отеле.

– Но вы, разумеется, и не собирались там появляться. – Ван Эффен закивал головой. – Славно, очень славно. Вы отправитесь в провинцию Лимбург, то есть на юго-юго-восток, потом господин Даникен снизится и сменит курс. Нидерланды – очень плоская страна, так что приходится лететь очень низко, чтобы тебя не засекли радары. Как пилот я знаю, что альтиметры часто врут на небольшой высоте. Вряд ли нам очень понравится, если неожиданный воздушный поток бросит нас на многоэтажный дом или на одну из этих огромных телевизионных антенн, которые так характерны для этой страны. Господину Даникену придется быть очень осторожным. Должен сказать, что я на сто процентов с ним согласен и разделяю его опасения.

– Господин Данилов изложил суть дела лучше, чем я сам бы это сделал, – проворчал Даникен. – Я согласен с ним на все сто процентов.

– А я согласен с вами обоими, – сказал Самуэльсон. – Леонардо, будь так добр, попроси Илвисакера задержать свой отъезд и подождать дальнейших указаний. Я не хочу, чтобы грузовик прибыл на место назначения раньше нас.

В форме полковника Илвисакер выглядел просто великолепно. Вместе со своими спутниками, одетыми в форму сержанта и рядового, он покинул мельницу в 8:45 утра. Ветер стих, а дождь, как и обещал ван Эффен, из ливня превратился в обычный густой моросящий дождичек.

В 8:46 Корнелиус, полицейский, сидевший на заднем сиденье машины сержанта Друкмана, доложил:

– Они выехали, сержант.

Друкман взял микрофон:

– Говорит сержант Друкман. Объект ноль только что выехал. Патрулям А, В, С, D, Е подтвердить получение сообщения.

Все пять военных патрулей в алфавитном порядке подтвердили, что слышат сержанта.

Друкман передал всем постам:

– Через две, самое большее, через три минуты мы будем знать, куда направляется объект ноль. После этого будем держать связь каждую минуту.

В 8:47 двадцать два человека поднялись на борт большого вертолета. Все, за исключением четверых девушек, ван Эффена и Джорджа, были одеты в военную форму. Четыре человека из обслуживающего персонала стояли на дворе под зонтиками. Самуэльсон попрощался с ними, заверив, что вернется на следующий день вечером. Все пассажиры, одетые в военную форму, были вооружены автоматическими пистолетами. Исключение было сделано для Вилли, веснушчатого охранника, на котором были наручники.

В 8:49 вертолет Даникена оторвался от земли и направился на юго-юго-восток.

В 8:49 сержант Друкман сообщил:

– Слежу за объектом ноль на протяжении двух километров. Объект ноль сейчас находится в одном километре к северу от Горинхема. Оттуда ведут три дороги – на юг, на восток и на запад. Через две минуты сможем сообщить, какое направление выбрал объект.

Ван Эффен повернулся к сидевшему рядом с ним Аньелли. Приставив сложенную трубочкой ладонь к его уху, он прокричал:

– Есть два момента, которые меня очень заинтересовали.

Аньелли улыбнулся и поднял брови.

– Мне сказали, что вооружение с этого вертолета было снято и заменено макетами. Но эти пулеметы настоящие.

– Вооружение с этого вертолета было снято и заменено макетами. Потом мы заменили макеты настоящим оружием. Такие вещи нетрудно заметить, если знаешь, куда смотреть. А второй момент?

– Почему Даникен не набирает высоту? Мы все еще не поднялись и на сто метров.

– Посмотрите налево, и вы поймете.

Ван Эффен посмотрел. Менее чем в пятидесяти метрах от них он увидел другой вертолет, поменьше, летевший тем же курсом. В тот момент, когда ван Эффен взглянул на вертолет, его пилот открыл окно и помахал. Ван Эффен посмотрел вперед и увидел, что Даникен махнул в ответ. Пилот меньшего вертолета закрыл окно и начал набирать высоту. Даникен сбросил скорость и развернул свой вертолет к югу.

– Замечательно, – похвалил ван Эффен. – Просто замечательно. В такую погоду, как сегодня, приятно полетать над сельской местностью. А желающие проследить курс могут наблюдать за вертолетом, направляющимся в Валкенбург.

Аньелли кивнул.

– Это, конечно, ваша идея.

Аньелли улыбнулся и махнул рукой: это, мол, мелочь.

– Объект ноль направляется на запад по дороге на Слидрехт, – сообщил Друкман. – Какой патруль поблизости?

– Патруль А.

– А, полковник Гропиус! Это вы, господин полковник?

– Да. Я вижу кордон на дороге в одном километре к востоку от Слидрехта. Приближайтесь, пока не увидите объект. Но не слишком близко.

– Понял, господин полковник. Объект ноль двигается не спеша. Можно сказать, ведет себя очень осмотрительно. Скорость у него немногим меньше пятидесяти километров. По моим оценкам, преступники будут возле вас не позже чем через двадцать минут.

– Благодарю вас, сержант.

Илвисакер с удовольствием откинулся в кресле и закурил сигару.

– Вот это жизнь! – вздохнул он. – Благодарение Богу, что мы не на борту этого проклятого вертолета.

А проклятый вертолет в это время, дергаясь и кренясь, пробивался в основном в юго-западном направлении. «В основном» потому, что Даникен изо всех сил старался избегать населенных пунктов: городков, деревушек и поселков любых размеров. Ван Эффен считал, что это излишняя предосторожность. Вряд ли какой-нибудь обитатель уединенно расположенной фермы станет куда-то сообщать о вертолете без опознавательных знаков, когда совершенно невозможно выяснить, чей он. Вертолетов в Нидерландах великое множество.

Ван Эффен окинул взглядом салон. Большинство пассажиров выглядели неважно. Лица у них были самых немыслимых оттенков. У сидевших неподалеку Аннемари и Жюли вид был одинаковый: ладони сжаты в кулаки, глаза крепко зажмурены. Сам ван Эффен прекрасно себя чувствовал – Даникен был отличным пилотом.

Он опять прислонил к уху Аньелли свернутую трубочкой ладонь:

– Далеко еще?

– Минут пятнадцать.

– Приличное место?

Аньелли улыбнулся:

– Симпатичный маленький домик.

Судя по вкусам и по размаху Самуэльсона, симпатичный маленький домик мог оказаться размером с королевский дворец.

Сине-желтый знак сообщал:

ВПЕРЕДИ ПОСТ. ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАНОВИТЕСЬ НА КРАСНЫЙ СВЕТ.

Водитель Илвисакера замедлил ход и спросил:

– Что мы теперь будем делать?

Илвисакер ответил, лениво попыхивая сигарой:

– Продолжайте движение, мой друг.

Водитель Гропиуса опустил бинокль.

– Это, несомненно, объект ноль. – Он снова поднял бинокль. – На объекте нужный нам номер.

Машина Гропиуса остановилась на левой обочине, развернувшись в сторону встречного движения. С правой стороны, немного позади, расположилась еще одна крытая военная машина. Прислонившись к ней, стояли двое солдат с зонтиками. Оба курили сигареты.

– Ты только посмотри на этих лодырей, – воскликнул Илвисакер. – Зонтики! Сигареты! Могу поспорить, что здесь до самого Роттердама ни одного офицера. И это те самые войска, которые поклялись защищать НАТО до последней капли крови!

Машина Илвисакера подъехала и остановилась на красный свет. Гропиус и двое его людей с автоматическими пистолетами в левой руке приблизились к украденному военному грузовику. Гропиус прошел к передней дверце, двое его людей – к задней. Илвисакер открыл дверцу.

– В чем дело, капрал?

– Полковник! – Гропиус замер, отдавая честь. Как и полагалось неряшливому капралу в присутствии начальства, он был очень смущен. – Полковник! Если бы я знал…

Илвисакер снисходительно улыбнулся:

– Так в чем дело, капрал?

– Приказ, господин полковник! Нам приказано останавливать и осматривать все машины, включая военные грузовики, которые могут везти нелегально добытое оружие. Нам дан номер конкретного грузовика. Не ваш номер, конечно!

Илвисакер проявил слабый интерес:

– Вы ищете что-нибудь конкретное?

– Ракеты, господин полковник. Ракеты «земля – земля» и «земля – воздух». Должен признаться, господин полковник, что я даже не знаю, как они выглядят. Они должны быть покрашены краской медного цвета и иметь два метра в длину.

– Долг есть долг, капрал! Я вижу двоих ваших людей у задней дверцы. Прикажите им открыть и посмотреть. Просто так, для отчетности.

Гропиус отдал приказание. Задняя дверь была открыта, никаких снарядов не найдено.

– Прошу извинить меня, господин полковник, – промямлил Гропиус. Он нерешительно потоптался, потом достал блокнот и карандаш. – Мне приказано записывать всех проезжающих через пост.

Илвисакер сунул руку во внутренний карман.

– Нет-нет, господин полковник. В вашем случае документы не нужны. Просто сообщите вашу фамилию.

– Илвисакер.

– Полковник Илвисакер, – старательно вывел мнимый капрал в блокноте.

«Какая ирония судьбы! – подумал Гропиус. – Надо же в этом деле столкнуться полковнику в форме капрала и преступнику в форме полковника».

Он убрал блокнот и поднял автоматический пистолет в то же мгновение, когда его люди наставили свое оружие на спутников Илвисакера.

– Только шевельнись – и ты мертв, – предупредил Гропиус.

К тому моменту как переодетый полковник и его помощники отвели преступников на обочину, подъехал сержант Друкман. Он и его люди выскочили из машины. В руках сержанта было множество металлических предметов. Друкман посмотрел на неопрятного капрала с торчащими светлыми локонами и нерешительно спросил:

– Полковник Гропиус?

– Это и в самом деле я. – Полковник снял шляпу, стащил парик и закинул его подальше. – Эта штуковина вызывает страшный зуд.

– Поздравляю вас, господин полковник!

Гропиус, который без парика гораздо больше походил на полковника, с чувством пожал руку сержанту.

– И вас также, сержант. Как ваша фамилия? Мне сообщили, что все полицейские машины поведут сержанты, но не назвали имен.

– Друкман, господин полковник!

– Прекрасная работа, сержант Друкман. В высшей степени профессионально. Могу я узнать, что это за железо у вас в руках?

– Это наручники и ножные кандалы, господин полковник. Насколько я понял, обычно в армии их не используют.

– Прекрасно! Будьте любезны приказать одному из ваших людей немедленно надеть это на преступников. – Полковник повернулся к солдатам. – Передайте: всем патрулям вернуться на базу. Я полагаю, сержант Друкман, что вы сообщите это своим полицейским патрулям. Пожалуйста, подчеркните необходимость сохранять полную секретность.

– Немедленно передам, господин полковник. Не стоит напоминать о секретности. Всем нам, включая меня, полковник де Грааф пригрозил тюрьмой на острове Дьявола.

– А, наш грозный шеф полиции Амстердама!

– Да, господин полковник. Эти задержанные – они ваши или наши?

– Они – национальная собственность. Мы отвезем их к нам на базу и позвоним господину Виеринге, министру обороны, и полковнику де Граафу. Они скажут, что с ними делать. Тем временем давайте заглянем в этот украденный грузовик.

Уже находясь внутри грузовика, сержант сказал:

– Я не очень хорошо понимаю, что здесь происходит. Эти люди – из FFF?

– Да, это так, и им будет предъявлено три обвинения: незаконное использование военной формы, использование краденого грузовика… – Гропиус открыл крышку длинного бака для горючего и увидел цилиндрические предметы, окрашенные в бронзовый цвет. – И еще им придется объяснять, как случилось, что они транспортировали ядерные бомбы по дорогам нашей прекрасной страны.

Закрыв крышку, полковник и сержант вышли из машины. Друкман спросил:

– Могу я закурить в присутствии полковника?

– Полковник и сам собирался это сделать.

Через пару минут Друкман сказал:

– Ну ладно, я вызываюсь добровольцем.

Гропиус улыбнулся:

– Доставить этот грузовик на базу?

– Я ужасный трус, господин полковник. Так что я буду очень осторожен.

– У нас предостаточно времени для ужасных трусов, сержант. К тому же, когда мы доберемся до базы, нас уже будут ждать американские эксперты, приехавшие из Германии, которым предстоит обезвредить эти проклятые штуковины. Я поеду вперед, включу красную мигалку и сирену. Вы следуйте сразу за мной, а ваша полицейская машина последует сразу за вами. Сержант Друкман, можете утешать себя тем, что, если вы испаритесь при взрыве, я тоже испарюсь!

Было 9:27 утра.

Тем же утром, точно в 9:27, Даникен посадил вертолет на уединенной ветряной мельнице. Она была значительно больше той, которую пассажиры вертолета совсем недавно покинули. Их встречали две женщины и двое мужчин. С зонтиками в руках они торопливо направились к вертолету. Судя по приветливым улыбкам, Самуэльсона и его друзей здесь не только знали, но и ждали.

Даникен выключил двигатель, затем и свет. В салоне вертолета неожиданно стало тихо, как на кладбище.

Ван Эффен сказал, обращаясь к Аньелли:

– Ну, у вас определенно организаторский талант!

Аньелли улыбнулся и ничего не ответил.

Гостиная в здании мельницы тоже имела выход на веранду, как и там, откуда они совсем недавно уехали, но она была гораздо больше и роскошнее. В ней собрались десять человек: Самуэльсон, братья Аньелли, ван Эффен со своими друзьями и четыре девушки. Ван Эффен догадался, что Даникен еще занят с вертолетом в соседнем сарае. Риордан отправился наверх, не иначе как для очередной медитации и новой порции молитв.

Самуэльсон удовлетворенно откинулся на спинку кресла, стоявшего у камина, в котором горел огонь, и вздохнул. Он явно был доволен собой.

– Точная работа, друзья мои, очень точная работа. Предпоследняя стадия благополучно завершена. Я знаю, что еще утро, но все же мы устроим ранний обед. Для начала выпьем немного джину.

– Ранний обед? – спросил ван Эффен. – Мы куда-нибудь едем?

– После двух часов. – Самуэльсон махнул рукой в сторону телевизора. – После того как мы посмотрим, что произойдет в Маркерварде.

– Понимаю. – Ван Эффен всем своим видом показал, что ничего не понимает. – Сколько же в вашем владении таких гнездышек в этой стране?

– Ни одного. Хозяева этого дома сейчас отдыхают на Багамах, греются под ласковым южным солнцем. Компания «Золотые ворота» хорошо платит. Как вы понимаете, в сельском хозяйстве сейчас мертвый сезон, на ферме делать почти нечего. Хозяин соседней фермы присматривает за скотиной, тоже за хорошую плату. Никаких проблем. А вы знаете, где находитесь, господин Данилов?

– Не имею ни малейшего представления. – За долгие годы работы в полиции ван Эффен научился лгать очень убедительно. На самом деле он прекрасно знал, где находится эта мельница. – Полет был недолгим. Значит, мы еще в Голландии. А какое это имеет значение?

– Вы на удивление нелюбопытный человек. Мы в районе Мидделхарниса. Вы знаете это место?

– Мидделхарнис? Это за Флакке.

Самуэльсон молча кивнул.

Ван Эффен поставил рюмку, которую ему только что протянул Леонардо. Неожиданно его лицо напряглось и побледнело, глаза стали холодными.

– Харингвлит, – прошептал он. – Вы собираетесь заняться Харингвлитом.

На самом деле он уже довольно давно догадывался об этом.

Дамбу в Харингвлите называли то кингстоном, то шлюзом Голландии. Она блокировала вход в пролив Харингвлит и во многие другие водные пути. В конце весны и в начале лета, когда таяли снега в Альпах, эта дамба направляла воды вспухших Рейна, Ваала и Мааса мимо Роттердама в Новый канал, соединявшийся с Северным морем посредством нескольких массивных ворот, открывавшихся с помощью гидравлических механизмов, приводимых в действие электричеством. В случае если уровень воды в реках поднимался очень высоко, а уровень Северного моря был относительно низок, можно было спустить воду непосредственно в Северное море, просто открывая нужное количество ворот. Однако сейчас, зимой, вода в реках опустилась до самой низкой отметки, и задача дамбы заключалась в том, чтобы сдерживать воды Северного моря при приливах. Разрушение дамбы и затопление прилегающих территорий означало бы гибель людей. Оно нанесло бы огромный ущерб экономике.

– Да, господин Данилов. – Самуэльсон был из тех, кто умел сохранять спокойствие, даже если его собственной жизни угрожала опасность. А сейчас он был внешне совершенно спокоен. – Как вы сказали, я собираюсь заняться Харингвлитом.

Ван Эффен коротко кивнул:

– Поэтому вам понадобилось атомное оружие. Я молю Бога, чтобы оно подорвалось по дороге и разорвало Илвисакера и его друзей.

– Это очень жестоко с вашей стороны. – Самуэльсон отпил из рюмки. Если замечание ван Эффена его и встревожило, то он умело скрыл свою тревогу. – Я вижу, вы носите «смит-вессон», господин Данилов. Не сомневаюсь, что ваши друзья также вооружены. Мы с Ромеро и Леонардо не носим оружия, это для нас вопрос принципа. Так что, если вы захотите меня пристрелить, я не смогу вам помешать. Но разве справедливо было бы застрелить человека, деятельность которого вам не вполне понятна?

Казалось, этот разговор доставлял Самуэльсону большое удовольствие.

– Продолжайте.

– Ядерное оружие не предназначено для использования в районе Харингвлита, и на это есть три причины. Во-первых, мне вовсе не нравится перспектива взорваться самому. Во-вторых, я хочу, чтобы ворота шлюзов оставались нетронутыми и были в полном порядке. В-третьих, я намерен захватить дамбу.

Некоторое время ван Эффен молча пил, словно размышляя над сказанным. На самом деле он не только знал, что целью Самуэльсона является Харингвлит, но и был совершенно уверен в том, что FFF не собирается взрывать эту дамбу.

– Очень амбициозная идея. Как вы собираетесь осуществить захват?

– Дело уже наполовину сделано. Около сорока часов назад один опытный инженер-электрик провел тонкую и внешне совершенно незаметную операцию саботажа на трех генераторах.

– Черт бы его побрал! Это сотрудник?

– Естественно.

– Он голландец?

– Да. Двадцать тысяч долларов, как мне удалось выяснить, оказывают особенно сильное воздействие именно на самых больших патриотов. Но этот человек и понятия не имел, зачем нам это нужно. Разумеется, ему было поручено выяснить причину неполадок, а когда инженеру это не удалось, были вызваны специалисты из Роттердама. В настоящий момент все четверо расположились в погребе под нами. Их хорошо кормят, о них заботятся, в чем вы сами можете убедиться в любой момент.

– В этом нет необходимости. Вместо них вы, конечно, направили своих специалистов.

– Да. Увы, все четверо – преступники, все сидели в тюрьме. Их спасло только то, что все четверо – лучшие медвежатники в Голландии. Они также способные электрики.

– Таких людей было нелегко найти, – сказал ван Эффен. Помолчав, он добавил: – Нет, я ошибся. Их как раз было легко найти. – Он посмотрел на Ромеро Аньелли. – Ваши братья, конечно, в тюрьме. Они узнали имена и специализацию всех выдающихся, по их понятиям, преступников в стране.

– Эти четверо – способные люди, – вздохнул Самуэльсон, – но медвежатники из них лучше, чем электрики.

Ван Эффен продолжал:

– Их задача – отключить сигнализацию на дамбе: пластинки, чувствительные к нажатию, видеокамеры, кнопки вызова полиции и тому подобное. Они также нужны для того, чтобы выяснить местонахождение персонала, стоящего на вахте и свободного от вахты.

– Нет, пока что сигнализацию отключать не нужно. Пока. Это может вообще не потребоваться, – сказал Аньелли. – А в остальном вы правы. Есть один или два момента, в которых мы не уверены, поэтому наши люди попросили разрешения пригласить лучших в Голландии специалистов по турбогенераторам.

Ван Эффен кивнул:

– Но они, разумеется, оказались знатоками совсем в другой области. Так вот где трудился О’Брайен. Должен признать, это очень умно.

Самуэльсон махнул рукой:

– Это все работа Ромеро. Из него получился бы прекрасный командующий дивизией. Кстати сказать, О’Брайен уже вернулся?

Леонардо ненадолго вышел из комнаты и вернулся с О’Брайеном, который был не похож на себя, потому что обзавелся бородой и усами.

– Извините за маскарад. – О’Брайен, морщась, сорвал усы и бороду. – Поскольку я собираюсь подняться на борт вертолета вместе с вами, то я подумал, что неожиданное превращение гражданского инженера в майора голландской армии может вызвать нежелательное удивление у персонала дамбы.

Самуэльсон спросил:

– Как дела?

– Готов идти, – ответил О’Брайен.

– Одну минутку, – попросил Джордж. – Как мы узнаем тех четверых… коллег там, на дамбе? Не хотелось бы направлять оружие не на тех людей.

– Хороший вопрос, – сказал Аньелли. – Все четверо одеты в очень светлые комбинезоны.

– И в сумках для инструментов у них только инструменты?

– Там у них пистолеты. Несколько газовых гранат. И тому подобные полезные вещи.

– Я бы и сам не отказался от такого комплекта, – сказал ван Эффен. – Особенно от газовых гранат. В сумке или в небольшом чемоданчике. Как и господину Самуэльсону, мне неприятно насилие, проявляемое без крайней необходимости. В конце концов, люди на дамбе – граждане моей новой родины. Я бы предпочел ограничить их активность с помощью газовой гранаты, а не с помощью пули.

– Я разделяю ваши чувства, – сказал Самуэльсон. – Мы дадим вам газовые гранаты.

– Еще один момент, – сказал ван Эффен. – Как вы собираетесь объяснить присутствие двух гражданских лиц в группе военных?

– Ага! – радостно ухмыльнулся Самуэльсон. – Гражданские, да не просто гражданские! Вы двое – сотрудники полиции, точнее, сотрудники бригады по борьбе с терроризмом. Вы оба занимаете высокое положение. Это будет неплохо, как вы думаете?

– Замечательно, – сказал ван Эффен. – Мне всегда хотелось стать полицейским. А как вы предполагаете попасть на дамбу, господин Самуэльсон?

– Нет ничего проще. Мы приземлимся прямо на саму дамбу. Разумеется, сначала мы по радио отправим туда сообщение. Поделимся конфиденциальной информацией – подозрениями, что FFF собирается напасть на дамбу с моря или со стороны реки. Скажем, что патрульные катера подойдут к дамбе со стороны реки, а эсминец – со стороны моря. Мы, разумеется, прибудем первыми: отсюда до дамбы несколько минут лету. Мы прикажем персоналу дамбы соблюдать полное радиомолчание – ни передачи, ни приема.

– Все гениальное просто, – сказал ван Эффен. – У вас крепкие нервы. Юные дамы, конечно, останутся здесь?

– Конечно нет. Я ни за что на свете не хотел бы, чтобы Кэтлин и Мария пропустили столь великолепную развязку. Мы отгородим заднюю часть вертолета и посадим туда наших дам, чтобы их не было видно, даже если кто-то станет заглядывать в иллюминаторы. Девушки будут ждать там, пока мы не возьмем дамбу.

– Вам не приходило в голову, что две другие девушки могут позвать на помощь или попытаться одолеть Кэтлин и Марию?

– С кляпом во рту им будет трудно позвать на помощь, а со связанными за спиной руками трудно напасть на кого бы то ни было. На всякий случай Йооп будет с ними. Он неплохо владеет оружием.

– Вы все продумали, – похвалил ван Эффен.

Он очень надеялся, что Йооп не станет пускать в ход оружие, иначе этому юнцу придется умереть.

Самуэльсон встал, прошел к письменному столу и достал два листа бумаги.

– Вот планы двух этажей помещений дамбы. Леонардо, пойди пригласи сюда остальных. Я хочу, чтобы каждый знал, что ему делать. Я хочу, чтобы все знали, где стоит охрана, где несут вахту сотрудники, где размещается свободный от вахты персонал. Не должно быть никаких осечек.

Как только Леонардо вышел, вернулся Даникен. Почти следом за ним Леонардо привел с собой Йоопа и Иоахима, а также двух членов «Фракции Красной армии», которые не были представлены ван Эффену и его друзьям, хотя они видели друг друга на прежней штаб-квартире. В комнату также вошли четверо мужчин постарше, лет тридцати—сорока, – их ван Эффен прежде не видел – и двое охранников, которых он уже встречал. Все они вместе с Самуэльсоном, ван Эффеном, Васко, Джорджем, братьями Аньелли, Даникеном и О’Брайеном сгрудились у стола. Недоставало только двоих: Вилли, который сидел в подвале, и Риордана, который, видимо, считал себя выше подобной мирской суеты.

Хотя собраться предложил Самуэльсон, но дальше совещанием руководил Аньелли. У него действительно были недюжинные организаторские способности. Ромеро указал каждому из присутствующих его место и объяснил, чего от него ждут. Он также настоял на том, чтобы время нахождения на указанных им постах было скоординировано. Каждый должен был знать, как долго ему предстоит находиться на указанном месте. Распределение постов заняло пять минут. Потом Аньелли начал все сначала. Когда он стал рассказывать то же самое в третий раз, ван Эффен, Джордж и Васко поднялись и прошли в бар. Улыбающийся Самуэльсон подошел вслед за ними.

– Вам так быстро наскучило, господин Данилов?

– Мне не нужно повторять дважды, тем более трижды.

– Вы правы. Должно быть, я немного перестарался. – Шеф FFF посмотрел на часы. – Я начинаю беспокоиться. Мне казалось, что к этому времени грузовик уже будет на месте.

– Илвисакер показался мне довольно компетентным человеком, – сказал ван Эффен. – Его могло что-нибудь задержать: неполадки в моторе, пробки на дороге, прокол шины – да что угодно. В любом случае мы скоро это узнаем. Вы сказали, что у вас здесь есть передатчик. Лейтенант у нас опытный радист. К тому же он, конечно, знает частоту рации грузовика. Думаю, наш друг тут же свяжется с вашими людьми.

– Вы можете это сделать, Лейтенант? Большое спасибо. – Самуэльсон провел Васко в другой конец комнаты. – Это здесь.

Васко уселся за передатчик, надел на голову наушники и принялся за дело. Две минуты спустя он снял наушники и вернулся в бар.

– Ничего, господин Самуэльсон. Не могу его поймать.

Самуэльсон поджал губы:

– Вы в этом уверены?

– Конечно уверен, – ответил Васко с легким раздражением. – Я знаю, что делаю. Если вы мне не верите, пусть попробует Даникен. Он тоже знает, что делает.

– Нет-нет. Прошу прощения, Лейтенант. Вы понимаете, я встревожен.

– Тут могут быть два объяснения, – сказал Васко. – Илвисакер мог попасть в аварию. Это самое серьезное и самое маловероятное из того, что могло случиться. Что более вероятно, у него выключен тумблер, а он этого не видит.

Нахмуренный лоб Самуэльсона чуть-чуть разгладился, но лишь чуть-чуть.

– Если он опаздывает, почему не позвонит нам?

– А Илвисакер знает, как обращаться с передатчиком?

Лоб Самуэльсона еще чуть-чуть разгладился.

– Честно говоря, я не знаю.

Он посмотрел на подошедшую к ним горничную в белом передничке.

– Извините, – сказала женщина. – Я подумала, что вы, возможно, захотите послушать. Через две минуты будет выпуск новостей. Ожидается заявление правительства. Даже меньше чем через две минуты.

– Спасибо, спасибо.

Самуэльсон поспешно отошел от бара, знаком велел Аньелли заканчивать работу с кадрами и включил телевизор.

Через полминуты на экране появился диктор. Он был моложе своего коллеги, который вел передачи днем раньше, но было ясно, что заупокойной манере изложения их обучали в одном и том же заведении.

«Правительство считает своим долгом сделать три заявления. Первое. Британское правительство и парламент Северной Ирландии пришли к соглашению о том, чтобы отправить все войска в казармы. Поскольку британские войска разбросаны по всей Северной Ирландии, то на это потребуется несколько часов, но процесс уже начался. Хотя по этому поводу не было сделано никакого заявления, но это решение ясно показывает намерения правительства Великобритании».

Самуэльсон просиял. Он был очень доволен. Так доволен, что в этот момент даже забыл об Илвисакере.

«Второе. Министр иностранных дел и министр обороны Великобритании, а также командующие морскими и сухопутными силами вылетели в Амстердам, для того чтобы стать свидетелями ядерного взрыва в Маркерварде в два часа дня. Третье. Правительство предложило амнистию двум все еще не названным заключенным, освобождения которых требовала FFF. Смотрите наши передачи в два часа дня».

– Ну, – сказал ван Эффен, – это похоже на безоговорочную капитуляцию.

– Да, дела идут неплохо, – скромно отозвался Самуэльсон. – Каждый из нас возьмет минимальное количество багажа. Его мы спрячем в задней части вертолета – солдаты во время выполнения задания обычно не возят с собой чемоданы. Обедать будем в двенадцать тридцать, так что у нас останется еще два с половиной часа ожидания. Я думаю, что нам не следует увлекаться спиртным перед операцией, поэтому предлагаю всем отдохнуть. Хотя мы не вернемся сюда сегодня вечером, тем не менее для вас приготовлена комната. Вам ее сейчас покажут. Скажите, Лейтенант, вы хотите вздремнуть?

– Только не я.

– В таком случае не могли бы вы спускаться сюда каждые двадцать минут и пытаться связаться с Илвисакером?

– Если вы считаете, что стоит попытаться, то я готов. Поднимусь наверх, умоюсь, соберу кое-какое снаряжение и буду спускаться сюда через каждые двадцать минут. Или просто останусь внизу. – Васко улыбнулся. – И никаких тайных заходов в бар, обещаю.

Комната, которую предоставили ван Эффену и его друзьям, была почти точной копией той, в которой они ночевали. Васко тщательно осмотрел комнату и заявил, что все чисто.

Ван Эффен сказал:

– Самуэльсон встревожен отсутствием Илвисакера и его друзей, которые, по-видимому, в настоящий момент уже задержаны, на радость ее величества. Что более важно, Самуэльсон считает, что все его планы обязательно осуществятся. Возможность неудачи даже не приходит ему в голову. Это опасное состояние ума; я имею в виду, опасное для него.

Джордж спросил:

– А что, по-твоему, Самуэльсон будет делать, когда приземлится на дамбе?

– Захватит ее. Думаю, что он может это сделать без особых хлопот. Потом сообщит правительству о своих успехах. Захват произойдет вскоре после ядерного взрыва в Маркерварде, и это произведет ужасное впечатление на правительство, которое оценит обстановку в целом и поймет, что FFF взяла страну за горло.

– А потом, – предположил Васко, – террористы взорвут немного бетона на дамбе. Просто для того, чтобы показать, что они не шутят.

– Ничего подобного, – возразил ван Эффен. – Ничего такого грубого. Идея привезти взрывчатку принадлежит Аньелли. Он не только блестящий организатор, но еще и очень осторожный человек. Думаю, взрывчатка припасена на случай, если что-то пойдет не так, как предполагалось. Я абсолютно уверен, что О’Брайен знает о том, как обращаться с гидравлическими воротами, не хуже того, кто их изобрел. FFF просто откроет ворота шлюза.

– А что, если власти отключат подачу электроэнергии? – спросил Васко. – Что тогда? Будут взрывать?

– Там должны быть автономные генераторы. О’Брайен ими и займется. С точки зрения безопасности страны шлюзовые ворота Харингвлита – самые важные из всех устройств подобного типа в Голландии. Для нашей страны эти ворота – вопрос жизни и смерти. Представьте себе, что ворота шлюза открыты при низшей точке отлива и вдруг прекращается подача электроэнергии. Да они просто не могут зависеть от одного источника питания! Как бы то ни было, сейчас очень важно, чтобы Самуэльсон и Аньелли познакомили нас со всеми деталями своего плана.

Джордж потер руки:

– А теперь мы составим наши собственные планы.

– Да, теперь мы составим наши собственные планы, – согласился ван Эффен.

Минут сорок спустя после того, как Васко спустился в гостиную, к нему присоединился Самуэльсон. Васко сидел у радиопередатчика и лениво листал журнал. При появлении Самуэльсона он поднял голову.

– Какие успехи, Лейтенант?

– Никаких. Я вызывал Илвисакера четыре раза, через каждые десять минут, а не через двадцать, как вы просили. И ничего.

– Боже мой, боже мой! – Невзирая на собственные указания, Самуэльсон прошел в бар и принес оттуда две рюмки с джином. – Илвисакер жутко опаздывает. Что, черт возьми, могло с ним случиться?

– Я тут пораскинул мозгами, господин Самуэльсон. Он, конечно, не взорвался, иначе об этом уже знала бы вся страна. Возможно, он попал в аварию или у него что-то сломалось. Возможно также, что он не умеет обращаться с радио. Что бы вы стали делать на его месте?

– Нашел бы ближайшую телефонную будку и позвонил нам. В этой стране и шагу не ступишь, не наткнувшись на дом с телефоном или на уличную кабинку.

– Совершенно верно. А Илвисакер знает, какой у вас здесь номер телефона?

Самуэльсон внимательно посмотрел на Васко и задумчиво сказал:

– Он здесь никогда не был. Подождите.

Он поспешно вышел из комнаты и через минуту вернулся. Лицо его было мрачным.

– Все пришли к мнению, что Илвисакер не знает этого номера.

– Но вы знаете его точный маршрут?

– Ну конечно! Два человека на быстроходной машине смогут его перехватить. Большое спасибо, Лейтенант. Я рад, что хоть у кого-то из нас голова работает.

– Мне продолжать попытки установить связь, господин Самуэльсон?

– Шансов очень мало, не так ли?

Васко пожал плечами:

– Очень мало. Но мне все равно нечего делать.

– Большое спасибо. – Самуэльсон принес еще одну рюмку джина. – Таким мозгам, как у вас, такой пустяк не повредит.

– Это очень любезно с вашей стороны. С вашего позволения, я выпью это на веранде. Здесь что-то жарко стало.

– Конечно, конечно.

Самуэльсон поспешно вышел из комнаты.

На розыски грузовика отправился «БМВ» темно-серого цвета с антверпенскими номерами. Васко проследил, как машина исчезла за углом, задумчиво допил джин и вернулся в гостиную. Там он подошел к передатчику, изменил частоту и диапазон волн и тихо сказал по-фламандски:

– Запись.

Он говорил не более двенадцати секунд, потом вернулся на прежнюю волну и попробовал вызвать Илвисакера. Пройдя в бар, Васко вновь наполнил свою рюмку и опять сел на стул возле передатчика, просматривая журнал. Он снова и снова вызывал пропавший грузовик, но ответа все не было. Васко все еще пытался установить контакт, когда вошел Самуэльсон. Он посмотрел на Лейтенанта, прошел в бар и вернулся с двумя полными рюмками.

– Я знаю, что нарушаю собственные правила, но вы заслуживаете поощрения, а мне сейчас просто необходимо выпить. Ничего?

– Глухо. Я знаю, что господин Данилов старается не проявлять чрезмерного любопытства, но я человек военный. Насколько важны для вас эти атомные ракеты?

– Они нужны нам почти исключительно для психологического воздействия. В случае необходимости я использую их, чтобы взорвать подходы к дамбе с севера и с юга.

– Но для чего? Ни одному военачальнику в Нидерландах не придет в голову атаковать Харингвлитскую дамбу. Бомбить? Нет, никогда. Посылать истребители? Исключено. У вас не только есть военный вертолет, который может вступить в бой с любым истребителем, у вас есть ракеты «земля – воздух». Более того, у вас будет большое количество заложников, жизнями которых никто не станет рисковать. Так в чем проблема? Что еще может сделать правительство? Послать эсминцы? Торпедные катера? Ракеты «земля – воздух» наводятся по тепловой струе от двигателей. От них невозможно уйти.

– Значит, никаких бомбардировщиков?

– Представьте, что произойдет, если они разрушат дамбу.

– Ну конечно. Все, больше нет смысла пытаться. Пожалуй, нам обоим следует отдохнуть перед обедом.

Васко кратко доложил ван Эффену и Джорджу о том, что произошло.

Ван Эффен сказал:

– Значит, ты убедил Самуэльсона в его полной неуязвимости и сделал так, что у них на дамбе будет на двух крепких ребят меньше. Кого ты уведомил?

– Роттердамскую полицию.

– Мне кажется, Джордж, что мы еще можем сделать из него полицейского. Итак, у нас есть еще примерно час до обеда.

– Вздремните за меня, – попросил Васко. – Четыре порции джина подряд – многовато для моей хрупкой комплекции.

– Что ты сказал?

– Голландское гостеприимство. Ты же знаешь, что это такое.

Обед был довольно сносный, но прошел не очень оживленно. Самуэльсон старался сохранять жизнерадостный вид, но он очень беспокоился о судьбе своих ядерных ракет. Его беспокойство было почти ощутимым, и это привело к тому, что последние полчаса за столом прошли в полном молчании.

Когда принесли кофе, Самуэльсон спросил ван Эффена:

– Как вы думаете, могло ли так случиться, что Илвисакера и его людей арестовала армия или полиция?

– Очень маловероятно. Я не вижу, почему бы это могло произойти. Безопасность у вас обеспечивается на должном уровне. Но даже если бы это произошло, вопрос в том, стали бы говорить Илвисакер и его люди?

– О дамбе в Харингвлите? Нет. До прибытия сюда никто, кроме Риордана, Аньелли, Даникена и О’Брайена, не был в курсе наших планов. – Самуэльсон слегка улыбнулся. – Это ваш любимый принцип «знать только то, что необходимо для дела», господин Данилов.

– Я не хотел бы, чтобы мои слова прозвучали слишком цинично или равнодушно, но какого черта вы в таком случае беспокоитесь? – спросил ван Эффен.

«Как видите, – сказал телекомментатор, – погода по-прежнему ужасная, видимость близка к нулю, и к тому же скоро наступят сумерки. Дождь исключительно сильный, ветер северо-западный, сила ветра – от восьми до девяти баллов. Наши камеры установлены следующим образом: одна – возле Хорна, другая – возле Волкендама, на западной стороне Маркерварда. Третья камера расположена неподалеку от берега возле Лелистада. Боюсь, что последняя практически бесполезна: несмотря на козырек над нею, дождь заливает линзы. Четвертая наша камера установлена на борту вертолета. Как нам кажется, пилоту вертолета и оператору сейчас приходится очень туго. Время – один час пятьдесят восемь минут. Наши первые кадры будут показаны с вертолета».

На экране появились штормовое море, белые гребешки волн. Мелкие детали на экране расплывались, потому что вертолет бросало из стороны в сторону. Ясно, что при такой болтанке камеру тоже сильно трясло.

Послышался голос телекорреспондента из вертолета:

«Мой коллега в студии не преувеличивает. Условия для съемки ужасные. Я должен признать, что единственный, кто, к счастью, неплохо себя чувствует, – это пилот. Мы летим на высоте около семисот метров, плюс-минус пятьдесят метров на броски вверх и вниз. Мы считаем, что это безопасная высота в случае, если атомный взрыв все же произойдет и поднимется соответствующий водяной столб. Это может произойти прямо под нами. Сейчас ровно два часа дня, и… – Голос стал выше почти на октаву. – Вот он! Черт меня побери! Прямо под нами!»

Линзы камеры были настроены на максимальное увеличение. Поверхность Маркерварда закипела и побелела, и внезапно вертикально вверх поднялся огромный столб воды. Он направлялся как раз в сторону камеры.

«Вы это видите? – кричал взволнованный голос. – Вы это видите?»

Вопрос казался излишним, потому что все жители Нидерландов смотрели только туда.

«Воздух полон брызг. Наш пилот старается как можно быстрее увести вертолет на северо-запад. Мы хотим как можно скорее выбраться из эпицентра взрыва. Ураганный северо-западный ветер очень мешает нашему продвижению, но мы надеемся, что этот же ветер отнесет от нас брызги и водяной столб».

Ван Эффен посмотрел на Самуэльсона. Тот как будто погрузился в своего рода транс. Какое-то движение наблюдалось только в области рук. Пальцы рук были переплетены, но большие пальцы медленно вращались вокруг друг друга.

На экране вновь появился телекомментатор в студии:

«Боюсь, что линзы камеры, установленной на вертолете, оказались забрызганы. Мы очень сожалеем, что не удается ничего увидеть с помощью остальных трех камер. Взрыв произошел почти точно в центре Маркерварда».

Снова послышался голос с вертолета:

«Просим нас извинить. Из-за дождя и брызг мы почти полностью ослепли. Мы все еще продолжаем неуклонно двигаться на северо-запад. Минутку, минутку! Мы снова обрели способность видеть».

Столб воды начал оседать. Камера на мгновение высунулась, показала телезрителям водяной столб, затем снова – панораму моря. Были хорошо видны расходящиеся концентрические круги.

«Вот это, – объявил телекорреспондент, – и должна быть ожидаемая приливная волна. Мне кажется, она больше похожа не на волну, а на рябь, но, естественно, отсюда невозможно определить ее высоту».

Картинка исчезла, и на экране опять появился комментатор в студии: «Мы пытаемся… Подождите, подождите, у нас на связи Волкендам».

Камера с максимальным увеличением показала волны, действительно больше похожие на мелкую рябь. Они стремительно приближались к береговой линии. Послышался голос комментатора:

«Я согласен со своим коллегой из вертолета. То, что мы видим, едва ли похоже на приливную волну. Однако, как мне говорили, цунами склонны увеличивать высоту волны на мелководье. Сейчас увидим».

Смотреть было особенно не на что. Когда волна находилась на расстоянии ста метров от берега, комментатор оценил ее высоту в один метр, что было больше, чем предполагали ученые. Самуэльсон жестом велел выключить телевизор.

– Воды всего ничего, несколько человек промочат ноги. Никто не погиб. Что скажете, господин Данилов, впечатляющее зрелище?

– Весьма впечатляющее.

Действительно, никто не погиб. По крайней мере, сегодня. Но будущее могло преподнести неприятный сюрприз – выпадение радиоактивных осадков на Флеволанд, и без того постоянно осаждаемый водой. Однако вряд ли стоило сейчас указывать на это Самуэльсону.

Самуэльсон приказал:

– Ромеро, передай по радио сообщение на Харингвлитскую дамбу. Подчеркни необходимость полного радиомолчания. Где же, черт возьми, эти двое, что отправились на поиски Илвисакера и его друзей?

Никто не знал, где, черт возьми, они находятся.

– У меня пропало пятеро хороших ребят. Пятеро!

– Это тревожный признак, господин Самуэльсон, – сказал Васко. – Меня это беспокоит. Но это не может повлиять на результат. У нас семнадцать человек. А с учетом элемента неожиданности дамбу можно было бы захватить с помощью четырех человек.

Самуэльсон улыбнулся:

– Это большое утешение. Мы отправляемся через двадцать минут.

Они действительно вылетели через двадцать минут. Все, кто был одет в военную форму, были вооружены. У всех были либо вещмешки, либо сумки. Ни ван Эффен, ни Джордж вооружены не были, во всяком случае на первый взгляд. Но у них были сумки с газовыми гранатами. В дополнение ван Эффен прихватил свой баллончик с аэрозолем от Ива Сен-Лорана.

Когда участники операции и девушки забрались в вертолет, ван Эффен спросил Самуэльсона:

– Газ, а не оружие?

– Газ, а не оружие.

Глава 12

Военный вертолет приземлился на проходившей по дамбе дороге в 2:38.

Ромеро Аньелли в форме майора, фактически возглавлявший операцию, первым спустился на землю. От небольшой группы наблюдавших за приземлением отделился светловолосый молодой человек в очках в роговой оправе. Он торопливо подошел к Аньелли и пожал ему руку:

– Чертовски рад вашему прибытию, майор, чертовски рад. Вы видели, что эти негодяи устроили в Маркерварде?

– Это мы видели, – мрачно подтвердил Аньелли, – это мы видели.

– Как по-вашему, насколько серьезна угроза для Харингвлита?

– В настоящее время угрозы нет. Откровенно говоря, я вообще не воспринимаю ее всерьез, но, как военный, я понимаю, что такая угроза возможна. Честно говоря, страна близка к панике. Девяносто девять процентов всех сообщений разведки и всех телефонных звонков граждан оказываются совершенно беспочвенными. Это, скажу я вам, был уже сотый звонок. Повторяю вам, что я не верю в эту угрозу.

Аньелли взял молодого человека под руку и отвел в сторону от трапа. Прибывшие начали выходить из вертолета. Открыли грузовой отсек.

– Могу я узнать ваше имя?

– Бородин. Макс Бородин, смотритель дамбы. Что, черт возьми, выгружают ваши люди? Что это такое?

– Ракеты и платформы для запуска ракет. Одна установка будет направлена в сторону Северного моря, другая – в сторону реки. Это ракеты «земля – воздух» и «земля – земля». Наводятся по тепловому следу. Попадание гарантировано. – Аньелли ничего не сказал о том, что платформы для запуска ракет можно развернуть и оборонять подходы к Харингвлиту со стороны дороги, но счел нужным успокоить собеседника: – Совершенно излишняя предосторожность. Эти люди из FFF, конечно, сумасшедшие, но не настолько, чтобы устроить лобовую атаку дамбы. В скором времени мы ждем подхода эсминца и торпедных катеров, хотя это тоже совершенно излишне.

– Излишне или нет, но вы сняли большой груз с моей души. А кто эти представительные гражданские лица?

– Это старшие офицеры полиции из Амстердама. Высококлассные специалисты из особого подразделения по борьбе с терроризмом. Их задание – найти слабые места в организации защиты дамбы. Это формальность, но они настояли. Мы оставим двух солдат на часах возле пусковых установок. Инспектор Данилов, тот, что пониже ростом, потребовал, чтобы мои люди нас сопровождали. Он хочет осмотреть дамбу, чтобы познакомиться с расположением всех сооружений.

Прошло двадцать минут, и это были удивительные двадцать минут для господина Бородина, особенно когда четверо механиков в комбинезонах достали из сумок с инструментами автоматы Калашникова. С физической точки зрения операция была проведена совершенно безболезненно и бескровно, но причинила персоналу дамбы душевные страдания. У Бородина с его сотрудниками и охраной не было никаких шансов отразить нападение. Очень скоро все они оказались в одном из гигантских подвалов, которых здесь было множество. Аньелли уже собирался повернуть ключ в замке, когда ван Эффен его остановил:

– Подождите. А веревки? Их надо связать. Как же так, господин Аньелли, вы же никогда ничего не упускаете!

– Я что-то упустил?

– Вы позабыли о том, что О’Брайен может оказаться не единственным человеком на свете, который умеет открывать замки без ключа.

Аньелли кивнул:

– Ну конечно. Веревки.

Принесли веревки. Их хватило бы на сотню человек. Когда Бородин и его люди были связаны по рукам и ногам, Самуэльсон, всем своим видом напоминавший удачливого римского военачальника, с триумфом возвращающегося в Рим после победы над галлами, направился к пульту управления. Ван Эффен и его друзья немного отстали. Лейтенант достал из жестяной коробочки пропитанные чем-то шарики ваты, и все трое засунули вату в ноздри. Васко поморщился:

– Черт возьми, что же это такое? Серная кислота?

– Ничего, привыкнешь, – успокоил его ван Эффен.

– А что это за вздор по поводу людей, которые умеют открывать замки? Вероятность того, что здесь найдется второй такой человек, как О’Брайен, составляет один на миллион.

– Нам понадобятся веревки. Причем в больших количествах. А теперь у нас запас в пару сотен метров.

Васко посмотрел на Джорджа:

– Этот человек подумал и об этом. – Он покачал головой. – Не только Аньелли способен все предусмотреть.

Они вошли в зал, где находился пульт управления воротами дамбы. На самом деле здесь был не один пульт, управляющих панелей было очень много, они располагались вдоль левой и правой стен огромного помещения. О’Брайен был где-то рядом, но он даже не взглянул на ван Эффена и его друзей. В этом не было необходимости.

– А, это вы, Лейтенант! – обрадовался Самуэльсон. – А я как раз собираюсь поговорить с министром обороны господином Виерингой.

Васко не выказал удивления, просто сделал вид, что задумался.

– Мне кажется, министр обороны сейчас должен быть в Волкендаме, – сказал он. – Хотя совершенно не важно, где именно он находится. Где бы он ни был – у себя в министерстве, в машине или в самолете, – всегда рядом есть телефон, стоит только ему протянуть руку. Я могу позвонить в Министерство обороны, а уж они его разыщут.

– Сколько времени это займет?

– Не больше минуты.

– Не больше минуты?

– В Нидерландах, – гордо заметил Васко, – армия пользуется наивысшим приоритетом.

Не прошло и минуты, как Васко протянул Самуэльсону трубку. Шеф FFF взял ее, и глаза его засияли, как у человека, который только что осуществил заветную мечту. Или как у сумасшедшего, осуществившего свою бредовую идею.

– Господин Виеринга? С вами говорит лидер группы FFF. В переводе с английского название нашей организации означает «Борцы за свободу»^[15]. Я уверен, что вы оценили небольшую демонстрацию, проведенную нами сегодня в Маркерварде. У меня для вас неприятная новость. Мы захватили Харингвлитскую дамбу. Она полностью под нашим контролем.

Наступила довольно продолжительная пауза. Во всяком случае, Самуэльсон молчал. Затем он продолжил:

– Я рад, господин Виеринга, что вы понимаете значение этого события. Любая попытка захватить Харингвлит, силой или хитростью, будет иметь для Голландии катастрофические последствия. Я могу также добавить, что мы заминировали дамбы в Голландском Дьеппе и в Волкерале. У нас там есть наблюдатели. Любая попытка послать водолазов для обследования приведет к тому, что мы взорвем эти дамбы по радио. В четыре часа дня мы проведем маленькую демонстрацию того, что ожидает вашу страну в случае, если наши требования не будут выполнены немедленно. Мы просто на несколько минут откроем ворота шлюзов. Возможно, вы сочтете полезным прислать сюда вертолет, чтобы сделать несколько снимков. Тогда голландский народ смог бы понять, каковы у него перспективы. Я надеюсь, что вы ускорите переговоры с британским правительством.

– Превосходный спектакль, господин Самуэльсон! – одобрительно заметил ван Эффен. – А вы и в самом деле заминировали эти две дамбы?

Самуэльсон рассмеялся:

– Ну конечно нет. Зачем мне это нужно? Ваше малодушное правительство все принимает за чистую монету.

Пока Самуэльсон и его люди взволнованно обсуждали подробности захвата дамбы и поздравляли друг друга, ван Эффен и его друзья незаметно переместились в промежуток между столами и панелями управления и открыли свои сумки. В течение нескольких секунд десять гранат были равномерно разбросаны по залу и взорвались. Эффект был потрясающий. Еще через несколько секунд террористы зашатались и стали валиться на пол без сознания. Ван Эффен выхватил из кармана Аньелли ключ, и трое друзей бросились из зала. Их носы были защищены, но им было трудно надолго задерживать дыхание.

– Через пять минут мы сможем войти, – сказал ван Эффен. – Они будут спать не меньше получаса. – Он протянул Васко ключи. – Займись веревками. Освободи Бородина, и пусть он освободит остальных. Объясни ему все.

Васко вошел в подвал, освободил потрясенного Бородина и протянул ему нож:

– Освободите остальных. Мы – офицеры полиции, настоящие. Тот, что со шрамом, – лейтенант ван Эффен из полиции Амстердама.

– Ван Эффен? – удивился Бородин. – Я видел его фотографию. Это не он. Я помню его лицо.

– Пораскиньте мозгами. Все преступники в Голландии его тоже знают.

– Ho FFF…

– Они немного вздремнули.

Васко захватил мотки веревок и бегом бросился наверх.

Ван Эффен приблизился к часовому, охранявшему пусковую установку со стороны моря.

– Господин Самуэльсон просит вас зайти к нему. Это срочно. Он у пульта управления.

Часовой тут же побежал на зов своего шефа. Ван Эффен направился к часовому, стоявшему на посту со стороны реки. В руке у него был баллончик с волшебным аэрозолем от Ива Сен-Лорана. Опустив часового на землю, ван Эффен пошел к вертолету.

Часовой с первого поста остановился, увидев Джорджа, который ободряюще помахал ему. Когда мужчина прошел мимо него, Джордж ребром ладони ударил его по затылку. Для Джорджа удар был очень умеренный, но потерявший сознание часовой наверняка думал иначе. Джордж осторожно опустил часового на пол.

Ван Эффен отдернул занавеску.

– Вот вы где, Йооп! Вижу, хорошо охраняете!

Через две секунды молодой человек без чувств лежал на полу. Ван Эффен достал «смит-вессон», махнул им в сторону Кэтлин и Марии и принялся разрезать веревки на Жюли и Аннемари. Он поставил обеих девушек на ноги, помог им избавиться от кляпов и, все еще держа пистолет в руке, обнял обеих за плечи:

– Моя дорогая сестричка! Моя дорогая, дорогая Аннемари!

У Кэтлин и Марии глаза стали круглыми, как блюдца.

– Тебе понадобилось время, чтобы разобраться со всем, – сказала Жюли со слезами на глазах.

– Слава богу, все кончено, – вздохнул ван Эффен. – Но конечно, были проблемы.

– Все кончено? – прошептала Аннемари. – Неужели все кончено?

– Все кончено.

– Я люблю тебя.

– Повтори мне это, когда придешь в себя, ладно?

Кэтлин и Мария во все глаза следили за происходящим. Кэтлин нерешительно спросила:

– Это твой брат?

По ее голосу чувствовалось, что она не верит.

– Да, это мой брат, – ответила Жюли. – Питер ван Эффен, старший лейтенант-детектив полиции Амстердама.

– Думаю, для вас это потрясение, – сказал ван Эффен. – Но еще большее потрясение вас ждет впереди. Я имею в виду ваших близких. Разумеется, когда они очнутся.

Все террористы еще спали. Большая часть из них уже была связана по рукам и ногам, остальных заканчивали связывать.

– Неплохо, очень неплохо, – похвалил ван Эффен. – А что еще вы успели сделать за это время?

– Скоро увидишь, – ответил Васко, с энтузиазмом затягивая последний узел на ногах Самуэльсона. – Через пятнадцать минут здесь будет половина полицейских машин Роттердама и Дордрехта.

– Я же говорил, что из тебя получится отличный полицейский.

Ван Эффен повернулся к Кэтлин, которая с белым как мел лицом смотрела на своего отца:

– В чем дело, Кэтлин?

Вместо ответа девушка сунула руку в сумочку и достала маленький пистолет с инкрустированной перламутром рукояткой.

– Вы не смеете его трогать! Вы не знаете, это мой отец!

– Я знаю, Кэтлин.

– Знаете? – с трудом выговорила она. – Откуда вы знаете?

– Мне сказала Жюли.

Жюли встала между пистолетом и ван Эффеном.

– Тебе сначала придется застрелить меня, Кэтлин. Я вовсе не такая храбрая, просто знаю: ты никогда этого не сделаешь.

Васко тихо подошел, забрал пистолет из неожиданно задрожавшей руки девушки и положил его к ней в сумочку.

Ван Эффен снова спросил:

– В чем дело, Кэтлин?

– Вы все равно узнаете, – заплакала она.

Васко обнял ее дрожащие плечи. Вместо того чтобы сопротивляться, девушка прижалась к его плечу.

– Мой отец англичанин. Он был полковником в королевской гвардии, но под другим именем. Его отец – граф, он оставил ему большое состояние. Мои братья учились в Сандхерсте^[16]. Оба были убиты в Северной Ирландии. Один был лейтенантом, второй – младшим лейтенантом. Моя мать убита одним изменником, прежде принадлежавшим к ИРА. С тех пор отец совершенно изменился.

– Я догадывался об этом. Его могут судить здесь, могут выдать Великобритании, – устало произнес ван Эффен. Он действительно устал. – В любом случае его ответственность будет определена с учетом всех обстоятельств.

– Вы хотите сказать, что он сумасшедший? – прошептала она.

– Я не врач. Возможно, это временное состояние. Скажи, Мария, Ромеро или Леонардо имели отношение к убийству моей жены и детей?

– Нет-нет, я клянусь! Они и мухи не обидят. Два других моих брата сейчас в тюрьме. Это они организовали убийство, я точно знаю. Они страшные люди. Я готова засвидетельствовать это в суде.

– Это значит, что им увеличат срок на пять или на десять лет.

– Я надеюсь, что они останутся в тюрьме до конца своих дней.

– Против вас с Кэтлин не будет выдвинуто никаких обвинений. Пособничество – это одно, но пособничество по принуждению – это другое. Васко, будь добр, отпусти эту юную леди и позвони дядюшке Артуру. Расскажи ему все. Джордж, отведи девушек в буфет или в столовую, у них здесь должно быть что-то в этом роде. Если ничего не найдешь, посмотри в вертолете. Опасайся попыток самоубийства.

– Я не думаю, чтобы кто-нибудь собирался покончить жизнь самоубийством, – возразила Жюли.

– Это тебе подсказывает твоя женская интуиция, да? Может быть, ты и права. Джордж, если найдешь съестное, принеси что-нибудь сюда. Я умираю от голода.

Джордж улыбнулся и повел всех четверых девушек к выходу из зала.

Васко провел две минуты у телефона, затем повернулся к ван Эффену, закрыв рукой микрофон:

– Мне кажется, дядюшка Артур хочет перемолвиться с тобой словечком. Могу я… присоединиться к дамам?

– Ради бога!

Ван Эффен взял трубку в тот момент, когда раздался вой полицейских сирен. Полковник де Грааф поздравил его с успехом, захлебываясь от восторга. Виеринга тоже не скупился на похвалы, но в конце концов снова передал трубку де Граафу.

Ван Эффен заявил:

– Полковник, мне надоело быть вашей горничной и стирать за вас грязное белье. Мне нужна новая должность или прибавка к жалованью. А лучше и то и другое.

– Ты получишь и то и другое, мой мальчик. Прибавка к жалованью будет неизбежна, когда ты займешь мое место. – Полковник кашлянул. – Скажем, месяцев через шесть? Или через год?

Когда пробьет восемь склянок

Посвящается Полу и Ксении

Глава 1

Понедельник, сумерки – вторник, 3:00

Вот уже в течение одного века револьвер «Миротворец» выпускается без каких-либо конструктивных изменений. Купив такой сегодня, вы не найдете ни одного отличия от кольта, который носил в свое время Уайатт Эрп, шериф города Додж-Сити. Это самый старый и, несомненно, самый известный в мире револьвер. Если оценивать эффективность стрельбы, – положим, вы хотите ранить или убить кого-нибудь, – то, вероятно, «Миротворец» также окажется лучшим из когда-либо изобретенных револьверов. Конечно, мало приятного, если вас подстрелят из «люгера» или «маузера», самых почитаемых конкурентов «Миротворца»: высокоскоростные малокалиберные патроны в стальной оболочке пройдут прямиком сквозь вас, оставив небольшое аккуратное отверстие по пути следования, при этом вся энергия будет направлена не на вас, а на какой-нибудь посторонний объект. В отличие от них, большие безоболочечные, с мягким наконечником свинцовые пули «Миротворца» входят в цель так, что разрывают и дробят кости, мышцы и ткани, обрушивая на вас всю свою энергию.

Короче говоря, не стоит считать, что, если пуля «Миротворца» попадет, к примеру, в вашу ногу, вы просто-напросто найдете убежище, скрутите и закурите сигарету одной рукой, затем сразите своего противника выстрелом точно меж глаз. Если пуля «Миротворца» попадет в ногу, вы, потеряв сознание, рухнете на землю, если попадет в бедро, но вам повезет и вы останетесь в живых после разрыва артерий и шока, то остаток жизни будете ходить на костылях, поскольку хирургу придется отрезать вам ногу. Вот я и стоял абсолютно неподвижно, стараясь не дышать. А все почему? Потому что «Миротворец», вызвавший подобный неприятный ход мыслей, целился в мое правое бедро.

Еще один факт об этом револьвере: для приведения в действие полуавтоматического спускового механизма требуется сильная и твердая рука, в противном случае он может быть крайне неточным. В данной ситуации надеяться на это не стоило. Рука, державшая кольт, рука, которая спокойно, но в то же время целенаправленно лежала на столе радиста, была самой твердой из когда-либо мной виденных и неподвижной в прямом значении этого слова. Я видел эту руку очень четко. Свет в радиорубке был тусклым, настольная лампа лишь слегка освещала поцарапанную металлическую поверхность стола, но часть руки с револьвером я видел отчетливо. Казалось, револьвер держит в руке мраморная статуя. Мне также удалось частично разглядеть темный силуэт, остававшийся в тени. Человек этот сидел, откинувшись на переборку, голова слегка наклонена набок, глаза пристально смотрят из-под козырька кепки. Мой взгляд вернулся к руке. Ствол револьвера не изменил своего положения ни на градус. Практически бессознательно я подобрал правую ногу, ожидая неизбежного выстрела. Пользы в этом действии было столько же, сколько и в том, чтобы выставить перед собой газетный лист для защиты. Я жаловался Богу, говоря, что лучше бы полковнику Сэму Кольту изобрести что-нибудь другое, более полезное, например английскую булавку.

Очень медленно и спокойно я поднял руки ладонями вперед до уровня плеч. Я осторожничал, чтобы даже крайне нервный человек случайно не решил, что я задумываю какую-нибудь глупость, например сопротивление. Эта предосторожность явно была излишней, так как, по-видимому, у мужчины с револьвером все было хорошо с нервами, впрочем, и у меня не возникло мысли дать ему отпор. Солнце давно село, но темно-красное вечернее зарево с северо-запада выделяло мой силуэт на фоне дверного проема. Возможно, левая рука парня за столом покоилась на реостате настольной лампы, и в любую минуту он мог ее повернуть, чтобы ослепить меня. Добавьте сюда револьвер. Мне, конечно, платили за риск и даже за то, чтобы при необходимости я подвергал себя опасности. Но мне не платили за то, чтобы я вел себя как последний идиот или самоубийца.

Я поднял руки на несколько дюймов выше, стараясь выглядеть максимально спокойно и безобидно. На мой взгляд, геройствовать не стоило.

Человек с револьвером молчал и бездействовал. Он оставался совершенно неподвижным. Теперь я мог разглядеть его белые зубы. Глаза по-прежнему не моргали и пристально смотрели на меня. Улыбка, голова, склоненная набок, непринужденно расслабленное тело – все это накаляло обстановку. Атмосфера неминуемой опасности в крошечной рубке была настолько гнетущей, что я ощущал ее физически. Что-то зловещее, пугающее и неестественное заключалось в неподвижности и молчании мужчины, в его хладнокровном выжидательном безразличии. Смерть, находившаяся в этой рубке на страже, готова была коснуться своей жертвы ледяным указательным пальцем. Несмотря на мои шотландские корни, я не обладаю телепатией или даром ясновидения. Если говорить об экстрасенсорных способностях, то у меня их столько же, сколько и у груды старого свинца. Но при всем при этом я ощущал, как смерть витает в воздухе.

– Мне кажется, мы оба ошибаемся, – сказал я. – На самом деле совершаете ошибку вы. Вероятно, мы с вами на одной стороне.

Слова давались с трудом, сухость во рту мешала говорить четко, но звучали они так, как надо: тихо и спокойно. Возможно, он сумасшедший. Рассмеши его. «Сделай что угодно, чтобы остаться живым», – говорил я себе. Я кивнул на табурет перед столом, за которым он сидел:

– Трудный выдался денек. Не возражаете, если я сяду и мы поговорим? Даю слово, руки буду держать вверх.

Ноль реакции. Только блеск глаз и зубов, снисходительное презрение и железный револьвер в железной руке. Почувствовав, что сжимаю руки в кулаки, я быстро разжал их, но ничего не мог поделать с чувством злости, впервые возникшим у меня.

Я улыбнулся, как мне кажется, дружелюбно и доброжелательно и медленно пошел к табурету. Я все время смотрел на мужчину, от приветливой улыбки сводило скулы, поднятые вверх руки оказались еще выше. «Миротворец» может пристрелить быка с шестидесяти ярдов, одному Богу известно, что он сделает со мной. Я старался не думать об этом, обе ноги были мне одинаково дороги.

Наконец я дошел до табурета, ноги остались невредимыми. Держа руки поднятыми, я сел и снова задышал. Я даже не заметил, что перестал дышать, хотя ничего странного в этом нет, ведь в моей голове проносились кошмарные картинки: костыли, смерть от кровопотери и тому подобное.

Револьвер был все так же неподвижен. И хотя я сместился, ствол оружия оставался направленным в точку, где я находился десятью секундами ранее.

Я быстро потянулся к револьверу, однако мое движение вряд ли можно назвать стремительным. Я практически уверен, что и в этом не было никакой необходимости. Вообще я не достиг преклонных лет, когда шеф может считать, что оказывает мне честь, поручая самую грязную работу, выполнение которой подразумевает неоправданный риск.

Я правильно питаюсь и активно занимаюсь спортом. Моя персона не представляет интереса ни для одной страховой компании в мире, поскольку врачи любой из этих компаний напишут в моей анкете: «Абсолютно здоров». Но даже несмотря на это, мне не удалось выбить револьвер из рук соперника. Мраморная с виду рука оказалась мраморной и на ощупь, только чуть холоднее. Мои предположения относительно витающей в воздухе смерти подтвердились, с той лишь разницей, что старуха с косой успела сделать свое черное дело и уйти, оставив за собой бездыханную оболочку человека. Я выпрямился, убедился, что иллюминаторы зашторены, тихо закрыл и запер дверь, затем включил верхний свет.

В историях об убийствах, происходящих в старых английских загородных имениях, всегда точно указывается время совершения преступления. После беглого осмотра и невероятно большого количества псевдомедицинского шаманства грамотный доктор небрежно бросает кисть трупа и заявляет: «Смерть наступила в двадцать три пятьдесят семь прошлой ночью» или нечто подобное. Затем с неискренней снисходительной улыбкой светило медицины великодушно признается, что он всего лишь человек, а людям свойственно ошибаться, и добавляет: «Плюс-минус одна-две минуты». Грамотному доктору из реальной жизни, а не тому, кто предстает перед нами со страниц детективного романа, приходится намного сложнее. Вес, строение тела, температура окружающей среды, причина смерти – все это сильно и часто непредсказуемо влияет на остывание тела, поэтому разброс касательно времени наступления смерти может составлять несколько часов.

Доктор из меня, конечно, никакой, поэтому все, что я мог сказать о человеке за столом, – это то, что он мертв, свидетельством чему является наступившее трупное окоченение, которое еще не прошло.

Следовательно, можно говорить о том, что смерть мужчины произошла недавно. Он одеревенел, словно человек, замерзший насмерть зимой в Сибири. Значит, мужчина мертв вот уже несколько часов, но я затрудняюсь сказать, когда именно наступила смерть.

На рукавах убитого я заметил четыре золотые полосы, судя по всему, он капитан. Но что делает капитан в радиорубке? Люди такого ранга вообще редко туда заходят и уж точно никогда не садятся за стол. Человек сидел, откинувшись на стуле, склонив голову набок, при этом затылок касался куртки, висевшей на крючке переборки, а висок упирался в навесной шкафчик. В этом положении его удерживало трупное окоченение, что было странно, ведь еще до его наступления мужчина должен был упасть на пол или, по крайней мере, завалиться на стол.

Видимых признаков насилия я не заметил, но, если строить дальнейшие предположения и считать, что умер он по естественным причинам, собираясь защищаться с помощью «Миротворца», стоило внимательнее его осмотреть. Попытка посадить капитана прямо потерпела неудачу. Мне не удалось сдвинуть его с места. Я попробовал еще раз, услышал треск рвущейся ткани, и неожиданно труп принял вертикальное положение, затем повалился на стол, правая рука оказалась направленной вверх, словно револьвер винил небеса в случившемся.

Теперь мне стало понятно, как он умер и усидел на месте, не завалившись вперед. Орудие, которым его убили, торчало из позвоночника, где-то между шестым и седьмым позвонком. И именно его рукоять, угодившая в карман куртки на переборке, удерживала убитого в данном положении.

Моя работа носит такой характер, что я часто вижу людей, умерших по самым разнообразным неестественным причинам, но впервые в жизни я лицезрел человека, убитого стамеской. Обыкновенной полудюймовой стамеской, с той лишь разницей, что у этой деревянная рукоятка была обтянута резиновой ручкой для велосипеда, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Лезвие вонзилось на глубину не менее четырех дюймов. Даже если считать, что острие стамески заточено, подобный удар мог нанести только очень сильный жестокий человек. Я хотел вынуть орудие убийства, но у меня не получилось. Такая история не редкость с ножами: кость или хрящ, проткнутые острым инструментом, словно смыкаются поверх стали, если попробовать его вытащить. Мне показалось, что одной попытки достаточно. Вероятно, и самому палачу не удалось вытащить стамеску. Вряд ли он хотел лишиться такого удобного орудия убийства. А может, ему кто-нибудь помешал. Или, вероятно, у него целый склад с полудюймовыми стамесками, и он может запросто оставить одну из них небрежно торчащей в чьей-либо спине.

Как бы то ни было, мне эта стамеска была ни к чему. У меня было свое оружие – нож. Я достал его из пластикового чехла, вшитого во внутреннюю подкладку пальто в области шеи. С виду ничего необычного – рукоять длиной четыре дюйма и небольшое трехдюймовое двустороннее лезвие. Но это маленькое лезвие, острое, как ланцет, может разрезать двухдюймовый манильский трос одним легким взмахом. Я взглянул на нож, затем на внутреннюю дверь, находившуюся за столом. Она вела в каюту радиста. Достав небольшой фонарик из нагрудного кармана, я прошел к наружной двери, выключил верхний свет, настольную лампу и стал ждать.

Не знаю, как долго я простоял. Может, две или даже пять минут. Не могу сказать и чего я ждал. Себе я объяснил это тем, что жду, пока глаза не привыкнут к кромешной темноте в рубке, но я знал, что это неправда. Может, я хотел услышать какие-нибудь звуки, малейший шепот, может, я ждал, пока что-нибудь, хоть что-нибудь произойдет, а может, мне было просто страшно пройти через ту внутреннюю дверь. Боялся ли я за себя? Не исключено. Не знаю наверняка. Или, может, я боялся того, что́ обнаружу за дверью каюты.

И хотя я правша, некоторые действия выполняю одинаково хорошо обеими руками. Так, переложив нож в левую руку, я медленно обхватил правой ручку двери.

Потребовалось двадцать секунд, чтобы открыть дверь на двенадцать дюймов – этого расстояния достаточно, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель. Именно на последнем полудюйме чертовы петли скрипнули, но так тихо, что их нельзя было расслышать на расстоянии и двух ярдов. Мои же нервы были столь взвинчены, что выстрел из шестидюймовой корабельной пушки мне в ухо прозвучал бы не так громко, как скрип этих петель. Я встал как истукан. Мертвец за столом явно проигрывал мне в неподвижности. Я слышал ускоренный стук собственного сердца и безумно хотел, чтобы оно успокоилось.

Если в каюте кто-то и находился в засаде, собираясь ослепить меня фонарем, а затем пристрелить, зарезать ножом или изящно пырнуть стамеской, то он явно не торопился. Набрав немного кислорода в легкие, я беззвучно шагнул в образовавшуюся щель. Фонарик находился в вытянутой правой руке. У мерзавцев есть правило: если они хотят пристрелить человека, светящего в них фонариком, то обычно целятся в ближайшую от фонарика зону, потому как неосмотрительные люди держат его прямо перед собой. Поступать таким образом очень неразумно. Это я выяснил много лет назад по горькому опыту коллеги, у которого вытащили пулю из левого легкого именно вследствие упомянутой неосмотрительности. Поэтому я держал фонарь в правой руке максимально далеко от себя, а в левой – нож наготове. Я горячо надеялся, что реакция человека, вероятно находившегося в каюте, медленнее моей, поэтому и включил фонарик.

В каюте действительно кто-то был, но мне не стоило переживать о скорости его реакции. В этом больше не было никакой необходимости. Он лежал лицом вниз на койке с отсутствующим выражением, которое характерно только для мертвецов. Узким лучом от фонарика я быстро осветил всю каюту. Мы с мертвецом были одни. Никаких следов сопротивления я не обнаружил.

Мне даже не пришлось касаться мужчины, чтобы установить причину его смерти. Количество крови, которое вышло из полудюймового надреза в позвоночнике, вряд ли наполнило бы и чайную ложку. Другие следы можно было и не искать. При аккуратном рассечении позвоночника сердце довольно скоро останавливается. Еще возникает небольшое внутреннее кровотечение.

Шторы в каюте были задернуты. Я обшарил каждый фут палубы, переборки и мебель с помощью фонарика. Не знаю, что я ожидал найти, но не нашел ровным счетом ничего. Выйдя из каюты, я закрыл за собой дверь и обыскал радиорубку. Результат поиска такой же. Больше меня здесь ничего не интересовало. Я обнаружил все, что хотел, но подобные находки… Черт, лучше бы я их и вовсе не находил! Я ни разу не взглянул на лица двух мертвецов. Необходимости в этом не было никакой. Я знал эти лица так же хорошо, как и лицо, которое каждое утро смотрит на меня из зеркала во время бритья. Неделей ранее эти парни обедали со мной и с шефом в нашем любимом лондонском пабе. Они были веселыми и расслабленными, насколько это вообще возможно с их профессией. Они отключили привычную бдительность и наслаждались легкой стороной жизни, которая, как они прекрасно знали, была не для них. Ни разу не сомневаюсь, что парни держали рот на замке и оставались на чеку во время работы, но где-то бдительность их подвела, и теперь они замолкли навсегда. То, что случилось с ними, неизбежно происходит с людьми нашей профессии. Меня эта участь тоже не минует, когда придет время. Не важно, насколько вы умны, сильны и беспощадны, рано или поздно появится тот, кто умнее, сильнее и беспощаднее вас. У него в руке будет полудюймовая стамеска, и все ваши тяжело накопленные годами знания, опыт и хитрость не будут стоить ровным счетом ничего, потому как вы не заметите приближения этого человека. И вы не заметите его, потому что наконец встретитесь с достойным соперником и умрете от его рук.

Именно я отправил парней на смерть. Не по своей воле, не сознательно, но вся ответственность за случившееся лежала на мне. Это была моя идея, замысел принадлежал мне, и только мне. Именно я отверг все возражения и уговорил чрезвычайно нерешительного шефа-скептика, который в конце концов недовольно дал свое согласие. Конечно, без всякого восторга. Я сказал этим двоим, Бейкеру и Делмонту, что если они сыграют по моим правилам, то им ничего не будет угрожать. Они слепо поверили мне, сыграли по моим правилам и теперь спят вечным сном. Итак, джентльмены, без колебаний доверьтесь мне, только сначала составьте завещание.

Больше здесь не было смысла оставаться. Я отправил двоих парней на смерть, и их уже не воскресить. Пора уходить.

Я открыл входную дверь осторожно, будто это дверь в погреб, кишащий кобрами и черными вдовами. Так обычно открывают дверь обыватели. Будь кобры и черные вдовы единственными существами, с которыми мне предстояло иметь здесь дело, я бы не задумываясь вошел в эту дверь, потому что этих тварей можно было назвать безобидными и даже милыми созданиями по сравнению с некоторыми представителями человеческого рода, свободно расхаживавшими по палубам грузового судна «Нантсвилл» той ночью.

Открыв дверь нараспашку, я остановился. Долго простоял на пороге, не пошевелив ни одним мускулом, дыша тихо и ровно. В таких ситуациях даже минута кажется вечностью. Я весь обратился в слух. Просто стоял и слушал, как бьются о борт корабля волны, как лязгает якорная цепь, когда «Нантсвилл», гонимый ветром, борется с приливом, как глухо стонет усиливающийся ночной ветер в такелаже, как вдалеке кричит кроншнеп. Это были звуки одиночества, звуки безопасности, звуки ночи и природы. Но не их я хотел услышать. Постепенно они срослись с тишиной. Я же старался расслышать звуки, сулившие подвох, опасность или угрозу. Увы, ничего, ни дыхания, ни шарканья ботинок по металлической палубе, ни шороха одежды – ничего. Если кто-то и ждал меня снаружи, то он обладал сверхчеловеческим терпением и сохранял сверхчеловеческую неподвижность. Но той ночью меня беспокоили не сверхлюди, меня беспокоили обыкновенные люди с ножами, ружьями и стамесками в руках. Я тихо переступил комингс.

Мне никогда не приходилось плыть на самодельном каноэ ночью по Ориноко, и на меня с дерева не падала анаконда длиной тридцать футов, не обвивала мою шею и не душила меня. Отправляться в Южную Америку за таким опытом нет никакой необходимости, потому как эти ощущения мне доподлинно известны. Невероятная животная сила, дикая свирепость пары громадных рук, сомкнувшихся на моей шее сзади, ужасали, я никогда не испытывал ничего подобного, мне такое и в кошмарных снах не снилось. Я испытал приступ дикой паники и оцепенел от шока. В голове пронеслась всего одна мысль: смерть приходит за всеми, сейчас настал мой черед, за мной пришел тот, кто умнее, сильнее и беспощаднее.

Я стремительно и изо всех сил лягнул противника правой ногой, но человек позади меня был явно не профан. Его правая нога, оказавшаяся быстрее и сильнее, больно ударила по моей ноге сзади. Черт возьми, я оказался в цепких объятиях не человека, а кентавра с самыми большими подковами в мире! Нога болела так, словно ее сломали, нет, словно ее разрезали пополам. Левый палец ноги кентавра был рядом с моей левой стопой, и я наступил на него со всей злостью и изо всех оставшихся сил, но противник успел убрать ногу. На мне были тонкие резиновые туфли для плавания, поэтому я всем телом ощутил ужасную боль от соприкосновения со стальным настилом палубы. Я поднял руки, чтобы сломать мизинцы противника, но и этот прием был хорошо ему известен: он крепко сжал руки и теперь костяшки средних пальцев давили на мою сонную артерию с намерением меня придушить. Явно, я не первая его жертва, и если что-то быстро не придумать, то окажусь и не последней. В ушах раздавалось шипение воздуха, стремительно улетучивающегося под высоким давлением, а мушки перед глазами становились ярче с каждой минутой.

В первые несколько секунд от удушения меня спасли капюшон и толстый прорезиненный воротник-стойка костюма для подводного плавания, который я надел под пальто. Но больше это не сработает, ведь человек за моей спиной только и мечтал о том, чтобы свести свои пальцы посередине моей шеи. Кажется, скоро это и произойдет, ведь он уже на полпути к своей цели.

Но тут я резко наклонился вперед. И теперь половина его веса приходилась на мою спину, но удушающая хватка не ослабла ни на йоту. В то же время он отставил ноги как можно дальше – инстинктивная реакция на мое движение. Вероятно, противник решил, что я собираюсь схватить его за ногу. Когда я на мгновение выбил его из равновесия, мне удалось развернуться так, что мы оказались спиной к морю. Изо всех сил я откинулся назад и быстро попятился. Один шаг, второй, третий… «Нантсвилл» не может похвастаться красивыми тиковыми поручнями, зато на нем есть цепи с небольшими звеньями. Душитель упал спиной на верхнюю цепь, естественно прихватив меня с собой.

Прими я этот удар, то точно сломал бы себе позвоночник или сместил бы такое количество позвоночных дисков, что хирургу-ортопеду нашлось бы постоянной работы на несколько месяцев. Но этот парень не закричал от боли, не застонал, вообще не издал ни звука. Вероятно, он просто глухонемой. Я слышал о нескольких глухонемых, обладающих феноменальной силой, полагаю, таким образом природа компенсирует их врожденный дефект.

Тем не менее я вынудил противника ослабить хватку и быстро схватиться за верхнюю цепь, иначе мы оба могли свалиться за борт и оказаться в холодных темных водах озера Лох-Хоурн. Я оттолкнулся и повернулся к нему лицом. Переборка радиорубки за моей спиной послужит мне опорой, пока не прояснится в голове и не станет легче онемевшей правой ноге.

Когда он отпустил цепь и выпрямился, я смог его увидеть, но довольно смутно – было слишком темно. Однако я разглядел белеющее расплывчатым пятном лицо, руки и контуры тела.

Я ожидал увидеть гиганта, но это было не так, хотя взгляд плохо фокусировался. Все, что я разглядел в темноте, – плотная, хорошо сложенная фигура. Соперник даже оказался ниже меня ростом. Но вряд ли это вообще имеет значение. К примеру, Георг Гаккеншмидт ростом всего пять футов девять дюймов и весом сто девяносто шесть фунтов подбрасывал в воздух «Ужасного турка», словно футбольный мяч. Он же для поддержания формы ходил по тренировочному рингу с 800 фунтами цемента на спине. Я не испытывал ни стыда, ни оскорбленного самолюбия из-за того, что собирался сбежать от человека меньше меня ростом, а от этого парня – чем дальше и чем быстрее, тем лучше. Но пока бежать было рано. Моя правая нога все еще болела. Я потянулся к шее и достал нож из подкладки, выставил его перед собой, развернув острие так, чтобы противник не увидел блеска стали при слабом сиянии звезд.

Он двинулся в моем направлении спокойно и решительно, как человек, который точно знает, что собирается сделать и ни капли не сомневается в исходе своего действия. Видит Бог, я верил, что у него есть все основания для такой самоуверенности. С вытянутой правой рукой противник подошел ко мне сбоку, чтобы я не ударил его ногой. Какой же он недалекий! Он намеревался снова вцепиться мне в глотку. Я дождался, когда его рука окажется в нескольких дюймах от моего лица, и резко вскинул правую руку вверх. Наши руки плотно соприкоснулись, когда острие прошлось аккурат по центру его ладони.

Оказалось, соперник вовсе не глухонемой. Я услышал три коротких нецензурных слова и необоснованное ругательство в адрес моих предков. Парень быстро отступил назад и вытер ладонь об одежду, затем облизнул рану, словно животное. Он внимательно посмотрел на кровь, в свете звезд она казалась черной, как чернила, и обильно лилась с обеих сторон ладони.

– У малыша есть ножичек? – мягко произнес он.

Голос поверг меня в шок. От того, кто обладал силой пещерного человека, я ожидал соответствующий интеллект и голос, но слова прозвучали спокойно, приятно, культурно и практически без акцента, будто говорил со мной образованный англичанин с юга.

– Думаю, придется его отобрать, – произнес он громче. – Капитан Имри!

По крайней мере, я расслышал это имя так.

– Тихо, дурень! – донесся взволнованный сердитый голос из кормового кубрика. – Ты собираешься…

– Не переживайте, капитан. – Парень не отрываясь смотрел на меня. – Он у меня в руках. Здесь, у радиорубки. У него нож. Я как раз собираюсь его отобрать.

– Он у тебя в руках? Говоришь, попался? Хорошо, хорошо, хорошо.

Голос звучал так, будто говорящий причмокивал губами и потирал руки одновременно. Также, судя по акценту, говорящий – немец или австриец. Короткое горловое «хрошо» ни с чем не спутать.

– Будь аккуратен. Этот нужен мне живым. Жак! Генри! Крамер! Быстро на мостик, к радиорубке!

– Живым, – вежливо произнес мужчина напротив меня, – может также означать не совсем мертвым. – Он слизал еще немного крови с ладони. – Или, может, ты тихо и мирно отдашь нож? Я бы предложил…

Дальше я ждать не стал. Есть такая старая техника. Вы говорите с противником, который вежливо слушает вас, не подозревая, что где-то на половине отточенной фразы вы его застрелите, когда он, убаюканный чувством ложной безопасности, меньше всего этого ожидает. Это нечестно, но довольно эффективно, поэтому я не собирался ждать, пока меня убаюкают. Я не знал, что именно он предпримет, но посчитал, что это будет бросок – головой или ногой, – и если он уложит меня на палубу, то я больше не поднимусь. Во всяком случае, самостоятельно. Я быстро шагнул вперед, посветил фонариком в футе от его лица и, увидев, как он закрыл ослепленные глаза всего на мгновение – это все, чем я мог довольствоваться, – ударил его ногой.

Удар не получился сильным, поскольку правая нога все еще ныла, будто на самом деле сломана, и не получился точным, поскольку было темно, но все же попытка в данных обстоятельствах достаточно похвальная. От такого удара противник должен был кататься по палубе, извиваясь от боли. Но он по-прежнему стоял на месте, не в состоянии шевельнуться, согнувшись вперед и охватив себя руками. Это точно сверхчеловек. Я видел блеск его глаз, но не мог разглядеть их выражение, хотя это и не важно. Мне дела нет до его чувств.

Я поспешил убраться оттуда. Помню, как однажды видел гориллу в зоопарке Базеля. Большой черный монстр скручивал шины тяжелых грузовиков в восьмерки, считая это легкой разминкой. Я бы скорее вошел в клетку с гориллой, чем остался бы на палубе, дожидаясь, когда парень придет в себя. Я проковылял за угол радиорубки, влез в спасательный плот и растянулся на дне.

К трапу, ведущему на мостик, успели подбежать люди с фонарями. Мне необходимо было добраться до каната с прорезиненным крюком, с помощью которого я залез на борт. Но мне не удастся это сделать, пока в средней части судна находятся люди. Затем неожиданно все пошло не по плану: таиться и скрываться не было больше необходимости, так как кто-то включил погрузочные огни, и теперь средняя часть судна вместе с палубами бака купалась в ослепительно-белом свете. Одна из дуговых ламп находилась на огромной мачте, как раз над тем местом, где я прятался. Я чувствовал себя мухой, пригвожденной к белому потолку. Я распластался на спасательном плоту еще больше, будто старался просочиться сквозь него.

Люди поднялись по трапу и теперь стояли у радиорубки. Я услышал неожиданные восклицания и проклятия: они точно нашли пострадавшего. Но я не слышал его голоса, поэтому полагал, что он еще не в состоянии говорить.

Резкий повелительный голос с немецким акцентом стал командовать:

– Прекратите кудахтать, словно курицы! Молчать! Жак, автомат у тебя?

– Да, капитан.

Жак обладал тихим приятным голосом, который, как мне казалось, мог подбодрить при определенных обстоятельствах, но сейчас его голос совершенно меня не трогал.

– Иди на корму. Встань у входа в кают-компанию спиной. Возьми на себя среднюю часть судна. Мы пойдем в зону бака и будем идти на корму в ряд, чтобы выдавить его к тебе. Если он не сдастся, прострели ему ноги. Он нужен мне живым.

Бог мой, это будет похуже «Миротворца»! Тот хотя бы выпускает одну пулю зараз. У меня не было ни малейшего понятия, каким автоматом располагал Жак, возможно, он стреляет очередью из дюжины пуль, а то и более. Я снова почувствовал напряжение мышцы в правом бедре. Боже, это уже становится рефлексом!

– А если он прыгнет за борт, сэр?

– Жак, мне объяснить, что делать?

– Нет, сэр.

Я был таким же смекалистым, как Жак. Пояснения мне тоже не требовались. Я снова почувствовал горечь и сухость в горле и во рту. У меня оставалось не более одной минуты, иначе будет слишком поздно. Я тихо соскользнул с крыши радиорубки со стороны правого борта, подальше от того места, где капитан Имри кратко инструктировал своих людей, беззвучно пригнулся к палубе и стал пробираться к рулевой рубке.

Фонарик не требовался, так как отсвет от больших дуговых ламп давал нужное мне освещение. Присев на корточки, чтобы находиться ниже уровня иллюминатора, я осмотрелся и сразу увидел то, что искал, – металлический ящик с сигнальными ракетами. Двумя быстрыми взмахами ножа я разрезал веревки, которые крепили ящик к палубе. Один конец веревки длиной около десяти футов я оставил прикрепленным к ручке ящика. Достав пластиковый пакет из кармана, я скинул пальто и резиновые штаны яхтсмена, которые были поверх моего костюма для подводного плавания, засунул их в пакет и прикрепил его к поясу. Пальто и штаны – предметы первой необходимости. Человек в резиновом водолазном костюме, с которого капает вода, расхаживающий по палубам «Нантсвилла», вызвал бы подозрения, в то время как в темноте в верхней одежде я бы сошел за члена экипажа. Так уже дважды срабатывало. Что еще важно: когда я покидал гавань Торбея в надувной шлюпке, было светлое время суток и вид человека в костюме для подводного плавания, отправляющегося в море ближе к вечеру, также вызвал бы подозрения, поскольку любопытство жителей небольших портов Западного высокогорья и островов, как я выяснил, не сильно уступало любопытству собратьев с материка. Это я еще мягко выразился.

Все еще пригнувшись, я вышел из рулевой рубки к правой стороне мостика. Я добрался до его края и выпрямился. Мне приходилось рисковать. Сейчас или никогда. Я уже слышал, как экипаж продвигается вперед, чтобы начать поиски. Я перенес ящик с сигнальными ракетами через борт, опустил на всю длину веревки и стал медленно раскачивать его из стороны в сторону, словно лотовой, готовящийся бросить лот.

Я едва ощущал вес ящика, хотя тот составлял по меньшей мере сорок фунтов. С каждым раскачиванием ход ящика увеличивался и теперь достигал угла примерно сорок пять градусов, вероятно, это был максимум. Время и удача были на исходе, я бросался в глаза, как воздушный гимнаст под дюжиной прожекторов, и был настолько же не защищен. При последнем раскачивании ящика я приложил усилие, чтобы добиться максимального отклонения и инерции, затем отпустил его в крайнем положении, и тот упал за брезентовый обвес мостика. Во время его падения я вспомнил, что не сделал отверстия в чертовом ящике, а потому не имел ни малейшего представления, всплывет он или утонет, но четко понимал, что со мной произойдет, если он останется на поверхности. Одно я знал точно: сейчас об этом слишком поздно беспокоиться.

Я услышал крик с главной палубы, где-то в двадцати-тридцати футах от задней части мостика. Точно, меня заметили, подумал я, но ошибся. Спустя секунду я услышал громкий убедительный всплеск и голос Жака:

– Он прыгнул за борт. У мостика в кормовой части, правый борт. Быстро фонарь!

Возможно, Жак расхаживал на корме, увидел, как что-то темное упало вниз, услышал всплеск и пришел к неизбежному выводу. Да этот парень – опасный тип, который быстро соображает. За три секунды он изложил остальным все, что им необходимо знать: что случилось, где и что нужно сделать, чтобы изрешетить меня пулями.

Люди, которые двигались вперед, пробежали в сторону кормы прямо под тем местом, где я сидел на корточках на крыле мостика.

– Жак, видишь его? – очень быстро и очень спокойно спросил капитан Имри.

– Пока нет, сэр.

– Он скоро выплывет. – (Как бы мне хотелось, чтобы он не был столь чертовски уверенным в себе.) – После такого прыжка ему тяжело будет дышать. Крамер, бери двоих парней и садитесь в катер. Возьмите фонари и обыщите все вокруг. Генри, ящик с гранатами. Карло, быстро на мостик. Прожектор по правому борту.

Я не подумал о том, что они могут задействовать лодку. Расклад для меня ухудшался, а гранаты только усугубляли мое незавидное положение. По спине пробежал холодок. Я знаю, что случится с человеком даже после маленького подводного взрыва: такой взрыв в двадцать раз хуже аналогичного на суше. А мне нужно оказаться в воде через считаные минуты. По крайней мере, с прожектором я могу разобраться. Он находится всего в двух футах над моей головой. В левой руке я держал кабель питания, в правой – нож и только собрался перерезать кабель, как мой мозг перестал думать о чертовых гранатах и снова стал соображать. Перерезать кабель – все равно что свеситься с обвеса и крикнуть: «Эй, я здесь, хватайте меня!» – неопровержимое доказательство, что я все еще на борту. С таким же результатом я мог бы избить Карло, который поднимался по трапу. Дважды одурачить их у меня не получится. Не этих людей. Ковыляя максимально быстро, я прошел через рулевую рубку к левому крылу мостика, спустился по трапу и побежал к форпику. На палубе бака никого не оказалось.

Я услышал крик и неприятный лязг автоматического оружия – наверняка Жак с автоматом. Может, ему показалось, что он что-то увидел, может, ящик всплыл на поверхность, может, он действительно увидел ящик или, может, принял меня за ящик в темной воде? Скорее всего, последнее. Он точно не станет тратить патроны на ящик. Какой бы ни была причина, я благословил ее от всего сердца. Если они посчитают, что я барахтаюсь внизу, словно изрешеченный сыр грюйер, то не станут искать меня здесь.

Якорь с левого борта был брошен. Я перевалился через борт на канате, встал на клюз и схватился за цепь. Международной ассоциации по легкой атлетике стоило зафиксировать мой результат той ночью, так как я установил новый мировой рекорд по спуску по якорной цепи.

Благодаря костюму для подводного плавания холодная вода не представляла для меня проблем. Волны и сильный прилив были мне только на руку. Я поплыл по левому борту «Нантсвилла», практически все время находясь под водой. Я никого не видел, меня тоже никто не видел, потому как вся активность происходила по правому борту судна.

Акваланг, утяжелители и ласты были там, где я их оставил, привязанные к верхней части рудерпоста, находившейся на поверхности, так как «Нантсвилл» не сильно погрузился в воду. Надевать акваланг в неспокойных водах с сильным приливом – задача, скажем, не из легких, но мысль о Крамере и его гранатах существенно помогала с ней справиться. Кроме того, нужно было торопиться – путь предстоял неблизкий, и дел в пункте назначения ожидалось много.

Я слышал шум мотора, он то усиливался, то затихал. Катер нарезал круги по правому борту судна, но вскоре оказался в сотне футов от меня. Ребята больше не стреляли, очевидно, капитан Имри решил воспользоваться гранатами. Я отрегулировал утяжелители на поясе, нырнул в темную безопасность вод, проверил направление по светящемуся наручному компасу и поплыл. Спустя пять минут я выбрался на поверхность, а спустя еще пять минут ощутил ногами берег скалистого островка, где спрятал надувную шлюпку. Я вскарабкался на камни и оглянулся назад.

«Нантсвилл» был залит светом. Прожектор освещал море, катер продолжал нарезать круги. Я слышал равномерный лязг поднимаемого якоря. Затащив шлюпку в воду, я влез в нее, открепил два небольших весла и начал грести на юго-запад. Я все еще находился в зоне досягаемости прожектора, но вероятность обнаружить одетого в черное человека относительно силуэта черной шлюпки в темной воде была крайне мала.

Спустя милю я убрал весла и запустил подвесной мотор. Если быть точнее, то попытался это сделать. Подвесные моторы всегда идеально работают, за исключением тех случаев, когда мне холодно, я весь мокрый и жутко уставший. Они никогда не работают тогда, когда мне это действительно нужно. Поэтому мне пришлось снова взяться за весла и бесконечно долго грести. Казалось, я греб целый месяц. Я вернулся на «Файркрест» без десяти три ночи.

Глава 2

Вторник, от 3:00 до рассвета

– Калверт? – Я едва расслышал шепот Ханслетта в темноте.

– Да, это я.

Он стоял надо мной на палубе «Файркреста», иллюзорный, словно призрак на фоне ночного неба. Свинцовые тучи накатились с юго-запада, с неба исчезли последние звезды. Тяжелые холодные капли дождя застучали по поверхности моря.

– Помоги мне поднять шлюпку на борт.

– Как все прошло?

– Потом расскажу. Сперва за дело.

Я вскарабкался по забортному трапу с фалинем в руках. Мне пришлось приподнять правую ногу над планширом. Она снова немела и ныла, едва выдерживала мой вес.

– Поторопись! У нас будут гости с минуты на минуту.

– Вот, значит, как все обстоит, – задумчиво произнес Ханслетт. – Дядя Артур безусловно обрадуется этому.

Я промолчал. Наш работодатель контр-адмирал сэр Артур Арнфорд-Джейсон, рыцарь-командор ордена Бани и обладатель других всевозможных званий, совсем этому не обрадуется. Мы втащили мокрую шлюпку на борт, отсоединили подвесной мотор и отнесли все это на палубу бака.

– Принеси два водонепроницаемых мешка, – попросил я. – Затем подними якорную цепь. Только тихо. Не используй защелку тормоза, возьми брезент.

– Мы снимаемся?

– Снялись бы, будь у нас голова на плечах. А так как ее нет, то мы остаемся. Просто поднимем и опустим якорь.

К тому моменту, как Ханслетт вернулся с мешками, я успел выпустить воздух из шлюпки и сунуть ее в брезентовый чехол. Я снял акваланг и костюм для подводного плавания и запихнул их вместе с утяжелителями, водонепроницаемыми часами с большим циферблатом и наручным компасом-глубиномером в один из мешков. В другой мешок уложил подвесной мотор, еле сдерживаясь, чтобы не выкинуть это чертово барахло за борт. Подвесной мотор на борту – штука полезная, но у нас уже был один, прикрепленный к деревянной шлюпке, свисающей со шлюпбалок на корме.

Ханслетт включил электрический брашпиль, и якорная цепь стала устойчиво подниматься. Сам по себе электрический брашпиль – достаточно бесшумное устройство, но при снятии с якоря шум создается четырьмя источниками: цепью, проходящей сквозь клюз, защелкой тормоза во время последовательных остановок, звеньями, проходящими через сам барабан, и цепью, падающей в цепной ящик. С первым источником мы ничего не могли поделать. Отказавшись от защелки тормоза и используя тяжелый брезент, мы добились того, что шум от барабана и цепного ящика был едва слышим. Известно, что звук распространяется на большие расстояния над поверхностью воды, но ближайшие суда стояли на якоре практически в двухстах ярдах от нас. Признаться, мы не сильно жаждали общества других яхт в гавани. Нам было крайне некомфортно находиться от Торбея на расстоянии тех же двухсот ярдов, но мы были вынуждены бросить якорь близко к берегу из-за резкого углубления морского дна. Текущая глубина двадцать морских саженей была максимально безопасной для нашей якорной цепи длиной шестьдесят саженей.

Я услышал щелчок, когда Ханслетт наступил на блок переключателей.

– Якорь поднят, Калверт.

– Поставь на тормоз. Если барабан раскрутится, то отрубит мне руки к чертям.

Я потащил мешки в носовую часть, высунулся из-под поручня и с помощью бросательного конца закрепил их на якорной цепи. После этого опустил мешки за борт, позволив им свободно свеситься на цепи.

– Вес беру на себя, – сказал я. – Снимай цепь с барабана. Опустим ее вручную.

Сорок саженей – это двести сорок футов цепи, а потому подобная работа сказалась не лучшим образом на моей спине и руках, да и все тело находилось в плачевном состоянии. Я был близок к истощению после ночной вылазки: шея болела безумно, нога болела терпимо, а меня самого сильно трясло. Мне известно множество способов, как добиться приятного румянца на лице, однако ношение одного только белья в холодную, сырую, ветреную осеннюю ночь на Западных островах не входит в их число. Наконец, закончив работу, мы смогли спуститься вниз. Если кому-нибудь захочется узнать, что закреплено к основанию нашей якорной цепи, ему потребуется стальной водолазный костюм.

Ханслетт закрыл за нами дверь в кают-компанию, в темноте задернул тяжелые бархатные шторы и включил настольную лампу. Она горела неярко, и по опыту мы знали, что бархат не пропускает свет, трубя всем направо и налево, что мы почему-то бодрствуем посреди ночи. Никто не должен был об этом знать.

У Ханслетта смуглое узкое мрачное лицо, сильная челюсть, черные кустистые брови и черные густые волосы – типаж, который выразителен сам по себе. Сейчас мой коллега – само спокойствие.

– Тебе нужна новая рубашка, – сказал он. – У твоей воротник узкий и оставляет следы на шее.

Я перестал вытираться полотенцем и посмотрел в зеркало. Даже при таком тусклом свете шея выглядела чудовищно. Она сильно опухла и поменяла цвет, на ней красовались четыре жутких синяка в местах, где пальцы того парня впились в мою плоть. Синяки синего, зеленого и фиолетового цвета; кажется, они со мной надолго.

– Да там один подкрался ко мне сзади. Зря он, конечно, путается в криминальных кругах, такой легко заберет все медали в соревнованиях по тяжелой атлетике на Олимпийских играх. Так что мне, считай, повезло. Этот парень к тому же любитель тяжелых ботинок.

Я повернулся и посмотрел на правую икру. Синяк был больше моего кулака, и если в нем отсутствовал какой-то цвет радуги, то я бы не сразу его назвал. В центре зияла глубокая рана, из которой медленно сочилась кровь. Ханслетт взглянул на нее с интересом:

– Если бы не плотный костюм для подводного плавания, ты бы умер от кровопотери. Давай я тебя залатаю.

– Не надо мне никаких перевязок. Мне нужен виски. Не трать время попусту. Да, черт, прости, ты прав! Подлатай меня. Мы же не хотим, чтобы наши гости шлепали в крови по самую щиколотку.

– Уверен, что у нас будут гости?

– Я даже полагал, что встречу их здесь, когда вернусь на «Файркрест». Да, гости точно будут. Эти ребята с «Нантсвилла» явно не дураки. Они, вероятно, уже сообразили, что я мог добраться до них только на шлюпке. И конечно, они поймут, что это не кто-то из местных прогуливался по их судну. Во-первых, местные парни не станут шнырять по стоящим на якоре яхтам в поисках приключений. Во-вторых, здешние даже близко не подойдут к Беул-нан-Уаму, что значит «врата могилы», не то что ночью, даже днем. В самом «Лоцмане» написано, что у этого места плохая репутация. И в-третьих, ни один здешний житель не взберется на борт, как это сделал я, не будет вести себя, как я, и не уйдет так, как я. Местного они бы легко прикончили.

– Неудивительно. И какой вывод?

– Следовательно, мы приезжие. Вряд ли мы остановились в отеле или в дешевой гостинице, так как это ограничит свободу перемещения. Значит, почти наверняка у нас есть судно. Теперь вопрос: где может находиться наше судно? Не на севере от Лох-Хоурна, так как, согласно прогнозу погоды, ожидается юго-западный ветер силой шесть баллов, который усилится до семи баллов, и ни одно судно не рискнет встать у подветренного берега в той стороне. Единственная неглубокая и защищенная якорная стоянка находится в другом направлении, вниз по проливу, в Торбее, а это всего в четырех-пяти милях от того места, где стоит «Нантсвилл» в устье Лох-Хоурна. Где бы ты стал нас искать?

– Я бы искал судно, стоящее на якоре в Торбее. Тебе какое оружие принести?

– Мне оно без надобности. И тебе тоже. Люди нашей профессии обходятся без оружия.

– Согласен, морские биологи никогда не вооружены, – кивнул он в ответ. – Сотрудники Министерства сельского хозяйства и рыболовства – люди безоружные, к тому же, будучи государственными служащими, люди безупречные. Ты прав, нужно идеально сыграть свои роли, пусть будет по-твоему. Ты же здесь босс.

– Сильно сомневаюсь, что останусь им, когда дядя Артур меня выслушает.

– Ты еще ничего не рассказал мне. – Ханслетт закончил накладывать повязку на мою правую ногу и выпрямился. – Ну как?

Я попробовал встать.

– Лучше. Спасибо. А станет еще лучше, если мы откупорим бутылку и залезем в пижамы. Одетые в полночь люди вызовут ненужные подозрения.

Я энергично, насколько мне это позволяли уставшие руки, вытер голову полотенцем. Даже от одного мокрого волоска возникнут лишние вопросы.

– Рассказывать особо нечего, да и то, что есть, тебя не порадует.

Ханслетт налил мне большую порцию виски, себе чуть меньше и разбавил виски водой. У скотча был именно такой вкус, какой бывает, когда несколько часов проплывешь в ледяной воде и поработаешь веслами, да к тому же чудом избежишь смерти.

– Добрался туда без проблем. Прятался за мысом Керрера-Пойнт до наступления сумерек, затем на шлюпке отправился к утесу Боха-Нуад, оставил ее там и доплыл под водой до кормы судна. Это оказался «Нантсвилл», хотя название и флаг другие, мачты нет, а белая надстройка теперь светло-серая. Вся операция чуть было не сорвалась из-за течения, с которым мне пришлось бороться минут тридцать. Дела в этих водах, вероятно, обстоят намного печальнее при полном приливе или отливе.

– Говорят, это самое ужасное место на западном побережье, даже хуже, чем Койребричан.

– Надеюсь, мне не придется это проверять. Дальше я минут десять проторчал у ахтерштевня, чтобы восстановиться, набраться сил и залезть по канату.

– Ты рисковал.

– К тому времени практически стемнело. Кроме того, – добавил я с горечью, – умники считают, что не стоит предпринимать мер предосторожности, когда имеешь дело с дураками. В кормовом кубрике находилось всего два-три человека. На борту судна вообще сокращенный состав: не больше семи-восьми человек, а весь прежний экипаж куда-то исчез.

– Неужели бесследно?

– Бесследно. Не видел их ни живыми, ни мертвыми. К тому же мне еще и не повезло. По пути к мостику я столкнулся с одним человеком всего в нескольких футах. Махнув ему рукой, я что-то буркнул, тот что-то бросил мне в ответ, я не разобрал. Пришлось пойти за ним обратно на корму. Он поднял трубку телефона в кают-компании, быстро и спешно с кем-то переговорил. Сказал, что кто-то из прежнего экипажа «Нантсвилла» прячется и пытается улизнуть. Я не мог ему помешать. Он говорил, стоя лицом к двери, с оружием в руках. Мне следовало торопиться. Я пошел на мостик.

– Ты что?.. Ты же знал, что они охотятся на тебя. Мистер Калверт, тебе надо срочно проверить свою чертову голову!

– Думаю, дядя Артур не будет столь мягок в выражениях. Понимаешь, это был мой единственный шанс. И еще: если бы они думали, что незнакомец – всего-навсего напуганный до смерти член прежнего экипажа, то не сильно переживали бы. Но если бы тот парень увидел, как я шныряю по судну в мокром костюме для подводного плавания, то изрешетил бы меня пулями.

Благо он этого не видел. Дальше я столкнулся еще с одним парнем, но без каких-либо последствий. Думаю, он покинул надстройку мостика до подачи сигнала тревоги. Я не стал оставаться на мостике, прошел на нос и спрятался за рабочим местом лебедчика. В течение десяти минут я наблюдал суматоху, они усиленно светили фонариками у мостика, затем увидел и услышал, как они смещаются в сторону кормы. Вероятно, решили, что я все еще в кормовом кубрике.

Я обыскал все офицерские каюты в зоне мостика. Никого не нашел. В одной каюте – кажется, это каюта механика – обнаружил разгромленную мебель и много пятен засохшей крови на ковре. Открыв следующую дверь, я увидел пропитанную кровью койку капитана.

– Но экипажу наверняка предложили не оказывать сопротивление.

– Согласен. Затем я нашел Бейкера и Делмонта.

– Значит, ты их нашел.

Выражения глаз Ханслетта я не видел – он сидел, уставившись на стакан. Мне так хотелось разглядеть хоть какую-нибудь эмоцию на этом смуглом лице.

– Вероятно, Делмонт предпринял попытку отправить сигнал о помощи в последнюю минуту. Парней проинструктировали посылать сигналы только в чрезвычайной ситуации, возможно, так их и раскрыли. Делмонта пырнули полудюймовой стамеской и затащили в каюту радиста, смежную с радиорубкой. Спустя некоторое время появился Бейкер. На нем была офицерская форма, думаю, он отчаянно пытался скрыть, кто он такой. Он был вооружен, но смотрел не туда, куда нужно, соответственно, и револьвер был направлен не туда, куда следовало его направить. Бейкера тоже убили ударом стамески в спину.

Ханслетт налил себе еще виски. На этот раз намного больше. Вообще, он никогда не пьет, но сейчас залпом выпил половину стакана.

– Конечно, не все ушли на корму, – сказал он. – Вероятно, эти парни оставили группу для торжественного приема.

– Они очень умны и очень опасны. Похоже, эти ребята нам не по зубам. По крайней мере, мне. Я столкнулся с группой для торжественного приема, состоявшей из одного человека. Но, поверь мне, его одного более чем достаточно. Я знаю, что именно он убил Бейкера и Делмонта. Мне невероятно повезло убраться оттуда живым.

– Да, тебе повезло. У тебя явно белая полоса в жизни.

В отличие от Бейкера и Делмонта. Я знал, что Ханслетт винит меня. Я знал, что Лондон будет винить меня. Я сам себя винил. Но и вариантов было немного – обвинять больше некого.

– Дядя Артур… – произнес Ханслетт. – Как ты думаешь…

– Да к черту этого дядю Артура! Мне на него плевать! Боже, ты вообще понимаешь, что я чувствую?!

Я был вне себя от ярости и говорил очень разгневанно. Впервые на лице Ханслетта появилось какое-то выражение. Конечно, мне не полагалось проявлять эмоции.

– Я не о том, – ответил он. – Я о «Нантсвилле». Теперь, когда мы знаем, что это именно «Нантсвилл», но с другим названием и под другим флагом… Кстати, тебе удалось его разглядеть?

– Да, в настоящее время это «Альта-фьорд» под норвежским флагом. Это не важно.

– Это очень важно. Мы свяжемся с дядей Артуром по радио…

– И наши гости обнаружат нас в машинном отделении в наушниках. Ты с ума сошел?

– Ты так уверен, что они придут?

– Более чем. Впрочем, как и ты. Ты сам это сказал.

– Я согласился с тем, что если они и появятся, то появятся здесь. Если появятся.

– Если появятся. Если появятся. Боже правый! Они знают только то, что я провел несколько часов на их судне. Они могут считать, что мне известны их имена и что я смогу подробно их описать. А на самом деле я никого из них не узнаю, да и имена, вероятно, не важны. Но им это неизвестно. Они полагают, что я сейчас передаю их описания Интерполу. Вероятно, кто-то из них есть в базе. Эти ребята – большие профессиональны, они точно не мелкие сошки. Вероятно, это известные люди.

– В таком случае они опоздали. Они раскрыты.

– Без единого свидетеля, который даст против них показания?

– Мне кажется, лучше достать оружие.

– Нет.

– Ты не обидишься, если я что-то скажу?

– Нет.

– Подумай о Бейкере и Делмонте.

– Только о них и думаю. Тебе не обязательно оставаться здесь со мной.

Ханслетт очень аккуратно поставил стакан. Он действительно давал волю чувствам этой ночью, второй раз за десять минут на его смуглом грубом лице появилось выражение, причем не очень обнадеживающее. Затем он взял стакан и ухмыльнулся.

– Ты сам не понимаешь, что говоришь, – мягко произнес он. – Полагаю, все из-за шеи. Когда тебя душили, то нарушили кровоснабжение в мозг. Калверт, ты сейчас даже плюшевому медведю не дашь отпор. Кто о тебе позаботится, когда они начнут играть в свои игры?

– Прости, – искренне сказал я.

Мы с Ханслеттом были на десяти заданиях за все десять лет нашего знакомства, и я понял, что сморозил глупость. Ханслетт ни за что и никогда не бросит напарника в сложные времена.

– Ты упомянул дядю Артура.

– Да. Мы знаем, где находится «Нантсвилл». Дядя Артур может направить военный корабль, который будет следить за судном с помощью радара, если…

– Я знаю, где судно находилось. Они снялись с якоря, когда я покинул его. К рассвету оно окажется в сотне миль отсюда в любом направлении.

– Снялись с якоря, говоришь? Мы их спугнули? Вот это да! – Он тяжело сел, затем посмотрел на меня. – Но мы же знаем, как выглядит судно.

– Я же тебе говорил, что это не важно, потому что завтра оно может выглядеть иначе. Например, это будет судно «Хокомару» из Йокогамы, с зеленой надстройкой, под японским флагом, с другими мачтами.

– А что насчет поиска с воздуха? Мы могли бы…

– К тому моменту, как его организуют, придется обыскать двадцать тысяч квадратных миль моря. Слышал прогноз погоды? Ничего утешительного. Обещают низкие облака. При полетах в таких условиях эффективность упадет на девяносто процентов. Плюс плохая видимость и дождь. Шансов на успех – ноль из ста, нет, даже из тысячи. А если они и найдут судно, что тогда? Пилот только помашет ему ручкой, вот и все.

– А ВМФ? Они могут связаться с ВМФ…

– С каким именно? ВМФ в Средиземном море? Или на Дальнем Востоке? У ВМФ осталось совсем немного кораблей, в этих же водах практически ни одного. К тому времени, как военный корабль доберется до нужного места, наступит ночь и «Нантсвилл» окажется у черта на куличках. Допустим, военный корабль нагонит его, и что потом? Они потопят судно артиллерийским огнем, судно, на котором, возможно, находится двадцать пять пропавших членов экипажа «Нантсвилла», запертых в грузовом отсеке?

– Можно задействовать абордажную команду.

– Как ты себе это представляешь? Двадцать пять членов экипажа выставлены в линию на палубе с направленными в их спины пистолетами, и капитан Имри со своими головорезами вежливо интересуется у вояк, что они собираются делать дальше?

– Надену-ка я пижаму, – устало произнес Ханслетт, но у двери остановился и обернулся. – Если «Нантсвилл» исчез, то исчез он вместе с экипажем, то есть с новым экипажем, поэтому гостей у нас не будет. Как считаешь? Я прав?

– Нет.

– Мне тоже кажется это маловероятным.

Посетители нагрянули утром в двадцать минут пятого. Прибыли они спокойно, чинно и официально. Гости пробыли на борту «Файркреста» минут сорок. Когда они покинули судно, у меня все еще оставались сомнения, их ли мы ожидали.

Ханслетт пришел за мной в каюту, расположенную на носу по правому борту, включил свет и начал меня трясти.

– Проснись! – громко сказал он. – Давай. Просыпайся.

Но я и не спал. Я не сомкнул глаз, с тех пор как лег. Тяжело вздохнув и зевнув, стараясь в то же время не переигрывать, я открыл сонные глаза. Ханслетт был один.

– В чем дело? Что тебе надо? – (Ответа не было.) – Что, черт побери, происходит?! Еще пяти нет.

– Не спрашивай меня, что происходит, – раздраженно ответил Ханслетт. – Полиция на борту. Говорят, по срочному вопросу.

– Полиция? Ты сказал «полиция»?

– Да. Пошли. Они ждут.

– Полиция? У нас на борту? Какого…

– Калверт, ради всего святого! Сколько еще стаканов виски ты пропустил, когда я ушел спать? Да, там полиция. Двое полицейских и двое таможенников. Говорят, это срочно.

– Черт возьми, я за себя не отвечаю, если они тут по какому-то пустяку! В эту чертову ночь! Кем они нас считают? Сбежавшими грабителями поездов? Разве ты не сказал им, кто мы? Ну хорошо, хорошо, хорошо! Иду.

Ханслетт вышел, спустя тридцать секунд я присоединился к нему в кают-компании. Там я увидел четверых мужчин: двоих полицейских и двоих таможенников. На мой взгляд, они не выглядели как шайка злодеев. Полицейский, тот, что постарше и крупнее, поднялся с места. Высокий, плотный, с загорелым лицом сержант лет около пятидесяти. Он холодно посмотрел на меня, затем на полупустую бутылку виски с двумя грязными стаканами на столе, снова взглянул на меня. Ему не нравятся состоятельные яхтсмены. Ему не нравятся состоятельные яхтсмены, которые сильно налегают на выпивку в ночное время и выглядят заспанно, с воспаленными глазами и взъерошенными волосами на рассвете. Ему не нравятся состоятельные изнеженные яхтсмены, которые носят красные шелковые китайские халаты с изображением дракона и небрежно обвязывают вокруг шеи красный шарф с узором пейсли. Мне самому они не сильно нравятся, особенно шарф, очень популярный в яхтенном братстве, но мне приходилось прикрывать им синяки на шее.

– Вы владелец этого судна, сэр? – спросил сержант.

Голос жителя Западного высокогорья, причем голос вежливый и легко узнаваемый. Но его обладателю стоило много трудов произнести слово «сэр».

– А вас это вообще каким боком касается? – грубо поинтересовался я. – Для начала ответьте мне на этот вопрос. А я уж подумаю, отвечать вам или нет. К вашему сведению, частное судно приравнивается к частному дому, сержант. Вам необходимо получить ордер, прежде чем сунуть сюда свой нос. Или, может, вы законов не знаете?

– Конечно, он знает законы, – вмешался один из таможенников, невысокий смуглый мужчина, гладко выбритый, несмотря на ранний час, голос убедительный, но явно не из местных. – Будьте благоразумны. Сержант здесь не по своей воле. Мы подняли его с кровати около трех часов назад. Он просто делает нам одолжение.

Я проигнорировал его слова и обратился к сержанту:

– Мы находимся в пустынной шотландской бухте. Как бы вы отреагировали, появись четверо незнакомых людей на борту вашего судна в разгар ночи?

Я, конечно, рисковал, но риск был оправдан. Если они те, кем я их считаю, и если я тот, кем они меня считают, то я бы так дерзко не разговаривал. Так может говорить только невиновный человек.

– Вы можете подтвердить свою личность?

– Подтвердить мою личность? – Сержант с презрением уставился на меня. – Я и не обязан этого делать. Сержант Макдональд. Восемь лет возглавляю полицейский участок в Торбее. Можете спросить кого угодно. Меня все знают.

Если сержант действительно является тем, кем представился, то, вероятно, впервые в жизни его попросили предъявить документы. Он кивнул на сидевшего полицейского:

– Констебль Макдональд.

– Ваш сын? – (Сходство поразительное.) – Продолжает семейное дело, а, сержант? – Не знаю, стоило ему верить или нет, но я подумал, что и так довольно долго строил из себя разгневанного судовладельца, пора сбавить тон. – И таможня здесь? По вашей части я тоже знаю законы. Вашим ребятам ордера на обыск и не требуются. Думаю, полиция не отказалась бы от таких привилегий. Идите куда хотите, и никакого разрешения получать не надо. Я прав?

– Да, сэр, – ответил таможенник помоложе, среднего роста, волосы светлые, склонен к полноте, говорит с белфастским акцентом, одет, как и коллега: синий плащ, фуражка, коричневые перчатки, аккуратно отутюженные брюки. – Но мы очень редко так делаем. Мы ратуем за сотрудничество и всегда спрашиваем разрешения.

– И вы хотите попросить разрешения обыскать это судно, так ведь? – поинтересовался Ханслетт.

– Да, сэр.

– Зачем? – В моем голосе звучало недоумение. В голове тоже. Я просто не понимал, что это может означать. – Если мы будем сотрудничать с вами, может, вы объясните нам, зачем это нужно?

– Само собой разумеется, сэр, не вижу никаких причин для возражений, – ответил таможенник постарше чуть ли не извиняющимся тоном. – Грузовой автомобиль с товаром на сумму двенадцать тысяч фунтов стерлингов был угнан с побережья Эйршира прошлой, то есть уже позапрошлой, ночью. Это передавали в вечерних новостях. По полученной информации стало известно, что грузовик загнали на небольшое судно, которое, предположительно, отправилось на север.

– Почему?

– Простите, сэр. Конфиденциальная информация. Это третий порт, который мы посетили, и тринадцатое судно – четвертое в Торбее – за последние пятнадцать часов. Могу сказать, мы и минуты не сидим на месте.

Легкий дружелюбный голос произнес:

– Надеюсь, вы не думаете, что мы вас подозреваем. Нам просто нужно выполнить свою работу.

– И вы обыскиваете все суда, пришедшие с юга. Или те, которые, как вам кажется, пришли с юга. То есть те, которые недавно появились здесь. Вам не приходило в голову, что любое судно с похищенным имуществом на борту не рискнет пройти через канал Кринан? Окажись вы там, то застрянете в ловушке на много часов. Поэтому судно должно обогнуть мыс Малл-оф-Кинтайр. Мы стоим здесь с полудня. И чтобы оказаться в этой гавани за это время, потребовалось бы очень быстроходное судно.

– Ну, ваше судно, кажется, из таких, сэр, – сказал сержант Макдональд.

Интересно, как, черт побери, так выходит, что от Западных островов и до восточных окраин Лондона у каждого сержанта в этой стране один и тот же деревянный голос и один и тот же беспристрастный взгляд?! Может, дело в форме? Я проигнорировал полицейского и задал вопрос:

– И что же… гм… мы могли украсть?

– Химикаты. Грузовик принадлежит компании «Импириэл кемикл индастриз».

– Химикаты? – Я посмотрел на Ханслетта, ухмыльнулся, затем повернулся к таможеннику. – Химикаты, серьезно? Так у нас их пруд пруди. Но, боюсь, не на сумму двенадцать тысяч фунтов стерлингов.

В воздухе ненадолго повисло молчание.

– Объяснитесь, пожалуйста, сэр, – сказал Макдональд.

– Конечно. – Я зажег сигарету и улыбнулся, маленький разум наслаждался великим моментом. – Это государственное судно, сержант Макдональд. Неужели вы не видели флаг? Это судно Министерства сельского хозяйства и рыболовства. Мы морские биологи. Каюта на корме – плавучая лаборатория. Здесь наша библиотека. – Я указал на две полки, забитые техническими книгами. – И если у вас все еще остаются сомнения, то могу дать вам два номера телефона, один в Глазго, второй в Лондоне, по которым вам подтвердят наши слова. Или можете позвонить начальнику шлюза морского бассейна в Кринане. Прошлой ночью мы останавливались там.

– Хорошо, сэр. – На сержанта мои слова не произвели никакого впечатления. – Куда вы направились на своей шлюпке этим вечером?

– Прошу прощения, сержант?

– Вас видели покидающим это судно в черной надувной шлюпке около пяти вечера.

Говорят, когда человек испытывает страх, ему кажется, будто ледяные пальцы играют на его позвоночнике, как на пианино, спускаясь вниз и поднимаясь вверх. В моем случае это была сороконожка с сотней ледяных башмаков.

– Вы выходили в пролив. Начальник почтового отделения мистер Макилрой видел вас.

– Мне не хочется ставить под сомнение авторитет такого же государственного служащего, как и вы, но, вероятно, он был пьян. – Забавно, но человека может бросить в жар от холода. – У меня нет черной надувной шлюпки. И никогда не было. Можете вооружиться лупой, сержант, и пройтись по всему судну. И если вы найдете черную надувную шлюпку, я подарю вам коричневую деревянную, единственную, которой мы располагаем на «Файркресте».

Беспристрастный взгляд чуть смягчился. Значит, он не уверен.

– То есть вы никуда не выбирались?

– Я выбирался, но на своей деревянной. Был недалеко от острова Гарв, собирал морские образцы в проливе. Могу показать их, они в кормовой каюте. Знаете ли, мы здесь не в отпуске.

– Прошу вас не обижаться.

Так, теперь в глазах сержанта я представитель рабочего класса, а не богач, он немного смягчился.

– Зрение мистера Макилроя не то, что прежде, и все что угодно может показаться черным на фоне заходящего солнца. Вы не похожи на человека, который высадился на берег пролива и перерезал телефонные провода, связывающие нас с материком.

Сороконожка снова пробудилась и понеслась галопом. Отрезаны от материка. Это очень удобно. Я не стал задумываться над тем, кто перерезал провода, в одном я не сомневался: это явно не Божий промысел.

– Уж не считаете ли вы, сержант, что это сделал я? – медленно произнес я.

– Мы не имеем права на ошибку, нам нужно проверить всех, сэр.

Он чуть ли не извинялся. Теперь я не простой работяга, а человек, работающий на государство. А все, кто работает на государство, в силу самого этого факта считаются людьми уважаемыми и благонадежными.

– Вы не будете возражать, если мы тут немного осмотримся? – Темноволосый таможенник говорил еще более извиняющимся тоном. – Связь оборвана, и вы знаете… – Он замолчал, затем улыбнулся. – Допустим, вы те налетчики, которых мы ищем, хотя сейчас я полагаю, что шанс один на миллион – но все же, – и мы уйдем, не осмотрев судна… Ну… уже завтра можно считать нас безработными. Не волнуйтесь, осмотр – всего лишь формальность.

– Мне совсем не хочется таких неприятностей для вас, мистер…

– Томас. Благодарю вас. Это документы на судно? Благодарю. – Он отдал документы своему подчиненному. – Давайте посмотрим. Так, рулевая рубка. Можно мистеру Дюррену снять копии в рулевой рубке? На это не уйдет и пяти минут.

– Конечно. Может, здесь ему будет удобнее?

– Мы идем в ногу со временем, сэр. У нас портативный фотокопировальный аппарат. Стандартная практика в нашей работе. Нам потребуется темное помещение. Это не займет и пяти минут. Может, начнем осмотр с вашей лаборатории?

Это формальность, повторил таможенник. И он оказался прав, это был самый неофициальный осмотр из тех, что я видел в жизни. Через пять минут Дюррен вернулся из рулевой рубки и присоединился к нам на корме. Вместе с Томасом они тщательно прочесывали «Файркрест», будто искали алмаз «Кохинор». По крайней мере, так происходило в самом начале. Мне даже пришлось объяснить им назначение всех механических и электрических устройств в кормовой каюте. Эти парни заглянули во все рундуки и шкафы. Они обшарили все канаты и кранцы в большом кормовом рундуке в лаборатории. Я мысленно поблагодарил Бога, что отказался от первоначального замысла складировать здесь лодку, мотор и снаряжение для подводного плавания. Они осмотрели даже кормовой гальюн. Будто я настолько небрежен, что мог бросить туда «Кохинор»!

Бóльшую часть времени таможенники провели в машинном отделении. Там было на что посмотреть. Внутри помещения все оборудование выглядело совершенно новым и блестело. Два больших дизельных двигателя мощностью сто лошадиных сил, дизель-генератор, генератор радиоустановки, насосы горячей и холодной воды, центральная тепловая установка, большие цистерны для масла и воды и два длинных ряда свинцовых аккумуляторных батарей. Томас проявил большой интерес к батареям:

– У вас много резерва, мистер Петерсен. – Он запомнил мое поддельное имя; крестили меня другим именем. – Для чего столько мощности?

– Поверьте, даже этого недостаточно. Хотите попробовать запустить эти два двигателя вручную? В лаборатории восемь электродвигателей, и, когда мы включаем их в гавани, мощности оказывается недостаточно для запуска двигателей и генераторов. Слишком много помех. Плюс постоянная разрядка. – Я загибал пальцы. – Еще центральное отопление, насосы горячей и холодной воды, радар, радио, автоматическое управление курсом, брашпиль, приводная лебедка для шлюпки, эхолот, ходовые огни…

– Ваша взяла, ваша взяла. – Сейчас Томас был настроен довольно дружелюбно. – На самом деле суда не по моей части. Давайте пойдем дальше.

На удивление, последующий осмотр не занял много времени. В кают-компании я обнаружил, что Ханслетт расположил к себе представителя полиции Торбея. Не то чтобы сержант Макдональд стал развеселый, но выглядел намного благожелательнее по сравнению с тем, каким мы его впервые увидели. При этом констебль Макдональд оставался напряженным и очень угрюмым. Вероятно, он не одобрял общение своего старика с возможными преступниками.

Таможенники бегло осмотрели кают-компанию, а две носовые каюты едва удостоили внимания. Когда мы вернулись к Ханслетту и остальным, я сказал:

– Простите, джентльмены, я был немного резок. Не люблю, когда меня лишают сна. Хотите выпить перед уходом?

– Заметано, – засмеялся Томас. – Мы тоже не хотим, чтобы нас считали грубиянами. Благодарю вас, мистер Петерсен.

Спустя пять минут посетители покинули «Файркрест». Перед уходом Томас даже не взглянул на рулевую рубку. В этом не было необходимости, ведь туда заходил Дюррен. Томас мельком взглянул на один из палубных рундуков, на остальные не обратил внимания. Значит, мы вне подозрений. Затем последовало вежливое «до свидания» с обеих сторон, и гости удалились. Судно посетителей являло собой большой расплывчатый силуэт в темноте и казалось очень мощным.

– Странно, – произнес я.

– Что именно?

– Это судно. Ты его рассмотрел?

– Как бы я это сделал? – раздраженно ответил Ханслетт; ему тоже не дали поспать. – Темно хоть глаз выколи.

– Вот именно. Горит только тусклый свет в рулевой рубке, и не понятно, что представляет собой судно. Они не включили палубные иллюминаторы, внутренние и даже ходовые огни.

– Ничего странного. Сержант Макдональд отвечает за эту гавань восемь лет. Разве тебе надо включать свет, чтобы пройти по своей гостиной после наступления темноты?

– Но по моей гостиной не рассекает двадцать яхт и катеров, да и ветер с приливом в ней не разгуливают, влияя на мой курс. В гавани всего у трех судов горят якорные огни. Нашим гостям необходим источник света, чтобы знать, куда они направляются.

И действительно, мы заметили, как загорелся свет, прорезавший темноту там, откуда доносился угасающий звук двигателей. Мне показалось, что это пятидюймовый прожектор. Удаляющееся от нас судно осветило небольшую яхту на якоре менее чем в ста ярдах прямо по курсу, затем осветило правый борт – там находилась еще одна яхта, далее – левый борт и затем продолжило свой курс.

– Ты использовал слово «странно», – прошептал Ханслетт. – Очень подходящее слово в данных обстоятельствах. А что нам думать о так называемых полицейских Торбея?

– Ты говорил с сержантом дольше меня, пока я находился в кормовом отсеке с Томасом и Дюрреном.

– Лучше бы они были поддельными полицейскими, – неуместно ответил Ханслетт, – тогда многое упростилось бы. Но, увы, сержант Макдональд – самый настоящий полицейский, причем хороший. Я много повстречал их на своем веку, равно как и ты.

– Хороший честный полицейский, – согласился я. – Знаешь, он не спец в таких вопросах, и его просто-напросто обдурили. Обдурили даже нас, съевших на этом собаку. Мы ходили в дураках до этой самой минуты.

– Говори за себя.

– Томас кое-что беспечно сболтнул, когда мы находились в машинном отделении. Странный комментарий, если честно. – Я весь дрожал, вероятно, причиной тому холодный ночной ветер. – Вроде ничего не значащий комментарий. И он действительно ничего не значил до того момента, пока я не понял, что гости хотят сохранить анонимность своего судна. Томас сказал: «На самом деле суда не по моей части». Вероятно, он подумал, что задает слишком много вопросов, и решил меня успокоить. «Суда не по моей части». Как вообще таможенник может сказать нечто подобное? Вся их жизнь связана с осмотром судов. Они только тем и заняты, что заглядывают и суют свои носы в самые странные уголки и закоулки, и знают о судах намного больше самих проектировщиков. Потом… заметил, что они одеты с иголочки? Вещи будто только что куплены в одном из модных бутиков на Карнаби-стрит.

– Но таможенники обычно не расхаживают в заляпанных маслом комбинезонах.

– Если верить нашим гостям, то это тринадцатое судно, которое они осматривают. Значит, одежда на них уже около суток. Разве твои брюки останутся тщательно отутюженными после такой проделанной работы? Или больше похоже на то, что их только что сняли с вешалок и надели?

– Что еще они говорили и делали? – спросил Ханслетт так тихо, что я услышал, как резко смолкли двигатели судна наших гостей, после чего прожектор осветил каменный пирс, находящийся в полумиле. – Может, они чем-то излишне интересовались?

– Всем. Погоди-погоди! Томаса особенно заинтересовали аккумуляторные батареи и большое количество резервной мощности, которой мы располагаем.

– Неужели? Серьезно? А ты обратил внимание, как спокойно наши два друга-таможенника перемахнули на свое судно, когда покидали нас?

– По всему видно, они проделали это тысячу раз.

– С пустыми руками. У них ничего с собой не было.

– Точно. Фотокопировальный аппарат. Черт, я старею и становлюсь никчемным!

– Фотокопировальный аппарат. Стандартная практика, черт их дери! И если наш блондинчик не снимал копии, значит занимался чем-то другим.

Мы пошли в рулевую рубку. Ханслетт достал большую отвертку со стеллажа для инструментов рядом с эхолотом и за минуту снял лицевую панель с радиоустановки. Секунд пять ушло на осмотр внутренностей прибора, примерно столько же напарник смотрел на меня и затем завернул отверткой лицевую панель. Одно мы знали точно: еще долго не сможем воспользоваться передатчиком.

Я отвернулся и стал всматриваться в темноту через иллюминаторы. Ветер продолжал усиливаться, черное море тускло мерцало на фоне строевого марша белых барашков с юго-запада. Якорная цепь «Файркреста» резко натянулась, под действием ветра и прилива судно начало заметно двигаться по спирали. Несмотря на вселенскую усталость, которую я ощутил, глаза все еще функционировали. Ханслетт предложил мне сигарету. Курить не хотелось, но я все же не отказался. Чем черт не шутит, может, стану лучше соображать? Неожиданно я схватил Ханслетта за запястье и уставился на его ладонь.

– Ну-ну, – произнес я. – Всяк сверчок знай свой шесток.

– Что?

– Неправильная пословица, а правильная мне в голову не приходит. Хороший мастер пользуется только своими инструментами. Нашему гостю, любителю ломать клапаны и конденсаторы, стоило об этом помнить. Неудивительно, что моя шея задергалась, когда Дюррен находился рядом. Как ты порезался, Ханслетт?

– Я не резался.

– Знаю. Но на твоей ладони пятно крови. И почему я удивляюсь? Наш друг, вероятно, учился актерскому мастерству у самого Питера Селлерса. Классический южный английский говор на «Нантсвилле» и северный ирландский – на «Файркресте». Интересно, сколько еще акцентов он сможет достать из рукава, вернее, из горла? Я думал, что он толстый, на самом же деле этот парень – гора мышц. Заметил, что он ни разу не снял перчаток, даже когда пил?

– Ну да, заметил. Я лучший наблюдатель, которого ты когда-либо встречал в своей жизни. Ударь меня клюшкой по голове, и я все равно не потеряю бдительности, – сказал Ханслетт с горечью. – Почему они нас не убили? По крайней мере, тебя, как главного свидетеля?

– Вероятно, мы ввязались в какие-то взрослые игры. Эти ребята не разделались с нами по двум причинам. Они не посмели это сделать в присутствии полицейских, настоящих полицейских, как мы с тобой решили. Иначе им пришлось бы разбираться и с самими полицейскими. Только сумасшедший пойдет на преднамеренное убийство полицейского. Этим парням может многого не хватать, но здравомыслия им явно не занимать.

– Но зачем им вообще полицейские?

– Для создания атмосферы благопристойности. Полицейские вне подозрений. Если полицейский в форме машет тебе полицейской фуражкой над планширом поздней ночью, ты не станешь бить его свайкой по голове. Ты пригласишь его на борт. Всех остальных ты можешь и ударить, особенно если твоя совесть не чиста, как у нас с тобой.

– Вероятно, но спорно. А какая вторая причина?

– Они сильно, отчаянно рисковали, отправив Дюррена. Его бросили волкам, чтобы увидеть реакцию: опознаем мы его или нет.

– Но почему Дюррена?

– Да я же тебе не рассказал, что посветил ему в лицо фонариком. Но разглядеть не смог, увидел только белое пятно с психованными глазами, и то наполовину скрытое поднятой рукой. Я больше фокусировался на его теле, выбирая подходящую точку для удара ногой. Но наши друзья не в курсе всего этого. Они хотели выяснить, узнаем мы Дюррена или нет. Узнай мы его, то начали бы швырять в него посуду или сказали бы полицейским арестовать его. Если мы против этих ребят, значит мы заодно с полицией. Как оказалось, ноль реакции с нашей стороны. Никто бы не смог так сыграть. Я готов бросить вызов любому человеку на этом свете, который скажет, что отреагирует иначе при встрече той же ночью с человеком, убившим двоих и чуть было не убившим его самого. По всему получается, что ближайшая угроза миновала, острая необходимость прикончить нас стала менее острой. Поэтому можно с уверенностью сказать, что если мы не узнали Дюррена, то не узнаем никого на «Нантсвилле», следовательно, не станем обрывать провода в попытках связаться с Интерполом.

– Значит, мы вне подозрений?

– Очень хочется, чтобы это было так, но они нас раскусили.

– Но ты сказал…

– Не могу это объяснить, но я уверен, – раздраженно ответил я. – Я просто уверен. Они тщательно рыскали по кормовому отсеку «Файркреста», словно победитель «Тройного шанса», искавший купон, который, как опасается, забыли вывесить. Затем, частично осмотрев машинное отделение – щелк! – вот так, и они теряют всякий интерес к дальнейшему осмотру. По крайней мере, Томас. Он явно нашел, что искал. Ты же видел его потом в кают-компании, в носовых каютах и на верхней палубе. Его вообще ничего не интересовало.

– Дело в аккумуляторных батареях?

– Нет. Его устроило мое объяснение. Я уверен. Не знаю почему, но я в этом уверен.

– Значит, они вернутся.

– Да.

– Достать оружие?

– Спешить не стоит. Наши друзья знают, что мы ни с кем не можем связаться. Судно с материка бывает здесь всего дважды в неделю. Оно заходило в гавань сегодня, значит появится через четыре дня. Связь с материком оборвана, и если хотя бы на мгновение я предположу, что ее восстановят, то мне нужно обратно в детсад. Наш передатчик вне игры. И если не считать почтовых голубей в Торбее, то как еще связаться с материком?

– А как же «Шангри-ла»?

«Шангри-ла» – ближайшее к нам судно, белое, блестящее, длиной сто двадцать футов. Эта покупка в четверть миллиона фунтов стерлингов выпотрошила все карманы хозяина, не оставив ему и горстки мелочи.

– На ней должно быть радиооборудование стоимостью несколько тысяч фунтов стерлингов. Есть две или три яхты, которые могут быть оборудованы передатчиками. На остальных яхтах, вероятнее всего, только приемники.

– А сколько передатчиков останется в рабочем состоянии в гавани Торбея к завтрашнему дню?

– Один.

– Один. Об остальных позаботятся наши друзья. Им придется. Мы не можем никого предупредить, иначе выдадим себя.

– Уверен, страховые компании перенесут такую потерю. – Он взглянул на часы. – Хорошо бы разбудить сейчас дядю Артура.

– Не стоит дольше откладывать.

По правде говоря, я не очень хотел беседовать с дядей Артуром.

Ханслетт потянулся к тяжелому пальто, надел его, шагнул к двери и остановился:

– Прогуляюсь по верхней палубе, пока ты будешь разговаривать. На всякий случай. И еще, я все-таки достану оружие. Томас сказал, что они уже проверили три судна в гавани. Макдональд не возразил. Вероятно, это правда. Возможно, в Торбее больше нет работающих передатчиков. Возможно, наши друзья высадили полицейских на берегу и сейчас возвращаются за нами.

– Возможно. Но те яхты меньше «Файркреста». Есть всего два судна с отдельной рулевой рубкой, включая наше. На других передатчики расположены в кают-компании. Часто экипаж там же и спит. Чтобы добраться до радио, нужно сначала вырубить владельцев яхт. В присутствии Макдональда наши друзья этого не сделают.

– Спорим на твою пенсию? Вполне возможно, что Макдональд не всегда поднимается с ними на яхту.

– Я точно не доживу до пенсии. Вероятно, тебе все же лучше запастись оружием.

«Файркресту» всего три года. Дядя Артур передал проект судна Саутгемптонской верфи, которая совместно с фирмой по производству судостроительных радиостанций построила его под грифом «секретно». Наш шеф не является проектировщиком «Файркреста», хотя ни разу не упомянул об этом тем немногим людям, которые знают о существовании яхты. «Вдохновением» дяди Артуру послужило индонезийское рыболовецкое судно, построенное по японскому проекту. Судно с отказавшим двигателем (на яхте их два) было подобрано на малазийском побережье. Потерпевшая крушение посудина была неуправляемой. Благодаря этому странному обстоятельству сметливый инженер-лейтенант с фрегата, наткнувшегося на это судно, тщательно его исследовал: как итог, яхта стала прекрасным источником вдохновения для дяди Артура, а весь экипаж по сей день томится в сингапурском лагере военнопленных.

Что касается успехов «Файркреста», то их мало. Некоторое время судно бесславно ходило в водах Восточной Балтики, пока власти Клайпеды и Ленинграда, уставшие его лицезреть, не объявили «Файркрест» судном нон грата и не выслали его назад в Англию. Дядя Артур был взбешен, особенно ввиду того, что ему необходимо отчитываться по сопутствующим огромным затратам перед скупым заместителем министра. В свою очередь, Агентство морской и береговой охраны пробовало ловить контрабандистов с помощью «Файркреста» и вернуло судно, не сказав даже спасибо. Разумеется, никакие контрабандисты не были схвачены. И сейчас впервые у «Файркреста» появилась возможность оправдать свое существование. При иных обстоятельствах дядя Артур испытал бы восторг. Боюсь, мой рассказ не вызовет у него радости.

Уникальность «Файркреста» заключалась в том, что при наличии двух гребных винтов, двух гребных валов и двух кожухов на двигатели, в действительности двигатель всего один, и он оборудован подводным выхлопным клапаном. Если же просто отсоединить муфту топливного насоса и отвинтить четыре болта с крышки (остальные болты – обманка), то можно снять головку дизельного правобортного двигателя вместе с топливным трубопроводом и форсунками. С помощью семидесятифутовой телескопической радиомачты, размещенной внутри алюминиевой фок-мачты, огромный светящийся передатчик, занимающий восемьдесят процентов места внутри кожуха правобортного двигателя, может при необходимости отправлять сигналы на Луну. Как правильно подметил Томас, у нас есть мощность и резерв. Но я не собирался посылать сигналы на Луну, мне нужно было лишь связаться с домом-офисом дяди Артура в Найтсбридже.

Остальные двадцать процентов внутри кожуха занимала всякая всячина, которую даже помощник комиссара в Скотленд-Ярде стал бы задумчиво и напряженно рассматривать. Сюда мы спрятали пакетики со взрывчаткой с аматолом, запальным патроном и химическим детонатором, с присосками и миниатюрным таймером, настраиваемым на диапазон от пяти секунд до пяти минут. Кроме того, большой ассортимент инструментов для домушников, связки отмычек, несколько новейших подслушивающих устройств, включая устройство, устанавливаемое в сигнальный пистолет Вери, несколько бутыльков с разными безобидными на вид таблетками, которыми можно усыпить ничего не подозревающего человека на несколько часов, а также четыре пистолета и ящик с боеприпасами. Если кто-нибудь задумает использовать все это добро в ходе одной операции, то провозится с ним довольно долго. Пистолеты были представлены двумя «люгерами» и двумя немецкими «лилипутами» калибром 4,25 мм. Последние считаются самыми миниатюрными и эффективными на рынке автоматических пистолетов. У «лилипута» несомненное преимущество: его можно спрятать где угодно, даже прикрепить его с помощью пружинного зажима к нижней части рукава, если вы, конечно, не покупаете себе костюмы на Карнаби-стрит.

Ханслетт взял один из «люгеров», проверил магазин и вышел. Нет, он не услышал крадущиеся шаги нежданных посетителей на верхней палубе. Он просто не хотел присутствовать во время моего разговора с дядей Артуром. И я не винил Ханслетта. На его месте я поступил бы так же.

Я вытянул два изолированных кабеля, подсоединил пружинные зубчатые металлические зажимы к клеммам аккумулятора, надел наушники, включил установку, нажал на выключатель вызова и стал ждать. Передатчик был предварительно настроен на необходимую частоту. А если какой-нибудь радиолюбитель захочет воспользоваться этой выделенной ОВЧ, то незамедлительно лишится своей лицензии.

Загорелась красная сигнальная лампочка приемника. Я покрутил ручку индикатора настройки, пока зеленые лучи не пересеклись в центре.

– Cтанция Эс-пи-эф-экс, – раздался голос. – Станция Эс-пи-эф-экс.

– Доброе утро. Это Каролина. Могу поговорить с руководителем?

– Подождите, пожалуйста.

Значит, дядя Артур спал. Он вообще не любитель ранних подъемов. Прошло три минуты, в наушниках снова появился звук.

– Доброе утро, Каролина. Это Аннабель.

– Доброе утро. Координаты четыре восемь один, два восемь один.

Вы не найдете эти координаты ни на одной карте Военно-геодезического управления Великобритании. Едва ли наберется дюжина карт, в которых они в принципе указаны. Само собой разумеется, у дяди Артура есть такая. Как и у меня.

Возникла пауза.

– Каролина, слушаю. Продолжайте.

– Сегодня днем я обнаружил пропавшее судно в четырех-пяти милях на северо-запад отсюда. И поднялся на его борт этой ночью.

– Ты что… Каролина?

– Поднялся на борт. Старый экипаж отправился домой. На судне орудует новый экипаж меньшего состава.

– Тебе удалось обнаружить Бетти и Дороти?

На наших радиотелефонах установлены шифраторы, что исключает четкое прослушивание разговоров. Несмотря на это, дядя Артур всегда настаивает на том, чтобы мы говорили загадками и использовали кодовые имена при упоминании всех сотрудников и его самого. Вместо фамилий применяются женские имена, причем начальная буква кодового имени должна совпадать с первой буквой настоящей фамилии. Раздражающий пунктик, но, увы, обязательный. Его кодовое имя – Аннабель, мое – Каролина, Бейкера – Бетти, Делмонта – Дороти, а Ханслетта – Харриет. Совсем как названия ураганов в Карибском море.

– Да, я их нашел. – Я глубоко вдохнул. – Они не вернутся домой, Аннабель.

– Они не вернутся домой, – повторил он на автомате; дядя Артур молчал так долго, что мне показалось, связь оборвалась, затем я услышал его безжизненный далекий голос: – Я тебя предупреждал, Каролина.

– Да, Аннабель, вы меня предупреждали.

– А судно?

– Ушло.

– Куда?

– Не знаю. Просто ушло. На север, я полагаю.

– На север, ты полагаешь. – Дядя Артур никогда не повышал голоса и сейчас говорил спокойно и безразлично, но то, что он нарушил собственное правило и стал говорить открыто, без кодировки, выдавало его яростный гнев. – Куда на север? В Исландию? В норвежский фьорд? Чтобы осуществить перегрузку краденого в неизвестной точке на территории миллиона квадратных миль между Атлантикой и Баренцевым морем? Ты просто взял и упустил судно. Столько времени, хлопот, планирования, расходов, и все напрасно! – (Мог бы и не упоминать о планировании, я и без этого помнил, что все спланировал сам.) – А еще Бетти и Дороти.

По его последним словам я понял, что дядя Артур взял себя в руки.

– Да, Аннабель, я упустил судно, – ответил я, чувствуя, как начинаю злиться. – Я еще не сказал худшего.

– Слушаю. – Когда я закончил рассказ, он произнес: – Понятно. Ты потерял судно. Ты потерял Бетти и Дороти. Вдобавок наши друзья раскрыли тебя, исчез элемент секретности, на который мы делали ставку, к тому же вся потенциальная польза от твоего участия сведена на нет. – (Пауза.) – Жду тебя в своем офисе сегодня вечером, в девять. Передай Харриет, что необходимо вернуть судно на базу.

– Да, сэр. – (К черту эту Аннабель!) – Я это предвидел, сэр. Я провалил задание и подвел вас, и вы снимаете меня с операции.

– Каролина, в девять сегодня вечером. Буду ждать.

– Вам придется ждать долго, Аннабель.

– И что это значит?

Будь дядя Артур обладателем низкого вкрадчивого голоса, способного на угрозы, эти слова прозвучали бы именно так. Но нет, он говорил ровно и монотонно, и такая манера говорить увесистее любого очень мелодичного театрального голоса, когда-либо доносившегося со сцены.

– К вашему сведению, сюда не летают самолеты, Аннабель. Почтовое судно придет только через четыре дня. Погода крайне неблагоприятная, и я не хочу рисковать нашим судном, несясь сломя голову на материк. Боюсь, я здесь застрял.

– Вы что, считаете меня идиотом, сэр? – сердито спросил дядя Артур. – Отправляйся на берег этим же утром. Поисково-спасательный вертолет заберет тебя в полдень. В девять вечера в моем офисе. И не заставляй меня ждать.

Значит, это конец. Но я все же попытаюсь в последний раз.

– Аннабель, можно попросить вас дать мне еще двадцать четыре часа?

– Не глупи и не трать мое время. До свидания.

– Прошу вас, сэр.

– Я был лучшего о тебе мнения. До свидания.

– До свидания. Вероятно, мы еще когда-нибудь встретимся. Хотя маловероятно. До свидания.

Я отключился, зажег сигарету и стал ждать. Вызов поступил через полминуты. Я подождал еще столько же и подключился. Я был очень спокоен. Жребий брошен, и мне теперь плевать.

– Каролина? Это ты, Каролина?

Могу поклясться, что слышал волнение в его голосе. Это нужно записать в книгу рекордов.

– Да, это я.

– Что ты сказал? В конце разговора.

– До свидания. Вы сказали: «До свидания». Я ответил: «До свидания».

– Не играй со мной, уважаемый! Ты сказал…

– Если вы хотите, чтобы я сел в вертолет, вам придется направить сюда охрану. Вооруженную охрану. Надеюсь, профессионалов своего дела. У меня с собой «люгер», и вам известно, что я хорошо стреляю. Если я убью кого-нибудь и предстану перед судом, вам придется стоять рядом со мной. Даже вы со всеми своими связями не сможете предъявить мне гражданский иск или уголовное обвинение, чтобы оправдать отправку вооруженных людей с целью схватить меня, невиновного человека. Кроме того, я на вас больше не работаю. В моем служебном договоре четко прописано, что я могу уволиться в любой момент, если активно не задействован в операции. Вы отстранили меня от дела и вызываете в Лондон. Мое заявление об увольнении будет на вашем столе, как только наладится почтовое сообщение. К вашему сведению, Бейкер и Делмонт были не вашими друзьями, а моими. С первых дней службы. Вы там сидите спокойно и сваливаете вину за их смерть на меня, когда вам прекрасно известно, что окончательное слово по любой операции остается за вами. Кроме того, вы мне преспокойно отказываете в последнем шансе свести счеты. Меня уже порядком тошнит от этой чертовой службы! До свидания.

– Погоди, Каролина. – В его голосе послышалась осторожная, можно даже сказать, успокаивающая нотка. – Не стоит рубить сплеча.

Я уверен, что никто прежде не разговаривал подобным образом с контр-адмиралом сэром Артуром Арнфорд-Джейсоном, но казалось, он не особенно расстроен. Хитрый, как лис, он обладал невероятно быстрым и проницательным умом, который проверял и отбрасывал вероятности со скоростью компьютера. Он старался понять, блефую я или нет, и если блефую, то насколько далеко он может зайти, чтобы я пошел на попятную. Наконец он тихо сказал:

– Полагаю, ты хочешь остаться там не для того, чтобы проливать слезы. У тебя что-то на уме.

– Да, сэр, именно так.

Мне самому жутко интересно, что же такого у меня на уме.

– Даю тебе двадцать четыре часа, Каролина.

– Сорок восемь.

– Сорок восемь. И затем ты возвращаешься в Лондон. Я могу на тебя положиться?

– Даю честное слово.

– И еще, Каролина.

– Сэр?

– Мне плевать, как ты себя вел по отношению ко мне, находясь там. Полагаю, подобного больше не повторится в будущем.

– Нет, сэр. Прошу прощения, сэр.

– Сорок восемь часов. Жду докладов от тебя в полдень и полночь.

Отбой. Дядя Артур отключился.

Я вышел на палубу, на небе занимался рассвет. Холодный проливной дождь взбивал вспененное море. «Файркрест» сильно натягивал якорную цепь и медленно качался на волнах по дуге сорок градусов, кренясь где-то посередине своего движения. Яхта так сильно дергала якорь, что я тревожно думал о том, как долго выдержит веревка, крепящая шлюпку, подвесной мотор и снаряжение для подводного плавания к цепи.

Ханслетта я нашел в небольшом укрытии за кают-компанией, где он прятался от дождя. Напарник взглянул на меня и спросил:

– Как думаешь, что это? – Он указал на бледное очертание «Шангри-ла». Судно оказывалось направленным то к нам в корму, то прямо за кормой, когда нас качало на волнах. Свет горел в носовой части надстройки, там, где находилась рулевая рубка.

– У кого-то бессонница, – сказал я. – Или они проверяют, тащит ли якорь по грунту. Как считаешь, это наши недавние гости набросились на радиоустановку «Шангри-ла» с помощью монтировки? Или, может, они не выключают освещение ночью?

– Свет включили всего десять минут назад. Смотри, а сейчас выключили. Забавно. Как все прошло с дядей?

– Плохо. Уволил меня, потом передумал. У нас сорок восемь часов.

– Сорок восемь? Что ты собираешься успеть сделать за это время?

– Бог его знает. Сперва нужно немного поспать. Тебе тоже. Гости сейчас не заявятся – слишком светло.

Проходя в кают-компанию, Ханслетт ни с того ни с сего сказал:

– Интересно, что ты думаешь о полицейском Макдональде? О том, что моложе.

– Не понимаю тебя.

– Ну, он угрюмый, понурый. Будто что-то на него давит.

– Может, он, как и я, не любит, когда его поднимают посреди ночи. Может, у него проблемы с подружкой, а если так, то скажу тебе, что личная жизнь констебля Макдональда волнует меня в самую последнюю очередь. Спокойной ночи.

Мне стоило тогда выслушать Ханслетта. Ради него же самого.

Глава 3

Вторник, 10:00–22:00

Сон для меня – такая же необходимость, как и для любого другого человека. Чтобы прийти в себя, мне потребовалось бы часов десять, возможно, и восьми часов было бы достаточно. Выспавшись, я, вероятно, не источал бы свет, оптимизм и жизнерадостность – того не позволяли обстоятельства, – но, по крайней мере, смог бы вновь функционировать, вернулись бы мои прежние реакции, а мозг, который, по нынешнему убеждению дяди Артура, совсем никуда не годится, работал бы по максимуму. К сожалению, мне не довелось поспать ни десяти часов, ни даже восьми. Ровно через три часа после отхода ко сну я пробудился. Под крики и громыхание, доносившиеся до меня с расстояния, похоже, не более двенадцати дюймов, могли безмятежно спать разве что глухие, обкуренные или мертвые.

– Эй, там, на «Файркресте»! Эй, там! – (Громкие стуки по борту судна.) – Можно подняться на борт? Эй, там! Эй, эй, эй!

Как человек, которого лишили сна, я, щедро сыпля проклятия на голову этого идиота-морехода, шатко поднялся с койки и чуть было не упал. Казалось, у меня осталась всего одна нога, и ко всему прочему ужасно болела шея. Мельком взглянув в зеркало, я получил внешнее подтверждение внутренней дряхлости. Изможденное, небритое лицо, неестественно бледное, и затуманенные воспаленные глаза с темными кругами. Я поспешил отвернуться. С утра могу примириться с чем угодно, но только не с подобным зрелищем.

Открыв дверь в коридор, я услышал храп Ханслетта. Вернулся к себе в каюту, надел халат и обмотался шарфом с узором пейсли. Человек с мощными легкими, к тому же любитель громко постучать, продолжал тарабанить по борту судна, и, если я не потороплюсь, он в любой момент даст команду «На абордаж!». Я кое-как навел порядок на голове и пошел на верхнюю палубу.

Было холодно, мокро и ветрено. Мир выглядел серым, мрачным и неприятным. Какого черта мне не дали поспать?! Дождь бил косыми струями, которые отскакивали на несколько дюймов от палуб, и еще больше баламутил и без того пенное море. Одинокий ветер скорбно проносился через такелаж, крутые волны высотой около трех футов затруднили бы движение и создали бы угрозу безопасности для яхтенного тендера средних размеров в подобную погоду.

Но для яхтенного тендера, находившегося рядом с нашим судном, погодные условия не представляли ни малейшей сложности, ни малейшей опасности. На первый взгляд этот тендер меньше «Файркреста», но все же достаточно большой, в носовой части имеется застекленная каюта и рулевая рубка, нашпигованная органами управления и приборами, которые не стыдно поставить на авиалайнер VC-10, в кормовой части – утопленный кокпит, где свободно может разместиться футбольная команда, собирающаяся принимать солнечные ванны. Я увидел трех членов экипажа в черных дождевиках и модных французских фуражках с черными ленточками сзади, двое из них стояли, ухватившись баграми за леер «Файркреста». Полдюжины больших надувных резиновых кранцев не позволяли плебейски окрашенному «Файркресту» тереться об идеально белоснежный тендер. Чтобы понять, что этот тендер с «Шангри-ла», не требовалось обозначения ни на носу этого судна, ни на фуражках экипажа.

У миделя стоял коренастый человек в белом кителе с медными пуговицами, отдаленно напоминающим военно-морскую форму, и с зонтом-тростью. Такому зонту позавидовал бы сам святой Иосиф. Незнакомец перестал колотить по борту «Файркреста» и злобно посмотрел на меня:

– Ба! – (Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь выдыхал слово, по крайней мере, звучало это так.) – Наконец появились! Кажется, вы совсем не торопились? Я тут промок до нитки! – Следы от дождевых капель виднелись на белом сирсакере. – Можно подняться на борт?

Не дожидаясь разрешения, он с удивительным проворством для человека подобной конституции перемахнул через борт и прошмыгнул в рулевую рубку «Файркреста» прямо передо мной. На мой взгляд, поступок довольно эгоистичный, учитывая, что у него был зонт, а я стоял на палубе в одном легком халате. Я проследовал за ним и закрыл дверь.

Посетитель был невысокий, крепкого телосложения, лет пятидесяти пяти, я бы сказал. У него очень загорелое мордастое лицо, коротко подстриженные стального цвета волосы, хохлатые брови такого же цвета, длинный прямой нос и тонкий рот, будто закрытый на молнию. Любителям такого типажа незнакомец придется по вкусу. Незваный гость оглядел меня темными глазами с головы до ног. Если его и впечатлило увиденное, то он сделал героическое усилие, чтобы сдержать свое восхищение.

– Прошу прощения за задержку, – извинился я. – Не удалось толком поспать сегодня. Посреди ночи заявились таможенники, и я долго не мог заснуть после их визита.

Всегда говорите правду, особенно когда она может вылезти наружу, как и было в данной ситуации. В таком случае вы прослывете человеком решительно честным.

– Таможенники? – произнес он, будто собирался сказать «тьфу», или «чушь», или еще что-нибудь подобное, затем передумал и вскинул на меня глаза. – До чего же назойливый народ! Еще и посреди ночи. Не стоило пускать их на борт. Выпроводили бы этих приставал. До чего же невыносимо! Какого черта они хотели?

Он определенно создавал впечатление человека, у которого в прошлом были неприятности с таможней.

– Они искали украденные химикаты. Это произошло где-то в Эйршире. Но они ошиблись судном.

– Идиоты! – Этим выражением посетитель закрыл тему со злосчастными таможенниками и протянул маленькую руку. – Скурас. Сэр Энтони Скурас.

– Петерсен.

Он пожал мне руку, я сморщился, но не от хватки, а от боли, вызванной огромным количеством колец с драгоценными камнями. Странно, что колец не было на больших пальцах. Я посмотрел на него с новым интересом:

– Сэр Энтони Скурас. Конечно, я слышал о вас.

– Думаю, ничего хорошего. Газетчики меня не сильно жалуют, потому что я их презираю. Они называют меня киприотом, который бессердечно сколотил миллионы на морских перевозках. И это правда. Греческое правительство попросило меня покинуть Афины. И это правда. Я получил британское гражданство и купил рыцарский титул. Тоже абсолютная правда. Занимаюсь благотворительностью и выполняю работы на общественных началах. Деньги могут купить все. Теперь целюсь на титул баронета, но рынок пока не радует. Ожидаю падения цен. Можно воспользоваться вашим радиопередатчиком? Вижу, у вас он имеется.

– Что-что? – Неожиданная смена темы сбила меня с толку, чему я не удивился – в моем-то состоянии.

– Я про радиопередатчик, парень! Вы новости слушаете? Пентагон отменил все главные оборонные проекты. Цены на сталь обваливаются. Мне нужно срочно связаться со своим брокером в Нью-Йорке!

– Извините. Конечно, можете воспользоваться нашим радиотелефоном, но что сталось с вашим? Конечно…

– Не работает. – Его губы сомкнулись еще больше, и произошло неизбежное: рот попросту исчез. – Это срочно, мистер Петерсен.

– Да, конечно. Сможете сами разобраться?

Энтони Скурас натянуто улыбнулся, вероятно, улыбаться он умеет только так. Принимая во внимание аппаратуру, которой сэр Энтони располагал на «Шангри-ла», мой вопрос о том, справится ли он с передатчиком, звучал, как вопрос капитану трансатлантического самолета: сможет ли тот управлять бипланом «Тайгер мот»?

– Думаю, справлюсь, мистер Петерсен.

– Позовите меня, когда закончите. Я буду в кают-компании.

Конечно, он позовет меня еще до того, как закончит разговор, даже до того, как начнет его. Но я не мог сказать ему об этом заранее – уж слишком быстро разлетаются новости. Я пошел в кают-компанию, подумал о том, что неплохо бы побриться, но отказался от этой затеи. Скурас появился практически следом.

Очень мрачный, он возник в дверях кают-компании спустя минуту.

– Ваш радиопередатчик не работает, мистер Петерсен.

– Со старыми аппаратами сложно ладить, – тактично сказал я. – Может, если я попробую…

– Говорю же, он не работает. Уверяю вас.

– Чертовски странно! Он работал…

– Может, вы тогда попробуете?

Конечно, я попробовал. Ничего не вышло. Я покрутил все, что можно. Ничего.

– Вероятно, сбой питания, – предположил я. – Я проверю.

– Можете, пожалуйста, снять лицевую панель?

Я уставился на него в замешательстве и, подождав немного, придал лицу выражение задумчивости:

– Сэр Энтони, что вы знаете такого, чего не знаю я?

– Увидите.

Конечно, я увидел, когда снял крышку, и затем, поочередно отобразив на лице ужас, скептицизм и негодование, плотно сжал губы.

– Вы знали, – наконец произнес я. – Но откуда?

– Разве это не очевидно?

– Ваш передатчик, – медленно сказал я. – Он не работает неспроста. В полночь к вам наведались наши гости.

– Они были и на «Орионе». – Рот Скураса снова исчез. – Это большой синий кеч недалеко отсюда. Единственное судно в гавани, помимо наших, на котором есть радиопередатчик. Разбит вдребезги. Я как раз возвращаюсь с «Ориона».

– Разбит вдребезги? И их тоже? Но кому, во имя всех святых… Вероятно, это сделал какой-то сумасшедший.

– Да? Думаете, это был сумасшедший? Я кое-что понимаю в этих делах. Моя первая жена… – Он неожиданно замолчал, тряхнул головой и медленно продолжил: – Психически нездоровые люди нерациональны, беспорядочны, бесцельны, их поведение бессмысленное. Может показаться, что крушение передатчиков – абсолютно иррациональный акт, но это не так. Здесь есть метод и цель. Радиопередатчики вывели из строя не случайно. Тому есть причина. Сначала я подумал, что их цель – не дать мне связаться с материком. Но это маловероятно. Никто не выиграет от того, что я на время буду отрезан от внешнего мира, да и я ничего не потеряю.

– Но вы же говорили о Нью-йоркской фондовой бирже.

– Пустяки, – надменно ответил он.

– Никто не любит терять деньги. Вряд ли кому-нибудь понравится лишиться нескольких миллионов.

– Нет, мистер Петерсен, не я их цель. У нас есть некие А и Б. А считает необходимым оставаться на связи с материком. Б думает иначе и предпринимает шаги. Что-то чертовски забавное происходит в Торбее. И что-то колоссальное. У меня чутье на такие вещи.

Энтони Скурас не дурак, на свете вообще мало дураков-мультимиллионеров. Вряд ли я сформулировал бы это лучше.

– Вы доложили об этом полиции? – спросил я.

– Собираюсь. Сперва сделаю пару звонков. – Глаза неожиданно стали мрачными и холодными. – Если наш друг не разгромил две телефонные будки на главной улице.

– Нет, он поступил намного лучше. Он оборвал линии связи с материком. Где-то в проливе. Никто не знает, где именно.

Скурас уставился на меня, повернулся, чтобы уйти, снова обратился ко мне с ничего не выражающим лицом и таким же отсутствующим тоном:

– Откуда вы знаете?

– Полиция сообщила. Прошлой ночью к нам вместе с таможенниками наведались полицейские.

– Полиция? Это чертовски странно! Что здесь делала полиция? – Он замолчал и посмотрел на меня холодными оценивающими глазами. – Хочу задать вам личный вопрос, мистер Петерсен. Не сочтите за дерзость. Вопрос для внесения ясности. Чем вы здесь занимаетесь? Без обид.

– Конечно. Мы с другом – морские биологи, находимся здесь по работе. Судно принадлежит Министерству сельского хозяйства и рыболовства. – Я улыбнулся. – У нас безупречные рекомендации, сэр Энтони.

– Морская биология, да? Мое хобби, можно сказать. Я дилетант, конечно. Как-нибудь пообщаемся на эту тему. – Он говорил рассеянно, явно думая о другом. – Можете описать полицейского, мистер Петерсен? – Я описал, и мой собеседник кивнул. – Да, это он. Странно, очень странно. Я переговорю об этом с Арчи.

– Арчи?

– Я про сержанта Макдональда. Это мой пятый сезон в Торбее. Юг Франции и Эгейское море не идут ни в какое сравнение с этими водами. Я довольно хорошо знаю местных. А он был один?

– Нет. С молодым констеблем. Сержант сказал, что это его сын. Такой меланхоличный парень.

– Питер Макдональд. Поверьте мне, у него есть причина для меланхолии, мистер Петерсен. Двое младших братьев, близнецы шестнадцати лет, погибли несколько месяцев назад. В школе Инвернесса, просто исчезли во время снежной метели в Кернгормсе. Отец более крутого нрава, старается не показывать своего горя. Огромная трагедия. Я знал обоих. Хорошие были ребята. – Последовал мой учтивый комментарий, но Скурас не слушал. – Мне пора, мистер Петерсен. Нужно передать это чертовски странное дело в руки Макдональда. Хотя, вероятно, он не сильно поможет. А затем я отправлюсь в небольшое плавание.

Сквозь иллюминаторы рулевой рубки я посмотрел на темные облака, на покрытое белыми барашками море и на хлещущий дождь.

– Хороший денек вы выбрали для прогулки.

– Чем хуже, тем лучше. Я не бравирую. Конечно, как любому нормальному человеку, мне нравится спокойное море. Но дело в том, что я установил новые успокоители качки в Клайде – мы вернулись всего два дня назад, – и сегодня, кажется, хороший день, чтобы их опробовать. – Он неожиданно улыбнулся и протянул руку. – Простите за вторжение. Отнял у вас очень много времени. Полагаю, довольно бесцеремонно с моей стороны. Некоторые говорят, что я нетактичный. Могу я пригласить вас с коллегой на свою яхту сегодня вечером – пропустим по стаканчику? Мы, как правило, рано едим в море. Как насчет восьми часов? Я отправлю за вами тендер.

Значит, приглашения на обед мы не удостоились, хотя я бы с радостью согласился. Мне порядком надоела чертова консервированная фасоль Ханслетта. С другой стороны, одно только предложение выпить вызвало бы завистливый скрежет зубов у представителей благороднейших домов страны. Ни для кого не секрет, что для самой голубой крови в Англии – от королевской семьи и ниже – приглашение на частный остров Скураса на побережье Албании сродни присуждению светского статуса всех времен. Скурас не стал дожидаться ответа, казалось, он на него и не рассчитывал. Я не винил его. Вероятно, много лет назад Скурас открыл непреложный закон человеческой натуры, согласно которому никто ни разу не отклонил его предложение.

– Вы явились сюда, чтобы рассказать мне о своем сломанном передатчике и спросить, что, черт побери, я собираюсь делать?! – устало произнес сержант Макдональд. – Ну, мистер Петерсен, мне уже все известно. Сэр Энтони Скурас был здесь полчаса назад и очень много чего рассказал. Как и мистер Кэмпбелл, владелец «Ориона», который только что ушел. Он тоже многое поведал.

– Не переживайте, сержант. Я человек немногословный. – Надеюсь, он заметил почтение в улыбке, с которой я на него взглянул. – Если не считать случаев, когда полицейские и таможенники вытаскивают меня из кровати посреди ночи. Полагаю, наши друзья отбыли?

– Сразу же, как оказались на берегу. Таможенники – те еще занозы. – Сержант выглядел так, что и ему не помешало бы вздремнуть несколько часов. – Честно говоря, мистер Петерсен, я не имею ни малейшего понятия, как быть с поломанными радиопередатчиками. С чего вообще, да и кому пришло в голову подобное безумие?

– У меня к вам те же вопросы.

– Я, конечно, могу прийти к вам на борт, – медленно сказал Макдональд. – Взять записную книжку, осмотреться, может, даже найду кое-какие зацепки. Но я не знаю, что искать. Будь у меня знания о дактилоскопии, анализе и микроскопии, то, вероятно, обнаружил бы что-нибудь. Но я далек от всего этого. Я простой полицейский с острова, а не представитель уголовного розыска. Случившееся находится в юрисдикции Департамента уголовного розыска, поэтому необходимо связаться с Глазго. Сомневаюсь, что они отправят сюда детективов из-за пары разбитых радиопередатчиков.

– Но старик Скурас высоко летает.

– Простите?

– Говорю, он человек влиятельный. Если Скурас задумает что-то, то я чертовски уверен, что он этого добьется. При определенных обстоятельствах он действительно может оказаться довольно неприятным.

– Это самый добрый человек, когда-либо ходивший в здешних водах, – тепло отозвался о Скурасе полицейский; при желании суровое загорелое лицо Макдональда стало бы непроницаемым, но в эту минуту было видно, что он искренен. – Вероятно, у нас с ним разное мировоззрение. Вероятно, он жесткий, даже жестокий бизнесмен. Вероятно, как говорят газеты, его личная жизнь далека от идеальной. Все это меня не касается. Но если вы, мистер Петерсен, захотите отыскать в Торбее человека, который скажет что-нибудь плохое о Скурасе, вам придется потрудиться.

– Вы неправильно меня поняли, сержант, – мягко сказал я. – Я даже не знаю его.

– А мы знаем. Видите? – Сквозь боковое окно полицейского участка он указал на большое деревянное здание, построенное в шведском стиле и расположенное за пирсом. – Наша новая сельская администрация, хотя называют ее городской. Это подарок сэра Энтони. Видите те шесть маленьких коттеджей на холме? Это для стариков. Тоже подарок сэра Энтони. Полностью построены на его деньги. Спросите, кто организует школьные поездки на игры в Обане? Сэр Энтони на «Шангри-ла». Он участвует во всех благотворительных акциях. Сейчас планирует построить верфь, чтобы создать рабочие места для молодежи Торбея. Тут не так много работы, с тех пор как рыболовные суда прекратили здесь промышлять.

– Да, Скурас – молодец, – ответил я. – Заботится о местных, как о родных. Повезло Торбею. Вот бы он и мне купил новый радиопередатчик.

– Буду держать ухо востро и глядеть в оба, мистер Петерсен. Больше ничем помочь не могу. Дам вам знать, если что-нибудь обнаружится.

Я поблагодарил его и ушел. Мне не сильно хотелось идти в полицейский участок, но выглядело бы чертовски странно, если бы я не добавил свой голос в общий хор жалоб по поводу радиопередатчиков.

Да, идея оказалась хорошей.

Связь с Лондоном в полдень не порадовала, и не потому, что она всегда лучше с наступлением темноты. Дело в том, что я не мог использовать для этой цели телескопическую радиомачту, тем не менее я кое-как наладил сообщение, и голос дяди Артура звучал живо, четко и практично.

– Итак, Каролина, мы нашли наших пропавших друзей, – сказал он.

– Сколько их? – осторожно спросил я.

Размытые формулировки дяди Артура звучат четко только в его голове.

– Двадцать пять. – (Это прежняя команда «Нантсвилла» в полном составе.) – Двое из них сильно ранены, но их жизни ничего не угрожает.

Значит, это те следы крови, которые я обнаружил в каютах капитана и механиков.

– Где? – спросил я.

Он назвал координаты на карте. К северу от Уэксфорда. «Нантсвилл» вышел из Бристоля, проследовал всего несколько часов и попал в неприятности.

– Точно такая же схема, как и в предыдущих случаях, – сказал дядя Артур. – Экипаж продержали на заброшенной ферме пару дней. О них хорошо заботились: вдоволь еды и питья, много одеял, чтобы не мерзли. В одно прекрасное утро они обнаружили, что охранников нет.

– А схема захвата нашего друга иная?

Я чуть было не произнес «Нантсвилл», дяде Артуру это точно не понравилось бы.

– Как обычно. Нам стоит отдать должное их изобретательности, Каролина. После того как они тайком посадили своих людей на борт в порту, после схемы с терпящим крушение рыболовным судном, после полицейского катера и после яхты, на которой был человек с приступом аппендицита, мне казалось, они начнут повторяться. Но на этот раз пираты кое-что поменяли. Вероятно, потому, что впервые похищали судно в темное время суток. Прямо по курсу «Нантсвилла» оказалось несколько плотов Карли с десятью выжившими на борту. Кругом нефтяные пятна. Потерпевшие крушение подавали слабый сигнал, который едва заметен на расстоянии больше мили, вероятно, все так и было задумано. Остальное ты знаешь.

– Да, Аннабель.

Последующий сценарий я знал, так как он никогда не менялся. Неблагодарные люди, спасенные с тонущего судна, выхватывали пистолеты, связывали членов экипажа и надевали им на головы черные муслиновые мешки, чтобы те не могли опознать судно, на которое их погружали спустя час, после чего высаживали на пустынном берегу в темное время суток. Затем пленникам предстоял очень долгий путь до заброшенного фермерского дома, служившего тюрьмой. Заброшенный фермерский дом был неизменной постоянной. И все всегда происходило в Ирландии. Три раза пленников находили на севере и дважды на юге. Тем временем призовая команда отправлялась на похищенном судне в одном лишь Богу известном направлении. Сообщение об исчезновении пиратского судна поступало лишь тогда, когда изначальный экипаж, освобожденный спустя два-три дня после комфортного заточения, появлялся в каком-нибудь отдаленном месте и начинал лихорадочно искать ближайший телефон.

– А что с Бетти и Дороти? – произнес я. – Находились ли они в безопасном убежище во время схода экипажа?

– Полагаю, что так. Я не знаю. Мы все еще получаем детали по этому делу. Я прекрасно понимаю врачей, которые не позволяют никому видеться с капитаном.

Только капитан знал, что Бейкер и Делмонт находятся на судне.

– Сорок один час, Каролина. Что тебе удалось узнать?

В течение секунды я раздраженно пытался понять, о чем говорит дядя Артур. Затем вспомнил. Он дал мне сорок восемь часов. Семь прошло.

– Я поспал три часа. – (Дядя Артур посчитает это пустой тратой времени, ведь он полагает, что его сотрудникам не требуется сон.) – Сходил в полицейский участок. И поговорил с богатым яхтсменом, чья яхта стоит рядом с нашим судном. Сегодня вечером нанесем ему дружеский визит.

Возникла пауза.

– Вы что сделаете этим вечером, Каролина?

– Нанесем ему визит. Нас с Харриет пригласили выпить.

На этот раз пауза заметно дольше. Затем дядя Артур произнес:

– У тебя сорок один час, Каролина.

– Да, Аннабель.

– Положим, ты не лишился здравого смысла.

– Сомневаюсь, что все с этим согласятся, но мне кажется, со мной порядок.

– И ты вряд ли опустил руки. Нет, тут что-то другое. Ты чересчур упрямый и… и…

– Тупой?

– Кто этот яхтсмен?

Я все изложил дяде Артуру. Это заняло много времени, отчасти потому, что мне пришлось произносить имена в соответствии с его дурацкой кодовой книгой, а отчасти потому, что я досконально передал информацию, которой поделился Скурас, и все, что сержант Макдональд рассказал о самом Скурасе. Выслушав меня, дядя Артур заговорил очень аккуратно, выбирая слова, и, поскольку он меня не видел, я позволил себе цинично ухмыльнуться. Даже членам Кабинета министров сложно оказаться на званом обеде Скураса, в то время как постоянные заместители министров, те, кто на самом деле обладает властью, фактически имели за его столом кольца для салфеток с их инициалами. Заместители министров были проклятием жизни дяди Артура.

– Будь предельно осторожен сегодня вечером, Каролина.

– Бетти и Дороти больше не вернутся, Аннабель. Кто-то должен за это заплатить. Я очень этого хочу. Вы тоже этого хотите. Мы все этого хотим.

– Но это просто невероятно, чтобы человек его положения, с его уровнем благосостояния…

– Прошу прощения, Аннабель. Я не понимаю вас.

– Чтобы такой человек. Черт возьми, Каролина, я хорошо его знаю! Мы видимся на приемах. Обращаемся друг к другу по имени. И его нынешнюю жену я знаю лучше, чем его самого. Она бывшая актриса. Он известный филантроп. Он живет здесь уже в течение пяти лет. Неужели человек такого полета, миллионер, тратит столько времени и денег, чтобы просто выстроить фасад…

– Скурас? – с сомнением и недоверчиво произнес я на кодовом языке, будто меня только осенило, о чем говорит дядя Артур. – Я и словом не обмолвился, что подозреваю его, Аннабель. У меня нет на это причин.

– А! – Очень сложно выразить искреннюю радость, глубокое удовлетворение и облегчение в одном слоге, но у дяди Артура это легко вышло. – Зачем вам тогда идти туда?

Если бы нас кто-нибудь подслушивал, то уловил бы нотку болезненной ревности в голосе дяди Артура и оказался бы прав. У дяди Артура всего один недостаток: он невероятный социальный сноб.

– Хочу побывать на его яхте. Посмотреть на сломанный передатчик.

– Зачем?

– Предчувствие, скажу так, Аннабель. И ничего более.

Дядя Артур делал сегодня необычно долгие паузы, затем произнес:

– Предчувствие? Ты серьезно? Утром ты говорил, что напал на след.

– Здесь что-то иное. Прошу вас связаться с головным офисом Почтово-сберегательного банка в Шотландии. После этого найдите архивы шотландских газет. Я предлагаю «Глазго геральд», «Скотиш дейли экспресс» и особенно еженедельную газету Западного высокогорья «Обан таймс».

– А! – (На этот раз в голосе только удовлетворение.) – Это уже ближе к делу, Каролина. Что именно искать и зачем?

Снова долго и нудно на кодовом языке я все разъяснил дяде Артуру. Он меня выслушал и сказал:

– Мои подчиненные займутся этим незамедлительно. К полуночи у тебя будет вся нужная информация.

– Тогда будет уже ни к чему, Аннабель. Полночь – слишком поздно и уже бесполезно.

– Не проси невозможного, Каролина. – Он что-то буркнул себе под нос, потом обратился ко мне: – Я пущу в ход все свои связи, Каролина. В девять часов.

– В четыре, Аннабель.

– Сегодня в четыре? – Дядя Артур прямо душу из меня выматывал этим своим недоверием. – Четыре часа на все про все? Ты действительно лишился здравого смысла.

– За десять минут вы сможете задействовать десять человек. За двадцать минут – двадцать. Перед вами открываются все двери, сэр Артур, не так ли? Уж тем более двери помощника комиссара полиции. Профессионалы не убивают ради удовольствия. Они убивают по необходимости, чтобы выиграть время. Каждый час отсрочки только сыграет на руку нашим друзьям. Надо помнить: если что-то важно для них, то для нас и подавно. Или, Аннабель, вы думаете, мы имеем дело с любителями?

– Позвони мне в четыре, – сказал он строго. – Посмотрим, что смогу накопать. Какой твой следующий шаг, Каролина?

– Собираюсь пойти в каюту, – ответил я. – Хочу немного поспать.

– Ну правильно, чем же еще заняться? Ты же только что сказал, что время имеет первостепенное значение. И не стоит тратить его попусту, Каролина.

Сказал он это очень резко и отключился. Если дядя Артур не страдает от бессонницы, то сможет выспаться предстоящей ночью. Мне же на это рассчитывать не стоило. Конечно, я не был ни в чем уверен, просто у меня предчувствие, довольно серьезное – такое, что не спрятать за небоскребом Эмпайр-стейт-билдинг. Такое же предчувствие у меня было и относительно «Шангри-ла».

Я едва услышал будильник, когда тот прозвенел без десяти четыре. Чувствовал себя еще хуже, чем до отхода ко сну, когда после скудного ланча, состоявшего из консервированной солонины и растворимого пюре, рухнул в своей каюте. Будь у старика Скураса хотя бы капля человеческого приличия, он бы пригласил нас на обед. Да, я не просто старею, я чувствую себя настоящим стариком. Я целую вечность работаю на дядю Артура. Зарплата хорошая, чего не скажешь о графике и условиях работы. Они кошмарные. Держу пари, дядя Артур не видел банки консервированной солонины с окончания Второй мировой войны. К тому же постоянное беспокойство, главным образом из-за того, сколько я проживу, также сказывается на мне не лучшим образом.

Мы с Ханслеттом одновременно вышли из своих кают. Выглядит он таким же стариком, как и я. Если нашим боссам приходится полагаться на парочку развалин вроде нас, подумал я мрачно, то подрастающее поколение представляет собой нечто довольно плачевное.

Проходя через кают-компанию, я сердился на всех тех людей, которые радужно описывали Западные острова в целом и Торбей в частности, говоря, что это рай для яхтсменов, равного которому нет в Европе. Бьюсь об заклад, что эти писаки ни разу здесь не бывали. Они живут на Флит-стрит и никогда ее не покидают по возможности. Невежественные люди, написавшие рекламные и туристические проспекты, считают, что район Кингс-Кросс в Лондоне – северная граница нашей цивилизации. Ну, если подумать, может, они и не такие уж невежды, раз живут южнее Кингс-Кросс.

Итак, четыре часа пополудни, осенний день, хотя больше смахивает на осеннюю ночь. Солнцу предстояло проделать долгий путь, прежде чем закатиться, оно все еще могло пробиться сквозь клубящиеся массы тяжелых темных облаков, спешивших уйти на восток к иссиня-черному горизонту за Торбеем. Косая стена дождя, которая вспенивала воду в заливе, ухудшала и без того плохую видимость до четырехсот ярдов. Деревня, находившаяся в полумиле и окутанная темной тенью крутых сосновых холмов, исчезла из виду, будто никогда и не существовала. К северо-западу я видел ходовые огни судна, огибающего мыс. Это Скурас возвращался после испытания успокоителей качки. Там, в сверкающем камбузе «Шангри-ла», шеф-повар готовит роскошный обед, на который нас не пригласили. Я попытался выбросить мысли о еде из головы, но не смог, поэтому задвинул их как можно дальше и последовал за Ханслеттом в машинное отделение.

Ханслетт взял запасные наушники и сел на корточки рядом со мной, положив записную книжку на колени. Он большой профессионал в целом и в стенографии в частности. Я надеялся, что дядя Артур расскажет нам что-нибудь, что оправдает присутствие Ханслетта. Так оно и оказалось.

– Принимай мои поздравления, Каролина, – сказал дядя Артур без вступления. – Ты действительно напал на какой-то след.

И если сухой монотонный голос может звучать с ноткой тепла, то у дяди Артура это получилось. Голос босса был даже дружелюбный. Вероятно, связь чудит, но хотя бы разговор начался не с криков.

– Мы нашли сберегательные книжки в Почтово-сберегательном банке. – Он выпалил номера книжек, информацию по датам и количеству депозитов – все то, что меня совершенно не интересовало, затем сказал: – Последние депозиты датируются двадцать седьмым декабря. Десять фунтов стерлингов на каждом. Текущий баланс составляет семьдесят восемь фунтов четырнадцать шиллингов шесть пенсов. Одинаковая сумма на обоих депозитах. И эти счета не закрыты. – Дядя Артур сделал паузу, чтобы я поздравил его с успешно проделанной работой, и я, конечно, не преминул это сделать, затем он продолжил: – Это еще ничего, Каролина. Слушай дальше. Касательно твоих запросов по странным происшествиям, смертям и исчезновениям на западном побережье Инвернессшира и Аргайла, да и вообще по всем инцидентам, случившимся с тамошними жителями. Нам очень повезло, Каролина, в самом деле. Боже, почему мы не подумали об этом прежде? Есть карандаш под рукой?

– У Харриет.

– Итак. Этот сезон – самый злополучный для моряков на западе Шотландии за многие годы. Но сперва назову одно прошлогоднее происшествие. «Пинто» – хорошо оборудованный прогулочный катер длиной сорок пять футов. Он вышел из Кайл-оф-Лохалша в направлении Обана в восемь утра четвертого сентября и должен был прибыть в полдень того же числа. Но этого так и не случилось. Катер бесследно исчез.

– Какая стояла погода в тот день, Аннабель?

– Так и знал, Каролина, что ты меня спросишь. – Сочетание скромности и самодовольства в дяде Артуре временами действует на нервы. – Я связался с метеорологической службой. У них сохранилась отметка: переменный ветер силой один балл. Мертвый штиль, безоблачное небо. Теперь по нынешнему году. Шестого и двадцать шестого апреля. «Ивнинг стар» и «Дженни Роуз». Это два рыболовных судна восточного побережья. Одно – из Баки, второе – из Фрейзербурга.

– Но оба базируются на западном побережье?

– Прошу тебя не красть мои лавры, – пожаловался дядя Артур. – Оба базировались в Обане. Это омароловные суда. Первое судно «Ивнинг стар» село на мель у острова Айлей. «Дженни Роуз» исчезло бесследно. Оба экипажа также бесследно исчезли. Затем новое происшествие семнадцатого мая. На этот раз известная гоночная яхта «Кап Гри-Не», которая, несмотря на свое название, построена в Англии и ходит под английским флагом. Очень опытный капитан, штурман и экипаж. Они уже длительное время, к тому же успешно, участвуют в гонках Королевского океанского яхт-клуба. Представь, какой это уровень. Так вот, яхта вышла из Лондондерри в хорошую погоду, взяв курс на север Шотландии. Исчезла. Найдена спустя почти месяц. Ее обломки выбросило на остров Скай.

– А экипаж?

– Разве ответ не очевиден? Бесследно исчез. И последнее происшествие спустя всего несколько недель, восьмого августа. Муж, жена, двое детей-подростков – сын и дочь – отправились на переоборудованном спасательном катере «Кингфишер». Мужчина – очень толковый моряк, занимающийся мореходством много лет. Но никогда не отправлялся в ночное плавание, поэтому выбрал спокойную погоду для вечерней морской прогулки. Исчез и катер, и люди на нем.

– Откуда он вышел?

– Из Торбея.

Это единственное слово, которое порадовало его за день. И меня тоже. Я спросил:

– Вы все еще считаете, что «Нантсвилл» отправился в Исландию или на какой-то отдаленный фьорд на севере Норвегии?

– Никогда так не считал.

Внезапно стрелка барометра человечности дяди Артура метнулась обратно с дружелюбной отметки к нормальной, где нормальное – нечто среднее между холодным отношением и ледяным.

– Ты обратил внимание на даты?

– Конечно, Аннабель.

Рыболовное судно «Ивнинг стар» из Баки найдено у берегов Айлея спустя три дня после исчезновения «Холмвуда» на южном побережье Ирландии. «Дженни Роуз» исчезла ровно три дня спустя после таинственного исчезновения «Антары» в проливе Святого Георга. Гоночная яхта «Кап Гри-Не», оказавшаяся на острове Скай, исчезла в тот же день, что и теплоход «Хедли пайонир», пропавший где-то в Северной Ирландии. И переоборудованный катер Кингфишер» исчез бесследно всего через два дня после того, как «Харрикен спрей» вышел из Клайда, и тоже никогда не был найден. Совпадения, конечно, случаются, но я ставлю людей, отрицающих существование совпадений, в один ряд с такими гениями, как президент ЮАР, который в двадцатом веке упрямо заявлял, что Земля плоская и что неосторожный шаг за ее край приведет к плачевному непоправимому исходу. Как же это нелепо! Вероятность таких удивительных совпадений дат можно рассчитать с астрономической точностью. Бесследное исчезновение экипажей четырех небольших судов, происшедшее в ограниченной зоне, можно рассматривать как последний гвоздь в крышку гроба совпадений. Всеми этими соображениями я поделился с дядей Артуром.

– Давай не будем мусолить то, что и так очевидно, Каролина, – холодно оборвал он меня, что было довольно невежливо с его стороны, ведь четыре часа назад именно я озвучил мысль, которая не приходила ему в голову. – Вопрос в том, что делать. Территория от Айлея до Ская большая. Что нам делать дальше?

– Вы можете привлечь телевидение и радио?

Возникла пауза.

– Что у тебя на уме, Каролина? – спросил дядя Артур очень угрожающим тоном.

– Необходимо включить одну новость в новостной блок.

– Так… – (Пауза на этот раз длится еще дольше.) – Подобное ежедневно практиковалось во время войны. Мне кажется, один или два раза было и после ее окончания. Конечно, я не могу заставить обе телекомпании – Би-би-си и Ай-ти-эй – это сделать, очень уж они несговорчивы.

Недовольный тон дяди показал его мнение о твердолобых реакционерах, которые не терпели вмешательств в свою работу. Мне показалось это странным, ведь дядя – сам непревзойденный специалист по такого рода вмешательствам.

– Если я смогу их убедить, что новость не имеет никакого отношения к политике и что это необходимо в интересах нации, то шансы есть. Что именно тебе нужно?

– Необходимо сообщить новость, что получен сигнал бедствия от тонущей яхты где-то к северу от Ская. Точное положение судна неизвестно. Сигналы прекратились, ожидается худшее, поисковые операции с воздуха начнутся первым делом завтра засветло. И все.

– Может, у меня и получится. Зачем тебе это, Каролина?

– Хочу осмотреться. Мне нужен повод осмотреться, не вызывая подозрений.

– Собираешься отправиться на поиски на «Файркресте» и соваться туда, куда не надо?

– Мы, конечно, с Харриет не идеальные, Аннабель, но явно не сумасшедшие. Я бы не отправился на этом тазике без благоприятного прогноза погоды даже по озеру Серпентайн. У нас тут ветер силой семь баллов. И уйдет целая вечность, если отправиться туда морем. Вот что я думаю. На самой восточной оконечности острова Торбей, примерно в пяти милях от деревни, есть небольшая заброшенная песчаная бухта, полукруглой формы и хорошо защищенная крутыми утесами и соснами. Можете ли вы организовать вертолет большой дальности точно на рассвете?

– А теперь ты полагаешь, что я сумасшедший? – холодно поинтересовался дядя Артур, которого, видимо, сильно задело упоминание о мореходных качествах «Файркреста», его детища. – Думаешь, стоит мне щелкнуть пальцами и – алле-гоп! – вертолет появится там на рассвете?

– Но у нас еще четырнадцать часов, Аннабель. В пять утра вы были готовы щелкнуть пальцами и организовать вертолет к полудню. То есть всего за семь часов, что составляет ровно половину того времени, которым мы сейчас располагаем. Но ведь то было ради важного дела. Вы собирались вернуть меня в Лондон, накричать на меня как следует, а затем уволить.

– Позвони мне в полночь, Каролина. Очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.

– Да, сэр, – ответил я и отключился.

Вообще это не означало: «Да, сэр, я знаю, что делаю». На самом деле это означало: «Да, сэр, я тоже надеюсь, что знаю, что делаю».

Если ковер в кают-компании «Шангри-ла» стоил хотя бы на пенни меньше пяти тысяч фунтов стерлингов, то старик Скурас, вероятно, купил его подержанным. Размером двадцать на тридцать, ковер переливался яркими цветами: бронзовым, красновато-коричневым и золотым, но в основном золотым – и напоминал поле созревшей кукурузы. Иллюзия усиливалась и толщиной ворса ковра, который затруднял движение. Приходилось продираться сквозь эту чертову штуку. Никогда в жизни не видел ничего подобного, если не считать занавесей, закрывавших две трети переборки. Ковер на фоне занавесей выглядел дешевкой. То ли персидские, то ли афганские, с тяжелым блестящим плетением, которое придавало эффект переливающегося шелка при легком движении «Шангри-ла», они ниспадали с потолка до пола. В просветах между занавесями можно было заметить, что переборки обшиты гладким деревом тропических пород. Из того же дерева изготовлена и великолепная барная стойка, занимавшая бóльшую часть кормовой переборки кают-компании. Роскошные диваны, кресла и барные табуреты, обитые темно-зеленой кожей с золотыми узорами, – все это стоило целое состояние. Даже если обменять столики из кованой меди, стоявшие как попало на ковре, то на вырученные деньги можно было в течение года кормить семью из пяти человек. В ресторане «Савой гриль».

На левой переборке висели две картины Сезанна, на правой – два Ренуара. Но они терялись в этой каюте. Здесь у них не было ни единого шанса. Они лучше смотрелись бы на камбузе.

Как и мы с Ханслеттом. Дело не в том, что наши спортивные куртки и шарфы с узором пейсли сильно диссонировали с декором в целом и черными галстуками-бабочками и смокингами хозяина яхты и других гостей в частности. И даже не в том, что беседы сводились к темам, показывающим нам с Ханслеттом на наше место – место ремесленников, причем довольно плохих. Все разговоры касаемо необеспеченных облигаций, слияний, перекрестных опционов и поглощения компаний, миллионов и миллионов долларов сильно деморализуют низший класс. Но не стоит быть гением, чтобы понимать: такие беседы не направлены на нас, работяг. Для мужчин в черных галстуках-бабочках необеспеченные облигации и поглощение компаний – хлеб насущный и основная тема для бесед. Кроме того, подобные разговоры деморализовали не только нас с Ханслеттом. Здесь еще находились как минимум двое – лысый банкир с козлиной бородкой по имени Бискарт и грузный прямодушный юрист-шотландец по имени Маккалум, – которые чувствовали себя так же некомфортно, но держались хуже нашего.

Настоящий кадр из немого кино, и ни за что не догадаться, что не так. Со стороны все выглядело очень уютно и очень культурно. Глубокие кресла способствовали полному расслаблению. В каюте ярко горел дровяной камин, в котором особо не было необходимости. Скурас – само воплощение улыбчивого и радушного хозяина. Бокалы никогда не пустели. После нажатия беззвучного звонка появлялся стюард в белой куртке, молча наполнял бокалы и так же молча удалялся. Все так чинно, роскошно, радостно и спокойно. Стоило только включить звуковое сопровождение к немому кино, как очарование происходящего испарялось. Именно в этот момент у нас возникало желание оказаться на камбузе.

Скурасу наполнили бокал в четвертый раз за сорок пять минут, которые мы там находились. Он улыбнулся жене, сидевшей в кресле напротив камина, поднял бокал, чтобы произнести тост:

– За тебя, дорогая! За то, что ты так хорошо всех нас выносишь. Скучнейшая для тебя поездка. За тебя!

Я посмотрел на Шарлотту Скурас. Все остальные тоже. В этом нет ничего необычного. Миллионы людей смотрели на Шарлотту Скурас, когда она была самой востребованной актрисой Европы. Нельзя сказать, что тогда она была особенно юной или особенно красивой, в этом не было нужды, потому как она была первоклассной актрисой, хотя красотой и умом не блистала. Сейчас она еще старше и еще менее красива, фигура начала расплываться. Но мужчины продолжают засматриваться на нее. Шарлотте Скурас около сорока лет, но она будет ловить взгляды сильного пола, даже если вдруг окажется в инвалидной коляске. Такой уж у нее тип лица. Усталое лицо, лицо женщины, которая жила, смеялась, думала, чувствовала и страдала, лицо с карими глазами, в которых светилась тысячелетняя мудрость, лицо, в каждой черточке и в каждой морщинке которого качеств и характера было больше, чем в целом батальоне современных красоток, чьи портреты еженедельно печатают в глянцевых журналах, красоток, которые смотрят на вас с обложек гладкими красивыми лицами и пустыми красивыми глазами. Соберите их всех в одной комнате с Шарлоттой Скурас, и никто даже не взглянет на этих красавиц. Массовые копии на коробках шоколадных конфет никогда не составят конкуренцию картине, написанной великим художником.

– Ты очень добр, Энтони. – Шарлотта Скурас обладала глубоким спокойным голосом, в котором едва слышался акцент; она выдавила из себя усталую дежурную улыбку, что вполне сочеталось с кругами под карими глазами. – Но я никогда не скучаю. Правда. Ты это знаешь.

– Вот с этими-то гостями? – Скурас привычно широко улыбнулся. – На заседании совета правления на Западных островах? И это вместо круиза по Леванту с твоими любимчиками голубых кровей? Возьмем, к примеру, Доллманна. – Он кивнул человеку, стоявшему рядом.

Это был высокий худой мужчина в очках, с редеющими темными волосами, которому следовало побриться. Джон Доллманн являлся генеральным директором «Судоходных линий Скураса».

– Джон! Как считаешь, ты достойная замена молодому виконту Хорли? Я про повесу, у которого в голове опилки и пятнадцать миллионов в банке.

– Боюсь, нет, сэр Энтони. – Доллманн, как и Скурас, был сама учтивость и явно не ожидал никакого подвоха в вопросе. – Уверен, что нет. Я намного умнее и намного беднее виконта и совсем не претендую на звание веселого и остроумного собеседника.

– Молодой Хорли все же был душой компании, разве не так? Особенно в мое отсутствие, – добавил Скурас задумчиво и посмотрел на меня. – Вы его знаете, мистер Петерсен?

– Слышал о нем. Но лично не знаком. Я не вращаюсь в этих кругах, сэр Энтони, – ответил я чертовски вежливо.

– Хм… – Скурас вопросительно посмотрел на двоих гостей, сидевших рядом со мной.

Один из них – большой веселый мужчина с сияющими глазами, красивым англосаксонским именем Германн Лаворски, громким раскатистым смехом и неистощимым запасом пикантных историй – был бухгалтером и финансовым консультантом Скураса. Меньше всего он выглядел как бухгалтер и финансовый кудесник, вероятно, это делало его лучшим в своем деле. Второй мужчина был среднего возраста, с лицом сфинкса, редеющими волосами и свисающими усами, похожими на руль велосипеда, – типаж, напоминающий Дикого Билла Хикока. Такая голова отчаянно нуждалась в шляпе-котелке. Это был лорд Чарнли, которому, несмотря на титул, приходилось работать брокером в Сити, чтобы сводить концы с концами.

– А что ты скажешь о наших двух добрых друзьях, Шарлотта? – спросил Скурас, широко и дружелюбно улыбаясь жене.

– Боюсь, я не понимаю тебя, – спокойно, без тени улыбки ответила Шарлотта Скурас.

– Ну же, конечно, ты все прекрасно понимаешь. Я все еще говорю о том, что для такой молодой и привлекательной женщины, как ты, компания из меня так себе. – Он бросил взгляд на Ханслетта. – Она на самом деле молодая привлекательная женщина, согласны, мистер Ханслетт?

– Хм… ну… – Ханслетт откинулся в кресле, старательно сложил пальцы домиком, настраиваясь на чрезвычайно философский лад. – А что такое молодость, сэр Энтони? Я не знаю. – Он улыбнулся Шарлотте Скурас. – Миссис Скурас никогда не постареет. А что касается красоты, полагаю, этот вопрос излишний. Для десятков миллионов европейцев – и для меня лично – миссис Скурас была самой красивой актрисой своего времени.

– Была, мистер Ханслетт? Вы говорите «была»? – Старик Скурас подался вперед, его улыбка не была столь широкой, как прежде. – А сейчас уже нет, мистер Ханслетт?

– Продюсеры миссис Скурас, вероятно, наняли худших в Европе кинооператоров. – Смуглое мрачное лицо Ханслетта ничего не выдавало, он улыбнулся Шарлотте Скурас. – Прошу прощения за свой комментарий.

Будь у меня шпага и соответствующие полномочия, я бы немедленно посвятил Ханслетта в рыцари. Разумеется, после того, как надавал бы тумаков Скурасу.

– Оказывается, времена рыцарства еще не прошли, – улыбнулся Скурас.

Я видел, как Маккалум и Бискарт некомфортно ерзают на своих местах. Чертовски странно! Скурас продолжил:

– Я только хотел сказать, дорогая, что Чарнли и Лаворски – жалкая замена блестящей молодежи вроде Уэлшблада, молодого американского нефтяника, и Доменико, испанского графа, страстного любителя астрономии. Того самого, который показывал тебе звезды с кормовой палубы во время нашего круиза по Эгейскому морю. – Он снова посмотрел на Чарнли и Лаворски. – Извините, джентльмены, вы явно не подходите на роль молодых людей.

– Совсем не чувствую себя оскорбленным, – спокойно ответил Лаворски. – У нас с Чарнли свои достоинства. Хм… Я давно не видел молодого Доменико. – Лаворски мог стать отличным сценическим актером: он говорил то, что нужно и когда нужно.

– И не увидите его больше, – заявил Скурас. – Во всяком случае, на моей яхте и в моем доме. – (Пауза.) – Я запретил ему появляться вблизи моих владений, пообещав, что пущу его благородную кастильскую кровь, если еще когда-нибудь его увижу. – Он неожиданно засмеялся. – Простите, что вообще произнес имя этого ничтожества в разговоре. Мистер Ханслетт, мистер Петерсен, ваши бокалы пусты.

– Благодарим за радушие, сэр Энтони. Мы прекрасно провели время. – Прямолинейный глупый старик Калверт, слишком недалекий, чтобы понять происходящее. – Но нам хотелось бы вернуться к себе. Сегодня сильный ветер, и мы с Ханслеттом хотим переместить «Файркрест» в убежище на острове Гарв. – Я подошел к иллюминатору, отдернул одну из афганских (или какие они там?) занавесей – она оказалась тяжелой, словно противопожарная штора на сцене; неудивительно, что Скурасу необходимы успокоители качки со всем этим оснащением на верхней палубе. – Поэтому мы не стали отключать якорные огни и освещение в каютах, чтобы проверить, сместилось ли судно. Сегодня его потащило немного раньше.

– Уже пора? Так рано? – В его голосе прозвучало искреннее разочарование. – Но, конечно, если вы волнуетесь.

Он нажал на другую кнопку, дверь кают-компании открылась. Вошел невысокий загорелый мужчина с двумя золотыми полосками на рукаве. Я узнал этого человека. Это был капитан Блэк, который вместе со Скурасом устроил нам небольшую экскурсию по «Шангри-ла», когда мы только поднялись на борт и среди прочего осмотрели разбитый радиопередатчик. Сомнений не было, устройство было на самом деле сломано.

– Капитан Блэк, прошу вас немедленно подать тендер. Мистер Петерсен и мистер Ханслетт хотят как можно скорее вернуться на «Файркрест».

– Боюсь, придется немного подождать, сэр Энтони.

– Почему? – Недовольство старика Скураса отразилось в его голосе, но никак не на лице.

– К сожалению, дело в старой неприятности, – сказал капитан Блэк, извиняясь.

– Эти чертовы карбюраторы! – выругался Скурас. – Вы были правы, капитан Блэк, да. Больше никаких бензиновых двигателей на моем тендере. Дайте мне знать сразу же, как будете готовы. И еще. Приглядывайте, пожалуйста, за «Файркрестом» на случай, если судно отклонится от своего положения. Мистер Петерсен боится, что его потащит.

– Не переживайте, сэр. – Не знаю, обратился Блэк ко мне или к Скурасу. – Прослежу.

Капитан вышел из кают-компании. Скурас некоторое время расхваливал дизельные двигатели и проклинал бензиновые, затем вынудил нас с Ханслеттом выпить еще виски, игнорируя мои протесты, которые происходили не из моей нелюбви к виски в целом и к Скурасу в частности, а больше из тех соображений, что виски не даст нам как следует подготовиться к предстоящей ночи. Около девяти часов хозяин «Шангри-ла» нажал на кнопку, вмонтированную в подлокотник, дверцы шкафчика автоматически открылись, и появился телевизор диагональю двадцать три дюйма.

Дядя Артур меня не подвел. Диктор драматично сообщил последнюю новость, полученную с яхты «Морей Роуз». Она потеряла управление и тонет где-то к югу от острова Скай. Еще сообщалось о том, что на рассвете следующего дня будут начаты полномасштабные поиски с воздуха и на море.

Скурас выключил телевизор:

– В морях встречается огромное множество дураков. Необходимо запретить им выходить даже за пределы каналов. Какие последние новости по погоде? Кто-нибудь в курсе?

– По прогнозу для моряков, передавали предупреждение о ветре силой восемь баллов на Гебридских островах, – тихо ответила Шарлотта Скурас. – Говорят, юго-западный.

– С каких пор ты стала слушать прогноз погоды? – поинтересовался Скурас. – И радио в целом? Прости, дорогая, я забыл. Ты не знаешь, чем себя занять нынче, да? Говоришь, восемь баллов, юго-западный? И эта яхта направляется из местечка Кайл-оф-Лохалш прямо в эпицентр непогоды. Эти ребята явно не дружат с головой. Раз они отправили сообщение, значит у них есть радио. Ну какие они идиоты! Хотя, может, они и не слышали прогноза погоды, а может, слышали, но все равно отправились в плавание, в любом случае они полные идиоты. Везде таких хватает.

– Вероятно, кто-то из этих «идиотов» тонет сейчас, а может, уже и утонул, – сказала Шарлотта Скурас, тени под карими глазами, казалось, стали еще больше и еще темнее, но в глазах все еще отражалась жизнь.

Наверное, в течение пяти секунд Скурас смотрел на нее с каменным лицом, и если бы я щелкнул пальцами, то раздался бы громкий щелчок, словно выстрел, настолько напряженной была обстановка. Затем он обернулся с улыбкой и сказал мне:

– Только взгляните на эту женщину, Петерсен! Настоящая мать! Правда, детей у нее нет. Скажите, Петерсен, вы женаты?

Я улыбнулся Скурасу, рассуждая о том, мудро ли поступлю, если брошу ему в лицо стакан с виски или изобью его чем-нибудь тяжелым. Слава богу, здравый смысл победил! Иначе подобный поступок все только усугубил бы, к тому же меня не радовала и перспектива добираться до «Файркреста» вплавь. Я продолжал улыбаться, ощущая нож под подкладкой куртки.

– Боюсь, что нет, сэр Энтони, – наконец ответил я.

– Боитесь, что нет? Вы серьезно? – Он посмеялся от души, признаюсь, меня воротит от подобного смеха, затем снова заговорщически спросил: – Вы не настолько молоды, чтобы давать наивные ответы, ну же, вы женаты, мистер Петерсен?

– Мне тридцать восемь лет, и мне не посчастливилось жениться, – бодро ответил я. – Старая история, сэр Энтони. Тем, кто нравился мне, не нравился я. И наоборот.

На самом деле я врал. Мужчина на «бентли», выпивший, по оценке врачей, не менее бутылки виски, оборвал мой брак спустя всего два месяца после его заключения. Вдобавок наградил меня жутким шрамом на левой стороне лица. Именно тогда дядя Артур отстранил меня от участия в морских спасательных операциях, и с тех пор ни одна здравомыслящая девушка даже не подумает о том, чтобы выйти за меня замуж, если узнает, чем я занимаюсь. Все еще осложняется тем, что я и не могу раскрыть свой род деятельности. Шрамы тоже не способствуют знакомствам с противоположным полом.

– Думаю, вы не дурак, – улыбнулся Скурас. – Прошу, не обижайтесь на меня. – Богатый старый Скурас переживал о том, что может кого-то обидеть; его рот, похожий на застежку-молнию, немного смягчился на следующих словах, и на лице появилось подобие ностальгической улыбки, которую я предвидел. – Конечно, я шучу. Все не так плохо. Как жить без шуток? Шарлотта…

– Да? – Карие глаза осторожны и наблюдательны.

– Мне нужно кое-что из нашей каюты. Ты не могла бы.

– А горничная? Разве она не может?

– Это личное, дорогая. И, как заметил мистер Ханслетт, по крайней мере так он заключил, ты намного моложе меня. – Он улыбнулся Ханслетту, желая показать, что не обижается. – Принеси фотографию, которая стоит на туалетном столике.

– Что?! – Шарлотта внезапно подалась вперед, руки коснулись подлокотников кресла, будто она собиралась встать.

Скураса словно перемкнуло, улыбающиеся глаза стали мрачными, холодными и смотрели в другом направлении. Длилось это всего секунду, и жена перехватила его взгляд раньше меня. Она резко выпрямилась, и короткие рукава платья на загорелых руках задрались почти до плеч. Шарлотта быстро и плавно расправила рукава, но недостаточно быстро. Примерно в четырех дюймах ниже плеча я заметил на обеих руках сплошное кольцо синевато-красных кровоподтеков. Такие синяки появляются не от ударов или сдавливания пальцами, а от веревок.

Снова улыбающийся Скурас нажал на звонок вызова стюарда. Не сказав ни слова, Шарлотта Скурас встала и поспешно вышла из каюты. Интересно, может, вся эта драматическая сцена мне просто померещилась, но я был чертовски уверен в обратном. Мне, в конце концов, платят за то, чтобы мне ничего не мерещилось.

Она скоро вернулась с фотографией размером примерно шесть на восемь. Отдав ее Скурасу, Шарлотта быстро села в кресло, но на этот раз была очень осторожна с рукавами, хотя и не выказывала озабоченности по этому поводу.

– Моя жена, джентльмены, – сказал Скурас.

Он встал с кресла и протянул нам круглую фотографию. На ней темноволосая женщина с темными глазами. Она улыбается, что подчеркивает ее высокие славянские скулы.

– Моя первая жена Анна. Мы были женаты на протяжении тридцати лет. Брак – не такая уж и плохая штука. Это Анна, джентльмены.

Будь во мне хотя бы грамм добропорядочности, я бы сбил старика с ног и растоптал. Просто невероятно, что мужчина в компании других людей открыто заявляет о том, что у него стоит фотография бывшей жены на тумбочке, еще и унижает нынешнюю жену, приказывая ей принести эту фотографию. Добавьте сюда следы от веревок на руках Шарлотты. Скурас явно заслуживает пулю. Но я не мог ничего сделать, ничем не мог помочь. Старый болван говорил от всего сердца, глаза выражали искренность. А если он и играл, то это самая превосходная игра из мной виденных и слеза, скатившаяся из правого глаза, достойна номинации на «Оскар» любого года, с самого зарождения кинематографа. Если же он не играл, то перед нами сидел грустный одинокий мужчина, уже не молодой, мгновенно забывающий обо всем на свете, стоит ему взглянуть на то единственное, что он когда-либо любил, на то, что ушло безвозвратно. Именно так все и было.

И если бы не другая картина – неподвижная, гордая, униженная Шарлотта Скурас, невидяще смотревшая на огонь, – у меня бы точно появился ком в горле. Оказывается, мне легко сдержать эмоции. У одного из присутствующих не получилось, но вовсе не из сострадания к Скурасу. Маккалум, шотландский юрист, бледный от гнева, поднялся, сказал что-то невнятное о том, что плохо себя чувствует, пожелал всем доброй ночи и ушел. Бородатый банкир последовал за ним. Скурас, казалось, этого не заметил вовсе, он вернулся на прежнее место и смотрел невидяще перед собой, как и Шарлотта. Муж с женой что-то разглядывали в глубине пламени. Фотография лежала лицом вниз на его колене. Он даже не поднял взгляда, когда вошел капитан Блэк и сообщил, что тендер готов доставить нас обратно на «Файркрест».

Тендер доставил нас на борт судна, мы подождали, пока он не окажется на полпути к «Шангри-ла», закрыли дверь кают-компании, отстегнули лежавший на полу ковер и откинули его. Я осторожно поднял лист газеты, под которым лежала бумага с тонким слоем муки. На ней оказалось четыре идеальных отпечатка ног. Мы осмотрели две носовые каюты, машинное отделение и кормовую каюту. Шелковые нити, которые мы тщательно развесили по каютам до своего отбытия на «Шангри-ла», были порваны. Судя по отпечаткам, как минимум два человека прошлись по «Файркресту» вдоль и поперек. У них было больше часа на выполнение своего задания, поэтому мы с Ханслеттом в течение такого же отрезка времени пытались выяснить, чем они здесь занимались. Мы ничего не нашли, никакой причины их пребывания на нашем судне.

– Ну, мы хотя бы знаем, почему они хотели, чтобы мы оставались на «Шангри-ла», – сказал я.

– Чтобы свободно все обследовать? Поэтому тендер и не был готов. Он находился здесь.

– Что еще?

– Здесь что-то иное. Не могу понять, что именно. Но точно есть какая-то причина.

– Расскажешь утром. Когда будешь звонить дяде в полночь, попроси его нарыть информацию по тем людям, кто сегодня был на «Шангри-ла», и о докторе, который лечил первую леди Скурас. Мне хочется многое о ней узнать. – Я сказал Ханслетту, что именно необходимо выяснить. – А сейчас давай сместимся на остров Гарв. Мне придется вставать в три тридцать, а ты сможешь спать, сколько пожелаешь.

Мне стоило выслушать Ханслетта. Повторяю снова: мне стоило его выслушать. Ради него же самого. Но тогда я не знал, что у Ханслетта будет впереди вечность, чтобы выспаться.

Глава 4

Среда, 5:00 – сумерки

Местные про такую погоду обычно говорят: «Темно, как под плащом дьявола». Небо черное, леса черные. Небольшая видимость и вовсе стала нулевой из-за ледяного ливня. Единственный способ обнаружить дерево – прямиком в него врезаться, единственный способ обнаружить углубление в земле – прямиком в него угодить. В три тридцать меня разбудил Ханслетт с чашкой чая. Он сообщил, что переговорил с дядей Артуром в полночь, когда я спал. Несмотря на то что боссу удалось организовать вертолет, Ханслетт был убежден, что тот считал всю затею пустой тратой времени. Я очень редко выражаю абсолютное согласие с дядей Артуром, но это был один из таких случаев.

Мне и самому теперь казалось, будто я никогда не найду чертов вертолет. Ни за что бы не поверил, что задумка пройти сквозь лесистый остров, растянувшийся всего на пять миль, в ночное время окажется сложной задачей. При всем при том, что мне не встречались реки, стремительные потоки, утесы, крутые расселины или густая непроходимая растительность. Торбей – пологий остров с небольшим количеством деревьев. Любой активный восьмидесятилетний старик сможет с легкостью его обойти во время воскресной послеобеденной прогулки. Во-первых, мне не восемьдесят лет, хотя я и ощущаю себя на этот возраст, во-вторых, это был не полдень воскресенья.

Неприятности начались ровно в тот момент, когда я высадился на торбейском побережье напротив острова Гарв. Если быть точнее, с момента, когда я попытался высадиться. На мне была обувь с резиновой подошвой, и я старался протащить надувную шлюпку через скользкие валуны, достигавшие диаметра шесть футов и покрытые водорослями, на берег, находившийся в двадцати бесконечных ярдах. Даже в светлое время суток можно запросто переломать себе здесь кости, а в кромешной тьме эта задача сравнима с суицидом. Мое третье падение закончилось тем, что я разбил фонарь. Такую же участь ожидал и мой наручный компас, после того как я набил себе несколько невыносимо болезненных синяков. Хорошо хоть глубиномер остался в сохранности. Он просто незаменим в тех случаях, когда вы ночью пробираетесь сквозь непроторенный лес.

Спустив и спрятав шлюпку с насосом, я направился вдоль береговой линии, отдаляясь от деревни Торбей. Вполне логично, что если я проделаю этот путь, то непременно приду к песчаной бухте на дальнем конце острова, куда должен приземлиться вертолет. Также логично, что если линия деревьев приблизится к берегу, или если на том берегу окажется много небольших бухт, или если я не увижу, куда иду, то точно упаду в море. После третьего падения я сдался и пошел от береговой части в материковую. Конечно, не из боязни промокнуть. Костюм для подводного плавания был мне ни к чему в лесу и в вертолете, поэтому я оставил его на судне. К тому же я и так промок до нитки. Я поменял курс, и не потому, что переживал за судьбу сигнальных ракет, которые прихватил с собой для общения с вертолетчиком. Неизвестно, как долго они могли оставаться исправными в кармане дождевика. Причина, по которой я вслепую и с болью для себя блуждал в лесу, заключалась в том, что с моей скоростью продвижения по береговой линии я бы не дошел к месту встречи и до полудня.

Моими единственными ориентирами были проливной дождь с ветром и характер местности. Бухта, куда я направлялся, находилась к востоку, сильный ветер дул с запада, поэтому, когда холодный жалящий дождь бил мне в затылок, я шел более или менее в правильном направлении. Я мог это проверить следующим образом: у острова Торбей есть хребет, как у хряка, покрытый соснами на вершине и тянущийся с востока на запад, поэтому, если я начинаю подниматься или спускаться, это означало, что я блуждаю. Но ветер с дождем вели себя непредсказуемо по мере того, как лес то редел, то густел, к тому же хребет хряка имел ответвления и неровности. В результате этих двух факторов, а именно изменчивого ветра и неровностей хребта, я потерял много времени. За полчаса до рассвета, судя по моим часам, было темно, как в полночь, и я стал сомневаться, успею ли добраться вовремя.

А еще, успеет ли вертолет оказаться на месте к оговоренному времени. Сомнений в том, что он сядет, не было, благо восточная бухта со всех сторон идеально прикрыта, вопрос в другом: сможет ли вертолет вообще туда попасть? Я полагал, что вертолеты становятся неуправляемыми при определенной скорости ветра, но не имел ни малейшего понятия, что это за скорость. А если вертолет не появится, то мне предстоит долгий холодный мокрый путь обратно к месту, где я спрятал шлюпку, и еще более долгое холодное и голодное ожидание ночи, чтобы незамеченным вернуться на «Файркрест». Сейчас у меня оставалось всего двадцать четыре часа. К наступлению ночи останется двенадцать. И тогда я побежал.

Спустя пятнадцать минут и бог знает сколько крепких стволов деревьев, о которые я ударился, я услышал сперва слабый и прерывающийся, а затем усиливающийся грохочущий стук вертолетного двигателя. Черт возьми, он прибыл слишком рано! Он сейчас сядет, увидит, что никого нет, и возьмет курс на базу. Мое отчаянное состояние рассудка подтверждалось хотя бы тем, что я ни разу не задумался о том, как вертолет вообще сориентируется, не говоря о том, что он сядет в песчаной бухте в темноте, которую только что кромешной не назовешь. На секунду я даже подумал зажечь сигнальную ракету, чтобы пилот знал, что я где-то недалеко, и потянулся за ней в карман, но затем передумал. Согласно договоренности, сигнальная ракета укажет на посадочную полосу в песке, а если я зажгу ее сейчас, то вертолет пойдет на свет, ударится о верхушки сосен – и конец.

Я побежал еще быстрее. Уже много лет я не бегал более двухсот ярдов, и мои легкие хрипели и задыхались, будто поломанные кузнечные мехи в мастерской. Но я все же бежал насколько мог быстро. Я наталкивался на деревья, спотыкался о корни, падал в овраги, лицо хлестали низкие ветки, но самое плохое – я налетал на эти чертовы деревья. Я бежал с вытянутыми перед собой руками, но это не помогало, я все равно натыкался на деревья. Подобрав поломанную ветку, о которую споткнулся, я выставил ее перед собой, но куда бы я ни направлял ее, деревья все равно меня находили. Я ударился обо все деревья на острове Торбей. Я чувствовал себя, как мяч для боулинга после сложного сезона в кегельбане, с единственной, но существенной разницей в том, что шар сбивал кегли, а меня сбивали деревья. Раза три я слышал, как шум двигателя вертолета замолкает на востоке, на третий раз я был уверен, что он улетел. Но звук появился снова. На востоке начало светать, но я все еще не видел вертолета. Горизонт оставался в кромешной тьме.

Земля ушла из-под ног, и я упал. Я выставил руки, чтобы смягчить удар от падения. Но мои руки ничего не нашли. Никакого удара не последовало. Я все падал и катился по вересковому склону. И впервые за ту ночь я сильно обрадовался бы появлению сосны или любого другого дерева, которое остановит мое падение. Не могу знать точно, сколько деревьев растет на том склоне, но мне не встретилось ни одного. Если это был овраг, то, очевидно, самый глубокий на острове Торбей. По моим ощущениям, это был конец острова. Наконец я перекатился через травяную полосу и упал спиной на мягкий мокрый песок. Я долго пыхтел, ловил ртом воздух, пытался восстановить дыхание, и все же у меня было время оценить благоприятное стечение обстоятельств, а именно то, что само Провидение и несколько миллионов лет превратили когда-то острые камни в приятный мягкий песок.

Я поднялся на ноги. Да, это то место. Мне сказали, что на восточном побережье острова Торбей всего одна песчаная бухта. Света было достаточно, чтобы я увидел: да, это то самое место, хотя оно намного меньше, чем на карте. Вертолет снова появился с востока, насколько я мог судить, на высоте трехсот-четырехсот футов. Я побежал к кромке воды, вытащил сигнальную ракету из кармана, снял водостойкий корпус и оторвал шнур. Ракета сразу загорелась – яркий сине-белый огонь настолько слепящий, что пришлось свободной рукой прикрыть глаза. Огонь горел всего тридцать секунд, но этого было достаточно. Затухая, он слабо шипел и плевался, от едкого запаха я морщил нос, но все же вертолет оказался над моей головой. Два вертикально направленных прожектора, установленных на носу и в хвосте вертолета, включились одновременно, соединив свои островки света на мокром белом песке. Спустя двадцать секунд шасси погрузились в мягкий песок, металлический лязг двигателя стих, и лопасти стали медленно останавливаться. Я ни разу в жизни не летал на вертолете, хотя видел их предостаточно в своей жизни. Этот же экземпляр выглядел огромным в полутьме.

Правая дверь открылась, мне посветили в лицо фонарем. Валийский, словно долина Рондда, голос сказал:

– Доброе утро. Вы Калверт?

– Я. Можно подняться?

– Откуда мне знать, что вы и есть Калверт?

– Ну так я тебе говорю. Не строй из себя крутого чувака, парень. Ты кто такой, чтобы устанавливать мою личность?

– У вас ничего с собой нет? Никаких документов?

– Ты в своем уме? Разве тебе не понять, что некоторые люди никогда не носят с собой никаких удостоверений личности? Как думаешь, я здесь просто так прохлаждаюсь, в этом богом забытом месте, и совершенно случайно в моем кармане оказались сигнальные ракеты? Хочешь пополнить ряды безработных до заката? Отличное начало сотрудничества.

– Мне приказано соблюдать осторожность.

Он переживал и был расстроен в той же мере, что и кот, чихающий на нагретой солнцем стене. Сердечности в вертолетчике явно не наблюдалось.

– Лейтенант Скотт Уильямс, морская авиация. Боюсь, вам потребуется сам адмирал, чтобы меня уволить. Поднимайтесь.

Я поднялся на борт вертолета, закрыл дверь и сел. Лейтенант не протянул руки для пожатия. Он включил верхний свет и сказал:

– Что, черт возьми, с вашим лицом?!

– А что с ним?

– У вас кровь. Сотни мелких царапин.

– Это сосновые иголки. – Я рассказал ему, что произошло. – Зачем они прислали такой большой вертолет? На такой махине можно разместить целый батальон.

– Четырнадцать человек, если быть точнее. Я совершаю много глупостей, Калверт, но мне хватает мозгов не летать на никудышных вертолетах в такую погоду, чего доброго, еще снесет. Нас всего двое, подвесные баки полные.

– Этого хватит на весь день?

– Плюс-минус. Зависит от нашей скорости. Что вы хотите от меня?

– Вежливости для начала. Или ты такой неприветливый, потому что тебя вытащили из теплой кроватки рано утром?

– Калверт, я пилот авиационной морской поисково-спасательной службы. И это единственный летательный аппарат на базе, который может отправиться на поиски в такую погоду. Я должен выполнять свою работу, а не совершать увеселительные шпионские поездки. Мне без разницы, насколько важно ваше поручение. В пятидесяти милях отсюда в Атлантическом океане находятся люди, цепляющиеся за спасательную шлюпку в надежде остаться живыми. Вот это моя работа. Но мне приказали прибыть сюда. Итак, что вам надо?

– «Морей Роуз»?

– Вы слышали? Да, я говорю про это судно.

– Оно не существует и никогда не существовало.

– О чем вы говорите? По новостям…

– Я скажу ровно столько, сколько тебе нужно знать, лейтенант. Мне необходимо прошерстить эту область, не вызывая подозрений. Единственной способ это сделать – придумать вескую причину. Крушение «Морей Роуз» и есть та причина. Поэтому и появилась легенда о тонущем судне.

– Так это все понарошку?

– Да.

– Вы что, можете влиять на такие штуки? Вы можете влиять на новости?

– Да.

– Возможно, тогда вам и уволить меня под силу. – Он впервые улыбнулся. – Простите, сэр. Лейтенант Уильямс. Можете называть меня Скотти, – весело произнес он. – Жду ваших приказаний.

– Ты хорошо знаешь береговые линии и острова в этой области?

– С воздуха?

– Да.

– Я здесь на службе уже в течение двадцати месяцев. Мой профиль – воздушно-спасательные операции на море, военные и военно-морские учения, поиск пропавших альпинистов. Больше всего взаимодействую с морскими пехотинцами. Я знаю эту область как свои пять пальцев.

– Нужно найти место, где можно спрятать судно. Довольно большое судно. Сорок или пятьдесят футов в длину. Судно может находиться в большом лодочном ангаре, под деревьями в какой-нибудь бухте, даже в небольшой укромной гавани, которую обычно не видно с моря. Между островами Айлей и Скай.

– Так это все? Вы знаете, сколько сотен миль береговой линии на этом промежутке, включая все острова? Тысячи. Сколько времени у меня на эту работу? Месяц?

– До заката солнца. А теперь смотри. Можно исключить все населенные пункты, я имею в виду поселения с двумя соседними домами и более. А также рыболовные угодья и стандартные пароходные пути. Это поможет?

– Конечно. А что конкретно мы ищем?

– Я уже сказал.

– Понял, и мне лучше не спрашивать зачем. Где вы хотите начать поиски? Есть еще какие-нибудь идеи, чтобы ограничить зону поиска?

– Давай возьмем курс на восток к материку. Обследуем берег на двадцать миль к северу, а затем на двадцать миль к югу. Потом осмотрим Торбейский пролив и остров Торбей. Затем острова на западе и на севере.

– По этому проливу ходят большие суда.

– Извини, я не пояснил, что следует исключить те маршруты, которые используются ежедневно, а на остров Торбей теплоход заходит два раза в неделю.

– Пристегните ремень и наденьте эти наушники. Нас сегодня порядочно встряхнет. Надеюсь, вы хороший моряк.

– А где они?

Это были самые большие наушники, которые я когда-либо видел, шириной четыре дюйма, со звукоизоляционными накладками толщиной дюйм и с поворотным микрофоном.

– Для защиты ушей, – пояснил лейтенант. – Чтобы не продырявить барабанные перепонки и не оглохнуть на одну неделю. Если представите, что находитесь внутри стального барабана в цеху с паровыми котлами, при этом дюжина пневматических зубил молотит по барабану снаружи, тогда хоть немного поймете, что такое шум вертолета при запуске двигателя.

Даже с надетыми наушниками звук был ровно такой, как внутри стального барабана в цеху завода с паровыми котлами с дюжиной пневматических зубил, молотящих по барабану снаружи. Казалось, наушники совсем бесполезны. Шум проходил сквозь каждую лицевую и черепную кость. Я осторожно приподнял один наушник, чтобы понять, каково будет без них, и сразу осознал, что именно подразумевал лейтенант Уильямс под продырявленными перепонками. Он вовсе не шутил. Но даже с наушниками спустя несколько часов моя голова раскалывалась. Время от времени я бросал взгляд на смуглое худое лицо молодого валлийца, который слушал этот шум изо дня в день круглый год. Выглядит вполне здравомыслящим. Меня бы через неделю упекли в психушку.

Хорошо, что я не проведу столько времени на этом вертолете. Спустя всего восемь часов мне казалось, что я пробыл на борту целый високосный год.

Наш первый круг на север к побережью материка закончился одной из множества ложных тревог того дня. Через двадцать минут после вылета из Торбея мы увидели небольшую реку, впадавшую в море. На протяжении одной мили мы шли вверх по течению. Затем неожиданно появившиеся деревья, росшие по обеим сторонам берега, встретились в центре, где река протискивалась сквозь скалистое ущелье.

– Хочу посмотреть, что там! – крикнул я в микрофон.

Уильямс кивнул:

– Мы пролетели участок, где я могу посадить вертолет, с четверть мили назад. Вернемся и высажу вас там.

– Уильямс, у тебя же есть канат. Можешь опустить меня на нем?

– Знали бы вы, на что способны ветры скоростью сорок-пятьдесят миль в час в долине с крутыми склонами, никогда бы такого не предложили. Даже в шутку. Я хочу вернуть эту птичку домой.

Поэтому Уильямс взял курс назад и без больших сложностей высадил меня в укрытии утеса. Через пять минут я добрался до истока реки в ущелье. Еще через пять минут я снова сидел в вертолете.

– Нашли что-нибудь? – спросил лейтенант.

– Нет. Только вековой дуб поперек реки, прямо перед ущельем.

– Они могли и переместить его.

– Он весит две-три тонны, увяз в грязи на фут, судя по всему, он там не первый год.

– Ну, не может же нам повезти с первого раза.

Спустя несколько минут мы увидели еще одно устье реки. Вряд ли там можно разместить хоть какое-нибудь судно, но мы все равно направились туда. Меньше чем в полумиле от устья река пенилась на порогах. Мы повернули назад.

Когда совсем рассвело, нам удалось добраться до северной границы этой области. Горы с крутыми склонами уступили место отвесным скалам, которые погружались в море чуть ли не вертикально.

– Насколько далеко все это тянется на север? – спросил я.

– На десять-двенадцать миль до вершины озера Лох-Лэрг.

– Уверен?

– Много раз там бывал.

– Там есть пещеры?

– Ни одной.

Я так и думал.

– А что с другой стороны? – Я указал на запад, где гористая береговая линия, которую из-за ливня и низко проносящихся туч видно было не более чем на пять миль вперед, обрывалась с вершины Лох-Лэрга в пролив.

– Даже чайкам там не приземлиться. Поверьте мне.

Я ему верил. Мы вернулись к стартовой точке на побережье, затем направились на юг. С острова Торбей к материку море представляло собой практически сплошную массу больших вспененных, с белыми шапками волн, маршировавших на восток сквозь темный узкий залив. Между волнами пролегали длинные кремовые линии пены, сорванные с их гребней. В поле зрения не было ни одного судна, даже большие дрифтеры не решились выйти в такую погоду. Из-за штормового ветра вертолету приходилось туго, его сильно трясло и качало, словно потерявший управление скорый поезд в последние секунды до того, как он сойдет с путей. Один час, проведенный в полете в таких условиях, навсегда отвратил меня от вертушек. Но когда я подумал о том, каково быть сейчас внизу на судне в кипящем водовороте узкого залива, моя любовь к этому проклятому вертолету резко возросла.

Мы пролетели двадцать миль на юг, если то, как нас трясло и кидало в воздухе, можно назвать полетом, но охватили все шестьдесят миль в этом направлении, так как нам предстояло исследовать каждый небольшой пролив между островами и материком, каждую естественную гавань, каждый морской залив и небольшую бухту. Бóльшую часть времени мы летели очень низко, не выше двухсот футов. Иногда приходилось опускаться ниже на сотню футов, настолько сильно лил дождь и настолько сильно дул ветер, колотивший по лобовому стеклу, дворники были практически бесполезны, и нам приходилось опускаться максимально низко, чтобы хоть что-то увидеть. Как бы там ни было, мне кажется, мы не упустили ни ярда береговой линии материка и ближайших к берегу островов. Мы увидели все и не увидели ничего.

Я посмотрел на часы – половина десятого. День проходил безрезультатно.

– Как долго продержится вертолет в таких условиях? – спросил я.

– Я облетал Атлантику на расстоянии сто пятьдесят миль от материка в погоду хуже этой. – Лейтенант Уильямс не выглядел напряженным, обеспокоенным или уставшим, скорее, наоборот, казалось, ему нравится происходящее. – Вопрос в другом: как долго продержитесь вы?

– Признаюсь, недолго. Но нам нужно искать дальше. Сейчас вернемся к точке, где ты меня подобрал, и дадим круг по побережью Торбея. План такой: сперва южное побережье, затем на север и на западное побережье, далее на восток мимо Торбея и вниз на южное побережье пролива.

– Так точно, сэр. – Уильямс направил вертолет на северо-запад, нас качало и заносило, что не очень хорошо сказалось на моем желудке. – Там в коробке есть кофе и сэндвичи.

Я не стал ни есть, ни пить.

На облет двадцати пяти миль к восточной оконечности острова Торбей ушло практически сорок минут, на каждые три шага вперед ветер отбрасывал нас на два шага назад. Из-за ужасной видимости Уильямсу приходилось лететь исключительно по приборам. Не помогал и сильный встречный ветер, из-за которого мы могли отклониться от своей цели на несколько миль. В результате лейтенант сел носом прямо в песчаную бухту, будто ориентировался во время посадки с помощью радиомаяка. Я стал намного больше доверять Уильямсу, человеку, который точно знал, что делает. В себе же начал сильно сомневаться и гадать, понимаю ли я вообще, что делаю. Я вспомнил о дяде Артуре и решил подумать о чем-нибудь другом.

– Там, – указал Уильямс; мы находились на полпути вдоль южного побережья Торбея. – Подходящее место, что скажете?

Да, так и было. Белый трехэтажный каменный особняк в георгианском стиле, расположенный примерно в ста ярдах от берега и в тридцати ярдах над ним. Существуют дюжины таких домов, рассеянных в невероятных местах на самых неплодородных и заброшенных островах Гебридского архипелага. Одному Богу известно, кто их построил, зачем и как. Но нам был интересен не дом, а большой лодочный ангар на краю крошечной закрытой гавани. Не дожидаясь моих пояснений, Уильямс аккуратно опустил махину в укрытое деревьями место за домом.

Из полиэтиленового мешка, который прятал под рубашкой, я достал два пистолета. «Люгер» я засунул в карман, а маленький немецкий «лилипут» прикрепил к левому рукаву с помощью пружинного зажима. Уильямс смотрел отрешенно вперед и что-то насвистывал.

Дом пустовал уже долгое время. Часть крыши обрушилась, соленый воздух за многие годы начисто съел всю краску, а комнаты, в которые я заглянул сквозь треснувшие и разбитые окна, были пусты и усыпаны длинными полосами лежавших на полу обоев. Дорожка к маленькой гавани целиком поросла мхом. Всякий раз, как я опускал ногу на дорожку, оставалась глубокая грязная отметина – первая за долгое время. Ангар оказался достаточно большим, по крайней мере шестьдесят на двадцать, и это все, что можно было о нем сказать. Две большие двери с тремя петлями и двумя огромными висячими замками на каждой. И замки, и петли практически изъедены ржавчиной. Я чувствовал тяжесть «люгера» в кармане, и меня это немного веселило. Я вернулся к вертолету, и мы полетели дальше.

Еще дважды за следующие двадцать минут появлялись подобные объекты. Мы видели большие белые дома в георгианском стиле и большие лодочные ангары на берегу. Я понимал: это не то, что нам нужно, но все равно их следовало проверить. Так все и оказалось: тревога была ложной. Последние здешние жильцы умерли еще до моего рождения. Когда-то в этих домах жили люди с большими семьями, деньгами и амбициями, уверенностью и бесстрашием перед будущим. Уж наверняка так и было, раз они выстроили такие особняки. Теперь людей не стало, и все, что осталось после них, – это рассыпающиеся, разрушающиеся памятники, как символ того, что они ошибались относительно своего будущего. Несколько лет назад я видел дома на плантациях в Южной Каролине и Джорджии. Они разные, но в то же время очень похожие. Это дома времен до Гражданской войны в США, с белыми портиками, окруженные вечнозелеными виргинскими дубами и обросшие длинными серыми гирляндами испанского мха. Зрелище довольно печальное, скорбное и показывающее мир, ушедший навсегда.

Поиски на западном побережье острова Торбей не принесли никаких результатов. Миновав город Торбей и остров Гарв, мы полетели на восток к южному побережью пролива, оставив шторм позади себя. Там обнаружили две небольшие деревни с полуразрушенными пирсами, и больше ничего.

Мы снова вернулись к песчаной бухте, полетели на север до северного берега пролива и взяли западное направление вдоль него. Мы опускались дважды. Один раз, чтобы исследовать гавань диаметром менее сорока ярдов. Эта гавань была окружена сушей, и по ее периметру росли деревья. Во второй раз мы исследовали небольшой комплекс промышленных зданий, на котором когда-то, по словам Уильямса, производили первоклассный песок, служивший одним из ингредиентов знаменитой зубной пасты. Снова ничего.

Осмотр последнего места занял пять минут. Лейтенант Уильямс сказал, что голоден. Я же не чувствовал голода. Даже попривык к вертолету. Наступил полдень. Двадцать четыре часа из сорока восьми прошли безрезультатно. У меня появились опасения, что мы так ничего и не добьемся. Вот дядя Артур обрадуется! Я взял карту у Уильямса.

– Нам надо тщательно выбирать места, – сказал я. – Придется рискнуть. Мы поднимемся вверх по проливу к Долман-Хед напротив острова Гарв, затем поднимемся к Лох-Хайнарту.

Последняя точка – это залив длиной семь миль и шириной не более полумили, извилистый и с множеством островов, тянущийся где-то на востоке и расположенный в самом сердце горного массива.

– Далее обратно к мысу Долман, затем вдоль южного берега материкового полуострова и снова к мысу Керрера-Пойнт. Затем на восток и вдоль южного берега Лох-Хоурна.

– Лох-Хоурн, – кивнул Уильямс. – Реки там самые свирепые. Это худшее место для судов в Западной Шотландии. Это то, куда я отправился бы искать в последнюю очередь, мистер Калверт, точно говорю. Судя по всему, там мы обнаружим только обломки и останки судов. Рифов, утесов, подводных камней, быстрин, водоворотов, приливов и отливов на тамошних двадцати милях больше, чем во всей Шотландии, вместе взятой. Местные рыбаки не подходят к этим местам на пушечный выстрел. – Уильямс указал на карту. – Посмотрите на этот канал между островами Дуб-Сгейр и Баллара в устье Лох-Хоурна. Вот это место наводит больше всего страху. Видели бы вы, как рыбаки крепко сжимают стаканы виски, рассказывая о нем. Его называют Беул-нан-Уам, что означает «врата могилы».

– Веселые здесь ребята живут, я смотрю. Нам пора.

Ветер не стихал, море внизу оставалось таким же зловещим, но хотя бы дождь прекратился, и это сильно облегчило наши поиски. Полоса пролива от песчаного карьера к мысу Долман не дала результатов. Так же и с Лох-Хайнартом. Между Лох-Хайнартом и мысом Керрера-Пойнт, в восьми милях к западу, всего две крошечные деревни, подобравшиеся к самой кромке воды, задняя часть деревушек обращена к бесплодным холмам, а жители, если вообще здесь кто-то проживал, кормились одному Богу известно чем. Мыс Керрера-Пойнт представлял собой побитое штормами, всеми забытое место. Огромные рваные скалы с расселинами, громадные клыкастые валуны, поднимающиеся с моря, массивные атлантические буруны, которые, ударяясь о скалы, булыжники и крошечный с виду маяк у основания скал, превращаются в струю высотой сто футов. Будь я сэром Билли Батлином в поисках местечка для кемпинга, то явно не задержался бы на мысе Керрера-Пойнт.

Мы повернули на север, затем на северо-восток, далее на восток, вдоль южного берега Лох-Хоурна.

У многих мест плохая репутация, но немногие на первый взгляд заслуживают ее. Все же отрицать их существование бессмысленно. В Шотландии, например, есть долина Гленко, где в 1692 году произошла печально известная резня. Другой пример места с дурной репутацией – перевал Брандер. Без всяких сомнений, сюда можно причислить и Лох-Хоурн.

Не стоило быть обладателем богатого воображения, чтобы это место показалось темным, опасным и смертельным. Ведь оно так и выглядело. Его черные скалистые крутые берега начисто лишены всякой растительности. Четыре острова раскинулись вереницей к востоку, что идеально соответствует радушному виду берегов. Вдали северные и южные берега озера подбираются друг к другу и исчезают в вертикальной расщелине зловещих задумчивых гор. На подветренной стороне островов озеро черное, словно сама полночь, в остальных же местах оно белое, кипит и бурлит, его воды мрачно вспениваются и кружат в устрашающих водоворотах, проходя сквозь быстрины и вынужденно пробираясь сквозь узкие каналы между островами и берегом. Таким пыткам подвергалась вода. В Беул-нан-Уаме стремительные молочно-белые воды между первыми двумя островами выглядели словно паводковые воды величественной реки Маккензи весной при таянии снегов. Настоящий рай для яхтсменов. Но только сумасшедший отправится на своем судне в эти воды.

Очевидно, среди нас все еще есть пара-тройка безумцев. Мы только покинули первый из островов – Дуб-Сгейр, – как я увидел узкую расщелину в утесах на южной стороне материка. Расщелина являла собой небольшой залив, усыпанный валунами, если, конечно, его можно назвать заливом. Размером с несколько теннисных кортов, он был практически целиком окружен сушей с единственным проходом, составлявшим не более десяти ярдов в ширину. Я глянул на карту. Это место называется залив Литтл-Хорсшу-Бей, что значит «маленькая подкова». Не оригинальное, но очень подходящее название. Там мы увидели большое судно. Выглядело оно как переоборудованное рыболовное судно и стояло на двух якорях посреди залива. За заливом располагалось небольшое плато, покрытое то ли мхом, то ли травой, сложно сказать, за ним вроде как высохшее русло реки, круто поднимающееся за холмами. На небольшом плато мы увидели четыре палатки цвета хаки, а вокруг них суетились люди.

– Может, это то, что мы ищем? – спросил Уильямс.

– Может быть.

Но мы ошиблись. Одного взгляда, брошенного на худого парня с жидкой бородкой и в очках с толстыми линзами, поспешившего меня поприветствовать, оказалось достаточно, чтобы я понял: это не то место, что нам нужно. Второй взгляд, брошенный на семерых или восьмерых бородатых мужчин в пальто свободного кроя и шарфах, которые, на мой взгляд, не работали, а сражались с ветром, чтобы не снесло палатки, оказался лишним. Эти ребята не могли бы похитить даже гребную лодку. Рыболовное судно, которое я сейчас видел, осело кормой и сильно накренилось на правый борт.

– Эй, привет, привет! – поздоровался со мной мужчина с жидкой бородкой. – Добрый день, добрый день! Боже мой, мы так рады видеть вас!

Я посмотрел на него, пожал протянутую руку, взглянул на накренившееся судно и мягко улыбнулся:

– Вероятно, вы потерпели крушение, но вряд ли ваше положение можно назвать отчаянным. В конце концов, вы не на необитаемом острове, а на материке. К вам скоро придут на помощь.

– Да, нам известно, где мы находимся. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Мы зашли сюда три дня назад, но, боюсь, в нашем судне появилась пробоина во время шторма ночью. Очень не повезло, очень не вовремя.

– Отверстие появилось уже здесь? В таком положении судна?

– Да, в самом деле.

– Да, не повезло. Вы из Оксфорда или Кембриджа?

– Из Оксфорда, конечно. – Казалось, его немного вывело из себя мое невежество. – Совместная геологическая и морская биологическая группа.

– Да, здесь предостаточно камней и морской воды, – согласился я. – Насколько все плохо?

– Дыра в обшивочной доске. Она раскололась. Боюсь, починить это нам не под силу.

– Как у вас с едой?

– Порядок.

– Есть передатчик?

– Только приемник.

– Пилот вертолета сообщит по радио о кораблекрушении, и сюда направят механика, как только позволят погодные условия. До свидания.

У него чуть челюсть не отпала.

– Вы уходите? Просто возьмете и уйдете?

– Я из морской поисково-спасательной службы. Мы получили сообщение о тонущем судне прошлой ночью.

– А-а-а, это. Мы слышали.

– Я так и подумал. Рад, что это не вы. Нам еще необходимо прошерстить большую территорию.

Мы продолжили лететь на восток к вершине Лох-Хоурна. Где-то на полпути туда я сказал:

– Довольно далеко до вершины. Давай взглянем на те четыре острова на озере. Начнем с самого восточного – того, который называется Эйлен-Оран, затем вернемся к устью Лох-Хоурна.

– Но вы говорили, что нужно добраться до вершины.

– Я передумал.

– Ваше право, вы тут босс, – спокойно ответил он; этот лейтенант Уильямс – необыкновенно инертный молодой человек. – Курс на север к Эйлен-Оран.

Через три минуты мы уже летели над этим островом. По сравнению с Эйлен-Оран тюремный форт Алькатрас может показаться зеленым милым курортом. На площади в половину квадратной мили кругом скальная порода и ни одной травинки. Но мы разглядели дом, причем из его трубы шел дым. Рядом лодочный ангар, но без каких-либо лодок. Дым означал, что в доме имеется хотя бы один жилец, и как бы он ни зарабатывал себе на жизнь, явно не возделыванием земли. Значит, у него есть рыболовное судно, которое обеспечивает его пропитанием, судно, которое может доставить его на материк. В мире очень много всего неопределенного, но в одном я был уверен: ни одно пассажирское судно не заходило в Эйлен-Оран с тех пор, как Роберт Фултон изобрел пароход. Уильямс сел где-то в двадцати ярдах от сарая.

Я обогнул сарай и неожиданно остановился. Я всегда неожиданно останавливаюсь, когда меня бьют в живот бревном. Спустя несколько минут мне удалось вдохнуть достаточно воздуха в легкие, чтобы распрямиться.

Передо мной стоял высокий тощий седой мужчина старше шестидесяти лет. Он не брился неделю и не менял рубашку уже месяц. Как оказалось, он ударил меня не бревном, а ружьем. Явно не одним из современных модных пистолетов, а хорошим старым двуствольным дробовиком двенадцатого калибра. В сравнении с ним даже «Миротворец» тихо покуривает в сторонке, ведь выстрел из направленной на меня двустволки с близкого расстояния – в данном случае это шесть дюймов – просто снесет мне голову. Мужчина целился мне в правый глаз. Я будто смотрел в туннель Мерси. Враждебно настроенный старик заговорил, и я понял, что он не прочитал ни одной книги на тему знаменитого гостеприимства горцев.

– Ты еще кто такой, черт тебя побери! – прорычал он.

– Меня зовут Джонсон. Уберите ружье. Я…

– Какого черта тебе здесь нужно?!

– А что, если попробуем начать с шотландского приветствия «Кейд миле фолче»? – предложил я. – У вас здесь так принято. Сто тысяч приветствий…

– Я не буду повторять свой вопрос, мистер.

– Я из морской поисково-спасательной службы. Пропало судно…

– Не видел никакого судна. Можешь валить к чертям с моего острова! – Старик опустил ружье и теперь целился мне в живот; вероятно, ему казалось, что лучше убить меня так, потому что тогда будет легче и проще закопать мой труп. – Сейчас же!

Я кивнул на оружие:

– Вас могут посадить за это.

– Могут посадить, а могут и не посадить. Но я точно знаю, что терпеть не могу чужаков на своем острове. Дональд Макэхерн защищает то, что ему принадлежит.

– И вы, Дональд, это прекрасно делаете, – сказал я одобрительно, ружье сдвинулось, и я быстро добавил: – Все, ухожу. И не утруждайте себя словами «Возвращайтесь скорее!», потому как я не вернусь.

Когда мы стали подниматься в воздух, Уильямс спросил:

– Мне показалось или у него было ружье?

– Ну уж точно не протянутая рука дружбы, о которой принято говорить в этих краях, – ответил я с горечью.

– Кто этот человек? Что он из себя представляет?

– Он тайный агент под прикрытием на службе Шотландского совета по туризму. Проходит обучение на курсах, выпускающих посланцев доброй воли за границей. А если говорить серьезно, то я уверен, что он не тот, кого я ищу. Он не слетел с катушек, он такой же здравомыслящий, как я или ты. Это просто взволнованный и доведенный до отчаяния человек.

– Вы не заглянули в сарай, Калверт, хотя собирались выяснить насчет судна. Мне кажется, кто-то держал под прицелом самого хозяина дома.

– Это одна из причин, по которой я решил поскорее оттуда убраться. Я ведь мог отнять у него ружье.

– А он мог отстрелить вам голову.

– Я кое-что понимаю в ружьях, лейтенант. Оно было на предохранителе.

– Прошу прощения, я не большой знаток. – Судя по лицу, Уильямс плохо понимал происходящее, к тому же неумело скрывал свои эмоции. – Куда направляемся?

– На второй остров к западу отсюда. – Я глянул на карту. – Крейгмор.

– Зря потратите время, – сказал он уверенно. – Я там бывал. Забирал оттуда тяжелораненого в больницу в Глазго.

– Как он получил ранение?

– Порезался фленшерным ножом до бедренной кости. Подцепил инфекцию.

– Фленшерный нож? Его для китов используют? Никогда не слышал…

– Для китовых акул. Здесь они встречаются так же часто, как и макрель. Их ловят ради печени. С одной большой акулы можно получить тонну печеночного жира. Вот здесь, на северном побережье. – Он указал крошечную отметку на карте. – Деревня Крейгмор. Заброшена, говорят, еще до начала Первой мировой войны. Мы сейчас к ней подлетим.

Раньше находились любители строить дома в прóклятых местах. Так и оказалось в этом случае. Если меня заставят строить дом в этих краях или на Северном полюсе, я окажусь перед сложным выбором. Нашему взору представились четыре небольших серых дома, сгрудившихся у края прибрежной полосы, несколько зловещих рифов, образующих естественный волнорез, еще более зловещий проход через рифы и два рыболовных судна, сильно раскачивающихся на якорях посреди рифов. У ближайшего к берегу дома целиком отсутствовала стена, обращенная к морю. На пологом участке в двадцать-тридцать футов, отделявшем дом от моря, я отчетливо увидел три акулы. Несколько мужчин стояли на открытой части дома и махали нам.

– Значит, так они зарабатывают себе на хлеб. Можешь опуститься?

– Как вы думаете, мистер Калверт?

– Думаю, не получится.

Если только он не посадит вертолет на крышу одного из маленьких домиков.

– Ты поднимал раненого с помощью каната?

– Да. И я бы не хотел спускать вас на канате, если вы не против. В такую погоду и без посторонней помощи. Но если вы этого очень хотите…

– Совсем нет. Вы ручаетесь за этих парней?

– Да. Они неплохие. Я несколько раз встречался с их боссом-австралийцем Тимом Хатчинсоном. Этот парень размером с гору. Большинство рыбаков западного побережья тоже за них поручится.

– Хорошо, Уильямс. Тогда следующий пункт назначения – остров Баллара.

Мы сделали один круг над этим островом, и этого оказалось достаточно. Даже казарка не сможет построить себе дом в этих краях.

Теперь мы летели над Беул-нан-Уамом, расположенным между Балларом и Дуб-Сгейром. Он представлял собой страшное зрелище даже для самой смелой рыбы. Само собой разумеется, испугался и я. Всего пять минут в этой стихии, будь то на судне или в костюме для подводного плавания, – и прощай, жизнь. Лобовое столкновение отлива с ветром создавало самый зрелищный колдовской котел, который я когда-либо видел. Волн как таковых не было – только бурлящая, кипящая смесь из водоворотов, быстрин и течений, бегущих в никуда и в то же время во всех направлениях. А еще масса воды, сверкающая, бурная и белая в быстринах, но темная, спокойная и зловещая в самом сердце водоворотов. Это не то место, куда можно привезти тетушку Глэдис покататься на лодке и тихо грести в тишине сумерек.

Как ни странно, ближе к восточному и южному побережью Дуб-Сгейра уже можно отправляться с тетей Глэдис на увеселительную морскую прогулку. Удивительно, что у приливо-отливных течений между островами есть общий, но необъяснимый феномен. Благодаря ему существует полоса воды у одного из берегов, на которой тихо и спокойно. Это вроде запруды у мельницы с четкой границей между этой полосой и пенящимися течениями. Так было и здесь. Воды оказались черные и неподвижные на протяжении одной мили между самыми южными и восточными мысами Дуб-Сгейра в двухстах-трехстах ярдах от берега. Жуткое зрелище.

– Уверены, что хотите приземлиться здесь? – спросил Уильямс.

– Это сложно?

– Совсем нет. Я ни разу этого не делал, но другие вертолеты часто садятся на Дуб-Сгейр. Боюсь только, что здесь вам окажут такой же радушный прием, как и на Эйлен-Оране. Есть дюжины частных островов на западном побережье, на которых не любят незваных гостей. Владелец Дуб-Сгейра просто ненавидит их.

– Это всемирно известное горское гостеприимство временами пугает. Дом шотландца – его крепость, так ведь?

– Это и есть крепость. Родовое поместье клана Далвинни, если не ошибаюсь.

– Но Далвинни – это вроде как название города, а не клана.

– Во всяком случае, это что-то труднопроизносимое. – (Ну и замечательно, учитывая, что он, скорее всего, не из рода Рослланнерхригог или Понтргайдифен.) – Лорд Кирксайд – глава клана. Бывший лорд-лейтенант графства. Очень значимое лицо, хотя сейчас ведет жизнь затворника. Он редко покидает свой дом, за исключением случаев, когда отправляется на Игры горцев или раз в месяц на юг, чтобы разнести архиепископа Кентерберийского в палате лордов.

– Вероятно, он иногда забывается. Я слышал о нем. Он очень невысокого мнения о палате общин и через день посвящал ей свои длинные выступления.

– Да, похоже на него. Но так было прежде. Не так давно он потерял старшего сына и будущего зятя в авиакатастрофе. Говорят, это разбило старику сердце. Местные очень хорошего мнения о лорде.

Мы подлетали к южной стороне Дуб-Сгейра, как неожиданно увидели замок. Несмотря на зубчатые стены, круглые башни и бойницы, его нельзя поставить на одну ступень с Виндзором или Балморалом. Этот замок миниатюрный. Но он явно выигрывает у тех двух торцевой частью, которая вырастает прямо из вершины утеса высотой сто пятьдесят футов. Если вы сильно свеситесь из окна спальни, то первым делом ваше падение остановят скалы, находящиеся далеко внизу. Вы просто расшибетесь.

Ниже и справа от замка на приличном от него расстоянии имелась искусственная береговая полоса шириной тридцать ярдов. Она образовалась в результате обвала утеса, происшедшего в давно минувшие дни. Тяжким трудом из нее построили искусственную гавань. С помощью валунов и булыжников соорудили волнорез в форме подковы и вход в гавань шириной не более шести-семи ярдов. Внутри гавани находился построенный напротив утеса лодочный ангар шириной меньше входа в гавань и длиной меньше двадцати футов. Лодочный ангар мог вместить в лучшем случае большую гребную лодку.

Уильямс направил вертолет вверх, пока мы не оказались на высоте двухсот футов над замком. Замок был построен в форме квадрата без стороны, обращенной к берегу. На фасаде, выходящем к морю, возвышались две зубчатые башни, на верхушке одной находился двадцатифутовый флагшток с флагом, на второй – еще более высокая телевизионная мачта. С эстетической точки зрения флагшток, несомненно, выигрывал. Удивительно, но остров оказался не таким бесплодным, как виделось с моря. На некотором расстоянии от замка, простираясь к скалистому северному берегу острова, протянулась широкая полоса гладкого мягкого дерна шириной ярдов двести. Конечно, это не лужайка для боулинга, но трава, безусловно настоящая, о чем свидетельствовали козы, усиленно щипавшие ее недалеко от замка.

Уильямс хотел сесть на траву, но ветер был настолько сильный, что не удавалось удержаться на месте, и он наконец сел с восточной подветренной стороны замка, достаточно близко к краю утеса.

Я выбрался из вертолета и, не спуская глаз с коз, обогнул угол замка, обращенной к суше, и чуть было не врезался в девушку.

Я всегда представлял, как произойдет моя неожиданная встреча с молодой особой на далеком острове Гебридского архипелага. Конечно, килт. Просто невозможно представить местную девушку без килта, шотландский костюм-двойка и коричневые броги. И разумеется, она будет черноволосой красавицей с дикими зелеными сказочными глазами. И ее имя будет Дейрдре.

Девушка, с которой я столкнулся, совсем не походила на тот образ, который я нарисовал в своей голове. И хотя глаза не были зелеными или сказочными, но точно выглядели дико. По крайней мере, то, что я мог разглядеть. Светлые волосы незнакомки, подстриженные по последней моде, обрамляли лицо плавной линией и почти сходились под подбородком, а челка закрывала брови. Такая прическа при силе ветра свыше одного балла позволит увидеть только десятую часть лица. На девушке был бело-синий джемпер в горизонтальную полоску, выцветшие голубые джинсы, которые, вероятно, зашили уже на ней с помощью портативной швейной машинки, потому как иначе не понятно, как она могла в них влезть. Босые ноги загорелые. Радостно видеть, что положительное влияние телевидения достигло даже отдаленных уголков империи.

– Добрый день, мисс… хм… – сказал я.

– Проблема с двигателем? – холодно спросила она.

– Ну… не…

– Какая-то механическая поломка? Нет? Это частная собственность. Я должна попросить вас уйти. Немедленно, прошу вас!

Кажется, здесь мои поиски не увенчаются успехом. Протяни она руку в знак теплого приветствия, то сразу оказалась бы в моем списке подозреваемых. Но так уж сложилось: в здешних краях уставшему незнакомцу на пороге предлагают не рукопожатие, а кулак. И хотя у незнакомки не было ружья, да и фигура ее намного лучше, чем у Макэхерна, но в остальном их многое роднило. Я наклонился вперед, чтобы всмотреться в лицо девушки сквозь камуфляж светлых волос. Выглядела она так, словно провела всю ночь и половину утра в винных погребах замка. Бледное лицо, бледные губы, темные круги под серо-голубыми глазами. Но ясные серо-голубые глаза.

– Да что с вами не так, черт побери?! – спросила она грубо.

– Ничего. – Конец мечте. Дейрдре из моих грез явно не грубиянка. – Где ваш старик?

– Мой старик? – Глаз, который я увидел, очень злобно на меня уставился. – Вы про моего отца?

– Конечно, прошу прощения. Я имел в виду лорда Кирксайда.

До меня сразу дошло, что это дочь лорда, а не служанка из замка. Невежественные слуги никогда не смогут обучиться отвратительным манерам превосходящей их аристократии.

– Я лорд Кирксайд.

Обернувшись, чтобы посмотреть на обладателя низкого голоса, я увидел высокого, с виду сурового человека за пятьдесят, с орлиным носом, густыми седыми бровями и усами, в сером твидовом костюме, в серой войлочной охотничьей шляпе и с тростью из боярышника в руке.

– Что случилось, Сью?

Ну конечно, ее зовут Сью. Мог бы и догадаться. Теперь уж точно разбилась на осколки моя гебридская мечта.

– Меня зовут Джонсон, – представился я. – Из морской поисково-спасательной службы. Где-то к югу от острова Скай терпит крушение судно «Морей Роуз». Если оно неуправляемо, но все еще на плаву, его могло принести сюда. Я хотел узнать…

– А Сью, не дав вам возможности и рта открыть, чуть было не скинула вас с утеса? – Он нежно улыбнулся дочери. – Да, узнаю свою малышку. Боюсь, ей не нравятся газетчики.

– Некоторым нравятся, некоторым – нет, но я тут при чем?

– Когда вам был двадцать один год, вы могли отличить газетчика от обычного человека? Я не мог, а сейчас чую их за милю. А еще знаю, как выглядит настоящий вертолет службы спасения. И вам тоже стоит этому научиться, юная леди. Простите, мистер Джонсон, мы не можем вам помочь. Я со своими людьми несколько часов патрулировал верхушки утесов прошлой ночью, чтобы увидеть огни, сигнальные ракеты, хоть что-нибудь. Но мы ничего не разглядели.

– Благодарю вас, сэр. Хотелось бы, чтобы таких добровольцев, как вы, было больше.

Со своего места я видел мягко раскачивающиеся мачты судна оксфордской экспедиции в Литтл-Хорсшу-Бей на юге. Само судно и палатки скрывались за скалистым восточным рукавом залива. Я сказал лорду Кирксайду:

– Но почему газетчики, сэр? До Дуб-Сгейра не так легко добраться, как до Вестминстера.

– Ваша правда, мистер Джонсон. – Он улыбнулся, но глаза оставались серьезными. – Вероятно, вы слышали о… нашей семейной трагедии. Трагедии с моим старшим сыном Джонатаном и женихом Сью Джоном Роллинсоном.

Я понимал, что сейчас последует. Круги под ее глазами спустя все эти месяцы. Она наверняка сильно любила своего жениха. Я едва мог поверить в это.

– Я не газетчик, сэр. Подглядывание – не мой род занятий.

Ну да, не мой род занятий, а моя жизнь, смысл моего существования. Но сейчас не время для признаний.

– Авиакатастрофа. У Джонатана был свой личный самолет «Бичкрафт». – Лорд указал на полосу зеленого дерна, бегущую к северным утесам. – Он взлетел тем утром отсюда. Газетчики жаждали репортажа с места событий и прибыли кто на вертолете, кто на катере. Там, в западной части имения, есть причал. – И снова грустная улыбка. – Их ожидал не очень радушный прием. Могу предложить вам и вашему пилоту выпить?

Несмотря на характеристику Уильямса, лорд Кирксайд, похоже, сделан из другого теста, в отличие от дочери и мистера Дональда Макэхерна. С другой стороны, архиепископ Кентерберийский знал по своему горькому опыту, что лорд Кирксайд – намного более жесткий человек в сравнении с его дочерью и мистером Макэхерном.

– Благодарю, сэр. Очень любезно с вашей стороны. Но очень скоро стемнеет.

– Конечно-конечно. Как безрассудно с моей стороны. Но вы, вероятно, не сильно надеетесь на положительный исход.

– Честно говоря, нет. Вы же знаете, как оно бывает, сэр.

– Скрестим пальцы, чтобы вам выпал этот шанс на миллион. Удачи, мистер Джонсон! – Он пожал мне руку и зашагал прочь.

Его дочь помедлила, но все же протянула руку и улыбнулась. Когда порыв ветра сдул ей волосы с лица и она улыбнулась – не важно, черные глаза у нее или нет, – то конец Дейрдре и гебридской мечте показался мне не таким существенным. Я вернулся к вертолету, и мы полетели дальше.

– У нас остается мало топлива и времени, – сказал Уильямс. – Еще примерно час – и стемнеет. Куда направимся, мистер Калверт?

– На север. Лети над этим участком травы. Похоже, он служил взлетной полосой для легких самолетов, а затем полетим над вершиной утеса. Не торопись.

Так он и поступил, затем мы летели на север еще на протяжении десяти минут. Оказавшись вне поля зрения наблюдателей всех островов, мы совершили большой полукруг на запад, юг и восток, потом направились домой.

Солнце село, ночь наступала на сушу в песчаной бухте на восточной стороне острова Торбей. Я едва различал черный силуэт покрытого деревьями острова, слабый серебряный отблеск песка, полукруглую белизну там, где острые рифы окаймляли морской подступ к бухте. Как по мне, так этот подступ выглядел крайне ненадежным, но Уильямс казался спокойным, словно мать на детском конкурсе, заранее подкупившая судью пятифунтовой банкнотой. Ну если он не волнуется, значит и мне не стоит. Я ничего не знал о вертолетах, но хорошо знал людей, поэтому мог с уверенностью сказать, что рядом сидит первоклассный пилот. Единственное, о чем мне стоило волноваться, – это о моем возвращении через тот адский лес. Правда, был один плюс: мне не придется бежать.

Уильямс потянулся включить посадочные огни, но свет вспыхнул за секунду до того, как его пальцы коснулись выключателя. Не с вертолета, а с земли. Яркий слепящий свет, должно быть, от пятидюймового прожектора, расположенного между линией полной воды бухты и линией деревьев. Мгновение луч перемещался, а потом стабилизировался на кабине вертолета, внутри которой стало так же ярко, как при полуденном солнце. Я повернул голову, желая избежать яркого света, и увидел, как Уильямс вскинул руку, чтобы защитить глаза, затем устало подался вперед на сиденье – его белая льняная рубашка окрасилась в красный цвет, в центре груди зияла большая рана. Я кинулся вперед и вниз, чтобы укрыться от пулеметной очереди, разбившей вдребезги лобовое стекло. Вертолет лишился управления и начал резко терять высоту, медленно вращаясь вокруг своей оси. Я попытался выхватить штурвал из рук мертвого пилота, но тут изменилась траектория пуль, то ли потому, что человек с пулеметом изменил цель, то ли был застигнут врасплох неожиданным снижением вертолета. Внезапно раздалась сумасшедшая какофония звуков: железный лязг стальных пуль, разрывающих кожух двигателя, который смешался с жутким рикошетом стреляных деформированных гильз. Двигатель неожиданно заглох, будто кто-то выключил зажигание. Управление вертолетом было полностью потеряно, он безжизненно висел в воздухе. Так не могло продолжаться долго, но я ничего не мог с этим поделать. Я сгруппировался для небольшой встряски во время удара при падении в воду, но меня не просто тряхнуло, а чуть было не расколошматило, чего я никак не ожидал. И все из-за того, что вертолет упал не в воду, а на береговые рифы. Я попытался пробраться к двери, но у меня не получилось, мы сели на риф носом вниз и лицом к морю. Из этого положения, когда я находился под панелью управления, дверь, оказавшаяся надо мной, была вне зоны досягаемости. Я был слишком шокирован, слишком слаб, чтобы предпринять настоящую попытку к ней пробраться. Ледяная вода хлынула сквозь треснутое лобовое стекло и дыры в полу фюзеляжа. На секунду было тихо, как в могиле, казалось, только шипение поступающей воды подчеркивало тишину, затем пулемет продолжил свою работу. Пули проходили сквозь нижнюю часть фюзеляжа за мной и выходили через лобовое стекло надо мной. Дважды я чувствовал, как пули чиркнули по правому плечу, и попытался еще больше с головой уйти в ледяные воды. Затем, вероятно, из-за того, что в носу набралась вода, и из-за обстрела задней части вертолета, он накренился вперед, на мгновение остановился, соскользнул с рифа и камнем упал на дно моря.

Глава 5

Среда, сумерки – 20:40

Очень часто люди придумывают всякого рода байки, особенно это характерно для тех, кто не знает, о чем говорит. Так вот, среди наиболее смехотворных и необоснованных небылиц есть исключительно дурацкая, согласно которой смерть от утопления – дело спокойное, легкое и в действительности откровенно приятное. На самом деле это не так. Подобный уход в небытие просто ужасен. Я знаю, о чем говорю, потому что тонул и мне это не понравилось ни на йоту. Ощущение в моей вздувающейся голове было такое, словно ее до отказа накачали сжатым воздухом, глаза и уши невыносимо болели, ноздри, рот и живот были заполнены морской водой, а разрывающиеся легкие ощущались так, будто кто-то наполнил их бензином и зажег спичку. Может, мне станет легче, если открою рот? Если я глубоко вдохну, это уменьшит пылающую агонию легких. Да, вдох окажется последним, но, вероятно, затем наступит тишина, умиротворение и спокойствие. Даже на сегодняшний день я в это не верю.

Чертову дверь заклинило. После удара, который принял на себя фюзеляж, сначала разбившись о рифы, затем о морское дно, было бы чудом, если бы дверь не заело. Я толкнул ее, потянул на себя, потом ударил сжатыми кулаками. Безрезультатно. Кровь клокотала и шипела в ушах, жар в груди ломал мои ребра и легкие, выдавливая из меня жизнь. Я уперся обеими ногами в панель управления, обхватил дверную ручку обеими руками, оттолкнулся и со всей силы потянул за нее. На такое способен только человек, которому угрожает смерть. Дверная ручка раскололась, а меня отбросило назад и вверх в хвостовую часть фюзеляжа, неожиданно мои легкие отказали. Смерть не может быть хуже этой агонии. Воздух устремился прочь через наполненный водой рот и ноздри, я сделал судорожный вдох, последний в своей жизни, – вдох, который наполнит мои легкие морской водой.

Но легкие наполнились не водой, а воздухом. Ядовитым сжатым воздухом с парами бензина и масла, но все же воздухом. Это был не пряный соленый воздух Западных островов, не наполненный вином воздух Эгейского моря, не сосновый воздух Норвегии и не воздух с привкусом игристого шампанского высоких Альп. Вкус таких видов воздуха мне знаком. Если смешать их вместе, то они являют собой бледное подобие того воздуха, который я вдохнул. Он представлял собой удивительное сочетание азота, кислорода, бензина и масла, загнанных в воздушный карман под неповрежденной верхней задней частью фюзеляжа, единственной уцелевшей при пулеметном обстреле. Неудивительно, что у воздуха был такой привкус.

Вода уже доходила мне до шеи. Я сделал полдюжины глубоких вдохов, чтобы уменьшить огонь в легких и снизить клокотание, шипение и головокружение до терпимого уровня, затем оттолкнулся назад и вверх до предела фюзеляжа. Вода теперь доходила до уровня грудной клетки. Я поводил рукой в кромешной тьме, стараясь оценить количество доступного мне воздуха. Невозможно сказать точно, но, думаю, достаточно; имеющегося сжатого воздуха мне хватит на десять-пятнадцать минут.

Я сместился в левую часть фюзеляжа, глубоко вдохнул, оттолкнулся вперед и вниз. В восьми футах за сиденьем пилота находилась пассажирская дверь, возможно, с ней у меня что-нибудь выйдет. Я сразу ее нашел, но вместо двери увидел отверстие. Ударом, заклинившим дверь с правой стороны, выбило дверь со стороны пилота. Я оттолкнулся к верхней части фюзеляжа снова и сделал несколько глубоких вдохов сжатого воздуха. В первый раз его вкус был приятнее.

Теперь, когда знал, что могу покинуть вертолет в любое время, я не торопился. Там наверху меня ожидали люди с оружием в руках. «Доскональность» – подходящее слово для точного описания их подхода к работе. Для этих ребят задача, выполненная наполовину, считается совсем не выполненной. Они могли добраться сюда только на судне, которое, вероятно, находится неподалеку. К настоящему моменту, вероятно, еще ближе – прямо над тем местом, где упал вертолет. И экипаж явно не будет торопиться праздновать победу, распивая напитки и поздравляя друг друга с удачей. Эти парни будут стоять на страже с прожекторами и фонарями в ожидании, что кто-то выплывет на поверхность. И не с пустыми руками, а с оружием на изготовку.

Я тоскливо рассуждал о том, что скажу дяде Артуру, если мне удастся вернуться на «Файркрест», если мне удастся снова свидеться с ним в этой жизни. За мной уже столько промахов! Я потерял «Нантсвилл», я ответственен за смерть Бейкера и Делмонта, я выдал себя с головой неизвестным врагам. Может, у них и оставались сомнения на мой счет на момент, когда поддельные таможенники разбили наш передатчик, но сейчас все было очевидно. Добавьте к моему «послужному списку» смерть лейтенанта Скотта Уильямса по моей вине и потерю ценного вертолета ВМС. Из сорока восьми часов, предоставленных мне дядей Артуром, оставалось всего двенадцать, и я абсолютно уверен в том, что, когда дядя Артур покончит со мной, никаких двенадцати часов у меня не будет. После всего этого я могу забыть о своей карьере разведчика. С характеристиками, которые даст мой босс, я не смогу устроиться даже охранником магазина. Хотя без разницы, что там думает дядя Артур. Бейкера, Делмонта и Уильямса больше нет в живых. Я просто обязан расквитаться за их смерть. Сейчас дело вышло из-под контроля дяди Артура. На сегодняшний день, мрачно прикидывал я, по всей стране не найдется ни одного букмекера, который поставит один шанс на тысячу, что у меня получится отомстить за своих коллег. Только дураки ставят против очевидных фактов.

Кроме того, я обдумывал, как долго меня будут поджидать люди на поверхности воды, а в том, что они будут ждать, сомнений не было. Вскоре я почувствовал сухой соленый привкус во рту, который не имел ничего общего с воздухом, становившимся все хуже и хуже. Воздух этот уже никуда не годился, но человек может дышать загрязненным воздухом удивительно долго, и в этой чрезвычайно загрязненной среде кислорода оставалось еще на несколько минут.

Вопрос заключался не в том, как долго будут ждать люди, а в том, как долго смогу ждать я? Или, может, я и так уже слишком долго прождал? В горле возникло ощущение, будто в трахее застрял большой кусок, перекрывший дыхание, и я сглотнул, чтобы протолкнуть его вниз.

Я постарался вспомнить все, что знал, когда был морским спасателем. Как долго я находился под водой и на какой глубине? Сколько времени вертолет опускался на дно с поверхности моря?

В таких условиях время теряет всякий смысл. Допустим, сорок секунд. Где-то на полпути вниз я в последний раз вдохнул воздух, прежде чем вода в фюзеляже накрыла меня с головой. И затем минуту-полторы боролся с заклинившей дверью. Еще минута, чтобы прийти в себя, полминуты, чтобы найти открытую дверь, а потом сколько? Шесть минут, семь? Не менее семи. Получается где-то около десяти минут. Комок снова вернулся в горло.

На какой глубине я нахожусь? Это был вопрос жизни и смерти. Судя по давлению в кабине, довольно глубоко. Но насколько глубоко? Десять морских саженей? Пятнадцать? Двадцать? Я старался вспомнить карту пролива. В самом глубоком месте было восемьдесят морских саженей, и оно располагалось довольно близко к южному берегу, поэтому здесь, должно быть, глубоко. Боже правый, я мог находиться на глубине целых двадцати пяти морских саженей! Если так и есть, то это все. Конец. А что там с таблицами декомпрессии? На тридцати морских саженях человек, который находился под водой десять минут, должен потратить восемнадцать минут на остановки для декомпрессии при всплытии с глубины. Если вы вдыхаете воздух под давлением, в тканях накапливается избыточный азот. При подъеме на поверхность азот с потоком крови поступает в легкие и выделяется при дыхании, если же вы поднимаетесь слишком быстро, то дыхание не справляется и в крови формируются пузырьки азота, приводящие к агонии и жуткой боли в конечностях и суставах. Даже на двадцати морских саженях мне потребуется шестиминутная остановка для декомпрессии по пути вверх, в одном я точно не сомневался: я не мог позволить себе такие остановки. Иначе мне конец. Еще я точно знал, что каждая секунда моего пребывания здесь приближает меня к кессонной болезни, очень мучительной и невыносимой. Перспектива вынырнуть на глазах безжалостных людей со взведенным оружием тотчас показалась более привлекательной по сравнению с альтернативой. Я несколько раз глубоко вдохнул, чтобы как можно лучше насытить кровь кислородом, максимально выдохнул, еще раз напоследок глубоко вдохнул, чтобы молекулы кислорода попали в каждый уголок и отверстие легких, нырнул под воду, вытолкнул себя через дверной проем и поплыл к поверхности.

Я потерял счет времени при падении, то же самое произошло и сейчас, при подъеме. Я старался плыть медленно и размеренно сквозь толщу воды, но не переусердствовать, чтобы не истощить весь запас кислорода. Каждые несколько секунд я выпускал немного воздуха изо рта, чтобы уменьшить давление в легких. Я посмотрел вверх – вода надо мной черная как смоль. Надо мной могло быть саженей пятьдесят, поскольку никакого проблеска света я не видел. А затем неожиданно, прежде чем истощился мой запас воздуха и легкие снова начали болеть, вода стала на тон светлее. Голова ударилась обо что-то твердое и жесткое. Я схватился за этот предмет, выплыл на поверхность и вдохнул полные легкие холодного соленого прекрасного воздуха и стал ожидать начала декомпрессионных болей: острых мучительных судорог в суставах. Удивительно, но ничего не произошло. Я находился на глубине не более пятнадцати морских саженей, но даже при таких условиях у меня должны появиться болезненные ощущения. Значит, все-таки глубина составляла около десяти морских саженей.

Последние десять минут мой мозг претерпел столько ударов, сколько и остальные части тела, но его состояние было не таким плачевным, чтобы я не смог распознать предмет, за который зацепился. Это был судовой руль, что подтверждалось следующим: два медленно поворачивающихся винта в нескольких футах надо мной вздымали молочную светящуюся воду. Я всплыл прямо под судном наших друзей. Мне повезло. Если бы я всплыл под одним из винтов, то мне непременно отсекло бы голову. Даже сейчас, если человек у штурвала неожиданно решит дать задний ход, меня засосет в один из двух винтов и закончится тем, что из меня получится мясной фарш. Зачем думать о том, что может не произойти? Я и без этого пережил слишком многое.

С левого борта я видел риф, о который мы разбились. Он ярко подсвечивался парой мощных прожекторов с палубы судна. Мы дрейфовали где-то в сорока ярдах от рифов, работа двигателей поддерживала положение судна относительно ветра и волн. Один из прожекторов время от времени вглядывался в темные воды. Я не видел ни одного человека на палубе, но и без этого знал, чем они заняты: они выжидательно смотрели в воду, сняв предохранители с оружия. Я не мог разглядеть самого судна, но был уверен, что узнаю его при любых обстоятельствах, стоит мне только снова его увидеть. Я вынул нож из чехла за шеей и сделал глубокую V-образную метку на задней кромке руля.

Впервые я услышал голоса. Если быть точнее, четыре голоса, которые с легкостью распознал. Даже если я доживу до такой глубокой старости, что сам библейский Мафусаил будет выглядеть на моем фоне подростком, то никогда их не забуду.

– Квинн, ты что-нибудь видишь со своей стороны? – Это был капитан Имри, человек, устроивший на меня охоту на борту «Нантсвилла».

– Ничего, капитан.

Чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Это Квинн. Он же Дюррен, поддельный таможенник. Человек, который чуть было меня не задушил.

– А что у тебя, Жак? – Снова голос капитана Имри.

– Ничего, сэр. – А это уже специалист по автоматам. – Мы здесь торчим восемь минут, и прошло пятнадцать минут, с тех пор как они упали в воду. Нужны очень крепкие легкие, чтобы оставаться под водой так долго, капитан.

– Тогда отбой, – произнес Имри. – Всех нас ожидает вознаграждение за выполненную этой ночью работу. Крамер?

– Да, капитан Имри. – Голос такой же гортанный, как и у Имри.

– Полный вперед. К проливу.

Я оттолкнулся назад и глубоко нырнул. Воды над моей головой забурлили и засияли. Оставаясь на глубине около десяти футов, я взял направление на риф. Не знаю, сколько времени я плыл таким образом. Определенно, меньше минуты, мои легкие были не теми, что прежде, даже не теми, что пятнадцать минут назад. Когда меня вытолкнуло на поверхность, я накинул темный капюшон дождевика на голову.

Хотя в этом не было никакой необходимости. Я едва разглядел слабое мерцающее очертание кильватерной струи. Прожектора погасли. Если капитан Имри решает, что работа закончена, значит так оно и есть. Вполне ожидаемо, судно перемещалось в полной темноте, с выключенными внутренними и ходовыми огнями.

Я повернулся и медленно поплыл к рифу. Добрался до валуна и держался за него, пока силы не вернулись к моим болевшим мышцам и изможденному телу. Никогда бы не поверил, что какие-то пятнадцать минут могут так отрицательно повлиять на человека. Я оставался в таком положении пять минут. С удовольствием провел бы там и час, но время работало против меня. Я снова нырнул и направился к берегу.

Трижды я пробовал, и трижды мне не удалось забраться с надувной шлюпки на планшир «Файркреста». Необходимо было преодолеть расстояние в четыре фута, не больше. Всего четыре фута. А мне казалось, что задача сродни покорению горы Маттерхорн. С четырьмя футами справился бы десятилетний ребенок. Но не старец Калверт. Я не докричался до Ханслетта. Звал его трижды, но он так и не появился. На «Файркресте» было темно, тихо и безжизненно. Да где он, черт возьми?! Уснул? Отправился на берег? Нет, Ханслетт точно не на берегу, он обещал оставаться на борту на случай, если дядя Артур выйдет на связь. Значит, спит в своей каюте. Я чувствовал, как внутри меня нарастает слепой, безрассудный гнев. Ну это уже свинство, особенно после всего того, что я пережил! Значит, он преспокойно спит. Я крикнул как можно громче и несильно постучал по стальному корпусу рукоятью «люгера». Ханслетт так и не появился.

На четвертый раз у меня все-таки вышло взобраться на судно. Я сильно рисковал, но у меня получилось. В течение нескольких секунд я, с фалинем шлюпки в руках, балансировал, лежа на животе на краю планшира, затем мне удалось втащить себя на борт. Я закрепил фалинь и пошел искать Ханслетта. Да, мне есть что ему сказать.

Но мне так и не довелось побеседовать с Ханслеттом, потому как я не нашел его. Я обыскал «Файркрест» от форпика до кормового рундука, но Ханслетта нигде не было. Как не было и следов его поспешного отбытия, остатков еды на столе в кают-компании, грязной посуды на камбузе, признаков борьбы. Везде царили чистота и порядок. Все так, как должно быть. За исключением того, что нет Ханслетта.

Минуту или две, не более, я, ссутулившись, сидел на диване в кают-компании, стараясь понять причину его отсутствия. Надо признать, что я был не в том состоянии, чтобы хоть что-то сообразить. Устало побрел к верхней палубе и понес шлюпку с подвесным мотором на корму. На этот раз я не стал заморачиваться с тем, чтобы прикрепить их к якорной цепи. Во-первых, я бы физически с этим не справился, во-вторых, в этом не было смысла. Я сдул шлюпку и положил ее вместе с подвесным мотором в кормовой рундук. А если кто-нибудь проберется на судно и начнет искать? Я незамедлительно пущу в него пулю. И не важно, как этот человек представится – старшим полицейским офицером, помощником комиссара или главным таможенником страны. Он получит пулю, скажем, в руку или ногу, и только потом я стану слушать его объяснения. Если это окажется один из моих друзей с «Нантсвилла» или с рифа, он получит пулю в голову.

Я пошел вниз. Меня тошнило. Вертолет покоился на дне моря. Вместе с пилотом, половина грудной клетки которого начинена пулями. Неудивительно, что меня тошнило. Я имел на это полное право. Скинув одежду, я насухо вытерся. Казалось, каждое прикосновение полотенца лишало меня остатков сил. Конечно, мне непросто досталось за последний час – вся эта беготня, скольжение и спотыкание в темном лесу, то, как я отыскал и надул шлюпку, затем тащил ее через эти чертовы валуны, покрытые морскими водорослями, норовившими отобрать ее у меня. Но, несмотря на все это, предполагалось, что я в форме и не должен был оказаться в таком плачевном состоянии. Меня тошнило, но это была тошнота не телесная, она исходила от сердца и головы.

Я пошел в свою каюту, тщательно оделся в чистое, не забыл о шарфе с узором пейсли. Синяки всех цветов радуги, которые Квинн оставил на моей шее, опухли и так сильно увеличились, что мне пришлось повязать шарф по самые уши, чтобы их спрятать. Я посмотрел в зеркало. Казалось, в отражении на меня уставился мой дедушка. Причем дедушка на смертном одре. Лицо осунулось и будто из воска – это те признаки, которые обычно ассоциируются с приближающейся кончиной. На моем лице не было ни кровинки, хотя сосновые иголки оставили свои следы. Словом, я выглядел как человек, заболевший импетиго. А чувствовал себя как человек, заразившийся бубонной чумой.

Я проверил «люгер» и маленького «лилипута». После того как мы покинули Дуб-Сгейр, я держал их в водостойком пакете. Оба оказались исправны. В отличие от меня. В кают-компании я налил себе виски на три пальца. Напиток устремился по горлу, словно хорек за кроликом в нору. Усталые красные тельца всполошились и снова стали тащиться кое-как. Я разумно предположил, что еще немного такого же лечения, и они перейдут на медленный галоп. Только я потянулся за бутылкой, как услышал звук приближающегося двигателя. Я поставил бутылку на полку, выключил свет, хотя его и так не видно снаружи сквозь бархатные шторы, и занял позицию за открытой дверью кают-компании.

Я был практически уверен, что такие предосторожности излишни. Десять к одному, что это Ханслетт возвращается с берега. Но почему он не воспользовался шлюпкой, которая подвешена к кормовым шлюпбалкам? Вероятно, кто-то убедил Ханслетта, а тот, в свою очередь, посчитал причину веской, отправиться на берег, и теперь этот кто-то возвращался с ним обратно.

Двигатель катера сбавил обороты, потом его переключили на нейтраль, затем на задний ход, снова на нейтраль. Легкий стук о «Файркрест», шепот голосов, звук, как кто-то поднимается на борт, затем снова запускают двигатель.

Далее я слышу шаги незваного гостя над головой, когда тот проходит к двери рулевой рубки. Пружинистый уверенный шаг человека, который знает, что делает. Меня смущает только одно: этот шаг не принадлежит Ханслетту. Я встал у переборки, вынул «люгер», снял с предохранителя и приготовился встретить гостя в лучших, как я уже знал теперь, традициях Западного высокогорья.

Я услышал щелчок, когда открылась дверь рулевой рубки, и еще более громкий щелчок, когда ее закрыли твердой рукой. Гость освещал себе путь карманным фонариком, спускаясь по четырем ступеням из рулевой рубки в кают-компанию. Он остановился у нижнего края ступенек. Свет от фонарика сместился, когда посетитель попытался найти выключатель. Я подошел к двери и сделал три вещи одновременно: рукой обхватил его шею, уткнулся коленом в поясницу и сунул дуло «люгера» в его правое ухо. Да, жестоко, но вынужденно, потому как это мог оказаться мой старый приятель Квинн. По тому, как незнакомец охнул от боли, стало понятно, что это кто-то другой.

– Слушай, в твоем ухе находится не слуховой аппарат, а «люгер». Ты в одном маленьком шаге от лучшего из миров. Советую не нервировать меня.

Кажется, лучший из миров его не привлекал. Он не стал меня нервировать. Незнакомец издал странный булькающий звук – то ли хотел заговорить, то ли вдохнуть воздуха, – но оставался неподвижен, голова и спина изогнуты. Я немного ослабил хватку.

– Включи свет левой рукой. Медленно. Аккуратно.

Он действовал очень медленно и очень аккуратно. В кают-компании стало светло.

– Подними руки выше головы. Как можно выше.

Незнакомец – просто образцовый пленник, он делал именно то, что ему говорили делать. Я толкнул его в центр каюты и приказал развернуться ко мне лицом.

Он был среднего роста, аккуратно одет в каракулевую шубу и меховую папаху. Красиво подстриженные седые усы и борода с идеально симметричной черной полосой в центре. Такую бородку я видел только у одного человека. Загорелое лицо было красное – то ли от гнева, то ли от того, что я его чуть было не задушил. Мне кажется, сыграли оба фактора. Он опустил руки без разрешения, сел на диван, достал монокль, приставил к правому глазу и посмотрел на меня с холодной яростью. Я тоже злобно посмотрел на него, положил «люгер» в карман, налил виски и передал стакан дяде Артуру. Контр-адмиралу сэру Артуру Арнфорд-Джейсону, рыцарю-командору ордена Бани и обладателю других всевозможных званий.

– Вам следовало постучать, сэр, – с укоризной сказал я.

– Следовало постучать… – повторил он; его голос еще не восстановился, вероятно, я душил дядю Артура чуть сильнее, чем было необходимо. – Ты всегда встречаешь гостей таким способом?

– У меня не бывает гостей, сэр. У меня нет и друзей. Не на Западных островах. Здесь у меня только враги. Любой, кто зайдет в эту дверь, – враг. Я не ожидал вас здесь увидеть, сэр.

– Надеюсь, что так и есть. Учитывая этот прием, надеюсь, что ты действительно меня не ожидал. – Он потер горло, выпил немного виски и кашлянул. – Я сам не ожидал здесь оказаться. Ты знаешь, сколько золота было на борту «Нантсвилла»?

– Как я понимаю, на сумму около одного миллиона.

– Я тоже так считал. На самом деле восемь миллионов. Подумай только, восемь миллионов фунтов! Все золото, которое сгребают из Европы в хранилища Форт-Нокса, обычно доставляется небольшими партиями, слитками весом сто восемь фунтов. В целях безопасности. Для надежности. На случай, если что-нибудь пойдет не так. Но банк посчитал, что на этот раз ничего не случится, поскольку на борту судна находились наши агенты. И так как банк запаздывал с платежами, было решено тайно погрузить тысячу четыреста сорок слитков. На восемь миллионов. Банк рвет и мечет. И все обвиняют меня в случившемся.

Значит, дядя Артур появился здесь, чтобы свалить вину на меня, в свою очередь.

– Вам следовало предупредить меня о своем визите, – сказал я.

– Думаешь, не пробовал? Ты не вышел на связь днем. Очень простой, но очень серьезный проступок, Калверт. Ты отклонился от расписания. Ты или Ханслетт. И я понял, что дела не просто плохи, а хуже некуда. Я знал, что мне придется взять все в свои руки. Я прибыл сюда на самолете и затем на спасательном катере ВВС Великобритании.

Вероятно, это был тот быстроходный катер, который сильно колошматило в проливе, когда мы направлялись к бухте.

– Где Ханслетт?

– Не знаю, сэр.

– Ты не знаешь? – произнес он тихим невыразительным тоном, который, если честно, не сильно меня волновал. – Значит, Калверт, ты не контролируешь происходящее?

– Да, сэр. Боюсь, Ханслетта вынудили сойти с судна. Но не знаю как. Чем вы занимались последние два часа, сэр?

– Объяснись!

Боже, хоть бы он перестал прилаживать этот чертов монокль! На самом деле дядя Артур носил монокль не из жеманства, а потому, что плохо видел одним глазом. В любом случае такая манерность жутко раздражала. По правде говоря, в тот момент меня раздражало абсолютно все.

– Катер ВВС Великобритании, только что высадивший вас, должен был оказаться здесь по меньшей мере два часа назад. Почему вы не поднялись на борт сразу по прибытии?

– Конечно, я это сделал. Кстати, мы чуть было не врезались в «Файркрест» в темноте, когда обогнули мыс. На борту никого не оказалось, поэтому я отправился пообедать. А на этом чертовом судне ничего нет, кроме консервированной фасоли.

– В отеле «Колумбия» не предложат вам большего. Если повезет, подадут к фасоли тосты.

«Колумбия» – единственный отель Торбея, кстати говоря.

– Копченая форель, филе-миньон и бутылка превосходного рейнвейна. Я пообедал на борту «Шангри-ла», – слегка улыбнувшись, сказал он.

Снова показалась ахиллесова пята дяди Артура: он преклонялся перед лордами, но рыцарей, да еще с доходом, выражающимся семизначной цифрой, любил не меньше.

– Вы сказали «Шангри-ла»? – Я уставился на него, но затем вспомнил. – Конечно. Вы же говорили, что знакомы с леди Скурас. Точнее, вы говорили, что отлично знаете ее и ее мужа. Как поживает старик сэр Энтони?

– Очень хорошо, – холодно ответил дядя Артур.

Он, конечно, обладает чувством юмора, но не считает фамильярность в обращении к титулованным миллионерам темой для шуток.

– А леди Скурас?

– Ну… – Он замялся.

– Не так хорошо. Бледная, осунувшаяся, несчастная, с темными кругами под глазами. Выглядит почти как я. Ее муж очень плохо с ней обращается. И морально, и физически. Он унизил ее прошлой ночью в компании мужчин. А на руках у нее следы от веревок. Как они вообще могли появиться, сэр Артур?

– Невозможно. Довольно невероятно. Я знал первую леди Скурас, ту, которая умерла в этом году. Она…

– Она лечилась в психиатрической больнице. Скурас практически признался в этом.

– Не важно. Она обожала его. Он обожал ее. Мужчина не может так измениться. Сэр Энтони… сэр Энтони – джентльмен.

– Разве? Расскажите, как он сколотил последние миллионы. Разве вы не видели леди Скурас?

– Видел. Шарлотта опоздала. Появилась, когда подали филе-миньон. – Дядя Артур не находил в этом ничего забавного. – Она неважно выглядела, на правом виске я заметил синяк. Шарлотта сказала, что упала, когда взбиралась на борт с тендера и ударилась головой о поручни.

– Скорее, она ударилась о кулак своего мужа. Давайте вернемся к тому моменту, когда вы впервые оказались на «Файркресте» этим вечером. Вы обыскали судно?

– Да, осмотрел все, кроме кормовой каюты. Она оказалась заперта. И я решил, что вы прячете там то, что не хотите показывать случайным гостям.

– Там есть то, что гости, причем не случайные, не хотели показывать вам, – медленно сказал я. – А если быть точнее, они прятали взятого в заложники Ханслетта. Наши друзья ждали вестей относительно моей смерти, чтобы либо убить Ханслетта, либо удерживать его в плену. Окажись я жив, они собирались дождаться моего возвращения и также пленить меня. Или убить нас обоих. Поскольку к тому времени они бы поняли, что я слишком много знаю и нельзя оставлять меня в живых. На открытие кладовой-сейфа и извлечение всех этих тонн золота уйдет много времени, а наши друзья знают, что время на исходе. Сейчас они в отчаянном положении, но тем не менее все продумывают.

– Они ждут вестей относительно твоей смерти, – повторил дядя Артур на автомате. – Я не понимаю, Калверт.

– Я про вертолет, который вы организовали, сэр. Нас сбили этим вечером, сразу после заката. Пилот мертв, вертолет покоится на дне моря. Наши друзья считают, что я тоже мертв.

– Понятно. Калверт, ты все время совершенствуешься.

Реакция практически нулевая. Может, дядя Артур в состоянии шока, хотя, скорее всего, он обдумывает точную формулировку, которая позволит с минимальными затратами и гарантированно отправить меня в ряды безработных. Он зажег длинную тонкую черную сигару и задумчиво задымил.

– Когда вернемся в Лондон, напомни мне показать секретный отчет о тебе.

– Да, сэр.

Значит, вот как это будет.

– Я обедал с заместителем министра всего сорок восемь часов назад. Один из его вопросов звучал так: в какой европейской стране лучшие агенты? Я ответил, что понятия не имею. Но я сказал также, что, по моему мнению, лучшим агентом в Европе является Филип Калверт.

– Очень любезно с вашей стороны, сэр.

Если из четырех предметов, все время закрывавших лицо дяди Артура, – бороды, виски, сигары и монокля – убрать хотя бы три, я, может, сумел бы понять, что происходит в его дьявольском мозгу.

– Вы собирались уволить меня тридцать шесть часов назад.

– Если ты поверил в это, то поверишь во что угодно, – спокойно сказал дядя Артур, выпустил облако отвратительного дыма и продолжил: – Один из комментариев в отчете следующий: «Не подходит для стандартного расследования. Теряет интерес и быстро начинает скучать. Лучше всего действует в стрессовой ситуации. При подобных обстоятельствах ему нет равных». Это все написано в отчете, Калверт. Я ведь не сумасшедший, чтобы отрезать себе правую руку?

– Нет, сэр. Знаете, кто вы?

– Хитроумный старый дьявол, – ответил дядя Артур с некоторым удовлетворением. – Ты понимаешь, что происходит?

– Да, сэр.

– Мальчик мой, налей мне еще виски, побольше, и расскажи, что случилось, что тебе известно и что ты предполагаешь.

Я налил ему виски, побольше, и рассказал, что случилось, что мне известно и что я предполагаю, в том объеме, который посчитал разумным.

Он выслушал меня и спросил:

– Ты думаешь, в Лох-Хоурне?

– Уверен. Я ни с кем не говорил, ни с кем не виделся, и, насколько мне известно, никто меня тоже не видел. Но кто-то меня узнал. Или кто-то передал мое описание. По радио. Должно быть, по радио. Судно, которое ожидало нас с Уильямсом, пришло с Торбея или недалеко оттуда. Ни одна яхта не доберется из Лох-Хоурна до восточного края пролива за те пять минут, которые потребовались нам на вертолете. Где-то здесь, на суше или в море, есть передатчик. И второй где-то в районе Лох-Хоурна.

– Судно университетской экспедиции, что вы видели на южном берегу Лох-Хоурна. Этой якобы университетской экспедиции. У них должен быть радиопередатчик на борту.

– Нет, сэр. Вы про бородатых парней. – Я поднялся, раздвинул шторы в кают-компании и снова сел. – Я же говорил, что их судно повреждено и накренилось. Оно пришвартовано и дрейфует взад-вперед с огромным количеством воды. Явно не парни его продырявили, и это не результат стихийного бедствия. Кто-то любезно им помог. Добавьте этот случай к череде небольших инцидентов с судами, которые так часто происходят на западном побережье.

– Зачем ты раздвинул шторы?

– Из-за еще одного небольшого инцидента с судном, сэр, который вот-вот произойдет. Этой ночью у нас будут гости. Ханслетт и я, как полагают эти люди, мертвы. Ну я уж точно, а Ханслетт либо мертв, либо в плену. Но они не оставят покинутый «Файркрест» дрейфовать на якоре, иначе это вызовет подозрения, возможно, начнется расследование. Гости прибудут на своем судне, снимут «Файркрест» с якоря и направятся на нем в пролив, следом будет идти их судно. Добравшись до места, они перережут гибкую трубку системы охлаждения забортной воды, откроют кран, переберутся на свое судно и поднимут шляпы в честь «Файркреста», стремительно идущего на дно моря к вертолету. По официальной версии, для всего мира мы с Ханслеттом просто снялись с якоря и ушли в закат.

– И морская пучина поглотила вас, – кивнул дядя Артур. – Ты уверен, Калверт?

– Практически наверняка.

– Тогда зачем ты отдернул эти проклятые шторы?

– Группа затопления может появиться откуда угодно. Возможно, через несколько часов. Лучшее время, чтобы затопить судно, – период между приливом и отливом, когда судно гарантированно опустится туда, куда вы планируете. Это произойдет не раньше часа ночи. Но если кто-то, задыхаясь, появится вскоре на борту, увидев, что шторы отдернуты, это послужит доказательством того, что радиопередатчик, который мы ищем, вместе с нашими друзьями находится где-то в этом заливе, на берегу или в море.

– Но какое же это доказательство? – спросил сэр Артур раздраженно. – Зачем им вообще сюда соваться, как ты выразился, задыхаясь?

– Им известно, что Ханслетт у них. По крайней мере, я так полагаю. Другой причины его отсутствия я просто не вижу. Они считают, что я мертв, хотя не уверены в этом. Затем они видят свет в иллюминаторе. «Что это, задаются они вопросом, Калверт восстал из мертвых? Или появился третий коллега, или, может быть, третий и четвертый коллеги Калверта и Ханслетта, о которых мы не знаем? Не важно, кто это – я или мои друзья, их необходимо заставить молчать. И немедленно. Разве вы не появились бы впопыхах при таком раскладе?»

– Ты как-то легкомысленно рассуждаешь, – недовольно сказал дядя Артур.

– Говоря вашими же словами, сэр, если вы поверили в это, то поверите во что угодно.

– Калверт, тебе стоило сначала посоветоваться со мной.

Дядя Артур едва заметно заерзал на своем месте, но выражение лица осталось прежним. Он отличный руководитель, но все, что касается исполнительной стороны дела, прослушивания радио и сталкивания людей с высоких утесов, – все это не соответствует его профилю.

– Я уже сказал, что прибыл сюда, чтобы взять дело в свои руки.

– Простите, сэр Артур. Тогда вам лучше внести изменения в отчет, не так ли? В той части, где говорится «лучший в Европе».

– Туше́, туше́, туше́, – проворчал он. – И гости будут подбираться к нам в темноте, ведь так? Вооруженные убийцы уже в пути, я полагаю. Не стоит ли нам… не стоит ли нам подготовиться к защите? Черт побери, у меня даже оружия нет!

– Вам и не понадобится. Хотя вы можете не согласиться со мной.

Я протянул ему свой «люгер». Он взял пистолет, проверил магазин, ход предохранителя и довольно неуклюже уселся с ним.

– Может, нам перейти в другое место, Калверт? А то здесь мы неподвижные мишени.

– Гости появятся не сразу. Ближайший дом или судно находятся в миле к востоку. Они будут грести веслами, так как не осмелятся использовать двигатель. И не важно, будут они добираться на лодке или в надувной шлюпке, им предстоит долгий путь. Времени мало, сэр. Нам необходимо многое сделать этим вечером до возвращения в Лох-Хоурн. Из списка подозреваемых можно выбросить экспедицию. Они бы не украли и шлюпки, не говоря о пяти океанских грузовых судах. Наш друг Дональд Макэхерн вел себя крайне подозрительно, а тамошние места вполне подходят для подобных операций. Еще он был чрезмерно взволнован, вероятно, ему в спину направили с полдюжины ружей, в то время как он целился в меня. Но все это было бы слишком просто, профессионалы не устраивают своих дел таким образом.

– Вероятно, именно такой реакции профессионалы ожидают от коллег-профессионалов. К тому же ты говоришь, что он был взволнован.

– Вероятно, рыба у него не клевала. Вероятно, он замешан, но не напрямую. И еще не забудем об охотниках на акул. У них есть суда, снасти, бог знает что еще, и они довольно жесткие ребята. В их пользу говорит то, что они там промышляют не первый год, территория просто кишит акулами. Можно легко проверить, отправлялись ли на материк регулярные партии печеночного жира. На материке этих ребят знают с хорошей стороны. Уверен, они пройдут проверку. Еще есть Дуб-Сгейр, на котором проживает лорд Кирксайд со своей прекрасной дочуркой Сью.

– Леди Сьюзан, – поправил меня дядя Артур; сложно наделить равнодушный голос холодным упреком, но у него это легко вышло. – Конечно, я знаю лорда Кирксайда. – Тон дяди Артура означал, что было бы удивительно, если бы он его не знал. – И если я могу ошибаться насчет сэра Энтони, то поставлю сто фунтов против одного, что лорд Кирксайд совершенно не способен на бесчестное поведение или незаконное действие.

– Я тоже. Он очень принципиальный человек, я бы сказал, но явно на стороне добра.

– А что представляет собой его дочь? Никогда с ней не встречался.

– Очень современная особа. Одета на современный лад, изъясняется по-современному: я крутая, я все знаю, я могу о себе позаботиться, спасибо. На самом деле она совсем не крутая, просто милая старомодная девушка в новомодной одежде.

– Значит, они чисты. – Дядя Артур, казалось, выдохнул. – Тогда получается, среди подозреваемых остается экспедиция, несмотря на твои насмешки в их адрес, Макэхерн и охотники на акул. Я полагаю, надо отправиться за охотниками на акул.

Как по мне, так пусть дядя Артур отправляется куда угодно. Лично я полагал, что пора пойти на верхнюю палубу, о чем и сказал ему.

– Как ты думаешь, скоро они появятся?

– Думаю, да, сэр. Мы выключим свет в кают-компании. Будет очень странно, если они заглянут в иллюминаторы и никого не увидят. Мы включим свет в двух каютах и на корме. Это лишит их возможности ночного видения. Кормовая палуба будет залита светом, но перед гостями будет кромешная тьма. Мы спрячемся в темноте.

– Где именно? – В голосе дяди Артура звучала неуверенность.

– Вы расположитесь в рулевой рубке. Двери рулевой рубки закреплены на петлях и открываются наружу. Слегка удерживайте ручку изнутри. Если почувствуете, что ручка очень медленно и бесшумно поворачивается, значит это точно наши гости. Подождите, пока дверь чуть-чуть не приоткроется, а затем изо всей силы ударьте правой ногой ниже дверной ручки. Если не сломаете нос посетителю и не перекинете его за борт, то, по крайней мере, ему понадобится вставная челюсть. О других гостях я позабочусь сам.

– Каким образом?

– Я буду находиться на крыше кают-компании. Она расположена на три фута ниже зоны, освещаемой кормовым огнем. Даже если наши друзья появятся с носовой части и подойдут со стороны крыши рулевой рубки, то не увидят мой силуэт на фоне включенных огней.

– А что ты собираешься делать?

– Я взял прекрасный ключ Стилсона в машинном отделении и обернул его тряпкой, им и огрею наших гостей. Он отлично справится со своей задачей.

– Может, нам просто ослепить их фонариками и приказать поднять руки вверх? – Дядя Артур явно не хотел следовать предложенному мной плану действий.

– Нет. По трем причинам. Во-первых, это очень опасные, беспощадные люди, которых не следует предупреждать. Конечно, совсем не в спортивном духе и все такое, но поможет нам выжить. Во-вторых, почти наверняка у них имеются бинокли ночного видения, направленные на «Файркрест» прямо сейчас. В-третьих, звук отлично перемещается поверх воды, сегодня ветер дует в направлении Торбея. Под звуками я имею в виду выстрелы.

Он ничего не ответил. Мы заняли позиции и стали выжидать. Сильный дождь не прекращался, а вместе с ним продолжал дуть западный ветер. На этот раз дождь меня не беспокоил, поскольку на мне был комплект непромокаемой одежды. Я просто лежал, распластавшись на крыше кают-компании и периодически разминая пальцы рук, в правой руке – ключ Стилсона, в левой – небольшой нож. Гости появились спустя пятнадцать минут. Я услышал мягкое касание резины о наш правый борт – со стороны, где находилась дверь рулевой рубки. Я потянул за веревку, которую, привязав к руке дяди Артура, пропустил через заднее окно рулевой рубки.

Посетителей было всего двое. К этому моменту мои глаза успели идеально свыкнуться с темнотой, и я легко разглядел очертание первого человека, поднимавшегося на борт под тем местом, где лежал я. Он закрепил фалинь и стал ждать своего товарища. Затем они вместе двинулись вперед.

Тот, кто шел впереди, мучительно закашлял, когда дверь, как мы выяснили позже, угодила ему прямо в лицо. Мне повезло меньше: второй мужчина с кошачьей реакцией припал к палубе, когда ключ Стилсона должен был опуститься ему на голову. В результате я ударил его то ли по спине, то ли по плечу, а затем повалился на него сверху. В руке он держал пистолет или нож, и если бы я потратил долю секунды, выясняя, в какой руке и что именно он держит, то распрощался бы с жизнью. Поэтому я нанес удар левой рукой, и он остался лежать неподвижно.

Я прошел мимо второго человека, который стонал у шпигатов, проскочил мимо дяди Артура, задернул шторы и включил свет. Затем вышел из кают-компании, кое-как протащил стонущего через дверь рулевой рубки, вниз по ступеням кают-компании и бросил его на ковер. Я не узнал его. Это и не удивительно, его бы не узнала ни родная мать, ни жена. Дядя Артур свято верит в то, что работу нужно выполнять ответственно и качественно, теперь с его легкой руки пластическому хирургу придется потрудиться над этим бедолагой.

– Сэр, держите его на мушке! – (Дядя Артур смотрел на дело своих рук слегка удивленно, единственное, что я мог разглядеть за его бородой, – он был бледнее, чем обычно.) – Если он дышит, убейте его.

– Но… посмотри на его лицо. Мы не можем оставить…

– Посмотрите на это, сэр. – Я нагнулся и поднял оружие, которое выпало из рук незнакомца, когда я швырнул его на пол. – В полиции США это оружие известно под названием «уиппет». Это дробовик, у которого отпилено две трети ствола и две трети ложа. Если бы наш гость опередил вас, от вашего лица ничего не осталось бы, сэр Артур. И это не преувеличение. Ну как, вы все еще хотите сыграть во Флоренс Найтингейл и павшего героя?

Конечно, не следовало так разговаривать с дядей Артуром. После нашего возвращения в Лондон секретный отчет теперь точно дополнится несколькими записями. Если мы, конечно, вернемся. Но в тот момент я не смог сдержаться. Пройдя мимо дяди Артура, я вышел из кают-компании. В рулевой рубке я взял маленький фонарь и направился на палубу. Там осторожно посветил в воду, чтобы луч нельзя было заметить с пятидесяти ярдов. Оказалось, что гости добрались на надувной шлюпке с подвесным мотором. Они, как торжествующие герои, купаясь в теплом и величественном свете от понимания хорошо выполненной работы, намеревались легко и непринужденно вернуться обратно.

Накинув бросательный конец на цилиндр подвесного мотора, я стал по очереди тянуть бросательный конец и фалинь. Через две минуты шлюпка и подвесной мотор оказались на борту. Я отсоединил подвесной мотор, перетащил шлюпку на другую сторону надстройки, которая подальше от гавани, и тщательно осмотрел ее с помощью фонаря. Кроме названия изготовителя, больше не было никаких отметок, указывающих, какому судну она принадлежит. Я раскромсал шлюпку на полоски и выбросил за борт.

В рулевой рубке я отрезал с катушки двадцать футов электрического кабеля с изоляцией, снова вышел на палубу и привязал подвесной мотор к ноге мертвеца. Я обыскал его карманы. Как я и думал, внутри ничего. Еще одно доказательство, что я имею дело с профессионалами. Прикрыв фонарь, я посмотрел ему в лицо. Никогда прежде его не видел. Я забрал пистолет из сжатой правой руки мертвеца, отсоединил пружинные зажимы, крепящие цепные леера к планширу, опустил сначала подвесной мотор, а затем и труп за борт. Они исчезли в темных водах гавани Торбея без единого всплеска. Я вошел внутрь, закрыв за собой двери рулевой рубки и кают-компании. Дядя Артур и пленник поменялись местами. Мужчина стоял на ногах, шатко облокачиваясь о переборку. Он прикладывал к лицу запачканное кровью полотенце, которое, вероятно, раздобыл дядя Артур, и время от времени стонал. Я, конечно, не виню его. Будь у меня сломан нос, выбиты передние зубы и, возможно, перелом челюсти, я бы тоже стонал. Дядя Артур с оружием в одной руке и еще одной порцией виски в другой, сидел на диване и созерцал кровавое дело своих рук со странным сочетанием удовлетворения и отвращения. Он посмотрел на меня и кивнул на пленника.

– Он весь ковер запачкал, – пожаловался дядя Артур. – Что нам с ним делать?

– Передадим его полиции.

– Полиции? Я думал, ты не сильно ее жалуешь.

– Вряд ли слово «жаловать» уместно. Иногда приходится наступать на горло собственной песне.

– Нашего друга на палубе тоже сдадим полиции?

– Кого?

– Ну… приятеля вот этого.

– Я выбросил его за борт.

Дядя Артур расплескал виски на ковер, отчего тот стал еще грязнее, и переспросил:

– Ты что?

– Не стоит беспокоиться. – Я указал вниз. – Двадцать морских саженей и тридцать фунтов металла, привязанного к его ноге.

– На… на дне моря?

– А что, по-вашему, я должен был с ним сделать? Устроить ему государственные похороны? Извините, я вам не сказал, что он умер. Мне пришлось его убить.

– Пришлось? Пришлось? – Дядя Артур выглядел расстроенным. – Почему, Калверт?

– Не стоит спрашивать «почему?». Никакие обоснования не требуются. Вариантов не много. Либо я убил бы его, либо он убил бы меня, а затем вас, и тогда именно мы с вами находились бы там, где нынче покоится он. Разве нужны обоснования для убийства того, кто убил не менее троих человек, а то и больше? И если конкретно этот человек и не убийца, он появился здесь с целью убить. Я прикончил его безо всяких раздумий и испытал столько же угрызений совести и раскаяния, как если бы наступил на черную вдову.

– Но ты не можешь брать на себя роль палача.

– Могу и буду. Особенно если буду перед выбором: я или они.

– Ты прав, да, ты прав. – Он вздохнул. – Надо признать, что читать отчеты об операциях с твоим участием – совсем другое дело, чем находиться с тобой во время одной из них. Но еще надо признать, что твое присутствие сильно успокаивает в таких ситуациях. Хорошо, давай сдадим этого полиции.

– Сэр, сначала я хочу отправиться на «Шангри-ла». Хочу поискать Ханслетта.

– Понятно. Поискать Ханслетта, значит. Калверт, а тебе приходило в голову, что если они враждебно настроены к нам, а ты этого не исключаешь, то они не позволят тебе искать Ханслетта?

– Да, сэр. Я не собираюсь с оружием в руках искать его по «Шангри-ла». Мне не дадут пройти и пяти футов. Просто хочу спросить, видел ли его кто-нибудь. Предположим, они действительно бандиты. Не считаете ли вы, сэр, что будет не лишним посмотреть на их реакцию, когда они увидят мертвеца, расхаживающего на борту, мертвеца, прибывшего на шлюпке, которую они совсем недавно отправили с парой убийц? И не думаете ли вы, что будет полезно понаблюдать за ними, когда они не получат сигнала ни от первого, ни от второго убийцы?

– Если считать, что они убийцы, то да, конечно.

– Мне это станет понятно еще до того, как мы попрощаемся с ними.

– А как мы объясним, что знаем друг друга?

– Если они чисты, как свежевыпавший снег, нам не придется ничего объяснять. Если же у них рыльце в пушку, то они не поверят ни единому нашему чертову слову.

Я взял моток проволоки из рулевой рубки и отвел пленника в кормовую каюту. Я приказал ему сесть спиной к одному из генераторов у переборки, он послушался. Сопротивляться – последнее, что могло взбрести ему в голову. Я несколько раз обмотал проволоку вокруг его талии и привязал к генератору, ноги – к одной из стоек. Руки завязывать не стал. Так пленник мог шевелиться и использовать полотенце и ведро с холодной пресной водой, которое я предусмотрительно оставил, чтобы он мог оказать себе первую помощь в случае необходимости. Но он не мог дотянуться до стекла или острого инструмента, чтобы освободиться или покончить с собой. На последнее мне было вообще наплевать.

Я запустил двигатели, поднял якорь, включил ходовые огни и направил судно на «Шангри-ла». Неожиданно усталость как рукой сняло.

Глава 6

Среда, 20:40–22:40

Менее чем в двухстах ярдах от «Шангри-ла» якорь с грохотом опустился в воду на пятнадцать морских саженей. Я выключил ходовые огни, включил все огни рулевой рубки, прошел в кают-компанию и закрыл за собой дверь.

– Нам долго здесь сидеть? – спросил дядя Артур.

– Нет. Сэр, советую вам надеть дождевик. Мы выдвинемся, как только пойдет сильный дождь.

– Как думаешь, они все это время следили за нами в бинокли ночного видения?

– Бесспорно, и все еще продолжают это делать. Они сильно нервничают, не понимая, что, черт побери, пошло не так, что случилось с их товарищами, которые отправились «побеседовать» с нами. Именно так все и происходит, конечно, если они те преступники, которых мы ищем.

– Наши друзья совершат еще одну вылазку.

– Не в ближайшие час-два. Они будут ждать возвращения своих людей. Скорее всего, они предположат, что те долго добирались до «Файркреста» и что мы снялись с якоря еще до того, как те оказались на месте. Или, вероятно, возникли проблемы со шлюпкой.

Я услышал, как дождь забарабанил по крыше каюты, и сказал:

– Время выдвигаться.

Мы вышли через дверь камбуза, пробрались на корму, тихо спустили шлюпку на воду, полезли вниз по транцевому трапу и отчалили. Ветер и волны относили нас в гавань. Из-за проливного дождя мы едва видели якорный огонь «Шангри-ла», дрейфуя в сотне ярдов относительно ее левого борта. На полпути между «Шангри-ла» и берегом я запустил подвесной мотор и взял курс на судно.

Большой тендер покачивался на стреле, расположенной с правого борта «Шангри-ла» примерно в десяти футах от носовой части мостика. Корма тендера находилась примерно в пятнадцати футах от подсвеченного трапа. Я приблизился к судну с кормы – с наветренной стороны – и уцепился за трап. Человек в дождевике и модной французской фуражке члена экипажа «Шангри-ла» сбежал по трапу и взял фалинь.

– Добрый вечер, приятель, – произнес дядя Артур; это было не напускное, он и в самом деле общался в такой манере со многими людьми. – Сэр Энтони на борту?

– Да, сэр.

– Можно увидеть его на минутку?

– Если вы согласны подождать… – Матрос запнулся и взглянул на сэра Артура. – О! Вы… вы адмирал, сэр.

– Адмирал Арнфорд-Джейсон. Я вас узнал, вы тот парень, который отвез меня после обеда в «Колумбию».

– Да, сэр. Я провожу вас в кают-компанию.

– Оставим мою лодку здесь. Я к сэру Энтони ненадолго. – Невысказанный намек, что я его водитель.

– Хорошо, сэр, – ответил моряк.

Они с дядей Артуром поднялись по трапу и направились на корму. Секунд десять я осматривал переносную проводку, которая освещала трап, и пришел к выводу, что нужно приложить усилие, чтобы ее выдернуть. Далее я последовал на корму за своим боссом. Я пересек коридор, ведущий в кают-компанию, и спрятался за вентилятором. Практически тотчас из коридора выплыл моряк и отправился в носовой отсек. Спустя двадцать секунд он кричал во всю глотку о таинственно исчезнувшем водителе. Чем он занимался в течение двадцати секунд, меня совсем не волновало.

Добравшись до приоткрытой двери кают-компании, я услышал голос сэра Артура:

– Нет-нет, мне очень неудобно вторгаться к вам таким образом. Да, спасибо, немного, пожалуйста. Да, содовую, пожалуйста. – Дядя Артур этим вечером сильно налегал на виски. – Спасибо-спасибо. Ваше здоровье, леди Скурас! Ваше здоровье, джентльмены! Не хочу вас задерживать. Можете ли вы мне помочь? Мы с другом очень сильно переживаем. Кстати, где он? Я думал, он идет за мной.

Сигнал для меня. Я опустил воротник дождевика, скрывавший нижнюю часть лица, снял непромокаемую шляпу, скрывавшую верхнюю часть лица, вежливо постучал и зашел.

– Добрый вечер, леди Скурас! Добрый вечер, джентльмены! – поприветствовал я всех. – Прошу прощения за вторжение, сэр Энтони.

Помимо дяди Артура, в дальнем конце кают-компании у камина расположились шесть человек. Сэр Энтони стоял, остальные сидели. Шарлотта Скурас, генеральный директор Скураса Доллманн, бухгалтер Лаворски, брокер лорд Чарнли и еще один человек, которого я не узнал. У всех были бокалы в руках.

Судя по выражениям их лиц, реакция на мое неожиданное появление была преинтересная. Старик Скурас отчасти хмуро, отчасти рассеянно удивился. Шарлотта Скурас натянуто улыбнулась в знак приветствия. Оказывается, дядя Артур не преувеличил, когда рассказал о синяке. Тот действительно был знатный. Незнакомец выглядел равнодушно, у Лаворски – непроницаемое выражение лица, у Доллманна – строгое лицо, будто вырезанное из мрамора, на долю секунды лорд Чарнли выглядел как человек, который решил прогуляться в полночь по деревенскому кладбищу и кто-то постучал по его плечу. Ну или так мне показалось. Я мог все это выдумать. Но моего воображения явно не хватило бы на то, чтобы придумать едва уловимый звук, раздавшийся при падении отколотой от бокала ножки на ковер. Сцена прямо из викторианской мелодрамы. По всему видно, что наш друг брокер-аристократ о чем-то задумался.

Задумались другие или нет, сложно сказать. Доллманн, Лаворски и, я уверен, сэр Энтони могли с легкостью управлять выражением своих лиц.

– Боже мой, Петерсен! – воскликнул Скурас удивленно, но не как человек, приветствующий восставшего из могилы. – Я не знал, что вы знакомы.

– Ах да, Тони. Мы с Петерсеном долгие годы работаем вместе. В ЮНЕСКО. – Согласно легенде, дядя Артур – британский представитель в ЮНЕСКО, прикрытие, которым он успешно пользуется, чтобы часто ездить за границу. – Морская биология не имеет отношения к культуре, но напрямую связана с наукой и образованием. Петерсен – один из моих лучших сотрудников, я имею в виду лекторов. Я отправлял его по работе в Европу, Азию, Африку и Южную Америку. – (Ну это отчасти правда, разница в том, что я не читал лекций ни в одном из этих мест.) – Не знал, что он здесь, пока мне об этом в отеле не сказали. Боже мой, зачем я все это рассказываю?! Цель нашего визита совсем иная. Мы здесь из-за Ханслетта, коллеги Петерсена. В некотором отношении он и мой коллега. Мы не можем его найти. Не появлялся он и в городе. Ваша яхта ближайшая. Вы, случайно, его не видели?

– Боюсь, что нет, – ответил Скурас. – Может, кто-нибудь из присутствующих его видел? Нет? – Он нажал на звонок, и появился стюард; Скурас попросил его навести справки у членов экипажа относительно Ханслетта, после чего стюард удалился. – Когда он исчез, мистер Петерсен?

– Без понятия. Я вышел в море проводить эксперименты, оставив его на борту. Весь день отсутствовал, собирая образцы – медуз, если быть точнее. – Я невесело улыбнулся и потер свое горящее лицо. – Причем ядовитых, как оказалось. Вернувшись на судно, я не смог его найти. Его и след простыл.

– А ваш друг умеет плавать, мистер Петерсен? – спросил незнакомец.

Я посмотрел на него. Темноволосый коренастый мужчина с черными колючими глазами, глубоко посаженными на загорелом лице. На вид ему лет сорок пять. Равнодушные лица в этой компании казались в порядке вещей, поэтому мое лицо тоже ничего не выражало. Это было нелегко.

– Боюсь, нет, – тихо сказал я. – Мы, кажется, мыслим в одном направлении. У нас нет кормовых ограждений. Неосмотрительный шаг… – Я осекся, когда зашел стюард.

Он доложил, что никто не видел Ханслетта, затем добавил:

– Думаю, нужно незамедлительно сообщить об этом сержанту Макдональду.

Остальные, казалось, согласились со стюардом. На этом мы с дядей Артуром покинули кают-компанию. Холодный косой дождь лил сильнее, чем обычно. У трапа я сделал вид, будто поскользнулся, суматошно взмахнул руками и затем свалился в море, прихватив с собой электропроводку, освещавшую трап. Из-за дождя, ветра и внезапно обрушившейся темноты случилось некоторое замешательство, и потребовалось около минуты, чтобы втащить меня на сходни. Старик Скурас был само сострадание. Он тотчас предложил мне сменную одежду, но я вежливо отказался и вернулся на «Файркрест» с дядей Артуром. Весь обратный путь мы молчали.

Мы с дядей Артуром закрепили шлюпку на шлюпбалке, после чего я сказал ему:

– Обедая на «Шангри-ла», вы, вероятно, рассказали легенду, чтобы объяснить свое присутствие здесь и свое эффектное появление на спасательном катере ВВС Великобритании.

– Да. Причем хорошую. Я рассказал им о важной конференции ЮНЕСКО в Женеве, приостановленной из-за отсутствия некоего доктора Спенсера Фримана. И эта информация подтвердится во всех сегодняшних газетах. Доктор Фриман отсутствует на конференции, потому как нам так нужно. Конечно, никто об этом не знает. На «Шангри-ла» я сказал, что его присутствие – вопрос национальной важности, что мы получили информацию о том, что доктор Фриман отправился на полевые исследования в Торбей и что правительство прислало меня сюда за ним.

– Зачем вы в таком случае отпустили катер? Это может показаться странным.

– Нет. Все вполне логично. Если ученый находится в каких-то дебрях Торбея, я его точно не отыщу до рассвета. Еще я сказал, что для доктора Фримана организован вертолет. Стоит мне позвонить, как он окажется здесь через пятнадцать минут.

– И конечно, вы не знали, что телефонные линии оборваны. Это сработало бы, не появись вы на «Файркресте» на спасательном катере до того, как отправиться на «Шангри-ла». Вы не могли знать, что наши друзья прятались в кормовой каюте, когда вы поднялись на борт, и что они доложат о появлении спасательного катера ВВС Великобритании в такое-то и такое-то время. Они могли увидеть его через бортовой иллюминатор, но и в этом нет необходимости, так как двигатели этих катеров невозможно спутать с другими. И теперь наши друзья в курсе, что вы безбожно врете. Вероятно, сейчас они догадываются о том, кем вы являетесь на самом деле. Мои поздравления, сэр. Теперь мы с вами в одной лодке, в которой я плаваю много лет. Отныне ни одна страховая компания в мире не выдаст вам полис страхования жизни даже категории «премиум».

– После вылазки на «Шангри-ла» у нас не осталось никаких сомнений относительно наших друзей, ведь так?

– Да, сэр. Вы видели реакцию титулованного брокера лорда Чарнли? Вдобавок он еще и аристократ!

– Полагаю, Калверт, не стоит делать скоропалительных выводов, – холодно произнес дядя Артур.

– Да, сэр. – Я достал костюм для подводного плавания из кормового рундука и направился вниз. – Мое падение в воду не было случайным. Я это подстроил. Забыл сказать, что сделал глубокую V-образную метку тем вечером, когда цеплялся за руль судна. На тендере «Шангри-ла» имеется глубокая V-образная метка. Это та же самая метка и то же самое судно.

– Понятно. Теперь все ясно.

Дядя Артур сел на диван и холодно взглянул на меня голубыми глазами, на одном из которых красовался монокль.

– Ты забыл предупредить меня о том, что собирался сделать.

– Извините, сэр. – Я начал переодеваться в сухое. – Я просто не подозревал, что вы такой хороший актер, сэр.

– Принимаю этот комплимент. Значит, теперь у тебя не осталось никаких сомнений.

– Нет, сэр. Просто лишний раз убедился в том, что и так знал. Помните того смуглого мужчину, который сидел рядом с Лаворски, того, кто спросил меня, умеет ли Ханслетт плавать. Держу пари, что он не присутствовал во время обеда на «Шангри-ла».

– Так и есть. Но откуда ты это знаешь?

– Потому что этот человек командовал людьми, которые сбили вертолет и убили Уильямса, а затем поджидали меня, чтобы доделать начатое. Его зовут капитан Имри. Именно он был капитаном призовой команды «Нантсвилла».

Дядя Артур кивнул, но думал о чем-то другом. Как оказалось, думал он о костюме для подводного плавания, который я надевал.

– Что ты, черт побери, собираешься делать с этим?!

– Я бы сказал, что это заблаговременное предупреждение о намерениях, сэр. Это не займет много времени. Я собираюсь на небольшую вылазку на «Шангри-ла». Точнее, на ее тендер. С небольшим устройством слежения и пакетом сахара. С вашего позволения, сэр.

– Калверт, может, ты еще что-то забыл мне сказать? Например, о том, что трап «Шангри-ла» оказался без освещения не случайно?

– Мне хочется добраться туда до того, как освещение восстановят.

– Не могу в это поверить. Просто не могу поверить. – Дядя Артур покачал головой.

На мгновение мне казалось, что он восхитился той скоростью, с которой я вернулся с тендера «Шангри-ла» без каких-либо инцидентов, но его следующие слова показали, что думал он о чем-то более важном и возвышенном:

– Тони Скурас, должно быть, замешан во всем этом по горло. Здесь скрывается что-то похуже. Просто не верится. Боже правый! Ты знал, что его имя значится в списке тех, кому будет присвоен титул пэра в следующем году?

– Так скоро? Мне он говорил, что ожидает снижения расценок.

Дядя Артур ничего не ответил. При других обстоятельствах он воспринял бы мои слова как смертельное оскорбление, поскольку сам автоматически станет пэром при выходе на пенсию. А сейчас он никак не отреагировал. До того он был потрясен!

– Больше всего я хочу, чтобы всю эту шайку арестовали, – сказал я. – Но наши руки связаны. Мы беспомощны. Тем не менее, принимая во внимание то, что нам известно на данный момент, могу я вас кое о чем попросить, сэр, прежде чем мы отправимся на берег? Есть два вопроса, и мне очень нужны ответы на них. Первое: действительно ли сэр Энтони устанавливал успокоители качки на какой-то верфи в Клайде несколько дней назад. Задача эта непростая, учитывая размеры судна, не всякая верфь с ней справится. Это можно узнать за пару часов. Не стоит забывать, что людям свойственно говорить глупости и лгать. Второе: предпринял ли лорд Кирксайд необходимые шаги, чтобы передать титул своего умершего сына – вроде как тот был виконтом – младшему сыну.

– Подготовь аппаратуру, и я спрошу все, что тебе нужно, – устало произнес дядя Артур, который на самом деле не слушал меня, он все еще размышлял и не верил, что его будущий коллега-пэр по уши в махинациях такого масштаба. – И передай мне бутылку, прежде чем уйдешь.

Ввиду того, с какой скоростью дядя Артур уничтожал спиртное, само Провидение устроило так, что один из самых знаменитых винокуренных заводов в Западном высокогорье находился менее чем в полумили от нашей якорной стоянки, размышлял я.

Я поставил крышку правобортного дизельного двигателя на палубу машинного отделения, будто она весила тонну, выпрямился и простоял там целую минуту не двигаясь. Затем подошел к двери:

– Сэр Артур?

– Иду-иду. – Спустя несколько секунд он уже стоял в дверном проеме со стаканом виски в руке. – Все готово?

– Я нашел Ханслетта, сэр.

Дядя Артур медленно продвигался вперед, словно во сне.

Передатчик пропал. А вместе с ним исчезли взрывчатка, подслушивающие устройства и небольшие переносные передатчики. Как результат, освободилось много пространства. Посетителям пришлось сложить Ханслетта вдвое, чтобы разместить его там: голова лежала на предплечье, руки на коленях, но пространства оставалось много. Я не видел его лица. Я не видел следов насилия. Он полусидел, полулежал, казался удивительно спокойным, будто человек, грезящий наяву, прислонился к нагретой солнцем стене летним днем. Долгим летним днем, потому что вечность – долгий период. Это то, что я сказал ему прошлым вечером: у тебя будет вечность, чтобы выспаться.

Я коснулся его лица. Оно еще не остыло. Ханслетт мертв часа два-три, не более. Я заглянул ему в лицо, чтобы понять, как он умер. Голова свалилась набок, как у сломанной тряпичной куклы. Я повернулся и посмотрел на сэра Артура. Он будто пробудился, глаза холодные, печальные и жестокие. В моей памяти всплыли россказни относительно бессердечности дяди Артура, в которые я никогда не верил. Но сейчас мне казалось, что они правдивы. Дядя Артур был на своем месте не потому, что ответил на объявление в «Дейли телеграф». Его отобрали двое или трое очень умных людей, которые, вероятно, искали по всей стране человека исключительных способностей. И они выбрали дядю Артура как человека исключительных способностей, среди которых бессердечность является одним из важнейших качеств. Раньше я никогда об этом не задумывался.

– Убит, конечно, – сказал он.

– Да, сэр.

– Как?

– Ему сломали шею, сэр.

– Сломали шею такому сильному человеку, как Ханслетт?

– Я знаю того, кто способен это сделать одним движением руки. Его зовут Квинн. Это человек, который убил Бейкера и Делмонта. Это человек, который чуть не убил меня.

– Понятно. – Дядя Артур сделал паузу, затем рассеянно продолжил: – Ты, конечно, найдешь и убьешь этого человека. Каким угодно способом. А сейчас, Калверт, сможешь реконструировать происшедшее?

– Да, сэр. – Теперь, когда дело дошло до реконструкции, когда было уже слишком поздно, я остался один. – Наш друг или друзья появились на «Файркресте» сразу после того, как я покинул судно утром, то есть до рассвета. Они бы не рискнули провернуть это, когда станет светло. Они одолели Ханслетта и взяли его в плен. Он оставался пленником весь день, подтверждается это тем, что он не выполнил своих дневных обязанностей. Они удерживали его в плену и тогда, когда вы появились на борту. У вас не было причин подозревать, что на судне кто-то есть. Катер, на котором эти люди прибыли сюда до рассвета, сразу отчалил. Не мог же один из катеров «Шангри-ла» торчать у «Файркреста» весь день.

– Калверт, мне не нужны такие мельчайшие детали.

– Хорошо, сэр. Вероятно, примерно через час после того, как вы покинули «Шангри-ла», появляется тендер с капитаном Имри, Квинном и компанией, и они докладывают, что я умер. Это стало смертным приговором Ханслетту. Они не могут оставить его в живых, раз я уже мертв. Поэтому Квинн и убил его. Почему именно таким способом, не знаю. Может, они посчитали, что выстрелы кто-нибудь услышит, может, они не стали использовать ножи и другие острые инструменты, чтобы не оставить следов крови по всей палубе. Они собирались вернуться на судно в полночь, направить его в пролив и затопить, возможно, кто-то появился на борту в это время. Лично я полагаю, что его убили так, потому что Квинн – психопат и маниакальный убийца и ему нравится убивать.

– Понятно. И затем они задались вопросом: где спрятать Ханслетта до нашего возвращения в полночь? На случай, если кто-нибудь появится на борту. После чего решили: «Ха! Знаем. Спрячем его в поддельный двигатель». Так они выбросили передатчик и все остальное либо взяли с собой. Это не важно. И втащили сюда Ханслетта. – Дядя Артур говорил очень тихо, но затем неожиданно, впервые со дня нашего знакомства, перешел на крик: – Но, ради бога, откуда они знали, что это поддельный двигатель, Калверт? Откуда они могли это узнать? – Его голос перешел на шепот. – Кто-то сболтнул, Калверт. Или кто-то был преступно халатен.

– Никто не сболтнул, сэр. Кто-то был преступно халатен. И этот кто-то – я. Если бы я не был слеп, Ханслетт сейчас не лежал бы здесь. Той ночью, когда появились два поддельных таможенника, я понял, что они что-то нашли в машинном отделении. До того как добраться до аккумуляторных батарей, они все тут прочесали. После чего этих парней уже ничего не интересовало. Ханслетт даже предположил, что это как-то связано с аккумуляторными батареями, но я не поверил ему. – Я подошел к рабочему столу, взял фонарик и передал его дяде Артуру. – Что вам кажется подозрительным, глядя на эти аккумуляторные батареи?

Он посмотрел на меня через монокль все тем же холодным и жестким взглядом, взял фонарик и тщательно проверил аккумуляторные батареи. Дядя Артур продолжал осмотр в течение двух минут, затем выпрямился:

– Ничего.

– А вот Томас, поддельный таможенник, кое-что разглядел. Он раскусил нас с самого начала. Этот человек прекрасно знал, что искать. Он хотел найти мощный радиопередатчик. Его совсем не интересовал дешевый передатчик, который стоит в рулевой рубке. Он искал выводы проводов из аккумуляторных батарей и следы от винтовых зажимов или от пары пружинных зажимов типа «крокодил».

Дядя Артур негромко выругался и снова склонился над аккумуляторными батареями. На этот раз осмотр занял у него всего десять секунд.

– Хорошее объяснение, Калверт. – Его взгляд был все еще жестким, но уже больше не ледяным.

– Неудивительно, что они точно знали, чем я занимался сегодня! – гневно выпалил я. – Неудивительно, что они знали, что Ханслетт останется один до рассвета и что я вечером приземлюсь у той бухты. Все, что им было нужно, – подтверждение по радио от кого-нибудь из Лох-Хоурна, что Калверт сновал тут и там, после чего уничтожение вертолета стало делом предрешенным. А какой спектакль они устроили с поломанными радиопередатчиками! И все ради того, чтобы заставить нас поверить, будто мы единственные, у кого остался функционирующий передатчик. Черт, как я мог быть настолько слеп?!

– Полагаю, за этим всплеском эмоций кроется некая логика, – холодно произнес дядя Артур.

– Той ночью нас с Ханслеттом пригласили на борт «Шангри-ла». Я говорил вам, что после возвращения мы выяснили, что в наше отсутствие на борту судна были посетители. Тогда мы не знали причину. Боже!

– Калверт, ты и так продемонстрировал мне, что я глупее тебя, когда рассказывал об аккумуляторных батареях. Прошу тебя не повторять все это…

– Дайте мне закончить! – прервал я его, а дяде Артуру не нравится, когда его обрывают на полуслове. – Они зашли в машинное отделение, поскольку знали, что передатчик находится здесь. Взглянув на цилиндр двигателя правого борта, они заметили, что на четырех болтах – остальные обманка – совсем не осталось краски. Болты на цилиндре двигателя левого борта покрыты краской. Тогда поддельные таможенники сняли головку с этого цилиндра, соединили провода радиопередатчика с выходом шифрующего устройства и подвели к небольшому радиопередатчику, спрятанному, скорее всего, за блоком батарей. У них с собой было все необходимое оборудование, ведь они точно знали, что нужно делать. И с тех пор наши друзья слышали каждое наше слово. Они знали обо всех наших планах, обо всем, что мы намеревались делать, и составили свои планы соответствующим образом. Кроме того, наши друзья посчитали – и как же они оказались правы! – что лучше всего позволить нам с Ханслеттом поговорить с вами напрямую, чтобы точно знать, что происходит. Конечно, они могли сломать наш передатчик, и тогда нам пришлось бы искать другие способы связи, которые им не проконтролировать.

– Но зачем… зачем избавляться от своего преимущества, – дядя Артур указал на пустой кожух двигателя.

– Потому что это больше не оставалось преимуществом, – устало ответил я. – Когда они выдернули этот передатчик, Ханслетт был мертв, и считали, что Калверт тоже мертв. Им больше не требовалось это преимущество.

– Конечно-конечно. Боже, как же все запутано! – Он снял монокль и потер глаз костяшкой пальца. – Они знают, что мы найдем Ханслетта, как только попытаемся воспользоваться радио. Теперь я начинаю понимать, почему в кают-компании ты сказал, что нам будет сложно защищаться. Они не знают, сколько нам известно, но в любом случае не могут позволить себе рисковать. Уж точно не с семнадцатью миллионами фунтов на кону. Им придется заставить нас замолчать.

– Сняться и уйти – единственный наш выход, – согласился я. – Мы и так слишком долго здесь находимся. Вероятно, они уже на пути сюда. Сэр, не выпускайте «люгер» из рук. На ходу мы будем в безопасности. Но сначала необходимо доставить Ханслетта и нашего друга с кормовой каюты на берег.

– Да. Да, этим необходимо заняться в первую очередь.

При благоприятных обстоятельствах снятие с якоря с помощью электрического брашпиля – работа не сложная и по плечу даже полному идиоту. Тяга нашего брашпиля составляет свыше 1400 фунтов. Если небрежно опущенная рука или нога, развевающаяся штанина или волочащиеся полы дождевика попадут между цепью и барабаном, то считайте минус рука или нога даже до того, как успеете крикнуть, не говоря о том, чтобы дотянуться до палубного выключателя, который неизменно находится за брашпилем. Работать с брашпилем на мокрой, скользкой палубе опасно вдвойне. Делать это на мокрой, скользкой палубе в полной темноте при сильном дожде и сильно качающемся судне невероятно опасно. Добавьте сюда еще то, что необходимо снять защелку тормоза, а лебедка накрыта брезентом. Но, конечно, все это ерунда. Главное – не привлечь внимания наших друзей с «Шангри-ла».

То ли из-за полного погружения в работу, то ли из-за приглушенного лязга втягиваемого якоря я не сразу распознал некий звук. Дважды мне казалось, что где-то вдали я слышал женский голос, и дважды я предположил, что это поздняя пирушка на одной из небольших яхт в заливе. После заката на британских яхтах потребляется столько галлонов джина, что потребуется компьютер для подсчета этого количества. Вдруг я снова услышал голос. И на этот раз он доносился намного ближе. Так, это точно не пирушка на одной из яхт. На подобных вечеринках отчаянно кричат только в одном случае: когда заканчивается спиртное. Этот же мягкий крик носил в себе другой оттенок отчаяния. Я наступил на палубный выключатель, и вся работа на баковой надстройке прекратилась. Каким-то волшебным образом «лилипут» оказался в моей руке.

– Помогите! – Голос низкий, настойчивый и отчаянный. – Ради бога, помогите!

Голос раздавался откуда-то из воды, у миделя с левого борта. Я беззвучно направился к месту, откуда слышался голос, и замер. Я подумал о Ханслетте и не шевельнул ни одной мышцей. Не собираюсь никому помогать, пока не удостоверюсь, что голос доносится не из шлюпки с двумя вооруженными пассажирами. Одно слово, одна неосторожная вспышка света, одно нажатие на спусковой крючок – и Калверт отправится к праотцам, если у тех вообще было что-то общее с таким непроходимым тупицей-отпрыском.

– Пожалуйста! Пожалуйста, помогите! Пожалуйста!

И я помог. Не потому, что отчаяние в голосе было явно искренним, а потому, что голос этот принадлежал Шарлотте Скурас.

Между шпигатами и нижним поручнем я протолкнул резиновую шину-кранец, привязанную к одной из стоек поручня, и опустил ее в воду.

– Леди Скурас? – спросил я.

– Да-да, это я. Слава богу, слава богу! – Слова давались ей с трудом, она задыхалась, нахлебавшись воды.

– Схватитесь за кранец у борта судна.

Спустя мгновение до меня донеслось:

– Готово.

– Вы сможете подтянуться?

Раздались всплески, и снова я услышал, как она тяжело дышит.

– Нет, у меня не получится.

– Не страшно. Подождите.

Я хотел было пойти за дядей Артуром, но он уже стоял рядом. Я тихо сказал ему на ухо:

– Леди Скурас там внизу, в воде. Это может быть ловушка, хотя я так не думаю. Но если увидите свет, сразу стреляйте.

Он ничего не ответил, но я почувствовал, как его рука потянулась в карман за «люгером». Перемахнув через поручни, я стал опускаться до тех пор, пока ноги не оказались на нижней части шины. Я нагнулся и схватил Шарлотту Скурас за руку. Она не была стройной сильфидой, к тому же к ее талии был привязан какой-то громоздкий пакет, да и я в последний раз был в форме уже давно, примерно сорок восемь часов назад, но с помощью дяди Артура нам удалось затащить ее на палубу. Подхватив с обеих сторон, мы доставили Шарлотту Скурас в кают-компанию с задернутыми шторами и усадили на диван. Я подложил подушку ей под голову и внимательно ее рассмотрел. Шансы попасть на обложку журнала «Вог» нулевые. Выглядела она ужасно. Темные слаксы и рубашка, казалось, пробыли в море не несколько минут, а целый месяц. Длинные запутавшиеся каштановые волосы прилипли к голове и щекам, лицо мертвенно-бледное, большие карие глаза с темными кругами под ними широко раскрыты и испуганы, тушь и помада размазались. Да уж, совсем не красавица. Но я все равно считал ее самой желанной женщиной в мире. Вероятно, я сошел с ума.

– Моя дорогая леди Скурас, моя дорогая леди Скурас! – Дядя Артур снова оказался среди аристократии и всячески это показывал; он опустился перед Шарлоттой на колени и стал вытирать ей лицо носовым платком, что было совсем бессмысленно. – Что же, ради всего святого, произошло? Калверт, неси бренди. Ну не стой там как истукан! Бренди скорее!

Вероятно, дядя Артур полагал, что находится в пабе, но, как оказалось, у меня оставалось немного бренди. Я передал ему бокал со словами:

– Если вы поухаживаете за леди Скурас, сэр, я продолжу поднимать якорь.

– Нет, нет! – Шарлотта сделала большой глоток, поперхнулась, и мне пришлось ждать, пока она не откашляется, затем продолжила: – В ближайшие два часа их не будет. Я знаю. Я слышала. Сэр Артур, происходит нечто ужасное. Мне пришлось сбежать к вам.

– Не терзайте себя, леди Скурас, не стоит, – сказал дядя Артур, хотя она и без того была в состоянии стресса. – Выпейте это, леди Скурас.

– Нет, прошу вас! – Я уж готов был негодовать, потому как бренди чертовски хорош, но понял, что она говорит о чем-то другом. – Не обращайтесь ко мне «леди Скурас». Никогда больше! Просто Шарлотта. Шарлотта Майнер. Шарлотта.

Хочу отметить одну занятную черту женщин: они всегда правильно расставляют приоритеты. На «Шангри-ла» собирают самодельную атомную бомбу, которую намереваются бросить в иллюминатор нашей кают-компании, а ее занимает только одно: называйте меня Шарлоттой.

– Почему вам пришлось сбежать к нам? – поинтересовался я.

– Калверт! – резко оборвал меня дядя Артур. – Ты что, против? Леди… то есть Шарлотта только что пережила сильное потрясение. Дай ей время, чтобы…

– Нет. – Она с трудом привстала и вынужденно улыбнулась, улыбка вышла слабой, отчасти напуганной, отчасти насмешливой.

– Нет, мистер Петерсен, мистер Калверт, как бы вас ни звали, вы правы. Актрисы склонны переигрывать, но я больше не актриса. – Она сделала еще один глоток бренди, лицо не такое бледное, как прежде. – Уже некоторое время я наблюдаю очень странные вещи на «Шангри-ла». Какие-то незнакомцы появляются на борту. Часть старого экипажа увольняют без всякой причины. Несколько раз меня с горничной отправляли в отель, пока «Шангри-ла» совершала таинственные путешествия. Мой муж, сэр Энтони, ничего мне не рассказывает. Он сильно изменился с тех пор, как мы поженились… Мне кажется, он принимает наркотики. Еще я видела оружие. Всякий раз, как эти незнакомцы появляются на борту, после обеда меня отправляют в каюту. – Она грустно улыбнулась. – Тут дело не в ревности мужа, уж поверьте мне. Последние день-два я чувствовала, как все близится к кульминации. Как только вы покинули судно, меня отправили к себе в каюту. Я вышла, но осталась в коридоре. Я слышала, как Лаворски сказал: «Скурас, если ваш друг адмирал – представитель ЮНЕСКО, то я царь Нептун. Я знаю, кто он. Мы все знаем, кто он. Все слишком далеко зашло, им слишком много известно. Либо мы, либо они». И затем капитан Имри – как я ненавижу этого человека! – сказал: «Я отправлю Квинна, Жака и Крамера в полночь. В час они откроют забортный клапан в проливе».

– Очаровательные друзья у вашего мужа, – прошептал я.

Она посмотрела на меня отчасти с неуверенностью, отчасти с любопытством:

– Мистер Петерсен, то есть мистер Калверт, я слышала, что Лаворски называет вас Джонсоном…

– Да, довольно путано, – признался я. – Меня зовут Калверт. Филип Калверт.

– Слушайте, Филип, – произнесла она мое имя с французским акцентом, и прозвучало это очень мило, – вы набитый дурак, если рассуждаете так. Вы в смертельной опасности.

– Мистер Калверт осознает опасность, – кисло сказал дядя Артур, поскольку не одобрял ее обращении ко мне по имени, такая фамильярность не принята между аристократами и простолюдинами. – Он просто не всегда умеет выразить свою мысль. Вы очень храбрая женщина, Шарлотта. – (И конечно, совсем другое дело, когда представители голубой крови называют друг друга по имени.) – Вы сильно рисковали, когда подслушивали. Вас могли поймать.

– Меня и поймали, сэр Артур. – Улыбка коснулась ее губ, но никак не отразилась в глазах. – Это еще одна причина, почему я здесь. Даже если бы я не знала, что вам грозит опасность, то все равно добралась бы до вас. Муж поймал меня и отвел в каюту.

Она шатко поднялась, повернулась к нам спиной и приподняла промокшую темную рубашку. На ее спине красовались три больших сине-красных рубца. Дядя Артур был так шокирован, что не мог шевельнуться. Я подошел к Шарлотте и внимательно осмотрел ее спину, по которой тянулись рубцы шириной около дюйма. Тут и там имелись крошечные кровавые проколы. Я слегка провел пальцем по одному из рубцов. Плоть приподнялась и опухла. Это свежий рубец, самый что ни на есть настоящий. Шарлотта не шелохнулась. Я сделал шаг назад, она развернулась к нам:

– Не очень красиво, не правда ли? И по ощущениям не очень. – Она улыбнулась, снова своей фирменной улыбкой. – Могу показать вам и кое-что похуже.

– Нет, нет, нет! – поспешно воскликнул дядя Артур. – Это лишнее. – На мгновение он замолчал, затем выпалил: – Моя дорогая Шарлотта, вы через столько прошли! Это жестоко, чрезвычайно жестоко! Он… он бесчеловечен. Он настоящий монстр. Вероятно, все из-за наркотиков. Я бы никогда в такое не поверил! – От гнева его лицо стало кирпично-красного цвета, голос звучал сдавленно, будто Квинн вцепился ему в глотку. – Никто бы в это не поверил!

– Кроме усопшей леди Скурас, – прошептала она. – Теперь я понимаю, почему она периодически лежала в психиатрической клинике до самой своей смерти. – Шарлотта пожала плечами. – У меня нет желания повторить ее судьбу. Я сделана из более крепкого материала. Поэтому собрала вещи и сбежала. – Она указала на небольшую полиэтиленовую сумку с вещами, привязанную к талии. – Я похожа на торговца Дика Уиттингтона, да?

– Они появятся здесь задолго до полуночи, как только обнаружат, что вас нет, – заметил я.

– Скорее всего, это выяснится только утром. Чаще всего я запираю свою каюту по ночам. Сегодня я закрыла ее снаружи.

– Это уже что-то, – сказал я. – Но вам не следует оставаться в мокрой одежде. Вы не для того бежали, чтобы затем умереть от пневмонии. В моей каюте есть полотенца. Позже мы снимем для вас номер в отеле «Колумбия».

– Я надеялась на более надежный вариант. – (Я уловил едва заметное движение плеч, зато сильное разочарование в глазах нельзя было не заметить.) – Там меня будут искать в первую очередь. Как вы не понимаете! Мне туда нельзя. Для меня нет безопасных мест в Торбее. Они поймают меня и отвезут обратно к мужу, который снова вытворит со мной что-нибудь ужасное. Моя единственная надежда в том, чтобы сбежать. Ваша единственная надежда в том, чтобы сбежать. Пожалуйста! Разве мы не можем сбежать вместе?

– Нет.

– Мужчина, который рубит сплеча, так? – Шарлотта выглядела потерянной, но в то же время гордой, и это не повысило моего самоуважения; она повернулась к дяде Артуру, взяла его за руки и сказала низким голосом: – Сэр Артур, обращаюсь к вам как к английскому джентльмену. – (Ну да, грош цена Калверту, этому иностранному простолюдину.) – Могу ли я остаться? Прошу вас!

Дядя Артур посмотрел на меня, засомневался, затем заглянул в большие карие глаза Шарлотты Скурас и погиб.

– Конечно, вы можете остаться, моя дорогая Шарлотта. – Он учтиво поклонился ей на старый манер, что, нужно признать, было к месту из-за бороды и монокля. – Я к вашим услугам, дорогая леди.

– Благодарю, сэр Артур. – Она улыбнулась мне, без триумфа и без ликования, а просто взволнованно-дружелюбной улыбкой. – Было бы прекрасно, Филип, если бы и вы согласились. Что скажете?

– Если сэр Артур желает подвергнуть вас намного большей опасности на борту этого судна, чем если бы вы были в Торбее, то это дело сэра Артура. Что касается остального, то мое согласие не требуется. У меня хорошая подготовка, и я беспрекословно подчиняюсь приказам.

– Ты очень любезен, – ядовито ответил дядя Артур.

– Простите, сэр. – Неожиданно в моей голове вспыхнул слепящий свет, и до меня дошло. – Не стоило подвергать сомнению ваше решение. Здесь очень рады леди. Но мне кажется, сэр, ей лучше находиться внизу в каюте, когда мы подойдем к причалу.

– Рациональное предложение и мудрое предостережение, – согласился дядя Артур.

Кажется, его радовало, что я смягчился, а также то, что принимал в расчет желания аристократии.

– Вам не придется там долго пробыть. – Я улыбнулся Шарлотте Скурас. – Мы покинем Торбей в течение часа.

– Мне совершенно без разницы, в чем вы его обвините. – Я перевел взгляд с сержанта Макдональда на человека с разбитым лицом и пропитанным кровью полотенцем, затем снова на Макдональда. – Взлом и проникновение. Нападение и избиение. Незаконное ношение опасного оружия с целью совершить тяжкое преступление – убийство. Выбирайте, что вам нравится.

– Хм… ну… Все не так просто. – Сержант Макдональд положил большие загорелые руки на стойку в крошечном полицейском участке, посмотрел на пленника, затем на меня. – Знаете, мистер Петерсен, он не совершал взлома и проникновения. Он поднялся на борт. Это не считается противозаконным. Нападение и избиение? Посмотрите на него. Он выглядит как жертва, а не как преступник. А что за оружие у него было, мистер Петерсен?

– Не знаю. Вероятно, оно упало за борт.

– Понятно. Упало за борт? Значит, у нас нет никаких доказательств преступного умысла.

Сержант Макдональд начал выводить меня из себя. Он довольно быстро пошел на сотрудничество с поддельными таможенниками, а мне умышленно создавал препятствия.

– Дальше вы скажете, что это выдумки моего пылкого воображения. Затем вы скажете, что я сошел на берег, схватил первого попавшегося прохожего, ударил его дубиной по лицу и притащил сюда, по пути придумав эту невероятную басню? Сержант, даже вы не столь глупы, чтобы поверить в эту чушь.

Загорелое лицо покраснело, загорелые костяшки пальцев побелели.

– Прошу вас не разговаривать со мной таким образом, – тихо сказал он.

– Если вы продолжите вести себя как дурак, то я буду относиться к вам соответствующе. Вы собираетесь сажать его в тюрьму?

– Получается, его слово против вашего.

– Нет, у меня есть свидетель. Он сейчас на старом пирсе, если вы хотите его видеть. Адмирал сэр Артур Арнфорд-Джейсон. Очень высокопоставленный госслужащий.

– Прошлый раз на борту вашего судна с вами был мистер Ханслетт.

– Он тоже там. – Я кивнул на пленника. – Почему бы вам не задать несколько вопросов нашему другу?

– Я отправил за доктором. Сперва необходимо оказать ему помощь. Лицо в ужасном состоянии. Не могу разобрать ни слова из того, что он говорит.

– Тут дело не в лице, – пояснил я. – Сложность в том, что он говорит на итальянском.

– На итальянском? Не проблема. Владелец кафе «Западные острова» – итальянец.

– Это, несомненно, поможет. Задайте нашему приятелю четыре следующих вопроса: где его паспорт, как он прибыл в эту страну, кто его работодатель и где он живет?

Сержант пристально посмотрел на меня, затем медленно произнес:

– Вы очень странный морской биолог, мистер Петерсен.

– А вы очень странный полицейский, мистер Макдональд. Спокойной ночи.

Я пересек плохо освещенную улицу, подошел к набережной и стал ждать в тени телефонной будки. Спустя две минуты мужчина с небольшой сумкой поспешно появился на улице и зашел в полицейский участок. Я увидел его через пять минут и совсем не удивился: врач общей практики мало чем поможет, когда требуется госпитализация.

Дверь участка снова открылась, и показался сержант Макдональд в длинном черном макинтоше, застегнутом до подбородка. Он быстро прошел вдоль набережной, не глядя по сторонам, что облегчало мою слежку за ним, и повернул к старому каменному пирсу. На краю пирса он зажег фонарь, спустился по ступеням и намеревался было сесть в небольшую лодку. Я перегнулся через парапет и включил свой фонарь:

– Почему они не предоставят вам телефон или радио для передачи срочных сообщений? Вы можете насмерть простудиться, если будете грести в такую холодную ночь к «Шангри-ла».

Полицейский медленно выпрямился и выпустил веревку из рук. Лодка дрейфовала в темноте. Он поднялся по ступеням тяжелой поступью старика и тихо спросил:

– Что вы сказали о «Шангри-ла»?

– Сержант, давайте я не буду вас задерживать, – вежливо начал я. – Долг превыше ленивой светской болтовни. Ваш первый долг – перед хозяевами. Отправляйтесь и скажите им, что один из наемников сильно избит и что у Петерсена сильные подозрения относительно сержанта Макдональда.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – отрешенно произнес он. – «Шангри-ла»… Я не собираюсь на «Шангри-ла».

– А куда же? Прошу вас, скажите. На рыбалку? Только вы забыли снасти, не так ли?

– А почему бы вам не заняться собственными делами, черт побери?! – тяжело произнес Макдональд.

– Именно ими я и занимаюсь. Бросьте, сержант. Вы думаете меня хоть каплю беспокоит этот итальянец? Можете обвинить его хоть в том, что он пьяный играл на главной улице. Он меня совершенно не волнует. Он был просто наживкой, я хотел увидеть вашу реакцию, чтобы избавиться от последних сомнений. А отреагировали вы просто замечательно.

– Вероятно, я не самый умный человек на свете, мистер Петерсен, – с достоинством произнес сержант Макдональд, – но я и не полный идиот. Я думал, вы один из них либо заодно с ними. – Он сделал паузу. – Оказывается, нет. Вы правительственный агент.

– Я государственный служащий. – Я кивнул туда, где примерно в двадцати ярдах отсюда находился «Файркрест». – Вам лучше встретиться с моим начальником.

– Я не слушаюсь приказов государственных служащих.

– Делайте, как считаете нужным, – равнодушно произнес я, отвернулся и посмотрел вдоль набережной. – А что касается ваших двоих сыновей, сержант Макдональд, шестнадцатилетних близнецов, которые, как мне сказали, не так давно погибли в Кернгормсе.

– Что вы знаете о моих сыновьях? – глухо спросил он.

– Ну, мне не хочется говорить парням, что их родной отец и пальцем не пошевелил, чтобы помочь им вернуться.

Он стоял в темноте неподвижно и безмолвно. Полицейский не сопротивлялся, когда я взял его за руку и отвел на «Файркрест».

Дядя Артур принял свой самый устрашающий вид, а потому представлял собой потрясающее зрелище. Он даже не шевельнулся, когда я привел Макдональда в кают-компанию, и не предложил тому сесть. Сфокусированный взгляд василиска, усиленный блестящим моноклем, словно луч лазера пронзил несчастного сержанта.

– Итак, вы оступились, сержант, – начал дядя Артур без преамбулы холодным, ровным, не терпящим возражения голосом, от которого волосы вставали дыбом. – Ваше присутствие здесь является тому доказательством. Мистер Калверт отправился на берег с пленником и веревкой достаточной длины, на которой можно вас вздернуть, а вы схватились за нее обеими руками и сами подвели себя под монастырь. Не очень умно с вашей стороны, сержант. Зря вы пытались связаться с вашими друзьями.

– Они мне не друзья, сэр, – с горечью ответил Макдональд.

– Сейчас я расскажу вам о Калверте, Петерсен – его псевдоним, о себе и о том, чем мы занимаемся, в том объеме, в котором это допустимо, – перебил сержанта дядя Артур. – Если то, что я сейчас вам сообщу, вы кому-нибудь расскажете, это будет стоит вам работы, пенсии, а также всякой надежды на то, что вы когда-нибудь найдете работу в Великобритании, кроме того, вы проведете несколько лет в тюрьме за нарушение Закона о неразглашении государственной тайны. Лично я буду тем человеком, который выдвинет обвинения. – Он сделал паузу, затем добавил то, что было и так излишне: – Я все понятно объяснил?

– Более чем, – мрачно ответил Макдональд.

Дядя Артур рассказал полицейскому все, что тому необходимо было знать, то есть совсем немного, и закончил следующим:

– Я уверен, что теперь мы можем рассчитывать на ваше полное сотрудничество, сержант.

– Калверт не знает моей роли во всем этом, он просто делает догадки относительно моего участия, – глухо сказал он.

– Ради всего святого! Вы знали, что те таможенники поддельные. Вы знали, что у них нет с собой фотокопировального аппарата. Вы знали, что их единственная цель заключалась в том, чтобы найти и разбить передатчик, а также найти другие передатчики, которыми мы могли располагать. Вы знали, что они не могли вернуться на том катере на материк, ведь море в тот день было сильно неспокойное. А катер на самом деле был тендером «Шангри-ла», именно поэтому вы отплыли, не включив огней, и ни один катер не вышел из гавани после вашего отбытия. Мы бы это услышали. Единственное, что мы увидели после, – то, что они включили огни в рулевой рубке «Шангри-ла» и сломали собственный радиопередатчик – один из радиопередатчиков, если быть точнее. А откуда вы знали, что телефонные линии в проливе оборваны? Вы знали, что они оборваны, но зачем вы упомянули пролив? Поскольку знали, что они были перерезаны именно там. Далее, вчера утром, когда я спросил, есть ли надежда, что линию починят, вы ответили: нет. Странно. Логично было бы предположить, что вы попросите таможенников, возвращающихся на материк, сразу же связаться с Главным почтовым управлением. Но вы знали, что они туда не вернутся. И наконец, ваши сыновья, сержант. Мальчики, которые якобы мертвы. Вы не закрыли их счета, так как знали, что они живы.

– Я забыл о счетах, – медленно произнес Макдональд. – А что касается остальных пунктов… Боюсь, я не сильно разбираюсь в таких вещах. – Он посмотрел на дядю Артура. – Я знаю, что для меня все кончено. Они сказали, что убьют моих мальчиков, сэр.

– Если вы окажете нам полное содействие, – сказал дядя Артур совершенно определенно, – то я лично позабочусь о том, чтобы вы остались сержантом в Торбее до тех пор, пока не начнете спотыкаться о свою бороду. Кто это «они»?

– Я видел только человека, которого зовут капитан Имри, и двоих таможенников – Дюррена и Томаса. Настоящее имя Дюррена – Квинн. Как зовут остальных, я не знаю. Мы обычно встречались у меня дома после наступления темноты. На «Шангри-ла» я был всего дважды. Для встречи с Имри.

– А что скажете о сэре Энтони Скурасе?

– Не знаю. – Макдональд беспомощно пожал плечами. – Он на самом деле хороший человек, сэр. Ну или мне так показалось. Может быть, он замешан в этом. Любой может попасть в дурную компанию. Это очень странно, сэр.

– Разве? А в чем была ваша роль?

– Забавные вещи происходили в нашем регионе за последние месяцы. Исчезали суда и люди. Рыболовные сети обнаруживали разорванными в гавани, двигатели яхт таинственным образом выходили из строя здесь же, в гавани. Это происходило ровным счетом тогда, когда капитан Имри не хотел, чтобы определенные лодки направлялись в определенные места в неположенное время.

– А ваша роль заключалась в том, чтобы расследовать все с огромным прилежанием и без всякого успеха, – кивнул дядя Артур. – Вы для них просто бесценны, сержант. Человек вашей репутации и вашего характера вне подозрений. Скажите, сержант, что они замышляют?

– Говорю, как перед Богом, ни малейшего понятия, сэр.

– Вы совсем ничего не знаете?

– Нет, сэр.

– Не сомневаюсь в этом. Именно так работают люди на самой верхушке. И вы не знаете, где они удерживают ваших сыновей?

– Нет, сэр.

– Почему вы считаете, что они живы?

– Три недели назад меня отвезли на «Шангри-ла». Показали мне сыновей, не знаю, откуда их доставили. Они были в порядке.

– Неужели вы настолько наивны и верите в то, что вернут вам ваших сыновей живыми, когда все это закончится? И это несмотря на то что они знают своих похитителей, а также смогут дать показания и опознать их, если до этого дойдет, конечно?

– Капитан Имри сказал, что ничего им не сделает, если я буду сотрудничать. Он сказал, что только дураки излишне жестоки.

– То есть вы убеждены, что они не пойдут на убийство?

– Убийство?! Что вы такое говорите, сэр?

– Калверт?

– Сэр?

– Налей сержанту большую порцию виски.

– Да, сэр.

Когда дело касается опустошения моих личных запасов, дядя Артур становится чрезвычайно щедрым. Хотя при этом не выделил денег на представительские расходы. Я налил сержанту большую порцию виски и, видя, что разорение в любом случае неизбежно, налил себе такую же порцию. Спустя десять секунд сержант опустошил свой стакан. Я взял его за руку и отвел в машинное отделение. Когда мы вернулись в кают-компанию через минуту, сержант без всяких уговоров пропустил еще один стакан. На нем не было лица.

– Я вам говорил, что Калверт производил сегодня разведку на вертолете, – начал дядя Артур. – Только я не сказал вам, что пилота убили этим вечером. Еще я не сказал, что двоих других моих лучших агентов убили за последние шестьдесят часов. А недавно, как вы только что увидели своими глазами, и Ханслетта. Вы все еще верите, сержант, что мы имеем дело с правонарушителями-джентльменами, для которых человеческая жизнь неприкосновенна?

– Что от меня требуется, сэр? – Цвет вернулся к загорелым щекам сержанта, глаза холодные, суровые и немного отчаянные.

– Вы с Калвертом перенесете тело Ханслетта в полицейский участок. Вызовете врача и запросите официальное вскрытие трупа. Нам нужна официальная причина смерти. Для суда. Для остальных убитых это, скорее всего, не получится сделать. Затем вы отправитесь на «Шангри-ла» и скажете Имри, что мы доставили итальянца и труп Ханслетта к вам в участок. Вы скажете им, что слышали от нас, что мы собираемся вернуться на материк за эхолотом и вооруженной помощью и что нас не будет не менее двух дней. Вы знаете, где именно перерезаны телефонные линии в проливе?

– Да, сэр. Я сам это сделал.

– Когда вы вернетесь с «Шангри-ла», отправляйтесь в пролив и восстановите связь. До заката завтрашнего дня вы, ваша жена и сын должны исчезнуть. На тридцать шесть часов. Если хотите жить. Это понятно?

– Я понимаю, что нужно сделать. Но зачем это нужно?

– Просто сделайте это. И последнее. У Ханслетта нет родственников, как у большинства моих людей, поэтому его необходимо похоронить в Торбее. Сходите к местному владельцу похоронного бюро ночью и сделайте все приготовления к похоронам на пятницу. Мы с Калвертом хотим присутствовать.

– Вы сказали, в пятницу? Это же послезавтра.

– Именно. Все закончится к этому времени, а ваши сыновья вернутся домой.

Макдональд долго смотрел на нас, а затем медленно сказал:

– Почему вы в этом уверены?

– Совсем не уверен. – Дядя Артур устало провел рукой по лицу и бросил взгляд на меня. – А вот Калверт уверен. Жалко, сержант, что закон о неразглашении государственной тайны не позволит рассказать вашим друзьям, что вы были знакомы с Филипом Калвертом. Если вообще существует малейшая вероятность вернуть их, Калверт это сделает. Думаю, он справится. Очень на это надеюсь.

– Я тоже, – мрачно произнес Макдональд.

Я тоже надеялся на это, даже больше, чем они. Отчаяния со всех сторон и так уже было предостаточно, и я посчитал, что не стоит его усугублять, поэтому нацепил маску уверенности на лицо и повел Макдональда в машинное отделение.

Глава 7

Среда, 22:40 – четверг, 2:00

За нами прислали троих убийц, хотя не в полночь, как ожидалось, а в десять часов сорок минут. Появись они на пять минут раньше, и застали бы нас врасплох, потому как мы все еще стояли у старого каменного пирса. При таком исходе вина полностью лежала бы на мне. Ведь именно я, после того как мы оставили тело Ханслетта в полицейском участке, настоял на том, чтобы сержант Макдональд сопроводил меня в столь поздний час к единственному аптекарю Торбея и, пользуясь своим служебным положением, помог мне раздобыть кое-какие медикаменты. Оба действовали крайне неохотно, так как я обратился к ним с противозаконной просьбой. Мне потребовалось целых пять минут и мой лучший арсенал угроз, чтобы древний химик обслужил меня и выдал небольшую зеленую бутылочку с информативной надписью «Таблетки». Слава богу, я вернулся на «Файркрест» в десять часов тридцать три минуты.

Западное побережье Шотландии не может похвастаться золотым бабьим летом, нынешняя ночь не была исключением. Холодно и ветрено, как обычно, к тому же было темно хоть глаз выколи и дождь лил как из ведра, но и это не такая уж редкость в здешних краях, чтобы вызвать удивление. Через минуту после того, как мы отчалили от пирса, мне пришлось включить прожектор на крыше рулевой рубки. Западный вход в пролив из гавани Торбея между Торбеем и островом Гарв составляет четверть мили в ширину, и я могу легко найти его по компасу. Сложность заключалась в том, что между пирсом и входом в пролив находились небольшие яхты, и из-за сильного дождя не было видно их якорных огней, если те и были включены.

Управление прожектором располагалось на подволоке рулевой рубки. Я отрегулировал его таким образом, чтобы луч был направлен вниз и вперед, после чего провел его по дуге сорок градусов по обе стороны носа.

Лодку я засек через пять секунд, не яхту, стоящую на якоре, а гребную шлюпку, медленно скользящую по воде. Слева по борту, примерно в пятидесяти ярдах. Я не мог видеть лица мужчины на веслах, обвязанных посередине белой тканью, чтобы заглушить скрип уключин. Он сидел ко мне спиной, очень широкой спиной. Значит, это Квинн. Мужчина на носу сидел ко мне лицом. На нем дождевик, темный берет, в руках – автомат. С пятидесяти ярдов практически невозможно различить какое бы то ни было оружие, но этот образец выглядел как немецкий «шмайссер». Несомненно, это Жак, специалист по автоматам. Человека, пригнувшегося на корме, было трудно распознать, но я заметил блеск короткоствольного оружия в его руке. Господа Квинн, Жак и Крамер намеревались выказать нам свое уважение, о чем и предупреждала Шарлотта Скурас. Правда, намного раньше назначенного срока.

Шарлотта Скурас стояла справа от меня в темной рулевой рубке. Она была здесь всего три минуты, все остальное время, пока мы находились у берега, она провела в неосвещенной каюте за закрытой дверью. Дядя Артур слева от меня курил сигару и осквернял чистый ночной воздух. Я достал фонарик и одновременно похлопал по правому карману, желая удостовериться, что «лилипут» на месте. Убедившись в этом, я сказал Шарлотте Скурас:

– Откройте дверь рулевой рубки, зафиксируйте ее на защелку и отойдите. – Затем обратился к дяде Артуру: – Возьмите управление на себя, сэр. Право руля, когда я скажу. И затем снова на север по курсу.

Он молча взялся за штурвал. Я услышал защелку двери рулевой рубки по правому борту. Мы шли со скоростью не более трех узлов. Шлюпка находилась в двадцати пяти ярдах от нас. Сидящие на носу и на корме прикрывали глаза руками, загораживаясь от луча прожектора. Квинн прекратил грести. По нашему нынешнему курсу мы пройдем по меньшей мере в десяти футах от их левого траверза. Я не спускал луч прожектора со шлюпки.

Нас отделяло двадцать ярдов, я видел, как Жак наводит автомат на прожектор. Я перевел рукоятку дросселя в полностью открытое положение, и «Файркрест» ринулся вперед.

– На борт! – скомандовал я.

Дядя Артур повернул штурвал. Неожиданная тяга единственного гребного винта по левому борту дала отдачу на руль и накренила корму вправо. Пламя вырывалось из автомата Жака, но мы не слышали пулеметной очереди, потому что он использовал глушитель. Пули отрикошетили от алюминиевой фок-мачты, не попав ни в прожектор, ни в рулевую рубку. Квинн сразу понял, чем это грозит, и тотчас глубоко погрузил весла в воду, но было слишком поздно. Я крикнул:

– Прямо руля! – перевел рукоятку дросселя в нейтральное положение и выпрыгнул через дверной проем на палубу по правому борту.

Мы врезались в шлюпку в том месте, где сидел Жак, ее нос откололся, она сама перевернулась, выбросив троих мужчин в воду. Обломки шлюпки вместе с барахтающимися фигурами оказались по правому борту «Файркреста». Светом от фонарика я выхватил мужчину, который находился ближе к нам. Это был Жак. Он держал автомат высоко над головой, инстинктивно пытаясь его не замочить, хотя, вероятно, тот успел намокнуть, когда их швырнуло в воду. В одной руке у меня был пистолет. Я направил его вдоль яркого узкого луча от фонаря, находившегося в другой руке. Я дважды нажал на спусковой крючок «лилипута», и яркий малиновый цветок стал распускаться в том месте, где было лицо Жака. Он ушел на дно, будто его схватила акула, с оружием в неподвижно вытянутых руках. Это действительно был «шмайссер». Я стал снова шарить фонариком по воде и увидел еще одного человека, но это был не Квинн. Он либо нырнул под «Файркрест», либо прятался под обломками перевернувшейся шлюпки. Я выстрелил дважды во второго, и он закричал. Крик раздавался секунды две-три, затем прекратился, превратившись в бульканье. Я услышал, как кого-то недалеко от меня вывернуло за борт. Шарлотта Скурас. Времени ее успокаивать не было. Да и какого черта она делала на палубе?! Передо мной стояли другие важные вопросы, например помешать дяде Артуру расколоть старый каменный пирс Торбея надвое. Горожанам явно не понравится, если это произойдет. Идея дяди Артура о «прямо руля» сильно отличалась от моей, под его управлением «Файркрест» описал три четверти окружности. Дядя Артур мог бы искусно управлять финикийскими галерами с деревянной головой лошади на носу, теми, что разрезали надвое суда врагов. В качестве же рулевого в Торбейской гавани ему все-таки чего-то не хватало. Я влетел в рулевую рубку, перевел рукоятку на отметку «задний ход» и крутанул штурвал влево, затем вылетел оттуда и оттащил Шарлотту Скурас до того, как ей чуть было не отсекло голову одной из свай пирса, обросшей ракушками. Задели мы пирс или нет, не знаю, но точно могу сказать, что морским рачкам пришлось туго.

Захватив с собой Шарлотту Скурас, я, тяжело дыша, вернулся в рулевую рубку. Это метание туда-сюда изнурило меня. Я спросил дядю Артура:

– Со всем уважением, сэр, что вы, черт побери, делали?!

– Я? – Он был столь же невозмутим, как и впавший в спячку медведь в январе. – А в чем дело?

Я медленно перевел рукоятку в положение «малый вперед», забрал у него штурвал и вывел «Файркрест» в положение «прямо на север» по компасу.

– Придерживайтесь этого направления, прошу вас, – сказал я дяде Артуру, затем стал осматривать все вокруг с помощью прожектора.

Повсюду черные пустынные воды, даже шлюпки нигде не видно. Я ожидал, что в Торбее все всполошатся, в каждом доме включат освещение и станет светло, как на морском параде, ведь как-никак прозвучало четыре выстрела, даже острые легкие щелчки «лилипута» должны были поднять всех на ноги. Но ничего подобного не произошло. Вероятно, джина было выпито больше, чем обычно. Я взглянул на компас: норд-20-вест. Подобно тому как цветок притягивает медоносную пчелу, а магнит – железные стружки, так и дядю Артура снова решительно тянуло на берег. Я мягко, но твердо забрал у него штурвал и сказал:

– Вы снова взяли курс на пирс, сэр.

– Охотно верю. – Он достал носовой платок и протер монокль. – Черт, как не вовремя запотело стекло! Полагаю, Калверт, ты не наугад стрелял.

За последний час дядя Артур стал намного более воинственным, на это повлияла смерть Ханслетта, которого он высоко ценил.

– Я достал Жака и Крамера. Жак – тот, который умело обращался с оружием. Он мертв. Думаю, Крамер тоже. Квинн смог уйти.

Ну и ситуация, подумал я мрачно. Вдвоем с дядей Артуром в открытом море под покровом ночи. Я всегда знал, что у него проблемы со зрением даже в благоприятных условиях, но и подумать не мог, что после заката он слеп, как летучая мышь. К сожалению, в отличие от летучей мыши, у дяди Артура не было встроенного радара, позволявшего ему избегать скал, мысов, островов и прочих твердых преград, на которые мы могли натолкнуться в темноте. По всему получалось, что я один. Значит, необходим радикальный пересмотр планов, хотя я не видел ни одного способа это сделать.

– Не так уж и плохо, – одобрительно отметил дядя Артур. – Жаль, что Квинн улизнул, но в целом неплохо. Ряды мерзавцев славно поредели. Как думаешь, они станут нас преследовать?

– Нет. И на это есть четыре причины. Первая: они еще не в курсе того, что произошло. Вторая: обе их вылазки этим вечером прошли неудачно, а потому они не будут спешить с подобными экспедициями еще некоторое время. Третья: они скорее будут использовать тендер, а не «Шангри-ла» для этой цели, и, если тендер все же пройдет хотя бы сто ярдов, я потеряю всю веру в сахар «Демерара». Четвертая: надвигается туман. Уже не проглядываются огни Торбея. Они не будут преследовать нас, потому что не смогут нас найти.

До этого момента единственным источником освещения в рулевой рубке служил отраженный от лампы нактоуза свет. Неожиданно включился верхний свет. Это была Шарлотта Скурас. Ее лицо осунулось, она уставилась на меня, будто я инопланетянин. Это точно не взгляд, выражающий восхищение или нежность.

– Что вы за человек, мистер Калверт? – Она не обратилась ко мне по имени; ее голос звучал ниже и грубее, чем обычно, к тому же взволнованно. – Вы… вы не человек. Вы убили двоих, а теперь говорите так спокойно и рассудительно, будто ничего и не произошло. Именем Господа, кто вы? Наемный убийца? Это… это чудовищно! Разве у вас нет никаких чувств, сожалений?

– Конечно есть. Мне жаль, что я не отправил и Квинна к праотцам.

Шарлотта Скурас посмотрела на меня с ужасом, потом перевела взгляд на дядю Артура и перешла на шепот:

– Я видела того человека, сэр Артур. Его лицо разорвало пулями. Мистер Калверт мог… мог арестовать его и передать полиции. Но он так не поступил, он убил того человека. И другого. Медленно и намеренно. Почему, почему, почему?

– Нет никаких «почему?», моя дорогая Шарлотта, – ответил сэр Артур чуть раздраженно. – Оправдания тут излишни. Расклад был такой: либо Калверт убил бы их, либо они убили бы нас. Они за этим сюда и прибыли. Вы нам сами об этом сказали. Разве вы станете терзаться угрызениями совести, если убьете ядовитую змею? Эти люди ничем не лучше. А что касается их ареста… – Дядя Артур сделал паузу, наверное, чтобы улыбнуться, вероятно вспоминая остальную часть моих наставлений, которую я озвучил ему ранее. – В этой игре под названием «Убей ты, или убьют тебя» нет других альтернатив. Это очень опасные, беспощадные люди, которых не следует предупреждать.

Ну, каков старина дядя Артур! Запомнил всю мою лекцию практически слово в слово.

Шарлотта Скурас долго на него смотрела. Ее лицо выражало недоумение, она взглянула на меня, затем повернулась и вышла из рулевой рубки.

– Теперь в ее глазах вы такой же отвратительный тип, как и я, – сказал я дяде Артуру.

Она снова появилась ровно в полночь и, войдя, включила свет. Волосы расчесаны и уложены, лицо менее отекшее, одета в белое обтягивающее платье из синтетической ткани в рубчик, судя по которому Шарлотта может легко обойтись без еды. По тому, как она расслабила плечи, я понял, что спина у нее болит. Она неуверенно улыбнулась. Но я не улыбнулся в ответ.

– Полчаса назад, огибая Керрера-Пойнт, я чуть было не снес маяк, – сказал я. – Надеюсь, сейчас мы направляемся на север Дуб-Сгейра, но может статься, что идем прямиком в центр острова. Сейчас темнее, чем на глубине в одну милю в заброшенной угольной шахте. Туман продолжает сгущаться. Я же, признаюсь, не слишком опытный моряк, который вынужден прокладывать путь сквозь самые опасные воды в Британии. Наша надежда на выживание зависит от моего ночного зрения, которое я медленно и с большим трудом наработал в течение последнего часа. Так что выключите этот чертов свет!

– Простите. – (Свет погас.) – Я не подумала.

– Вообще не включайте свет нигде. Даже в своей каюте. Утесы – это то, что беспокоит меня в последнюю очередь в Лох-Хоурне.

– Простите, – повторила она. – Простите и за то, что я наговорила вам. Поэтому и пришла. Чтобы сказать вам об этом. О своем поведении. У меня нет права вас порицать, да и суждения мои были ошибочными. Думаю, все из-за шока. На моих глазах убивают двоих, нет, это нельзя назвать убийством, потому что в убийстве есть накал, злость. Я же видела, как двоих мужчин казнят, и это совсем не было ситуацией «убей ты, или убьют тебя», как сказал сэр Артур, а потом я вижу, что человеку, который это совершил, все равно… – Ее голос неуверенно затих.

– Вероятно, приводимые вами факты и цифры правильные, моя дорогая, – сказал дядя Артур. – Вот только убиты трое, а не двое. Филип убил еще одного этим вечером незадолго до того, как вы здесь появились. И сделал это вынужденно. Поверьте мне, ни один здравомыслящий человек не назовет Филипа Калверта убийцей. Ему все равно в том смысле, который вы в это вкладываете, потому что иначе он просто сойдет с ума. Другими словами, ему совсем не все равно. Калверт выполняет свою работу не ради денег. Несмотря на все свои таланты и навыки, он получает гроши.

Про себя я отметил, что в следующий раз, когда мы будем наедине с дядей Артуром, я подниму вопрос оплаты.

– Он делает это не ради удовольствия, не ради прикола, как сейчас говорит молодежь. Знайте, что человек, занимающийся в свободное время музыкой, астрономией и философией, не живет по приколу. Калверт – не равнодушный человек. Его беспокоит баланс между правильным и неправильным, между добром и злом, и когда этот баланс начинает нарушаться, а зло грозит уничтожить добро, только тогда он не колеблясь предпринимает действия, чтобы восстановить равновесие. И возможно, он лучше нас с вами, моя дорогая Шарлотта.

– И это не все, – добавил я. – Я еще маленьких детей люблю.

– Прости, Калверт, – сказал дядя Артур. – Надеюсь, ты не обиделся. Но если Шарлотте важно было прийти сюда и извиниться, я посчитал необходимым расставить все точки над «и».

– Уверен, леди пришла к нам не только по этой причине, – ехидно заметил я. – Если она вообще за этим явилась. Она пришла сюда, преисполненная женским любопытством. Она хочет знать, куда мы направляемся.

– Не возражаете, если я закурю? – спросила Шарлотта.

– Нет, если не зажжете спичку перед моими глазами.

– Преисполненная любопытством – это вы правильно подметили. – Шарлотта закурила. – Но в чем оно? Меня не интересует, куда мы направляемся, потому что я и так это знаю. Вы мне уже говорили. Мы держим путь к Лох-Хоурну. Я хочу знать, что вообще происходит, что это за страшная тайна, что это за незнакомцы, снующие по «Шангри-ла», что это за миссия, которая может оправдать смерть троих за один вечер, что вы здесь делаете, что вы, кто вы. Тогда у меня были сомнения в том, что вы представитель ЮНЕСКО, сэр Артур. Сейчас же я в это совсем не верю. Прошу вас. Мне кажется, я имею право знать.

– Не говорите ей, – посоветовал я.

– А почему нет? – раздраженно спросил дядя Артур. – Как утверждает сама Шарлотта, она невольно оказалась впутанной в это дело. У нее действительно есть право знать. Кроме того, через день-два это станет известно всем.

– Почему-то вы и думать забыли об этих доводах, когда угрожали сержанту Макдональду увольнением и заключением в тюрьму, если он нарушит закон о неразглашении государственной тайны.

– Дело в том, что он мог провалить дело, сказав что-то не к месту, – холодно ответил дядя Артур. – Леди, то есть Шарлотта, этого ни за что не сделает. Нет, конечно, – продолжил дядя Артур поспешно, – она даже не подумает так поступить. Это же абсурд. Шарлотта – старый друг, надежный друг, Калверт. Она должна знать.

– У меня возникло ощущение, что наш друг мистер Калверт не сильно высокого обо мне мнения. Или, вероятно, он такой в отношении всех женщин, – тихо произнесла Шарлотта.

– Вы ошибаетесь, – парировал я. – Я просто напомнил адмиралу его девиз: «Никогда, никогда, никогда – по правде сказать, я забыл, сколько „никогда“, вроде четыре или пять, – никому ничего не говори. Говорить стоит только в том случае, если это важно, необходимо и существенно». В данном случае это ни первое, ни второе и ни третье.

Проигнорировав мою речь, дядя Артур зажег еще одну отвратительную сигару. Его девиз не распространялся на конфиденциальный обмен информацией между представителями аристократии.

– Это дело об исчезнувших судах, моя дорогая Шарлотта. Если быть точнее, о пяти исчезнувших судах. Не говоря о большом количестве лодок поменьше, которые тоже исчезли или уничтожены.

Итак, как я и сказал, пять судов. Пятого апреля этого года судно «Холмвуд» исчезло на южном побережье Ирландии. Что оказалось актом пиратства. Команду заключили под стражу на берегу, удерживали в течение двух-трех дней, затем отпустили в целости и сохранности. Больше о «Холмвуде» никто не слышал. Двадцать четвертого апреля судно «Антара» исчезло в проливе Святого Георгия. Семнадцатого мая судно «Хедли пайонир» пропало в Северной Ирландии, шестого августа судно «Харрикен спрей» испарилось, выйдя из Клайда, и, наконец, в прошлую субботу судно «Нантсвилл» исчезло вскоре после того, как вышло из Бристоля. Во всех случаях команды судов находили целыми и невредимыми.

Помимо исчезновения и затем благополучного возвращения команды, у пяти судов есть нечто общее: на борту всех находился очень ценный груз, который фактически не отследить. На борту «Холмвуда» перевозили два с половиной миллиона фунтов южноафриканского золота, на «Антаре» – необработанные бразильские алмазы для промышленного использования на сумму полтора миллиона фунтов. «Хедли пайонир» был загружен обработанными и необработанными андийскими изумрудами из шахт Мусо в Колумбии на сумму около двух миллионов фунтов, на «Харрикен спрей», который заходил в Глазго по пути из Роттердама в Нью-Йорк, было бриллиантов (почти все обработанные) на сумму свыше трех миллионов фунтов. А на «Нантсвилле», – дядя Артур чуть было не поперхнулся на этих словах, – перевозили золотые слитки по запросу Казначейства США на сумму восемь миллионов фунтов.

Нам неизвестно, откуда пираты получали информацию. Подготовительные работы в таких случаях – решение начать погрузку, когда, как и сколько грузить – проходят, как правило, в условиях чрезвычайной секретности. Они, кто бы «они» ни были, обладают безупречными источниками информации. Калверт говорит, что ему теперь известны эти источники. После исчезновения первых трех судов и груза на сумму около шести миллионов фунтов стало понятно, что орудует очень хорошо организованная группа.

– Вы хотите сказать… вы хотите сказать, что капитан Имри в этом замешан? – спросила Шарлотта.

– «Замешан» – не то слово, – сухо ответил дядя Артур. – Вероятно, он всем этим и заправляет.

– И не забывайте старика Скураса, – добавил я. – Он также в этом глубоко увяз, по самые уши.

– Вы не имеете права так говорить! – возразила Шарлотта.

– Не имею права? Почему же? Кто он вам и откуда такое рвение защищать маэстро с длинным кнутом? Как ваша спина, кстати?

Она ничего не ответила. Дядя Артур тоже ничего не сказал, хотя его молчание было продиктовано иной причиной, затем продолжил:

– После исчезновения «Хедли пайонира» Калверт предложил тайно помещать двух наших агентов с радиопередатчиками на каждом судне, перевозившем золото или драгоценности. Как вы понимаете, у нас не возникло сложностей с координацией взаимодействия различных экспортных и судоходных компаний, а также соответствующих правительств. Наши агенты, их было три пары, обычно прятались среди груза, в какой-нибудь пустой каюте или в машинном отделении с запасом еды. Только капитаны судов знали о них. Агенты отправляли пятнадцатисекундные сигналы в четко определенные интервалы времени. Эти сигналы приходили на конкретные станции на западном побережье. Мы ограничили область этим регионом, так как освобожденные экипажи находились именно там, и на приемник «Файркреста». Это судно, моя дорогая Шарлотта, очень необычное во всех отношениях.

Я подумал, что дядя Артур начнет хвастаться своей гениальностью в проектировании «Файркреста», но он вовремя вспомнил, что я знаю истинное положение вещей.

– Далее никаких происшествий между семнадцатым мая и шестым августа. Никаких актов пиратства. Мы полагаем, что они приостановились из-за коротких светлых ночей. Шестого августа исчез «Харрикен спрей». На борту не было наших людей. У нас нет возможности обеспечить присутствие агентов на всех судах. Но двое моих подчиненных находились на борту «Нантсвилла», судна, отплывшего в прошлую субботу. Это были одни из наших лучших агентов – Делмонт и Бейкер. «Нантсвилл» перехватили, как только он вышел из Бристольского залива. Бейкер и Делмонт сразу начали отправлять сигналы в соответствии с графиком. Пересекающиеся пеленги давали очень точное положение судна каждые полчаса. Калверт и Ханслетт ожидали в Дублине. И как только…

– Да-да, – прервала Шарлотта. – Мистер Ханслетт. Где он? Я не видела…

– Погодите. «Файркрест» вышел в море, но не следуя за «Нантсвиллом», а опережая его по прогнозируемому курсу. Калверт с Ханслеттом добрались до мыса Малл-оф-Кинтайр, чтобы ждать появления «Нантсвилла», но взявшийся из ниоткуда юго-западный штормовой ветер вынудил «Файркрест» искать себе убежище. Когда «Нантсвилл» добрался до Малл-оф-Кинтайр, наш радиомаяк показал, что судно все еще идет по северному курсу, и выглядело так, будто оно пройдет Малл-оф-Кинтайр, огибая его с западной стороны. Калверт решил рискнуть, он добрался до озера Лох-Файн и канала Кринан. Он провел ночь в морском бассейне Кринана. Морские шлюзы закрываются на ночь, и хотя у Калверта были полномочия их открыть, он не стал этого делать: ветер сменил направление поздно вечером. Небольшие лодки не рискуют выходить из Кринана и идти через Дорус-Мор при западном ветре силой до девяти баллов. Если, конечно, у них есть жены и семьи, хотя они не выходят даже при отсутствии таковых.

Той ночью «Нантсвилл» повернул на запад в Атлантический океан. Мы думали, что потеряли его. Полагаем, они сменили направление, так как хотели прибыть в определенное место с определенным приливом, когда стемнеет, а до этого момента оставалось много времени. Мы думаем, «Нантсвилл» отправился на запад, потому как, во-первых, это самый простой способ переждать западный штормовой ветер, а во-вторых, они не хотели торчать у побережья весь следующий день, вместо этого предпочли зайти с моря с наступлением темноты.

Погода улучшилась за ночь. Калверт на рассвете покинул Кринан, практически одновременно с тем, как «Нантсвилл» снова взял курс на восток. Точно по расписанию приходили радиосигналы от Бейкера и Делмонта. Последнее сообщение мы получили утром в десять двадцать две. После этого ничего.

Дядя Артур сделал паузу, сигара ярко вспыхнула в темноте рулевой рубки. Он может запросто сколотить состояние, заключив контракт с компаниями, осуществляющими морские грузоперевозки, оказывая им услуги по дезинфекции кают окуриванием. Я уверен в том, что следующая информация, которой адмирал собирался поделиться, коробила его, поэтому он выпалил:

– Мы не знаем, что именно случилось. Они могли выдать себя неосторожным действием. Хотя лично я так не считаю. Эти ребята – профессионалы. Может, кто-то из призовой команды неожиданно обнаружил их. Тоже маловероятно. Человек, наткнувшийся на Бейкера и Делмонта, довольно долго не смог бы натыкаться на кого бы то ни было по состоянию здоровья. Калверт считает, и я согласен с ним, что по чистой случайности радиооператор призовой команды поймал радиоволну в тот самый момент, когда Бейкер и Делмонт передавали сигнал. Голова оператора чуть было не взорвалась, ведь передатчики находились на близком расстоянии друг к другу. Дальнейший сценарий оказался неизбежен.

По графику «Нантсвилла» между рассветом и последним полученным сигналом следовало, что они идут курсом 082. Прогнозируемый пункт назначения – Лох-Хоурн. Прогнозируемое время прибытия – на закате. Калверту оставалось пройти менее трети пути до «Нантсвилла». Но он не пошел в Лох-Хоурн на «Файркресте», потому как был уверен: если капитан Имри обнаружит радиопередатчик, то предположит, что нам известен его курс. Калверт был также уверен: если «Нантсвилл» продолжит идти по своему курсу – его интуиция говорила в пользу такого сценария, – любое судно, найденное в устье Лох-Хоурна, получит довольно короткое отпущение грехов, его так или иначе отправят на морское дно. Поэтому он оставил «Файркрест» в Торбее и пробирался к устью Лох-Хоурна в костюме водолаза на моторной надувной шлюпке, когда наконец показался «Нантсвилл». Калверт поднялся на борт в темноте. Новое название, новый флаг, одной мачты нет, а надстройка перекрашена. Но все же это был «Нантсвилл».

На следующий день Калверт и Ханслетт вынужденно оставались в Торбее из-за шторма, но в среду Калверт организовал поиск «Нантсвилла» и того места, где могло скрываться судно, с воздуха. Но Калверт совершил ошибку. Он полагал, что «Нантсвилл» покинет Лох-Хоурн, так как Имри знал, что нам известно его местоположение. Кроме того, судя по карте, Лох-Хоурн – последнее место в Шотландии, где кто-либо в здравом уме станет прятать судно. После того как Калверт покинул «Нантсвилл» тем вечером, он был уверен, что судно направится к Керрера-Пойнт. Калверт считал, что судно оставалось в Лох-Хоурне до наступления темноты, чтобы затем незамеченным пройти через пролив или на юг острова Торбей к материку. Поэтому он сфокусировал свои поиски на материке и на проливе, а также на самом Торбее. Сейчас Калверт думает, что «Нантсвилл» находится в Лох-Хоурне. Мы направляемся туда, чтобы выяснить это. – (Снова вспыхнул огонек сигары.) – Вот так все и обстоит, моя дорогая. А теперь, с вашего разрешения, я провел бы часок на диване в кают-компании. Эти ночные похождения… – Он вздохнул. – Я уже не мальчик, сон мне крайне необходим.

Просто великолепно! Я тоже давно не мальчик и, кажется, не спал несколько месяцев. Дядя Артур, как мне известно, всегда ложится спать ровно в полночь, и бедняга уже потерял драгоценные пятнадцать минут. Но я не знал, чем ему помочь. У меня осталось не так много устремлений в жизни. Одно из них – дожить до пенсионного возраста. И для того чтобы это стало реальностью, необходимо никогда больше не допускать дядю Артура к управлению «Файркрестом».

– Но, разумеется, это не все, – запротестовала Шарлотта. – Это не все. Мистер Ханслетт, где он? И вы сказали, что мистер Калверт был на борту «Нантсвилла». Как он вообще умудрился…

– Есть некоторые вещи, которые лучше не знать, моя дорогая. Зачем беспокоить себя ненужным? Просто оставьте это нам.

– Вы давно меня не видели, не так ли, сэр Артур? – тихо спросила она.

– Не понимаю вас, Шарлотта.

– Вероятно, вы не заметили, что я уже не ребенок. И даже молодой меня не назовешь. Прошу вас, не относитесь ко мне как к подростку. И если вы хотите добраться до дивана сегодня…

– Будь по-вашему, раз вы настаиваете. Жестокость, боюсь, не была односторонней. Как я говорил ранее, Калверт был на «Нантсвилле». Он нашел агентов Бейкера и Делмонта. – Дядя Артур говорил бесстрастно, как человек, который проверял перечень белья, отданного в стирку. – Оба были заколоты насмерть. Этим вечером был убит и пилот вертолета, сбитого в проливе. Спустя час убили Ханслетта. Калверт обнаружил его в машинном отделении «Файркреста» со сломанной шеей.

Сигара загоралась и гасла полдюжины раз до того, как заговорила Шарлотта. В голосе снова волнение.

– Они сущие дьяволы. – (Долгая пауза.) – Как вы справляетесь с такими дьяволами?

Дядя Артур снова выпустил клубы дыма и ответил откровенно:

– Я и не пытаюсь. Вряд ли вы видели генералов, сидящих в окопах со своими солдатами. Это задача Калверта, и он с ней справится. Спокойной ночи, моя дорогая.

Он оставил нас одних. Я не стал возражать. Но я знал, что Калверт с ними не справится. Сейчас ему не обойтись без помощи. Особенно когда в его команде близорукий босс и не вызывающая доверия женщина. Стоило только взглянуть на нее, услышать ее голос или подумать о ней, как в голове начинал бить набат вместо легкого трезвона колокольчиков. Конечно, Калверту необходима помощь. И как можно скорее.

После ухода дяди Артура мы с Шарлоттой стояли молча в темной рулевой рубке. Дружелюбное молчание, которое всегда понятно и без слов. Дождь барабанил по крыше. Кругом темень, характерная для моря, тут и там появлялись лоскутки сгущающегося белого тумана. По этой причине пришлось вдвое снизить скорость с потерей хорошего хода. Из-за сильного западного волнения, наступавшего с кормы, «Файркрест» начал рыскать, я включил автопилот, выбрал режим, и судно стало идти устойчиво. Надо признать, автопилот справлялся с задачей рулевого гораздо лучше меня. И уж тем более – дяди Артура.

– Что вы собираетесь делать сегодня вечером? – неожиданно спросила Шарлотта.

– Вы просто ненасытны, когда дело касается информации. Разве вы не знаете, что дядя Артур – простите, сэр Артур – и я участвуем в чрезвычайно секретном задании? Секретность превыше всего.

– Вы насмехаетесь надо мной и забываете, что я тоже участвую в этом секретном задании.

– Я этому рад, но у меня и в мыслях не было насмехаться над вами. Сегодня ночью я должен покинуть судно один или два раза, и мне нужен кто-нибудь, кому я могу его доверить в свое отсутствие.

– У вас есть сэр Артур.

– У меня, как вы говорите, есть сэр Артур. Он единственный в мире человек, суждению которого я доверяю и чей ум высоко ценю. Но в настоящее время я вверяю всю прозорливость и ум этого мира вашим острым молодым глазам. Судя по тому, как сэр Артур управлял сегодня судном, ему нужно запретить выходить из дому без белой трости. А как у вас со зрением?

– Ну, не то что прежде, но мне кажется, достаточно острое.

– Значит, я могу на вас положиться?

– На меня? Я… ну… я не знаю ничего о том, как управлять судами.

– Вы с сэром Артуром станете отличной командой. Я видел один французский фильм с вашим участием о…

– Съемки были студийные. К тому же у меня был дублер.

– Но сегодня дублеров не будет. – Я выглянул в иллюминатор. – И студии тоже. Все настоящее, и Атлантический океан тоже настоящий. Все, что мне нужно от вас, Шарлотта, – это пара глаз. Одна пара глаз. Просто курсируйте взад-вперед, пока я не вернусь, и следите за тем, чтобы не наскочить на утесы. Справитесь?

– Есть другие варианты?

– Ни одного.

– Тогда я постараюсь. Где вы сойдете на берег?

– На островах Эйлен-Оран и Крейгмор. Они самые удаленные на озере Лох-Хоурн. Если мне удастся их найти.

– Вы сказали Эйлен-Оран и Крейгмор? – (Я могу ошибаться, но мне показалось, что благодаря французскому акценту эти гэльские слова зазвучали красивее.) – Как это странно, чрезвычайно странно, что посреди всей ненависти, алчности и убийств от этих названий веет романтикой.

– Вы глубоко заблуждаетесь, моя дорогая. – Надо следить за собой, а то я начинаю говорить, совсем как дядя Артур. – От этих островов веет только неприкрытой мрачной каменной заброшенностью. Но Эйлен-Оран и Крейгмор – ключ ко всему. В этом я уверен.

Она ничего не ответила. Я посмотрел сквозь высокоскоростной центробежный стеклоочиститель компании «Кент». Интересно, откроется ли моему глазу Дуб-Сгейр до того, как откроюсь ему я? Спустя пару минут на моем плече оказалась рука – Шарлотта Скурас стояла близко ко мне. Ее рука дрожала. Где бы она ни купила свой парфюм, он явно не из супермаркета и не из новогодней хлопушки. Тотчас я мрачно подумал о том, что понять женский ум совсем невозможно: прежде чем бросить то, что она считала своей жизнью, и пуститься в опасное плавание в водах Торбея, она не забыла положить флакончик духов в полиэтиленовый мешок с вещами. Я был в этом уверен, потому как никаких духов на ней не осталось бы после того, как она побывала в водах в Торбейской гавани.

– Филип?..

Ну, это получше всяких мистеров Калвертов. Я радовался тому, что дяди Артура не было в рулевой рубке, иначе были бы задеты его аристократические чувства.

– Да? – буркнул я.

– Простите, – произнесла она вроде бы искренне, и, полагаю, мне стоило забыть, что еще недавно она была лучшей актрисой в Европе. – Я действительно очень сожалею. О том, что сказала и что думала ранее. О том, что считала вас монстром. Из-за того, что вы убили людей. Но я не знала о Ханслетте, Бейкере и Делмонте, о пилоте вертолета. Обо всех ваших друзьях. Мне действительно очень жаль, Филип. Правда.

Она переигрывает. Она стоит очень близко. Черт побери, я чувствую тепло ее тела! Потребовался бы копер в исправном рабочем состоянии, чтобы вставить сигаретную карточку между нами. Добавьте сюда парфюм не из хлопушки, конечно, а самый что ни на есть настоящий, пьянящий, так назвали бы его рекламщики в глянцевых журналах. Но при этом ни на секунду не прекращали неистово бить колокола в моей голове, словно сработавшая охранная сигнализация. Я предпринял волевое усилие, чтобы как-то это остановить, и стал думать о высоких материях.

Шарлотта Скурас ничего не сказала, просто сжала мою руку чуть крепче, и теперь даже коперщик не справился бы с работой. За нами глухо ревел большой дизельный двигатель, казалось подбадривая меня. «Файркрест» налетал на длинные попутные волны, затем мягко всплывал. Меня впервые заинтересовали удивительные причуды погоды на Западных островах. К примеру, очевидное повышение температуры после полуночи. Необходимо будет переговорить с ребятами из компании «Кент», чтобы получить от них гарантию от запотевания центробежного стеклоочистителя при любых погодных условиях. Хотя, может, это и несправедливо, может, они никогда не представляли себе подобные условия. Я раздумывал, не отключить ли автопилот, чтобы чем-нибудь себя занять, когда Шарлотта сказала:

– Я, наверное, пойду вниз. Хотите чашку кофе?

– Если для этого вам не придется включать свет. И если вы не споткнетесь о дядю Артура, то есть сэра…

– «Дядя Артур» звучит прекрасно. Ему подходит. – Она снова сжала мне руку и ушла.

Погодные причуды длились недолго. Скоро температура в рубке опустилась до нормальной, значит с гарантией компании «Кент» все в порядке. Я воспользовался случаем и, оставив «Файркрест» на милость собственных приборов, проскользнул к кормовому рундуку. Я достал снаряжение для подводного плавания, баллоны акваланга, маску и принес их в рулевую рубку.

На заваривание кофе у нее ушло двадцать пять минут. У сжиженного бутана намного выше коэффициент теплоотдачи, чем у обычного угольного газа, используемого для отопления, и даже если принять в расчет, что в темноте сделать что-то сложнее, несомненно, это был мировой рекорд по самому медленному приготовлению кофе в море. Я слышал звон посуды, когда Шарлотта принесла кофе из кают-компании, и цинично улыбнулся в темноте. Затем я подумал о Ханслетте, Бейкере и Делмонте, Уильямсе и перестал улыбаться.

Не улыбался я и когда выбрался на скалы Эйлен-Орана, снял снаряжение для подводного плавания, поставил большой поворотный фонарь на прямоугольной основе между парой камней и направил луч фонаря в море. Причина, по которой я не улыбался, когда Шарлотта принесла кофе в рулевую рубку примерно полчаса назад, была одна. Сейчас же мне было не до смеха совершенно по другой причине: мои опасения были велики. Опасения, связанные с тем, что за десять минут до того, как покинуть «Файркрест», я проинструктировал сэра Артура и Шарлотту по технике удержания судна в одном положении относительно фиксированной отметки на берегу.

– Держите его в направлении «прямо на запад» по компасу, – сказал я. – Нос против волн и ветра. Фиксация двигателя в положении «малый ход» поможет удержаться на плаву. Если посчитаете, что сильно дали вперед, поворачивайте на юг. – (Если эти двое повернут на север, их выбросит на скалистые берега Эйлен-Орана.) – Затем берите курс прямо на восток на среднем ходу, если будете идти медленнее, ветер будет дуть в борт судна. Далее поворачивайте сразу на север, затем снова на запад на малом ходу. Видите буруны на южном берегу, вон там? Что бы вы ни делали, сохраняйте дистанцию не менее двухсот ярдов до них со стороны правого борта, когда направляетесь на запад, и немного больше, когда направляетесь на восток.

Дядя Артур и Шарлотта Скурас мрачно заверили меня, что все выполнят согласно моим указаниям. Кажется, они были немного раздражены явным отсутствием веры в них с моей стороны. Но у меня были основания не доверять им. Моя команда не понимала разницы между береговыми бурунами и северо-южной линией пенящихся волн, катящихся на восток к материку. Совсем отчаявшись, я сказал, что организую источник постоянного света на берегу, который будет служить им ориентиром. Я помолился Богу, чтобы дядя Артур не последовал примеру шкипера французского сторожевого корабля XVIII века, который, увидев лампу контрабандистов на усыпанном валунами корнуэльском берегу, принял ее за луч надежды и направил судно на мель. Дядя Артур – умнейший человек, но морская стихия ему чужда.

Лодочный сарай Макэхерна оказался практически пуст. Я осмотрел его с помощью фонарика и понял, что это не то, что мне нужно. Здесь находился только поврежденный штормом катер, расколотый планшир с миделем, бензиновый двигатель в коробке, который оказался ржавым по результатам моей проверки.

Я направился в дом. В его северной части, расположенной дальше от моря, я увидел свет в маленьком окне. Свет в час тридцать ночи. Я подполз к этому месту и осторожно посмотрел через подоконник. Аккуратная чистая комнатка с побеленными известью стенами, каменный пол, покрытый циновками, и тлеющий огонь в камине в углу. Склонив голову набок, Дональд Макэхерн сидел на плетеном стуле, все еще небритый, все еще в рубашке, которую не снимал месяц. Он уставился в мрачное красное сердце огня. Казалось, у него не осталось никаких забот на этом свете, кроме как созерцание угасающего огня. Я направился к двери, повернул ручку и зашел.

Он услышал, как я вошел, и не торопясь обернулся, как обернулся бы человек, который знает: на земле не осталось ничего, что могло бы причинить ему боль. Доналд Макэхерн посмотрел на меня, на пистолет в моей руке, посмотрел на свое ружье двенадцатого калибра, висевшее на паре гвоздей на стене, и снова откинулся на стуле.

– Кто вы такой, черт вас побери?! – равнодушно спросил он.

– Меня зовут Калверт. Я приходил к вам вчера. – Я снял капюшон, и он тотчас меня узнал, я кивнул на его ружье. – Этим вечером оно не понадобится вам, мистер Макэхерн. В любом случае оно и тогда было на предохранителе.

– Вы очень наблюдательны. В нем даже патронов не было.

– И вам тогда никто не угрожал, стоя у вас за спиной?

– Не понимаю, о чем вы, – устало произнес он. – Кто вы такой? Что вам надо?

– Я хочу знать, почему вы так встретили меня вчера. – Я убрал пистолет. – Это было далеко не дружелюбно, мистер Макэхерн.

– Кто вы, сэр?

Сегодня он выглядел еще старше, старый, разбитый и измученный.

– Меня зовут Калверт. Они велели вам отпугивать всех посетителей, не так ли, мистер Макэхерн? – (Ответа не последовало.) – Этим вечером я задал несколько вопросов вашему другу Арчи Макдональду, сержанту Торбея. Он сказал мне, что вы женаты. Я не вижу миссис Макэхерн.

Он приподнялся, старые, налитые кровью глаза заблестели, но потом снова откинулся на стуле, глаза потускнели.

– Как-то ночью вы выходили на своем судне, ведь так, мистер Макэхерн? И тогда вы увидели больше, чем следует. Они вас поймали и привели сюда, но забрали миссис Макэхерн и предупредили, что если вы хоть слово кому-нибудь скажете, то никогда больше не увидите свою жену. То есть живой не увидите. Они приказали вам оставаться здесь, на случай если появятся ваши знакомые или какие-нибудь незнакомые люди, которые поднимут тревогу, если вас не найдут. А чтобы у вас не возникло соблазна отправиться на материк просить помощи, хотя я бы ни за что не подумал, что вы настолько сумасшедший, чтобы это сделать, они сломали ваш двигатель. С помощью мешков, пропитанных соленой водой. Ни один человек не заподозрит неладное, просто посчитают, что поломка двигателя вызвана небрежным отношением.

– Да, это сделали они. – Он отрешенно уставился на огонь, а его голос напоминал тихий шепот человека, который думал вслух и едва сознавал, что говорит. – Они забрали ее и угробили мое судно. У меня были сбережения в задней комнате, они и их прихватили. Как жаль, что у меня нет миллиона фунтов стерлингов, чтобы откупиться от них. Только бы они оставили мою Маири. Она на пять лет старше меня. – Макэхерн больше ничего не скрывал.

– На что же вы живете? – спросил я.

– Раз в две недели они привозят мне немного консервов и сгущенное молоко. Чай у меня есть, иногда ловлю рыбу с утесов. – Он уставился на огонь, наморщив лоб, словно неожиданно осознал, что я привнес что-то новое в его жизнь. – Кто вы, сэр? Кто вы? Вы не один из них. И вы не полицейский, я точно знаю. Я их видел, полицейских этих. Но вы совершенно другое дело.

Признаки жизни проявились на его лице и в глазах. Он смотрел на меня целую минуту, мне уже становилось некомфортно под взглядом увядших глаз, как вдруг он сказал:

– Я знаю, кто вы. Я знаю, кем вы можете быть. Вы правительственный агент. Вы агент Британской секретной службы.

Ну что же, снимаю шляпу перед этим стариком. Вот стою я, ничем не примечательный, в застегнутом до подбородка костюме для подводного плавания, и он тотчас меня вычисляет. Вот все, что нужно знать о неприметности тех, кто охраняет секреты нашей страны. Я подумал о том, что бы сказал ему дядя Артур, будь он на моем месте: автоматические угрозы об увольнении и заточении в тюрьму, если старик произнесет хотя бы слово? Но у Дональда Макэхерна нет работы, чтобы грозить ему увольнением. А поскольку он всю жизнь провел на Эйлен-Оране, даже тюрьма особо строгого режима показалась бы ему гостиницей, которой Эгон Рони без раздумий присвоил бы шесть звезд. Так что никакого смысла в запугивании не было. Впервые в жизни я признался:

– Да, я агент секретной службы, мистер Макэхерн. Я собираюсь вернуть вашу жену.

Он очень медленно кивнул:

– Это будет очень смело, мистер Калверт. Вы же знаете, какого рода люди будут вас поджидать?

– Если я когда-нибудь получу медаль, мистер Макэхерн, скорее всего, это произойдет по ошибке, но в остальном я очень хорошо осведомлен о том, кто мне противостоит. Постарайтесь поверить мне, мистер Макэхерн. Все будет в порядке. Вы ведь участвовали в войне, да?

– Вы и это знаете. Кто вам рассказал?

Я покачал головой:

– Никто мне не говорил.

– Благодарю вас, сэр. – Он неожиданно выпрямился. – Я служил двадцать два года. Перед вами сержант пятьдесят первой хайлендской дивизии.

– Сержант пятьдесят первой хайлендской дивизии, – повторил я. – Очень многие люди, мистер Макэхерн, и не все они шотландцы, считают, что лучшей дивизии не было во всем мире.

– И уж не Дональду Макэхерну не соглашаться с вами, сэр. – Впервые тень улыбки коснулась его увядших глаз. – Может, один или два случая были хуже. Вы убедительны, мистер Калверт. Мы никогда не бежали, не теряли надежды и не сдавались. – Он неожиданно встал. – Боже мой, о чем я говорю? Я иду с вами, мистер Калверт.

Я поднялся и коснулся его плеча:

– Благодарю вас, мистер Макэхерн, но нет. Вы уже сделали достаточно. Ваши боевые дни закончились. Оставьте это мне.

Он молча посмотрел на меня, затем кивнул. Снова тень улыбки.

– Да, возможно, вы правы. Я просто буду вам мешать. Я это понимаю. – Он устало опустился на стул.

Я направился к двери:

– Спокойной ночи, мистер Макэхерн. Скоро ваша жена будет в безопасности.

– Скоро моя жена будет в безопасности, – повторил он и поднял на меня повлажневшие глаза, а когда заговорил, то в его голосе, как и на лице, было легкое удивление. – Знаете, я в это верю.

– Не сомневайтесь. Я лично верну ее вам, и это доставит мне больше удовольствия, чем что-либо сделанное мной ранее в этой жизни. В пятницу утром, мистер Макэхерн.

– В пятницу утром? Так скоро? Так скоро? – Он смотрел на точку в миллиарде световых лет отсюда и, казалось, не осознавал, что я стою у открытой двери, а затем улыбнулся, искренне, радостно. – Этой ночью я глаз не сомкну, мистер Калверт. И завтрашней ночью тоже.

– Зато спокойно уснете в пятницу, – пообещал я.

Он меня уже не видел, слезы текли по его серым небритым щекам, поэтому я тихо прикрыл дверь и оставил его наедине со своими мечтами.

Глава 8

Четверг, 2:00—4:30

С острова Эйлен-Оран я вплавь перебрался на остров Крейгмор, но все еще не улыбался. На это было много причин. Во-первых, морской дуэт дяди Артура и Шарлотты Скурас пугал меня до чертиков. Во-вторых, северная оконечность Крейгмора была намного более открытой, да и рифов было больше, чем на южном берегу Эйлен-Орана. В-третьих, туман сгущался. В-четвертых, я выдохся и был весь в синяках из-за больших волн, швырявших меня на невидимые рифы по пути на берег. И в-пятых, я задавался вопросом: смогу ли вообще сдержать опрометчивое обещание, которое дал Дональду Макэхерну? Подумай я еще, наверняка нашел бы массу веских доводов своей хмурости, но времени было в обрез. Ночь утекала, словно песок сквозь пальцы, а мне предстояло много работы до рассвета.

Ближайшее из двух рыболовных судов в небольшой естественной гавани довольно сильно покачивалось на волнах, закручивающихся у рифа и образующих естественный волнорез к западу. По этой причине я совсем не беспокоился о возможном шуме, создаваемом мной при подъеме на палубу. Переживать мне стоило из-за проклятого яркого света, исходившего от герметичного светильника у сарая для разделки акульих туш. Он горел настолько ярко, что меня могли заметить из других домов на берегу. Но это беспокойство было сущим пустяком, ведь я чувствовал неимоверную благодарность за само наличие светильника. В бескрайней голубой дали дяде Артуру не помешает любой луч надежды, который он отыщет.

Это было обычное рыболовное судно длиной примерно сорок пять футов, и смотрелось оно так, будто ураган был ему нипочем. Я обошел его за две минуты. Все в безупречном состоянии, ничего лишнего на борту. Настоящее рыболовное судно. Второе судно было точной копией первого. Во мне затеплилась надежда. Я совру, если скажу, что она вознеслась до небес, но сейчас она хотя бы приподнялась с земли, на которой порядком завалялась.

Добравшись до берега, я оставил снаряжение для подводного плавания там, где до него не доберется вода. Затем осторожно направился к разделочному сараю, стараясь оставаться в тени. Там я обнаружил лебедки, стальные чаны и бочки, а также ассортимент жуткого инструментария, используемого для разделки рыб, мостовые краны, какие-то непонятные, но очевидно безобидные механизмы, останки акул. Надо отметить, запах в сарае стоял невыносимо тошнотворный. Я поспешно покинул это место.

В первых домиках я ничего не обнаружил. Я посветил фонарем через разбитое окно. Комната оказалась пустой, будто в течение полувека сюда не ступала нога человека. Я не сомневался в словах Уильямса, который сказал, что эту крошечную деревню покинули еще до Первой мировой войны. Удивительно, обои выглядели так, словно их поклеили вчера, – невероятный и необъяснимый феномен на Западных островах. Ваша бабушка, потому как в те времена дедушка скорее дал бы зарок не пить, чем что-нибудь сделал бы по дому, нашлепала на стены какие-то обои стоимостью девять пенсов за ярд, и вот пятьдесят лет спустя они все еще там, такие же свежие, как и в день, когда их клеили.

Второй домик был таким же заброшенным, как и первый. Третий, самый отдаленный от разделочного сарая, – место, где жили охотники на акул. По вполне понятной и логичной причине: чем дальше от этого тошнотворного ужаса, тем лучше. Будь у меня выбор, я бы жил в палатке на противоположном конце острова. Но это мое субъективное мнение. Ведь может статься, что для охотников на акул смрад от разделочного сарая – все равно что зловонный запах жидкого навоза для швейцарских фермеров: сама суть бытия. Символ успеха. По мне, так слишком высокая цена за успех.

Я легко открыл дверь, смазанную жиром печени акулы (в этом не было сомнений), и зашел. Снова включил фонарь. Бабушке здесь точно не понравилось бы. Что же касается дедушки, он весело уселся бы и наблюдал за тем, как седеет его борода со сменой сезонов, не испытывая при этом никакого желания возвращаться в море. Одна стена была полностью заставлена запасами продуктов, жалкой парой дюжин ящиков с виски и десятками ящиков пива. Австралийцы, как сказал Уильямс. И я этому верил. Остальные три стены – едва ли здесь можно разглядеть обои – были посвящены искусству: вольные детали и восхитительные яркие цвета, такой тип искусства, который обычно не встретишь в роскошных музеях и художественных галереях. Бабушке это точно придется не по вкусу.

Я прошел мимо мебели, которая явно не из универмага «Хэрродс», и открыл внутреннюю дверь. Увидел небольшой коридор. Две двери справа, три – слева. Предположив, что у босса самая большая комната, я осторожно открыл первую дверь справа.

В свете фонаря она оказалась удивительно комфортной. Хороший ковер, тяжелые шторы, пара добротных кресел, дубовый спальный гарнитур с двуспальной кроватью и книжный шкаф. Над кроватью висела электрическая лампа с абажуром. Нечего сказать, эти грубые австралийцы любят бытовые удобства. У двери находился выключатель. Я нажал на него, и лампа зажглась. На кровати был один человек, но ему явно не хватало места. Конечно, сложно оценить рост человека, когда он лежит, но, думаю, если этот парень попытался бы встать в комнате с высотой потолка менее шести футов четырех дюймов, то получил бы сотрясение мозга. Лицо австралийца было обращено ко мне, но разглядеть его было трудно из-за густых черных волос, спадавших на глаза, и из-за самой великолепной кустистой черной бороды, которую я лицезрел впервые в жизни. Он крепко спал.

Я прошел к кровати и сильно ткнул его рукояткой пистолета под ребра, чтобы он пробудился:

– Проснитесь!

Мужчина проснулся. Я отошел на почтительное расстояние. Он протер глаза волосатой рукой, подложил под себя руки и привстал. Я бы не удивился, окажись он одет в медвежью шкуру, но нет, на нем была отличная пижама приятного цвета, вероятно, я и себе такую купил бы.

Законопослушные граждане, разбуженные темной ночью незнакомцем с пистолетом, реагируют самым разным образом: от ужаса до сильного гнева, который окрашивает их лицо в красно-фиолетовый цвет. Человек с бородой вообще никак не отреагировал. Он просто смотрел на меня из-под темных свисающих утесов-бровей, и выражение его глаз было как у бенгальского тигра, который в уме повязывает обеденную салфетку перед тридцатифутовым прыжком на жертву. Я сделал еще несколько шагов назад и сказал:

– Даже не пытайтесь.

– Убери оружие, сынок! – Глубокий грохочущий голос, казалось, шел из самых глубин Карлсбадских пещер. – Убери по-хорошему, или мне придется встать, избить тебя и отобрать оружие.

– Фу, как грубо! – возмутился я, но затем вежливо добавил: – Если я уберу его, вы меня не побьете?

Австралиец поразмыслил об этом секунду и ответил:

– Нет.

Он достал большую черную сигару, зажег ее, не спуская с меня глаз ни на секунду. Едкий дым распространился по комнате, меня подмывало броситься к ближайшему окну и распахнуть его, но я удержался, ведь такой поступок в чужом доме без разрешения крайне невежлив. Что ж удивляться, что смрад из сарая для разделки акул ему нипочем. По сравнению с этим запахом сигары дяди Артура можно спокойно отнести к той же категории, что и духи Шарлотты.

– Прошу прощения за вторжение. Вы Тим Хатчинсон?

– Да. А ты кто, сынок?

– Филип Калверт. Я хочу воспользоваться вашим передатчиком, чтобы связаться с Лондоном. Мне также нужна ваша помощь. И это крайне срочно. В ближайшие двадцать четыре часа на кону стоит много жизней и много миллионов фунтов стерлингов.

Он проследил за вонючим облаком ядовитого дыма, поднимающегося к низкому потолку, затем снова взглянул на меня:

– А кто это у нас валяет дурака, сынок?

– Я не шучу, ты, большая черная горилла. И, Тимоти, давай сразу договоримся: никаких «сынков».

Он наклонился вперед, уставился на меня глубоко посаженными, черными как смоль и довольно враждебными глазами и неожиданно засмеялся:

– Туше́, как говорила моя французская гувернантка. Вероятно, ты и не шутишь. Ты кто такой, Калверт?

Ну что ж, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Этот человек станет сотрудничать, только если сказать ему правду. А мне очень хотелось заручиться его поддержкой. Итак, во второй раз за этот вечер и во второй раз за всю свою жизнь я признался:

– Я агент Британской секретной службы.

Как хорошо, что дядя Артур сейчас там, в море, борется за свою жизнь. Его артериальное давление не то, что прежде, и сказанное мной, еще и дважды за вечер, добило бы его.

Австралиец недолго обдумывал мой ответ, затем произнес:

– Секретная служба. Да, вероятно, так и есть. Ну или ты настоящий придурок. Странно, такие, как ты, никогда себя не раскрывают.

– Мне пришлось. В любом случае ты поймешь, когда я все расскажу.

– Дай мне одеться. Я приду в гостиную через две минуты. Можешь налить себе виски. – Борода дернулась, и я решил, что он усмехается. – Там оставалось немного. Найдешь.

Я вышел, нашел виски. Когда зашел Тим Хатчинсон, я выглядел как участник Гран-тура в художественной галерее Крейгмора. Он был одет в черное: брюки, матросский свитер, куртка из плотной ткани и морские ботинки. Да уж, по кровати не определить размер человека. Вероятно, австралиец перемахнул отметку шесть футов четыре дюйма, когда ему было двенадцать лет, и резко перестал расти. Он посмотрел на коллекцию и усмехнулся:

– Кто бы подумал? Музей Гуггенхайма и Крейгмор – очаги культуры?! Тебе не кажется, что та, что с серьгами, слишком разодета?

– Ты, наверное, облазил все великие галереи мира, – уважительно сказал я.

– Я не знаток, а всего лишь любитель. Мне нравятся Ренуар и Матисс. – (Все это казалось настолько невероятным, что, возможно, и было правдой.) – Ты, похоже, торопишься. Так что давай без прелюдий.

Я отбросил все прелюдии, кроме одной. В отличие от Макдональда и Шарлотты, Хатчинсон услышал всю правду целиком.

– Черт побери, ну и история! И прямо под нашим чертовым носом, будь оно неладно!

Временами сложно было понять, Хатчинсон – австралиец или американец. Чуть позже я узнал, что он много лет промышлял ловлей тунца во Флориде.

– Значит, это ты летал на вертолете сегодня днем. Да, брат, ну и денек у тебя выдался, а потом еще и это. Зря назвал тебя сынком. Беру свои слова обратно. Что нужно делать, Калверт?

Я сказал, что мне понадобится его помощь этой ночью, одно из его судов и его парни на следующие двадцать четыре часа. А прямо сейчас мне нужен радиопередатчик. Он кивнул:

– Можешь на нас рассчитывать. Я скажу парням. Передатчик тоже в твоем распоряжении. Можешь им тотчас воспользоваться.

– А как насчет того, чтобы мы вдвоем отправились на наше судно? Я оставлю тебя там, а затем вернусь за передатчиком?

– Слушай, ты не доверяешь своей команде?

– Я боюсь, что в любую минуту нос «Файркреста» просунется в эту дверь.

– Давай поступим по-другому. Я разбужу пару своих парней, мы отправим «Шармейн» – это ближайшее к разделочному сараю рыболовное судно – к «Файркресту», я поднимусь на борт, и мы будем курсировать до тех пор, пока ты не отправишь сообщение, затем вернешься на «Файркрест», а парни возвратятся на «Шармейн».

Я вспомнил о водовороте белых бурунов за пределами гавани и спросил:

– Не слишком ли опасно отправлять судно в море в такую ночь?

– А что не так с этой ночью? Сегодня прекрасно и свежо. Лучше и быть не может. Это еще ничего. Ребята как-то отправились в море при сильном шторме в шесть часов вечера в декабре.

– По срочному делу?

– Ну конечно. – Он усмехнулся. – Истощились наши запасы, и парни хотели добраться до Торбея до закрытия пабов. Так-то, Калверт.

Я ничего не добавил. Просто здорово, что Хатчинсон будет рядом в такую скверную погоду. Он повернул в коридор, затем произнес:

– Двое парней женаты. Интересно…

– Никакой опасности. Кроме того, вы будете вознаграждены за свою работу.

– Давай без этого, Калверт. – (Удивительно, обладатель глубокого грохочущего голоса временами звучал очень мягко.) – Мы не возьмем денег за такую работу.

– А я вас и не нанимаю, – устало произнес я; у меня уже и так достаточно недоброжелателей, не хватает, чтобы и Тим Хатчинсон к ним присоединился. – Страховая компания назначила вознаграждение. Мне велено предложить вам ровно половину этой суммы.

– Ну это совсем другое дело. Я всегда рад сократить доходы страховых компаний. Но половины не надо, Калверт. Это слишком много за один день работы, тем более учитывая все то, что ты уже сам сделал. Двадцать пять процентов нам, семьдесят пять процентов тебе и твоим друзьям.

– Вам положена половина. Вторая половина пойдет на выплату компенсаций пострадавшим. Например, на Эйлен-Оране есть пожилая пара – они ни в чем не будут нуждаться до конца своих дней.

– А как же ты?

– Я получаю зарплату, но не спрашивай сумму, для меня это больная тема. Государственным служащим запрещается получать денежное вознаграждение.

– Ты хочешь сказать, что тебя избивают, подстреливают, ты чуть было не утонул, на тебя совершено несколько покушений, а ты всего-навсего получаешь вшивый чек? Что вообще тобой движет, Калверт? Какого черта ты все это делаешь?

– Это не очень оригинальный вопрос. Я сам им задаюсь раз двадцать в день, а с недавнего времени еще чаще. Нам пора.

– Разбужу парней. Они очень обрадуются золотым часам, ну или что там подарят страховщики. Разумеется, часики должны быть с гравировкой. Мы настаиваем.

– Вознаграждение предусмотрено только наличными, никаких материальных ценностей. Сумма будет зависеть от того, сколько украденного удастся вернуть. Мы уверены в том, что вернем весь груз «Нантсвилла». Шансы высоки. Общая сумма вознаграждения составляет десять процентов, вам полагается пять. Минимальная выплата для тебя и твоих парней составит четыреста тысяч фунтов стерлингов, максимальная – восемьсот пятьдесят тысяч. Фунтов стерлингов, конечно.

– Сколько, сколько?

Тим Хатчинсон выглядел так, словно на него рухнула Лондонская телебашня. Я снова все повторил, и теперь он выглядел так, словно на него упал всего лишь телеграфный столб.

– С такими ставками можно и попотеть, – осторожно сказал он. – Ни слова больше. Даже не думай о том, чтобы дать рекламу в газете «Телеграф» о поиске сотрудников. Тим Хатчинсон – тот, кто тебе нужен.

И я в этом не сомневался. В такую ночь, темную, как судный день, при дожде, льющем как из ведра, и сгущающемся тумане, когда невозможно определить разницу между морскими барашками и волнами, пенящимися у рифов, несомненно, Тим Хатчинсон – тот, кто мне нужен. Полмиллиона фунтов стерлингов за такие условия работы – это еще дешево.

Тим Хатчинсон относился к той поистине редкой породе, для которой морская стихия – настоящий дом. Двадцать лет каждодневной работы и оттачивания во всевозможных условиях редкого дара, с которым нужно родиться. После такой школы любой станет первоклассным специалистом. Можно провести параллель с великими гонщиками Гран-при – Караччолой, Нуволари и Кларком. Эти ребята мчат на скоростях, недосягаемых для первоклассных водителей быстрых автомобилей. Так же и Хатчинсон. Он работает на уровне, недосягаемом для самых замечательных яхтсменов-любителей. Поищите в яхт-клубах и олимпийских сборных по парусному спорту по всему миру, и все равно не найдете ему подобных. Их можно отыскать разве что среди профессиональных рыбаков, ведущих промысел в открытом море, и то такие экземпляры встречаются нечасто.

Хатчинсон мастерски управлял судном. Его огромные руки едва касались рукоятки и штурвала. Он обладал ночным зрением, как у сипухи, и слухом, позволяющим различать волны, разбивающиеся в открытом море, о рифы или о берег. Австралиец мог безошибочно оценить размер и направление волн, идущих на него в темноте и тумане, и отреагировать должным образом. Создавалось впечатление, что у него встроенный компьютер, который сразу коррелировал ветер, волны и течения с собственной скоростью судна, и поэтому Хатчинсон всегда точно знал, где мы находимся. Я могу поклясться, что он способен учуять землю даже с подветренной стороны. Этот любитель крепкого табака, попыхивая черной сигарой, от которой все окружающие страдали параличом органов обоняния, будет непреклонно идти в нужном направлении. Достаточно провести десять минут рядом с Хатчинсоном, чтобы осознать свое полное ничтожество в области морей и судов. Довольно постыдное открытие.

Австралиец провел «Шармейн» на полном ходу через проход зловещей гавани, напоминавший Сциллу и Харибду. С обеих сторон пенящиеся рифы с белыми клыками дотягивались до нас. Казалось, Хатчинсон их не замечал. Конечно, он не обращал на них никакого внимания. Двое парней, которых он взял с собой, – пара коренастых ребят ростом примерно шесть футов два дюйма – чудовищно зевали. Хатчинсон увидел «Файркрест» за сотню ярдов до того, как я стал различать очертание судна, и аккуратно подвел к нему «Шармейн». К слову, у меня получится совершить подобный маневр с машиной. Я смогу так же непринужденно припарковать ее у обочины средь бела дня при условии, что день будет удачный. Я поднялся на борт «Файркреста» к сильно встревоженным дяде Артуру и Шарлотте, которые не услышали нашего прибытия. Я вкратце описал положение дел, представил Хатчинсона и вернулся на «Шармейн». Через пятнадцать минут, закончив радиовызов, я снова был на «Файркресте».

К тому времени дядя Артур и Тим Хатчинсон стали не разлей вода. Бородатый австралиец-гигант был чрезвычайно вежлив и почтителен, использовал слово «адмирал» при обращении к дяде Артуру, который, в свою очередь, выглядел необыкновенно радостным и спокойным с Хатчинсоном на борту. Если бы я расценил это как неуважение к моим качествам моряка, то, конечно, оказался бы прав.

– Куда мы сейчас направляемся? – спросила Шарлотта Скурас.

Крайне досадно, что она была столь же спокойна, как и дядя Артур.

– На Дуб-Сгейр, – ответил я. – Навестить лорда Кирксайда и его очаровательную дочь.

– На Дуб-Сгейр?! – Похоже, она выглядела растерянной. – Мне казалось, вы говорили, что ответ лежит на Эйлен-Оране и Крейгморе?

– Да. Ответы на некоторые важные вопросы. Но конечной точкой и основанием радуги является Дуб-Сгейр.

– Вы говорите загадками, – с досадой произнесла она.

– А мне все понятно, – весело встрял Хатчинсон. – Основание радуги, мэм. Именно там лежит горшочек с золотом.

– Прямо сейчас не откажусь от чашечки кофе, – сказал я. – Кофе на четверых, и я приготовлю его этими замечательными руками.

– Мне лучше прилечь, – заявила Шарлотта. – Я очень устала.

– Я выпил ваш кофе, – с угрозой сказал я. – Теперь выпейте мой. Долг платежом красен.

– Только если это не займет много времени.

Конечно, я не стал медлить. Очень быстро я организовал четыре чашки на маленьком жестяном подносе – мощная смесь растворимого кофе, молока и сахара во всех чашках, в одной же из чашек был еще один дополнительный ингредиент. Кофе всем понравился. Хатчинсон выпил всю чашку и предложил:

– Почему бы вам всем немного не поспать? Конечно, если только вы не считаете, что мне понадобится помощь.

Разумеется, никто так не считал. Шарлотта Скурас ушла первой, сказав, что ей очень хочется спать, чему я ничуть не удивился. Ее голос действительно был сонным. Мы с дядей Артуром ушли через минуту. Тим Хатчинсон пообещал позвать меня, когда мы подойдем к западной пристани Дуб-Сгейра. Дядя Артур завернулся в плед и устроился на диване в кают-компании. Я прилег в своей каюте.

Спустя три минуты я встал, взял трехгранный напильник, тихо открыл дверь своей каюты и так же тихо постучался к Шарлотте. Ответа не последовало, но я все равно зашел к ней, осторожно закрыл дверь и включил свет.

Шарлотта Скурас крепко спала и находилась в миллионах миль отсюда. Она даже до кровати не добралась – рухнула на ковер, не успев раздеться. Я положил ее на койку и накрыл парой одеял. Я отвернул рукав и рассмотрел отметину от веревки.

Каюта была небольшая, и за одну минуту я нашел то, что искал.

Как приятно и ободрительно подействовало на меня то, что я сошел с «Файркреста» на сушу без чертова костюма для подводного плавания, мешавшего каждому гребку и шагу.

Я никогда не понял бы, как Тим Хатчинсон распознал старый каменный пирс в дождь, туман и темноту, не объясни он мне это позднее. Хатчинсон отправил меня на нос с фонарем, и – черт побери! – пирс прорисовался в темноте, будто австралиец шел по радиопеленгатору. Он перешел на реверс, приблизился к пирсу на два фута, тяжело опустившись носом судна в море. Он дождался, пока я не спрыгну, затем дал полный назад и исчез в тумане и темноте. Я хотел было представить, как дядя Артур справится с подобными маневрами, но мое воображение впало в кому. Слава богу, дядя Артур спал сном праведника! Даю руку на отсечение, что этот капитан Дрейк грезил о своем гамаке дома в Западном Лондоне в тысячах милях отсюда.

Дорожка от причала к плато оказалась крутой и осыпалась, а о том, чтобы установить перила со стороны моря, никто не побеспокоился. Я был налегке: помимо груза собственных лет, я захватил с собой только фонарь, оружие и бухту веревки. Я бы ни за что на свете не выкинул трюков в духе Дугласа Фэрбенкса с крепостными стенами замка Дуб-Сгейр, но опыт научил меня, что веревка – самое необходимое из инвентаря при прогулке на остров с крутыми стенами. Даже с такой легкой поклажей я задыхался, когда добрался до вершины.

Я повернул, правда не к замку, а на север, вдоль взлетно-посадочной полосы с травяным покрытием, ведущей к утесу на северном конце острова. Та самая полоса, с которой старший сын лорда Кирксайда взлетел на «Бичкрафте» со своим будущим зятем, и оба погибли; та самая полоса, вдоль которой пролетели мы с Уильямсом менее двенадцати часов назад после разговора с лордом Кирксайдом и его дочерью; та самая полоса на обрывистом северном краю острова, где, как мне показалось, я увидел все, что хотел, а сейчас собирался в этом убедиться.

Полоса оказалась ровная и гладкая, и я проделал длинный путь, не включая большой фонарь в резиновом чехле, который захватил с собой. В любом случае я не рискнул бы воспользоваться им так близко к замку. То, что в той стороне было темно, еще ничего не значило. Мерзавцы могли нести охрану на крепостных стенах. Будь я мерзавцем, то точно стоял бы на страже. Я споткнулся обо что-то теплое, мягкое и живое и сильно ударился о землю.

Мои нервы были не те, что сорок восемь часов назад, реакция тоже соответствующая. В руке я держал нож и добрался до врага раньше, чем он поднялся на ноги. На четыре ноги. От него исходил едкий аромат жертвы, сбежавшей из разделочного дока Тима Хатчинсона. Интересно, почему козел, который, кажется, души не чает в хлорофилле и питается на молодых сочных склонах, так сильно «благоухает»? Я сказал несколько добрых слов четвероногому другу, и, кажется, это сработало – он не стал размахивать рогами. Я продолжил путь.

Такого рода унизительные встречи, я заметил, никогда не происходят с Эрролами Флиннами, к примеру. Кроме того, у Эррола Флинна фонарь никогда не разобьется от небольшого падения. Даже если у него с собой свечка, она продолжит ярко гореть в темноте. Дела с моим фонарем обстояли иначе. Фонарь и лампочка были обтянуты резиной, сам фонарь изготовлен из оргстекла и шел с гарантией, что он небьющийся. И конечно, он разбился. Я достал небольшой карманный фонарь и попробовал посвятить им внутри своего пиджака. Такие осторожности были совершенно ни к чему, яркости фонарика усмехнулся бы и жук-светляк. Я положил этот бесполезный предмет обратно в карман и пошел дальше.

Не знаю, как далеко я находился от крутого обрыва утеса, но и не собирался это выяснять на собственной шкуре. Встав на четвереньки, я пополз вперед, дорогу мне освещал жук-светляк. За пять минут я добрался до края утеса и практически сразу увидел то, что искал. Глубокая метка на краю утеса была почти восемнадцать дюймов шириной и четыре дюйма глубиной по центру. Метка не совсем свежая. В большинстве мест снова выросла трава. По времени почти все сходилось. Эта отметка осталась от хвостовой части фюзеляжа «Бичкрафта», когда без людей на борту включили двигатель, перевели рукоятку в открытое положение, а затем убрали тормозные колодки. Из-за малой скорости самолет не взлетел, а просто упал с края утеса, оставив эту отметку во время падения. Вот и все, что я хотел узнать, к этому следует добавить продырявленный корпус судна оксфордской экспедиции и темные круги под голубыми глазами Сьюзан Кирксайд. Теперь у меня не осталось сомнений. Неожиданно я услышал шум позади себя. Крепкий пятилетний малыш мог скинуть меня с утеса, схватив за лодыжки, и я бы не смог этому помешать. Или это вернулся козлик, чтобы отомстить за то, что я беспардонно прервал его ночной сон? Я повернулся с фонарем и оружием наготове. Это действительно был козлик, его желтые глаза злобно смотрели на меня в ночи. Но впечатление было обманчивым. Он пришел сюда из любопытства или из дружеских побуждений. Я медленно отступил назад, чтобы оказаться вне зоны удара, тихо погладил его по голове и ушел. Если так будет продолжаться, то я умру от остановки сердца еще до наступления утра.

К моей радости, дождь прекратился и ветер стих, но, чтобы я не расслаблялся, туман стал сгущаться еще больше. Он облипал меня так плотно, что я не видел дальше четырех футов перед собой. Я мрачно подумал о том, что бы сделал Хатчинсон в подобной ситуации, но быстро выкинул это из головы. Вне всяких сомнений, он намного лучше справляется со своей работой, чем я со своей. Я встал так, чтобы ветер дул справа, и продолжил путь к замку. Под прорезиненным дождевиком промок и мой последний костюм. Правительству явно придется раскошелиться на химчистку.

Я чуть было не вписался в стену замка, но вовремя увидел ее очертания. Я не знал, с какой стороны от входных ворот нахожусь (со стороны суши), и, чтобы выяснить это, осторожно направился влево. Спустя примерно десять футов стена смыкалась с другой стеной под правильным углом. Это означало, что я был у левой восточной стороны ворот. Затем я стал продвигаться вправо.

Здесь также оказалась стена замка, как и слева: подойди я справа, то находился бы с наветренной стороны от центральных ворот и никогда не уловил бы запах табачного дыма. Он был не таким вонючим, как от сигары дяди Артура, и уж точно слабеньким по сравнению с ядовитым дымом портативной фабрики по производству отравляющих газов Тима Хатчинсона, но это явно был запах табака. Кто-то курил у входных ворот. Часовые не должны курить. Это было аксиомой.

Наконец появилась задача мне по плечу. Меня не обучали тому, что делать с козлами на краю обрыва, но меня мучительно долго тренировали тому, как расправляться с людьми.

Взяв пистолет за дуло, я тихо двинулся вперед. Часовой стоял, прислонившись к воротам, – едва заметная фигура в темноте. Но по движению огонька сигареты я мог довольно точно определить его позицию. Я дождался, когда он поднесет сигарету ко рту в третий раз и ее яркое свечение немного ослепит его, сделал шаг вперед и ударил рукояткой пистолета туда, где должен был находиться затылок обычного человека. К счастью, это оказался обычный человек.

Часовой упал на меня. Я поймал его, и что-то болезненно ударило меня в ребра. Я позволил ему самостоятельно завершить падение и вынул предмет, который зацепился за полу дождевика. Штык. Более того, штык с очень неприятным дополнением. К нему была прикреплена винтовка Ли-Энфилда калибра.303. Используется только военными. Не похоже, что это сделано исключительно в мерах предосторожности. Наши друзья явно встревожены, и у меня не было возможности выяснить, что им известно, а о чем только догадываются. Время играло как против них, так и против меня. Через несколько часов наступит рассвет. Я взял винтовку и очень осторожно пошел к краю утеса, проверяя путь перед собой с помощью штыка. К этому моменту я уже стал экспертом в области того, как не сорваться с края обрыва, кроме того, винтовка со штыком в вытянутой руке позволяла с точностью до пяти футов узнать, в какой точке начинается вечность. Обнаружив край обрыва, я сделал шаг назад и с помощью винтовки провел две параллельные отметки длиной восемнадцать дюймов и на расстоянии около одного фута друг от друга во влажном дерне у самого края пропасти. Я вытер приклад винтовки и положил ее на землю. На рассвете, когда сменятся часовые и произведут обыск, я полагаю, будут сделаны правильные выводы.

Часового я ударил не так сильно, как думал, и к моему возвращению он пришел в себя и слабо стонал. Хорошо, что так, иначе мне пришлось бы тащить его на себе, а я не в той форме, чтобы тащить кого-либо. Я запихнул носовой платок ему в рот, и стоны прекратились. Знаю, это не очень хорошо, поскольку человек с кляпом во рту, у которого насморк или закупорка носовых проходов, может умереть от удушья через четыре минуты, но у меня не было инструментов для проверки носовых пазух, а что важнее, вопрос стоял так: его здоровье или мое.

Через две минуты он поднялся на ноги. Он не пытался убежать или оказать сопротивление, так как его лодыжки были связаны короткой веревкой, руки крепко стянуты за спиной, а в шею упирался ствол автомата. Я велел ему идти, и он послушался. Примерно в двухстах ярдах, там, где начинается дорожка к причалу, я связал ему запястья и лодыжки вместе и оставил его там. Кажется, дышал он спокойно.

Других часовых не было, по крайней мере у главных ворот. Я пересек внутренний двор и подошел к парадной двери замка. Закрыта, но не заперта. Я зашел внутрь, ругая себя на чем свет стоит из-за того, что не обыскал часового. Почти наверняка у него был фонарь. Вероятно, шторы на окнах были задернуты, так как в холле было темно, хоть глаз выколи. Я не сильно жаждал блуждать по холлу замка шотландского барона в кромешной тьме. Слишком велик риск обрушить доспехи, которые с грохотом упадут на каменный пол, или напороться на круглый щит, палаш или королевскую коллекцию оленьих рогов. Я достал карманный фонарик, включил его. Увы, он работал на последнем издыхании, я поднес его к циферблату наручных часов, но не мог разглядеть время. Куда уж время? Я не мог разглядеть даже часы.

Во время вчерашнего полета на вертолете я обратил внимание на то, что замок выстроен в форме идеально симметричного квадрата с открытой четвертой стороной. Разумно предположить, что если входная дверь расположена где-то по центру здания, то главная лестница будет строго напротив нее. Еще можно предположить, что посреди холла не должно быть палашей или оленьих рогов, а потому можно идти спокойно.

Так оно и оказалось. И лестница была там, где положено. Десять широких пологих ступеней, а затем лестница разветвлялась направо и налево. Я выбрал правую сторону, потому как увидел слабый отблеск света наверху. Шесть ступеней на втором пролете, поворот направо, еще восемь ступеней, и я оказался на лестничной площадке. Двадцать четыре ступени и ни единого скрипа. Боже, храни архитектора, который выбрал мрамор в качестве строительного материала для лестницы!

Я направился к источнику света, который стал ярче. Дверь оказалась приоткрыта всего на дюйм, и я осторожно посмотрел в щель. Все, что увидел, – это угол шкафа, полоска ковра, угол изножья кровати и грязный ботинок. Услышал какофонию звуков низкого регистра – чем-то напоминало завод с паровыми котлами на среднем расстоянии. Я толкнул дверь и вошел.

Я рассчитывал найти лорда Кирксайда, но это был явно другой человек. Какими бы привычками ни обладал лорд Кирксайд, я уверен, что он не ложился в кровать в ботинках, подтяжках и кепке, положив подле себя винтовку с примкнутым штыком. Я не видел его лица из-за кепки, надвинутой на нос. На прикроватной тумбочке рядом лежал фонарь и полупустая бутылка виски. Стакана не было. Судя по тому немногому, что я заметил, этот человек принадлежал к той категории людей, чьи примитивные радости жизни не испорчены благами современной цивилизации. Это был надежный страж, который благоразумно готовился к несению ночной службы в тяжелых условиях Западного высокогорья. Правда, никто не позовет его на вахту в назначенный час. А сам он, судя по всему, очухается в лучшем случае к ланчу. Может, конечно, он проснется от своего громоподобного храпа, который и мертвого разбудит. Кроме того, незнакомец, по всей вероятности, захочет утолить жажду, когда придет в сознание, поэтому я открыл бутылку, бросил туда шесть таблеток, добытых у аптекаря из Торбея, завернул крышку, взял фонарь и вышел.

За следующей дверью слева находилась ванная комната. Грязная раковина, над ней зеркало с пятнами от воды, две кисточки для бритья, все в пене, банка крема для бритья с открытой крышкой, два испачканных лезвия, а на полу – два полотенца, которые были белыми в незапамятные времена. Сама же ванна оказалась безупречно чистой. Видимо, здесь часовой совершал свои примитивные омовения.

Следующая комната была спальней, такой же грязной, как и комната часового, и в ней царил такой же беспорядок. Справедливо было предположить, что она принадлежит человеку, которого я оставил лежать среди утесника и камней на склоне горы.

Далее я пошел по левой стороне центральной части замка. Должно быть, лорд Кирксайд обитает где-то здесь. Так и было, только его самого я не обнаружил. Первая же комната за спальней спящего часового принадлежала лорду Кирксайду, что подтвердилось содержимым шкафа. Однако постель была нетронутой.

Как и следовало ожидать в этом симметричном доме, дальше шла ванная. Часовому здесь пришлось бы не по душе: безукоризненная чистота являлась признаком изнеженной аристократии. На стене висела аптечка. Я взял катушку лейкопластыря, залепил фонарь, оставив отверстие не больше шестипенсовика, и сунул катушку в карман.

Следующая дверь заперта, но замки во времена строительства замка Дуб-Сгейр врезались очень простые. Я взял из кармана лучшую отмычку в мире – продолговатый кусок жесткого целлулоида. Просунул его между дверью и дверным косяком у болтового крепления, потянул дверную ручку в направлении петель, продвинул целлулоид, отпустил ручку, повторил все снова и встал как вкопанный. Неожиданный щелчок мог пробудить моего друга-часового и уж наверняка разбудил бы человека внутри этой комнаты. Но я не услышал никакого движения.

Я слегка приоткрыл дверь и снова замер. В комнате горел свет. Я приготовил оружие, опустился на колени, низко припал к полу и резко распахнул дверь. Я поднялся, запер дверь и подошел к кровати.

Сьюзан Кирксайд не храпела, но, как и часовой, спала глубоким сном. Волосы были обвязаны голубой шелковой ленточкой, и – о чудо! – лицо открыто целиком – зрелище довольно редкое во время ее прогулок. Лорд Кирксайд сказал, что ей двадцать один, но сейчас, во сне, с кругами под глазами, она выглядела не старше семнадцати. Выскользнувший из ее рук журнал лежал на полу. На прикроватной тумбочке стоял полупустой стакан воды, а рядом бутылочка с таблетками нембутала. Забвение – не очень приятная штука здесь, в Дуб-Сгейре, и мне кажется, что Сьюзан Кирксайд приходилось тяжелее, чем остальным.

Я взял полотенце у раковины в углу комнаты, постарался стереть основную грязь с лица, привел волосы в некое подобие порядка и ободряюще улыбнулся в зеркало. Я выглядел как те, чьи фото помещают на страницах «Полицейской газеты».

Потребовалось почти две минуты, чтобы ее разбудить или, по крайней мере, вывести из темных глубин забвения в полусознательное состояние. Еще одна минута на то, чтобы она полностью пришла в себя. Может, поэтому она не закричала? Ей потребовалось время, чтобы осознать присутствие чужого человека в комнате посреди ночи. Кроме того, доброжелательная улыбка так долго не сходила с моего лица, что аж мышцы свело, хотя я не думаю, чтобы это сильно помогло.

– Кто вы такой? Кто вы такой? – Ее голос дрожал, голубые глаза, затуманенные от сна, широко открыты от страха. – Не прикасайтесь ко мне! Не… Я позову на помощь… я…

Я взял ее за руки, чтобы показать ей, что касаться можно по-разному.

– Я вас не трону, Сью Кирксайд. Чего вы добьетесь криками о помощи? Не надо кричать. Вы славная девушка. Лучше говорите шепотом. Иначе это не мудро и не безопасно, как считаете?

В течение нескольких секунд Сьюзан смотрела на меня, затем ее губы задвигались, словно она хотела что-то сказать, страх передо мной отступал. Неожиданно она села прямо:

– Вы мистер Джонсон. Человек с вертолета.

– Вы должны быть осторожнее, – сказал я с укором. – За такой вид вас бы арестовали даже в «Фоли-Бержер». – Свободной рукой она натянула одеяло до подбородка, а я продолжил: – Меня зовут Калверт. Я работаю на правительство. Я друг. Мне кажется, вам нужен друг, Сьюзан. Вам и вашему старику, то есть лорду Кирксайду.

– Что вы хотите? – прошептала она. – Что вы здесь делаете?

– Я здесь для того, чтобы покончить с вашими страданиями. Хочу, чтобы вы пригласили меня на свадьбу с достопочтенным Джоном Роллинсоном. Может, вы назначите ее на конец следующего месяца? Мне полагается отпуск в это время.

– Уходите отсюда! – В ее тихом голосе слышалось отчаяние. – Уходите отсюда, или вы все испортите. Прошу, прошу, прошу вас, уходите! Я умоляю вас! Уходите. Если вы друг, уходите. Прошу, прошу вас, уходите.

Может, она действительно хочет, чтобы я ушел?

– Кажется, они хорошенько промыли вам мозги, – сказал я. – Если вы верите их обещаниям, то поверите всему, что угодно. Они не отпустят вас, они не станут так рисковать, они уничтожат любые следы, которые могут указать на них. Включая тех людей, с которыми они взаимодействовали.

– Они не посмеют, они не посмеют. Я была там, когда мистер Лаворски обещал папе, что никто не пострадает. Он сказал, что они бизнесмены, а бизнесмены никогда не убивают. Он говорил серьезно.

– Лаворски? Должно быть, так и было. – Я посмотрел на честное напуганное лицо. – Вероятно, он сам в это верил, когда давал обещание. Полагаю, он не упомянул, что они убили четверых за последние три дня и четырежды покушались на меня.

– Вы обманываете. Вы все это придумываете. Такого рода вещи… такое больше не происходит. Умоляю вас, оставьте нас!

– Вот как, значит, говорит истинная дочь вождя старого шотландского клана, – парировал я жестко. – Мне от вас никакой пользы. Где ваш отец?

– Не знаю. Мистер Лаворски и капитан Имри, он тоже с ними заодно, пришли за ним в одиннадцать часов вечера. Отец не сказал, куда собирается. Он мне никогда ничего не говорит… – Она осеклась и выхватила руки из моих, ее щеки покрылись бледно-красными пятнами. – Что значит – от меня никакой пользы?

– Он сказал, когда вернется?

– Что значит – от меня никакой пользы?

– Вы молоды и не очень сообразительны, мало что знаете об этом мире и поверите всему, что скажет закоренелый преступник. Но самое главное: это происходит потому, что вы не верите мне. Вы не верите единственному человеку, который может спасти вас всех. Вы глупенькая упрямица, мисс Кирксайд. Если бы достопочтенный Роллинсон не попал из огня да в полымя, я бы сказал, что он от вас легко отделался.

– Что вы имеете в виду?

На молодом лице сложно скрыть эмоции, но у нее получилось.

– Он не сможет на вас жениться, если умрет, – жестко сказал я. – А он обязательно умрет. И все потому, что Сью Кирксайд позволит этому произойти. Потому что она ослепла и не поверила в правду, которая ей открылась. – На меня снизошло вдохновение: я опустил воротник и снял шарф. – Нравится?

Конечно, ей не понравилось. Ее щеки побледнели. Я видел свое отражение в зеркале на туалетном столике, и мне оно тоже не понравилось. Дело рук Квинна во всей красе. Калейдоскоп цветов сомкнулся сплошным кольцом вокруг моей шеи.

– Квинн? – прошептала она.

– Вы знаете, как его зовут. Вы с ним знакомы?

– Я знаю их всех. Ну, по крайней мере, большинство из них. Повар как-то рассказал, что пьяный вдрызг Квинн хвастался на кухне, что когда-то работал цирковым силачом и однажды повздорил со своим партнером из-за женщины. И задушил его. – Ей пришлось сделать усилие, чтобы отвести взгляд от моей шеи. – Я думала… я думала, это пустая болтовня.

– И вы все еще считаете, что эти ребята – миссионеры-благотворители Общества по распространению христианских знаний? – Я ухмыльнулся. – Вы знаете Жака и Крамера? – (Она кивнула.) – Я убил их обоих сегодня. После того как они убили моего друга. Они сломали ему шею. Они попытались убить меня и моего босса. И я убил еще одного. Он пришел ночью, чтобы убить нас. Мне кажется, его звали Генри. А сейчас вы мне верите? Или все еще считаете, что мы водим хороводы вокруг старого майского дерева на зеленой лужайке, распевая «Ring-a-ring o’ roses»?

Шоковая терапия сработала отлично. Ее лицо из бледного стало пепельным.

– Кажется, меня стошнит, – сказала она.

– Позже, – холодно отозвался я.

Несмотря на очень низкую самооценку, мне все же хотелось заключить ее в объятия и сказать: «Ну-ну, не переживай, красавица, оставь все старому дяде Филипу, все будет хорошо». Было сложно удержаться, но я устоял и отвратительным голосом произнес:

– У нас нет времени на такие сцены. Вы же хотите выйти замуж? Ваш отец сказал, когда вернется?

Она посмотрела на раковину в углу комнаты, будто решая, стошнит ее или нет, затем взглянула на меня и прошептала:

– Вы такой же плохой, как и они. Вы ужасный человек. Вы убийца.

Я потряс ее за плечи и строго спросил:

– Он сказал, когда вернется?

– Нет.

Ее взгляд был полон отвращения. Давненько на меня так не смотрели женщины. Я отпустил ее.

– Вы знаете, чем эти люди здесь занимаются?

– Нет.

Я поверил ей. Ее старик знает, но не сказал ей. Лорд Кирксайд слишком проницателен, чтобы верить, что незваные гости просто соберутся и уйдут, не причинив им вреда. Вероятно, он отчаянно полагал, что если ничего не расскажет дочери и поклянется, что она ничего не знает, то ее оставят в живых. И если он действительно так рассуждал, то ему срочно необходим психиатр. Но я был несправедлив. Будь я на его месте или, если говорить точнее, плавай я в таких же мрачных водах, что и он, то хватался бы за любую соломинку.

– Очевидно, вы в курсе того, что ваш жених жив, – продолжил я. – И ваш старший брат тоже. И остальные. Их всех удерживают здесь, правильно?

Она молча кивнула. Ну зачем она на меня так смотрит?

– А сколько всего пленников?

– Дюжина. Даже больше. И среди них есть дети, я это знаю. Трое мальчиков и девочка.

Да, так и есть. Двое сыновей сержанта Макдональда и мальчик с девочкой, которые были на борту переоборудованного катера, исчезнувшего ночью после выхода из Торбея. Я не поверил ни одному слову Лаворски, который говорил Сьюзан об уважении к человеческой жизни. Я не удивился, что люди, которые случайно стали свидетелями его незаконных операций, все еще были в живых. На это была веская причина.

– Вы знаете, где их держат? В замке Дуб-Сгейр должно быть много хороших темниц.

– Глубоко под землей есть погреба. За последние четыре месяца мне ни разу не позволили даже близко к ним подойти.

– А сейчас настал ваш звездный час. Одевайтесь и проведите меня туда.

– В погреба? – Она с ужасом посмотрела на меня. – Вы с ума сошли? Папа говорит, что погреба охраняют всю ночь по меньшей мере трое.

Сейчас их оставалось всего двое, но Сьюзан и так плохо обо мне думала, поэтому я промолчал.

– Они вооружены. Вы сумасшедший. Я не пойду!

– Я и не думал, что вы пойдете. Вы позволите своему парню умереть просто потому, что вы жалкая трусиха. – Я презирал себя за эти слова. – Лорд Кирксайд и достопочтенный Роллинсон. Какой везучий отец! Какой везучий жених! – Она ударила меня, но я знал, что моя взяла, и просто сказал: – Не делайте этого. Вы разбудите охрану. Одевайтесь.

Я приподнялся, сел в изножье кровати и, глядя на дверь, начал размышлять о высоком, пока она одевалась. Мне стало надоедать, что женщины твердят про мой ужасный характер.

– Я готова, – сообщила она.

На ней был свитер с черепом и джинсы, из которых она выросла, вероятно, в возрасте пятнадцати лет. Сьюзан потребовалось всего тридцать секунд, чтобы одеться, чему я удивился, потому как не услышал звука строчащей портативной швейной машинки. Как она все-таки влезла в эти джинсы?

Глава 9

Четверг, 4:30 – до рассвета

Мы пошли вниз по ступенькам, держась за руки. Несмотря на то что я, по всей видимости, последний человек на земле, с кем Сьюзан захочет оказаться на необитаемом острове, она крепко сжимала мою руку.

У подножия ступеней мы повернули направо. Я включал фонарь каждые несколько ярдов, но в этом не было необходимости. Сьюзан знала каждый дюйм пути. В конце коридора мы свернули налево вдоль восточного крыла. Через восемь ярдов мы остановились у двери справа.

– Это кладовая, – прошептала она. – За ней кухня.

Я наклонился и посмотрел в замочную скважину. Темным-темно. Мы прошли сквозь дверной проем, затем арку и оказались на кухне. Я посветил фонарем вокруг – никого.

Сьюзан говорила о троих охранниках. Первый – это тот, с кем я расправился. Второй парень патрулировал крепостные стены. Конечно, она не знает, что конкретно он делает, но уж точно не изучает астрономию и не защищает замок от атак парашютистов. Скорее всего, у него бинокль ночного видения, и он следит за рыболовными судами, военно-морскими кораблями и судами рыболовного надзора, которые могут оказаться здесь и помешать работе «добропорядочных» людей. Но в такую кромешную ночь он немного увидит. И третий человек, по словам моей спутницы, караулил территорию задней кухни, которая служила единственным входом в замок, помимо главных ворот, а также охранял несчастных пленников в погребах.

Охранника нет на кухне, значит он внизу, у входа в погреба.

Лестничный пролет вел от подсобного помещения за кухней к вымощенной каменными плитами площадке. Справа от площадки я видел отблеск света. Сьюзан коснулась пальцем губ, показывая, чтобы я молчал, и мы бесшумно спустились к подножию ступенек. Я осторожно заглянул за угол коридора, который и коридором-то не являлся, а представлял собой ужасный лестничный пролет. Две-три тусклые, разбросанные далеко друг от друга электрические лампочки освещали это пространство, стены которого смыкались у подножия ступенек, словно пара рельсовых путей, исчезающих вдали. Судя по всему, если спуститься на пятьдесят футов – это примерно семьдесят ступеней – к источнику света, появится другой коридор, который разветвляется и уходит вправо. В углу небольшой каменной лестничной площадки стоял табурет, на котором сидел человек. На коленях у него лежала винтовка. Конечно, они запаслись тяжелой артиллерией.

Я ретировался и шепотом спросил у Сьюзан:

– Куда, черт побери, ведут эти ступени?!

– К лодочному ангару, конечно, – удивленно прошептала она. – Куда же еще?

Действительно, куда же еще. Браво, Калверт, изумительная работа, просто первоклассный специалист! Ты осмотрел южную сторону Дуб-Сгейра на вертолете, ты увидел замок, ты увидел лодочный ангар, но ты почему-то не увидел поручней на отвесной скале между замком и ангаром, и тебя совсем не удивило то, что они никак не соединены.

– А в коридоре, идущем вправо, находятся погреба? – (Она кивнула.) – Зачем их разместили на такой глубине? Это сколько нужно протопать за бутылкой шампанского?!

– Ну, это не винные погреба. На самом деле эти сооружения использовались в качестве резервуаров воды.

– К ним можно добраться иначе?

– Нет. Этот путь единственный.

– И если мы спустимся хотя бы на пять ступеней, охранник изрешетит нас лежащей на коленях винтовкой. Знаете, кто это?

– Гарри. Настоящего имени не знаю. Его сложно произнести. Отец говорит, что он армянин. Гарри молодой, льстивый, хитрый… и отвратительный.

– Неужели ему хватило наглости подкатить к дочери вождя клана?

– Да. Это было ужасно. – Она коснулась губ тыльной стороной руки. – От него воняет чесноком.

– Я не виню его. Я бы сам к вам подкатил, если бы не маячащий передо мной пенсионный возраст. Позовите его и загладьте свою вину.

– Что?!

– Скажите ему, что вам жаль. Скажите, что вы неправильно расценили его благородный характер. Скажите, что отца нет дома и вот появилась возможность впервые поговорить с ним наедине. Да, все что угодно.

– Нет!

– Сью!

– Он ни за что мне не поверит! – воскликнула она.

– Оказавшись в двух футах от вас, он забудет о всякой аргументации. Он же мужчина.

– Вы тоже мужчина. И находитесь всего в шести дюймах.

Ох уж эта знаменитая женская логика!

– Я уже говорил, что нас с вами разделяет моя пенсия. Живо!

Сьюзан нехотя кивнула, и я исчез в тени ближайшей ниши с оружием в руке. Она позвала охранника, он подбежал, конечно, с винтовкой, о которой, впрочем, забыл, когда увидел хозяйку дома. Сьюзан начала свою речь, но могла и не стараться. Гарри, помимо всего прочего, был пылким молодым человеком. Дикая армянская кровь. Я сделал шаг вперед, замахнулся и приложил его к земле. Я связал пленника, а так как у меня не осталось носовых платков, то сделал кляп, оторвав полосу от его рубашки. Сьюзан истерично хихикнула.

– Ну что еще? – спросил я.

– Гарри – модник. И это шелковая рубашка, если вы вдруг не заметили. Вы вообще хоть кого-нибудь уважаете, мистер Калверт.

– Таких, как Гарри, – нет. Мои поздравления, кстати. Все было не так уж и страшно, правда?

– Это было ужасно! – Она снова поднесла руку ко рту. – От него разит виски.

– У молодежи странный вкус, – добродушно сказал я. – Вы это перерастете. Виски в любом случае пахнет лучше чеснока.

Лодочный ангар не был лодочным ангаром в истинном смысле этого слова. Он представлял собой большую пещеру со сводчатым потолком, образованную в расщелине при естественном сдвиге пластов утеса. В конце пещеры с обеих сторон тянулись продольные туннели параллельно береговой линии, исчезая вне зоны досягаемости моего фонаря. С воздуха казалось, что лодочный ангар в маленькой искусственной гавани (размером примерно двадцать на двадцать футов) может разместить не более двух-трех больших гребных лодок. На самом деле он мог преспокойно вместить судно размера «Файркреста». Четыре швартовных кнехта располагались в одну линию на восточной стороне лодочного ангара. Я заметил следы недавней работы. Дальний конец пещеры расширили в сторону продольных туннелей, чтобы увеличить место для стоянки судна и рабочую площадку. Во всех остальных отношениях пещера выглядела так, как и сотни лет назад. Я взял багор, чтобы проверить глубину, но не смог нащупать дно. Любое судно, которое поместится внутри пещеры, может зайти и покинуть эту бухту при любом приливе и отливе. С виду две большие створки ворот выглядели относительно прочными. С восточной стороны был небольшой проход к суше.

Как я и ожидал, причал оказался пуст. Наши друзья – ребята сообразительные, да и оплата у них сдельная. Несложно догадаться, над чем они трудились. Рабочая площадка была щедро усеяна соответствующими инструментами: масляный воздушный компрессор ручного управления с механическим приводом со стальным ресивером и выпускными клапанами, двухпоршневой воздушный насос с двумя выходными отверстиями, два шлема с закрепленными манишками, гибкие несминаемые воздушные трубки с металлическими муфтами, утяжеленные ботинки, скафандры, телефонный кабель для переговоров, грузила, а также оборудование для подводного плавания, такое же как у меня, с запасом баллонов сжатого воздуха.

Своим находкам я не удивился и не обрадовался. За последние сорок восемь часов я стал догадываться, что наши друзья где-то хранят подобное оборудование, но о точном его местоположении узнал только этой ночью. Я опешил, увидев весь инвентарь здесь, хотя это только запасные принадлежности. И почему я испытал удивление? Конечно, у этих ребят свои недостатки, но они точно гении в плане организации.

Погребов, где держали пленников, я не увидел ни той ночью, ни позже. Пыхтя и отдуваясь, я преодолел три четверти пути по бесконечному лестничному пролету и повернул налево в проход, где мы впервые увидели отдыхавшего Гарри. Через несколько ярдов проход расширился в низкую сырую комнату, в которой находился импровизированный стол из ящиков для пива, несколько сидений из того же материала и кое-какая мебель в углу. На столе стояла практически полная бутылка виски – средство Гарри от чесночного галитоза.

В комнате была массивная деревянная дверь, запертая таким же массивным замком, правда без ключа. Никаким целлулоидом в мире не открыть эту махину, с подобной задачей справится только пластит. Я сделал еще одну мысленную заметку, поднялся по лестнице и присоединился к Сьюзан.

Гарри пришел в себя. Он что-то пытался сказать, но, к счастью, его ругательства сдерживал шелковый кляп во рту, и те не доходили до нежных ушей молодой дочери вождя клана. Зато глаза Гарри были красноречивее любых слов, и он изо всех сил извивался, чтобы, как Гудини, высвободиться из веревок на ногах и руках. Сьюзан Кирксайд держала его на мушке и выглядела очень напуганной. Но волновалась она зря. Гарри был перевязан, словно рождественская индейка.

– Люди в погребах, находятся здесь уже несколько недель, некоторые – несколько месяцев. Они будут слепы, как летучие мыши, и слабы, как котята, когда выйдут из темницы.

Она покачала головой:

– Мне кажется, они будут в порядке. Каждое утро их выводят на полуторачасовую прогулку по взлетно-посадочной полосе под охраной. Узников нельзя заметить с моря. А нам запрещено наблюдать за нами. Но я все равно их часто вижу. Отец вместе с сэром Энтони настояли на этом.

– Да, ваш папочка – молодец. – Я посмотрел на нее. – Старик Скурас здесь бывает?

– Конечно. – Она, казалось, удивилась моему вопросу. – Он один из них. Лаворски и этот Доллманн – люди, которые все организуют, – работают на сэра Энтони. Вы не знали? Папа и сэр Энтони – друзья, вернее, были друзьями до этого. Я часто бывала в доме сэра Энтони в Лондоне.

– А сейчас они больше не друзья? – Я тонко прощупывал почву.

– Сэр Энтони сошел с ума после смерти жены, – уверенно ответила Сьюзан.

Я посмотрел на нее с интересом и попытался вспомнить, когда в последний раз столь авторитетно и категорично высказывался на темы, о которых не имел ни малейшего понятия. И не смог вспомнить.

– Вы знаете, он снова женился. На какой-то французской актрисе. Но ему не стало лучше. Она плохой человек. Женила на себе сэра Энтони, когда тот еще горевал.

– Сьюзан, вы на самом деле чудесная, – уважительно сказал я. – Я уже говорил, что моя пенсия встала между нами. Но полагаю, вы никогда этого не поймете. Вы хорошо знаете вторую жену Скураса?

– Ни разу не встречала.

– Так и думал. А бедный старик сэр Энтони – он, наверное, не понимает, что делает, да?

– Да, он совсем запутался, – ответила она, защищаясь. – Он такой милый, в самом деле. То есть был.

– Все это связано со смертью четверых человек, не говоря уже о гибели троих его собственных.

Сержант Макдональд считал Энтони Скураса хорошим человеком. Сьюзан считала его милым. Интересно, что бы они сказали, увидев спину Шарлотты Скурас?

– Как питаются пленники?

– У нас два повара, которые готовят для них. Еду относят вниз.

– А другие слуги?

– Больше никого нет. Отца заставили уволить их четыре месяца назад.

Это объясняет состояние ванной комнаты охранника.

– О моем прибытии сюда на вертолете вчера после полудня сообщили по радио на «Шангри-ла». Человек с ужасными шрамами на лице. Где находится радиопередатчик?

– Вы все знаете, так ведь?

– Я всезнайка Калверт. Где он?

– Рядом с холлом. В комнате за лестницей. Она заперта.

– У меня ключи, которые откроют даже Английский банк. Подождите-ка.

Я пошел в комнату охранника рядом с погребами, в которых держат пленников, принес бутылку виски и передал ее Сьюзан:

– Подержите.

Она в упор посмотрела на меня:

– Вам это действительно нужно?

– Боже, святая простота! – злобно произнес я. – Конечно нужно. Я же алкоголик.

Я развязал лодыжки Гарри и помог ему подняться на ноги. За этот самаритянский жест он решил отблагодарить меня ударом правой ноги, но пятнадцать минут, проведенные на полу, негативно сказались на его кровообращении и реакциях, поэтому я опередил Гарри и сбил с ног. Когда я помог ему подняться во второй раз, он не оказал сопротивления.

– Вы… Зачем вы это сделали? – Снова отвращение во взгляде.

– Я… Вы видели, что он хотел сделать со мной? – спросил я.

– Вы, мужчины, все одинаковые, – заявила она.

– Закройте рот! – огрызнулся я.

Я старый, больной, уставший человек, и у меня не осталось остроумных колких ответов.

Передатчик был просто загляденье – блестящий металлический трансивер производства компании «Ар-Си-Эй». Это новейшая модель, которая используется на военных кораблях всего дюжины стран. Я не стал долго удивляться тому, как наши друзья его заполучили. Эти ребята способны на все что угодно. Перед тем как начать настраивать оборудование, я сказал Сьюзан:

– Сбегайте за бритвенным лезвием отца.

– Вы не хотите, чтобы я слышала ваш разговор?

– Думайте что хотите. Просто принесите его.

Будь на Сьюзан юбка, я бы сказал, что она выпорхнула из комнаты. Но в том, что на ней было, «выпорхнуть» было невозможно. Передатчик охватывал все частоты – от минимальной длинной волны до максимума очень высокой частоты. Потребовалось всего две минуты, чтобы настроиться на станцию Эс-пи-эф-экс. Значит, передатчик обслуживался круглосуточно на протяжении всего года. Как приятно, что мерзавцы невольно предоставили мне это потрясающее оборудование. Сью Кирксайд вернулась до того, как я начал переговоры, на которые у меня ушло минут десять. Я использовал кодовый язык для имен и координат на карте, а в остальном говорил на простом английском. Мне пришлось, потому что под рукой не было книги с кодами и времени в обрез. Я говорил медленно и четко, давал точные инструкции относительно перемещения людей, настроек радиочастот, подробные детали расположения замка Дуб-Сгейр и задавал необходимые вопросы о недавних событиях на Ривьере. Я ни разу не повторил сказанное. Приходилось быть очень осторожным, потому как каждое слово записывалось. Не успел я дойти и до середины, как брови Сьюзан изумленно исчезли под светлой челкой, а выражение лица Гарри стало таким, словно его ударили мешком с песком. Закончив разговор, я вернул ручку настройки в исходное положение и встал:

– Вот и все. Я ухожу.

– Вы что… – Серо-голубые глаза расширились, брови все еще скрывала челка, но теперь в тревоге, а не от удивления. – Вы уходите? Вы оставляете меня одну?

– Да. Если вы считаете, что я останусь в этом чертовом замке на минуту дольше, чем надо, то вы явно сошли с ума. Я и так сделал больше положенного. Полагаете, я захочу болтаться здесь во время смены караула или когда труженики океана вернутся обратно?

– Труженики океана? Что вы имеете в виду?

– Не важно. – Я совсем забыл, что ей неизвестно, чем занимаются наши друзья. – Калверту пора домой.

– У вас есть оружие! – возмутилась она. – Вы могли бы… могли бы их схватить.

– Кого это? – Черт с ней, с грамматикой!

– Охранников. Они на третьем этаже. Они, должно быть, спят.

– Сколько их?

– Восемь или девять. Точно не знаю.

– Восемь или девять, точно она не знает! Вы что, думаете, я супермен? Если не уйду, меня убьют. Вы этого хотите? И, Сьюзан, никому ничего не говорите. Даже отцу. Если, конечно, хотите увидеть Джонни живым. Вы поняли?

У нее было испуганное выражение лица. Она положила свою руку на мою и тихо сказала:

– Вы же можете взять меня с собой.

– Конечно могу. Я могу взять вас с собой и все испортить. А еще пустить пулю в одного из спящих наверху охранников и тоже все испортить. Успех нашей операции будет зависеть от того, узнают наши друзья о том, что я был здесь, или нет. Если у них появится хотя бы толика сомнения или подозрения, они соберут свои манатки и сегодня же уберутся отсюда. Сегодня же. А мне необходимо время до завтрашней ночи. Вы, конечно, понимаете, что они не уйдут, пока не убьют всех пленников в погребах. Вашего отца они тоже не оставят в живых. Наши друзья также наведаются в Торбей, чтобы удостовериться в том, что сержант Макдональд не даст против них показаний. Вы этого хотите, Сьюзан? Видит Бог, я хотел бы вытащить вас отсюда, я не из камня сделан, но, если возьму вас с собой, они забьют тревогу и перейдут к решительным действиям. Разве вы этого не понимаете? Если они вернутся и увидят, что вас нет, то у них будет всего одна мысль в голове: наша маленькая Сью покинула остров. Именно так они и подумают. Поэтому вам нельзя со мной.

– Хорошо, – спокойно произнесла она. – Но вы кое-что упускаете.

– Вполне возможно, я уже очень стар. Что именно?

– Гарри. Вы не можете оставить его здесь, иначе он все расскажет.

– Я и не собираюсь, равно как и часового на воротах. Мне пришлось его отдубасить, чтобы пробраться сюда.

Снова ее глаза расширились. Я снял дождевик и пальто, вытянул руку, раскрыл лезвие, которое принесла Сьюзан, и неглубоко провел им по предплечью. Мне нужна кровь, чтобы измазать основание штыка с обеих сторон на три дюйма. Я отдал ей лейкопластырь, и она прилепила полосу вдоль разреза, не сказав ни слова. Я снова надел пальто и дождевик, и мы вышли, Сьюзан с бутылкой виски и фонарем, я с винтовкой, подгоняя Гарри перед собой. Когда мы оказались в холле, я запер дверь той же отмычкой.

Дождь прекратился, ветра почти не было, но туман сильно сгустился, а ночь стала неимоверно холодной. Бабье лето в Западном высокогорье в полном разгаре. Я отлепил лейкопластырь, которым приглушал свет фонаря, и, освещая им дорогу, мы довольно легко проделали путь через внутренний двор к краю утеса. Переговаривались мы шепотом. Парень, который неустанно дежурил на крепостной стене, не увидел бы нас и в пяти ярдах даже через самый первоклассный бинокль ночного видения в мире, но звук в густом тумане ведет себя непредсказуемо: он может быть приглушен, может быть искажен, иногда его четко слышно. В любом случае рисковать точно не стоило.

Я достал штык и приказал Гарри лечь в траву лицом вниз. Иначе у него возникло бы искушение скинуть меня с обрыва ударом ноги. Орудуя пяткой и носком, я выдолбил траву в нескольких местах, сделал несколько отметин основанием штыка, затем воткнул его винтовкой в землю. Потом положил Гарри так, чтобы окровавленный кончик штыка торчал, но кровь не стекла полностью в мокрую траву. Далее вылил бóльшую часть бутылки виски, оставив где-то четверть, и осторожно поставил рядом со штыком.

– Как вы думаете, что здесь произошло? – спросил я Сьюзан.

– Очевидно, пьяная драка, и они оба поскользнулись в мокрой траве и упали с обрыва.

– А что вы слышали?

– О! Я слышала, как двое мужчин громко спорили в холле. Я вышла на лестничную площадку и услышала, как они кричали во весь голос. Кто-то велел Гарри вернуться на свой пост, а Гарри ответил: «Нет, ей-богу, он все сейчас уладит». Еще я скажу, что они оба были пьяные, но не буду повторять те слова, которые они использовали. Последнее, что я слышала: они вместе, все еще споря, прошли через внутренний двор.

– Умница! Это именно то, что вы слышали.

Сьюзан прошла с нами к месту, где я оставил часового. Он еще дышал. Оставшаяся веревка ушла на то, чтобы связать охранников вместе на расстоянии нескольких футов друг от друга, концом веревки я обвязал свою руку. Руки несчастных были завязаны за спинами, поэтому они с трудом удерживали равновесие и еле могли устоять на крутой осыпающейся дорожке к причалу. Если кто-нибудь из них споткнется или поскользнется, я смогу резким рывком вернуть их в безопасное положение. Но я не стал обвязываться этой веревкой, подобно альпинистам. Если они собираются шагнуть в темноту, то это уже без меня.

– Спасибо, Сьюзан, – сказал я. – Вы очень сильно помогли. Не принимайте сегодня таблеток нембутала. Им покажется чертовски странно, если вы проспите до завтрашнего полудня.

– Хотелось бы, чтобы сейчас был полдень завтрашнего дня. Я вас не подведу, Калверт. Все будет хорошо, правда?

– Конечно.

Возникла пауза, затем она сказала:

– Вы же могли столкнуть этих двоих с обрыва, если бы захотели. Но вы этого не сделали. Вы могли порезать руку Гарри вместо своей. Простите меня за все, что я наговорила, мистер Калверт. Что вы ужасный и все такое. Вы просто делаете то, что должны. – (Еще одна пауза.) – Я думаю, вы чудесный.

– Они все в конце концов приходят к этому выводу, – сказал я, правда себе, потому что Сьюзан исчезла в тумане.

Хотел бы я с ней согласиться, но, увы, не считал себя чудесным. Я чертовски устал и сильно переживал из-за того, что даже при самом идеальном планировании остается элемент непредсказуемости. Я бы и медный грош не поставил на предстоящие в следующие двадцать четыре часа события. Я отвлекался от тревожных мыслей отчасти тем, что подгонял двоих пленников. Мы медленно спускались по осыпающейся коварной дорожке гуськом. Я замыкал нашу троицу и шел с фонарем в левой руке и с веревкой – в правой. Я также смутно размышлял о том, почему порезал себя, а не Гарри. Это же так логично: кровь Гарри на штыке Гарри.

– Полагаю, ты приятно прогулялся? – вежливо спросил Хатчинсон.

– Да, скучно не было. Тебе бы точно понравилось. – Я наблюдал за тем, как Хатчинсон гнал «Файркрест» сквозь туман и темноту. – Поделись профессиональным секретом. Как вообще тебе удалось найти путь к пирсу этой ночью? Туман стал вдвое гуще прежнего. Ты ходишь часами вверх-вниз, совершенно не представляется возможным определить твое местоположение, добавь сюда волны, приливы-отливы, туман и течения, но ты все равно появляешься в условленное время минута в минуту. Это же невозможно.

– Вот такой уровень навигационного мастерства, – торжественно произнес Хатчинсон. – Есть такие штуки, как карты, Калверт, и если посмотришь на ту, которая с большим масштабом для этой конкретной области, то увидишь отмель в восемь морских саженей – может, один кабельтов в длину, – находящуюся в полутора кабельтовых к западу от старого пирса. Я шел против ветра и течения до тех пор, пока эхолот не показал, что я у отмели, и затем бросил якорь. В назначенный час великий навигатор, то есть я, поднял якорь и позволил ветру и течению прибить судно обратно к берегу. Немногие сумели бы это сделать.

– Я сильно разочарован, – сказал я. – Больше никогда не буду о тебе прежнего мнения. Думаю, ты использовал такую же тактику, когда заходил сюда в первый раз?

– Плюс-минус. С той разницей, что ориентировался на серию из пяти отмелей и полос земли. Ну все, прощайте мои секреты. Куда направляемся теперь?

– Разве дядя Артур не сказал?

– Ты недооцениваешь дядю Артура. Он сказал, что никогда не вмешивается – как же он выразился? – когда ты при исполнении. Я планировщик и координатор, сказал он, а Калверт – исполнитель.

– Он бывает скромным, – признал я.

– За последний час он рассказал несколько занятных историй о тебе. Мне за честь находиться рядом с тобой.

– Это не из-за четырехсот тысяч фунтов стерлингов?

– Не из-за «зелени», как принято у вас говорить. Так куда направляемся, Калверт?

– Домой. Если найдешь путь, конечно, в такую погоду-то.

– В Крейгмор? Конечно найду. – Он раскурил сигару и поднес ее близко к лицу. – Кажется, надо потушить ее. А то я даже размеры иллюминаторов не вижу, не говоря о том, что за ними. Дядя Артур вроде не торопится.

– Он допрашивает пленных.

– Мне кажется, он не многого от них добьется.

– Как и я. Они явно не в духе.

– Ну, прыжок с пирса на палубу бака был довольно неприятный. Учитывая, что нос судна ходил ходуном и руки у пленников завязаны за спиной.

– Как результат, одна сломанная лодыжка и одна сломанная рука, – сказал я. – Могло быть и хуже. Они могли прыгнуть мимо палубы бака.

– Ты прав, – согласился Хатчинсон, высунул голову в боковой иллюминатор и втянул ее обратно. – Проблема не в сигаре. Видимость нулевая, что ни на есть нулевая. Мы просто слепо идем по приборам. Так что можешь включить освещение в рулевой рубке. Станет легче читать карты, следить за эхолотом и компасом, и на радар никак не повлияет.

Он уставился на меня, когда я включил освещение:

– Какого черта на тебе этот попугайский наряд?

– Это халат, – пояснил я. – Все три моих костюма намокли и пришли в негодность… Ну как, сэр? Они что-нибудь рассказали?

В рулевую рубку вошел дядя Артур.

– Один потерял сознание. – Дядя Артур был не очень доволен собой. – Другой стонал так громко, что я даже себя не слышал. Ну, Калверт, рассказывай.

– Рассказывать, сэр? Я собирался поспать. Я уже все вам рассказал.

– Полдюжины обрывочных предложений, которые я не расслышал из-за проклятых завываний пленников? – холодно спросил он. – Мне нужно, чтобы ты все рассказал.

– Я чувствую слабость, сэр.

– С трудом могу вспомнить моменты, когда ее у тебя не было, Калверт. Ты же знаешь, где виски.

Хатчинсон уважительно кашлянул:

– Прошу прощения, если адмирал позволит…

– Конечно-конечно, – произнес дядя Артур совершенно другим тоном. – Конечно, мой мальчик.

Мальчик был на целый фут выше дяди Артура.

– Калверт, раз уж ты идешь за виски, принеси мне тоже, обычную порцию.

Дядя Артур иногда бывает отвратителен. Спустя пять минут я пожелал всем спокойной ночи. Адмирал был недоволен. Вероятно, он считал, что я упустил драматизм и яркие описания в ходе повествования, но я чувствовал усталость, словно та старуха с косой, потрудившаяся в Хиросиме. Заглянув к Шарлотте Скурас, я обнаружил, что она спит как убитая. Интересно, не ошибся ли сонный и близорукий, как сипуха, аптекарь из Торбея, которому на вид около восьмидесяти лет? Вероятно, он не часто выписывает снотворное жителям Гебридских островов, земли, откуда пошла молитва: «Хотелось бы мне, чтобы ягненок себя заколол, хотелось бы мне, чтобы рыба выпрыгнула на берег, хотелось бы мне лежать в постели своей и уснуть сном вечным».

Но я был несправедлив к старику. После того как мы чудесным образом прибыли в Крейгмор на место, которое с натяжкой можно назвать гаванью, мне потребовалось не более минуты, чтобы разбудить Шарлотту. Я попросил ее одеться, потому как мы собирались сойти на берег, – уловка с моей стороны. Пусть думает, будто я не знаю, что она и так одета. Через пятнадцать минут мы все были в доме Хатчинсона. Еще через пятнадцать минут мы с дядей Артуром наложили шины на переломы пленников и заперли их в комнате, освещаемой только небом. У самого Гудини ушла бы масса времени, чтобы выпутаться из веревок. И вот я лежал на кровати в крошечной каморке, которая, очевидно, служила спальней председателя комитета художественной галереи Крейгмора, так как все лучшие экспонаты находились здесь. Размышляя о том, что если университеты станут присуждать докторскую степень агентам по продаже недвижимости, то первую ее, несомненно, получит тот, кто сумеет продать хижину на Гебридских островах в непосредственной близости от сарая для разделки акул, я чуть было не уснул. Неожиданно дверь распахнулась, и кто-то включил свет. Прищурившись, я приоткрыл усталые глаза и увидел Шарлотту Скурас, осторожно закрывающую за собой дверь.

– Уходите, – сказал я. – Я сплю.

– Можно? – спросила Шарлотта, окинула взором художественную галерею, и ее губы сложились в подобие улыбки. – Ни за что бы не подумала, что вы сомкнете глаза этой ночью.

– Можете посмотреть экспонаты, находящиеся внутри шкафа, – похвастался я и медленно, с трудом открыл глаза. – Простите, я устал. Чем могу помочь? Я не в той форме, чтобы принимать представительниц прекрасного пола, наведывающихся ко мне посреди ночи.

– Дядя Артур находится за соседней дверью. Можете позвать его на помощь, если хотите. – Она посмотрела на изъеденное молью кресло. – Можно присесть?

Она села. На ней было все то же немнущееся белое платье, волосы аккуратно расчесаны, но это все, что можно сказать в ее пользу. Она пыталась шутить, но юмор был только в голосе, никаких его следов на лице или в глазах. Эти карие мудрые глаза, которые знали все о жизни, любви и смехе, глаза, которые когда-то сделали ее самой востребованной актрисой своего времени, сейчас выражали только печаль и отчаяние. И страх. Теперь, когда она сбежала от своего мужа и его сообщников, не должно быть никакой причины для страха. Но он есть, чуть скрытый в усталых карих глазах. Страх-то я точно распознаю. Морщинки вокруг глаз и рта, которые казались такими правильными и такими естественными, когда она смеялась или улыбалась – в те дни, когда она смеялась и улыбалась, – сейчас выглядели так, будто были выгравированы временем, страданием, печалью и отчаянием на лице, никогда не знавшем смеха и любви. Лицо Шарлотты Скурас, без отпечатка прежней Шарлотты Майнер, похоже, больше ей не принадлежало. Изнуренное, усталое, чужое лицо. Ей, наверное, лет тридцать пять, но выглядела она много старше. Несмотря на это, пока Шарлотта, съежившись, сидела в кресле, художественная галерея Крейгмора перестала для меня существовать.

– Вы не доверяете мне, Филип, – спокойно произнесла Шарлотта.

– Почему вы так говорите? Отчего мне вам не доверять?

– Это вы мне скажите. Вы уклоняетесь от ответов. Нет, не то. Вы отвечаете на вопросы, но я хорошо знаю мужчин и знаю, что ваши ответы – то, что вы хотите сказать, а не то, что мне стоит услышать. Почему так, Филип? Чем я провинилась перед вами, что вы мне не доверяете?

– Вы считаете, что я нечестен? Ну, полагаю, иногда я кое-что преувеличиваю, я даже могу врать время от времени. Строго по делу, конечно. Но я бы не врал такому человеку, как вы.

Я действительно не намеревался ей врать, только если не придется это сделать для ее же блага, а это совсем другое дело.

– А с чего вам мне не врать?

– Не знаю даже, как это объяснить. Я бы мог сказать, что обычно не вру очаровательным и привлекательным женщинам, о которых высокого мнения. Вы бы цинично ответили, что я хитрю, пока меня не уличат во лжи, но вы бы ошиблись, потому как это и есть правда, ведь она в глазах смотрящего. Не знаю, звучит ли это как оскорбление, но я точно не собирался вас оскорблять. Я бы мог сказать: это потому, что мне очень неприятно видеть, как вы сидите здесь никому не нужная, вам некуда пойти и не к кому обратиться в тот момент жизни, когда вам необходимо куда-то пойти и к кому-то обратиться, но опять же, это может прозвучать как оскорбление. Я бы мог сказать, что не вру друзьям, но это снова прозвучит как оскорбление. Шарлотты Скурас этого мира не заводят дружбу с правительственными наемниками, которые убивают ради зарплаты. Какой в этом смысл? Я не знаю, что вам сказать, Шарлотта, помимо того, что на самом деле не важно, верите вы мне или нет, я никогда не причиню вам вреда, а если я буду рядом, то никто другой вам тоже не навредит, я об этом позабочусь. Может, вы и в это не поверите, а может, вам отказала женская интуиция.

– Нет, с ней полный порядок, она работает, как это говорится, сверхурочно. Очень усиленно. – Карие глаза неподвижные, лицо без эмоций. – Я действительно думаю, что могу доверить вам свою жизнь.

– Вы можете не получить ее обратно.

– Она не сильно много стоит. Может, мне и не захочется ее забирать.

Шарлотта пристально посмотрела на меня, и в ее глазах не было страха, затем она уставилась на сложенные руки и разглядывала их так долго, что я тоже наконец взглянул на ее руки. Насколько я мог видеть, с руками был порядок. Наконец она подняла глаза на меня с какой-то робкой полуулыбкой, которая была ей совсем не свойственна.

– Вам интересно, зачем я пришла? – спросила она.

– Нет, вы уже говорили. Вы хотите, чтобы я вам все рассказал. В частности, начало и конец этой истории.

Она кивнула:

– Когда я только начала играть в театре, у меня были небольшие роли, но я знала, о чем спектакль. В этой игре под названием «Жизнь» я продолжаю играть очень маленькую роль. Разница в том, что я не понимаю, о чем этот спектакль. Я появляюсь на три минуты во втором акте, но без малейшего понимания, что было до. Затем я появляюсь еще на одну минуту в четвертом акте, но совсем не знаю, что происходило между вторым и четвертым актом. И я даже не представляю, чем все это закончится. – Она приподняла руки, ладонями вверх. – Вы даже не догадываетесь, как это огорчает женщину.

– Вы действительно не в курсе того, что происходило раньше?

– Прошу вас поверить мне.

Я поверил ей. Я поверил ей, так как знал, что это правда.

– Сходите в гостиную и принесите мне, как говорят в этих краях, освежающий напиток, – попросил я. – С каждым часом чувствую себя слабее.

Она послушно поднялась и принесла спиртное, я взбодрился и начал рассказывать ей то, что она хотела услышать.

– Все это дело рук триумвирата, – начал я, может, это не совсем правда, но очень близко к тому, что я собирался поведать. – А именно: сэра Энтони, Лаворски, который, я полагаю, не только бухгалтер Скураса, но и его финансовый директор, и Джона Доллманна, генерального директора судоходных компаний, разделенных из налоговых соображений, который связан с нефтяными компаниями вашего мужа. Я сначала подумал, что Маккалум, шотландский юрист, и Бискарт, парень с бородкой, владелец одного из крупнейших коммерческих банков в Париже, тоже с ними заодно. Однако нет, по крайней мере Бискарт. Мне кажется, его пригласили на судно якобы для обсуждения дел, но на самом деле для того, чтобы он снабдил наш триумвират информацией, которая помогла бы им в следующей операции. Но банкиру не понравилось то, откуда дует ветер, и он сделал ноги. Про Маккалума ничего не могу сказать.

– Я совсем не знаю Бискарта, – сказала Шарлотта. – Ни он, ни мистер Маккалум не останавливались на борту «Шангри-ла». Они проживали в отеле «Колумбия», и дважды их приглашали на обед. В последний раз они появились на яхте во время вашего визита.

– Помимо прочего, их не сильно заботило то, как ваш муж с вами обращается.

– Меня саму это не заботило. Я знаю, почему мистер Маккалум был на борту. Мой муж планирует построить нефтеперерабатывающий завод в устье Клайда этой зимой, и Маккалум договаривался относительно аренды. Муж сказал, что к концу года ожидает большой приток свободного капитала, который можно будет инвестировать.

– Бьюсь об заклад, что так все и есть. Скурас очень удачно выразился относительно самого грандиозного хищения, с которым я когда-либо сталкивался. Мне кажется, Лаворски – организатор и мозговой центр этого предприятия. Я не удивлюсь, если выяснится, что именно он решил, что империи Скураса очень необходимы новые вливания в виде наличных денег, и понял, как этого добиться подручными средствами.

– Но… у моего мужа никогда не было недостатка в деньгах, – возразила Шарлотта. – У него всегда все лучшее: яхты, машины, дома…

– Не в том смысле. Недостатка в деньгах не было и у миллионеров, которые спрыгнули с небоскребов Нью-Йорка в период краха фондовой биржи. Лучше ничего не говорите, моя дорогая, вы ничего не знаете о крупных финансовых операциях. – Сильное заявление от человека, который живет исключительно на небольшой оклад, подумал я. – Лаворски внезапно пришла счастливая мысль крупномасштабного пиратства – речь идет о судах, которые перевозят товар на сумму не менее миллиона фунтов стерлингов за один рейс.

Шарлотта уставилась на меня, раскрыв рот от удивления. Вот бы и мне такие зубы, как у нее. К сожалению, в результате многолетней службы враги дяди Артура выбили мне половину зубов. Как это несправедливо: адмирал, который на двадцать пять лет старше меня, частенько хвастается тем, что у него еще ни один зуб не выпал.

– Вы все это выдумали, – прошептала она.

– Нет, все это выдумал Лаворски. Я просто рассказываю. Мне мозгов на такое не хватило бы. Придумав эту замечательную схему для обогащения, они должны были решить три задачи: как узнать, когда и где будут отгружаться звонкие монеты; как захватить эти суда и как спрятать их на период вскрытия кладовой-сейфа – на этот процесс может уйти и целый день, учитывая, что на судах устанавливаются самые современные кладовые-сейфы, – а затем забрать все звонкие монеты.

Задача номер один решалась легко. Я не сомневаюсь, что наши друзья подкупили высокопоставленных сотрудников банков. Доказательством тому служит то, что они пытались подкупить Бискарта. Но я думаю, что этих людей не удастся привлечь к ответственности. Хотя вполне возможно арестовать и предать суду их главного информатора и их козырь – нашего хорошего друга, титулованного брокера лорда Чарнли. Для того чтобы пиратство имело успех, необходимо сотрудничество с кем-нибудь из Ллойда. Например, с лордом Чарнли. По профессии он агент по морскому страхованию… Перестаньте на меня так смотреть, вы меня сбиваете. В Ллойде страхуется ценный морской груз. Чарнли владеет информацией по тем или иным грузам. Он знает количество, фирму и банк-отправитель, а также, возможно, дату отправки и наименование судна.

– Но лорд Чарнли – состоятельный человек, – возразила она.

– Лорд Чарнли создает впечатление состоятельного человека. Допустим, ему нужно доказать свою состоятельность, чтобы попасть в элитный клуб, но могло статься, что он поставил не на ту лошадь или неудачно сыграл на фондовой бирже. Он или нуждался в деньгах, или просто хотел обогатиться. Вероятно, у него много денег, но деньги – как алкоголь, кто-то знает, как его пить, а кто-то злоупотребляет. А у любителей злоупотреблять так: чем больше у них денег, тем больше им нужно.

Доллманн решил вторую задачу – захват судна со звонкими монетами. Не думаю, что это сильно стеснило его в финансовом плане. Ваш муж отгружает нефть в очень странные и очень суровые по климатическим условиям места, и, само собой разумеется, для этой работы он нанимает очень странных и очень суровых людей. Доллманн не смог бы набрать экипаж для операции самостоятельно. Вероятно, он вышел на нашего доброго друга капитана Имри, у которого занятная биография, и уполномочил его найти подходящих для работы моряков среди людей Скураса. После того как экипаж для операции был укомплектован, господа Скурас, Лаворски и Доллманн стали поджидать свою жертву в открытом море, отправили вас с горничной в отель, погрузили команду на «Шангри-ла» и с помощью одной из уловок, расскажу о них чуть позже, захватили судно со звонкими монетами. Затем «Шангри-ла» высадила экипаж судна под охраной, а призовая команда отправила похищенное судно в назначенный тайник.

– Неправда, неправда, – прошептала она.

Давно я не видел, как женщины заламывают руки, а именно это делала сейчас Шарлотта Скурас. На ней не было лица. Она знала, что я говорю правду – правду, которую она слышала впервые.

– Тайник, Филип? Что за тайник?

– Шарлотта, а где бы вы спрятали судно?

– Не знаю. – Она устало пожала плечами. – Я сегодня не очень хорошо соображаю. Может, в Арктике, или в каком-нибудь норвежском фьорде, или на необитаемом острове. Больше ничего в голову не приходит, Филип. Мест не много. Суда ведь не маленькие?

– Есть миллионы мест. Вы можете спрятать судно практически везде. Все, что нужно сделать, – открыть клапаны для забора воды в трюме и обратные клапаны в машинном отделении и взорвать несколько подрывных зарядов.

– Вы говорите… вы говорите…

– Именно. Вы отправляете судно на дно. От западной части пролива к восточной части Дуб-Сгейра бодро тянется полоса воды под названием Беул-нан-Уам – «врата могилы». По всей видимости, это самое заполненное морское кладбище Европы на сегодняшний день. В стоячей воде, между приливом и отливом, клапаны открываются в заранее намеченном месте Беул-нан-Уама, и вниз идут суда, все пять. Буль-буль-буль… И вот совпадение! Как показывают таблицы приливов и отливов, они все были потоплены примерно в полночь. Исчезнут в полночь, как выразился бы поэт, но только в этом случае с большими страданиями, по крайней мере страховщиков. Беул-нан-Уам. Странно, я никогда об этом не думал прежде. Очень подходящее название. «Врата могилы». Чертово место даже напечатано крупным шрифтом на карте! Что еще нужно сделать, чтобы Калверт обратил на него внимание?

Шарлотта не слушала мои излияния. Она сказала:

– Дуб-Сгейр? Но это место, где живет лорд Кирксайд.

– Это не «но», это «потому что»… Тайник выбирал ваш муж или кто-то другой, но в любом случае с участием вашего мужа. Я только недавно узнал, что Энтони Скурас – старый собутыльник лорда Кирксайда. Вчера я видел лорда, но он не стал со мной говорить. Его очаровательная дочь тоже.

– А вы не сидите на месте. Я ни разу не встречалась с его дочерью.

– Вам следует с ней познакомиться. Она считает, что вы старая ведьма, охотящаяся за деньгами. Она славный ребенок. Но сильно напуганный, боится за свою жизнь и жизнь остальных.

– А почему?

– Как вы думаете, каким образом наш триумвират заставил лорда Кирксайда сотрудничать с ними?

– С помощью денег, взяток.

Я покачал головой:

– Лорд Кирксайд – горец и джентльмен. Это довольно сильная комбинация. Старику Скурасу не хватило бы денег подкупить лорда Кирксайда, чтобы тот, не оплатив за проезд, проехал на автобусе. Неудачное сравнение. Лорд Кирксайд и знать не знает, что такое автобусы, даже если и окажется под колесами одного. То есть я хочу сказать, что он неподкупный. Поэтому ваши очаровательные друзья выкрали старшего сына лорда Кирксайда, младший живет в Австралии. А чтобы удостовериться в том, что Сьюзан Кирксайд ничего не выкинет, они выкрали ее жениха. Это моя догадка, но мне кажется, чертовски хорошая. Официально считается, что их нет в живых.

– Нет, нет! – дрожащим голосом прошептала Шарлотта и поднесла руку ко рту. – Боже правый, нет!

– Боже правый, да! Все очень логично и чрезвычайно эффективно. По той же самой причине они выкрали сыновей сержанта Макдональда и жену Дональда Макэхерна. Чтобы заручиться их молчанием и сотрудничеством.

– Но… но люди же не могут просто взять и исчезнуть.

– Мы имеем дело не с уличными драчунами, а с криминальными гениями. Исчезновения обставляются так, будто это смерть в результате несчастного случая. Есть и другие исчезнувшие, те, кому «посчастливилось» оказаться неподалеку на своих небольших лодках, пока наши друзья ждали нужного прилива-отлива, чтобы открыть забортные клапаны на захваченных судах.

– Это разве не вызвало подозрений у полиции? Исчезновение большого количества лодок в одном месте?

– Наши друзья отбуксировали две лодки примерно на пятьдесят миль и направили их на утесы. Третья могла исчезнуть где угодно. Четвертая вышла из Торбея и пропала, но исчезновения одной лодки недостаточно, чтобы вызвать подозрения.

– Должно быть, правда, да, это правда. – Она мотала головой, будто совсем не верила в это. – Да, все звучит логично и объясняет очень многое, объясняет просто идеально. Но… но что хорошего в том, что все это известно сейчас? Они охотятся за вами, они знают: вы что-то подозреваете и это что-то находится в Лох-Хоурне. Они уйдут…

– Откуда им известно, что мы подозреваем что-то неладное в Лох-Хоурне?

– Дядя Артур говорил в рулевой рубке прошлой ночью, – сказала она удивленно. – Разве вы не помните?

Я не помнил. Только сейчас стал припоминать. От недостатка сна я был полуживой. Глупое замечание. Возможно, оно даже выдает нас с головой. Я рад, что дядя Артур не слышал этого.

– Калверт близится к своему закату, – произнес я. – Рассудок меня покидает. Конечно, преступники снимутся с этих мест. Но не в ближайшие сорок восемь часов. Они считают, что у них много времени, прошло менее восьми часов, как мы проинструктировали сержанта Макдональда сказать им, что мы отправляемся на материк за помощью.

– Понятно, – печально сказала она. – Филип, а что вы делали на Дуб-Сгейре этой ночью?

– Так, по мелочи. – (Еще одна маленькая ложь во спасение.) – Я хотел подтвердить свои последние догадки. Поплыл к берегу в маленькую гавань, попал через боковой проход в лодочный ангар. Настоящий лодочный ангар. Он не только в три раза больше внутри, чем кажется снаружи, в нем еще много водолазного снаряжения.

– Водолазного снаряжения?

– Господи помилуй, вы так же глупы, как и я! Как, по-вашему, они достают груз с затопленных судов? У них есть водолазный катер, который стоит в лодочном ангаре Дуб-Сгейра.

– И это все, что вы обнаружили?

– А больше ничего и не было. Я хотел осмотреться в самом замке – от ангара к замку ведет длинный лестничный пролет, – но увидел человека с винтовкой где-то на трети пути. Он охранник, скорее всего. Пил что-то из бутылки, но тем не менее нес службу. Он меня заметил бы, сделай я хотя бы сто шагов. Поэтому мне пришлось повернуть назад.

– Боже мой! – прошептала она. – Какой ужас, просто невыносимо! И у вас нет радио, чтобы позвать на помощь. Что нам делать? Что вы собираетесь делать, Филип?

– Предстоящей ночью я отправляюсь на «Файркрест» – вот, что я собираюсь делать. В кают-компании я спрятал автомат под диваном, у дяди Артура и Тима Хатчинсона тоже будет по автомату на каждого. Мы пойдем в разведку. У наших друзей остается немного времени, и они захотят убраться завтра, самое позднее. Ворота лодочного ангара хлипкие, и если не будет освещения, значит они все еще заняты добычей под водой. Мы подождем, пока они не закончат работу. Если увидим свет в двух милях, значит они открыли ворота, чтобы загнать водолазный катер и погрузить на него все то, что выловили с четырех других потопленных судов. Конечно, ворота лодочного ангара будут закрыты, пока они будут грузить золото. Поэтому мы войдем через них на «Файркресте». Опять же повторюсь, мне кажется, что ворота не выдержат. И вот сюрприз. Мы застанем их врасплох. Автомат представляет собой смертельное оружие в небольшом замкнутом пространстве.

– Вас убьют, вас всех убьют! – Она прошла к кровати и села на край, глаза расширенные и напуганные. – Прошу вас, Филип! Прошу вас, не надо. Говорю вам, вас убьют! Умоляю, не делайте этого!

Казалось, она была уверена, что меня убьют.

– Мне придется, Шарлотта. Времени не осталось. И другого выхода нет.

– Пожалуйста! – Карие глаза были полны невыплаканных слез; я не мог в это поверить. – Прошу вас, Филип! Ради меня.

– Нет. – (Капля, соленая, как море, упала мне в уголок рта.) – Все, что угодно, но только не это.

Шарлотта медленно поднялась и стояла там, свесив безжизненные руки по бокам, слезы лились по щекам. Она мрачно сказала:

– Это самый сумасшедший план, который я когда-либо слышала, – повернулась и, выключив свет, вышла из комнаты.

Я лежал, уставившись в темноту. В словах Шарлотты был смысл. Я тоже думал, что это самый сумасшедший план, который я когда-либо слышал в своей жизни. Я чертовски радовался тому, что мне не придется им воспользоваться.

Глава 10

Четверг, полдень, – пятница, рассвет

– Дай мне поспать, – сказал я, не открывая глаз. – Не трогай меня.

– Ну же! – Еще одна мощная встряска; не рука, а мотолопата. – Вставай!

– Боже праведный! – Я приоткрыл один глаз. – Который час?

– Полдень. Вставай. У нас много дел.

– Полдень?! Попросил же разбудить меня в пять. Ты знаешь…

– Подойди сюда.

Он прошел к окну, я через силу встал с кровати и последовал за ним. Такое ощущение, будто меня прооперировали без анестезии во время сна, которая, в общем-то, и не требовалась в моем состоянии, и в ходе операции извлекли все кости из ног. Я чувствовал себя ужасно. Хатчинсон кивнул в сторону окна:

– Что ты видишь?

Я увидел серый непроницаемый мир и сказал раздраженно:

– А что я должен увидеть в этом проклятом тумане?

– Туман.

– Вижу, – тупо ответил я. – Туман. Ну и что?

– А то, что, согласно прогнозу для судоходства, переданному в два часа ночи, чертов туман должен был расчиститься еще утром. – Хатчинсон, казалось, едва сдерживается. – Но, как видишь, он никуда не делся.

Зато в моей мутной голове туман тотчас рассеялся. Я чертыхнулся и потянулся к одежде, которая промокла меньше всего. Она была сырая, влажная и холодная, но я едва замечал эти мелочи, разве что на уровне подсознания, сознание же было усердно занято другим. В понедельник, когда стемнело, наши друзья потопили «Нантсвилл» в стоячей воде, но у них не было ни одного шанса на тысячу сделать хоть что-нибудь той же ночью или ночью во вторник, так как в укрытой гавани Торбея погода стояла скверная, одному Богу известно, как обстояли дела в Беул-нан-Уаме. Но они могли начать работы прошлой ночью, они начали прошлой ночью, потому что в лодочном ангаре Дуб-Сгейра не было водолазного катера. В отчетах «Нантсвилла» указано, что кладовая-сейф на судне старинная, изготовлена из обычной стали, не закаленной, и ее можно вскрыть за пару часов при наличии подходящего инструмента. У Лаворски и компании такой инструмент явно имеется. Допустим, эти парни работали минувшей ночью в сменном режиме, задействовав трех водолазов и помощников. Значит, они могли достать бóльшую часть золотых слитков, но я абсолютно уверен в том, что им не удалось поднять все восемнадцать тонн. Я знаю, о чем говорю. До того как перейти на службу к дяде Артуру, я занимался морскими спасательными операциями. Нашим друзьям потребовалась бы еще одна ночь, ну или бóльшая ее часть, потому как они приступали бы к работам только после заката солнца, когда их никто не видит. Но их и так никто не заметит при таком густом тумане. Считай, они получили одну дополнительную ночь бонусом.

– Разбуди дядю Артура. Скажи ему, что мы собираемся отправиться на «Файркресте».

– Он захочет пойти с нами.

– Ему придется остаться. И он это прекрасно знает. Скажи ему, что мы направляемся в Беул-нан-Уам.

– Не на Дуб-Сгейр? Не к лодочному ангару?

– Ты же знаешь, что мы не можем появиться там до полуночи.

– Я забыл, – медленно произнес Хатчинсон. – Совсем об этом забыл.

Беул-нан-Уам не оправдал своей ужасной репутации. В полдень море было спокойное, с юго-запада накатывала мягчайшая зыбь. Пройдя от острова Баллара до крайней северной точки восточного берега Дуб-Сгейра, мы стали прокладывать путь на юг на минимальном ходу. Мы подключили перепускной клапан на подводный выхлоп, и теперь даже в рулевой рубке с открытыми нараспашку дверями едва слышался стук дизельного двигателя. Но двери были открыты с другой целью.

Мы прошли добрую половину восточной окраины удивительно спокойной воды, граничившей с бурным потоком Беул-нан-Уама, той самой, которую мы с Уильямсом видели всего день назад. Впервые Хатчинсон казался взволнованным. Австралиец ни разу не выглянул в иллюминаторы рулевой рубки и только изредка посматривал на компас: он управлял судном, практически целиком полагаясь на карты и эхолот.

– Калверт, ты уверен, что риф находится здесь на глубине четырнадцати морских саженей?

– Да, черт побери! Он должен быть здесь. До отметки семь морских саженей морское дно довольно ровное, но этой глубины недостаточно, чтобы спрятать надстройку и мачты при отливе. Дальше – от семи морских саженей до четырнадцати – дно практически усеяно скалами. А ниже рифа, расположенного на отметке четырнадцать морских саженей, при спуске до тридцати пяти морских саженей вполне возможно устроить судно. На этих глубинах работы могут вестись только со специализированным оборудованием.

– Это чертовски узкий риф! – проворчал Хатчинсон. – Менее одного кабельтова. Как они могут знать наверняка, что затопленное судно окажется именно там, где они хотят?

– Легко. Если вода стоячая, то никаких сложностей.

Хатчинсон перевел двигатель в нейтральное положение и вышел из рулевой рубки. Мы тихо дрейфовали в этом сером непрозрачном мире. Видимость не простиралась дальше носовой части. Приглушенный стук двигателя добавлял свою лепту в призрачную тишину. Хатчинсон неспешно, как всегда, вернулся в рулевую рубку:

– Боюсь, ты прав. Они здесь, прислушайся.

Я прислушался, и до меня донесся звук воздушного компрессора, который ни с чем не перепутать.

– Чего ты боишься? – тут же спросил я Хатчинсона.

– Ты все прекрасно понимаешь. – Он коснулся рукоятки, повернул штурвал в четверть оборота на левый борт, и мы плавно пошли в глубокие воды. – Ты ведь полезешь в воду.

– Считаешь, я совсем рехнулся? Думаешь, мне сильно хочется? Черт побери, я вообще этого не хочу! Но ты же понимаешь, что мне придется. И понимаешь почему. Ты ведь не хочешь, чтобы они здесь все закончили, затем загрузились на Дуб-Сгейре и всей компанией свалили до полуночи?

– Половину, Калверт. Возьми себе половину из того, что нам причитается. Боже, старик, мы же совсем ничего не делаем, если сравнить с тобой.

– Можешь угостить меня пинтой пива в отеле «Колумбия» в Торбее, когда все закончится. Но сейчас будь добр, сделай так, чтобы эта лоханка оказалась именно там, где следует. Не хочу провести остаток жизни, плавая в Атлантическом океане, когда вернусь с «Нантсвилла».

Австралиец взглянул на меня, его глаза сказали мне «если», а не «когда», но сам он промолчал. Хатчинсон направил судно к югу от водолазного катера – на протяжении всего пути мы слышали, как работает компрессор, – затем повернул на запад. Аккуратно маневрируя, он устремил «Файркрест» точно к источнику звука, затем сказал:

– Примерно один кабельтов.

– Примерно. Точнее и не скажешь из-за тумана.

– Направление: север – двадцать два градуса, восток – истинное значение. Брось якорь.

Я бросил якорь, но не тяжелый морской якорь на цепи, а тот, что поменьше, якорь-плуг на канате длиной сорок морских саженей. Якорь беззвучно исчез за бортом, и канат так же беззвучно последовал за ним. Я выпустил все сорок морских саженей и зафиксировал канат, вернулся в рулевую рубку и надел костюм для подводного плавания.

– И не забудь, – сказал Хатчинсон, – когда всплывешь, просто дрейфуй. Отлив скоро начнется с северо-северо-запада и принесет тебя обратно сюда. Двигатель отключать не буду, так ты услышишь подводный выхлоп даже с двадцати ярдов. Очень рассчитываю, что туман не рассеется. Иначе тебе придется плыть к Дуб-Сгейру.

– Прекрасно. А что ты будешь делать, если это все-таки произойдет?

– Обрублю якорный канат и смоюсь отсюда.

– А если они пойдут за тобой?

– Пойдут за мной? Вот так вот, оставив на верную гибель двоих или троих водолазов внутри «Нантсвилла»?

– Бога ради, не говори о мертвых водолазах внутри «Нантсвилла»! – раздраженно сказал я.

На борту «Нантсвилла» работали самые что ни на есть живые три водолаза, причем настолько быстро, насколько это позволяло давление подводного мира, в котором все происходит, словно в замедленной съемке.

Спуститься туда не представляло сложности. Я подплыл к водолазному катеру, ориентируясь на звук компрессора, и нырнул в трех ярдах от него. Руки нащупали кабели, сигнальные концы и проволочный трос, который сложно с чем-либо спутать. Именно трос мне и был нужен.

Я перестал спускаться, когда увидел под собой слабое свечение. Затем проплыл немного в сторону и вниз, пока ноги не коснулись чего-то твердого. Это оказалась палуба «Нантсвилла». Я осторожно направился к источнику света.

Двое в утяжеленных ботинках стояли на краю открытого грузового люка. Как я и ожидал, у них не было автономных дыхательных аппаратов, подобных моему. Я увидел на них обычные шлемы с манишками и водолазное снаряжение со шлангами для подачи воздуха и сигнальными концами с практически наверняка встроенными телефонными проводами. Автономное водолазное снаряжение не сильно эффективно здесь, внизу, потому что для кислорода слишком глубоко, к тому же запасы сжатого воздуха сильно ограниченны. В таких костюмах они смогут оставаться на глубине не менее полутора часов, хотя им и придется делать декомпрессионные остановки на тридцать-сорок минут по пути вверх. Я и не собирался здесь столько торчать, будь моя воля, убрался бы отсюда немедленно. Сердце бешено колотилось в груди, словно сумасшедший барабанщик. Я старался себя успокоить тем, что это из-за давления воды, а не от страха, ведь я такой смельчак.

На конце троса, по которому я спускался к «Нантсвиллу», имелось металлическое кольцо, из которого выходили четыре цепи к четырем краям прямоугольной стальной сеточной корзины. Двое водолазов загружали в эту корзину стальные ящики с проволочно-деревянными ручками, которые они доставали из хранилища со скоростью, как я прикинул, один ящик в минуту. Стальные ящики были небольшие, но явно тяжелые: в каждом – четыре золотых слитка весом двадцать восемь фунтов каждый. Целое состояние! На борту «Нантсвилла» было триста шестьдесят таких ящиков-состояний.

Я постарался подсчитать суммарную скорость разгрузки. В стальной корзине умещается шестнадцать ящиков, значит на погрузку уйдет шестнадцать минут. Еще десять минут, чтобы поднять ее на водолазный катер, разгрузить и опустить. Допустим, получается сорок ящиков в час. Примерно шестьдесят за полтора часа. Но после этого нашим друзьям придется сменить водолазов. Сорок минут плюс две декомпрессионные остановки, скажем, двенадцать минут на одну и двадцать четыре минуты – на две остановки, чтобы добраться до поверхности, затем двадцать минут, чтобы смениться и отправить других водолазов вниз. Итого не менее часа. Получается, они достают шестьдесят ящиков каждые два с половиной часа или двадцать четыре ящика в час. Остается всего один вопрос: сколько еще ящиков в кладовой-сейфе «Нантсвилла»?

Необходимо немедленно это выяснить. У меня с собой всего два баллона со сжатым воздухом с «Файркреста», и я израсходовал практически все двести атмосфер. Проволочный трос дернулся, и полная корзина стала подниматься, водолазы четко регулировали ее направление в области надстройки с помощью каната, чтобы она нигде не цеплялась. Я проплыл вперед, подальше от того места, где находились водолазы, и аккуратно нырнул внутрь открытого люка. Мне кажется, я чересчур осторожничал: лампа светила очень тускло, вероятно, они меня и не заметили бы.

Я почувствовал, как руки, опухшие и онемевшие к тому времени от ледяной воды, коснулись сигнального конца и шланга для подачи воздуха и быстро их отдернул. Внизу справа я увидел еще один слабый отсвет. Спустя несколько осторожных гребков я разглядел источник света.

Он перемещался. И все потому, что был прикреплен под углом сорок пять градусов к шлему водолаза. Водолаз находился внутри кладовой-сейфа.

Грабители не открыли его с помощью ключа. Используя горелки для подводной сварки, они вырезали в нем прямоугольник размером примерно шесть на четыре фута сбоку. Я подплыл к этому отверстию и просунул голову. На подволоке рядом с согнувшимся водолазом был прикреплен еще один источник света. Ящики со слитками аккуратно стояли рядами, поэтому посчитать их было плевым делом. Из трехсот шестидесяти ящиков со слитками золота оставалось примерно сто двадцать.

Что-то коснулось моей руки. Я посмотрел вниз и увидел нейлоновую веревку, которую тянул водолаз, чтобы прикрепить к ручке одного из ящиков. Я быстро убрал руку.

Водолаз находился ко мне спиной. Он немного повозился с веревкой, но затем закрепил ее на два узла, расправил и зачем-то снял нож с пояса. Интересно, для чего он ему понадобился?

Очень скоро я это узнал. Нож предназначался мне. И хотя водолаз находился в согнутом положении, он, вероятно, заметил меня краем глаза или неожиданно почувствовал давление на нейлоновую веревку, которое вскоре ослабло, или же его шестое чувство работает лучше моего. Не скажу, что он вихрем метнулся, потому как в тяжелом водолазном костюме на глубине скорость движения снижается, как в замедленном кино.

Но все равно он передвигался слишком быстро. Меня же тормозило не тело, а мозг. Водолаз развернулся и уже стоял ко мне лицом, где-то в четырех футах, а я все еще оставался на прежнем месте. Мои реакции были столь же молниеносными, а движения столь же скоординированными, как у мешка с цементом. Противник держал нож с шестидюймовым лезвием в опущенной руке, развернув его ко мне. Так поступают только отъявленные негодяи, которые собираются кого-то убить. Я четко видел его лицо. Бог знает, зачем ему нож, скорее это рефлекторное движение. Ему он совсем не нужен, чтобы расправиться со мной, даже с двумя такими, как я.

Ведь это был Квинн.

Я наблюдал за его лицом как парализованный. Интересно, нажмет ли он на кнопку вызова подбородком. Но голова его осталась на месте. Квинну ни разу в жизни не потребовалась помощь, сейчас в этом также не было необходимости. Напротив, его губы раскрылись в блаженной улыбке. Из-за маски он не видел моего лица, но все же понял, кто перед ним, он в этом ни капли не сомневался. Его лицо напоминало лицо человека в минуту высшего религиозного экстаза. Согнув колени, Квинн стал медленно наклоняться вперед, пока не оказался под углом практически сорок пять градусов, и метнулся ко мне, высоко занося правую руку за голову.

Оцепенение тотчас прошло. Я оттолкнулся от внешней стенки кладовой-сейфа левой ногой, заметил вблизи закрученный в петлю рукав для подачи сжатого воздуха, когда Квинн выплыл из зазубренного отверстия кладовой-сейфа. Я схватился за этот рукав и изо всех сил потянул вниз, чтобы вывести противника из равновесия. Острая боль обожгла меня в области от нижних ребер к правому плечу. Я почувствовал, как дернулась правая рука, и упал на пол хранилища. Я больше не видел Квинна, но не потому, что падение ослепило меня, и не потому, что Квинн переместился, а потому, что он исчез в центре кипящего грибовидного облака плотных воздушных пузырьков. Несминаемый рукав для подачи сжатого воздуха часто подвергается всевозможным воздействиям, на которые он рассчитан, но он не рассчитан на то, что его перережет острым ножом сильнейший на моей памяти человек. Квинн разрезал этот рукав аккурат на две части.

Никакая сила в мире теперь не поможет этому бедолаге. При давлении сорок фунтов на квадратный дюйм в разрезанном рукаве костюм Квинна уже заполняется водой, и его тянет на дно, так что убийце никогда больше не подняться на поверхность. Почти не осознавая того, что делаю, я двинулся вперед с нейлоновой веревкой в руках, очень осторожно обмотал ее вокруг сильно дергающихся ног Квинна, держась подальше от его рук, ведь Квинн все еще мог утащить меня с собой, мог сломать мне шею, словно прогнившую палку. Я смутно надеялся, что, когда его товарищи начнут расследование, а они точно это сделают, – эти огромные облака пузырьков, вероятно, уже добрались до верха, – то подумают, что он запутался и, пытаясь высвободиться, перерезал шланг. Я не считал это бессердечным поступком ни тогда, ни сейчас. У меня не было ни раскаяния, ни угрызений совести из-за того, что я поступаю так с умирающим человеком. Он все равно был обречен, он был психопатом, который убивал, потому что ему нравилось убивать, а еще, самое важное, мне нужно было думать о живых, которые могут умереть, – о пленниках в погребах замка Дуб-Сгейр. Я оставил Квинна там, извивающегося и умирающего, сам всплыл и спрятался под подволоком хранилища.

Двое водолазов, которые были на палубе, уже медленно спускались на сигнальных концах. Как только их шлемы оказались ниже того уровня, где находился я, я пролез через люк, отыскал проволочный трос и отправился наверх. Я находился внизу не более десяти минут, поэтому, когда на наручном глубиномере увидел глубину две морские сажени, остановился на три минуты для декомпрессии. Сейчас Квинн, должно быть, мертв.

Я последовал инструкциям Хатчинсона, продрейфовал к «Файркресту» – можно было не спешить – и без труда нашел его. Хатчинсон помог мне выбраться из воды, чему я был несказанно рад.

– Счастлив видеть тебя, брат, – сказал он. – Никогда бы не подумал, что настанет день, когда Тим Хатчинсон умрет тысячу раз, но этот день настал. Как все прошло?

– Порядок. У нас есть немного времени. Часов пять-шесть.

– Я подниму якорь.

Через три минуты мы уже были в пути, а еще через три минуты находились в середине Беул-нан-Уама и направились на северо-северо-восток против надвигающегося отлива. Я слышал, что штурвал стоит на автопилоте. Вскоре в освещенную кают-компанию вошел Хатчинсон, шторы были задернуты, хотя при таком тумане это было излишне. Я оказывал себе первую помощь, накладывая марлевую повязку на ужасный порез, тянувшийся от нижнего ребра к плечу. Я не видел выражения лица австралийца из-за темной густой бороды, но то, что он встал как вкопанный, многое говорило.

– Калверт, что случилось? – тихо спросил он.

– Я встретился с Квинном в кладовой-сейфе «Нантсвилла».

Хатчинсон подошел ко мне и молча помог наложить повязку. И только когда все было закончено, он сказал:

– Квинн мертв.

Это прозвучало не как вопрос.

– Да, Квинн мертв. Он перерезал свой шланг для подачи сжатого воздуха.

Я рассказал Хатчинсону все, что произошло. Он ничего не ответил. Он не произнес и дюжины слов на обратном пути в Крейгмор. Я знаю: он не поверил мне. И никогда не поверит.

Как и дядя Артур. Он ни за что не поверит мне до самой своей смерти. Но его реакция оказалась другой: эта новость его очень обрадовала. Как-то на свой собственный, добродушный лад дядя Артур был чрезвычайно жесток. На самом деле казалось, будто он забирал себе добрую половину лавров за приведение в исполнение наказания.

– Не прошло и двадцати четырех часов с тех пор, как я приказал Калверту найти и уничтожить этого человека любым возможным способом, – заявил он за чаем. – Должен признать, никогда бы не подумал, что им станет лезвие острого ножа. Аккуратная работа, мой мальчик, очень аккуратная работа.

Зато Шарлотта Скурас поверила мне. Правда, не знаю почему. Она сняла мою самодельную повязку, промыла рану и снова ее перебинтовала. Все это я переносил очень стойко, потому как не хотел разрушать образ агента секретной службы тем, что ревел бы от боли как сумасшедший. Я рассказал ей, что произошло, и был уверен: она поверила мне. Я поблагодарил ее за повязку и за доверие, она улыбнулась.

Спустя шесть часов, а именно в десять сорок вечера – в это время мы должны были отплыть на «Файркресте», – она больше не улыбалась. Она смотрела на меня так, как женщины обычно смотрят на вас, когда они что-то задумали, и понимают, что все их уговоры бесполезны. Прямо скажем, взгляд не слишком ласковый.

– Простите, Шарлотта, – сказал я. – Мне действительно очень жаль, но мы не берем вас с собой. Без возражений.

Она была одета в темные слаксы и свитер, будто намеревалась отправиться с нами на ночную прогулку.

– Мы отправляемся не на пикник по Темзе. Помните, что вы сами говорили этим утром? Перестрелки не миновать. Думаете, я хочу видеть, как вас убьют?

– Я останусь внизу, Я не буду подвергать себя опасности. Пожалуйста, Филип, позвольте мне пойти с вами, – умоляла она.

– Нет.

– Помните, вы говорили, что сделаете для меня что угодно?

– Это несправедливо, и вы знаете это. Я говорил о любой помощи вам. А не о том, чтобы собственными руками обречь вас на смерть. Только не вас.

– Только не меня? Вы меня так высоко цените? – (Я кивнул.) – Я так много для вас значу?

Я снова кивнул.

Шарлотта долго смотрела на меня, глаза широко распахнуты и вопрошают, губы шевелятся, будто хотят что-то сказать, но сохраняют молчание. Затем она сделала шаг вперед, обвила мою шею руками так сильно, словно хотела ее сломать. По крайней мере, мне так показалось, поскольку объятия Квинна все еще давали знать о себе. Но тут было другое: она обнимала меня, как могла бы обнимать человека, которого больше никогда не увидит. Вероятно, Шарлотта с чудинкой, вероятно, у нее пророческий дар, и ей было видение, как старик Калверт плывет лицом вниз в мрачных водах лодочного ангара Дуб-Сгейра. Подумав об этом, я сам представил эту картину – зрелище совсем не привлекательное. Мне стало трудно дышать, когда она выпустила меня из объятий, то ли вывела, то ли вытолкнула из комнаты и закрыла за мной дверь. Я услышал поворот ключа в замке.

– Наши друзья дома, – сказал Хатчинсон.

Мы обогнули Дуб-Сгейр намного южнее, недалеко от южного берега Лох-Хоурна, и теперь на приливе, с выключенными двигателями дрейфовали на северо-востоке небольшой гавани Дуб-Сгейра.

– Ты был прав, Калверт. Они активно готовятся к ночному переезду.

– Калверт, как правило, не ошибается, – произнес дядя Артур таким тоном, словно говорил: «Это я научил его». – А что будем делать сейчас, мой мальчик?

Туман стал реже, и теперь видимость составляла примерно сто ярдов. Я посмотрел на отсвет в форме буквы Т в том месте, где ворота лодочного ангара неплотно прилегали друг к другу в центре и где сверху имелось небольшое провисание.

– А вот что. – Я повернулся к Хатчинсону. – Ширина судна пятнадцать футов. Входные ворота не шире двадцати футов. На воротах нет отличительных меток. Приливное течение составляет четыре узла. Как думаешь, реально пройти сквозь ворота на скорости четыре-пять узлов, но при этом не наскочить на утесы по пути?

– Есть только один способ это выяснить.

Он нажал на кнопку стартера, теплый дизельный двигатель сразу заработал, шум был едва слышим. Хатчинсон устремил судно по направлению ветра на юг на минимальных оборотах, продолжил курс на двух кабельтовых, затем прошел такое же расстояние в западном направлении, потом повернул на север, перевел рукоятку в полностью открытое положение и зажег сигару. Тим Хатчинсон готовился. При свете спички его смуглое лицо выглядело спокойным и задумчивым.

На протяжении одной минуты ничего не было видно, только темнота и серый туман, вихрящийся в носовой части. Хатчинсон взял направление на несколько градусов к северу с учетом поправки на прилив. И мы сразу увидели его – большой луч света в форме буквы Т, выпрыгнувший из темноты перед нами, со стороны правого борта. Я достал автоматы, открыл и зафиксировал дверь рулевой рубки по левому борту и встал с оружием в левой руке, держась за дверной косяк правой, одна нога стояла на палубе, вторая – в рулевой рубке. Дядя Артур стоял точно так же, но с правого борта. Мы встали как можно устойчивее, потому что «Файркрест» остановится неожиданно и может застигнуть нас врасплох.

В сорока ярдах Хатчинсон сбросил скорость и покрутил штурвал на левый борт. Теперь яркая отметка «Т» была еще дальше с правого борта, но в одну линию с нами и с темным клочком воды к западу от ярко пенящейся белизны, обозначавшей место, где прилив проходил по границе восточного волнореза. В двадцати ярдах Хатчинсон снова набрал скорость. Мы направлялись прямо туда, где должен был находиться невидимый западный волнорез. Из-за того что мы сильно развернуты на левый борт, казалось, носового столкновения не избежать. Неожиданно Хатчинсон покрутил штурвал на правый борт, прилив подтолкнул нас в том же направлении, и нам удалось пройти, не повредив ни дюйма драгоценного покрасочного слоя на судне дяди Артура. Хатчинсон перевел двигатель в нейтраль. Интересно, если я буду практиковаться весь остаток жизни, смогу ли повторить этот маневр? Я, конечно, знал ответ: не смогу ни за что на свете.

Я сказал Хатчинсону, что кнехты находятся с правой стороны лодочного ангара, значит водолазный катер пришвартован там же. Австралиец направил судно через крошечную гавань к источнику света, крутя штурвал к левому борту до тех пор, пока мы не оказались под углом к центральному отсвету, затем дал полный назад. В наши планы не входило врезаться носом «Файркреста» в стену лодочного ангара и отправиться на морское дно.

Наше появление можно было, пожалуй, назвать зрелищным. Ворота, вместо того чтобы раскрыться, сорвались с петель, и мы протащили их с невозможным грохотом. Минус один морской узел от нашей скорости. Алюминиевая мачта со спрятанной внутри телескопической радиоантенной дяди Артура сначала чуть было не оторвала табернакль, после чего оторвалась сама прямо над рулевой рубкой, издав чудовищный металлический стон. Еще минус один морской узел. Гребной винт, работавший на максимальных оборотах при заднем ходе, – минус еще один узел. Несмотря на все это, ход был хороший. Раздался треск расколотого дерева – частично нашего настила, но в основном ворот – и визг резиновых шин по нашей носовой части с кранцами. Мы со скрежетом остановились между левым бортом водолазного катера и левой стеной лодочного ангара. Вероятно, дядя Артур чувствовал себя так же паршиво и скверно, каким было состояние настила его любимого «Файркреста». Хатчинсон переместил рукоятку на «малый вперед», чтобы мы остались в этом положении, и включил пятидюймовый прожектор не с целью осветить и без того освещенный ангар, а чтобы ослепить тех, кто находился на берегу. Я вышел на палубу с автоматом в руках.

Как пишут в книгах о путешествиях, мы смело смотрели на сцену суетливой деятельности, а если быть точнее, на сцену суетливой деятельности до того, как наше появление всех парализовало. Люди, словно завороженные, оставались на своих местах. С крайней правой стороны трое уставились на нас у хранилища водолазного катера – стандартного рыболовного судна длиной сорок пять футов, примерно такого же размера, как «Шармейн». Двое мужчин на палубе замерли, поднимая ящик к хранилищу. Еще двое стояли во весь рост – один с вытянутыми руками над головой, ожидая, что второй будет раскачивать ящик с помощью веревки, подвешенной к грузовой стреле. Этот ящик – единственное, что двигалось в лодочном ангаре. Лебедчик, который необыкновенно походил на поддельного таможенника Томаса, также застыл, держа один рычаг управления краном у грудной клетки, а второй – в вытянутой правой руке. Он выглядел так, будто Везувий извергся на него двадцать столетий назад и он окаменел. Остальные стояли, согнувшись у стенки в начале лодочного ангара, придерживая веревку, привязанную к огромному ящику, который двое водолазов помогали доставать из воды. У этих ребят напрочь отказывает фантазия, когда дело доходит до того, чтобы что-то спрятать. В данном случае это были слитки. Крайним слева стоял капитан Имри, вероятно, именно он руководил операциями, рядом с ним его хозяева – Лаворски и Доллманн. Сегодня был большой день – день исполнения всех их мечтаний, и они не хотели упустить ни одного мгновения.

Мне нужны были как раз Имри, Лаворски и Доллманн. Я вышел вперед, чтобы они увидели ствол автомата, направленный на них.

– Подойдите! – крикнул я. – Да, вы трое. Капитан Имри, поговорите со своими людьми. Скажите им, что, если они шелохнутся или захотят что-нибудь выкинуть, я убью вас троих. Я уже убил четверых ваших, так что сделаю это снова не моргнув глазом. Почему бы мне не увеличить эту цифру вдвое? Согласно новым законам, вам светит всего пятнадцать лет. Для таких кровожадных хищников, как вы, этого недостаточно. По мне, так лучше убить вас здесь. Верите мне, капитан Имри?

– Верю, – ответил он глубоким и безрадостным голосом. – Ты сегодня убил Квинна.

– Он это заслужил.

– Ему следовало убить тебя еще в тот раз, на «Нантсвилле», – сказал Имри. – Тогда бы ничего этого не произошло.

– Сейчас же поднимайтесь к нам на борт по одному! – велел я. – Капитан Имри, вы самый опасный из этой компании, поэтому поднимайтесь первым. После вас Лаворски, затем…

– Не двигайтесь! Не шевелитесь! – раздался за моей спиной бесстрастный голос, хотя пистолет, уткнувшийся мне в позвоночник, был очень выразителен. – Хорошо. Сделайте шаг вперед и уберите правую руку с оружия. – (Я выполнил то, что мне приказали, – левая рука все еще удерживала ствол автомата.) – Положите оружие на палубу.

Конечно, пользы в нем, как от клюшки, – мало, поэтому я сделал, как мне велели. Я уже попадал в подобные ситуации пару раз, поэтому, чтобы показать свой профессионализм, я поднял руки и медленно повернулся.

– Ба! Шарлотта Скурас! – воскликнул я. Повторюсь, я знал, что нужно делать, как реагировать и какой тон использовать, чтобы перехитрить соперника, – шутливый, но в то же время обиженный. – Какая неожиданная встреча! Вот уж спасибо, дорогая.

На ней все тот же темный свитер и слаксы, но не такие элегантные, как в прошлый раз. Они насквозь мокрые. Ее лицо мертвенно-бледное, без всякого выражения. Карие глаза совершенно неподвижные.

– И как вам удалось здесь оказаться?

– Я сбежала через окно спальни, добралась до «Файркреста» вплавь и спряталась в кормовой каюте.

– Вы серьезно? А почему вы не переоделись в сухое?

Она проигнорировала мой вопрос и обратилась к Хатчинсону:

– Выключите прожектор.

– Делай, как говорит леди, – сказал я.

Он выключил прожектор. Свет погас, и теперь мы были как на ладони у людей в ангаре.

– Адмирал, выбросите оружие за борт! – крикнул Имри.

– Делайте, как говорит джентльмен, – посоветовал я.

Дядя Артур выбросил оружие за борт. Капитан Имри и Лаворски уверенно пошли к нам. Могут себе позволить, так как трое в хранилище, еще двое, внезапно появившихся из-за рулевой рубки катера, плюс лебедчик – всего шесть человек – неожиданно оказались с оружием. Я посмотрел на всю эту компанию и медленно произнес:

– Вы нас ждали.

– Конечно, – весело сказал Лаворски. – Наша дорогая Шарлотта известила нас о точном времени вашего появления. Вы разве еще не догадались, Калверт?

– Откуда вам известно мое имя?

– Какой же вы дурак! От Шарлотты, конечно. Боже правый, я думаю, мы сильно переоценили вас!

– Миссис Скурас была подсадной уткой.

– Наживкой, – жизнерадостно парировал Лаворски.

Меня не обманула его веселость, граничащая с истерикой. Представляю, как он станет истерично смеяться, если меня начнут пытать.

– Проглотили крючок, леску и грузило. Наживку с очень эффективным крошечным передатчиком и оружием в полиэтиленовом мешке. Передатчик, кстати, мы нашли в вашем двигателе по правому борту. – Он снова засмеялся; казалось, еще немного – и у него начнутся конвульсии. – Мы знали о каждом вашем шаге с тех пор, как вы покинули Торбей. И как вы на это смотрите, мистер секретный агент Калверт?

– Мне все это не нравится. Что вы собираетесь с нами сделать?

– Не надо ребячества. Вы же не столь наивны, Калверт. Боюсь, вам известно, что мы собираемся сделать. Кстати, как вы нашли это место?

– Я не буду говорить с убийцами.

– Я думаю, начнем с того, что прострелим ногу адмиралу. – Лаворски сиял. – Через минуту – руку, затем – бедро.

– Хорошо. У нас был радиопередатчик на «Нантсвилле».

– Нам это известно. Но как вы вычислили Дуб-Сгейр?

– Благодаря судну оксфордской геологической экспедиции. Оно было пришвартовано носом и кормой в небольшой естественной гавани на юге от этого места. В судне огромная дыра, хотя никаких утесов и рифов поблизости нет. Такая пробоина не могла образоваться естественным образом в том месте, где находилось судно. Давайте скажем так: это дело человеческих рук. Любое другое судно вы могли заметить издалека, но стоило этому судну немного сдвинуться с места, как перед ним предстал бы лодочный ангар и стоящий на якоре водолазный катер. Вот такая оплошность.

Лаворски посмотрел на Имри, тот кивнул:

– Да, вполне вероятно. Я в свое время был против этого плана. Что-нибудь еще, Калверт?

– Дональд Макэхерн с Эйлен-Орана. Вам следовало забрать его, а не его жену. И не стоило разрешать Сьюзан Кирксайд бродить свободно по острову. Когда вы в последний раз видели здоровую девушку двадцати одного года с огромными синими кругами под глазами? Как правило, юные особы в этом возрасте очень беззаботны. И еще: вам следовало замаскировать след, оставленный фюзеляжем «Бичкрафта», самолета, принадлежавшего старшему сыну лорда Кирксайда, который вы спустили с обрыва северного утеса. Я увидел отметку с вертолета.

– Это все? – спросил Лаворски.

Я кивнул, он снова посмотрел на Имри.

– Я ему верю, – сказал Имри. – Никто ничего не сболтнул. Это все, что нам хотелось узнать. Убить Калверта первым, мистер Лаворски?

Конечно, а как иначе, ведь я имею дело с профессионалами, которые быстро решают все вопросы, поэтому поспешно произнес:

– Два вопроса. Прошу вас ответить всего на два вопроса. Мне хотелось бы знать как профессионалу. Не знаю, поймете ли вы.

– Даю тебе две минуты, – улыбнулся Лаворски. – Выкладывай быстро. У нас еще много дел.

– Где сэр Энтони Скурас? Он должен быть здесь.

– Да. Он в замке с лордом Кирксайдом и лордом Чарнли. «Шангри-ла» пришвартована у западного причала.

– Это правда, что вы с Доллманном разработали весь план, подкупили Чарнли, чтобы тот выдал тайны страхования, что вы или даже Доллманн позволили капитану Имри набрать команду головорезов, что вы ответственны за захват, потопление судов и последующее хищение груза? А также за смерть, прямо или косвенно, наших людей?

– Поздно открещиваться от очевидного. – Лаворски снова раскатисто рассмеялся. – Нам кажется, у нас все хорошо вышло, как думаете, Джон?

– Очень хорошо, – холодно ответил Доллманн. – Мы теряем время.

Я повернулся к Шарлотте Скурас. Пистолет все еще направлен на меня.

– Все кончено, Шарлотта. И так как вы будете виновны в моей смерти, можете завершить начатое. – Я взял ее за руку и приставил пистолет к своей груди. – Прошу вас, сделайте это быстро.

В наступившей тишине слышался только мягкий стук дизельного двигателя «Файркреста». Глаза всех присутствующих в лодочном ангаре были устремлены на нас. Я стоял к ним спиной, но был абсолютно в том уверен. Я хотел, чтобы все смотрели на нас с Шарлоттой. Дядя Артур сделал шаг к двери по правому борту и быстро произнес:

– Ты с ума сошел, Калверт?! Она убьет тебя! Она одна из них.

В карих глазах застыл страх, ничего больше они не выражают. Это глаза человека, который знает, что мир вокруг рушится. Шарлотта убирает палец со спускового крючка, разжимает пальцы, и пистолет падает на палубу с таким грохотом, что эхо, кажется, заполняет лодочный ангар и туннели, ведущие в обе стороны.

– Кажется, миссис Скурас не хочет этого делать, – взяв ее за левую руку, сказал я. – Боюсь, вам нужно найти того, кто…

Шарлотта Скурас вскрикнула от резкой боли, когда ее ноги ударились о порог рулевой рубки. Вероятно, я перестарался, втаскивая ее внутрь, но рисковать я не мог. Хатчинсон стоял наготове, он подхватил ее и упал вместе с ней на колени. Я влетел в эту дверь за Шарлоттой, будто трехчетвертной из международной сборной по регби, оказавшийся за линией, когда дюжина рук пытается дотянуться до него. Тем не менее дядя Артур оказался шустрее. У него удивительный инстинкт самосохранения. В падении я схватил громкоговоритель, который мы заблаговременно оставили на палубе.

– Не стреляйте! – Громкий голос отскочил рикошетом от каменных и деревянных стен лодочного ангара. – Если кто-нибудь выстрелит, вы все умрете. Один выстрел – и вам конец. В каждую спину целится по автомату. Обернитесь очень, очень медленно и убедитесь в этом сами.

Привстав, я устало выглянул из иллюминатора рулевой рубки, отодвинул остальных со своего пути и вышел на палубу.

Я подобрал автомат – самое бесполезное и ненужное действие за последнее время. Автоматов в лодочном ангаре было более чем достаточно. Они находились в двенадцати удивительно надежных парах рук, которые я когда-либо видел. Двенадцать человек стояли полукругом в дальнем конце лодочного ангара. Большие, спокойные, решительные парни в шерстяных шапочках, серо-черной камуфляжной одежде и резиновых сапогах. Руки и лица – цвета угля. Глаза отсвечивают белым, как в шоу «Черно-белые менестрели», но явно дают понять, что развлечения закончились.

– Опустите руки и бросьте оружие! – приказал человек в центре группы, внешне ничем не отличающийся от остальных. – Очень аккуратно. Медленно вниз, бросьте оружие и не шевелитесь. Мои люди хорошо натренированы. Эти бойцы обучены стрелять при малейшем подозрении на сопротивление. Они умеют только убивать. Они не обучены ранить или калечить.

И наши друзья поверили говорившему. Я тоже поверил ему. Они бросили оружие и встали как вкопанные.

– Теперь заведите руки за голову.

Они послушались. Все, кроме одного. Лаворски. Он больше не смеялся, обстановка явно этому не способствовала.

Военные были хорошо натренированы, я верил в это. Ни единого слова, ни единого сигнала. Боец, находившийся рядом с Лаворски, бесшумно подошел к нему с автоматом на изготовку. Приклад, казалось, сместился на три дюйма максимум. Когда Лаворски поднялся, челюсть была в крови, я видел, что нескольких зубов не хватало. Теперь он послушно завел руки за голову.

– Мистер Калверт? – спросил офицер.

– Я, – ответил я.

– Капитан Роули, сэр. Королевская морская пехота.

– Что с зáмком, капитан?

– В наших руках.

– «Шангри-ла»?

– В наших руках.

– Пленники?

– Двое моих людей отправились за ними, сэр.

– Сколько у вас охранников? – спросил я Имри.

Он сплюнул и промолчал. Боец, уладивший вопрос с Лаворски, выдвинулся вперед с поднятым автоматом.

– Двое! – крикнул Имри.

– Двоих достаточно? – обратился я к Роули.

– Надеюсь, сэр, у охранников хватит ума не сопротивляться. – Не успел он договорить, как по длинному пролету каменных ступеней разнесся эхом треск автоматной очереди; Роули пожал плечами. – Боюсь, они никогда не научатся быть мудрыми. Робинсон! – крикнул он мужчине с водонепроницаемым мешком за спиной. – Иди и открой дверь в погреба. Сержант Эванс, выстрой этих по двое вдоль той стены – ряд стоя, ряд сидя.

Сержант Эванс выполнил приказ. Теперь, когда больше не было опасности попасть под перекрестный огонь, мы спустились с судна, и я представил дядю Артура со всеми его званиями капитану Роули. Стоило видеть, как капитан Роули отсалютовал ему. Дядя Артур просиял и обратился к Роули:

– Отлично сработано, мой мальчик! Отлично! За это получишь подарочек на Новый год. А! Вот и наши друзья.

Не то чтобы вся группа, показавшаяся у основания ступеней, – наши друзья. Четверо суровых, но упавших духом людей, которых я видел впервые, несомненно, люди Имри, за ними сэр Энтони Скурас и лорд Чарнли. Дальше четверо бойцов с очень надежными руками, что в целом является отличительной чертой людей капитана Роули. За ними лорд Кирксайд и его дочь. Невозможно сказать, о чем думали бойцы с черным раскрасом на лице, но у остальных восьмерых было одинаковое выражение крайнего замешательства.

– Мой дорогой Кирксайд! Мой дорогой друг! – Дядя Артур поспешил вперед и пожал ему руку; я и забыл, что они знакомы. – Очень рад видеть вас целым и невредимым, мой дорогой друг! Чрезвычайно рад! Теперь уже все позади.

– Что, ради всего святого, происходит? – спросил лорд Кирксайд. – Вы… вы их схватили? Вы их всех схватили? Где мой мальчик? Где Роллинсон? Что?..

Раздался приглушенный взрыв, откуда-то снизу. Дядя Артур посмотрел на Роули, тот кивнул:

– Пластит, сэр.

– Отлично, отлично! – просиял дядя Артур. – Вы увидите их через минуту, Кирксайд.

Адмирал прошел к стене, у которой стоял старик Скурас с заведенными за голову руками, помог опустить их и принялся трясти правую руку Скураса, словно намеревался ее оторвать.

– Тони, мой мальчик, вы встали не в ту группу. – Надо признать, это один из триумфальных моментов в жизни дяди Артура; он повел Скураса туда, где стоял лорд Кирксайд. – Это просто ужасный кошмар, мой мальчик, ужасный кошмар! Но все уже позади.

– Зачем вы это сделали? – мрачно спросил Скурас. – Зачем вы это сделали? Боже правый, вы не понимаете, что натворили!

– Вы про миссис Скурас? Настоящую миссис Скурас? – Все мы немного бездарные актеры, но дядя Артур – самый бездарный актер на свете, он поднял рукав и внимательно посмотрел на часы. – Она прилетела в Лондон из Ниццы чуть более трех часов назад и сейчас находится в лондонской клинике.

– Да что все это значит? Вы совсем не понимаете, что говорите. Моя жена…

– Ваша жена в Лондоне. А Шарлотта была и остается Шарлоттой Майнер.

Я посмотрел на Шарлотту. Полное непонимание на лице и какие-то признаки зарождающейся надежды.

– В начале года, еще до того, как наши друзья стали похищать людей, Лаворски и Доллманн схватили вашу жену и спрятали ее, чтобы вынудить вас работать с ними заодно, предоставив им все ваши ресурсы. Мне кажется, Тони, их сильно огорчало, что вы миллионер, а они – у вас на побегушках. Поэтому они разработали весь этот план и даже собирались в будущем инвестировать добытые средства в вашу империю. Однако вашей жене удалось сбежать, поэтому они схватили ее кузину и лучшую подругу – Шарлотту, подругу, от которой ваша жена сильно зависела эмоционально, – и угрожали убить ее, если снова не получат миссис Скурас. Миссис Скурас сразу же сдалась. Это натолкнуло их на светлую мысль занести два дамокловых меча над вашей головой, и, будучи людьми «чести», они решили придержать и Шарлотту, и вашу жену. Так они были уверены, что вы сделаете все, что они хотят, когда и как хотят. Чтобы держать на виду и вас, и Шарлотту, а также убедить всех, что ваша жена действительно мертва, они сообщили, что вы тайно женились.

Дядя Артур – человек милосердный, так как не упомянул один факт. Двумя годами ранее, когда появились слухи о предполагаемой смерти миссис Скурас, она получила травму мозга в аварии. С тех пор ее состояние постоянно ухудшается, и она уже никогда не покинет больницу.

– Как же вы обо всем догадались? – спросил лорд Кирксайд.

– Никаких догадок. Должен отдать должное своим сотрудникам, – сообщил дядя Артур самым что ни на есть великодушным голосом, словно говорил: «Это я их всех обучил». – Ханслетт вышел со мной на связь по радио в полночь вторника. Он сообщил мне имена, по которым Калверт запросил подробную информацию. Необходимо было срочно все выяснить. Звонок прослушивался на «Шангри-ла», но они понятия не имели, о ком речь. Мы неизменно шифруем имена собственные во время радиопереговоров. Калверт позднее рассказал, что во время встречи с сэром Энтони вечером во вторник ему показалось, что тот немного переигрывает. Не во всем, конечно. Сэр Энтони, по словам Калверта, выглядел совершенно безутешным, когда речь зашла о его умершей жене. Калверт также полагал, что настоящая миссис Скурас все еще жива. Просто невероятно, чтобы мужчина, который так открыто лелеет память о своей супруге, женился снова спустя два-три месяца. Значит, возможно, это был фиктивный брак ради той единственной, которую он так сильно любил. Я связался с Францией по радио. Полиция Ривьеры раскопала могилу в Бьюли, где похоронили миссис Скурас недалеко от частной лечебницы, в которой она якобы умерла. В гробу оказались одни поленья. Вы об этом знали, Тони.

Старик Скурас кивнул. Он будто грезил.

– Ушло полтора часа, чтобы узнать, кто подписал свидетельство о смерти, а остальная часть дня – чтобы отыскать самого врача. Полиция выдвинула ему обвинение в убийстве. Во Франции отсутствие тела считается достаточным для этого основанием. Врач тотчас отвел полицейских в свою частную лечебницу, где показал миссис Скурас, находившуюся в запертой палате. Эскулап, старшая медсестра и еще пара человек задержаны. Ради бога, скажите, почему вы не обратились к нам раньше?

– У них была Шарлотта, и еще они угрожали, что сразу убьют мою жену. Что… что бы вы сделали на моем месте?

– Черт его знает! – честно ответил дядя Артур. – Она в удовлетворительном состоянии, Тони. Калверт получил подтверждение по радио в пять утра. – Адмирал поднял большой палец вверх, показывая, что все хорошо. – По радиопередатчику, который Лаворски установил в замке.

У Скураса и лорда Кирксайда от удивления отвисла челюсть. Лаворски, у которого все еще шла кровь изо рта, и Доллманн выглядели так, словно их оглушили мешком с песком. Таких широко распахнутых глаз, как у Шарлотты, я никогда не видел. Она очень странно на меня смотрела.

– Это правда. Я находилась рядом с ним в тот момент. Он просил никому не говорить. – Сьюзан Кирксайд подошла ко мне, взяла меня за руку и улыбнулась. – Простите меня снова за все, что я наговорила прошлой ночью. Мне кажется, вы самый замечательный человек, которого я когда-либо встречала. После Ролли, конечно. – Она обернулась на звук шагов с лестницы и сразу же забыла о втором самом замечательном человеке в мире. – Ролли! – крикнула она. – Ролли!

Я видел, что Ролли собирается с духом.

Посчитав узников, я выяснил, что все на месте: сын Кирксайда, достопочтенный Роллинсон, сыновья полицейского, люди, пропавшие с небольших лодок. Позади всех стояла невысокая пожилая женщина с загорелым лицом, в темном длинном платье, с черной шалью на голове. Я прошел вперед и взял ее за руку:

– Миссис Макэхерн, я скоро отвезу вас домой. Ваш муж ждет вас.

– Благодарю вас, молодой человек, – спокойно ответила она. – Будет очень мило с вашей стороны.

Она по-хозяйски взяла меня за руку. Шарлотта Скурас взяла меня за вторую руку, не по-хозяйски, но так, чтобы все увидели. Я был не против.

– Вы всегда меня подозревали, так ведь? – спросила она.

– Да, – задумчиво произнес дядя Артур. – Он сказал, что знает, и все тут. Ты так мне это и не объяснил, Калверт.

– Это несложно, сэр… если вам известны все факты, – поспешно добавил я. – Сэр Энтони навел меня на подобные мысли. Началось все с его визита на «Файркрест». Целью было ослабить наши подозрения относительно разбитого радиоприемника, но, боюсь, наоборот, это насторожило меня. Логичнее было бы сразу отправиться на берег и обратиться в полицию или найти телефон, а не являться к нам. Затем, чтобы я разговорился об обрезанных телефонных проводах и подтвердил нашу изоляцию от материка, вы поинтересовались, добрался ли хулиган, крушащий радиоприемники, и до двух общественных телефонных будок. Человек вашего ума явно не скажет такую глупость, ведь в Торбее у многих есть дома телефон. Но вы посчитали, что будет подозрительным предположить обрыв проводов, а потому не упомянули этого. Затем сержант Макдональд дал вам прекрасную характеристику, сказав, что вы самый уважаемый в Торбее человек. Но ваша публичная репутация так сильно отличалась от вашего поведения на «Шангри-ла» вечером во вторник, что я на это не купился. Викторианская мелодрама конца девятнадцатого века, которую вы разыграли с Шарлоттой в кают-компании тем вечером, одурачила меня секунд на пять. Просто невообразимо, как человек, столь преданный своей жене, может быть столь жестоким к другой милой женщине…

– Искренне благодарю вас, сэр, – прошептала Шарлотта.

– Просто невообразимо, что он отправит ее за фотографией своей жены добровольно, если только ему не приказали это сделать. А вам было приказано… Лаворски или Доллманном. Просто невообразимо, что она согласится и пойдет за фотографией. Шарлотта Майнер, которую я знаю, скорее ударит вас свайкой по голове. Следовательно, если вы не тот, кем хотели показаться, значит и вы, Шарлотта, не были настоящей.

Мерзавцы решили, что придумали прекрасную причину вашего якобы побега от злого супруга на «Файркрест». Там вы могли бы стать их глазами и ушами и информировать относительно всех наших планов и перемещений, поскольку они не знали, как долго их тайный передатчик в машинном отделении останется необнаруженным. После того как они выяснили, что мы нашли Ханслетта, – к этому времени они уже избавились от передатчика – отправка вас на борт «Файркреста» стала неизбежной. Поэтому для пущей достоверности они подбили вам глаз – синяк практически сошел – и оставили ужасные рубцы на вашей спине. Затем они бросили вас в воду с небольшим полиэтиленовым мешком, в котором находились миниатюрный передатчик и оружие. Сделай это, сказали они, или миссис Скурас поплатится.

– Они именно так и сказали, – кивнула Шарлотта.

– У меня идеальное зрение. В отличие от сэра Артура, который сильно повредил глаза во время войны. Я тщательно рассмотрел рубцы на вашей спине. Они настоящие. Как и булавочные уколы в местах, где вводился шприц с анестезией, перед тем как нанести удары. Ну это хотя бы человечно.

– Я мог многое вынести, – с горечью сказал Скурас, – но только не мысль… мысль…

– Думаю, это вы настояли на анестезии, сэр. Уверен в этом. Так же как и в том, что вы настояли, чтобы людей с небольших лодок не убивали, иначе вы пошли бы в отказ. Шарлотта, я провел ногтем по одному из рубцов. Вы должны были подпрыгнуть до потолка от боли, особенно после того, как побывали в соленой воде. Но вы и бровью не повели. И тогда я все понял. У меня были веские причины поступать так, как поступал я. Вы сказали, что хотели предупредить нас о смертельной опасности, будто мы не знали о ней. Я сообщил вам, что мы покинем Торбей в течение часа. Вы тотчас отправились к себе в каюту и сказали об этом нашим друзьям. После чего Квинн, Жак и Крамер появились задолго до того времени, о котором вы нам говорили. Предполагалось, что указанное Шарлоттой время появления гостей должно нас успокоить и мы почувствуем себя относительно безопасно. Шарлотта, вы, вероятно, сильно любите миссис Скурас. Когда вас поставили перед четким выбором – она или мы, вы выбрали ее без колебаний. Появление наших друзей не было для меня неожиданностью. Я их ожидал. В итоге погибают Жак и Крамер. Я сказал вам, что мы отправляемся на Эйлен-Оран и Крейгмор, вы снова идете в свою каюту и сообщаете об этом, но наших друзей это совершенно не взволновало. Затем я говорю вам, что мы собираемся на Дуб-Сгейр. Вы снова отправляетесь к себе, но, не успев передать им информацию, отключаетесь на полу своей каюты, вероятно, из-за того, что я подмешал вам снотворное в кофе. Я ведь не мог позволить вам рассказать им, что собираюсь на Дуб-Сгейр. Тогда бы они организовали мне радушный прием.

– Вы… вы были в моей каюте? Вы сказали, я лежала на полу?

– Ну да, Дон Жуан мне и в подметки не годится. Я легко влетаю в спальни леди. Спросите Сьюзан Кирксайд. Итак, вы лежали на полу. Я отнес вас на койку. Я случайно взглянул на ваши руки – следы от веревки исчезли. Вероятно, вас скрутили эластичными лентами до того, как появились мы с Ханслеттом.

Шарлотта кивнула. Она была потрясена.

– Конечно, я обнаружил передатчик и оружие. В Крейгморе вы пришли ко мне для того, чтобы выведать информацию. Удивительно, вы даже пытались предупредить меня, к этому времени вас мучили угрызения совести. Я поделился с вами информацией. Сожалею, но не все было правдой, я сообщил вам то, что хотел, чтобы вы передали Лаворски и компании, – благодушно сказал я, – и вы, как и подобает хорошей девочке, все им передали. Вы пошли в побеленную спальню…

– Филип Калверт, – медленно выговорила она, – вы самый мерзкий, подлый, бесчестный, жуликоватый…

– На борту «Шангри-ла» все еще находятся люди Лаворски, – живо перебил ее старик Скурас, наконец пришедший в себя. – Они могут удрать…

– Они в кандалах, ну или что там используют люди капитана Роули. Им грозит пожизненный срок.

– Но как вы… как вы узнали, где стоит «Шангри-ла»? В темноте, в тумане, невозможно…

– Тендер «Шангри-ла» исправен? – спросил я.

– Что? Что с «Шангри-ла»? – Скурас взял себя в руки. – Нет, не исправен. Двигатели вышли из строя.

– Все из-за сахара «Демерара», – пояснил я. – На самом деле подойдет любой сахар, его нужно бросить в топливный бак. Что я и сделал вечером в среду, вернувшись тайком на ваше судно перед тем, как направить «Файркрест» к пирсу. Я поднялся на борт тендера с парой фунтов сахара. Боюсь, клапаны пришли в негодность. Я также захватил с собой передатчик с приводным сигналом – это прибор на транзисторах и батареях – и прикрепил к кормовой переборке якорного рундука. Туда не заглядывают даже один раз за год. И когда вы погрузили выведенный из строя тендер на борт «Шангри-ла», мы узнали, где находится ваше судно.

– Боюсь, я не понимаю вас, Калверт.

– Взгляните на господ Доллманна, Лаворски и Имри. Они все отлично понимают. Я знаю точную частоту передатчика, поскольку это мой передатчик. Один из шкиперов мистера Хатчинсона получил эту частоту и настроился на нее. Как у всех рыболовных судов, у него есть рамочная антенна для радиопеленгации, поэтому шкипер настроил ее на максимальный сигнал. При всем желании он не мог упустить тендер и не упустил его.

– Шкиперы мистера Хатчинсона? – осторожно спросил Скурас. – Вы сказали… рыболовные суда?

Кстати, я не сильно смущался, несмотря на то что с одной стороны от меня стояла миссис Макэхерн, с другой – Шарлотта и несмотря на все уставившиеся на меня глаза, среди которых было много враждебных.

– У мистера Хатчинсона два судна для охоты на акул. До того как появиться на Дуб-Сгейре прошлой ночью, я по радио с одного из его судов запросил помощь – и вот вы видите этих джентльменов здесь. Мне сообщили, что в такую погоду с практически нулевой видимостью невозможно отправить лодки и вертолеты. На что я им ответил, что мне к чертям сдались их шумные вертолеты, так как действовать нужно бесшумно. И что не стоит переживать насчет морского транспорта, потому что я знаю людей, для которых слова «нулевая видимость» – детский лепет. А именно для шкиперов мистера Хатчинсона. Эти ребята отправились на материк и привезли капитана Роули с его командой. Я считал, что они появятся поздно ночью, поэтому мы с сэром Артуром боялись сдвинуться с места до полуночи. Когда вы здесь оказались, капитан Роули?

– Около половины десятого.

– Так рано? Признаюсь, довольно сложно обходиться без радио. Затем они добрались до берега на небольших надувных лодках, вошли через боковой вход и стали дожидаться возвращения водолазного катера. И ждали довольно долго.

– Мы чуть не замерзли, сэр.

Лорд Кирксайд прочистил горло. Вероятно, он думал о моем ночном свидании с его дочерью.

– Скажите вот что, Калверт. Если вы использовали передатчик мистера Хатчинсона в Крейгморе, то зачем вы воспользовались им снова в замке той ночью?

– Не сделай я этого, вы были бы мертвы. Пятнадцать минут я очень подробно описывал остров Дуб-Сгейр снаружи, сам замок и лодочный ангар изнутри. Ведь капитану Роули и его людям предстояло действовать в полной темноте. Вы же присмотрите за нашими друзьями, капитан Роули? Судно рыболовного надзора направится к Дуб-Сгейру сразу после наступления рассвета.

Морские пехотинцы собрали задержанных в левой пещере, установили три мощных источника света, которые светили им в лица, и выставили охрану из четырех человек с автоматами. Несомненно, наши друзья останутся до прибытия судна рыболовного надзора утром.

Шарлотта медленно произнесла:

– Поэтому сэр Артур остался после полудня, когда вы с мистером Хатчинсоном отправились на «Нантсвилл»? Чтобы я не поговорила с охраной и не узнала правды?

– А почему же еще?

Она убрала руку и холодно посмотрела на меня:

– Значит, вы меня наказали. Вы позволили мне страдать тридцать часов, в то время как вам все было известно.

– Долг платежом красен. Вы меня обманули, я обманул вас в ответ.

– Очень вам благодарна, – съязвила она.

– Вам действительно следует его поблагодарить, – холодно произнес дядя Артур.

Ну это точно нужно внести в историю: дядя Артур раздраженно разговаривает с представительницей аристократии, пусть даже и по мужу.

– Если Калверт не будет говорить в свою защиту, скажу я. Пункт первый: если бы вы не отправляли свои радиопослания, Лаворски посчитал бы, что происходит что-то странное, и мог бы оставить последнюю тонну-две золотых слитков на «Нантсвилле» и сняться до нашего прибытия сюда. У людей вроде Лаворски отлично развито шестое чувство, когда дело касается опасности. Пункт второй: наши друзья не признались бы в преступлениях, не посчитай они, что с нами все кончено. Пункт третий: Калверту необходимо было смоделировать ситуацию, где все внимание было бы на «Файркресте», чтобы капитан Роули со своими людьми мог оказаться на месте и избавить нас от ненужного кровопролития, вероятно, вашей крови, моя дорогая Шарлотта. Пункт четвертый и очень важный: если бы вы не были с ними на связи постоянно до того самого момента, как мы снесли эти ворота, – мы даже оставили дверь кают-компании открытой, чтобы вы могли нас четко расслышать и были в курсе наших планов, – ожесточенного сражения с пальбой было бы не избежать. Одному Богу известно, сколько людей могло погибнуть. Но они знали, что у них все под контролем, они знали, что устроили ловушку, они знали, что вы на борту с оружием, чтобы захлопнуть эту ловушку. Пункт пятый и самый важный: капитан Роули сидел в засаде в ста ярдах отсюда в боковом туннеле, а боевой состав расположился в кладовой комнате в замке. Как вы думаете, как они узнали, что нужно выдвигаться и делать это одновременно? Благодаря тому что у всех бойцов есть портативные радиопередатчики и они слышали каждое ваше слово. Не забывайте, что ваш передатчик украли с «Файркреста». Это был передатчик Калверта, моя дорогая. Он знал частоту передачи на материк. Это было после того, как он… хм… дал вам снотворное и проверил ваш передатчик. После чего он воспользовался передатчиком в замке.

– Я думаю, вы самый неискренний, отвратительный и ненадежный мужчина, которого я когда-либо встречала, – заявила мне Шарлотта.

Ее глаза блестели, то ли от слез, то ли еще от чего, я не знаю. Мне стало ужасно неудобно и стыдно. Она положила свою руку на мою и тихо сказала:

– Вы дурак, какой же вы дурак! Я же могла в вас выстрелить. Я… я могла вас убить, Филип!

Я погладил ее по руке:

– Мне кажется, вы сами в это не верите.

Думаю, лучше не говорить ей правду: если бы оружие выстрелило, то я больше никогда в жизни не доверюсь трехгранному напильнику.

Серый туман медленно рассеивался, рассвет занимался в тихом темном море. «Файркрест» под управлением Тима Хатчинсона шел к Эйлен-Орану.

Нас было всего четверо: Хатчинсон, я, миссис Макэхерн и Шарлотта. Я посоветовал Шарлотте переночевать в замке Дуб-Сгейр, но она, проигнорировав меня, помогла миссис Макэхерн взобраться на «Файркрест» и не шевельнулась до тех пор, пока мы не оказались на берегу. Очень своевольная, и я вижу, что это доставит мне много хлопот в будущем.

Дяди Артура не было с нами, даже табун диких жеребцов не затащил бы адмирала на борт «Файркреста» той ночью. Адмиралу чудилось, будто он попал в рай: он сидел перед дровяным камином в гостиной замка Дуб-Сгейр, пил превосходный виски старика Кирксайда и рассказывал о своих подвигах зачарованной аристократии, которая слушала его затаив дыхание. Если повезет, он упомянет мое имя пару раз в ходе повествования. Хотя, может, и не удостоит меня этого.

В отличие от дяди Артура, миссис Макэхерн не чудилось, будто она в раю. Она уже была там – спокойная пожилая дама со сморщенным загорелым лицом, которая не переставая улыбалась по пути домой на Эйлен-Оран. Я сильно надеялся, что старина Макэхерн не забыл надеть чистую рубашку.

Санторин

Посвящается Тому и Рене

Глава 1

Передатчик на мостике фрегата «Ариадна» включился с легким треском, дважды прозвенел звонок, а затем раздался голос О’Рурка, спокойный, мелодичный, с явственным ирландским акцентом. О’Рурка обычно называли метеорологом, хотя это не соответствовало действительности.

– Только что обнаружил странно выглядящий объект. Сорок миль отсюда, пеленг двести двадцать два.

Тэлбот нажал кнопку ответа:

– Шеф, небеса над нами, кишмя кишат странно выглядящими объектами. Над этой частью Эгейского моря проходят маршруты как минимум шести авиакомпаний. Самолеты НАТО тут повсюду, и вам это известно лучше, чем любому из нас. Да и эти назойливые бомбардировщики и истребители надоедливого Шестого флота летают, куда ветер несет. Как по мне, они зря теряют половину времени.

– А! Но это очень странно выглядящий объект. – О’Рурк оставался невозмутимым, как всегда. Его не задел нелестный отзыв о Шестом флоте, из которого он был временно взят взаймы. – Ни одна трансэгейская авиакомпания не использует данный конкретный маршрут. На моем экране в этом секторе нет ни одного самолета НАТО. А американцы дали бы нам о себе знать. Они очень вежливые, капитан. Я имею в виду Шестой флот.

– Верно, верно. – Тэлбот знал, что Шестой флот предупредил бы его о присутствии любого из своих самолетов в его окрестностях, не из вежливости, а потому, что этого требовали правила, о чем О’Рурк знал не хуже его самого. О’Рурк был отважным защитником своего родного флота. – Это все, что у вас есть на этого парня?

– Нет. Еще два момента. Во-первых, он идет курсом с юго-запада на северо-восток. У меня нет информации о каком-либо самолете, который следовал бы этим курсом. Во-вторых, я совершенно уверен, что это большой самолет. Мы увидим его минуты через четыре – его курс пересечется с нашим.

– А что, размер так важен, шеф? Вокруг полно больших самолетов.

– Не на высоте в сорок три тысячи футов, сэр, как идет этот. На такой высоте летает только «Конкорд», а мы знаем, что их здесь нет. Я бы предположил, что это работа военных.

– Неизвестного происхождения. Нарушитель? Может быть. Присмотрите за ним.

Тэлбот огляделся и поймал взгляд своего старшего помощника, лейтенанта-коммандера ван Гельдера^[17]. Ван Гельдер был невысоким, широкоплечим, сильно загорелым и светловолосым и, похоже, считал жизнь источником постоянного развлечения. Вот и сейчас он улыбался, приближаясь к капитану:

– Считайте, что дело сделано, сэр. Подзорная труба и фото для вашего семейного альбома?

– Да, именно. Благодарю вас.

На «Ариадне» имелось огромное и, на взгляд непосвященных, совершенно ошеломляющее количество приборов видения и слуха, возможно большее, чем на любом из ныне существующих военных кораблей. Среди этих приборов был и тот, который ван Гельдер назвал подзорной трубой. Это был изобретенный и изготовленный французами гибрид телескопа и камеры вроде тех, что используются спутниками-шпионами и способны при идеальных атмосферных условиях обнаружить и сфотографировать белую пластину с высоты двести пятьдесят миль. Фокусное расстояние телескопа можно было регулировать почти бесконечно; в данном случае ван Гельдер мог бы использовать разрешение один к ста, получив оптический эффект, при котором нарушитель – если это был нарушитель – оказался бы видимым словно на высоте четырехсот футов. В безоблачном июльском небе Киклад это не представляло никакой проблемы.

Едва лишь ван Гельдер покинул мостик, ожил очередной динамик. Повторяющийся двойной зуммер указывал на радиорубку. Рулевой, старший матрос Харрисон, наклонился и щелкнул соответствующим рычажком.

– У меня тут сигнал СОС. Я думаю – повторяю, я думаю, – что судно находится к югу от Тиры. И пока это все. Куча помех, явно неопытный радист. Просто твердит раз за разом: «Мэйдей, мэйдей, мэйдей», – раздраженно произнес Майерс, дежурный радист. Судя по тону, он считал, что каждый радист должен быть таким же опытным и эффективным, как он сам. – Хотя подождите минутку.

Последовала пауза, потом Майерс снова заговорил:

– Он сообщает, что они тонут. Повторил четыре раза.

– Это все? – спросил Тэлбот.

– Все, сэр. Он исчез из эфира.

– Что ж, продолжай слушать на аварийной частоте. Харрисон, ноль-девять-ноль или около того. Дотуда не больше десяти-двенадцати миль.

Он потянулся к рычагу управления двигателем и перевел его на полную мощность. «Ариадна», согласно современным веяниям, имела двойное управление – из машинного отделения и с мостика. В машинном отделении обычно нес вахту только один рядовой, старший кочегар, да и то исключительно как дань традиции, поскольку реальной необходимости в этом не было. Этот одинокий вахтенный, возможно, бродил по отделению с масленкой в руках, но более вероятно, что он был погружен в один из тех бульварных журналов, из которых состояла так называемая библиотека машинного отделения. Старший механик «Ариадны», лейтенант Маккаферти, редко осмеливался приближаться к своим владениям. Будучи инженером первого класса, Маккаферти утверждал, что у него аллергия на дизельные пары, и с пренебрежением относился ко всем попыткам сказать ему, что благодаря эффективным вытяжным вентиляторам в машинном отделении практически невозможно уловить запах дизельного топлива. В это время дня он обычно сидел в шезлонге на корме, погрузившись в свой любимый вид отдыха – чтение детективных романов, пропитанных романтикой самого сомнительного толка.

Отдаленный шум двигателей сделался ниже – «Ариадна» способна была развивать весьма приличную скорость в тридцать пять узлов, – и мостик ощутимо завибрировал. Тэлбот потянулся к телефону и набрал ван Гельдера.

– Мы поймали сигнал бедствия с тонущего судна. До него десять-двенадцать миль. Когда обнаружите этот самолет, дайте мне знать, и я выключу двигатели.

Подзорная труба, хоть и отлично приспособленная к наихудшим вариантам килевой и бортовой качки, совершенно не справлялась даже с малейшей вибрацией, из-за которой практически всегда фотографии получались нечеткими.

Тэлбот перешел на левое крыло мостика, присоединившись к стоящему там лейтенанту – высокому, худощавому молодому мужчине со светлыми волосами, в очках с толстыми стеклами и с неизменно мрачным выражением лица.

– Ну что, Джимми, как вам это нравится? Возможный нарушитель и тонущее судно в одно и то же время. Это должно облегчить скуку долгого жаркого летнего дня, вам не кажется?

Лейтенант посмотрел на него без малейшего энтузиазма. Лорд Джеймс Денхольм – Тэлбот для краткости называл его Джимми – вообще редко проявлял энтузиазм по поводу чего бы то ни было.

– Мне это совершенно не нравится, капитан. – Денхольм вяло взмахнул рукой. – Это нарушает ровное течение моей жизни.

Тэлбот улыбнулся. Денхольма окружала почти осязаемая аура аристократического изнеможения, которая так беспокоила и раздражала Тэлбота в начале их знакомства – примерно полчаса, не дольше. Денхольм был совершенно не приспособлен для того, чтобы быть флотским офицером, а скверное зрение должно было лишить его права вообще служить в каком-либо флоте. Но он находился на борту «Ариадны» не из-за его многочисленных связей в верхних слоях общества (Денхольм был наследником графства, и в его жилах текла самая что ни на есть голубая кровь), а потому, что он, несомненно, был нужным человеком в нужном месте. Обладатель трех ученых степеней по электротехнике и электронике – от Оксфорда, Калифорнийского университета и Массачусетского технологического института, причем все три он окончил summa cum laude^[18], – Денхольм был настоящим гением электроники. Сам себя он не стал бы так называть, потому что счел бы это смехотворным. Несмотря на свое происхождение и научную квалификацию, Денхольм был скромным и застенчивым до невозможности. Его сдержанность распространялась даже на способность протестовать, поэтому, несмотря на слабые возражения – он совершенно не желал идти на флот, – его все-таки туда затащили.

Он обратился к Тэлботу:

– Что вы намерены делать с этим нарушителем, капитан, если это действительно нарушитель?

– Ничего.

– Но если он нарушитель, значит он шпионит, верно?

– Конечно.

– Ну тогда…

– Чего вы от меня ждете, Джимми? Чтобы я сбил его? Или вам не терпится испытать экспериментальную лазерную пушку, которая у вас с собой?

– Боже упаси! – искренне испугался Денхольм. – Я никогда в жизни не стрелял в гневе из пушки. Поправка. Я вообще никогда не стрелял из оружия.

– Если бы я захотел сбить его, крошечная ракета с тепловым наведением справилась бы с этой задачей очень эффективно. Но мы так не поступаем. Мы цивилизованные люди. Кроме того, мы не провоцируем международные инциденты. Таков неписаный закон.

– Мне этот закон представляется весьма странным.

– Отнюдь. Когда Соединенные Штаты или НАТО затевают военные игры, Советы очень внимательно следят за нами, хоть на море, хоть на земле или в воздухе. Мы не жалуемся. Не можем жаловаться. Когда они играют в свои игры, мы делаем то же самое. Должен признать, что порой случаются неловкие моменты. Не так давно, когда ВМС США проводили учения в Японском море, американский эсминец врезался в российскую подводную лодку, которая слишком внимательно следила за происходящим, и довольно серьезно повредил ее.

– И это не стало причиной того, что вы назвали международным инцидентом?

– Конечно нет. Никто не был виноват. Капитаны принесли друг другу взаимные извинения, и другой русский военный корабль отбуксировал русскую подлодку в безопасный порт. Кажется, во Владивосток. – Тэлбот повернул голову. – Извините. Вызов из радиорубки.

– Это опять Майерс, – донеслось из динамика. – «Делос». Так называется тонущее судно. Очень короткое сообщение: взрыв, горим, быстро тонем.

– Продолжайте слушать, – сказал Тэлбот. Он посмотрел на рулевого, который уже держал в руках бинокль. – Вы их видите, Харрисон?

– Так точно, сэр. – Харрисон передал бинокль капитану и повернул штурвал влево. – Огонь по левому борту.

Тэлбот тут же увидел тонкий черный столб дыма, вертикально, не колеблясь поднимающийся в синее безветренное небо. Едва лишь капитан опустил бинокль, дважды прозвенел звонок. Это был О’Рурк, метеоролог, или, если говорить более официально, старший оператор радара дальнего действия.

– Боюсь, я его потерял, этого нарушителя. Я проверял небо по обе стороны от него, чтобы посмотреть, есть ли у него друзья, а когда вернулся к наблюдению, его уже не было.

– Есть какие-нибудь идеи, шеф?

– Ну… – В голосе О’Рурка звучало сомнение. – Он мог взорваться, но я в этом сомневаюсь.

– Я тоже. Мы навели подзорную трубу на его курс, и она наверняка зафиксировала бы взрыв.

– Тогда, должно быть, он круто спикировал. Очень круто. Бог весть почему. Я найду его. – Он отключился.

Почти сразу же телефон зазвонил снова. Это был ван Гельдер.

– Двести двадцать два, сэр. Дым. Самолет. Возможно, это нарушитель.

– Почти уверен в этом. Метеоролог только что потерял его с экрана радара дальнего действия. Наверное, это пустая трата времени, но все равно постарайтесь сделать фотографию.

Тэлбот перешел к правому борту и поднес к глазам бинокль. Он тут же заметил густой темный столб дыма с красным свечением в центре. Столб все еще находился довольно высоко, на высоте четырех или пяти тысяч футов. Тэлбот не стал задерживаться, чтобы проверить, насколько круто снижается самолет и действительно ли он горит. Он быстро вернулся на мостик и снял трубку телефона.

– Младшего лейтенанта Кусто. Быстро. – Короткая пауза. – Анри? Это капитан. Чрезвычайная ситуация. Подготовьте катер и спасательную шлюпку к спуску на воду. Экипажам подготовиться к спуску. Потом доложите на мостик. – Он позвонил в машинное отделение и скомандовал «медленно вперед», потом повернулся к Харрисону. – Лево руля. Держите курс на север.

Денхольм, тоже перешедший на правую сторону, вернулся обратно, опуская бинокль.

– Ну, даже я вижу этот самолет. Точнее, не самолет, а мощный шлейф дыма. Это тот нарушитель, сэр, если он действительно нарушитель?

– Должно быть, да.

– Мне не очень нравится направление его движения, – нерешительно произнес Денхольм.

– Мне самому оно не нравится, лейтенант, особенно если это военный самолет, да еще и с бомбами на борту. Если вы посмотрите, то увидите, что мы уходим с его пути.

– А! Маневр уклонения. – Денхольм поколебался, потом с сомнением сказал: – Остается надеяться, что он не сменит курс.

– Мертвецы курса не меняют.

– Именно, – сказал вернувшийся на мостик ван Гельдер. – А люди за штурвалом этого самолета определенно мертвы. Мне не было смысла оставаться там, сэр: Гибсон лучше меня управляется с камерой подзорной трубы, и он сейчас занимается этим вплотную. У нас будет множество фотографий, чтобы показать вам, но вряд ли с их помощью что-то удастся понять.

– Все настолько плохо? Вам не удалось ничего установить?

– Боюсь, очень мало. Я видел внешний двигатель на левом крыле. Так что это четырехмоторный реактивный самолет. Гражданский или военный – понятия не имею.

– Одну минуту.

Тэлбот перешел к левому борту, посмотрел назад и увидел, что пылающий самолет – теперь уже явственно видны были языки пламени – находится прямо за кормой, на расстоянии вдвое ниже и вдвое ближе, чем когда он увидел его в первый раз. Капитан вернулся на мостик, велел Харрисону держать курс прямо на север и снова повернулся к ван Гельдеру:

– Это все, что вам удалось установить?

– Примерно. Разве что добавить, что горит носовой отсек, а это исключает взрыв двигателя. Его не могла поразить ракета, так как нам известно, что сейчас поблизости нет самолетов-ракетоносцев. А даже если бы они и были, ракета с тепловым наведением – единственный тип, который мог бы поразить его на такой высоте, – попала бы в двигатель, а не в носовой обтекатель. Это мог быть только взрыв внутри корабля.

Тэлбот кивнул, снял телефонную трубку, попросил связь с корабельным лазаретом, и его тут же соединили.

– Доктор? Пошлите санитара с аптечкой первой помощи к спасательной шлюпке. – Он ненадолго умолк. – Извините, нет времени объяснять. Поднимайтесь на мостик. – Он посмотрел назад через дверной проем справа, повернулся и перехватил штурвал у рулевого. – Посмотрите на это, Харрисон. Внимательно посмотрите.

Харрисон прошел на правый борт, посмотрел внимательно – это заняло у него лишь несколько секунд, – вернулся и снова встал к штурвалу.

– Ужасно. – Он покачал головой. – Им ведь конец, сэр?

– Я тоже так думаю.

– Они перелетят нас минимум на четверть мили. Возможно, на половину. – Харрисон снова бросил взгляд назад. – При таком угле снижения они должны приземлиться – а скорее, врезаться в море – в миле или полутора милях впереди. Если только по какой-то случайности не продолжат путь и не врежутся в остров. Им конец, сэр.

– Наверняка. – Тэлбот посмотрел вперед через переднее стекло рубки. Остров Тира находился примерно в четырех милях от «Ариадны». Мыс Акротири лежал прямо на севере, а гора Пророка Илии, самая высокая точка острова – ее высота составляла две тысячи футов, – на северо-востоке. Между ними, но почти на пять миль дальше в воздухе лениво висел тонкий столб дыма. В той стороне находилась Тира, единственное поселение на этом острове. – Но пострадает только самолет. Юго-западная часть острова – сплошная пустошь. Не думаю, чтобы там кто-нибудь жил.

– Что мы будем делать, сэр? Встанем над местом падения самолета?

– Что-то вроде того. Вы справитесь с этим самостоятельно. Возможно, придется пройти еще полмили тем курсом, которым он шел. Надо подождать и посмотреть. Дело в том, Харрисон, что я знаю немногим больше вашего. Самолет может развалиться от удара об воду или, если он это выдержит, может сколько-то продвинуться вперед под водой. Но я бы сказал, что далеко он не уйдет – при оторванном-то носе. Старший помощник, – обратился капитан к ван Гельдеру, – какие у нас тут глубины?

– Я знаю, что в полумиле от берега глубина составляет пять саженей^[19]. За ней идет довольно крутой спуск. Мне нужно проверить это в штурманской рубке. Думаю, сейчас под нами от двухсот до трехсот саженей. Может, проверим гидролокатором, сэр?

– Да, пожалуйста.

Ван Гельдер ушел, разминувшись по пути с младшим лейтенантом Кусто. Кусто, которому едва исполнилось двадцать, был неунывающим юношей, всегда нетерпеливым и целеустремленным, и весьма компетентным моряком. Тэлбот поманил его к правому борту:

– Вы это видели, Анри?

– Да, сэр. – Обычная жизнерадостность Кусто испарилась. Он не мог оторвать взгляда от пылающего и дымящегося самолета, находившегося теперь прямо на траверзе и на высоте около тысячи футов. – Какой ужас!

– Да, ничего хорошего. – К ним подошел хирург, лейтенант-коммандер Эндрю Грирсон. Он был одет в белые шорты и пеструю свободную гавайскую рубашку, которую, несомненно, считал самой подходящей одеждой для лета на Эгейском море. – Так вот почему вам понадобился Мосс и его аптечка.

Мосс был старшим санитаром корабельного лазарета.

– Полагаю, мне стоит отправиться туда самому. – Грирсон был шотландцем из Западного Хайленда, что сразу же становилось ясно по его акценту, который он никогда не пытался скрывать по той веской причине, что не видел для этого ни малейшего основания. – Если там окажутся выжившие, в чем я сильно сомневаюсь, я кое-что знаю о проблемах декомпрессии, а Мосс – нет.

Тэлбот почувствовал, что вибрация у него под ногами усилилась. Харрисон прибавил скорость и повернул немного на восток. Тэлбот даже не задумался об этом – он полностью доверял своему рулевому.

– Извините, доктор, но у меня есть для вас более важное дело. – Капитан указал на восток. – Посмотрите под дымный след, оставленный самолетом.

– Вижу. Я должен был увидеть это раньше. Спорю на пятерку, кто-то тонет.

– Да, верно. Нечто под названием «Делос», частная яхта, насколько я понимаю, и, как вы и сказали, она тонет. Взрыв и пожар. И тоже сильно горит, как мне кажется. Ожоги, травмы.

– Мы живем в трудные времена, – заметил Грирсон.

На самом деле Грирсон жил на редкость беззаботно и безмятежно, но Тэлбот решил, что сейчас не время указывать ему на это.

– Самолет молчит, – заговорил Кусто. – Моторы выключены.

– Думаете, там могут быть выжившие? Боюсь, что нет. Взрыв мог уничтожить пульт управления, и в этом случае, я полагаю, моторы отключились автоматически.

– Развалится или уйдет под воду? – сказал Грирсон. – Бессмысленный вопрос. Мы скоро все узнаем.

К ним присоединился ван Гельдер:

– Я намерил восемьдесят саженей, сэр. Гидролокатор говорит – семьдесят. Возможно, так и есть. Но это и не важно, в любом случае здесь мелководье.

Тэлбот молча кивнул в ответ. Все остальные тоже молчали, никому не хотелось говорить. Самолет – или источник густого столба дыма – отделяло сейчас от воды менее ста футов. Внезапно источник дыма и пламени нырнул, а потом резко погас. Но даже тогда им не удалось увидеть самолет: его тут же окутала завеса воды и брызг высотой пятьдесят футов. Не было ни звука удара, ни шума разваливающегося самолета. Когда вода и брызги рассеялись, осталось лишь пустое море и до странности маленькие волны – скорее даже рябь на воде, расходящаяся от места падения.

Тэлбот коснулся руки Кусто:

– Ваш выход, Анри. Как там рация на катере?

– Вчера проверена, сэр. Все в порядке.

– Если найдете что-нибудь или кого-нибудь, дайте нам знать. У меня такое ощущение, что рация вам не понадобится. Когда мы остановимся, спускайтесь, а затем продолжайте кружить вокруг. Мы должны вернуться где-то через полчаса.

Кусто ушел, и Тэлбот повернулся к ван Гельдеру:

– Когда мы остановимся, скажите гидроакустику, что мне нужна точная глубина.

Через пять минут катер был спущен на воду. Когда он отошел от борта «Ариадны», Тэлбот включил двигатель на полную мощность и направился на восток.

Ван Гельдер повесил трубку.

– Гидролокатор говорит – тридцать саженей. Плюс-минус сажень.

– Спасибо. Доктор?

– Сто восемьдесят футов, – сказал Грирсон. – Тут мне даже не нужно глубокомысленно потирать подбородок. Ответ – нет. Даже если бы кому-то удалось выбраться из фюзеляжа – что, по-моему, изначально было невозможно, – они бы умерли вскоре после всплытия. Кессонная болезнь. Лопнувшие легкие. Люди не знали, что им надо было выдыхать воздух на всем пути наверх. Тренированный, подготовленный подводник, снабженный дыхательным аппаратом, мог бы это сделать. Но на борту самолета явно не было тренированных подводников. Как бы то ни было, это чисто академический вопрос. Я согласен с вами, капитан. Все, кто находился на борту, мертвы.

Тэлбот кивнул и снова взялся за телефон:

– Майерс? Свяжитесь с генералом Карсоном. Неопознанный четырехмоторный самолет упал в море в двух милях южнее мыса Акротири на острове Тира в четырнадцать часов пятнадцать минут. Определить, военный это самолет или гражданский, не представляется возможным. Впервые он был обнаружен на высоте сорока трех тысяч футов. Очевидная причина катастрофы – взрыв на борту самолета. Более подробной информации на данный момент нет. Ни о каких самолетах НАТО в этом районе не сообщалось. Располагаете ли вы какой-либо информацией? Сильвестр. Передайте под кодом Б.

– Вас понял, сэр. Куда отправить сообщение?

– В Рим. Где бы он ни был, он получит его через две минуты.

– Ну конечно, – сказал Грирсон. – Если кто-то и должен знать о происшествии, так это он.

Карсон был командующий войсками НАТО в Южной Европе. Грирсон поднес бинокль к глазам и посмотрел на вертикальный столб дыма. До него теперь было не больше четырех миль к востоку.

– Это яхта, как вы и сказали, и она горит, как костер. Если там еще есть кто-нибудь на борту, им приходится жарко. Хотите подойти к ним вплотную, капитан?

– Вплотную? – Тэлбот посмотрел на Денхольма. – Как по-вашему, сколько стоит электроника у нас на борту?

– Двадцать миллионов. Возможно, двадцать пять. В общем, много.

– Вот и ответ на ваш вопрос, доктор. Эта яхта уже один раз взорвалась. Может и еще раз взорваться. Я не стану приближаться. А вы – станете. На катере. Он – разменная монета. «Ариадна» – нет.

– Что ж, спасибо вам большое. И какая отважная душа…

– Я уверен, что старший помощник будет рад переправить вас.

– А! Старший помощник, пусть ваши люди наденут комбинезоны, перчатки и защитные маски. Травмы от горящего дизельного топлива бывают очень неприятными. Вы тоже оденьтесь соответственно. А я пойду подготовлюсь к самопожертвованию.

– И не забудьте спасательный пояс.

Грирсон не потрудился ответить.

Расстояние до горящей яхты сократилось вдвое, когда Тэлбот снова связался с радиорубкой.

– Сообщение отправлено?

– Отправлено и подтверждено.

– Есть что-нибудь новое с «Делоса»?

– Пока ничего.

– Делос, – сказал Денхольм. – До этого острова примерно восемьдесят миль к северу. Увы, Киклады никогда уже не будут для меня прежними. – Он вздохнул.

Хотя Денхольм был специалистом по электронике, он считал себя прежде всего приверженцем античного классицизма и совершенно свободно читал и писал как по-гречески, так и на латыни. Он был глубоко погружен в античную культуру, о чем свидетельствовала большая библиотека в его каюте. Он также очень любил цитировать, вот и сейчас не удержался:

– «О, светлый край златой весны,

Где Феб родился, где цвели

Искусства мира и войны,

Где песни Сафо небо жгли!»^[20]

– Я понял вашу точку зрения, лейтенант, – сказал Тэлбот. – Мы поплачем завтра. А пока что давайте обратимся к проблеме этих несчастных душ на полубаке. Я насчитал там пятерых.

– Я тоже. – Денхольм опустил бинокль. – К чему это безумное махание руками? Господи, неужели они думают, что мы могли их не заметить?

– Они нас прекрасно видят. Это чувство облегчения, лейтенант. Ожидание спасения. Но здесь есть кое-что еще. В их махании руками видится определенная настойчивость. Примитивная попытка передать сигнал. Они говорят «заберите нас отсюда, и поскорее».

– Может быть, они опасаются повторного взрыва?

– Может, и так. Харрисон, я хочу, чтобы мы подошли к их правому борту. На разумное, как вы понимаете, расстояние.

– Сотня ярдов сойдет, сэр?

– Вполне.

«Делос» был – точнее, был когда-то – роскошной яхтой. Обтекаемый восьмидесятифутовый корпус прежде был ослепительно-белым. Теперь же из-за дыма и дизельного топлива он сделался в основном черным. Довольно сложная надстройка состояла из мостика, салона, столовой и чего-то похожего на камбуз. Все еще густой дым и пламя, поднимавшиеся на шесть футов над ютом, указывали на источник огня – это почти наверняка было машинное отделение. Сразу за горящим участком к шлюпбалкам была прикреплена небольшая моторная лодка: нетрудно было догадаться, что взрыв или пожар вывели ее из строя.

– Довольно странная картина. Вам не кажется, лейтенант? – сказал Тэлбот.

– Странная? – осторожно переспросил Денхольм.

– Да. Вы видите, что пламя угасает. Можно предположить, что это уменьшает опасность дальнейшего взрыва. – Тэлбот перешел на левый борт. – И вы, наверное, заметили, что они погрузились почти по палубу.

– Я вижу, что они тонут.

– Несомненно. Если бы вы оказались на борту судна, которое собирается либо поднять вас на воздух, либо утащить с собой на дно, какова была бы ваша естественная реакция?

– Оказаться от него подальше, сэр. Но я вижу, что их моторная лодка повреждена.

– Согласен. Однако на судне такого размера должно иметься другое спасательное оборудование. Если не поплавок Карли, то уж точно надувная резиновая лодка. Любой разумный владелец должен иметь с собой достаточное количество спасательных поясов и жилетов для пассажиров и экипажа. Я даже вижу два спасательных пояса перед мостиком. Но они не сделали очевидную вещь и не покинули корабль. Интересно почему.

– Понятия не имею, сэр. Но это чертовски странно.

– Когда мы спасем этих терпящих бедствие моряков и примем их на борт, вам, Джимми, предстоит разучиться говорить по-гречески.

– Но понимать греческий я не перестану?

– Именно.

– Коммандер Тэлбот, у вас коварный и подозрительный ум.

– Такова моя работа, Джимми. Такова моя работа.

Харрисон остановил «Ариадну» по правому борту от «Делоса», на оговоренных ста ярдах. Ван Гельдер тут же отбыл на спасательной шлюпке и очень быстро объявился на полубаке «Делоса». В дело пошли багры, чтобы удержать яхту рядом. Поскольку шлюпка и нос тонущей яхты находились теперь почти на одном уровне, потребовалось лишь несколько секунд, чтобы переправить на шлюпку шестерых выживших – к пятерым, которых видел Тэлбот, добавился еще один человек. Спасенные имели прискорбно-жалкий и потрепанный вид: они были покрыты таким слоем дизельного топлива и дыма, что невозможно было различить их возраст, пол или национальность.

– Кто-нибудь из вас говорит по-английски? – спросил ван Гельдер.

– Мы все говорим. – Ответивший был невысоким и коренастым, и это все, что сейчас можно было сказать о нем. – Некоторые – совсем немного. Но достаточно. – Он говорил с сильным акцентом, но вполне разборчиво.

Ван Гельдер посмотрел на Грирсона.

– Кто-нибудь из вас получил раны или ожоги? – спросил Грирсон.

Все покачали головой.

– Здесь нет работы для меня, старший помощник. Горячий душ, моющие средства, мыло. И конечно, смена одежды.

– Кто у вас главный? – спросил ван Гельдер.

– Я, – ответил все тот же мужчина.

– На борту кто-нибудь остался?

– Боюсь, трое. Они не пойдут с нами.

– Вы хотите сказать, что они мертвы?

Мужчина кивнул.

– Я проверю.

– Нет, нет! – Пропитанная маслом рука вцепилась в руку ван Гельдера. – Это слишком опасно, очень-очень опасно! Я запрещаю вам!

– Вы ничего не можете мне запретить. – Когда ван Гельдер не улыбался, что случалось нечасто, его лицо могло принимать весьма обескураживающее выражение.

Мужчина отдернул руку.

– Где эти люди?

– В проходе между машинным отделением и кормовой каютой. Мы вытащили их после взрыва, но до начала пожара.

Ван Гельдер повернулся к старшему матросу:

– Райли, идемте со мной. Если почувствуете, что яхта тонет, дайте мне знать.

Он взял фонарик и уже готов был перейти на борт «Делоса», как его остановила протянутая рука с защитными очками. Ван Гельдер улыбнулся:

– Спасибо, доктор. Я о них не подумал.

Поднявшись на борт, ван Гельдер прошел на корму и спустился по кормовому трапу. Внизу был дым, но не слишком плотный, и с помощью фонарика он без труда нашел трех недостающих людей – бесформенную груду в углу. Справа от него находилась дверь в машинное отделение, слегка прогнувшаяся от силы взрыва. Не без труда он открыл дверь и сразу закашлялся от зловонного дыма, попавшего ему в горло и глаза. Он надел очки, но по-прежнему ничего не видел, кроме красных углей угасающего огня, исходящего из неизвестного источника. Ван Гельдер закрыл за собой дверь, вполне уверенный, что в машинном отделении ему все равно не на что смотреть, и наклонился, чтобы обследовать троих мертвецов. Это было далеко не самое приятное зрелище, но он заставил себя осмотреть их как можно тщательнее. Довольно много времени (тридцать секунд, при данных обстоятельствах долгий срок) он провел, склонившись над третьим мужчиной, а когда выпрямился, то выглядел одновременно озадаченным и задумчивым.

Дверь в кормовую каюту открылась без труда. Здесь был дым, но так немного, что очки не требовались. Каюта была роскошно отделана и безупречно опрятна, но ван Гельдер быстро это изменил. Он сдернул простыню с одной из кроватей, расстелил ее на полу, открыл шкафы и ящики, набрал охапку одежды, – выбирать не было времени, а если бы оно и было, это ничем бы ему не помогло, потому что здесь была только женская одежда, – бросил все на простыню, связал четыре угла, поднялся на трап и отдал тюк Райли.

– Передайте это на шлюпку. Я собираюсь наскоро осмотреть носовые каюты. Думаю, трап расположен в носовой части салона под мостиком.

– По-моему, вам нужно поторопиться, сэр.

Ван Гельдер не ответил. Ему не надо было объяснять, почему он должен поторапливаться: морская вода понемногу начала заливать верхнюю палубу. Он прошел в салон, сразу же нашел трап и спустился в центральный проход.

Он включил фонарик – электричества на корабле, конечно, не осталось. В коридоре были двери с обеих сторон и одна в конце. Первая дверь слева вела на продовольственный склад, соответствующая дверь по правому борту была заперта. Ван Гельдер ею не заинтересовался: такая яхта, как «Делос», не могла обойтись без просторной кладовой для вина. За остальными дверями находились четыре каюты и две ванные комнаты. Все были пусты. Как и раньше, ван Гельдер расстелил простыню – на этот раз в коридоре, – бросил на нее еще несколько охапок одежды, связал углы и поспешил на палубу.

Шлюпка отошла на каких-нибудь тридцать ярдов, когда «Делос», даже не накренившись, мягко скользнул под воду. В этом не было ничего драматического – просто поток пузырьков воздуха, который постепенно уменьшался и полностью прекратился примерно через двадцать секунд.

Тэлбот находился на палубе, когда шлюпка доставила на «Ариадну» шестерых уцелевших. Он озабоченно оглядел представшие пред ним скорбные грязные фигуры.

– Бог мой, в каком вы состоянии! Это все, старший помощник?

– Все, кто выжил, сэр. Трое мертвы. Вытащить их тела мне не хватило времени. – Он указал на человека, стоящего ближе к нему. – Это владелец яхты.

– Андропулос, – представился мужчина. – Спирос Андропулос. Вы здесь старший?

– Коммандер Тэлбот. Мои соболезнования, мистер Андропулос.

– И мои благодарности, коммандер. Мы глубоко признательны…

– При всем уважении, сэр, это может подождать. Сначала о главном. Первым делом вам стоит привести себя в порядок. Ах да. И переодеться. Это проблема. Одежда. Ну, мы что-нибудь найдем.

– Одежда есть, – сказал ван Гельдер и указал на два тюка из простыней. – Дамы. Джентльмены.

– Мне об этом не сообщали. Вы сказали «дамы»?

– Их две, коммандер, – сказал Андропулос. Он посмотрел на две фигуры, стоящие возле него. – Моя племянница и ее подруга.

– А! Полагаю, мне следует извиниться, но в данных обстоятельствах трудно сказать наверняка.

– Мое имя Шариаль. – Голос был однозначно женским. – Ирена Шариаль. А это моя подруга Евгения.

– Жалею, что наше знакомство произошло при столь печальных обстоятельствах. Лейтенант Денхольм проводит вас в мою каюту. Ванная комната небольшая, но вполне приличная. Я надеюсь, лейтенант, что, когда вы приведете леди обратно, по их виду уже можно будет определить, кто они на самом деле. – Тэлбот повернулся к крепко сбитому темноволосому мужчине, на одежде которого, как и у большинства членов команды «Ариадны», не было знаков различия. – Главный старшина Маккензи. Вот четыре джентльмена, старшина. Вы знаете, что нужно сделать.

– Есть, сэр. Прошу следовать за мной, джентльмены.

Грирсон тоже ушел, и ван Гельдер с Тэлботом остались одни.

– Мы сможем снова найти это место? – спросил ван Гельдер.

– Без проблем. – Тэлбот задумчиво посмотрел на него и указал на северо-запад. – Я взял пеленг на монастырь и радиолокаторную станцию на горе Илии. Гидролокатор показывает глубину в восемнадцать саженей. На всякий случай мы поставим сигнальный буй.

Генерал Карсон положил на стол лист бумаги, который перед этим изучал, и посмотрел на полковника, сидящего напротив него.

– Что вы об этом думаете, Чарльз?

– Возможно, это пустышка. А возможно, что-то важное. Извините, что не помог. Чувствую, что все это мне не нравится. Нам бы сейчас, наверное, пригодился моряк.

Карсон улыбнулся и нажал кнопку:

– Вы не знаете, вице-адмирал Хокинс еще в здании?

– Да, сэр, – ответил девичий голос. – Вы хотите поговорить с ним или видеть его?

– Видеть, Джин. Спросите у него, не будет ли он столь любезен зайти к нам.

Вице-адмирал Хокинс был очень молод для своего звания. Невысокий, чуть полноватый, с румяным лицом, он излучал веселое дружелюбие. Он выглядел не слишком умным, но внешность была обманчива. Его считали одним из самых блестящих умов королевского флота. Хокинс сел на место, на которое ему указал Карсон, и взглянул на листок с сообщением.

– Ясно, ясно. – Он положил листок на стол. – Но вы не стали бы звать меня, чтобы прокомментировать простейший сигнал. «Сильвестр» – одно из кодовых наименований фрегата ее величества «Ариадна». Одного из кораблей под вашим командованием, сэр.

– Не сыпьте мне соль на рану, Дэвид. Конечно же, я его знаю – точнее говоря, я знаю о нем. Не забывайте, что я всего лишь сухопутная крыса. Странное имя, правда? Корабль королевского флота с греческим именем.

– Жест вежливости в адрес греков, сэр. Мы проводим с ними совместную гидрографическую съемку.

– Вот как? – Генерал Карсон пригладил седеющие волосы. – Я и не знал, что занимаюсь гидрографией, Дэвид.

– Вы ею не занимаетесь, сэр, хотя я уверен, что при необходимости «Ариадна» могла бы провести такое исследование. Она оснащена радиосистемой, которая может передавать и принимать сигналы из любой точки земного шара. У нее есть телескопы и оптические инструменты, способные определить основные характеристики, скажем, любого пролетающего спутника, даже находящегося на геостационарной орбите, то есть на высоте двадцать две тысячи миль. Она оснащена радаром дальнего действия и наземным радаром, равных которому немного найдется в мире. И у нее есть гидролокационная система определения местоположения и обнаружения, которая может обнаружить затонувший объект на дне океана так же легко, как и затаившуюся подводную лодку. «Ариадна», сэр, – это глаза, уши и голос вашего флота.

– Надо сказать, приятно это осознавать. Это очень обнадеживает. А способности командира «Ариадны», э-э, соизмеримы с необычным набором устройств, которыми он управляет?

– Безусловно, сэр. Для чрезвычайно сложной задачи – чрезвычайно компетентный человек. Коммандер Тэлбот – выдающийся офицер. Он специально отобран для этой работы.

– И кто же его отбирал?

– Я, сэр.

– Понятно. Круг замкнулся. – Карсон ненадолго задумался. – Мне кажется, полковник, что нам следует обратиться к генералу Симпсону.

Симпсон, главнокомандующий НАТО, был единственным, кто превосходил Карсона по рангу в Европе.

– Не вижу, что еще нам остается делать, сэр.

– Вы согласны, Дэвид?

– Нет, генерал. Я думаю, вы впустую потратите время. Если вы ничего об этом не знаете, то я совершенно уверен, что генерал Симпсон тоже ничего не знает. У меня есть не совсем обоснованное предположение – назовите его совершенно необоснованным, если хотите, – что это один из ваших самолетов, сэр. Американский самолет. Почти наверняка бомбардировщик, возможно еще не исключенный из секретных списков, – в конце концов, он летел на необычной высоте.

– На «Ариадне» могли ошибиться.

– На «Ариадне» не делают ошибок. Ручаюсь своей работой и жизнью. – Ровный, бесстрастный голос звучал убедительно. – Коммандер Тэлбот не единственный уникальный специалист на этом корабле. К той же категории относится как минимум тридцать человек. Например, у нас там специалист по электронике настолько продвинутый, что ни один из ваших хваленых высокотехнических вундеркиндов из Кремниевой долины даже не поймет, о чем он говорит.

Карсон поднял руку:

– Понятно, Дэвид, понятно. Так, значит, американский бомбардировщик. Особый бомбардировщик, потому что он должен был нести совершенно особый груз. Как по-вашему, что это может быть?

Хокинс слабо улыбнулся:

– Я пока еще не подался в экстрасенсы, сэр. Люди либо груз. Очень секретный, очень важный груз или очень секретные и очень важные люди. Есть только один источник, который способен дать вам ответ, и можно было бы намекнуть, что их отказ разгласить эту информацию поставит под угрозу все будущее НАТО и что лицо, в конечном итоге ответственное за отрицательное решение, будет отвечать непосредственно перед президентом Соединенных Штатов. Трудно даже представить, чтобы соответствующее лицо продолжало занимать ответственную должность.

Карсон вздохнул:

– Если мне будет позволено возразить, я бы сказал, Дэвид, что вам легко так говорить и еще легче говорить жестко. Вы – британский офицер. Я – американский.

– Я понимаю, сэр.

Карсон посмотрел на полковника. Тот пару секунд помолчал, потом дважды медленно кивнул. Карсон потянулся к кнопке на столе:

– Джин?

– Да, сэр?

– Соедините меня с Пентагоном. Немедленно.

Глава 2

– Вы чем-то недовольны, Винсент?

Винсентом звали ван Гельдера. В кают-компании сидели трое: Тэлбот, ван Гельдер и Грирсон.

– Скорее озадачен, сэр. Я не понимаю, почему Андропулос и другие не покинули яхту раньше. Я видел на борту две надувные лодки. Свернутые, конечно, но их можно развернуть и надуть газом из баллонов за считаные секунды. Были также спасательные пояса и спасательные жилеты. Не было никакой необходимости в этом спектакле «мальчик стоит на горящей палубе». Они могли покинуть судно в любое время. Я уже не говорю о том, что их могло засосать в воронку вместе с яхтой, но и без этого им пришлось пережить неприятные моменты.

– Вот и мне пришла в голову такая же мысль. Я уже говорил об этом Эндрю. Странно. Наверное, у Андропулоса были на то причины. Что-нибудь еще?

– Владелец яхты пытался не пустить меня на борт. Возможно, он беспокоился о моем здоровье. Но у меня сложилось впечатление, что это не так. Потом, мне бы очень хотелось знать, что стало причиной взрыва в машинном отделении. На такой роскошной яхте должен быть свой механик – мы с легкостью это выясним, – и резонно предположить, что двигатели поддерживались в безупречном состоянии. Я не понимаю, как они могли вызвать взрыв. Нам придется спросить об этом у Маккаферти.

– Вот почему вы так хотели, чтобы мы обозначили место, где затонул «Делос». Вы думаете, что специалист по взрывчатым веществам сможет установить причину взрыва? Я уверен, что да, особенно если это будет эксперт, умеющий определять причины гибели самолетов в результате взрывов, – эти люди гораздо лучше разбираются в таких вещах, чем военно-морской флот. На борту есть специалисты по взрывчатым веществам, но нет специалистов по воздействию взрывчатых веществ. Даже если бы они у нас были, у нас на борту нет водолазов – ну, кроме нас с вами, – обученных работать на уровнях ниже ста футов. Мы могли бы легко одолжить такого водолаза у подъемного судна или спасательного буксира, однако велика вероятность, что он ничего не знает о взрывчатых веществах. Но и это на самом деле не проблема. Любое судно, оснащенное краном, без труда поднимет фюзеляж самолета на поверхность. – Тэлбот задумчиво посмотрел на ван Гельдера. – Но вас беспокоит что-то еще, не так ли?

– Да, сэр. Трое мертвецов на борту «Делоса», а точнее, один из них. Вот почему я попросил доктора прийти сюда. Эти трое были настолько испачканы копотью, что трудно было сказать, во что они одеты, но двое, похоже, были в белом, а третий – в темно-синем комбинезоне. Механик не станет носить белое. Ну, я признаю, что наш инженер лейтенант Маккаферти – блистательное исключение, но он не считается, потому что никогда не подходит к своим машинам. Я предположил, что человек в синем и есть механик, и именно он привлек мое внимание. У него на затылке была ужасная рана, как будто его отбросило на очень твердый и очень острый предмет.

– Или его ударили очень твердым и очень острым предметом, – сказал Грирсон.

– Или так. Не знаю. Боюсь, я не очень силен в криминалистике.

– Его затылок был размозжен?

– Размозжен? Нет. По крайней мере, в этом я полностью уверен. Я имею в виду, что он тогда был бы мягким. Но этого не было.

– Подобный удар должен был вызвать огромные кровоподтеки. Вы их видели?

– Затрудняюсь сказать. У него были довольно густые волосы. Но они были чистыми. Нет, я не думаю, что там были кровоподтеки.

– Много ли было крови?

– Крови вообще не было. Я в этом уверен.

– Вы не заметили каких-либо дыр в его одежде?

– Там я мало что мог разглядеть. В него не стреляли, если вы об этом спрашиваете, а насколько я понимаю, вы спрашиваете именно об этом. Кому могло бы понадобиться стрелять в мертвеца? У него ведь сломана шея.

– В самом деле? – Грирсона это, похоже, не удивило. – Бедняге изрядно досталось, да?

Тэлбот спросил:

– Что вы об этом скажете, Эндрю?

– Не знаю, что и думать. Появление раны на голове и перелом позвонка могли произойти одновременно. Если они произошли не одновременно, то это вполне могло быть убийством, как, очевидно, и предполагает Винсент.

– А осмотр трупа прояснил бы дело?

– Возможно. Но я в этом сильно сомневаюсь. Зато осмотр переборок машинного отделения мог бы помочь.

– Чтобы посмотреть, нет ли там острых краев или выступов, которые могли стать причиной этой травмы?

Грирсон кивнул.

– Ну что ж, когда – и если – мы поднимем судно, то убьем двух зайцев одним выстрелом: выясним причину взрыва и причину смерти этого человека.

– Или даже трех зайцев, – сказал ван Гельдер. – Интересно было бы узнать, сколько топливных баков в машинном отделении и как они расположены. Есть два распространенных варианта. В первом случае имеется лишь один топливный бак, расположенный поперек корабля и прикрепленный к носовой переборке, с генератором или генераторами на одной стороне двигателя и батареями на другой, а также бак для воды слева и еще один справа. Во втором случае топливные баки могут быть с обеих сторон, а бак для воды – спереди. В этом случае два топливных бака соединяются между собой, чтобы поддерживать одинаковый уровень топлива и равновесие.

– Какой же вы подозрительный, старший помощник, – сказал Тэлбот. – Очень подозрительный. Понятное дело, вам хотелось бы найти только один топливный бак, поскольку вы думаете, что Андропулос собирается заявить, будто он не покидал яхту из опасения, что второй топливный бак вот-вот загорится, и он не хотел, чтобы его драгоценные пассажиры плескались в море горящего мазута, который, конечно же, уничтожил бы и резиновые лодки.

– Я огорчен, сэр. Я полагал, что подумал об этом первым.

– На самом деле вы и были первым. Когда пассажиры приведут себя в порядок, попробуйте пообщаться с этой девушкой, Иреной Шариаль, наедине и выяснить, знает ли она что-нибудь о планировке машинного отделения. Непринужденный подход, Винсент, невинное и ангельское выражение лица, хотя я сомневаюсь, что последнее вам по силам. Впрочем, возможно, что она никогда не была в машинном отделении и ничего об этом не знает.

– В равной степени возможно, сэр, что она все об этом знает и может захотеть что-нибудь мне рассказать. Мисс Шариаль – племянница Андропулоса.

– Такая мысль просто напрашивается. Кстати, если Андропулос не из тех, кто держит все в своих руках, то велика вероятность, что его доверием пользуется какой-то другой человек из его команды, и я бы предположил, что это мужчина. Я не говорю, что это характерно для греков, потому что не знаю, что для них характерно. В любом случае мы не должны забывать, что Андропулос может быть чист, как свежевыпавший снег, и что для всего случившегося может найтись совершенно рациональное объяснение. Как бы то ни было, попытаться не мешает, и никогда не известно наперед, Винсент, – ведь она может оказаться классической греческой красавицей.

Судя по тому, что катер лениво покачивался на воде, а Кусто стоял, небрежно положив руку на румпель и не выказывая ни к чему никакого интереса, было очевидно, что его ожидание оказалось напрасным, и он подтвердил это, когда появился на мостике.

Тэлбот связался с гидроакустиками:

– Вы определили местонахождение самолета?

– Да, сэр. Мы стоим точно над ним. Зарегистрированная глубина – восемнадцать саженей. Звук отражается от верхней части фюзеляжа. Вероятно, он лежит на глубине двадцать саженей. Лежит в том же направлении, как и летел, – с юго-запада на северо-восток. Я улавливаю здесь довольно странные звуки, сэр. Не хотите ли спуститься?

По причинам, известным только ему самому, старший оператор гидроакустики Хольцман предпочел не обсуждать это по открытой линии.

– Хочу. Буду через пару минут. – Тэлбот повернулся к ван Гельдеру. – Пусть Маккензи поставит буй-отметчик около середины корабля. Скажите ему, чтобы опускал груз медленно. Я не хочу слишком сильно бить об фюзеляж самолета – мало ли, вдруг нам придется войти с ним в контакт. Когда это будет сделано, мы должны встать на якорь. На два якоря. Кормовой якорь на северо-западе, примерно в ста ярдах от буя, а носовой якорь – на таком же расстоянии к юго-востоку.

– Есть, сэр. Могу я предложить поступить наоборот?

– О, разумеется, вы правы. Я забыл про нашего старого друга. Сегодня он отдыхал, не так ли? Конечно, сделайте наоборот.

«Старым другом», которого упомянул Тэлбот и о котором напомнил ван Гельдер, был ветер мельтеми – в британских лоциях его называли этезианским ветром. На Кикладах в летние месяцы – да и на всем Эгейском море – он дул постоянно, но обычно во второй половине дня и с северо-запада. Если он все-таки начнет дуть, «Ариадна» будет чувствовать себя лучше, если поставить ее носом к нему.

Тэлбот отправился в гидроакустическую комнату, находившуюся на палубе ниже и немного дальше в сторону кормы. Эта комната была хорошо защищена от внешних шумов. Ее заливал приглушенный желтый свет. В ней было три экрана, два набора панелей управления и, помимо всего прочего, значительное количество наушников с мягкой подкладкой. Хольцман заметил отражение капитана в зеркале у себя над головой (таких зеркал вокруг было несколько, а разговоры и любые другие звуки в гидролокационной комнате были сведены к минимуму), снял наушники и указал на сиденье рядом с собой:

– Возьмите наушники, сэр. Думаю, вам будет интересно, если вы послушаете минуту.

Тэлбот сел и надел наушники. Через пятнадцать секунд он снял их и повернулся к Хольцману. Тот тоже снял свои наушники.

– Я ни черта не слышу.

– При всем уважении, сэр, когда я сказал «минуту», я именно это и имел в виду. Минуту. Слушайте до тех пор, пока не услышите тишину, и вот тогда вы поймете.

– Что бы это ни было, я попытаюсь.

Тэлбот прислушался снова, и прежде чем отведенная минута истекла, он подался вперед и нахмурился. Еще через тридцать секунд он снял наушники:

– Какое-то тиканье. Странно. Вы были правы, Хольцман. Сперва слышишь тишину, а потом это. Тик… тик… тик… и так каждые две-три секунды. Очень размеренно. Очень тихо. Вы уверены, что звук исходит из самолета?

– Ни малейших сомнений, сэр.

– Вы когда-нибудь слышали что-нибудь похожее?

– Нет, сэр. Я провел сотни, а скорее, тысячи часов, слушая гидролокаторы, звуколокаторы, гидрофоны, но это что-то совершенно новое для меня.

– У меня довольно хороший слух, но мне пришлось подождать почти мгновение, прежде чем я смог представить, что слышу что-то. Оно очень, очень слабое, не так ли?

– Верно. Мне пришлось выкрутить чувствительность на максимум, прежде чем я это услышал, – обычно я такое не практикую и не одобряю, в неподходящих обстоятельствах можно так порвать себе перепонки. Почему этот звук такой тихий? Для начала, он сам по себе может быть очень слабым. Я думал об этом, сэр, – ну а о чем еще мне тут думать. Это либо механическое, либо электрическое устройство. В любом случае этот источник должен находиться в герметичном или водонепроницаемом корпусе. Механическое устройство способно работать в воде, даже если погрузить его туда целиком, но работа в воде почти полностью заглушила бы звук. Электрическое устройство должно быть полностью изолированным от морской воды. Электрическая система самолета, конечно же, перестала функционировать, так что это устройство, скорее всего, имеет собственную систему питания, почти наверняка работающую от аккумулятора. В любом случае, будь это устройство механическим или электрическим, звук должен пройти через водонепроницаемый корпус, а потом – через фюзеляж самолета.

– Есть хоть какая-то идея насчет того, что это может быть?

– Ни малейшей. Звук раздается через каждые две с половиной секунды – я засек время. Я не знаю ни о каких часах или часовом механизме, которые работали бы с такой последовательностью. А вы, сэр?

– И я не знаю. Вы полагаете, это какой-то таймер?

– Я тоже об этом подумал, сэр, но отбросил эту мысль. – Хольцман улыбнулся. – Возможно, у меня предубеждение против такой идеи из-за всех этих дешевых и кошмарных видеокассет, которые имеются у нас на борту, со всеми их спецэффектами и псевдонаукой. Наверняка я знаю лишь одно, сэр: на морском дне лежит загадочный самолет. И одному Богу ведомо, что за загадочный груз он нес.

– Согласен. Наверное, нам стоит пока остановиться на этом. Пусть кто-нибудь из ваших парней проверяет эти звуки, скажем, каждые пятнадцать минут.

Вернувшись на мостик, Тэлбот увидел сразу за кормой буй-отметчик – тот мягко покачивался на еле заметном кильватерном следе, который создавал ван Гельдер, плавно поворачивая «Ариадну» на северо-запад. Вскоре старший помощник остановился и начал осторожно маневрировать, включая и выключая двигатели, пока не убедился, что нос корабля находится в ста ярдах от буя. Затем он отдал якорь и медленно двинулся назад, постепенно натягивая якорную цепь. Вскоре был отдан и кормовой якорь, и «Ариадна» вернулась туда, откуда начинала. Буй постукивал о середину корабля по левому борту.

– Аккуратная работа, – сказал Тэлбот. – А скажите-ка мне, старший помощник, как у вас обстоят дела с головоломками?

– Совершенно никак. Даже простейший кроссворд ставит меня в тупик.

– Не важно. Мы поймали гидролокатором странный шум. Было бы неплохо, если бы вы прогулялись туда и послушали, вдруг вам удастся его идентифицировать. Меня он сбил с толку.

– Считайте, что уже сделано. Я вернусь через две-три минуты.

Прошло добрых двадцать минут, прежде чем ван Гельдер вернулся на мостик, на котором оставался лишь Тэлбот: поскольку корабль теперь стоял на месте, Харрисон удалился в кают-компанию.

– Это была долгая пара минут, Винсент. Почему у вас такой довольный вид?

– Я реально не понимаю, как вы это делаете, сэр. Невероятно. Уж не течет ли в ваших жилах шотландская кровь?

– Ни капли, насколько мне известно. Что-то я не могу уловить ход ваших мыслей, старший помощник.

– Я почти поверил, что вы ясновидящий. Вы были правы. Классическая греческая красавица. Ирена. То есть мисс Шариаль. Хотя странно, что она блондинка. Я думал, что у всех этих южных дам с горячей кровью волосы черные как вороново крыло.

– Вы живете как в теплице, Винсент. Вам стоит как-нибудь наведаться в Андалусию. В Севилью. На одном конце улицы мавританская смуглая девушка, на другом – нордическая блондинка. Но пигментацию мы обсудим в другой раз. Что вы узнали?

– Надеюсь, достаточно. Случайный и непринужденный подход – своего рода искусство, сэр. Я имею в виду расспросы. Мисс Шариаль кажется честной и достаточно открытой, не простодушной, если вы понимаете, о чем я, но довольно прямолинейной. В общем, мне не показалось, что ей есть что скрывать. Она сказала, что мало что знает о машинном отделении, но бывала там пару раз. Мы дошли до вопроса о мазуте – я просто выразил вслух свое любопытство, надеюсь, она сочла его естественным, – и о том, мог ли он вызвать взрыв. Похоже, я был не прав, сказав, что существует лишь два способа расположить топливный и водяной баки. Есть и третий. Два больших бака по бокам от машинного отделения, один для топлива, другой для воды. Я не знаю, насколько они большие, – девушка говорила о них довольно расплывчато, да и откуда ей знать, – но, как она сказала, речь идет о тысячах литров. Если и был запасной топливный бак, ей об этом неизвестно. Я с нетерпением жду возможности услышать, как мистер Андропулос объяснит свое нежелание покидать судно.

– Как и я. Это должно быть интересным. Хорошая работа.

– Никаких проблем, сэр. – Ван Гельдер оглядел море вокруг. – Вам не кажется, сэр, что это как-то странно? Ну, в смысле, что мы единственные поймали сигнал бедствия. Я бы подумал, что горизонт должен к этому времени кишеть приближающимися судами.

– Вообще-то, не так уж и странно. В это время года здесь почти исключительно либо частные яхты, либо рыбаки. На большинстве из них просто нет рации, а у кого и есть, она вряд ли постоянно настроена на частоту сигнала бедствия.

– Но мы настроены.

– По этому поводу у меня есть свои догадки. На «Делосе» знали – по крайней мере, Андропулос знал, – что мы постоянно слушаем эту частоту и что всякий раз, когда такой сигнал появляется, нас автоматически предупреждает звонок или зуммер. Отсюда вытекают две вещи. Он знал, что мы – военный корабль, и знал, что мы находимся поблизости.

– Вы понимаете, о чем говорите, сэр? Простите, я не хотел, чтобы это так прозвучало. Но выводы, сэр! Должен сказать, что мне все это совсем не нравится.

– Мне тоже. Это открывает множество возможностей для интересных предположений, верно? – Он повернулся к Маккензи, только что поднявшемуся на мостик. – Как там наши выпачканные мазутом пассажиры, старшина?

– Отмыты, сэр. И переодеты в сухое. Правда, не думаю, чтобы кто-нибудь из них попал в десятку самых элегантных мужчин. – Маккензи перевел взгляд на ван Гельдера. – Я так понимаю, сэр, у вас не было времени подбирать подходящую друг к другу одежду. Они представляют собой несколько странное зрелище, но достаточно респектабельное. Я знал, что вы захотите их увидеть, капитан, да и мистеру Андропулосу не терпится повидаться с вами, а поскольку мне известно, что вы не любите посторонних на мостике, я взял на себя смелость провести четырех джентльменов и двух леди в кают-компанию. Надеюсь, вы не против, сэр.

– Отлично. Попросите, пожалуйста, врача и лейтенанта Денхольма присоединиться к нам. И пришлите сюда пару ваших парней, чтобы они были начеку. Кто знает, вдруг у нашего радара случится выходной.

Когда Тэлбот и ван Гельдер добрались до кают-компании, шестеро спасенных пассажиров «Делоса» стояли, неловко сбившись в кучку, и не разговаривали. Четверо мужчин, как и сказал Маккензи, являли собою странное зрелище. Они выглядели так, словно только что совершили набег на магазин старой одежды: мало какие предметы их одежды подходили друг к другу. Девушки, в отличие от них, смотрелись безукоризненно: в белых блузах и белых юбках они словно сошли со страниц «Вог».

– Садитесь, пожалуйста, – сказал Тэлбот. – Прежде чем мы перейдем к разговору, я предлагаю расставить приоритеты. В первую очередь самое важное. Вы пережили тягостный опыт и счастливое спасение. Я полагаю, вы не станете возражать против небольшого тонизирующего.

Он нажал кнопку звонка. Вошел стюард.

– Дженкинс, прохладительные напитки. Выясните, кто чего хочет.

Дженкинс выполнил указание и вышел.

– Я – капитан, – представился Тэлбот. – Моя фамилия Тэлбот. Это лейтенант-коммандер ван Гельдер. А! – Этим восклицанием он встретил вновь вошедшего. – А это наш врач Грирсон, с которым вы уже встречались и чья помощь вам, к счастью, не понадобилась, и лейтенант Денхольм. – Он посмотрел на невысокого коренастого мужчину, сидящего перед ним. – Я полагаю, сэр, что вы – мистер Андропулос, владелец судна.

– Да, коммандер, да. – У Андропулоса были черные волосы, черные глаза, белые зубы и сильно загорелая кожа. Он выглядел так, словно не побрился сегодня утром, но, наверное, он всегда должен был выглядеть так, словно не побрился. Андропулос вскочил, схватил Тэлбота за руку и энергично встряхнул ее. Он буквально-таки излучал доброжелательность и дружелюбие. – Нашу благодарность не выразить словами! Вы появились вовремя, коммандер, как нельзя вовремя! Мы обязаны вам жизнью!

– Я не стал бы заходить так далеко, но признаю, что вы попали в довольно неприятный переплет.

– Переплет? Переплет?

– В опасные обстоятельства. Выражаю вам глубокое сочувствие в связи с потерей членов вашей команды и вашей яхты.

– Яхта – это мелочи. Я всегда могу купить другую. Ну или лондонский «Ллойд» купит ее для меня. Как ни печально было потерять такого старого друга, как «Делос», но потерять трех членов экипажа намного, намного печальнее. Мы были вместе много лет. Я высоко ценил их всех.

– Кто они были, сэр?

– Мой механик, шеф-повар и стюард. Они были со мной много лет. – Андропулос покачал головой. – Мне будет очень не хватать их.

– Не странно ли, что повар и стюард оказались в машинном отделении?

Андропулос грустно улыбнулся:

– Только не на борту «Делоса», коммандер. Он не похож на корабль королевского флота. Они привыкли после обеда пропускать по стаканчику с механиком. Я, конечно, не возражал, но они предпочитали не мозолить глаза – а где можно укрыться надежнее, чем в машинном отделении? Увы, их осмотрительность стоила им жизни.

– Какая ирония судьбы. Вы представите мне остальных?

– Ну разумеется! Это мой дорогой друг Александр.

Александр был высоким мужчиной с худощавым, неулыбчивым лицом и черными холодными глазами. По его виду трудно было поверить, что он может стать кому-то дорогим другом.

– Это Аристотель, мой капитан.

Андропулос не сказал, имя это или фамилия. У Аристотеля был настороженный взгляд и серьезное выражение лица, но, в отличие от Александра, он выглядел так, будто способен был иногда улыбаться.

– А это Ахмед.

Андропулос не сказал, какую должность занимал Ахмед. Это был молодой человек с приятным лицом, с которого не сходила улыбка. Тэлбот не стал и гадать, какой он национальности, но греком он определенно не был.

– Но я забылся! Прискорбно, прискорбно. Я забылся. Ну что за манеры! Конечно же, первыми должны были идти дамы. Это моя племянница Ирена.

«Ван Гельдер был совершенно прав на ее счет, – подумал Тэлбот. – Он только не сказал ничего о зеленых глазах и очаровательной улыбке».

– А это Евгения.

Эта девушка, по мнению Тэлбота, куда больше соответствовала представлениям ван Гельдера о южанке с горячей кровью. У нее была смугловатая кожа, черные волосы и теплые карие глаза. И еще она была довольно красива. Тэлбот подумал, что ван Гельдер окажется в затруднительном положении.

– Поздравляю вас, мистер Андропулос, – галантно сказал Тэлбот, – и нас также. Несомненно, это самые очаровательные пассажиры из всех, кто когда-либо поднимался на борт «Ариадны». А вот и стюард!

Андропулос взял свой стакан с изрядной порцией шотландского виски и одним глотком одолел половину.

– Боже, как мне этого не хватало. Спасибо, коммандер, спасибо. Я уже не так молод и не так крепок. Возраст подкрадывается ко всем нам. – Он допил стакан и вздохнул.

– Дженкинс, добавьте еще мистеру Андропулосу, – сказал Тэлбот. – На этот раз побольше.

Дженкинс бесстрастно посмотрел на капитана, на миг прикрыл глаза и вышел.

– «Ариадна», – произнес Андропулос. – Довольно странно, не так ли? Греческое название у британского корабля.

– Жест вежливости в адрес вашего правительства, сэр. Мы вместе с вашими людьми занимаемся составлением гидрографических карт.

Тэлбот не счел нужным говорить о том, что «Ариадна» никогда в жизни не проводила гидрографических исследований, а имя это было ей дано, чтобы напоминать грекам, что это корабль с многонациональным экипажем, и чтобы убедить колеблющееся греческое правительство в том, что НАТО не такой уж плохой вариант.

– Вы сказали, гидрография. Вот почему мы стоим на двух якорях – это неподвижная платформа для проведения измерений.

– Верно, неподвижная платформа, но в данном случае цель не гидрографическая. У нас был довольно напряженный день, мистер Андропулос, и в данный момент мы стоим на якоре над самолетом, который упал в море примерно в то время, когда мы получили ваш сигнал бедствия.

– Самолет? Разбился? Боже милостивый! И что это был за самолет?

– Мы не знаем. Он был настолько объят дымом, что невозможно было различить какие-либо важные детали.

– Но… как вам показалось, это был большой самолет?

– Вполне вероятно.

– То есть это мог быть большой реактивный самолет. Возможно, с сотнями пассажиров. – Если Андропулос и знал, что это не пассажирский самолет, он никак этого не проявил.

– Такое всегда возможно. – Тэлбот не видел смысла сообщать Андропулосу, что это почти наверняка был бомбардировщик и на нем не было сотен пассажиров.

– Вы хотите сказать, что покинули этот район, чтобы прийти к нам на помощь?

– Это было достаточно взвешенное решение. Мы были совершенно уверены, что на борту «Делоса» есть живые люди, и почти так же уверены, что на борту этого самолета живых не осталось.

– Но там все-таки могли быть выжившие. Ну, то есть… вы ведь не видели.

– Мистер Андропулос. – Тэлбот позволил себе подпустить холодка в голос. – Мы, я надеюсь, не бессердечны и не глупы. Прежде чем уйти, мы спустили одну из наших моторных лодок, чтобы осмотреть район. Выживших не было.

– О боже, – сказала Ирена Шариаль, – какой ужас! Столько людей погибло, а мы только и делали, что жалели себя. Не хочу показаться чрезмерно любопытной, капитан, и это, конечно, не мое дело, но почему вы встали здесь на якорь? Ведь теперь уже нет никакой надежды, что кто-нибудь из выживших выплывет на поверхность.

– Никакой надежды, мисс Шариаль. Мы стоим здесь в качестве ориентира, дожидаясь появления водолазного корабля.

Тэлбот не хотел ей лгать, но он счел нецелесообразным сообщать о том, что никакой спасательный корабль сюда не спешит и что, насколько ему известно, кроме них самих, о катастрофе знают лишь в штаб-квартире НАТО в Италии. В особенности он не хотел, чтобы об этом узнал кто-либо из ее компании.

– Но… но будет слишком поздно кого-то спасать.

– Уже и сейчас слишком поздно кого-то спасать, юная леди. Но сюда пришлют водолазов, чтобы выяснить, был ли этот самолет пассажирским, и попытаться установить причину катастрофы.

Отвечая Ирене, капитан незаметно следил за Андропулосом и был уверен, что при последних его словах лицо грека на миг изменило выражение.

Тут впервые подал голос Аристотель, капитан Андропулоса:

– На какой глубине лежит этот самолет, коммандер?

– Семнадцать-восемнадцать саженей. Около тридцати метров.

– Тридцать метров, – повторил Андропулос. – Даже если они проберутся внутрь – а нет никаких гарантий, что им это удастся, – не будет ли тяжело передвигаться там и что-то исследовать?

– Я могу гарантировать, что внутрь они проберутся. Видите ли, существует такая вещь, как кислородно-ацетиленовые резаки. К тому же у водолазов будут мощные подводные фонари. Но ни то ни другое им не понадобится. Водолазы спустят туда канаты. И водолазный корабль без труда поднимет самолет на поверхность. После этого они смогут спокойно изучить его.

Вошел Дженкинс и протянул Тэлботу запечатанный конверт:

– Из радиорубки, сэр. Майерс сказал, что это срочно.

Тэлбот кивнул, вскрыл конверт, достал оттуда листок бумаги и прочитал его. Потом он сунул листок в карман и встал:

– Прошу прощения, дамы и господа. Мне нужно на мостик. Старший помощник, идемте со мной.

Оказавшись снаружи, ван Гельдер сказал:

– Вы действительно ужасный лжец, сэр. В смысле, ужасающе хороший.

– Андропулос тоже неплох.

– Он много тренировался. Вы с ним – два сапога пара. Ага, спасибо. – Ван Гельдер развернул лист бумаги, который передал ему Тэлбот. – «Жизненно необходимо чтобы вы сохраняли самый тесный контакт с рухнувшим самолетом Точка Присоединюсь к вам ранним утром Точка Хокинс». Разве это не вице-адмирал, сэр?

– Он самый. Жизненно необходимо. Летит к нам. Что вы будете с этим делать?

– Надеяться, что он знает что-то, чего не знаем мы.

– Только это нам и остается. Кстати, вы почему-то забыли рассказать мне о вашем визите к акустикам.

– Извините, сэр. Я кое о чем задумался.

– Кое о ком, а не кое о чем. Увидев ее, я вас понимаю. Ну так?

– Вы про звуки, исходящие от самолета? Тик… тик… тик. Это может быть что угодно. Хольцман высказал неуверенное предположение, что это какой-то таймер. Возможно, он прав. Не хотелось бы выглядеть паникером, сэр, но что-то мне это не нравится.

– Меня это пока не особо волнует. Что ж, тогда идем в радиорубку.

– Мне казалось, вы говорили про мостик.

– Это я сказал для Андропулоса. Чем меньше этот тип знает, тем лучше. Он хитрый, проницательный и чуткий к малейшим нюансам.

– И поэтому вы ни разу не намекнули на взрыв в машинном отделении?

– Да. Конечно, я могу быть чудовищно несправедлив к нему. Он вполне может оказаться чистым и невинным, как утренняя роса.

– На самом деле вы в это не верите, сэр.

– Да.

Майерс сидел в радиорубке один.

– Еще одно послание в Рим, – сказал Тэлбот. – Снова код Б. Вице-адмиралу Хокинсу. «Сообщение получено. Настоятельно советую вам прибыть как можно скорее. Сегодня ночью. Сообщаю, что от самолета исходит тиканье с интервалом в две с половиной секунды. Возможно, это таймер с часовым механизмом. Пожалуйста, позвоните как можно быстрее».

– Тэлбот говорит – тиканье, возможно, от часового механизма. – Вице-адмирал Хокинс стоял рядом с креслом Карсона, пока генерал читал и перечитывал сообщение, врученное только что Хокинсом.

– Часовой механизм. Думаю, вероятные последствия лучше не обсуждать. – Из своего кабинета в высотном здании Карсон обвел взглядом крыши Рима, потом посмотрел на полковника, сидящего напротив него за столом, и, наконец, на Хокинса. Он нажал кнопку. – Соедините меня с Пентагоном.

Председатель Объединенного кабинета начальников штабов тоже стоял, пока сидящий за столом человек читал листок бумаги, который ему только что вручили. Он перечитал его трижды, осторожно положил на стол, разгладил и посмотрел на председателя. Лицо его выглядело осунувшимся, усталым и старым.

– Мы знаем, что это означает или может означать. Если что-то пойдет не так, международные последствия будут колоссальными.

– Боюсь, сэр, я это полностью осознаю. Помимо всеобщего осуждения, мы станем бродячими собаками, изгоями этого мира.

– И ни намека на советское вмешательство.

– Никакого. Никаких доказательств, ни прямых, ни косвенных. Для мира они невиновны. Первой моей реакцией было, что они действительно невиновны. Второй – то же самое. Я не вижу никакого способа связать это с ними. Все бремя лежит на нас.

– Да. Бремя лежит на нас. И мы будем осуждены судом человечества. – Генерал не ответил. – У начальников штабов есть какие-нибудь предложения?

– Ничего такого, что показалось бы мне полезным. Короче говоря, нет. Нам придется полагаться лишь на наших людей там. Даем им карт-бланш, сэр?

– У нас нет выбора. Насколько хороши ваши люди в Средиземноморье?

– Лучшие из лучших. И я говорю это не для красного словца, сэр.

– А этот британский корабль на месте катастрофы?

– Фрегат «Ариадна»? Насколько я понимаю, это совершенно особый корабль. Справятся они с этим или нет, никто сказать не может. Слишком много неопределенности.

– Должны ли мы отвести его оттуда?

– Это не мне решать, сэр.

– Я знаю. – Человек надолго замолчал, потом сказал: – Возможно, это наша единственная надежда. Пусть остается на месте.

– Слушаюсь, господин президент.

Тэлбот и ван Гельдер вдвоем стояли на мостике, когда капитану позвонили из радиорубки.

– Голосовой контакт с Римом, сэр. Где вы его примете?

– Здесь. – Он жестом велел ван Гельдеру взять наушники. – Тэлбот слушает.

– Говорит Хокинс. Вскоре я выезжаю вместе с двумя гражданскими в Афины. Оттуда вам позвонят и сообщат предположительное время прибытия. Мы высадимся на острове Тира. Держите катер наготове, чтобы забрать нас.

– Слушаюсь, сэр. Возьмите такси до Афинио – там есть новый причал примерно в двух милях к югу от якорной стоянки в поселке Тира.

– Моя карта показывает, что якорная стоянка в Тире ближе.

– Чего ваша карта не показывает, так это того, что единственный путь до якорной стоянки в Тире – протоптанная мулами тропа на отвесном утесе. Если точнее, на скале высотой семьсот футов.

– Спасибо, Тэлбот. Вы меня спасли. Вы не забыли два моих bêtes noires^[21], два фатальных недостатка. Тогда до встречи сегодня вечером.

– Что за bêtes noires? – спросил ван Гельдер. – Что за недостатки?

– Он ненавидит лошадей. Я предположил, что его ненависть распространяется также на мулов. И еще он страдает акрофобией.

– Звучит неприятно. А что это такое?

– Головокружение. Боязнь высоты. Его из-за этого чуть не лишили права служить на флоте. Он испытывал сильнейшее отвращение к лазанью по снастям такелажа.

– Значит, вы хорошо его знаете?

– Довольно хорошо. Теперь про сегодняшний вечер. Обычно встречать кого-нибудь я посылаю молодого Анри, но вице-адмирал Хокинс и два, несомненно, равно выдающихся гражданских лица, которые прибудут с ним, – это не кто-нибудь. Так что мы сделаем это стильно. Думаю, лейтенант-коммандер подойдет.

– Буду только рад, сэр.

– И расскажите им все, что вам известно о самолете, «Делосе» и его пассажирах. Поделитесь нашими подозрениями касательно этих пассажиров. Это позволит нам сэкономить время, когда они доберутся сюда.

– Будет сделано. Кстати, о пассажирах. Не хотите ли, чтобы я взял их с собой на берег и там бросил?

– Вы что, заболели, старший помощник?

– Со мной все в порядке. Я даже ни на секунду не вообразил, будто вы хотите, чтобы они исчезли с ваших глаз. К тому же мы не можем оставить двух молодых леди на этой бесплодной голой скале.

– Хорошо, что жители острова вас не слышат. В городке Тира проживает тысяча четыреста человек, и там есть где разместить туристов. Кстати, если уж мы заговорили о пассажирах, – и не забудем о трех наших новых гостях, – нам придется найти для них спальные места. Адмирала можно поселить в адмиральской каюте – это будет первый раз, когда там будет спать адмирал. У нас есть три пустые каюты. Вы можете занять и мою, я посплю здесь или в штурманской рубке. С остальным вы справитесь.

– За пять минут, – уверенно сказал ван Гельдер.

Он вернулся через сорок пять минут.

– Это заняло у меня чуть больше времени, чем я думал. Щекотливые проблемы.

– Кого вы поселили в моей каюте?

– Ирену. Евгении я отдал свою.

– И вам понадобилось для этого три четверти часа?

– Решения, решения. Они требуют немного деликатности и немного тактичности.

– Честное слово, у вас тут все на высшем уровне, – сказал Андропулос и сделал глоток кларета. – Или для нас вы стараетесь особо?

– Это обычное дело, уверяю вас.

Андропулос, которого Грирсон описал как большого любителя шотландского виски, казался расслабленным до болтливости. Но Тэлбот мог бы поспорить, что гость абсолютно трезв. Он свободно говорил на множество тем, однако ни разу не попросил, чтобы их высадили на берег. Ясно было, что у него с Тэлботом есть кое-что общее – желание, чтобы он остался на борту «Ариадны».

Вошел Дженкинс и негромко заговорил с ван Гельдером. Тот посмотрел на Тэлбота:

– Звонок из радиорубки. Мне ответить?

Тэлбот кивнул. Ван Гельдер вышел и вернулся обратно через полминуты.

– Звонок отложен, сэр. Им трудно связаться с нами. Они будут здесь менее чем через полчаса. Мне лучше отправляться прямо сейчас.

– Сегодня я ожидаю посетителей, – сказал Тэлбот. – Мне придется попросить вас не заходить в кают-компанию какое-то время после их прибытия. Недолго. Не более двадцати минут.

– Посетители? – переспросил Андропулос. – В такое время суток? Кто они?

– Извините, мистер Андропулос, но это военный корабль. Есть темы, которые я не могу обсуждать с гражданскими.

Глава 3

Вице-адмирал Хокинс поднялся по трапу первым. Он тепло пожал руку Тэлботу. Адмирал не стремился, чтобы ему отдавали честь.

– Рад снова видеть вас, Джон. Или был бы рад при других обстоятельствах. Ну как вы, мальчик мой?

– Хорошо, сэр. Опять же с поправкой на обстоятельства.

– А как там дети? Маленькая Фиона и Джимми?

– Прекрасно, спасибо, сэр. Вы проделали долгий путь за короткое время.

– Чего только не сделаешь, если черт погонит. Он и сейчас сидит у меня на хвосте. – Вице-адмирал повернулся к двум мужчинам, поднявшимся по трапу следом за ним. – Профессор Бенсон. Доктор Викрам. Джентльмены – коммандер Тэлбот, капитан «Ариадны».

– Пройдемте со мной, джентльмены. Ваши вещи отнесут к вам в каюты.

Тэлбот провел гостей в кают-компанию и жестом предложил садиться.

– Ну что, начнем с самого важного?

– Конечно.

Тэлбот нажал на кнопку, и в кают-компанию вошел Дженкинс.

– По большому джину с тоником этим двум джентльменам, – сказал Хокинс. – И побольше льда. Они американцы. А для меня большой шотландский виски с водой. Каюты, вы сказали. Что за каюты?

– Вы не были на борту с момента спуска «Ариадны» на воду, но вы не могли забыть. Для адмирала – адмиральская каюта. Ни разу не использовалась.

– Как прекрасно. Полагаю, я должен быть польщен. А что с двумя моими друзьями?

– По каюте каждому. Тоже никогда не использовались. Думаю, им там будет вполне комфортно. Я хотел бы пригласить сюда кое-кого из моих офицеров, сэр.

– Конечно! Кто у вас на уме?

– Наш медик, Грирсон.

– Знаю его, – сказал Хокинс. – Мудрая птица.

– Лейтенант Денхольм. Наш вундеркинд по части электроники. Я знаю, что вы с ним встречались, сэр.

– Было такое. – Вице-адмирал посмотрел на двух своих друзей и широко улыбнулся. – Вам тут придется следить за своим произношением. Лейтенант Денхольм – наследник графства. Настоящий! Весь из себя меланхоличный и аристократичный. Но пусть это вас не обманет ни на мгновение. Разум у него острый, словно нож. Я так и сказал генералу Карсону: он настолько продвинулся в своей специальности в области электроники, что ваши высокотехнологичные вундеркинды из Кремниевой долины даже не поймут, о чем он говорит.

– Еще есть лейтенант Маккаферти, наш старший механик, и, конечно, лейтенант-коммандер ван Гельдер, с которым вы уже встретились.

– В первый раз. Приятное впечатление. Весьма приятное. Мне показалось, что он действительно способный парень.

– Так оно и есть. И более того. Если бы я завтра свалился с какой-нибудь болезнью, вам не о чем было бы беспокоиться. Он способен в любой момент принять командование над «Ариадной», и вы не заметите разницы.

– От вас это стоит полудюжины хороших отзывов. Буду иметь это в виду.

Покончив с представлениями, Хокинс посмотрел на Тэлбота и четырех его офицеров и сказал:

– Первый вопрос, который у вас, естественно, возникает, джентльмены, – это почему я взял с собой двух гражданских лиц. Сначала я скажу вам, кто они, а когда я объясню цель нашего приезда, вы поймете, почему они здесь. Попутно я мог бы сказать, как мне невероятно повезло, что они здесь со мной. Они редко покидают родной штат Калифорния, но так уж случилось, что оба присутствовали на международной конференции в Риме. Итак, профессор Алек Бенсон.

Бенсон был крупным, спокойным мужчиной немного за пятьдесят, с седыми волосами и ангельским веселым лицом, в спортивной куртке, фланелевых брюках и рубашке поло, все – разных оттенков серого и настолько обжитое, удобное и помятое, что он вполне мог унаследовать эту одежду от дедушки.

– Профессор – директор сейсмологического департамента Калифорнийского технологического института в Пасадене. Еще он геолог и вулканолог. Все, что заставляет землю дрожать и трястись, – его сфера деятельности. Это общепризнанный в мире ведущий эксперт. Он возглавляет – точнее, возглавлял, пока я грубо его не прервал, – международную конференцию по сейсмологии в Риме. Вы все, конечно, знаете, что такое сейсмология.

– В общих чертах, – откликнулся Тэлбот. – Своего рода наука – я думаю, уместнее будет определение «область знаний» – о причинах и последствии землетрясений.

– Своего рода наука? – переспросил Хокинс. – Вы меня огорчаете. Это настоящая наука.

– Я уверен, что коммандер никого не хотел задеть, и я не обижен, – спокойно сказал Бенсон. – Он совершенно прав. Мы далеки от того, чтобы стать настоящей наукой, мы все еще топчемся на периферии этого явления.

– Ну хорошо. Доктор Викрам – физик, столь же известный в своей области, как профессор Бенсон в своей. Он специализируется на атомной физике.

Тэлбот взглянул на доктора Викрама. Тот, в отличие от Бенсона, был худощав, темноволос и безупречно одет: синий костюм, белая рубашка и черный галстук, траурный оттенок которого вполне сочетался с привычной строгостью его лица.

– Распространяется ли ваш интерес к ядерной физике на ядерное оружие, доктор Викрам? – спросил Тэлбот.

– В общем, да.

– Вас с профессором следует поздравить. За такие дела наверняка должна быть какая-то медаль для гражданских. Вице-адмирал Хокинс, конечно, находится здесь по долгу службы. Но вам двоим, джентльмены, лучше было бы оставаться в Риме. Я хотел сказать, разве там не безопаснее?

Хокинс кашлянул:

– Вы ведь не собираетесь навлечь на себя гнев старшего по званию?

– Я бы и не подумал об этом, сэр.

– Что ж, тогда переходим к делу. Ваши два сообщения получены. Первое вызвало некоторое беспокойство, второе – глубокую тревогу.

– Это насчет тиканья, сэр?

– Да, насчет него. Оба сообщения были отправлены в Пентагон, а второе еще и в Белый дом. Я полагаю, их реакцию можно описать словом «ужас». Конечно, это лишь мое предположение, но скорость ответа на второе сообщение показывает, насколько они потрясены. Обычно получения информации из Пентагона приходится ждать вечность или как минимум месяцы, но на этот раз реакция последовала через считаные минуты. Когда я прочитал их ответ, то понял, в чем причина. – Хокинс сделал паузу, возможно для пущего драматического эффекта.

– Как и я, – сказал Тэлбот.

– Что вы имеете в виду?

– На месте Пентагона или Белого дома я бы тоже расстроился, если бы бомбардировщик или грузовой самолет ВВС США с грузом бомб внезапно канул в море. Тем более если бомбы или ракеты, которые нес этот самолет, были ядерными. Особенно если это были водородные бомбы.

– Черт бы вас побрал, Тэлбот! Вы лишаете стареющего вице-адмирала простейших радостей жизни. Вот вам мой гнев!

– Это было вовсе не сложно, сэр. Мы уже догадались, что это был бомбардировщик. Гражданские самолеты, за исключением «Конкорда», не летают на такой высоте, на какой мы его засекли. Нужно быть совсем тупым, чтобы не прийти к тому предположению, к которому мы пришли. Бомбардировщики обычно несут бомбы. Реакция Америки недвусмысленно показала, что самолет был американским. И вы бы не явились сюда в такой спешке в сопровождении специалиста по атомному оружию, если бы бомбы не были особо опасными. А я не могу придумать ничего более опасного, чем водородные бомбы.

– Да и никто не может. Когда вы сказали то, что сказали, я должен был понять, что вы обо всем догадались. Даже в Пентагоне не знают или не хотят разглашать, что это был за самолет. Они ориентировочно говорят об усовершенствованном грузовом самолете «С.141 Старлифтер». Самолет дозаправился на Азорских островах и взял курс на Грецию. Согласно вашему первому сообщению, вы видели крушение самолета, но не смогли его опознать. Почему?

– Старший помощник, покажите адмиралу, в чем была причина.

Ван Гельдер достал пачку фотографий и передал Хокинсу. Тот быстро просмотрел их, а потом просмотрел еще раз, уже медленнее. После чего вздохнул и поднял глаза:

– Наверное, это выглядит интригующе, если вы – любитель эффектных зрелищ с участием дыма и пламени. Но я к таковым не отношусь. Все, что я вижу, – это, предположительно, внешний левый двигатель, и толку от этого немного. Ничто не указывает на источник или причину пожара.

– Думаю, ван Гельдер с вами не согласился бы, сэр, – сказал Тэлбот. – Он считает, что пожар возник в носовой части и был вызван взрывом внутри. Я с ним согласен. Самолет определенно не был сбит зенитным орудием с какого-либо корабля. Мы бы знали. Единственная альтернатива – ракета с тепловым наведением. Но на это есть два возражения. Такая ракета навелась бы на двигатели, а не на фюзеляж, и, что более важно, в этом районе не было таких кораблей. Наш радар их засек бы. По тем же соображениям можно утверждать, что ракета не была выпущена с самолета. Адмиралу не нужно напоминать, что радар «Ариадны» самый совершенный в мире.

– Возможно, это уже не так, сэр. – Тон Денхольма был почтительным, но уверенным. – И если это правда, то мы не можем просто так сбрасывать ракеты со счетов. Это не особое мнение, я всего лишь изучаю другие варианты.

– Изучайте, лейтенант, – сказал Хокинс. – Любой свет, способный осветить мрак нашего невежества, и так далее и так далее.

– Я не гожусь на роль маяка, сэр. Просто я не согласен с убеждением, что Советы всегда отстают от Запада в плане технологического прогресса. Не знаю, насколько старательно и официально поддерживается это убеждение. Да, Советы тратят определенное время и усилия на получение военных секретов с Запада. Я говорю «определенное», потому что им не надо так уж сильно стараться. Похоже, существует стабильный приток ученых, как американских, так и британских, которые вместе с коллегами, вообще не обязательно участвующими в прямых исследованиях, готовы продавать Советам то, что они хотят, если, конечно, цена будет подходящей. Я уверен, что это так и есть в отношении компьютеров – в этой сфере они отстают от Запада. Но в случае с радарами все по-другому. Ведущая роль в этой сфере принадлежит, пожалуй, британской компании «Плесси». Она разработала новую революционную радарную систему, тип 966, которая установлена или будет установлена на авианосцах класса «Инвизибл», на эсминцах класса «Шеффилд», тип 42, и новых фрегатах класса «Норфолк», тип 23. Новый радар предназначен не только для обнаружения и сопровождения самолетов и ракет морского наблюдения, но и…

Хокинс прочистил горло:

– Извините, что перебиваю, Денхольм. Вы, конечно, знаток, но разве это не подпадает под категорию секретной информации?

– Будь это так, сэр, я не стал бы говорить об этом даже здесь. Но все данные, о которых я упомянул, имеются в открытых источниках. Так вот, новый радар, кроме всего прочего, способен управлять ракетами «Си дарт» и «Си вульф» в полете и наводить их на цели с большой точностью. Насколько я понимаю, они практически невосприимчивы к помехам и радиолокационным ловушкам. Если «Плесси» сделала это, это могли сделать и Советы. Они не особенно любят рекламировать подобные вещи. Но я уверен, что у них есть соответствующие наработки.

– И вы полагаете, что в данном случае причиной крушения была ракета? – спросил Хокинс.

– Отнюдь, сэр. Я лишь предполагаю подобную возможность. Вполне вероятно, что капитан и лейтенант-коммандер ван Гельдер правы. Проблема в том, что я ничего не знаю о взрывчатых веществах. Возможно, существуют ракеты с небольшим зарядом, наносящие лишь ограниченный ущерб. Я думаю, что в случае с обычной ракетой самолет бы упал в море не с целым фюзеляжем, а разлетелся на множество обломков. Но опять же, этого я не знаю. Мне просто любопытно, какая была система безопасности на базе, откуда вылетел этот самолет в Штатах.

– Система безопасности? В случае со сверхсекретным самолетом? Абсолютная.

– Неужели адмирал действительно верит, что существует такая вещь, как полная безопасность?

Адмирал ничего не ответил, лишь молча глотнул виски.

– За последний год было четыре авиакатастрофы. Все четыре самолета вылетели из аэропортов, которые считались абсолютно безопасными. Во всех четырех случаях террористы играючи обошли самые строгие проверки в аэропортах.

– Это были гражданские аэропорты. Здесь же речь идет о сверхсекретной базе ВВС США, укомплектованной исключительно личным составом ВВС США – людьми, специально отобранными для своей должности, с тщательно изученным прошлым и проверкой на детекторе лжи.

– При всем уважении к вице-адмиралу и нашим американским друзьям, проверка на детекторе лжи, точнее, проверка на полиграфе – это чушь. Любого умеренно разумного человека можно научить, как пройти проверку на полиграфе, которая, в конце концов, зависит от грубых примитивных измерений частоты пульса, артериального давления и потоотделения. Можно научить человека давать правильные, неправильные или просто сбивающие с толку ответы, и проверяющий не заметит разницы.

– Это не соответствует вашим представлениям об электронике, а?

– Электроника здесь ни при чем, сэр. Полиграф – это прошлый век. Вы только что употребили слово «сверхсекретный», сэр. «Ариадна», если можно так выразиться, средоточие сверхсекретности. Сколько членов ее команды когда-либо проходили проверку на полиграфе? Ни одного.

Хокинс несколько секунд рассматривал свой стакан, потом посмотрел на Тэлбота:

– Если возникнет такая необходимость, капитан, сколько времени вам понадобится, чтобы связаться с Пентагоном?

– Практически нисколько. Ну, полминуты. Прямо сейчас?

– Нет. Погодите. Надо подумать. Проблема в том, что даже Пентагон испытывает трудности с получением информации с этой базы ВВС, расположенной, по-видимому, где-то в Джорджии. На самом деле в Пентагоне сами виноваты, хотя трудно ожидать, что они с этим согласятся. Они внушили высшему офицерскому составу всех четырех служб настоящую страсть к абсолютной секретности, и теперь никто не готов рассказывать что-либо без разрешения командира базы ВВС, капитана корабля или кого-либо еще. В данном конкретном случае старший офицер, к большому огорчению Пентагона, поддался человеческой стороне своей натуры и взял отпуск на двадцать четыре часа. Никто не знает, где он.

– Получится немного неудобно, не так ли, сэр, если война начнется в ближайшие полчаса? – заметил ван Гельдер.

– Нет. База в полной боевой готовности. Но жесткие правила, касающиеся разглашения секретной информации, все еще не смягчились.

– Вы бы не сидели здесь, сэр, если бы они не поделились хоть какой-то информацией, – сказал Тэлбот.

– Разумеется. Сведения, которыми они поделились, расплывчаты и неполны, но все они очень, очень плохие. В одном рапорте говорилось, что на борту двенадцать единиц ядерного оружия, в другом речь шла о пятнадцати. Ракеты это или бомбы – не разглашалось. Но выяснилось, что это были водородные устройства, каждое из которых имеет чудовищный мегатонный диапазон, от двенадцати до пятнадцати мегатонн. Также самолет нес две более традиционные атомные бомбы.

– Думаю, я нарушу самоограничение и тоже выпью виски, – сказал Тэлбот. Полминуты прошло в молчании, затем он тихо произнес: – Мне и во сне такое не могло бы присниться.

– Во сне? – переспросил Грирсон. – Лучше скажите, в ночном кошмаре!

– Сон или кошмар – для нас это будет не важно, когда мы полетим через стратосферу по испаряющейся орбите, – изрек лейтенант Денхольм.

– Давайте поговорим о водородной бомбе, доктор Викрам, – сказал Тэлбот. – Может ли она взорваться самопроизвольно?

– Самопроизвольно – нет, такое невозможно. Президент Соединенных Штатов должен нажать одну кнопку, человек на месте – другую. Радиочастоты различаются настолько сильно, что шансы на то, что кто-то случайно наберет правильную комбинацию, – миллиард к одному.

– Есть ли шанс, пускай миллиард к одному, что эта комбинация попадет к Советам?

– Ни малейшего.

– Вы говорите, что взорваться сама по себе она не может. Есть ли другой способ, какие-либо внешние средства, чтобы она все же взорвалась?

– Я не знаю.

– Означает ли это, что вы не хотите говорить или что вы не уверены? Доктор Викрам, сейчас не время играть словами.

– Я не уверен. Если поблизости произойдет достаточно мощный взрыв, может случиться симпатическая детонация. Мы просто не знаем точно.

– То есть такая возможность даже не рассматривалась? Эксперименты не проводились?

– Надеюсь, что нет, – сказал лейтенант Денхольм. – Если бы такой эксперимент оказался успешным, мне бы хотелось в этот момент находиться милях в тридцати от него, а лучше в сорока.

– Это только один из моментов. – Доктор Викрам впервые изобразил улыбку, но она получилась невеселой. – Откровенно говоря, мы не предполагали, что такая ситуация может когда-либо возникнуть. Вероятно, мы могли бы провести подобный эксперимент без тех радикальных последствий, о которых говорит лейтенант. Мы могли бы взорвать очень маленькую атомную бомбу рядом с другой. Даже заряда обычного взрывчатого вещества рядом с небольшой атомной бомбой было бы достаточно. Если бы взорвалась маленькая атомная бомба, то же самое произошло бы и с водородной бомбой. Общеизвестно, что именно цепная реакция в атомной бомбе запускает реакцию синтеза в водородной бомбе.

– Есть ли в водородной бомбе какой-нибудь часовой механизм, предназначенный для отложенного взрыва? – спросил Тэлбот.

– Никакого. – Категоричный тон доктора Викрама не оставлял места для споров.

– По словам вице-адмирала Хокинса, на борту затонувшего самолета имелись обычные атомные бомбы. Могли ли они быть снабжены часовыми механизмами?

– И снова я не знаю. Не моя сфера деятельности. Но не вижу никаких причин, почему бы этого не было сделано.

– Для какой цели?

– Понятия не имею. В царстве предположений, капитан, ваши догадки ничем не хуже моих. Единственное, что мне приходит в голову, – это мина, морская мина. Думаю, так можно аккуратно избавиться от любого проходящего мимо авианосца.

– Вы слишком мелко копаете, – заметил ван Гельдер. – Водородный фугас аккуратно уничтожит любой проходящий мимо боевой флот.

– Чей проходящий флот? Один из наших? В военное время, как и в мирное, моря открыты для всех.

– Кроме Черного моря. И не в военное время. Но это немного притянуто за уши. Как можно активировать такую мину?

– Мое невежество и на этот раз сильно вас разочарует. Я ничего не знаю о минах.

– Ну, в свое время мины были магнитными или акустическими. Размагничивание отправило магнитные мины в прошлое. Итак, акустика. Срабатывает от шума двигателей проходящего мимо корабля. Интересно, да? Я хочу сказать, что с тех пор, как мы услышали тиканье, мы уже несколько раз проходили мимо и ничего не сработало. Пока что. Значит, это тиканье вовсе не означает, что мина может взорваться в любой момент. Возможно, пока не прекратится тиканье, она не будет активирована – я имею в виду ее готовность взорваться, когда над ней проходит судно. А может, она просто всплывет вверх, когда тиканье прекратится. К сожалению, мы не имеем понятия, что вообще запустило этот процесс. Не представляю, как это можно было сделать намеренно. Наверное, причиной стал взрыв в самолете или удар о воду.

– Умеете же вы утешить, ван Гельдер, – уныло сказал Хокинс.

– Я признаю, сэр, что альтернативы не так уж привлекательны. Мои собственные выводы, скорее всего совершенно бесполезные, таковы: это тиканье представляет собой отсрочку, в том смысле, что мина не взорвется, пока тиканье продолжается, а как только оно прекращается, мина приводится в состояние готовности и может взорваться от шума проходящих двигателей. Это предположение, сэр, но, как мне кажется, разумное. Я предполагаю, что эту мину может сбросить не только самолет, но и корабль, идущий по морю. Во втором случае корабль пожелает оказаться как можно дальше, прежде чем мина будет приведена в боевую готовность. Таким образом, таймер запускается в тот момент, когда мину отправляют за борт. Я уверен, сэр, что Пентагон мог бы пролить свет на этот вопрос.

– И я уверен, что мог бы, – сказал Хокинс. – И ваши выводы отнюдь не бесполезны, для меня они наполнены смыслом. Итак, капитан, что вы предлагаете со всем этим делать?

– Я думал, сэр, что вы приехали сюда как раз для того, чтобы сказать мне, что я должен делать.

– Вовсе нет. Я прибыл сюда, чтобы разобраться в ситуации на месте и получить какую-нибудь информацию в ответ на ту, которую вы получили от меня.

– Значит ли это, адмирал, – я спрашиваю с осторожностью, вы же понимаете, – что мне предлагается участвовать в принятии решений?

– Не участвовать, а решать. У вас это чертовски хорошо получается. Я вас поддержу.

– Благодарю. Тогда первое мое решение – или, если вам угодно, почтительно сделанное предложение, – чтобы вы и два ваших друга немедленно вернулись в Рим. Если вы трое, джентльмены, решите совершить самосожжение, это никому не поможет и лишь станет значительной потерей как для научного, так и для военно-морского сообщества. Кроме того, предложив мне принимать решение, вы намекнули, что не можете сделать здесь ничего такого, чего не можем я и моя команда. Лейтенант-коммандер ван Гельдер к вашим услугам.

– Лейтенант-коммандеру придется подождать. По крайней мере, меня. Ваша логика верна, но в данный момент я не склонен ей поддаваться. Однако что касается двух моих друзей, я согласен. Они могут завтра же вернуться к своей международной конференции в Риме, и никто даже не заметит их отсутствия. Мы не имеем права рисковать жизнью мирного населения, не говоря уже о таких выдающихся гражданских лицах.

– Вы сами только что сказали это, адмирал, – заговорил Бенсон, уютно попыхивая сильно почерневшей трубкой. – Выдающиеся мы или нет, но мы – гражданские лица. А гражданские не подчиняются приказам военных. Я предпочитаю Эгейское море Риму.

– Согласен, – подхватил Викрам. – Нерационально. Нелепо.

– Похоже, у вас не больше влияния на ваших друзей, чем у меня на вас троих. – Тэлбот достал из внутреннего кармана два листка бумаги. – Я предлагаю вам подписать это, сэр.

Хокинс взял их, задумчиво посмотрел на Тэлбота, просмотрел оба листка, потом прочитал вслух один из них:

– «Прошу немедленно направить ближайшее спасательное или водолазное судно по координатам 36.21 северной широты и 25.22 восточной долготы к югу от мыса Акротири, остров Тира, чтобы поднять один утонувший самолет и одну утонувшую яхту. Также прошу немедленно отправить самолетом на остров Тира двух глубоководных водолазов с водолазным снаряжением на четверых, повторяю, на четверых. Приоритет – один дубль А. Подпись – вице-адмирал Хокинс». – Хокинс посмотрел на Бенсона и Викрама. – Сообщение адресовано контр-адмиралу Блиту, на корабль ее величества «Аполлон». Контр-адмирал Блит – оперативный командующий европейским подразделением морских сил НАТО в Восточном Средиземноморье. «Приоритет – один дубль А» означает «бросить все остальное и немедленно выполнить приказ». Адмирал Хокинс, насколько я понимаю, – это я собственной персоной. Капитан, зачем вам водолазное снаряжение на четверых?

– Мы с ван Гельдером – обученные водолазы, сэр. Бывшие подводники.

– Понятно. Второе сообщение адресовано министру обороны в Афины. «Срочно свяжитесь с авиадиспетчерской службой афинского аэропорта для получения информации о самолете, предположительно американском, который разбился сегодня в 14:15 к югу от острова Тира. Выясните, просил ли он разрешения на полет и посадку в Афинах или на другом греческом аэродроме. Далее прошу вас немедленно заручиться поддержкой полиции и разведки в поисках любой информации о некоем Спиросе Андропулосе, владельце яхты „Делос“». Это сообщение тоже подписано мной, чем я искренне польщен. Что ж, капитан, пару минут назад я чуть было не отнесся к вам несправедливо, подумав, что вы не в полной мере оценили рассматриваемую проблему. Но вы это сделали, в своем стиле и еще до моего приезда. У меня остались два вопроса.

– Вы про самолет и про Андропулоса?

Хокинс кивнул.

– На высоте сорок три тысячи футов пилоту не требовалось никого уведомлять о своем присутствии. Он знал, что он один в небе. Но как только он начал снижаться, все изменилось. Он не хотел с кем-либо столкнуться, при его-то грузе. И конечно, он должен был попросить разрешения приземлиться.

– Но почему Греция?

– Потому что курс, которым следовал пилот, когда мы впервые его засекли, должен был привести его в Анкару в Турции или куда-то в ее окрестности. Далее, хотя Турция является членом НАТО, по крайней мере номинально, я уверен, что у американцев нет авиабаз в Анкаре или рядом. Я вообще не уверен, что у них есть авиабазы в Турции. И уверен, что у них там нет ракетных баз. В Греции у американцев есть и то и другое. Значит, Греция. Что же касается Андропулоса, некоторые мои офицеры и я считаем его скользким и подозрительным типом. Конечно, ничего такого, что можно было бы доказать в суде. Мы подозреваем, что он что-то знает о крушении этого самолета, но мы не знаем точно, знает ли он, если вы меня понимаете. Он говорит, что «Делос» затонул в результате взрыва. Но это старый вопрос: он упал или его толкнули? Иными словами, был ли этот взрыв случайным или намеренным? Подняв «Делос» на поверхность, мы сумеем это выяснить.

– Да, вполне возможно. Ну что ж, обо всем по порядку. – Хокинс еще раз бегло просмотрел сообщения. – Похоже, вы отлично справляетесь с этой задачей. Я с радостью все подпишу. – Хокинс достал ручку, подписался и передал бумаги Тэлботу. – Подозреваю, что вы догадались об этом еще до того, как я покинул Рим. Но почему же тогда вы сами не отправили эти запросы?

– Офицеры рангом ниже не дают указания контр-адмиралу Блиту. У меня нет на это полномочий. У вас есть. Потому я и просил вас прибыть как можно скорее. Спасибо за подписи, сэр. Это была самая легкая часть. Теперь переходим к трудной.

– Трудной? – настороженно переспросил Хокинс. – Что за трудная часть?

– Имеем ли мы моральное право просить экипаж спасательного или подъемного судна, не говоря уже о водолазах, присоединиться к нам, по элегантному выражению лейтенанта Денхольма, в полете через стратосферу по испаряющейся орбите?

– А, да. Существенный вопрос. Что вы об этом думаете?

– Опять же, это вопрос не для офицеров более низкого ранга. Только для адмиралов.

– Господи боже мой. Если что-то пойдет не так, ваша совесть будет чиста. Вся ответственность ляжет на меня.

– Если что-то пойдет не так, сэр, не думаю, что нам будет что сказать друг другу, когда мы окажемся на испаряющейся орбите.

– И то правда. Мое замечание было недостойным. Никому не нравится нести ответственность за такие решения. Отправляйте сообщения.

– Очень хорошо, сэр. Лейтенант Денхольм, попросите Майерса прийти сюда.

Хокинс сказал:

– Я понимаю, хотя и не провожу никаких параллелей, что президент Соединенных Штатов столкнулся с проблемой, похожей на ту, с которой вы только что столкнули меня. Он спросил у председателя Объединенного комитета начальников штабов, следует ли отвести подальше «Ариадну», которая – и они об этом, конечно, знали – стоит над потерпевшим крушение самолетом. Председатель совершенно справедливо сказал, что это не входит в его компетенцию, – старая и почитаемая американская традиция перекладывать ответственность. Президент решил, что «Ариадне» следует остаться.

– Ну, я мог бы с горечью сказать, что это очень благородно и мужественно со стороны президента, тем более что нет никаких шансов, что его вышибут из Овального кабинета, когда эта штучка всплывет, но я не буду. Это не то решение, которое мне хотелось бы принимать. Я полагаю, он как-то его обосновал?

– Да. Наибольшее благо для наибольшего числа людей.

Вошел Майерс. Тэлбот вручил ему два листка:

– Отправьте это немедленно. Оба – с кодом Б. К обоим сообщениям добавьте: «Немедленно, повторяю, немедленно. Требуется подтверждение».

Майерс ушел, и Тэлбот сказал:

– Насколько я понимаю, адмирал, в качестве командующего военно-морскими силами в Восточном Средиземноморье вы имеете право отменить указание президента.

– Да.

– Вы это сделали?

– Нет. Вы спросите почему? По той же причине, что и президент. Наибольшее благо для наибольшего числа людей. К чему этот допрос, капитан? Вы все равно не ушли бы отсюда, даже отдай я прямой приказ.

– Я просто немного озадачен. «Наибольшее благо для наибольшего числа людей». Но, вызывая сюда спасательное судно – признаю, что это моя идея, – вы лишь увеличиваете опасность для большего числа людей.

– Вы не вполне представляете себе, насколько в данном случае велико наибольшее число. Думаю, профессор Бенсон сумеет вас просветить. Просветить нас всех, потому что я имею об этом лишь смутное представление. Для этого профессор Бенсон и присутствует здесь.

– Добрый профессор не в лучшей форме, – отозвался Бенсон. – Он голоден.

– Какая небрежность с нашей стороны, – покачал головой Тэлбот. – Ну конечно, вы не ели. Как насчет ужина, скажем, через двадцать минут?

– Я бы согласился на сэндвич.

Тэлбот посмотрел на Хокинса и Викрама. Оба кивнули. Тэлбот нажал на кнопку.

– Я и сам не совсем ясно это представляю, – сказал Бенсон. – Но некоторые факты не подлежат сомнению. Согласно оценке Пентагона, которой вы решили доверять, под нами лежит от ста сорока четырех до двухсот двадцати пяти мегатонн фугасной взрывчатки. Разница между меньшей и большей оценкой не имеет никакого значения. Взрыв даже фунта такой взрывчатки тут, в кают-компании, убьет всех нас. А мы говорим о мощности – дайте-ка я прикину – в четыре с половиной миллиарда фунтов. Человеческий разум не в силах это постичь. Различия в оценках становятся несущественными. Все, что мы можем сказать с уверенностью, – что это будет самый мощный из взрывов, устроенных людьми за всю их историю, и это звучит не так плохо, если произнести это быстро, как я говорю сейчас. Результаты такого взрыва совершенно неизвестны, но ошеломляюще ужасны, какими бы оптимистичными ни были ваши предположения, если здесь вообще уместно слово «оптимистичный». Взрыв может привести к разрушению земной коры, что приведет к катастрофическим последствиям. Взрыв может уничтожить часть озонового слоя, что позволит ультрафиолетовому излучению солнца либо обеспечить нас загаром, либо сжечь, в зависимости от того, насколько велика будет дыра, прожженная в стратосфере. Взрыв может стать причиной наступления ядерной зимы, которая в наши дни так популярна как среди ученых, так и среди непрофессионалов. И последний по очередности, но не по важности результат – цунами. Огромные приливные волны, обычно порождаемые подводными землетрясениями. Цунами стали причиной гибели десятков тысяч людей, когда они обрушивались на низменные прибрежные районы.

Бенсон с благодарностью протянул руку за стаканом, принесенным Дженкинсом.

– Если вы пытаетесь подбодрить нас, профессор, у вас это получается не слишком хорошо, – сказал Тэлбот.

– О, вот так мне уже намного лучше. – Бенсон поставил стакан и вздохнул. – Я в этом нуждался. Бывают моменты, когда я способен напугать даже самого себя. Подбодрить? Это только половина дела. Вторая половина – Санторин. На самом деле Санторин – основная часть. Несмотря на то что человечество поднаторело в создании бессмысленных разрушений, природа каждый раз наносит ему удары.

– Санторин? – переспросил Викрам. – Кто это или что это такое?

– Невежество, Джордж, невежество. Вам и вашим коллегам-физикам стоило бы время от времени выглядывать из ваших башен из слоновой кости. Санторин находится в паре миль от того места, где вы сейчас сидите. Он носил это название много столетий. Сегодня он официально известен – как и пять тысяч лет назад, на пике развития той цивилизации, – под именем Тира. У этого острова, как бы он ни назывался, очень бурная сейсмическая и вулканическая история. Не волнуйтесь, Джордж, я не собираюсь садиться на любимого конька, разве что ненадолго, лишь для того, чтобы попытаться объяснить, что означает наибольшее число в выражении «наибольшее благо для наибольшего числа людей». Достаточно распространено мнение, что землетрясения и извержения вулканов – две стороны одной медали. Это не обязательно так. Почтенный Оксфордский словарь английского языка утверждает, что землетрясение – это, в частности, сотрясение земной поверхности, вызванное вулканическими силами. Словарь не совсем точен: вместо «в частности» следовало бы использовать слово «редко». Землетрясения, особенно сильные, в основном возникают, когда две тектонические плиты – сегменты земной коры, которые свободно плавают в расплавленной магме, – вступают в контакт друг с другом и одна плита сталкивается с другой, трется об нее или ныряет под нее. В истории было лишь два зарегистрированных и отслеживаемых гигантских землетрясения такого типа – в Эквадоре в тысяча девятьсот шестом году и в Японии в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Аналогичным образом, но в меньших масштабах, хотя все еще очень сильные, калифорнийские землетрясения в Сан-Франциско и в долине Оуэнс были вызваны движениями земной коры, а не вулканами. Это правда, что практически все пятьсот-шестьсот действующих вулканов в мире – возможно, кто-то удосужился их посчитать, но не я, – расположены вдоль границ сходящихся плит. Столь же верно и то, что вулканы редко связаны с землетрясениями. За последние годы вдоль таких границ произошло три крупных извержения вулканов: гора Сент-Хеленс в штате Вашингтон, Эль-Чичон в Мексике и еще одно извержение к северо-западу от Боготы в Колумбии. Последнее, произошедшее всего лишь в прошлом году^[22], было особенно неприятным. Вулкан Невада-дель-Руис высотой семнадцать тысяч футов, дремавший последние четыреста лет, проснулся, растопил снег и лед, покрывавшие его ближе к вершине, и породил оползень объемом, предположительно, семьдесят пять миллионов кубических ярдов. На пути у оползня оказался город Армеро. Двадцать пять тысяч погибших. Но ни одно из этих извержений не сопровождалось землетрясениями. В этом отношении невиновны даже вулканы в районах, где нет установленных тектонических границ: Везувий (несмотря на то что он похоронил Помпеи и Геркуланум), Стромболи, Этна и вулканы-близнецы на Гавайских островах не порождали и не порождают землетрясений. Но настоящая ложка дегтя в сейсмической бочке, и очень зловещая, – это так называемые термические горячие точки, шлейфы или выбросы расплавленной лавы, которые достигают земной коры или проходят сквозь нее, вызывая извержения вулканов, землетрясения или и то и другое вместе. Мы говорим об этих термальных шлейфах, но знаем о них очень мало. Мы не знаем, локализованы ли они или распространяются и облегчают движения тектонических плит. Что мы знаем, так это то, что они могут иметь крайне неприятные последствия. Один из них стал причиной крупнейшего землетрясения этого столетия.

– Вы меня запутали, профессор, – сказал Хокинс. – Вы только что упомянули два особо крупных извержения: в Японии и в Эквадоре. Но за ними наблюдали и описали их. А это – нет?

– Разумеется, за ним наблюдали. Но такие страны, как Россия и Китай, редко раскрывают подробности. У них есть странное представление о том, что стихийные бедствия отражаются на их политической системе.

– Можно ли тогда спросить, как вы о нем узнали?

– Конечно. Правительства могут решить не разговаривать с правительствами, но мы, ученые, – неисправимо болтливый народ. Это землетрясение произошло в Таншане на северо-востоке Китая и является единственным известным за всю историю землетрясением, которое произошло в действительно густонаселенном районе, затронув такие крупные города, как Пекин и Тяньцзинь. Основной причиной, несомненно, был термальный шлейф. В этом районе нет известных границ тектонических плит, но там может скрываться очень древняя граница. Дата землетрясения – двадцать восьмое июля тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

– Вчера, – сказал Хокинс. – Буквально вчера. Жертвы?

– Две трети миллиона мертвых^[23], три четверти миллиона раненых. Плюс-минус сто тысяч в обоих вариантах. После определенной произвольной цифры – ста тысяч, десяти тысяч, даже тысячи – все зависит от того, сколько выдержит ваше сердце и разум, любое увеличение цифр становится бессмысленным. Ну и плюс к этому то обстоятельство, что мы говорим о безликих незнакомых людях в далекой стране.

– Я полагаю, – сказал Хокинс, – что это землетрясение можно назвать дедушкой всех прочих?

– Что касается количества погибших, наверное, так и есть. Мы точно не знаем. Наверняка можно сказать только, что Таншань занимает не выше третьего места в лиге катастроф. Всего лишь сто лет назад остров Кракатау в Индонезии взорвался. Это был настоящий взрыв в буквальном смысле слова. Его было слышно на тысячи миль вокруг. В стратосферу было выброшено столько вулканического пепла, что мир больше трех лет после этого созерцал захватывающие закаты. Высоту цунами, вызванного этим извержением, не знает никто. Единственное, что мы знаем точно, так это то, что большая часть трех крупных островов, граничащих с Яванским морем, – Суматры, Явы и Борнео – и почти все более мелкие острова внутри самого моря расположены на высоте ниже двухсот футов. Число погибших так никто и не подсчитал. Возможно, даже к лучшему, что мы этого не знаем.

– И возможно, к лучшему, что мы не знаем, о чем вы собираетесь говорить дальше, – сказал Тэлбот. – Мне не очень нравится дорога, по которой вы нас ведете.

– Мне и самому она не нравится. – Бенсон вздохнул и глотнул еще джина. – Кто-нибудь из вас знает слово «каллисте»?

– Конечно, – откликнулся Денхольм. – Оно означает «прекраснейшая». Это очень древнее слово, оно восходит еще к временам Гомера.

– Боже мой. – Бенсон пристально взглянул на Денхольма сквозь дым от своей трубки. – Я думал, вы офицер-электронщик.

– Лейтенант Денхольм прежде всего знаток античного классицизма, – сказал Тэлбот. – Электроника – одно из его хобби.

– А! – Бенсон поднял большой палец в знак одобрения. – Каллисте – так звали эту маленькую леди до того, как она стала Тирой или Санторином, и более неподходящего названия я даже придумать не могу. Верхушка этой красавицы взорвалась в тысяча четыреста пятидесятом году до нашей эры, и взрыв был в четыре раза более мощным, чем взрыв Кракатау. Бывший конус вулкана превратился в круглую впадину – мы называем ее кальдерой – площадью около тридцати квадратных миль, в которую хлынуло море. Богатое на события время, джентльмены, богатое. К сожалению, это богатое время по-прежнему с нами. У Санторина бурная сейсмическая история. Кстати, мифология гласит, что еще более сильное извержение произошло около две тысячи пятисотого года до нашей эры. Однако с тысяча четыреста пятидесятого года до нашей эры все было не так уж плохо. В двести тридцать шестом году до новой эры еще одно извержение отделило Тирасию от северной части Тиры. Сорок лет спустя появился еще один островок, Палеа-Камени. С тех пор время от времени звучали взрывы, появлялись и исчезали острова и вулканы. В конце шестнадцатого века южная часть Тиры вместе с портом Элевсин ушла под воду и обратно не появилась. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году сильное землетрясение разрушило половину зданий на западном побережье острова. Боюсь, Санторин покоится на очень зыбком основании.

– А что произошло в тысяча четыреста пятидесятом году до нашей эры? – спросил Тэлбот.

– К сожалению, наши предки, жившие тридцать пять веков назад, особо не думали о своих потомках и поэтому не оставили никаких записей, которые могли бы удовлетворить интеллектуальное любопытство следующих поколений. Вряд ли их можно винить: у них было слишком много неотложных дел, чтобы беспокоиться о таких вещах. Согласно одному из предположений, взрыв вызвал приливную волну высотой сто шестьдесят пять футов. Я не знаю, кто это придумал. Я в это не верю. Да, действительно, уровень воды на побережье Аляски из-за цунами – приливных волн, связанных с землетрясениями, – поднялся более чем на триста футов, но подобное происходит лишь тогда, когда мелководье морского дна приближается к берегу. В глубоком море, хотя цунами может двигаться чрезвычайно быстро – двести, даже триста миль в час, оно редко бывает чем-то большим, чем рябь на поверхности воды. Эксперты – а экспертом можно в широком смысле назвать любого человека, утверждающего, что он знает, о чем говорит, – сильно разошлись во мнениях относительно того, что произошло. Назвать это разногласиями – значит ничего не сказать. Это настоящее археологическое минное поле. Взрыв мог уничтожить Киклады. Он мог положить конец минойской цивилизации на Крите. Он мог покрыть водой Эгейские острова и прибрежные низины Греции и Турции. Он мог затопить Нижний Египет, переполнить Нил и оттянуть назад воды Красного моря, позволив евреям бежать от фараона. Это одна из точек зрения. В тысяча девятьсот пятидесятом году ученый по имени Иммануил Великовский произвел настоящий фурор в историческом, религиозном и астрономическом мире, недвусмысленно заявив, что наводнение было вызвано Венерой, которая оторвалась от Юпитера и прошла неудобно близко от Земли. Очень грамотная и эрудированная работа, получившая широкое признание в свое время, но впоследствии подвергавшаяся критике. Профессиональная зависть? Стремление спутать все карты? Шарлатанство? Маловероятно. Этот человек был другом и коллегой Эйнштейна. Потом еще, конечно, был Эдмунд Галлей, прославленный кометой, – он с полной уверенностью заявил, что наводнение было вызвано именно кометой, пролетающей мимо. Нет никаких сомнений в том, что много тысячелетий назад произошла огромная природная катастрофа. Что касается ее причины, выбирайте сами, ваше предположение будет ничуть не хуже моего. Возвращаясь к ситуации, которую мы имеем на данный момент, мы можем считать достоверными или почти достоверными четыре факта. Во-первых, Санторин стабилен примерно так же, как пресловутое бланманже. Во-вторых, он находится на вершине термального шлейфа. В-третьих, высока вероятность того, что он расположен на древней тектонической границе, которая проходит с востока на запад под Средиземным морем, – именно здесь сходятся африканская и евразийская плиты. В-четвертых, и это неоспоримо, мы располагаем запасами, эквивалентными примерно двумстам миллионам тонн тротила. Если они взорвутся – а вероятность этого велика, точнее, я бы назвал это неизбежным, – то термальный шлейф и временно спокойная зона землетрясений вдоль тектонического разлома будут реактивированы. Остальное я оставляю вашему воображению.

Бенсон осушил стакан и с надеждой посмотрел по сторонам. Тэлбот нажал на кнопку.

– У меня нет такого воображения, – сказал Хокинс.

– Ни у кого из нас его нет. К счастью. Мы говорим о комбинированном и одновременном воздействии мощной термоядерной детонации, извержения вулкана и землетрясения. Это лежит вне пределов опыта человечества, поэтому мы не способны зримо представить что-либо подобное. Мы можем лишь предполагать, и обоснованно предполагать, что реальность будет хуже любого кошмара. Одно утешение, что нам самим уже не доведется испытать это – ни кошмар, ни реальность. Масштабы потенциального уничтожения не укладываются в голове. Под уничтожением я понимаю полное уничтожение жизни, за исключением, возможно, подземных или водных форм. То, до чего не дотянутся лава, вулканический пепел, пыль и прах, добьют взрыв, воздушная ударная волна, огонь и цунами. Если будут выжившие – а все это распространится на тысячи квадратных миль, – о них позаботятся мощные радиоактивные осадки. О ядерной зиме и поджаривании от ультрафиолетового излучения не стоит даже упоминать. Итак, коммандер Тэлбот, теперь вы понимаете, что мы имеем в виду, когда говорим о наибольшем благе для наибольшего числа людей. Какая разница, будет ли у нас здесь два корабля или десять, двести человек или две тысячи? Каждый дополнительный человек, каждый дополнительный корабль может – всего лишь может – оказать на крошечный процент больше помощи в нейтрализации этой чертовой штуки на морском дне. Что значат даже две тысячи по сравнению с невообразимым количеством тех, кто погибнет, если это устройство взорвется? А оно взорвется рано или поздно – почти наверняка рано, – если мы ничего не предпримем.

– Вы очень хорошо излагаете суть дела, профессор, и очень доходчиво объясняете. Не то чтобы «Ариадна» собиралась куда-то уходить, но приятно иметь вескую причину оставаться на месте. – Тэлбот на миг задумался. – Во всяком случае, это решает одну маленькую проблему. На борту у меня шестеро выживших с яхты «Делос», и я планировал отправить троих из них, невиновных, на берег, но теперь это кажется немного бессмысленным.

– Увы, да. Будут ли они здесь, на борту, или на Санторине, они равно присоединятся к нам на том, что лейтенант Денхольм с удовольствием называет испаряющейся орбитой.

Тэлбот поднял трубку телефона, назвал номер, послушал и положил трубку обратно.

– Это гидроакустическая рубка. Тиканье продолжается.

– А! – сказал Бенсон. – Тик… тик… тик…

Глава 4

– У вас был приятный разговор тет-а-тет с мистером Андропулосом, сэр?

Вице-адмирал Хокинс вместе со своими двумя друзьями-учеными поднялся на мостик, поспешив ответить на приглашение Тэлбота.

– Приятный? Ха! Кстати, спасибо вам за спасение. Приятный? Это смотря что вы имеете в виду, Джон.

– Я имею в виду, произвел ли он на вас должное впечатление.

– Нет, меня он не впечатлил. Заинтересовал, заметьте, но совершенно не впечатлил. Я говорю о характере этого человека, а не о его необычайной склонности к крепким напиткам. Он кажется белее выпавшего снега. Человеку такой прозрачной честности обычно есть что скрывать.

– А кроме того, он неправильно расставляет акценты, – сказал Бенсон.

– Акценты, сэр?

– Именно так, коммандер. Он повысил голос не в тех местах, когда пытался убедить нас, что изрядно подвыпил. Наверное, на родном греческом ему бы сошло это с рук, но не на английском. Полагаю, он абсолютно трезв. И умен. В любом случае достаточно умен, чтобы обмануть тех двух очаровательных молодых леди, которые были с ним на яхте. Я уверен, что их обманывают.

– А этот его лучший друг Александр, – подхватил Хокинс. – Он не такой умный. Он выглядит тем, кем вполне может быть, – членом мафии, а то и капо. Его совершенно не тронуло, когда я выразил им свое сочувствие в связи с потерей трех членов их экипажа. Андропулос сказал, что он опустошен смертью своих дорогих друзей. Возможно, он и в самом деле подавлен горем. Но, учитывая тот факт, что мы оба считаем его искусным лжецом и непревзойденным актером, я думаю, что нет. Возможно, он испытывает угрызения совести из-за того, что организовал их смерть. И опять же мне кажется, что это не так. И я не о том, что он не несет ответственности за их смерть, просто я думаю, что совесть его не мучает. Единственная информация, которую я получил от него, заключается в том, что он бросил свою яхту, так как боялся, что его запасной топливный бак взорвется. Человек-загадка этот ваш новый друг.

– Действительно. Сплошная загадка. Он мультимиллионер. Возможно, даже мультимиллиардер. Но не в сфере греческого флота танкеров – этот рынок так или иначе пришел в упадок. Андропулос – международный бизнесмен, имеющий контакты во многих странах.

– Ван Гельдер мне ничего об этом не говорил, – сказал Хокинс.

– Конечно, не говорил. Он ничего не знал. Ваше имя, адмирал, – это гарантия чрезвычайно быстрого обслуживания. Ответ на наш запрос в Министерство обороны Греции поступил двадцать пять минут назад.

– Бизнесмен, значит. Что за бизнес?

– Не сказали. Я знал, что вы об этом спросите, поэтому сразу отправил запрос на эту информацию.

– Подписанный мной, надо полагать.

– Естественно, сэр. В других обстоятельствах я бы, конечно, попросил вашего разрешения. Но результат был бы тот же самый. Ответ пришел несколько минут назад. В нем были перечислены десять разных стран, с которыми Андропулос ведет дела.

– Опять же, какого рода бизнес?

– Этого снова не сказали.

– Очень странно. Что вы об этом думаете?

– Этот ответ, должно быть, санкционировал министр иностранных дел. Вероятно, немного его отцензурировал. Я бы предположил, что у загадочного мистера Андропулоса есть друзья в правительстве.

– Загадочный мистер Андропулос с каждой минутой становится все загадочней.

– Может быть, сэр. А может быть, и нет, если изучить список из десяти его иностранных торговых партнеров. Четыре из них находятся в городах, которые могут показаться вам особенно интересными: Триполи, Бейрут, Дамаск и Багдад.

– Действительно, – сказал Хокинс после краткого раздумья. – Торговля оружием?

– Ну конечно, сэр. В торговцах оружием нет ничего нелегального – Британия и Америка с ними дружат. Но все правительства в этом отношении святее папы римского и никогда публично не позволят, чтобы их ассоциировали с такой торговлей. Никогда не позволяйте, чтобы вас классифицировали как торговца смертью. Вот вам и объяснение, почему греческое правительство ведет себя так уклончиво.

– Очень убедительно.

– Странно лишь одно: почему в этом списке нет Тегерана?

– Верно, верно. Иранцы нуждаются в оружии отчаяннее, чем кто-либо в этом регионе, за исключением, быть может, афганцев. Но нелегальные торговцы оружием не специализируются на взрывах самолетов в полете.

– Я не знаю, с чем мы столкнулись, сэр. Лабиринт Хэмптон-Корта ничто в сравнении с этой головоломкой. У меня такое ощущение, что нам понадобится немало времени, чтобы во всем разобраться. К счастью, у нас есть более насущные проблемы, о которых стоит подумать.

– К счастью? – Хокинс удивленно поднял брови. – Вы сказали, к счастью?

– Да, сэр. – Тэлбот повернулся к ван Гельдеру. – Винсент, я надеюсь, Дженкинс к этому моменту уже запомнил, что предпочитают пить вице-адмирал и его друзья.

– А вы к нам не присоединитесь? – спросил Бенсон.

– Лучше не стоит. Предполагаю, что сегодня вечером мы будем очень заняты. – Он снова обратился к ван Гельдеру: – Прикажите нашим шестерым потерпевшим крушение мореходам вернуться в свои каюты. Они должны оставаться там до дальнейших распоряжений. Поставьте охрану, чтобы следить за выполнением этих инструкций.

– Думаю, сэр, мне лучше заняться этим самому.

– Хорошо. Я сейчас не расположен к тактичности.

Хокинс сказал:

– Полагаете, они с пониманием отнесутся к этому… э-э… заключению?

– Заключению? Лучше назовем это заботливой опекой. На самом деле я не хочу, чтобы они видели то, что будет происходить в течение нескольких следующих часов. Сейчас я все объясню. Министерство обороны прислало нам новые сведения о бомбардировщике. Он держал связь с диспетчерской службой в Афинах, и ему приказано было изменить курс над островом Аморгос – примерно в сорока милях к северо-востоку отсюда – и двигаться на северо-северо-запад. Два F-15 ВВС США вышли ему навстречу для сопровождения.

– Вы видели подобные самолеты где-то поблизости?

– Нет, сэр. И не мог видеть. Местом встречи был остров Эвбея. А местом назначения – не Афины, а Фессалоники. Я предполагаю, что там у американцев ракетная база, но точно не знаю. Адмирал Блит на «Аполлоне» тоже добился успеха. Нам повезло, даже дважды повезло. Спасательное судно, следовавшее в Пирей, было перенаправлено к Санторину. Водолазные бригады, спасательное снаряжение и многое другое. Вы его знаете, сэр. Это «Килхарран».

– Да, я его знаю. Корабль вспомогательного флота. Номинально находится под моим командованием. Я говорю «номинально», потому что имею несчастье знать его капитана. Парня зовут Монтгомери. Очень вспыльчивый ирландец, к тому же невысокого мнения о правилах королевского флота. Ну да не важно. В своем деле он великолепен. Нельзя и мечтать о ком-то лучше его. Есть еще хорошие новости?

– В данный момент на Санторин летит самолет с двумя водолазами и четырьмя комплектами водолазного снаряжения. Мне сказали, что это очень опытные люди, старшина и главный старшина. Я послал лейтенанта Кусто на берег забрать их. Они должны быть здесь примерно через полчаса.

– Отлично, отлично. А когда ожидается прибытие «Килхаррана»?

– Примерно к пяти утра, сэр.

– Клянусь Юпитером, дела идут на поправку. У вас есть еще что-то на уме?

– Да. С вашего позволения, сэр…

– Ой, да прекратите уже!

– Есть, сэр. Это также ответ на два ваших вопроса: почему мы с ван Гельдером не пьем ни капли и почему шестеро выживших будут… э-э… заперты от греха подальше. Когда Кусто вернется с водолазами и снаряжением, мы с ван Гельдером спустимся вместе с ними взглянуть на этот самолет. Я почти уверен, что многого мы не добьемся. Но мы сможем оценить масштабы повреждений самолета, при небольшой удаче обнаружим этого тикающего монстра, а при еще большем везении попробуем обезвредить его. Я заранее знаю, что нам не повезет, но попытаться стоит. Вы же первый согласитесь, сэр, что в нынешних обстоятельствах стоит пробовать все.

– Да-да, но… Вы простите, что я немного хмурюсь, но ведь вы с ван Гельдером – самые важные люди на этом корабле.

– Нет, не самые. Если что-то случится с нами лично – а я не вижу, что уж такого может случиться, – вы, так сказать, в свободное время командуете боевым флотом. Мне сложно представить, чтобы обычный фрегат вызвал у вас какие-то особые затруднения. А если произойдет нечто катастрофическое, всем уже будет не до того.

– Вы на редкость хладнокровны, коммандер, – заметил Викрам.

Хокинс вздохнул:

– Не кровь тут холодная, доктор Викрам. Боюсь, это холодная логика. Ну а когда – и если – вы вернетесь, что потом?

– Потом мы отправимся взглянуть на «Делос». Это должно быть очень интересно. Возможно, Андропулос допустил ошибку, сказав вам, будто он боялся, что его топливный бак взорвется. Вот почему пришлось его запереть. Я не хочу, чтобы он знал, что у нас на борту есть водолазы, и особенно не хочу, чтобы он увидел, как я ухожу с водолазами в направлении «Делоса». Если мы обнаружим, что запасного топливного бака нет, нам придется еще внимательнее наблюдать за Андропулосом. И на всякий случай также за его дорогим другом Александром и его капитаном Аристотелем. Я не верю, что этот молодой моряк, Ахмед, и эти две девушки как-то к этому причастны. Наверняка они тут в целях маскировки, респектабельности, так сказать. В любом случае мы вернемся задолго до прихода «Килхаррана». – Он повернулся к поднявшемуся на мостик Денхольму. – Ну, Джимми, что отвлекло вас от мирских удовольствий?

– Если можно сказать это с некоторым достоинством, сэр, я пытаюсь подать им пример. У меня только что возникла мысль, сэр. Вы позволите, адмирал?

– Я уже понял, что любая ваша мысль заслуживает того, чтобы к ней прислушаться, молодой человек. Надеюсь, на этот раз речь пойдет не о греческой литературе. Дело в вашем, как его, хобби? В электронике?

– Да, так и есть, сэр, – ответил Денхольм с легким удивлением. Он посмотрел на Тэлбота. – Я о той атомной бомбе внизу, которая тикает. Наша цель или, во всяком случае, наша надежда состоит в том, чтобы отделить ее от остальной взрывчатки?

– Если это получится.

– А потом, сэр?

– Не будем торопиться, Джимми. Так далеко мои размышления пока что не заходили.

– Будем ли мы пытаться дезактивировать это устройство? – Денхольм посмотрел на Викрама. – Как вы думаете, сэр, его можно дезактивировать?

– Честно говоря, я не знаю, лейтенант. У меня есть сильные подозрения, но я просто не знаю. Могу предположить, что это скорее ваша сфера деятельности, чем моя. В смысле, электроника. Я знаю, как сделать это чертово оружие, но ничего не знаю о хитроумных спусковых устройствах.

– Я тоже. Не знаю, как они работают. Мне бы увидеть чертеж или схему. Вы сказали – сильные подозрения. Что за подозрения, сэр?

– Я подозреваю, что это устройство нельзя дезактивировать. Собственно говоря, я уверен, что процесс необратим. А еще я чертовски уверен в том, что не я буду тем смельчаком, который попытается что-то сделать.

– Это можно сказать о нас обоих. Итак, какие еще варианты у нас есть?

– Позвольте полному невежде высказать свое мнение, – сказал Бенсон. – Почему бы нам не унести эту штуку в какое-нибудь безопасное место в сотне миль отсюда и не отправить ее на дно глубокого синего моря?

– Заманчивая мысль, профессор, – согласился Денхольм, – но не очень практичная. Можно со стопроцентной уверенностью сказать, что пусковое устройство работает от аккумулятора. Железоникелевые аккумуляторы последнего поколения могут пребывать в покое месяцами и даже годами, но быстро включаются, когда их призывают выполнять свой долг. Нельзя же объявить целый район Средиземного моря закрытым для любого судоходства на долгие годы.

– Я сразу сказал, что я невежда. Что ж, семь бед – один ответ. Вот еще одно, несомненно, тоже нелепое предложение. Что, если отнести устройство в то же самое место и там взорвать?

Денхольм покачал головой:

– Боюсь, в этом случае тоже есть проблемы. И первая: как мы его туда доставим?

– Просто отвезем.

– Да. Мы его отвозим. Или намереваемся отвезти. Потом где-то в пути тиканье прекращается. Спусковое устройство настораживается и говорит: «Ага! Что это я слышу? Корабельные двигатели!» – и взрывается. Не будет даже секундного предупреждения.

– Об этом я не подумал. Мы могли бы – я говорю это с надеждой – отбуксировать его туда.

– Наш маленький друг все еще слушает, и мы не знаем и не имеем возможности узнать, насколько чувствителен его слух. Двигатели, генератор, ручная лебедка или даже кофемолка на камбузе – любой из этих предметов может обеспечить необходимый импульс.

– Вы проделали весь путь до мостика, Джимми, только ради того, чтобы нести сладость и свет, вашу собственную разновидность утешения Иова?^[24] – спросил Тэлбот.

– Не только, сэр. Мне пришла в голову пара идей. До одной вы наверняка додумаетесь сами, а до второй, вероятно, нет. Доставить бомбу к месту назначения достаточно легко. Мы можем использовать парусное судно. Их здесь полно. Эгейские люгеры.

Тэлбот посмотрел на Хокинса:

– Одна голова хорошо, а две – лучше. Я забыл упомянуть, сэр, что лейтенант Денхольм не только изучает древнегреческий язык и литературу, но и является знатоком малых судов Эгейского моря. Раньше он проводил здесь все лето, пока мы не прибрали его к рукам.

– Я понятия не имею, как управлять этими люгерами или каиками, на самом деле я не смог бы управлять и шлюпкой, даже если бы мне заплатили. Но да, я их изучал. Большинство из них родом с Самоса или из Бодрума в Турции. До войны – в смысле, до Первой мировой – все они были парусными судами. В настоящее время почти все они моторные, большинство имеют устойчивые паруса. Но есть немало и с двигателями, и с полным комплектом парусов. Это типы «техандири» и «перама», и, насколько мне известно, какое-то их количество есть здесь, на Кикладах. Какой-нибудь из них идеально бы подошел для нашей задачи. У них мелкий киль, минимальная осадка и отсутствие балласта. Они почти бесполезны при движении с наветренной стороны, но в данном случае это не имеет значения. Преобладающий ветер здесь северо-западный, а открытое море лежит на юго-востоке.

– Полезная информация, – сказал Тэлбот. – Очень полезная. А вы, случайно, не знаете кого-нибудь с таким судном?

– Вообще-то, знаю.

– Боже милостивый! Вы так же полезны, как и ваша информация. – Тэлбот перевел взгляд на ван Гельдера, поднявшегося на мостик. – Дело сделано, старший помощник?

– Так точно, сэр. Андропулос не хотел идти в каюту. Равно как и Александр и Аристотель. Точнее говоря, они наотрез отказывались туда идти. Кричали об ущемлении их свобод как греческих граждан. Требовали сказать, чей это приказ. Я сказал, что ваш. Требовали встречи с вами. Я сказал – утром. Новое возмущение. Я не стал с ними спорить, позвал Маккензи и нескольких его веселых ребят, и те загнали их в каюты насильно. Я не приказывал Маккензи выставлять охрану, просто запер двери и положил ключи в карман. Вы еще услышите об этом от греческого правительства, сэр.

– Превосходно. Жалко, что меня там не было. А как девушки?

– Милейшие существа. Никаких проблем.

– Отлично. Итак, Джимми, вы сказали, что вам пришла в голову пара идей. Какая была вторая?

– Это насчет второй проблемы, о которой говорил профессор. Детонация. Мы могли бы, конечно, испробовать симпатическую детонацию, сбросив на это устройство глубинную бомбу. Но поскольку мы были бы совсем рядом с ним, эта идея кажется мне не очень хорошей.

– И мне. Ну и?..

– Ответ может дать Пентагон. Несмотря на слабые попытки отрицания, всем известно, что Пентагон контролирует НАСА – Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства. Предполагается, что НАСА, в свою очередь, контролирует Космический центр Кеннеди. Ключевое слово здесь – «предполагается». Они его не контролируют. Центром управляет корпорация «EG & G», ключевой подрядчик оборонной промышленности. «EG & G» – и доктор Викрам должен знать об этом намного больше моего – курирует такие вещи, как испытания ядерного оружия и так называемые звездные войны. Что еще важнее, они разрабатывают или уже разработали то, что они называют критроном, – электронный импульсный спусковой крючок с дистанционным управлением, который способен вызвать детонацию ядерного оружия. Слово адмирала в уши Пентагона может сотворить чудеса.

Хокинс откашлялся, прежде чем спросить:

– Этот кусочек информации, лейтенант, тоже находится в открытом доступе, как и другие ваши лакомые кусочки?

– Именно так, сэр.

– Вы меня поражаете. Это очень интересно, очень. Это может быть важной частью решения нашей проблемы, вы согласны, коммандер?

Тэлбот кивнул.

– Думаю, нам нужно действовать немедленно. А! Вот тот самый человек, который нам нужен!

Только что вошедший Майерс протянул Тэлботу листок бумаги:

– Ответ на ваш последний запрос в Пентагон, сэр.

– Спасибо. Нет, не уходите. Через минуту мы отправим им еще одно сообщение.

Тэлбот передал листок Хокинсу, и тот прочитал вслух:

– «Безопасность на базе бомбардировщиков считается эффективной на 99,9 процента. Но будем откровенны. Хоть это и маловероятно, но существует один шанс из десяти тысяч, что система безопасности была взломана. Это мог быть тот единственный шанс». Как мило. Абсолютно бесполезная информация. «Самолет нес пятнадцать водородных бомб по пятнадцать мегатонн каждая и три атомные бомбы, все три были оснащены таймерами». Прекрасно. Итак, теперь нам предстоит сразиться с тремя тикающими монстрами.

– Если повезет, то все же с одним, – возразил Тэлбот. – Гидролокатор улавливает лишь один источник тиканья. Крайне маловероятно, чтобы все три бомбы тикали строго в унисон. Так или иначе, это чисто академический вопрос. Одна или сто – большие мальчики все равно отреагируют.

– Тут написано, что определить их можно по размеру, – продолжал Хокинс. – Шестьдесят дюймов на шесть. Я бы подумал, что это очень маленький размер для атомной бомбы. Четыре тысячи килотонн. Это много, доктор Викрам?

– По современным стандартам – сущая мелочь. Меньше половины бомбы, сброшенной на Хиросиму. Если бомба имеет такие размеры, как они говорят, то она очень велика для такой маленькой взрывной силы.

– Далее говорится, что они предназначены для использования на море. Полагаю, это такой причудливый способ сказать, что мы имеем дело с минами. Значит, ваша догадка оказалась верной, доктор Викрам.

– Это заодно объясняет размер бомб. Довольно много места занимает часовой механизм, и, конечно, бомбу нужно утяжелить, чтобы добиться отрицательной плавучести.

– Ну и под конец самое прекрасное, – сказал Хокинс. – «Когда тиканье прекращается, отсчет времени заканчивается, и ударно-спусковой механизм активируется и готов к срабатыванию при механическом воздействии», под которым, насколько я понимаю, они имеют в виду корабельные двигатели. Похоже, вы были в этом правы, ван Гельдер. И затем в качестве веселого прощания: «Расследования подтверждают, что сработавшее часовое устройство нельзя нейтрализовать, процесс необратим».

Последние слова были встречены молчанием. Никто ничего не комментировал по той простой причине, что все уже были в этом уверены.

– Майерс, сообщение в Пентагон: «Срочно требуется узнать, в каком состоянии находится разработка „EG&G“ критрон», – я правильно говорю, лейтенант? – «устройство для ядерной детонации». – Тэлбот на мгновение замолк. – «Если действующая модель существует, немедленно направьте ее к нам со всеми инструкциями». Так, адмирал?

Хокинс кивнул.

– Подпись: адмирал Хокинс.

– Мы, должно быть, обеспечиваем немало головной боли людям в Пентагоне, – с некоторым удовлетворением произнес Хокинс. – Им потребуется еще больше аспирина.

– Аспирина недостаточно, – сказал ван Гельдер. – Нужны бессонные ночи.

– Вы что-то придумали, ван Гельдер?

– Да, сэр. Они вряд ли имеют представление об ужасающем потенциале ситуации здесь, на Санторине, – о сочетании всех этих мегатонн водородных бомб, термических шлейфов, вулканов и землетрясений вдоль границ тектонических плит и о возможных катастрофических результатах. Если бы профессор Бенсон вкратце изложил лекцию, которую он прочитал нам сегодня вечером в кают-компании, это могло бы дать им больше поводов для размышлений.

– Какой вы недобрый, ван Гельдер. Великолепное предложение. Этой ночью множество народу не будет спать на берегах Потомака. А вы как думаете, профессор?

– Я буду только рад.

Когда младший лейтенант Кусто вместе с двумя водолазами и их снаряжением вернулся с Санторина, они обнаружили, что «Ариадна» пребывает в темноте. Сочтя, что зловещее подслушивающее устройство на морском дне важнее всего, Тэлбот обратился к лейтенанту Денхольму за советом, как эффективнее подавить шумы. Денхольм не мелочился. В результате было запрещено использование всех механических устройств, от генераторов до электробритв. Нормально функционировали лишь основное освещение, радар, гидролокатор и радио: все они могли так же хорошо работать от аккумуляторов. Гидролокатор, отслеживающий тиканье таймера на затонувшем бомбардировщике, теперь работал непрерывно.

Водолазы, главный старшина Кэррингтон и старшина Грант, были на удивление похожи друг на друга: обоим около тридцати, оба среднего роста и плотного телосложения, оба улыбчивые, но эта жизнерадостность никоим образом не умаляла их почти устрашающей ауры компетентности. Они засели вместе с Тэлботом и ван Гельдером в кают-компании.

– Это все, что я знаю о ситуации внизу, – сказал Тэлбот, – и, видит Бог, этого мало. Я хочу знать всего три вещи: степень ущерба, источник тиканья и можно ли отключить эту штуку, хотя я заранее убежден, что это невозможно. Вы осознаёте опасность и понимаете, что я не могу приказать вам сделать это. Как вам нравится такая перспектива, главный старшина?

– Совершенно не нравится, сэр, – невозмутимо отозвался Кэррингтон. – Ни я, ни Билл Грант не тянем на героев. Мы спустимся туда очень тихо. Можете не беспокоиться о нас – беспокоиться вам следует о том, что думает ваша команда. Если мы ошибемся, они все присоединятся к нам в далекой синеве или где-то там еще. Я знаю, что вы хотите спуститься с нами, сэр, но действительно ли это необходимо? У нас есть большой опыт передвижения внутри затонувших кораблей, не сталкиваясь ни с чем, и мы оба помощники торпедоносцев, так что взрывчатка, можно сказать, наше дело. Я признаю, что это не та взрывчатка, которая у вас там внизу, но мы знаем достаточно, чтобы случайно не привести в действие бомбу.

– А мы, значит, недостаточно? – Тэлбот улыбнулся. – Вы очень тактичны, главстаршина. Вы опасаетесь, что мы во что-нибудь врежемся, или пнем ногой детонатор, или еще что-нибудь этакое сделаем. Когда вы говорите «необходимо», то, наверное, имеете в виду «разумно», и это касается нашего опыта погружений или его отсутствия?

– Нам известно о вашем опыте погружений, сэр. Вы должны понять, что, узнав, куда мы отправляемся, мы осторожно навели справки. Мы знаем, что вы командовали подводной лодкой и что лейтенант-коммандер был вашим старшим помощником. Мы знаем, что вы оба прошли через спасательную шахту подводной лодки ее величества «Дельфин» и что вы не раз занимались фридайвингом. Нет, мы не думаем, что вы будете мешать нам или пинать все вокруг ногами. – Кэррингтон поднял руки в знак согласия. – Какова емкость ваших батарей, сэр?

– Для основных целей, без работы механизмов, вполне хватает. На несколько дней.

– Мы возьмем три утяжеленных прожектора и подвесим их примерно в двадцати футах над дном. Это должно обеспечить достаточное освещение. У каждого из нас будет мощный фонарь. У нас есть небольшая сумка с инструментами для резки и пиления и ножницы по металлу. Есть также кислородно-ацетиленовый резак, пользоваться которым под водой намного труднее, чем предполагает большинство людей, но, поскольку это всего лишь разведывательный спуск, мы его с собой не возьмем. Мы предпочитаем дыхание по замкнутому контуру – поровну кислорода и азота и очиститель углекислого газа. На глубине сто футов, где находится самолет, мы спокойно можем пробыть под водой в течение часа без всякого риска кислородного отравления или кессонной болезни. Это, конечно, чисто академический вопрос. Если к самолету есть доступ и фюзеляж не раздавлен, несколько минут дадут нам все, что мы хотим знать. Два уточнения по поводу шлема. На подбородке есть переговорное устройство – вам нужно нажать, чтобы заработал усилитель, позволяющий нам разговаривать лицевым стеклом к стеклу. Второе нажатие отключает его. И еще есть пара разъемов над ушами – туда можно подключать то, что по факту является стетоскопом.

– Это все?

– Да.

– Мы можем отправляться прямо сейчас?

– А последняя проверка, сэр? – Кэррингтону не нужно было уточнять, что за проверка.

Тэлбот снял трубку телефона, коротко переговорил с кем-то и положил ее на место.

– Наш друг все еще работает.

Вода была теплой, спокойной и настолько чистой, что они видели огни дуговых ламп еще до того, как погрузились в темное Эгейское море. С Кэррингтоном в качестве ведущего и с якорным тросом маркерного буя в качестве ориентира они спустились на пятьдесят футов вниз и остановились.

Три дуговые лампы висели поперек затонувшего бомбардировщика, отчетливо освещая фюзеляж и оба крыла. Левое крыло, хотя и не отвалившееся, было почти полностью срезано на пространстве между внутренним двигателем и фюзеляжем и отклонено назад примерно на тридцать градусов от нормального положения. Хвост был почти полностью уничтожен. Фюзеляж или та его часть, которую можно было разглядеть сверху, оказался относительно цел. Носовой обтекатель самолета был окутан тенью.

Они продолжали спускаться до тех пор, пока их ноги не коснулись верха фюзеляжа, потом то ли пошли, то ли поплыли, пока не добрались до передней части самолета. Там они включили ручные фонари и заглянули в полностью разбитые окна кабины. Пилот и второй пилот все еще оставались на своих местах. Это были уже не люди, а рудиментарные останки того, что когда-то было людьми. Судя по всему, они умерли мгновенно. Кэррингтон посмотрел на Тэлбота и покачал головой, потом опустился на морское дно перед обтекателем.

Отверстие, появившееся в результате взрыва, имело округлую форму и зазубренные края, выгнутые наружу, а это убедительно доказывало, что взрыв произошел внутри самолета. Диаметр отверстия составлял примерно пять футов. Двигаясь медленно и осторожно, чтобы не повредить резиновые детали своих гидрокостюмов, они гуськом прошли в отсек высотой не более четырех футов и длиной почти двадцать футов; он начинался у носового обтекателя, уходил под кабину экипажа, а затем продолжался на несколько футов дальше. Обе стороны отсека были заставлены оборудованием и механическими ящиками, настолько раздавленными и искореженными, что невозможно было угадать их изначальное назначение.

Люк на двух третях отсека вышибло вверх. Проем вел в пространство прямо за сиденьями двух пилотов. В кормовой части находились остатки маленькой радиорубки. Человек в ней, казалось, мирно спал, согнувшись над скрещенными руками и все еще сжимая в одной руке ключ радиопередатчика. Дальше четыре короткие ступеньки вели к овальной двери, вделанной в прочную стальную переборку. Дверь крепилась восемью зажимами, некоторые из них заклинило в результате взрыва. Молоток из брезентовой сумки Кэррингтона вскоре вернул их в более свободное положение.

За дверью располагался грузовой отсек, унылый, чисто функциональный и явно спроектированный для одной-единственной цели – перевозки ракет. Они крепились тяжелыми стальными зажимами, которые, в свою очередь, были прикреплены болтами к продольным усиленным стальным балкам, проходившим по полу и борту фюзеляжа. Отсек заполняло масло, смешанное с водой, но даже в странном, кружащемся желтоватом свете ракеты не казались ни особо угрожающими, ни зловещими. Тонкие, изящные, заключенные с обоих концов в прямоугольную металлическую коробку, они выглядели совершенно безобидно. Но каждая из них обладала мощностью в пятнадцать мегатонн фугасного взрывчатого вещества.

В первом отделении отсека их было шесть. Чисто для формальности, а не из каких-то ожиданий Тэлбот и Керрингтон поочередно приложили стетоскопы к каждому цилиндру. Результаты, как они и предполагали, оказались отрицательными: доктор Викрам был уверен, что в этих ракетах нет часовых механизмов.

В центральном отделении тоже оказалось шесть ракет. Три из них были такого же размера, что их сородичи в переднем отделении, а остальные три имели не более пяти футов в длину. Вероятно, это и были атомные бомбы. Когда Кэррингтон дошел со стетоскопом до третьей мины, он подозвал Тэлбота, и тот тоже прислушался. Ему не пришлось слушать долго. Тиканье с промежутком в две с половиной секунды звучало точно так же, как в гидроакустической рубке.

В кормовом отсеке они провели рутинное прослушивание оставшихся шести ракет и, как и ожидалось, ничего не обнаружили. Кэррингтон прижался лицевым стеклом к стеклу Тэлбота:

– Достаточно?

– Достаточно.

– Недолго вы там пробыли, – заметил Хокинс.

– Ровно столько, чтобы выяснить все, что нам нужно. Ракеты там, все на месте, все соответствуют списку Пентагона. Активирована только одна бомба. Трое мертвецов. Это все, не считая самого важного факта. Бомбардировщик потерпел крушение из-за взрыва на борту. Какая-то добрая душа засунула взрывное устройство под кабину экипажа. В Пентагоне, должно быть, рады, что предусмотрели незначительную вероятность того, что в одном шансе из десяти тысяч их безопасность может оказаться нарушена. Незначительная вероятность осуществилась. Возникает несколько интересных вопросов, не так ли, сэр? Кто? Что? Почему? Когда? «Где?» мы спрашивать не будем, потому что это мы уже знаем.

– Я не хотел бы показаться мрачным или злопамятным, – сказал Хокинс, – потому что это не так. Ну разве что чуточку. Надо немного убавить спеси джентльменам из Фогги-Боттома^[25], или где они там сидят, и сделать их в будущем немного более вежливыми и отзывчивыми. В той ужасной ситуации, в которой мы оказались, виноват не только этот американский самолет, но и кто-то в Америке, кто в конечном счете несет за это полную ответственность. Если они когда-нибудь выяснят, кто же этот ответственный, – а узнать это вполне возможно, – у многих сделается бледный вид, и я имею в виду не только самого злодея. Я полагаю, что это высокопоставленное лицо, имеющее доступ к секретной информации, например к тщательно охраняемой тайне относительно состава груза, пункта назначения и времени взлета и прибытия. Вы согласны, коммандер?

– Не вижу других вариантов. Да, не хотелось бы мне иметь дело с такой проблемой. Впрочем, это их проблема, не наша. Наша проблема куда серьезнее.

– Верно. – Хокинс вздохнул. – Что будем делать дальше с этой чертовой бомбой?

– Думаю, этот вопрос вы должны адресовать не мне, а главному старшине Кэррингтону. Здесь эксперты он и старшина Грант.

– Это непростая задача, сэр, – сказал Кэррингтон. – Вырезать в фюзеляже отверстие такого размера, чтобы можно было достать бомбу, достаточно несложно. Но прежде чем поднять бомбу, ее нужно освободить от зажимов, и именно в этом основная трудность. Зажимы сделаны из высокопрочной стали и оснащены запирающим устройством. Для этого нам нужен ключ, а мы не знаем, где он.

– Возможно, – предположил Хокинс, – ключ хранится на ракетной базе, куда должны были доставить бомбы.

– При всем уважении, сэр, это маловероятно. Эти зажимы были задействованы на базе ВВС после погрузки бомб на борт. Для этого у них там имелся ключ. Я думаю, гораздо проще и гораздо логичнее было взять этот ключ с собой. Проблема в том, что ключ очень маленький, а самолет очень большой. Если ключа нет, то зажимы можно удалить двумя способами. Один из них – химический. Для него требуется вещество, либо смягчающее металл, либо заставляющее его коррозировать. Смягчитель часто используют волшебники на сцене, чтобы гнуть ложки и тому подобное.

– Волшебники? – переспросил Хокинс. – Вы хотите сказать, шарлатаны?

– Не важно. Принцип тот же. Они используют бесцветную пасту, которая не оказывает никакого воздействия на кожу, но обладает особым свойством изменять молекулярную структуру металла и делать его мягким. Коррозионное вещество – это просто мощная кислота, которая разъедает сталь. Их много на рынке. Но в данном случае и пластификаторы, и коррозионные вещества имеют один непреодолимый недостаток: их невозможно использовать под водой.

– Вы упомянули два способа убрать зажимы, – сказал Хокинс. – Какой второй?

– Кислородно-ацетиленовый резак, сэр. Позволяет быстро справиться с любым зажимом. Только представьте, насколько это сократило бы время работы оператора. К сожалению, такие резаки выделяют огромное количество тепла, и я предполагаю, что любой, кто только подумает о применении ацетиленового резака к атомной бомбе, отправится в психушку.

Хокинс посмотрел на Викрама:

– Комментарии?

– Без комментариев. Я не могу комментировать немыслимое.

– Не то чтобы я жаловался, Кэррингтон, – сказал Хокинс, – но ваши слова как-то не особо воодушевляют. Вы, конечно, собираетесь предложить нам подождать, пока не подойдет «Килхарран» и не поднимет эту чертову хреновину на поверхность.

– Да, сэр. – Кэррингтон заколебался. – Но и тут есть своя загвоздка.

– Загвоздка? – переспросил Тэлбот. – Под этим словом вы подразумеваете ту неприятную возможность, что таймер может остановиться, пока двигатель лебедки «Килхаррана» будет трудиться изо всех сил, вытягивая бомбардировщик на поверхность?

– Да, сэр, именно это я и подразумевал.

– Мелочь. Нет такой мелочи, с которой не могли бы справиться могучие умы на «Ариадне». – Он повернулся к Денхольму. – Вы ведь справитесь с этим, лейтенант?

– Да, сэр.

– Но как, сэр? – В голосе Кэррингтона прозвучала простительная нотка сомнения, если не откровенного недоверия: лейтенант Денхольм не был похож на человека, способного с чем-либо справиться.

Тэлбот улыбнулся:

– Как бы это сказать помягче, главный старшина… в общем, никто не ставит под вопрос компетенцию лейтенанта Денхольма в этих областях. Во всем Средиземноморье не найдется человека, который знал бы больше его об электрике и электронике.

– Это довольно просто, главный старшина, – сказал Денхольм. – Мы объединим мощность аккумуляторных батарей «Ариадны» и «Килхаррана». Лебедки «Килхаррана», вероятно, работают на дизельном топливе. Мы сможем переоборудовать их для работы на электричестве. А если даже не сможем, это не важно. У нас на «Ариадне» отличные электрические якорные брашпили.

– Да, но… если один из ваших двух якорей выйдет из строя, вы же начнете дрейфовать, разве не так?

– Не начнем. Водолазное судно обычно оснащено четырьмя якорями, способными уверенно закрепиться в любом месте океанского дна. Мы просто пристанем к «Килхаррану», только и всего.

– Я смотрю, у вас на все готов ответ! Последнее возражение, сэр. Возможно, слабое. Якорь – это всего лишь якорь. Бомбардировщик и его груз весят больше ста тонн. Этакую махину сложно поднять.

– У водолазных кораблей имеются надувные мешки. Мы привяжем их к фюзеляжу бомбардировщика и будем накачивать сжатым воздухом до тех пор, пока не достигнем нейтральной плавучести.

– Сдаюсь, – сказал Кэррингтон. – С этого момента я занимаюсь только подводной работой.

– Так что мы будем бездельничать, пока не подойдет «Килхарран», – сказал Хокинс. – Но не вы, коммандер, верно?

– Я думаю, нам стоит взглянуть на «Делос», сэр.

Глава 5

Когда они проплыли около мили, Тэлбот связался с «Ариадной». Он коротко переговорил и повернулся к Маккензи, стоящему у румпеля:

– Сушите весла. Часовой механизм все еще работает, и я думаю, что можно включить двигатель. Конечно, сначала потихоньку. На таком расстоянии мы вряд ли послужим спусковым крючком, даже если бомба вдруг активируется, но лучше не рисковать. Курс ноль девяносто пять.

На шлюпке их было девятеро – Тэлбот, ван Гельдер, два водолаза, Маккензи и четверо матросов на веслах. Гребцы должны были снова понадобиться лишь на обратном пути, чтобы преодолеть последнюю милю до «Ариадны».

Примерно через сорок минут ван Гельдер поднялся на нос с портативным шестидюймовым прожектором, который в такую ясную ночь светил на километр. Прожектор, вероятно, был лишним, поскольку луна была в три четверти, и Тэлбот с его ночным биноклем хорошо видел и монастырь, и радиолокационную станцию на горе Пророка Илии. Ван Гельдер вернулся через считаные минуты и передал прожектор Маккензи:

– Прямо по левому борту, старшина.

– Вижу, – сказал Маккензи. Желтый буй был отлично виден в свете луны и прожектора. – Будем бросать якорь?

– Не стоит, – ответил Тэлбот. – Здесь нет сколько-нибудь значимого течения и нет ветра, зато есть тяжелый якорь и прочный якорный канат. Просто пришвартуйтесь к бую.

Маккензи так и сделал, и четверо водолазов скользнули за борт и опустились на палубу «Делоса» через час с небольшим после отплытия с «Ариадны». Кэррингтон и Грант пошли по переднему трапу, быстро скрывшись из вида, а Тэлбот с ван Гельдером – по кормовому.

Тэлбот не стал утруждать себя осмотром кормовой каюты. Ее занимали две девушки, и Тэлбот знал, что не найдет в каюте ничего интересного. Он осмотрел мертвого механика – человека, которого ван Гельдер принял за механика из-за его синего комбинезона, – уделив особое внимание затылку. Затылок не был размозжен, и не обнаружилось никаких признаков кровоподтека или крови возле глубокой раны на коже черепа. Затем Тэлбот догнал ван Гельдера, который успел перебраться в машинное отделение.

Теперь там, конечно, не было дыма и почти не осталось следов масла. В свете двух мощных фонарей все было видно как нельзя лучше, и им хватило пары минут, чтобы произвести осмотр: кроме поисков какого-то непонятного механического дефекта на переборках, здесь больше нечего было делать. На обратном пути они открыли ящик с инструментами и взяли по длинной тонкой стамеске.

Мостик, когда они до него добрались, оказался ровно таким, как они и думали: с множеством разных навигационных средств, дорогих и по большей части ненужных, но, во всяком случае, совершенно безвредных. Только одна вещь привлекла внимание Тэлбота – деревянный шкафчик на кормовой переборке. Он был заперт, но, поскольку было ясно, что Андропулосу он больше не понадобится, Тэлбот вскрыл шкафчик стамеской. Там лежали корабельные документы и судовой журнал, и ничего больше.

Дверь слева от шкафчика вела в объединенную радио- и штурманскую рубку. Здесь не было ничего такого, что не могло бы находиться в штурманской рубке, включая запертый шкаф, который Тэлбот вскрыл с той же бесцеремонностью. Там лежали лишь лоции. Андропулосу, похоже, просто нравилось запирать шкафы. Рация была стандартной РКА. Они двинулись к выходу.

Кэррингтон и Грант дожидались их в салоне. Кэррингтон принес что-то похожее на компактную рацию, а Грант – черную металлическую коробку размером чуть больше листа писчей бумаги и чуть меньше трех дюймов в толщину. Кэррингтон прижался лицевым стеклом к стеклу Тэлбота:

– Все, что удалось найти. В смысле, интересного.

– Этого достаточно.

– Судя по всему, оперативность является главным в вашем расследовании, коммандер, – сказал Хокинс. Со стаканом в руке он сидел за столом кают-компании напротив Тэлбота. – Я имею в виду, что вы тратите необычайно мало времени на свои… гм… водные изыскания.

– Можно найти много интересного за небольшое время, сэр. Для некоторых – слишком много интересного.

– Вы имеете в виду наших друзей, потерпевших кораблекрушение?

– Ну а кого же еще? Пять фактов, сэр. Ван Гельдер был прав: вокруг раны на голове инженера не было ни синяков, ни крови. Осмотр машинного отделения не выявил никаких выступов, угловых балок или острых металлических углов, которые могли бы стать причиной травм. Да, я понимаю, это косвенное доказательство, но все же оно позволяет с уверенностью предположить, что инженера ударили тяжелым металлическим инструментом. В машинном отделении их предостаточно. Мы, конечно, понятия не имеем о личности нападавшего. Во-вторых, я боюсь, что владелец «Делоса» сказал вам неправду, адмирал. Он утверждает, что бросил «Делос» из опасения, что резервный топливный бак может взорваться. Такого бака там нет.

– Очень интересно! Для Андропулоса все выглядит как-то мрачновато.

– Не совсем так. Он ведь может заявить, что знать не знал о планировке машинного отделения и всегда предполагал, что там должен быть резервный бак, или же что в паническом беспокойстве о благополучии своей любимой племянницы он совершенно забыл, что там нет такого бака. Он, несомненно, умен. Мы знаем, что он прекрасный актер и может энергично и убедительно защищаться в суде. Но у него не будет защиты от следующего факта – что взрыв произошел не по естественным причинам, если не считать естественной детонацию бомбы, почти наверняка с пластиковой взрывчаткой, под основным топливным баком.

– Так-так-так. Интересно, как он будет выкручиваться из этой ситуации. Вы, конечно, совершенно уверены?

– Мы это чуем носом, сэр, – сказал ван Гельдер. – Мы с капитаном углубляем наши знания о воздействии взрывчатки на металл. В бомбардировщике металл фюзеляжа выгнуло наружу. А в данном случае металл топливного бака загнуло внутрь.

– Мы не эксперты по взрывчатке, сэр, – сказал Тэлбот. – Но и Андропулос, судя по всему, тоже. – Он кивком указал на Кэррингтона и Гранта. – Зато эти два джентльмена – эксперты. Они считают, что Андропулос – если это был Андропулос, а не Александр или Аристотель – совершил дилетантскую ошибку. Они говорят, что преступник, кто бы он ни был, должен был использовать так называемый перевернутый кумулятивный заряд, прикрепив его к нижней части резервуара магнитным зажимом, и в этом случае более девяноста процентов заряда взрывчатого вещества было бы направлено вверх. Но похоже, что он использовал какое-то другое устройство.

Хокинс посмотрел на Кэррингтона:

– Вы в этом уверены, главный старшина?

– На все сто, сэр. Мы знаем, что он не мог использовать кумулятивный заряд. Взрывной заряд был бы плоским, круглым или цилиндрическим, и в любом из этих случаев разрушительная взрывная сила была бы равномерно распределена во всех направлениях. Мы с Грантом думаем, что он не нарочно потопил яхту, а просто по невежеству случайно проделал дырку в днище.

– Если бы не трое мертвецов, это могло бы быть почти забавным. А так остается лишь сказать, что жизнь полна иронии. А это у вас что такое, Кэррингтон?

– Что-то типа радиоприемника, сэр. Я забрал его из каюты капитана.

– И зачем же?

– Он показался мне странным, сэр, необычным, можно сказать, неуместным. В каждой каюте есть свой собственный радиоприемник, связанный с центральной рацией в салоне. Так зачем ему понадобился этот радиоприемник при наличии куда более мощной рации в радиорубке, которой он, скорее всего, пользовался практически единолично?

Тэлбот посмотрел на Денхольма:

– Это стандартный радиоприемник?

– Не совсем. – Денхольм взял рацию и быстро осмотрел ее. – Это приемо передатчик, то есть он может как подавать сигналы, так и получать их. Таких сотни, если не тысячи, чаще всего они используются на частных яхтах для связи с берегом. Также их применяют в геологических и сейсмологических работах и в строительстве. Для дистанционного управления взрывом. – Он помолчал и близоруко огляделся. – Не хочу никого пугать, но этот прибор вполне мог использоваться для приведения в действие взрывного устройства на борту бомбардировщика американских ВВС.

Все ненадолго замолчали, потом Хокинс сказал:

– Не хотелось бы жаловаться, но вы, Денхольм, склонны все усложнять.

– Я сказал «мог использоваться», сэр, а не «использовался». Однако в целом, учитывая загадочные и необъяснимые обстоятельства, я предпочел бы слово «использовался». Но если так, это порождает еще больше загадок. Как Андропулос или кто-то еще узнал, когда и откуда улетал этот бомбардировщик? Как он узнал о его грузе? Как он узнал, что на борту установлено взрывное устройство? Как он узнал длину радиоволны, на которой его можно взорвать? И конечно, есть еще множество «почему».

На этот раз молчание длилось дольше. Наконец Хокинс сказал:

– Возможно, мы несправедливы к Андропулосу. Возможно, организатор преступления – Александр.

– Исключено, – уверенно заявил ван Гельдер. – Андропулос солгал про запасной бак. Он связан с основными центрами известной торговли оружием. Тот факт, что рация находилась в каюте Александра, – он явно играет роль помощника при преступнике, – ничего не значит. Я вполне могу представить, что Ирен Шариаль имела привычку время от времени заглядывать к своему дяде, и он не хотел бы, чтобы она спрашивала: «Зачем тебе запасная рация в своей каюте, дядя?» Но мне трудно представить, чтобы она когда-либо заглядывала к Александру, пусть даже изредка. Итак, Александр просто хранил рацию.

– Вы упоминали о той возможности, сэр, что на базе ВВС в Америке может находиться осведомитель, – сказал Тэлбот. – Полагаю, нам следует мыслить в рамках целого взвода осведомителей. Когда вы будете составлять сообщения для Пентагона, разведки ВВС и ЦРУ, позаботьтесь, чтобы из них сочился яд. Думаю, к этому моменту их уже должно трясти от одной мысли о новом сообщении с «Ариадны». Я не вижу особого смысла для вас ехать в Вашингтон и участвовать в соревновании по популярности.

– Пращи и стрелы^[26]. Что ж, мы привыкли к несправедливости. А что у вас в этой коробке?

– Старшина Грант забрал ее из каюты Андропулоса. Мы ее еще не открывали. – Тэлбот не без труда отстегнул две пружинные защелки и поднял крышку. – Клянусь Юпитером, она водонепроницаемая. – Он заглянул внутрь. – Для меня это ничего не значит.

Хокинс взял коробку, достал несколько листов бумаги и книгу в мягкой обложке, быстро осмотрел их и покачал головой:

– Для меня это тоже ничего не значит. Денхольм?

Денхольм пролистал бумаги.

– Конечно же, они на греческом. На мой взгляд, это выглядит как список имен, адресов и телефонных номеров. Но я не понимаю их смысл.

– Я думал, вы знаете греческий.

– Так и есть. Но я не знаю греческого кода. А эти записи закодированы.

– Код! Черт побери! – с глубоким чувством произнес Хокинс. – Это может быть неотложно. Жизненно важно!

– Наверняка, сэр. – Денхольм посмотрел на книгу. – «Одиссея» Гомера. Она здесь явно не случайно. Если бы мы знали связь между поэмой и содержимым этих страниц, взломать код мог бы и мальчишка. Но у нас нет ключа. Он заперт в уме Андропулоса. Анаграммы и головоломки – не мой профиль, сэр. Я не криптолог.

Хокинс угрюмо посмотрел на Тэлбота:

– Среди вашей разношерстной компании на корабле нет дешифровщика?

– Насколько мне известно, нет. И уж точно нет дешифровщика со знанием греческого. Но я думаю, его не слишком трудно найти. У греческого Министерства обороны и их тайной службы должны иметься свои криптологи. Нужен лишь запрос по радио и полчаса полета.

Хокинс посмотрел на часы:

– Два часа ночи. К этому времени все богобоязненные криптологи давно лежат в своих кроватках.

– Как и богобоязненные адмиралы, – заметил Денхольм. – Но мой друг Уотерспун час назад не возражал, чтобы его вытащили из постели. На самом деле он даже был рад этому.

– Кто такой этот Уотерспун, позвольте спросить? – вмешался Тэлбот.

– Профессор Уотерспун. Мой друг, владеющий эгейским люгером. Вы просили связаться с ним, помните? Живет в Наксосе, в восьми-девяти часах хода на паруснике. Он уже идет сюда на «Ангелине».

– Не могу не заметить, что это очень любезно с его стороны. «Ангелина»? Странное имя.

– Лучше не говорить этого при нем, сэр. Это название его люгера. Древнее и почтенное греческое имя, как-то связанное с тамошними богами. А еще это имя его жены, очаровательной дамы.

– Он… э-э-э… слегка эксцентричен?

– Это зависит от того, что вы понимаете под эксцентричностью. Он считает слегка эксцентричным остальной мир.

– Профессор? Каких наук?

– Археологии. В прошлом. Сейчас он на пенсии.

– На пенсии? Господи. Я хочу сказать, имеем ли мы право втягивать в это пожилого археолога?

– Этого тоже при нем лучше не говорить, сэр. Он не стар. Просто отец оставил ему целое состояние.

– Вы ведь предупредили его об опасности?

– Так прямо, насколько мог. Его это, кажется, позабавило. Он сказал, что его предки дрались при Азенкуре и Креси. Что-то типа того.

– То, что годится для археолога на пенсии, должно годиться и для греческого криптолога, – сказал Хокинс. – Странная, конечно, логика, ну да ладно. Если вы будете так любезны, коммандер.

– Мы немедленно сообщим об этом по рации в Афины. Два момента, сэр. Я предлагаю выпустить Андропулоса и его друзей на завтрак и оставить их на свободе. Да, у нас есть много информации о них, но ничего такого, что сгодилось бы как доказательство. А эти трое «А» – Андропулос, Аристотель и Александр – неразговорчивы и скрытны, и можно быть уверенным, что они не станут с нами разговаривать и не сообщат ничего полезного. Но они могут говорить между собой. Лейтенант Денхольм будет незаметно держаться рядом. Они не знают и не узнают, что он говорит по-гречески не хуже их. Старший помощник, передайте Маккензи, чтобы он предупредил матросов, ходивших с нами сегодня ночью, не упоминать о том факте, что мы побывали на «Делосе». Иначе им грозит протаскивание под килем, ходьба по доске^[27] и все такое. И еще одно. Присутствие криптолога, когда он прибудет, не пройдет незамеченным.

– Он не криптолог, – сказал ван Гельдер. – Да простит меня лейтенант Денхольм, но это гражданский специалист по электронике, прибывший сюда, чтобы исправить какую-то непонятную электронную неисправность, которую может исправить только он. И это даст ему великолепную причину воспользоваться каютой Денхольма, пока он будет заниматься расшифровкой.

Денхольм улыбнулся:

– Вот уж спасибо вам. – Он повернулся к Тэлботу. – С позволения капитана, я хотел бы пойти и немного поспать до прибытия этого самозванца.

– Отличная идея. Вице-адмирал Хокинс, профессор Бенсон, доктор Викрам, я предлагаю вам последовать его примеру. Обещаю растолкать вас, если произойдет что-то непредвиденное.

– И еще одна отличная идея, – подхватил Хокинс, – сделать это после стаканчика на ночь. И после того, как вы отправите письмо в Афины, а я составлю достаточно будоражащее сообщение председателю Объединенного комитета начальников штабов в Вашингтон.

– Будоражащее?

– Конечно. Почему я один должен страдать от недосыпания? Я сообщу им следующее: у нас есть все основания считать, что бомбардировщик нес на борту тайно принесенное туда взрывное устройство, что сработало оно по радиосигналу и что виновный находится в наших руках. Основания считать, а не доказательства. Я назову имя Андропулоса. Я хочу знать, откуда он узнал, когда и откуда полетит этот бомбардировщик. Откуда он узнал, что несет этот самолет? Как могло случиться, что это устройство тайком установили на самолете? Откуда он узнал, какая длина радиоволны должна его активировать? Я предлагаю немедленно сообщить о нашей обеспокоенности Белому дому, разведке ВВС, ЦРУ и ФБР. Я предполагаю, что Андропулосу была предоставлена сверхсекретная информация высшего уровня от очень высокопоставленного чиновника. Полагаю, что это должно значительно сузить поле их поиска. Я также предположу с большой долей вероятности, что предатель находится в их собственной вотчине – Пентагоне.

– Да уж, вы точно разворошите муравейник. Поставив все на карту. – Тэлбот помолчал. – Адмирал Хокинс, а вам не приходило в голову, что вы ставите на кон и свою карьеру?

– Только если я ошибаюсь.

– Только если мы ошибаемся.

– В данных обстоятельствах это мелочи. Вы на моем месте поступили бы так же.

– Пять часов, сэр.

Тэлбот проснулся в своей каюте позади мостика и обнаружил, что над ним склонился ван Гельдер.

– «Килхарран» в трех милях от нас.

– Какие новости от гидролокатора?

– Тиканье продолжается, сэр. Капитан Монтгомери говорит, что он собирается еще через полмили заглушить двигатели. Видит нас ясно и рассчитывает, что остановится более или менее рядом. Он говорит, что если он пролетит мимо нас, то воспользуется морским якорем или бросит кормовой якорь, а если остановится неподалеку от нас, то пошлет команду с тросом. Судя по его тону, он рассматривает обе эти возможности как маловероятные. Похоже, его нельзя назвать робким или застенчивым.

– Я уже узнал об этом от адмирала. Наш криптолог прибыл?

– Да. Представился Теодором. Говорит на безукоризненном английском, но я полагаю, что он грек. Его устроили в каюте Денхольма. Сам Денхольм сейчас в кают-компании, пытается снова уснуть.

Ван Гельдер прервался, чтобы взять листок у появившегося в дверях матроса. Он мельком просмотрел листок и вручил его Тэлботу. Тот, в свою очередь, прочитал сообщение, пробормотал что-то невнятное и спустил ноги на пол.

– Денхольму придется возобновить свои попытки позже. Скажите ему, чтобы он немедленно присоединился к нам в каюте адмирала.

Одетый в пижаму вице-адмирал Хокинс, откинувшись на подушку на койке, сердито взглянул на листок с сообщением, который держал в руке, и сунул его Денхольму.

– Из Пентагона. Без подписи. Это насчет критронного устройства, которое вы предложили.

– Будь я вспыльчивым человеком, это сообщение подействовало бы как запал. – Денхольм перечитал сообщение. – «Насколько я знаю, экспериментальное критронное устройство в наличии. Постараюсь способствовать получению разрешения как можно скорее». Это какая-то чушь, сэр. Тот, кто писал, либо ничего в этом не понимает, либо просто глуп, либо воображает себя умным. Вполне вероятно, что и то, и другое, и третье. Что значит «постараюсь»? Либо он может это сделать, либо нет. Что значит «насколько я знаю»? Он либо знает, либо нет. Способствовать? То есть пытаться ускорить процесс? Пентагон не способствует – он требует немедленного выполнения. То же самое с бессмысленными словами «как можно скорее». Опять же, это должно быть выполнено немедленно. Получить разрешение у кого? Пентагон может разрешить все, что пожелает. Что значит «экспериментальное»? Либо это устройство работает, либо нет. И разве словосочетание «в наличии» не несет в себе великолепную бессмысленную неопределенность? Полная чушь, сэр.

– Джимми прав, сэр, – сказал Тэлбот. – Это оскорбительно. Это попытка потянуть время. По сути, они говорят, что не собираются доверять свою новейшую игрушку ближайшему союзнику, потому что мы загоним ее первому попавшемуся русскому.

– Роскошно, – сказал Денхольм. – Просто замечательно. Американцы практически навязывают свои «Стингеры», ракеты «земля – воздух», повстанцам в Анголе и контрас в Никарагуа. Ни для кого не секрет, что в состав этих партизанских банд входит значительное количество субъектов, столь же нежелательных, как и диктаторские правительства, с которыми они борются и которые без колебаний избавились бы от этих ракет стоимостью шестьдесят тысяч долларов – за небольшую часть их стоимости, – чтобы любые проходящие мимо террористы могли, в свою очередь, без колебаний выпустить одну из этих ракет по проходящему мимо «Боингу-747», предпочтительно по тому, в котором находится пятьсот американских граждан. Но это совершенно нормально для спонтанных рефлексов американской администрации, которые они называют своей внешней политикой. Зато допустить, чтобы критрон оказался в руках их старейшего союзника, – это для них немыслимо. Меня от этого тошнит.

– А меня это бесит, – сказал Хокинс. – Давайте дадим им урок ясного и однозначного английского языка. «Неподписанное сообщение получено. Это бессмысленная ерунда, предназначенная для того, чтобы потянуть время. Требую немедленно, повторяю, немедленно, повторяю, немедленно отправить критрон нам или немедленно, повторяю, немедленно, повторяю, немедленно сообщить, почему он недоступен. Отправитель этого сообщения и лицо, ответственное за задержку разрешения, будут нести прямую ответственность за возможную гибель тысяч людей. Вы представляете, как отреагирует весь мир, когда станет известно, что Америка не просто ответственна за потенциальную катастрофу, но что это почти наверняка было вызвано изменой в высших кругах американских военных? Копия данного послания направляется непосредственно президенту Соединенных Штатов». Ну что, как вам это?

– Вы могли бы высказаться еще более резко, сэр, – сказал Тэлбот, – но мне пришлось бы провести остаток ночи, ломая голову над тем, как же это можно сделать. Ранее вы говорили о тех, кто не спит на берегах Потомака. Думаю, теперь нам следует поговорить о тех, кто лишится головы на Потомаке. На вашем месте, сэр, я бы держался подальше от Вашингтона какое-то время, то есть до конца вашей жизни. – Он встал. – «Килхарран» будет рядом через несколько минут. Я полагаю, вы не торопитесь встречаться с капитаном Монтгомери?

– Вы правильно полагаете. Мне не до милосердия. – Адмирал посмотрел на наручные часы. – Пять часов тринадцать минут. Передайте капитану мое почтение и пригласите присоединиться к нам за завтраком. Скажем, в восемь тридцать. Здесь, в моей каюте.

Капитан Монтгомери случайно или умышленно – Тэлбот был уверен, что умышленно, – подвел «Килхарран» к «Ариадне» с безупречной точностью. Тэлбот переступил через два планшира – они были почти одинаковой высоты – и поднялся на мостик. Капитан Монтгомери оказался высоким, крепко сбитым человеком с торчащей черной бородой, белыми зубами, слегка крючковатым носом и со смешинками в глазах; несмотря на безукоризненно скроенный мундир и четыре золотые нашивки на обшлагах, он легко мог сойти за состоятельного добродушного карибского пирата восемнадцатого века. Он протянул руку:

– Вы, конечно, коммандер Тэлбот. – У него оказался низкий голос с безошибочно узнаваемым ирландским акцентом. – Добро пожаловать на борт. Ухудшилась ли ситуация?

– Нет. Единственное возможное ухудшение, капитан, – это то, которое я не хочу себе представлять.

– И то правда. Меня будет не хватать в горах Морн. Мы, жители гор Морн, неподражаемы в том, что касается причитаний, стенаний и плача. Эта атомная бомба, или что она такое, еще тикает?

– Тикает. Вот когда она прекратит тикать, это и будет ухудшение. Вам не следовало приходить сюда, капитан. Вам следовало бы уйти в Коринфский залив, – возможно, там у вас был бы шанс уцелеть.

– Я не думал об этом ни минуты. Дело не в героизме и прочей эпике, которую снимают в Голливуде, а в том, что я не смог бы жить в мире с собой. Для меня невыносима была мысль о том, что скажет этот человек.

– Вы имеете в виду вице-адмирала Хокинса?

– Его самого. Он, как всегда, клевещет и очерняет мой характер?

– Да не то чтобы, – улыбнулся Тэлбот. – Правда, он упомянул мимоходом, что у вас аллергия на некоторые военно-морские правила. А еще он сказал, что вы – лучший в своем деле.

– Ага. Честный человек и чертовски хороший адмирал, – только не говорите ему, что я так сказал. Я приглашаю вас на чашку кофе в моей каюте, коммандер, и надеюсь, вы будете так добры рассказать мне все, что знаете.

– Это не займет много времени.

– Одиннадцать вечера, – сказал президент. – Сколько сейчас у них?

– Шесть утра. Разница во времени составляет семь часов.

– Очень прямолинейный человек этот адмирал Хокинс. – Президент задумчиво посмотрел на два сообщения, лежащие у него на столе. – Вы, конечно же, знаете его?

– Хорошо знаю, сэр.

– Он способный человек, этот адмирал?

– Исключительно способный.

– Он также кажется исключительно упорным сукиным сыном.

– Это чистая правда, сэр. Иначе командовать военно-морскими силами НАТО в Средиземноморье пришлось бы вам.

– Вы его знаете, Джон?

Вопрос был адресован Джону Хейману, министру обороны, третьему и последнему участнику встречи.

– Да. Не так хорошо, как генерал, но достаточно, чтобы согласиться с оценкой генерала.

– Жаль, что я никогда с ним не встречался. Кто поставил его на этот пост, генерал?

– Комитет НАТО, как обычно.

– Вы, конечно, участвовали в заседании?

– Да. Я его возглавлял.

– А! Человек с решающим голосом?

– Решающего голоса не потребовалось, сэр. Решение было принято единогласно.

– Ясно. Он… Кажется, он довольно невысокого мнения о Пентагоне.

– Он говорит не совсем это. Но у него, похоже, невысокое мнение или, если вам угодно, глубокие подозрения относительно некоего человека или неких людей в Пентагоне.

– Это ставит вас в весьма неловкое положение. Я имею в виду, пентагоновская голубятня сейчас охвачена волнением.

– Как вы и сказали, мистер президент, перья взъерошены. Некоторые сходят с ума. Другие серьезно рассматривают этот вопрос. В целом можно говорить об атмосфере тихого ужаса.

– А вы сами готовы поверить этому возмутительному предположению? Или лишь кажущемуся возмутительным?

– Что я думаю о немыслимом? У меня нет особого выбора, так ведь? Все инстинкты говорят, что нет, этого не может быть, все мои друзья и коллеги, которых я знаю много лет, честные люди. Но инстинкт – ошибочный ориентир, господин президент. Здравый смысл и мои невеликие познания в истории говорят, что у каждого человека есть своя цена. Я должен провести расследование. И оно уже ведется. Я счел разумным не задействовать разведывательные силы четырех служб Министерства обороны. Итак, остается ФБР. Пентагон не заинтересован в расследовании со стороны ФБР. Это чрезвычайно сложная и деликатная ситуация, сэр.

– Да. Трудно подойти к адмиралу флота и спросить, что он делал в ночь на пятницу, тринадцатое. Желаю вам удачи. – Президент посмотрел на лежащие перед ним бумаги. – Ваше сообщение о критроне, вызвавшее гнев Хокинса, вероятно, было плохо составлено.

– Да. Очень плохо. Вопрос уже решается.

– Это критронное устройство, оно в рабочем состоянии?

– Да.

– Оно отправлено?

Генерал покачал головой. Президент нажал на кнопку. Вошел молодой человек.

– Передайте это сообщение генералу Хокинсу. «Критрон в пути. Был бы весьма признателен за обновленную оценку существующих проблем и принимаемых мер. Полностью осознаю чрезвычайную серьезность, опасность и сложность ситуации. Я лично гарантирую полную и немедленную, повторяю, немедленную, повторяю, немедленную поддержку и сотрудничество во всех предпринимаемых мерах». Это должно сработать. Подпишите моим именем.

– Надеюсь, он оценит три «немедленных», – заметил генерал.

– Восемь сорок, сэр, – сказал Маккензи. – Адмирал извиняется, но он хочет видеть вас. Он у себя в каюте вместе с капитаном Монтгомери.

Тэлбот поблагодарил его, умылся, чтобы проснуться, и направился в адмиральскую каюту. Хокинс, сидящий в одной рубашке без кителя, пригласил его присоединиться к нему и Монтгомери за завтраком.

– Кофе? Извините, что побеспокоил вас, но пришла пора испытать силу человеческой души. – Для обеспокоенной души Хокинс выглядел на удивление свежим, отдохнувшим и расслабленным и приступил к завтраку с некоторым удовольствием. – Капитан Монтгомери докладывал о ходе дела, и я подумал, что вам будет интересно это услышать. Кстати, наш друг-таймер все еще весело тикает.

– Мы делаем успехи, – сказал Монтгомери. – Медленно, но неуклонно. Медленно, потому что присутствие того, что адмирал называет вашим другом, действительно тормозит процесс и мы, вероятно, принимаем кое-какие совершенно ненужные меры предосторожности в том, что касается акустических уровней. Но мы имеем дело с дьяволом, которого не знаем, и платим дьяволу больше, чем ему причитается. Наш гидролокатор подключен теперь к этому устройству, и гидролокаторная рубка внезапно очутилась в центре внимания «Килхаррана». Мы добились двух вещей. Во-первых, объединив аккумуляторные мощности наших двух кораблей, мы получим достаточно электроэнергии, чтобы поднять этот обломок. Ваш молодой лейтенант Денхольм выглядит и разговаривает как герой Вудхауза, но он, несомненно, знает свое дело. Ваш офицер-механик Маккаферти тоже не дурак, да и мой неплох. Как бы то ни было, проблем нет. Во-вторых, мы отрезали бомбардировщику левое крыло.

– Что-что вы сделали? – переспросил Тэлбот.

– Ну, вы знаете, как оно бывает, – почти виновато сказал Монтгомери. – В любом случае от него было оторвано три четверти, и я подумал, что ни вам, ни ВВС США они уже не пригодятся. Ну мы его и сожгли.

Несмотря на слегка виноватый вид, было совершенно ясно, что Монтгомери ни капли не жалеет, что принял решение единолично. Как единственный специалист на месте, он не собирался ни с кем советоваться.

– Это было трудное решение и сложная операция. Насколько я знаю, никто никогда прежде не отрезал крыло от погруженного в воду большого реактивного самолета. Именно там расположены топливные баки, и хотя казалось вероятным, что частичный отрыв крыла привел также к повреждению топливопроводов и разливу топлива, не было возможности это проверить, и никто, опять же насколько я знаю, никогда не проверял, какие возникнут проблемы, если струя ацетилена встретится с топливным баком под водой. Но мои люди действовали очень осторожно, так что обошлось и без топлива, и без проблем. В настоящий момент мои люди закрепляют плавучие мешки и заводят стропы под самолет. Удаление крыла дает нам два преимущества – одно незначительное, другое большое. Меньшее из них состоит в том, что при отсутствии этого крыла и двух очень тяжелых реактивных двигателей нам придется поднимать меньший груз, хотя я уверен, что мы могли бы без проблем поднять все. Главное же преимущество в том, что крыло, если бы его оставили на месте, во время подъема зацепилось бы за нижнюю часть «Килхаррана» и фюзеляж наклонился бы под таким острым углом, что доступ к этой проклятой бомбе был бы затруднен или невозможен.

– Прекрасная работа, капитан, – сказал Хокинс. – Но остается еще одна проблема. Когда бомбардировщик поднимут на поверхность, разве вес оставшегося крыла и двух его двигателей не отклонит его так же далеко в другую сторону?

Монтгомери улыбнулся так добродушно и терпеливо, что обычного человека это дико разозлило бы. К счастью, Хокинс не был обычным человеком.

– Никаких проблем, – ответил Монтгомери. – Мы закрепим плавучие мешки и под этим крылом. Когда фюзеляж всплывет, крылья все еще будут под водой – вы же знаете, как низко расположены крылья у современных реактивных самолетов. На первой ступени подъема над водой покажется лишь верхняя часть фюзеляжа – когда мы будем вырезать в нем отверстие над местом расположения бомбы, я хочу, чтобы в этом отделении было как можно больше воды, чтобы рассеять тепло, выделяемое кислородно-ацетиленовым резаком. После того как отверстие в верхней части будет сделано, мы поднимем фюзеляж достаточно высоко, чтобы из него вытекла большая часть воды.

– Сколько времени потребуется, чтобы надуть мешки и поднять самолет на поверхность?

– Час или два. Не могу сказать точно.

– Час или два? – Хокинс даже не попытался скрыть удивление. – Я-то думал, что несколько минут. Вы говорите, что не можете сказать точно. Мне казалось, такие вещи можно просчитать довольно точно.

– Обычно – да. – Солидная сдержанность Монтгомери провоцировала не меньше его доброжелательной терпимости. – Но обычно мы используем дизельные компрессоры. Сейчас же, из уважения к лежащей на дне морском маленькой леди, никаких дизелей. Снова электричество, но с использованием лишь части мощности. Итак, время не определено. Как вы думаете, можно мне еще кофе? – Монтгомери явно счел разговор законченным.

Ван Гельдер постучался в открытую дверь и вошел в каюту, держа в руке сообщение, которое передал Хокинсу:

– Это вам, адмирал. Пришло пару часов назад. Оно не срочное, поэтому я подумал, что не стоит вас из-за него будить.

– Мудрое решение, мой мальчик.

Хокинс прочитал сообщение, широко улыбнулся и передал его Тэлботу. Тот просмотрел сообщение, тоже улыбнулся и прочитал его вслух.

– Так-так, – сказал Тэлбот. – Общаемся запанибрата с президентами. Возможно, сэр, вы все-таки сможете пройти по Пенсильвания-авеню без того, чтобы на вас надели кандалы, или как там с вами хотели бы поступить в этих краях. Что еще важнее, у вас есть критрон и этот великолепный залог сотрудничества. Ваше негодование – более милосердно было бы назвать его расчетливой авантюрой – окупилось. Мне нравится это «повторяю, немедленно». Похоже, у президента есть чувство юмора.

– Это и вправду так. Мы должны быть ему благодарными за личное вмешательство. Очень, очень неплохо. Отмечу, что он требует информацию. Не могли бы вы?..

– Естественно. Конечно, с упором на серьезность и опасность?

– Конечно.

– Еще одна новость, сэр, – сказал ван Гельдер Тэлботу. – У меня только что состоялся интригующий разговор с Иреной Шариаль.

– Могу себе представить. Андропулос и компания сейчас на свободе. Как они себя чувствуют этим прекрасным утром?

– Недружелюбно, сэр. По крайней мере, Андропулос и Александр. Но повар был в прекрасной форме, и они, казалось, немного оттаяли, когда я оставил их болтать по-гречески в присутствии Денхольма, который сидел среди них и не понимал ни слова из того, что они говорят. Ирены там не было.

– О! Поэтому вы, естественно охваченные беспокойством, поспешили в мою каюту, чтобы справиться о ее здоровье.

– Естественно. Я знаю, что вы хотели бы этого от меня, сэр. Судя по всему, она плохо спала и не стала скрывать это. Вид у нее был встревоженный, даже напуганный. Поначалу она довольно неохотно говорила о том, что ее тревожит. Дело в неуместной преданности, я бы так сказал.

– Я бы тоже так сказал, – заметил Тэлбот. – Если бы знал, о чем вы говорите.

– Прошу прощения. Оказалось, она хотела знать, отправлял ли дядя Адам какие-нибудь радиосообщения. Кажется…

– Дядя Адам?

– Адамантиос Андропулос. Не знаю, о чем думали его родители. Так вот, они с подругой – у обеих родители живут в Пирее, и обе они учатся в Афинском университете – имели привычку каждый вечер разговаривать с домашними. Ирена хотела, чтобы родители знали, что они попали в кораблекрушение, но находятся в безопасности на борту английского военного корабля и скоро будут дома.

– Надеюсь, она права, – сказал Хокинс.

– Я тоже, сэр. Я сказал ей, что никаких сообщений никто не отправлял, и предположил, что, поскольку ее дядя бизнесмен – я счел за лучшее не упоминать о нашей осведомленности насчет того, что он не просто бизнесмен, а мультимиллионер, – он хочет сохранить эту историю в секрете, чтобы никто не узнал, что он потерял собственное судно, возможно, по собственной неосторожности. Она сказала, это не оправдывает того, что никто не сообщил о гибели трех членов экипажа «Делоса» их ближайшим родственникам. Видимо, она либо мало что знает о дяде Адаме, либо ее мало волнует то, что она знает. – Ван Гельдер достал из кармана листок бумаги. – Я сказал ей, пусть она напишет сообщение, а я прослежу, чтобы его отправили.

Тэлбот взглянул на листок:

– Оно на греческом. Возможно, этот дядя Адам…

– У нас с вами одинаково отвратительный и подозрительный ум, сэр. Я оторвал Джимми от завтрака. Он сказал, что послание совершенно невинное.

– У меня есть идея получше. Возьмите обеих юных леди в радиорубку. Так они смогут напрямую поговорить с родственниками.

– И там же случайно окажется Джимми?

– У нас, как вы выразились, одинаково отвратительные и подозрительные умы. Но прежде чем вы сделаете это, нам стоит сходить и посмотреть, как дела у нашего последнего новобранца.

– А! Вы о нашем местном криптологе Теодоре.

– Да, о нем. После того как мы с ним встретимся и юные леди поговорят с родственниками, я хочу, чтобы вы отвели Ирену Шариаль в сторонку.

– И вовлек ее в непринужденную беседу?

– Ну а что ж еще? Кажется, их с дядей не назовешь родственными душами, и, естественно, она будет вам весьма благодарна за то, что ей позволили поговорить с родственниками. Выясните все, что сможете, об Андропулосе. Узнайте, что она думает о нем. Посмотрите, что получится узнать про его бизнес. Выясните, кто его деловые контакты и друзья и что она о них думает, если, конечно, она когда-либо встречала кого-либо из них. И было бы очень интересно узнать, куда его приводят путешествия – я не об этом круизе на яхте, в котором она его сопровождала, – и почему они его туда ведут.

– Вы, по сути, просите меня, сэр, засыпать ее хитрыми и коварными вопросами, заманить ее в ловушку, вести себя двулично и вытягивать сведения из ничего не подозревающей милой и невинной девушки?

– Да.

– С удовольствием, сэр.

Теодор оказался жизнерадостным полным мужчиной лет сорока, с бледным лицом и в очках с толстыми линзами – последнее, скорее всего, было следствием того, что он всю жизнь корпел над сложными кодами.

– Вы пришли узнать, как продвигается дело, джентльмены? Рад вам сообщить, что я достиг кое-каких успехов. Мне потребовалось некоторое время, чтобы отыскать ключ, связь между кодом и «Одиссеей». Эти записи состоят из трех разделов, и сейчас я прошел примерно две трети первого.

– Нашли что-нибудь интересное? – спросил Тэлбот.

– Интересное? Потрясающее, капитан, увлекательное! Выписки о его счетах, банковских активах, если хотите. У него припрятаны деньги – это же так называется, «припрятаны»? – по всему миру. Из чистого интереса по ходу дела я подсчитываю сумму его активов. Он облегчил мне задачу: все записано в долларах США. На данный момент, кажется, набралось двести восемьдесят. Да, двести восемьдесят. В долларах.

– С такими деньгами уже можно уйти на заслуженный отдых, – с легкой иронией заметил ван Гельдер.

– Воистину! Двести восемьдесят. И шесть нулей за ними.

Тэлбот и ван Гельдер молча переглянулись, потом склонились, чтобы посмотреть на цифры. Через несколько секунд они выпрямились, снова посмотрели друг на друга, затем снова наклонились.

– Двести восемьдесят миллионов долларов, – произнес Тэлбот. – С этим действительно можно уйти в отставку, Винсент.

– Если бы мне удалось выцарапать и отщипнуть малость, я бы мог справиться. Теодор, а вы знаете, где хранятся эти банковские счета? В каких городах и странах?

– О каких-то знаю, потому что он указывает имена и адреса, о каких-то – нет. У второго раздела может быть другой код, которого у меня нет, или он знает эти данные наизусть. Скорее наизусть. У меня нет возможности узнать, где находится по крайней мере половина счетов. Тут просто суммы, и все.

– Вы не могли бы показать нам какие-то из них? – спросил Тэлбот.

– Конечно. – Теодор показал на некоторые записи, перелистнул несколько страниц и указал еще на несколько. – Всего лишь суммы, как я и сказал. Как видите, после каждой записи стоят разные заглавные буквы. Они ничего мне не говорят, но, вероятно, говорят Андропулосу.

Тэлбот снова пролистал страницы:

– Пять букв, всего пять регулярно повторяются: Z, W, V, B и G. Ну что ж. Если бы вы были бережливым гражданином и хотели бы иметь надежную копилку, защищенную от любопытных глаз неприятных сторон, например полиции и налоговых органов, какую страну вы бы выбрали?

– Швейцарию.

– Думаю, такая же далекая от оригинальной мысль пришла в голову Андропулосу – по крайней мере, в отношении половины его активов. Z – это Цюрих. W? Возможно, Винтертур. V? Навскидку не могу сказать.

– Веве? – предположил ван Гельдер. – На Женевском озере.

– Сомневаюсь. Этот город вряд ли можно назвать международным банковским центром. А! Нашел! Не в Швейцарии, но вполне вероятный вариант. Вадуц в княжестве Лихтенштейн. Я не очень разбираюсь в таких вещах, но знаю, что, как только деньги исчезают в хранилищах Вадуца, они никогда больше не всплывают на поверхность. B может означать Берн или Базель – Андропулос, конечно, это знает. G, вероятно, Женева. Ну, как у меня получается, старший помощник?

– Великолепно. Я уверен, что вы правы. Мне бы не хотелось это подчеркивать, но у нас до сих пор нет названий и адресов этих банков.

– Верно. Это удручает, но лишь слегка. У нас есть названия и адреса других банков. У вас же есть список городов, в которых эти банки расположены?

– Мне список не нужен, – ответил Теодор. – Он у меня в голове. Эти банки повсюду – на западе, на востоке и между ними. В таких разных местах, как Майами, Тихуана, Мехико, Богота в Колумбии, Бангкок, Исламабад в Пакистане, Кабул в Афганистане. Кому может прийти в голову мысль прятать деньги в Кабуле? Это выше моего понимания. Страну разрывает на части война, а столицу захватили и теперь контролируют русские.

– Похоже, у Андропулоса друзья повсюду, – заметил Тэлбот. – Почему же бедные русские должны оказаться в стороне? Так, это все?

– Там еще много других городов, – сказал Теодор. – Счета в основном небольшие. Но есть одно исключение. Самый крупный вклад из всех.

– И где же?

– В Вашингтоне, округ Колумбия.

– Что ж. – Тэлбот на несколько минут замолчал. – Что вы об этом думаете, старший помощник?

– Думаю, я уже почти перестал что-либо понимать. Мой разум вроде как взял отпуск. Но глаза мои, можно сказать, все еще работают. Мне кажется, я вижу слабый свет в конце туннеля.

– А я думаю, что, если мы подумаем еще немного, этот слабый свет может превратиться в прожектор. И какая сумма?

– Восемнадцать миллионов долларов.

– Восемнадцать миллионов долларов, – повторил ван Гельдер. – Вот это да! Даже в Вашингтоне, округ Колумбия, можно много чего купить на восемнадцать миллионов долларов.

Глава 6

«Ангелина» выглядела, как бы это сказать помягче, довольно эффектно. У судна водоизмещением восемьдесят тонн, построенного из сосновой древесины, добытой в лесах острова Самос, был ослепительно-белый корпус. С ним резко – некоторые сказали бы, яростно – контрастировал огненно-красный планшир. Широкая посередине и низко посаженная, «Ангелина» имела ярко выраженный расширяющийся нос и корму, а также изогнутый форштевень, выступавший высоко над планширом. Как парусное судно, она была хорошо оборудована гротом со стоячими и балансировочными проушинами, а также двумя стакселями. Если бы все оставалось в таком виде, как при постройке, «Ангелина», этот типичный образец класса «техандири», была бы не только эффектной, но и неоспоримо красивой. К сожалению, этого не случилось.

Ее владелец, профессор Уотерспун, хоть и считал себя традиционалистом, был приверженцем земных удобств. Не удовлетворившись превращением весьма значительного трюма люгера – в конце концов, изначально он был сконструирован как грузовое судно – в каюты и ванные комнаты, он построил на палубе мостик, салон и камбуз, которые, конечно, были функциональными, но заметно нарушали общий эстетический эффект.

Незадолго до десяти утра «Ангелина», вяло, как призрак, идущая под парусами под воздействием ветра мельтеми, который вряд ли можно назвать зефиром^[28], пришвартовалась у правого борта «Ариадны». Тэлбот в сопровождении Денхольма спустился по веревочной лестнице, чтобы поприветствовать владельца судна.

Первое впечатление, сложившееся у Тэлбота об Уотерспуне, заключалось в том, что тот совсем не похож ни на профессора, ни на археолога (но надо признать, он понятия не имел, как должен выглядеть профессор или археолог). Уотерспун был высоким, худощавым, с буйной копной волос и сильно загорелым. С его веселым лицом и просторечной манерой говорить он был последним, кого ожидали бы встретить блуждающим по рощам Академии. Ему было явно не больше сорока лет. Его жена, обладательница каштановых волос и смеющихся карих глаз, была лет на десять моложе и, судя по всему, тоже была археологом.

После того как Денхольм представил их друг другу, Тэлбот сказал:

– Я высоко ценю то, что вы откликнулись на нашу просьбу, профессор. Это очень любезно с вашей стороны. И очень смело. Вы понимаете, что существует большая вероятность того, что вы преждевременно окажетесь в мире ином? Лейтенант Денхольм объяснил, насколько это опасно для вас?

– Осторожно и окольными путями. Он стал очень молчаливым с тех пор, как пошел на службу в ВМС.

– Я не пошел. Меня затащили.

– Он упомянул о возможности испариться. Что ж, мне надоело изучать древнюю историю. Куда интереснее историю создавать.

– Этот интерес, увы, может оказаться слишком краткосрочным. Миссис Уотерспун разделяет ваши недолговечные интересы?

– Пожалуйста, называйте меня просто Ангелина. На днях нам пришлось принимать очень чопорную и приличную швейцарскую даму, и она упорно обращалась ко мне как к мадам профессор Уотерспун. Ужасно. Нет, я не могу сказать, что разделяю экстравагантный энтузиазм моего мужа. Но у него есть недостаток, присущий настоящему профессору: он очень рассеянный. Должен же кто-то за ним присматривать.

Тэлбот улыбнулся:

– Печально, что такая молодая и привлекательная дама оказалась в ловушке на всю жизнь. Еще раз большое спасибо вам обоим. Я был бы рад, если бы вы присоединились к нам за обедом. А пока я предоставлю лейтенанту Денхольму объяснить вам все ужасы ситуации, особенно те, с которыми вы столкнетесь за обеденным столом.

– Мрак и уныние, – сказал ван Гельдер. – Нехорошо такой юной и красивой девушке быть угрюмой и унылой. Что случилось, Ирена?

Ирена Шариаль угрюмо, насколько может быть угрюмой такая юная и красивая девушка, смотрела куда-то поверх бортового ограждения «Ариадны».

– Я сейчас не в том настроении, чтобы выслушивать лесть, лейтенант-коммандер ван Гельдер.

– Для вас Винсент. Лесть – это неискренние комплименты. Разве может правда быть лестью? Но вы сказали «не в настроении». Вы не в настроении. Вы взволнованы и расстроены. Что вас беспокоит?

– Ничего.

– Красота не мешает вам лгать. Это вы вряд ли назовете лестью, не так ли?

– Да. – Мимолетная улыбка коснулась зеленых глаз. – Не совсем.

– Я знаю, что вы оказались в очень неприятной ситуации. Но мы все пытаемся извлечь из нее максимум пользы. Или вас расстроило то, что сказали вам родители?

– Вы отлично знаете, что это не так.

Ван Гельдер действительно это знал – из сообщения Денхольма.

– Да, я понимаю. Когда я встретил вас утром, ваше настроение трудно было назвать веселым. Вас что-то беспокоит. Неужели это такая ужасная тайна, что вы не можете мне ее рассказать?

– Вы пришли сюда вынюхивать, верно?

– Да. Вынюхивать и высматривать. Задавать хитрые, лукавые, коварные вопросы, чтобы вытянуть из вас информацию, о которой вы не подозреваете. – Теперь пришла очередь ван Гельдера выглядеть угрюмо. – Кажется, это у меня не очень получается.

– Я тоже так думаю. Вас послал этот человек, верно?

– Какой человек?

– Теперь вы ведете себя нечестно. Коммандер Тэлбот. Ваш капитан. Холодный человек. Отстраненный. Без чувства юмора.

– Он не холодный и не отстраненный. И у него очень хорошее чувство юмора.

– Я не заметила ни малейших признаков юмора.

– Что-то я не удивлен. – Ван Гельдер перестал улыбаться. – Возможно, он решил, что не стоит тратить на вас время впустую.

– И возможно, он прав. – Кажется, Ирену это не задело. – А возможно, я просто не вижу сейчас поводов для смеха. Но в другом я права. Он далекий и отстраненный. Я встречала уже людей наподобие его.

– Очень в этом сомневаюсь. Точно так же, как сомневаюсь в вашей способности судить о людях. Кажется, это не самая сильная ваша сторона.

– О! – Ирен состроила гримаску. – Никак лесть и обаяние вылетели в окно?

– Я не льщу. И никогда не утверждал, что я обаятельный.

– Я не хотела вас обидеть. Простите. Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть кадровым офицером. Но он живет ради двух вещей – Королевского военно-морского флота и «Ариадны».

– Бедное запутавшееся создание, – сочувственно произнес ван Гельдер. – Но откуда вам было знать? Джон Тэлбот живет ради двух существ – своей дочери и своего сына. Фионе шесть лет, а Джимми – три. Он обожает их. Как и я. Я – их дядя Винсент.

– Ох. – Ирена помолчала несколько мгновений. – А его жена?

– Умерла.

– Мне очень жаль. – Она схватила его за руку. – Сказать, что я не знала, не оправдание. Ну давайте, назовите меня грубиянкой.

– Я не льщу, не очаровываю – и не лгу.

– Но прекрасно умеете делать комплименты. – Ирена убрала руку, облокотилась о поручни и стала смотреть на море. Через некоторое время она сказала, не оборачиваясь: – Это из-за моего дяди Адама, верно?

– Да. Мы не знаем его, не доверяем ему и считаем его очень подозрительным типом. Простите, что я так говорю о вашем самом близком и дорогом человеке.

– Он мне не самый близкий и не самый дорогой. – Она повернулась к ван Гельдеру. В ее голосе и выражении лица не было горячности, самое большее – легкая растерянность. – Это я не знаю его, не доверяю ему и считаю его очень подозрительным типом.

– Если вы не знаете его, что же вы делаете, то есть делали, на борту его яхты?

– Наверное, это тоже выглядит подозрительным. Но это не так. Я могу назвать три причины. Прежде всего, он ведет себя довольно убедительно. Кажется, он искренне любит нашу семью – моих младших брата и сестру и меня, он всегда дарит нам подарки, очень дорогие подарки, и мне показалось невежливым отказаться от его приглашения. К тому же я отчасти была заинтригована, потому что практически ничего не знаю о том, чем он занимается и почему проводит так много времени в других странах. И конечно, мы с Евгенией в душе немного снобы, и нам польстило приглашение покататься на такой дорогой яхте.

– Что ж, достаточно веские причины. Но все равно они не объясняют, почему вы отправились в плавание на его яхте, если он вам не нравится.

– Я не сказала, что он мне не нравится. Я сказала, что я ему не доверяю. Это не одно и то же. И я не испытывала недоверия к нему до этой поездки.

– А почему не доверяете теперь?

– Из-за Александра. – Она притворно вздрогнула. – Вот вы бы поверили Александру?

– Честно говоря, нет.

– И Аристотель не лучше его. Они трое часами о чем-то говорили, обычно в радиорубке. Но если я или Евгения подходила к ним, они прекращали разговор. Почему?

– Ну это очевидно. Они не хотели, чтобы вы услышали, о чем они говорят. Вы когда-нибудь сопровождали его в деловых поездках?

– Силы небесные, нет! – Ирена была искренне поражена этой идеей.

– Даже на «Делосе»?

– До этого я побывала на «Делосе» всего один раз. С моими братом и сестрой. Короткая поездка в Стамбул.

Ван Гельдер подумал, что придет к капитану с сенсационным докладом. Она не знает своего дядю. Она не знает, чем он занимается. Она никогда не путешествовала с ним. И единственная причина, почему она не доверяет ему, – это ее неприязнь к Александру, в чем ее почти наверняка поддержало бы большинство людей, когда-либо встречавших этого человека. Ван Гельдер сделал последнюю попытку:

– Насколько я понимаю, он брат вашей матери?

Ирена кивнула.

– Что она думает о нем?

– Она никогда не говорила о нем плохо. Но она ни о ком не говорит плохо. Она настоящая леди, чудесная мать, не простодушная, но очень доверчивая, и она никогда ни о ком-то не говорит плохо.

– Очевидно, она никогда не встречалась с Александром. А ваш отец?

– Он тоже никогда не говорит о дяде Адаме, но не говорит по-другому, если вы понимаете, о чем я. Мой отец – очень прямой, очень честный человек, очень умный, глава большой строительной компании, всеми уважаемый. Но он не говорит о моем дяде. Я не такая доверчивая, как мама. Я уверена, что отец совершенно не одобряет дядю Адама или дело, которым тот занимается. Или и то и другое. Подозреваю, что они не разговаривали годами. – Ирена пожала плечами и слабо улыбнулась. – Извините, что не была вам полезной. Вы ведь ничего не узнали, верно?

– Почему же, узнал. Я узнал, что могу доверять вам.

На этот раз ее улыбка была теплой, искренней и дружелюбной.

– Вы не льстите, не очаровываете и не лжете. Но вы галантны.

– Да, – сказал ван Гельдер. – Надеюсь, что да.

– Сэр Джон, – сказал президент, – вы поставили меня в чрезвычайно неловкое положение. Я надеюсь, вы понимаете, что я говорю это скорее с печалью, чем с гневом.

– Да, господин президент. Я осознаю это, и мне очень жаль. Вас, конечно, не утешит, что я сам оказался в столь же неловкой ситуации. – Если сэр Джон Трэверс, посол Великобритании в Соединенных Штатах, действительно находился в подобном положении, он никак этого не выказывал. Но сэр Джон был известен во всем дипломатическом мире своей выдержкой, непрошибаемым спокойствием и способностью оставаться совершенно невозмутимым в самых тяжелых и трудных ситуациях. – Я всего лишь мальчик-посыльный. Разве что первого класса.

– Кто, черт возьми, этот Хокинс? – Ричард Холлисон, заместитель главы ФБР, не мог сравниться с сэром Джоном в незыблемой невозмутимости, но держал свой очевидный гнев под контролем. – С чего это вдруг какой-то иностранец поучает Белый дом, Пентагон и ФБР, как им вести свои дела?

– Хокинс – вице-адмирал британского флота. – Генерал был четвертым и последним из присутствующих в кабинете. – Чрезвычайно способный человек. Я не припоминаю ни одного из офицеров флота США, которого я предпочел бы видеть сейчас на месте Хокинса в этой почти невероятной ситуации. И мне не хотелось бы указывать, кто из нас сейчас находится в самом неловком положении. Боюсь, что это прозвучит слишком по-собственнически, но, черт побери, Пентагон – моя забота.

– Ричард Холлисон, – сказал сэр Джон, – я знаю вас уже несколько лет. Я знаю, что ваша репутация жесткого человека уступает лишь вашей репутации человека справедливого. Будьте же справедливы в этой ситуации. Адмиралу Хокинсу, как только что сказал генерал, приходится в данный момент справляться с почти невероятными обстоятельствами, которые, как вы знаете лучше других, предполагают принятие почти невозможных решений. Он никого не учит, как им вести свои дела. Пытаясь донести послание до президента так, чтобы никто в правительстве или Пентагоне не увидел его раньше президента, он решил обойти Пентагон и все стандартные каналы связи. Конечно, в Пентагоне уже известно, что дело расследуется, но Хокинс не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он указывает пальцем в определенную сторону. Если вы хотите поместить кошку к голубям или запустить лису в курятник, вы не станете заранее отправлять открытку с заявлением о намерении.

– Да, я принимаю это, – сказал Холлисон. – С усталой покорностью, но принимаю. Но не просите меня, чтобы мне это нравилось.

– Волей-неволей я тоже это принимаю, – сказал президент. Он без всякого энтузиазма посмотрел на бумаги, лежащие перед ним на столе. – Похоже, этот Адамантиос Андропулос, который в настоящее время является гостем Хокинса, – думаю, Хокинс называл бы его гостем, даже если бы этого несчастного заковали в кандалы и отправили в корабельную темницу, – имеет счет в вашингтонском банке, название и адрес прилагается, около восемнадцати миллионов долларов. Нам следует осторожно навести справки, тратил ли он что-нибудь из этих денег в последнее время, и если да, то в каком направлении. Я знаю, что это вполне в ваших возможностях, Ричард. Вопрос в том, сколько времени это займет.

– Все зависит от того, сколько в данном деле вымышленных имен, сколько фиктивных компаний и сколько обычных инструментов для отмывания денег. Преступник, если он действительно преступник, может иметь номерной счет даже в Монголии. Я понимаю, что это маловероятно, но тем не менее. Один час. Может, три. Мы будем действовать по заведенному порядку. Прошу меня извинить, господин президент. И вы, джентльмены. – И Холлисон удалился.

– Армия и морская пехота будут рады узнать – если узнают, – что адмирал Хокинс не считает их достойными своего внимания, – продолжил президент. – Только ВВС и ВМФ. В данных обстоятельствах я могу понять, почему ВВС. Но было бы интересно узнать, почему он считает, что ВМФ тоже заслуживает его внимания. Никаких указаний на этот счет он не дает. – Президент вздохнул. – Возможно, он не доверяет даже мне. Или он знает что-то, чего не знаем мы.

– Если это так, – спокойно сказал сэр Джон, – если он действительно знает что-то, чего не знаем мы, то я почти не сомневаюсь, что он расскажет нам, когда придет время.

Человек, о котором говорили в Белом доме, в тот момент рассуждал на ту же тему:

– Крылатая колесница времени^[29], Джон. Я забыл окончание цитаты, но время определенно летит на крыльях. – Откинувшись на спинку удобного кресла, с запотевшим бокалом охлажденного лаймового сока в руке, Хокинс производил впечатление человека, в распоряжении которого находится все время мира. – Так много нужно сделать, и так мало времени на это отпущено. В каком положении находится «Ариадна» по отношению к этому равнодушному миру?

– Наверное, вы могли бы сказать, сэр, что состояние больного настолько хорошее, насколько можно было ожидать. Наш плотник делает на борту «Ангелины» люльку для бомбы в соответствии со спецификациями, которые дал нам Пентагон. Там будут два шарнирных зажима, чтобы она оставалась закрепленной даже в самую плохую погоду, чего, как вы сами видите, пока не предвидится.

– Действительно. – Адмирал посмотрел в иллюминатор своей каюты. – С погодой все не так, Джон. Учитывая стоящую перед нами почти апокалиптическую и безнадежную задачу, мы могли бы рассчитывать по меньшей мере на сильный ветер, проливной дождь, гром и молнии, бури, торнадо и все те прочие неблагоприятные погодные условия, с которыми столкнулся король Лир во время своей прогулки по проклятой пустоши. Но что мы имеем? Палящее июльское солнце, безоблачное голубое небо и винно-темное море без малейшей ряби. Полное разочарование. Также разочаровывает, чтобы не сказать крайне тревожит, вероятность того, что, если этот штиль затянется, «Ангелине» понадобится неделя, чтобы добраться хотя бы до половины пути к горизонту.

– Вряд ли нам стоит об этом беспокоиться, сэр. Погодные условия на Кикладах с начала июля до середины сентября удивительно предсказуемы. Уже одиннадцать сорок пять. Вот-вот с северо-запада подует мельтеми, этезианский ветер. Днем он достигает пяти, шести или даже семи баллов. Обычно вечером он стихает, но может продолжаться всю ночь. Мельтеми – идеальный вариант для «Ангелины». Эти люгеры, как сказал Денхольм, бесполезны, если нужно идти против ветра, но в нашем случае ветер подует прямо в корму и понесет судно к проливу Касос, к востоку от самой восточной оконечности Крита.

– Звучит неплохо, но даже если Монтгомери сумеет поднять этот бомбардировщик, если он сумеет проделать отверстие в фюзеляже, не подняв нас всех на воздух, если он умудрится извлечь оттуда бомбу и если ему удастся уложить бомбу в люльку на «Ангелине» – что произойдет, если бомба сдетонирует прежде, чем они доберутся до пролива Касос?

– Тогда Уотерспуну и его команде придет конец. Для «Ариадны» риск будет невелик. Я говорил об этом с доктором Викрамом. Похоже, он убежден, что водородной бомбе присуща стабильность, – в конце концов, именно он создает эти чертовы штуки. По его словам, взрыв водородной бомбы действительно гарантирован на сто процентов в случае, если атомная бомба взорвется рядом, но воздействие более удаленного взрывного удара, даже на расстоянии всего нескольких миль, не настолько критично. Ведь эти бомбы сумели выдержать последствия взрыва в носовой части бомбардировщика и удар самолета о воду на большой скорости. Кроме того, промежуточные мили водного пространства – мы надеемся, что эти промежуточные мили будут, – должны оказать мощный смягчающий эффект.

– Для тех, кто окажется на борту «Ангелины», такого эффекта не будет. Они погибнут. Что движет этим человеком, Джон? Он, несомненно, чрезвычайно храбрый человек, но с ним все в порядке?

– Если вы имеете в виду, что он не в себе, то мы все не в себе. Он настолько же в здравом уме, насколько вы или я. В душе он романтик, прирожденный искатель приключений; лет двести назад он бы находился где-нибудь на другом конце света и строил какую-нибудь необычную империю.

– Все может быть. Но меня по-прежнему ужасает мысль, что такой человек, как он, должен умереть за нас всех.

– Он не умрет за нас всех. На «Ангелине» пойду я. И Винсент ван Гельдер тоже.

Хокинс поставил стакан и уставился на собеседника:

– Вы понимаете, о чем говорите? Я-то понимаю и думаю, что вы выжили из ума. Вы свихнулись? Вы с ван Гельдером? Совсем свихнулись?

– Ван Гельдер настаивает, что он пойдет на «Ангелине». Я настаиваю, что пойду я. Вот и все.

– Я категорически запрещаю это!

– При всем глубочайшем уважении, адмирал, вы ничего мне не запретите. Неужели вы действительно думали, что я брошу дело на полдороге? Неужели вы поверили, что я позволю профессору уйти и умереть одному? Напоминаю вам, что я – капитан этого корабля и что в море даже адмирал не может сместить меня или отдавать приказы, которые, по моему мнению, пойдут во вред этому кораблю.

– Мятеж! – Хокинс пренебрежительно махнул рукой в сторону стакана с лаймовым соком. – У нас что, нет ничего покрепче этого?

– Конечно есть. – Тэлбот подошел к винному шкафу адмиральской каюты и приготовил выпивку, пока Хокинс сидел, уставившись в точку на палубе где-то в тысяче миль отсюда. – Виски и вода. Никакого льда.

– Спасибо. – Хокинс махом осушил почти половину стакана. – Самый настоящий мятеж!

– Да, сэр. Однако вам не удастся вздернуть меня на нок-рее. Это моя нок-рея. Вы еще не познакомились с Ангелиной – я имею в виду жену профессора Уотерспуна, а не его люгер. Но вы познакомитесь. Я пригласил их на обед. Она молодая, довольно симпатичная, с хорошим чувством юмора и без ума от своего мужа. Она точно должна быть без ума, если готова ради него сделать то, чего она делать совсем не хочет, – то есть отправиться в путь вместе со своим мужем и бомбой на борту.

– Я буду рад познакомиться с ней. – Хокинс отпил еще немного виски. – И что вы хотите сказать насчет нее?

– То, что она никуда не пойдет на люгере с бомбой на борту. Уотерспун и два члена его команды тоже останутся на «Ариадне». Уотерспуна, наверное, придется удерживать силой, но это не проблема. Мы с ван Гельдером проведем «Ангелину» через пролив Касос. Двух маленьких медалей будет достаточно.

Хокинс немного помолчал, а затем сказал:

– Как вы собираетесь нацеплять себе на грудь Крест Виктории, если будете вращаться вокруг Земли по испаряющейся орбите?

– Это мы будем решать потом. Сейчас главное – не дать этой женщине погибнуть.

– Господи, конечно! Я бы никогда себе этого не простил. Я даже не думал об этом. А что, если…

– Нет, сэр. На «Ангелине» не хватит места для трех героев. И не забывайте, кто-то еще должен отвести «Ариадну» домой. Так, с «Ангелиной» пока все. Теперь про «Килхарран». Я только что разговаривал с капитаном Монтгомери. Он попробовал дать пару пробных рывков за подъемные стропы и говорит, что бомбардировщик – с помощью плавучих мешков, конечно, – приближается к состоянию нейтральной плавучести. Двадцать минут, максимум полчаса, и он начнет подъем. Вы точно не захотите это пропустить, сэр.

– Несомненно. Как говорил Уолтер де ла Мар, «взгляни в последний раз на все прекрасное». Может быть, это последнее, что я когда-либо увижу?

– Надеюсь, до этого не дойдет, сэр. Кроме люгера и подъема бомбардировщика, нам нужно дождаться еще трех вещей. Прежде всего реакции на сообщение, которое мы отправили президенту через наше посольство. На это уйдет сколько-то времени, ведь даже самые отзывчивые из банков – а банки почти по определению скрытны и ненавидят саму мысль о сотрудничестве – очень неохотно раскрывают какую-либо информацию о своих важных клиентах, потому что важные клиенты такого не любят. Генералы ВВС и адмиралы вряд ли имеют большое значение в плане финансов, но они имеют большое значение в плане авторитета и власти и, я думаю, обладают непропорционально большим влиянием. Я очень надеюсь, что мы там переполошили не слишком большое количество народу. Затем – и это я ожидаю в ближайшем будущем – должен прийти ответ от греческой разведки. Мы просили предоставить полный список мест, где Андропулос вел бизнес, любой вид бизнеса, за последние несколько лет. И конечно же, мы ждем прибытия критронного устройства из Америки.

– А оно может появиться бог весть когда. Мы ведь понятия не имеем, когда оно прибудет. У американцев есть сверхзвуковые самолеты?

– Конечно есть. Но только истребители. И ближайшее место, где они могут дозаправиться, – это Азорские острова, а я совершенно уверен, что никакой истребитель не сумеет преодолеть две тысячи миль, чтобы добраться туда. Им просто не хватит топлива. Кроме того, совсем не обязательно, чтобы мы получили это устройство до того, как уплывем с бомбой, – при условии, конечно, что у нас все-таки получится уплыть. Мы всегда можем сбросить бомбу в нужном месте, поставить сигнальный буй, предупредить все корабли, чтобы они держались подальше, дождаться прибытия критрона, вернуться и взорвать бомбу.

– Но было бы гораздо лучше проделать все одним махом. – Хокинс задумался на мгновение, потом улыбнулся. – Сколько сейчас в Вашингтоне?

– Кажется, четыре утра.

– Превосходно. Давайте пошлем им короткое послание. Поинтересуйтесь у них, что там с транспортировкой критронного устройства и каково ожидаемое время прибытия. Пускай у них будет чем заняться.

Тэлбот взял телефонную трубку и надиктовал сообщение.

– Что-то я в последнее время не вижу вашего старшего помощника, – заметил Хокинс. – Он ведь, кажется, должен выведать секреты у племянницы Андропулоса?

– Винсент обычно выполняет свои обязанности эффективно и быстро. Видимо, когда в обязанности входит Ирена Шариаль, это занимает немного больше времени.

– Всего несколько лет назад мне тоже потребовалось бы немного больше времени. А вот, кстати!

На пороге появился ван Гельдер.

– А мы тут обсуждаем вас, молодой человек. Видимо, беседа оказалась трудной и продолжительной.

– Дело требовало деликатности, сэр. Но она сообщила мне все, что знала. – Он укоризненно посмотрел на Тэлбота. – Я вижу на вашем лице следы скептицизма, сэр. И совершенно напрасно. Я верю ей, я доверяю ей, и я не очарован ее зелеными глазами, потому что в это время я исполнял свои обязанности, сэр.

– Низкое коварство и хитрость, какими бы отвратительными они ни были, тоже имеют право на существование, Винсент.

– Все было совсем не так. Я сказал ей, что вы послали меня поймать ее в ловушку, заставить сделать неосторожное заявление и невольно выдать себя. После этого мы отлично поладили.

Тэлбот улыбнулся:

– Всего лишь еще один способ схитрить. И что же ей известно?

– Ничего. Я гарантирую, что вы пришли бы к тому же выводу, сэр. Она не знает своего дядю, разве что поверхностно. Она не доверяет ему. Она считает его очень подозрительным человеком. Александра она тоже считает очень подозрительным человеком, хотя для этого ни от кого не потребуется особой смекалки. Она ничего не знает о его бизнесе. Она никогда не путешествовала с ним. Ее отец, которого она явно обожает и относится к нему с величайшим уважением, считает Андропулоса чрезвычайно подозрительным и не разговаривал с ним много лет. Она убеждена, что ее отцу многое известно о ее дяде и его бизнесе, но отец отказывается обсуждать с ней эту тему.

– Кажется, нам бы сейчас очень не помешал ее отец на борту, – сказал Хокинс. – У меня такое ощущение, что мы могли бы узнать от него много интересного.

– Совершенно в этом уверен, сэр. Одно только странно: она убеждена, что дядя искренне ее любит.

Хокинс улыбнулся:

– Было бы довольно трудно не полюбить эту юную леди. Однако же я хотел бы отметить – так, к слову, – что массовые убийцы, как известно, обожают маленьких детей.

– Не думаю, что он массовый убийца, сэр.

– А она определенно не малышка. – Хокинс пытливо посмотрел на Тэлбота. – Вас что-то насторожило, Джон?

– Да. – Тэлбот какое-то мгновение смотрел в иллюминатор, потом повернулся к Хокинсу. – Откуда мы знаем, что он не массовый убийца?

В глазах Хокинса промелькнуло удивление.

– Обычно вы не делаете подобных замечаний. Только по веской причине. У вас есть что-то на уме?

– Кажется, да. Только оно сидит так далеко у меня в мозгу, что я не могу до него добраться. Но оно всплывет. – Он повернулся к вошедшему в каюту Денхольму. – Кажется, я уже задавал вам этот вопрос прежде. Что уводит вас от мирских удовольствий?

– Долг, сэр.

– Попрошу отметить, адмирал, – сказал Тэлбот, – как велика у офицеров «Ариадны» преданность своему долгу. Насколько я помню, Джимми, вы должны были таиться и подслушивать.

– Я таился, сэр. И подслушивал. Я также поил мистера Андропулоса и его друзей крепкими напитками.

– В такую рань? – удивился Хокинс.

– Приказ капитана, сэр. Я надеюсь, сэр, что адмиралтейство позаботится о моем счете в баре.

– Что, он настолько огромен?

– Не настолько огромен, как их жажда. Они немного расслабились. Наверное, решили, что я слабоумный. Они уверены, что я не знаю ни слова по-гречески, но все равно были очень осторожны. Много намеков и загадочных упоминаний, и все они, кстати, сделаны на македонском диалекте.

– Который вы впитали с молоком матери?

– Немного позже, сэр. Но он мне как родной. Не знаю, сочтете вы эту новость хорошей или плохой, сэр, но Андропулос знает, что на борту этого бомбардировщика водородные бомбы. Он даже знает, что их пятнадцать.

Воцарилась продолжительная тишина – трое мужчин в каюте размышляли над словами Денхольма. Потом Хокинс сказал:

– Это и хорошие новости, и плохие. Хорошие для нас, но плохие для Андропулоса. Отлично сработано, мой мальчик. Просто отлично.

– Поддерживаю вас, сэр, – сказал Тэлбот. – Лейтенанта Денхольма ошибочно считают то знатоком античности, то офицером-электронщиком. На самом деле его место в МИ-5. Андропулос никак не мог узнать о существовании этих бомб на борту «Ариадны». Значит, он знал о них раньше. Вот доказательство – если бы оно требовалось – нашей почти стопроцентной уверенности в том, что Андропулос проник в Пентагон.

– Я хотел бы отметить, сэр, – сказал Денхольм, – что слова «водородные бомбы» не звучали. К тому же у нас есть только мое слово против их слов.

– Это не имеет значения, и здесь у нас не суд. Никакого разбирательства не будет. Главное, что мы это знаем, а они не знают, что мы это знаем.

– Мои услуги больше не требуются? Или мне продолжать таиться?

– Разумеется, таиться. Три «А», должно быть, строят какие-то планы на случай непредвиденных обстоятельств. Теперь мы знаем, почему они хотели очутиться на «Ариадне». Но чего мы не знаем, так это того, что они намерены делать дальше. Так что продолжайте выпивать с ними.

– Выпивать? – с горечью произнес Денхольм. – У меня есть договоренность с Дженкинсом, согласно которой я потребляю обильное количество тоника, лимона и льда. Это ужасно.

Он повернулся, чтобы уйти, но Тэлбот остановил его, когда вошел матрос и протянул капитану листок бумаги.

– Вам тоже стоит послушать, что здесь написано. – Он наскоро проглядел листок. – Это ответ на наш запрос к греческой разведке. Мы попросили дать нам как можно более подробный список мест, где, по их сведениям, Андропулос ведет дела или имеет контакты. Ни имен, ни адресов – только города. Их не то сорок, не то пятьдесят. Так-так. Этот список составлялся не наскоро. Судя по всему, греческая разведка довольно пристально интересуется делами нашего друга Андропулоса, и уже не один год. Интересно, в чем причина. Примерно половина этих городов отмечена звездочками. И снова интересно почему. Это их внутренняя информация или способ намекнуть нам на что-то?

Он передал листок Хокинсу. Тот некоторое время изучал список, потом сказал:

– Я знаю города, отмеченные звездочками. И не вижу их связи с нашими обстоятельствами. Даже отдаленно не могу связать их с нашей проблемой. Готов поклясться, что ни одно из этих мест не имело никакого отношения к водородным бомбам.

– Как и я, – подхватил Тэлбот. – Возможно, они имеют отношение к чему-то еще. Несмотря на ситуацию, в которой мы находимся, водородные бомбы могут оказаться не самой главной нашей неприятностью. Если, конечно, можно представить что-либо хуже нынешней ситуации. Верните мне этот листок, сэр.

Он сел за стол, сделал несколько пометок, потом поднял голову:

– Бангкок, Исламабад, Кабул, Богота, Мехико, Тихуана, Сан-Диего, Очо-Риос, Анкара, София, – с последними двумя Андропулос играет по обе стороны границы, этнические турки сейчас переживают не лучшие времена в Болгарии, но Андропулос не допустит, чтобы это мешало его деловым интересам, – и Амстердам. Что это может значить?

– Наркотики, – ответил ван Гельдер.

– Наркотики. Героин, кокаин, марихуана и все такое. И еще несколько городов. Тегеран, Багдад – здесь Андропулос тоже играет по обе стороны границы, ведь Иран и Ирак воюют вот уже шесть лет, – Триполи, Дамаск, Бейрут, Афины, Рим, Восточный Берлин, Нью-Йорк и Лондон. Это наводит на какую-то мысль?

– Да, – снова откликнулся ван Гельдер. – Терроризм. Я только не совсем понимаю, как этому соответствуют Нью-Йорк и Лондон.

– Кажется, я припоминаю две попытки пронести бомбу на борт самолета, одну в аэропорту имени Дж. Ф. Кеннеди, вторую в Хитроу. Обе они провалились, обе потерпели неудачу. Можно с уверенностью предположить – на самом деле было бы преступно не предположить, – что террористы, спланировавшие эти преступления, все еще находятся в Лондоне и Нью-Йорке и ждут. Джимми, пожалуйста, сходите в свою каюту и приведите сюда Теодора вместе со всем, что он там накопал со своей криптографией.

Хокинс сказал:

– Я искренне надеюсь, что вы думаете не о том, о чем думаю я, если вы меня понимаете.

– Возможно, сэр, я думаю о том же, о чем и вы, если вы меня понимаете.

– Вы предполагаете, что Андропулос своего рода организатор – наверное, правильнее будет сказать координатор – контрабанды наркотиков? Вы это имели в виду, сказав, что мы не знаем, является ли он массовым убийцей?

– Да, сэр. Что еще может означать его список контактов в районах производства наркотиков? На чем еще он накопил свое огромное богатство – а ведь мы еще не все подсчитали.

– Нет никаких реальных доказательств.

– Все зависит от того, что вы называете доказательствами. Это очень выразительное свидетельство. Как долго вы готовы цепляться за версию о совпадениях? До бесконечности?

– Вы также предполагаете, что он связан с терроризмом. Что он использует свои огромные доходы от контрабанды наркотиков, чтобы финансировать свои террористические акции.

– Это возможно, но я так не считаю. Я думаю, что два этих вида деятельности осуществляются в тандеме.

– Торговец наркотиками – это одно. Террорист – совсем другое. Они несовместимы. Антиподы. Запад есть Запад, Восток есть Восток^[30].

– Многие не решаются противоречить в разговоре со старшим по званию. Но боюсь, что вы ошибаетесь, сэр. Винсент, не могли бы вы просветить адмирала? Вы знаете, о чем я.

– Даже слишком хорошо, сэр. В октябре восемьдесят четвертого года, адмирал, мы в последний раз вышли на патрулирование на нашей подлодке. В Северной Атлантике, в двухстах милях к западу от побережья Ирландии. Я помню все, словно это случилось вчера. Нас попросили занять позицию, чтобы мы отследили, но не перехватывали небольшое американское судно, следовавшее из Штатов в Ирландию, и указали его курс и расчетное время, когда оно пройдет определенную точку. Ни экипаж этого судна, ни его капитан, некий Роберт Андерсон – который, как я полагаю, до сих пор находится на свободе, – не знали, что с момента выхода из порта за ними ведет наблюдение американский спутник-шпион. Мы подняли перископ, идентифицировали судно и убрали перископ. Они нас не видели. Это был траулер из Новой Англии, «Валгалла», порт приписки – Глостер, штат Массачусетс, откуда он отплыл несколько дней назад. Он передал свой груз ирландскому буксиру «Марита Энн», а затем этот буксир был должным образом перехвачен ВМС Ирландии. Груз полностью состоял из оружия: винтовки, пулеметы, обрезы, пистолеты, ручные гранаты, ракеты и, насколько я помню, семьдесят тысяч патронов – все это предназначалось ИРА. Это был самый крупный план ИРА по торговле оружием, но он был сорван из-за так называемой операции «Лепрекон», когда ЦРУ, наша МИ-5 и ирландская разведка проявили здоровый – или нездоровый, все зависит от вашей точки зрения – интерес к деятельности «Норейд», ирландско-американской группы, которая специализировалась – и до сих пор специализируется, насколько мне известно, – на закупке американского оружия и отправке его ИРА в Ирландию. Примерно в то же самое время зарегистрированное в Панаме грузовое судно «Ремсланд», зафрахтованное той же преступной группировкой, которая снарядила «Валгаллу», зашло в гавань Бостона, и его тут же задержала береговая охрана Соединенных Штатов. У «Ремсланда» были тайные отсеки под палубами, но береговая охрана знала об этих тайных отсеках все. В них было не менее тридцати тонн марихуаны – еще один рекорд контрабанды. Доходы от продажи этих наркотиков, конечно же, предназначались для финансирования террористической деятельности ИРА.

– Нас очень заинтересовали связи этих наркотеррористов, – продолжил его рассказ Тэлбот, – и мы провели осторожное расследование. В его ходе были обнаружены и пресечены еще пять случаев связи торговцев наркотиками с террористами. Предполагается, что больше связей не было обнаружено и, соответственно, не пресечено. Почему Андропулос должен быть исключением из того, что практически стало устоявшимся правилом?

– Ну все, вы меня убедили, – сказал Хокинс. – Век живи, век учись. Вы двое можете присоединиться к Денхольму и предложить свои услуги МИ-5. О, а вот и он!

В каюту вошел Денхольм, а за ним Теодор, который вручил Тэлботу какие-то бумаги. Тэлбот просмотрел их и передал Хокинсу.

– Ну и ну, – сказал Хокинс. – Какое интересное совпадение, а если учесть то, что я только что узнал, вовсе и не совпадение. Пятнадцать городов, которые греческая разведка отметила звездочками, входят в этот список. Только в этом случае – вот так-так! – они привели еще имена и адреса. Какая прелесть! Капитан, мне в голову пришла одна мысль. Вы не упомянули один город, отмеченный звездочкой. Вашингтон, округ Колумбия. Под какую категорию он подпадает: Н – наркотики или Т – терроризм?

– Ни то ни другое. В – взятки. Вы уже закончили этот список, Теодор?

– Я бы сказал, на две трети.

– И это будет конец?

– Нет, капитан. Есть еще последний список.

– Было бы приятно, если бы там нашлись новые откровения, но, наверное, я слишком многого хочу. Сколько вы уже не спали, Теодор?

– С трех часов этого утра. С половины четвертого. Не могу точно сказать, я немного запутался. Если бы я знал, что от меня потребуется, я бы не пошел вчера вечером на празднование дня рождения.

– А сейчас почти полдень. Семь часов напряженной работы мозга, который и в самом начале не был таким уж бодрым. Вы, должно быть, устали. Но я был бы вам очень признателен, если бы вы смогли закончить нынешний список. После этого, Джимми, я предложил бы Теодору выпить, перекусить и вздремнуть, именно в таком порядке.

Двое мужчин ушли.

– Если вы не против, адмирал, я предлагаю, чтобы Винсент связался с греческой разведкой, когда Теодор закончит нынешний список, и предоставил им перечень городов с соответствующими названиями и адресами. Вдруг от этого будет какая-нибудь польза.

– И что, по-вашему, сможет сделать греческая разведка?

– Думаю, очень мало. Но они могут в срочном порядке передать список в Интерпол. И хотя предписания Интерпола действуют не везде – они не будут иметь никакого влияния в таких местах, как, скажем, Триполи, Тегеран или Бейрут, к тому же Интерпол является лишь агентством по сбору и распространению информации, а не исполнительным органом, но зато там знают о плохих людях больше, чем кто-либо другой. И спросите у них, Винсент, подозревают ли они – подозревают, а не имеют доказательства, – что Андропулос связан с наркоторговлей.

– Будет сделано, сэр. Подпись «адмирал Хокинс»?

– Естественно.

Хокинс покачал головой:

– Адмирал Хокинс тут, адмирал Хокинс там. Кажется, он подписывается везде. Или, скорее, кто-то подписывается за него. Мне придется проверить свои чековые книжки.

Глава 7

Тяжелая стальная вышка выступала вверх и наружу со средней части «Килхаррана» под углом примерно тридцать градусов к вертикали. От лебедки у подножия вышки трос поднимался вверх через блок наверху, а затем вертикально опускался в море. Нижний конец троса был прикреплен к тяжелому металлическому кольцу, которое находилось на расстоянии примерно двадцати футов от фюзеляжа затонувшего самолета; от кольца два более коротких, туго натянутых троса были прикреплены к двум подъемным стропам, которые, в свою очередь, были прикреплены к носу и хвосту бомбардировщика.

Лебедка поворачивалась с мучительной и разочаровывающей наблюдателей медлительностью. Электрической энергии хватило бы, чтобы барабан вращался в несколько раз быстрее, но капитан Монтгомери не торопился. Стоя у лебедки, он проявлял примерно столько же беспокойства и напряжения, как человек, летним днем сидящий с закрытыми глазами в садовом шезлонге. Хотя это было трудно представить, существовала вероятность, что строп ослабнет и соскользнет, и Монтгомери предпочитал не думать о том, что случится, если самолет тоже соскользнет и сильно ударится о дно, поэтому он просто терпеливо стоял и руководил лебедкой, одновременно слушая через наушники двух водолазов, сопровождавших самолет на подъеме со скоростью десять футов в минуту.

Примерно через пять минут гротескный – из-за отсутствующего левого крыла – силуэт самолета стал различим сквозь легкую рябь на поверхности моря. Еще три минуты, и подъемное кольцо вышло из воды. Монтгомери отцентровал колесо лебедки, затормозил, подошел к планширу, посмотрел через поручень и сказал офицеру, стоявшему рядом с ним:

– Слишком близко. Фюзеляж вот-вот зацепится за нижнюю часть. Придется немного отодвинуться. Добавьте кранцев спереди и сзади… – (борт «Килхаррана» уже был увешан резиновыми кранцами), – и тросы, чтобы закрепить нос и хвост самолета.

Он вернулся к лебедке, медленно передвинул рычаг и опустил стрелу, пока она не встала под углом сорок градусов. Самолет, который теперь был ясно виден всего в двадцати футах от поверхности, лениво двинулся прочь от борта корабля. Монтгомери снова включил лебедку, и вскоре верхняя часть фюзеляжа самолета показалась на поверхности. Он остановил лебедку, когда верхние восемнадцать дюймов вышли из воды. Правое крыло все еще находилось под водой. Монтгомери повернулся к адмиралу Хокинсу:

– Пока что все просто и даже элементарно. Если повезет, дальше тоже будет несложно. Мы вырежем соответствующую секцию в верхней части фюзеляжа, прикрепим еще несколько плавучих мешков к нижней части фюзеляжа и крыла и накачаем их. Сейчас поднимем еще немного, чтобы фюзеляж окончательно поднялся над водой, и войдем внутрь.

Зазвенел телефон. Монтгомери снял трубку, послушал, поблагодарил звонившего и положил трубку.

– Что ж, возможно, не все так просто. Похоже, таймер перестал тикать.

– Прямо сейчас? – уточнил Хокинс с невозмутимым видом. – Это могло бы произойти в лучшее время и в лучшем месте. Но это было неизбежно. Итак, наш друг вооружен.

– Да. Однако нет причин останавливать запланированные действия.

– Тем более что у нас нет выбора. Все люди на обоих кораблях предупреждены. Никаких механических устройств, никакого стука и грохота, всем ходить на цыпочках. Они, конечно, уже знают об этом, но теперь, я думаю, удвоят осторожность.

Вниз по борту корабля был опущен трап, одна из его опор уперлась в фюзеляж самолета. Кэррингтон и Грант спустились туда и измерили рулеткой верхнюю часть фюзеляжа от кабины до соответствующей области наверху – внутреннее расстояние от кабины до точного местоположения бомбы уже было измерено. Они вытерли эту часть фюзеляжа насухо ветошью из машинного отделения, а затем принялись рисовать контур прямоугольника, обозначая фронт работы для двух матросов с кислородно-ацетиленовыми резаками, которые уже стояли рядом.

– Сколько времени это займет? – спросил Хокинс.

– Могу лишь предполагать, – ответил Монтгомери. – Час, может, чуть больше. Мы не знаем, насколько толстая обшивка фюзеляжа и насколько она прочная. Мы не знаем, насколько толсты и прочны боковые усиливающие элементы. Что я точно знаю, так это то, что мы будем резать корпус с минимально возможным пламенем и даже при такой уменьшенной мощности произведем изрядное количество тепла в воздушном пространстве и воде внизу. Само собой разумеется, что никто раньше не делал ничего подобного.

– Если вы будете оставаться здесь и наблюдать за происходящим, поможет ли это делу? Я имею в виду, поможет ли это решать возникающие проблемы?

– Нисколько. А, вы намекаете на обед?

– Где бы мы ни находились – здесь или в кают-компании «Ариадны», если эти штуковины взорвутся, нам будет все равно.

– Верно. Миллисекунда тут, миллисекунда там. Приговоренный плотно позавтракал. Ну или в нашем случае – пообедал.

Хотя обед нельзя было назвать праздничным, над ним не витало ощущение обреченности, притом что большинство присутствующих осознавали, что сидят на бомбе замедленного действия, которая перестала тикать. Разговор протекал непринужденно, ни в коей мере не напоминая навязчивую нервную болтовню людей, находящихся в состоянии стресса. Профессор Уотерспун охотно и часто высказывался по любому возникающему вопросу, но не из-за говорливости, а потому, что он был прирожденным собеседником, любил дискуссии и свободный обмен идеями. Андропулос тоже не молчал, хотя, по-видимому, думал лишь об одном – о загадке только что поднятого из глубины бомбардировщика. Его не приглашали на борт «Килхаррана», но и с «Ариадны» он мог видеть достаточно. Он явно испытывал сильный и вполне объяснимый интерес к тому, что же такое случилось с бомбардировщиком, но был достаточно умен, чтобы не задавать каких-либо вопросов и ничем не показывать, что он вообще что-то знает о происходящем. Тэлбот поймал взгляд сидящего напротив адмирала Хокинса, и тот едва заметно кивнул. Было ясно, что они не смогут держать Андропулоса в полном неведении.

– До сих пор, мистер Андропулос, – начал Тэлбот, – мы не рассказывали вам все, что знаем. Это не было упущением, и мы не станем извиняться за наше молчание. Уверяю вас, нашей единственной заботой было не вызвать ненужную тревогу и опасения, особенно у ваших двух девушек. Но такой человек, как вы, должен живо интересоваться международными делами, и в конце концов, вы грек, ваша страна – член НАТО, и вы имеете право знать.

Судя по тону Тэлбота, открытому и расслабленному, никто не предположил бы, о чем он думает на самом деле. А он думал о том, что Андропулос живо интересуется только международным преступным миром, что ему наплевать и на Грецию, и на НАТО и что он имеет право знать лишь то, что он, Тэлбот, сочтет нужным ему сказать.

– Этот самолет – американский бомбардировщик, он нес смертоносный груз, в том числе водородные и атомные бомбы, почти наверняка предназначавшиеся для ракетной базы НАТО где-то в Греции.

Выражение лица Андропулоса, поначалу ошеломленное, быстро сменилось мрачным пониманием.

– Мы можем лишь догадываться, что послужило причиной катастрофы. Это мог быть взрыв двигателя. С другой стороны, самолет мог нести различное оружие, и какое-то из них – очевидно, неядерное – могло выйти из строя. Мы этого не знаем, у нас нет средств это выяснить, и, вероятно, мы никогда этого не узнаем. Экипаж, конечно же, погиб.

Андропулос покачал головой. В его ясных, невинных глазах отразилась печаль.

– Боже милостивый, какая трагедия, какая трагедия! – Он замолчал и задумался. – Но в этом мире существуют террористы. – Он говорил о террористах так, словно они были пришельцами с другой планеты. – Я знаю, это звучит бессмысленно, но что, если мы имеем дело с диверсией?

– Это невозможно. Самолет вылетел с совершенно секретной базы ВВС, где соблюдаются самые строгие меры безопасности. Я допускаю, что кто-то проявил неосторожность, но не верю, что кто-то преднамеренно установил на борту взрывное устройство. То, что произошло, можно рассматривать только как роковую случайность.

– Хотел бы я разделять вашу веру в ближних наших. – Андропулос снова покачал головой. – Нет таких глубин, куда не сумели бы проникнуть эти нелюди. Но если вы говорите, что это было физически невозможно, то я поверю, и с радостью. Мне не хотелось бы, чтобы меня считали членом человеческого рода, способного зайти так невыразимо далеко. Что было, то прошло, я полагаю, но есть еще и будущее. Что будет дальше, коммандер?

– Прежде чем принять решение, нам придется подождать, пока мы не проберемся внутрь самолета. Насколько я понимаю, удары и взрывы, которые испытало это ядерное оружие, могли повлиять на его, как бы это сказать, деликатные системы управления огнем.

– А вы или кто-то из вашей команды обладаете опытом, позволяющим выносить суждения по таким вопросам?

– Ни я, ни моя команда ничего не знаем о подобных вещах. Но всего в двух стульях от вас сидит человек, который знает. Доктор Викрам – я не стану щадить его скромность – всемирно известный физик-ядерщик, специализирующийся на ядерном оружии. Нам очень повезло, что он оказался на борту.

– Какое счастливое совпадение! – Андропулос подался вперед и коротко поклонился Викраму. – Я, конечно же, не знал, что вы такой специалист в этом вопросе. Надеюсь, вы сумеете помочь разрешить эту ужасную проблему.

– Вряд ли она относится к категории ужасных, мистер Андропулос, – возразил Тэлбот. – Назовем ее просто проблемой. – Он повернулся к Денхольму, который только что вошел в кают-компанию. – Лейтенант?

– Простите за беспокойство, сэр. Лейтенант Маккаферти извиняется, но просит вас пройти в машинное отделение.

Оказавшись снаружи, Тэлбот спросил:

– Что случилось в машинном отделении, Джимми?

– Ничего не случилось. Это всего лишь новая привычка всех обманывать. Сообщение из Пентагона, сэр, и кое-какая интересная информация, обнаруженная Теодором.

– Я думал, он отдыхает.

– Он решил не отдыхать, сэр, и очень кстати. Уверен, что вы с этим согласитесь. – Он достал листок бумаги. – Сообщение из Вашингтона.

– «Критронное устройство отправлено из Нью-Йорка в Афины „Конкордом“». Честное слово, кто-то там действительно имеет какое-то влияние. Я усматриваю в этом руку президента. Вы только представьте себе негодование ста с лишним пассажиров «Конкорда», направляющихся в Европу, когда их внезапно высаживают на взлетную полосу аэропорта имени Кеннеди из-за крохотного электрического устройства! Тем более что они даже не догадываются, почему их вышвырнули из самолета. Далее говорится: «Полное сотрудничество со стороны британских авиалиний, испанских и итальянских властей».

– Но при чем тут Испания и Италия? – спросил Денхольм. – Нам не требуется разрешение, чтобы пролетать над дружественными странами. Нужно предупредить авиадиспетчеров, вот и все.

– По-видимому, кроме тех случаев, когда вы собираетесь нарушить обычный покой и тишину в этих странах непрерывными звуковыми ударами. Последняя фраза: «Расчетное время прибытия – три часа дня». Остается всего час. Нам нужно договориться о том, чтобы в аэропорту Афин стоял наготове самолет. А теперь давайте посмотрим, что приготовил для нас Теодор. Я уверен, там что-то важное.

Теодор действительно отыскал нечто важное, но значимость этой находки не сразу стала ясна.

– Я начал третий и последний список, капитан, – сказал Теодор, – и это шестое имя, которое я нашел. Георгий Скеперцис. Полный вашингтонский адрес. Под адресом, как видите, написано: «Реф. КК, ТТ». Мне это ни о чем не говорит.

– Мне тоже, – сказал Тэлбот. – А вам, лейтенант?

– Возможно. Скеперцис – греческая фамилия, это точно. Наверное, земляк Андропулоса. И если у нашего друга есть контакты в Пентагоне, можно поспорить, что он не станет связываться с ними, используя подлинные имена, чтобы не привлечь внимание Пентагона. Вполне логично предположить, что Андропулос использует посредника.

– От этого человека я жду чего угодно. Скорее всего, вы правы. Итак, сообщение в банк с вопросом, нет ли у них счетов с этими инициалами, и сообщение в ФБР с просьбой узнать, нет ли генерала ВВС или адмирала с этими инициалами. Это, конечно, выстрел наугад, но он может попасть в цель. На тот случай, если они подумывают о крепком ночном сне, – личное сообщение президенту через ФБР, что тиканье прекратилось и атомная мина активирована. Но сначала мы обсудим это с адмиралом. Не могли бы вы пригласить его присоединиться к нам? И прихватите моего старшего помощника и доктора Викрама. Я предлагаю встретиться на мостике. Уверен, что по пути до кают-компании вы придумаете подходящий предлог.

– Мне не нужно придумывать, сэр. Это уже стало второй натурой.

– Вполне приемлемо. – Хокинс положил листки с тремя сообщениями, которые успел подготовить Тэлбот. – К тому моменту, как «Конкорд» приземлится, его уже будет ждать самолет от греческого министра обороны. Если предполагаемое время прибытия указано достаточно точно, критронное устройство будет на Санторине около половины четвертого. Даже учитывая то, что вашим людям придется сидеть на веслах как минимум до мыса Акротири и обратно, устройство будет у нас на борту примерно к пяти. Есть также надежда, что сообщения, посланные ФБР и вашингтонскому банку, принесут некоторые положительные результаты. Что касается известия о том, что мина перешла в боевую готовность, то мы с интересом будем ждать реакции президента. Отправьте это немедленно. Кажется, вас заботит что-то еще, капитан? Что-то неотложное?

– Как вы сами недавно сказали, сэр, время на исходе. Остаются кое-какие вопросы, и нам лучше попытаться найти ответы на них, и побыстрее. Почему Андропулос был так сдержан, расспрашивая о бомбардировщике? Да потому, что, если не считать часового механизма, он уже знал все, что нужно было знать, и не видел смысла задавать вопросы. Почему он не поинтересовался, как это так получилось, что доктор Викрам оказался на борту в этот критический момент, то есть именно тогда, когда он здесь очень нужен? Даже самый невинный из людей не преминул бы выразить свое удивление этим невероятным совпадением. Что придет в голову этому хитрому и расчетливому человеку, когда он увидит, как мы вытаскиваем атомную бомбу из самолета – при условии, что мы это сделаем, конечно? И как мы поступим, чтобы удовлетворить его любопытство?

– Я могу ответить на два последних ваших вопроса и объяснить свое присутствие здесь, – сказал Викрам. – У меня было время подумать, хотя, честно говоря, это не требовало особых размышлений. Вам стало известно, что на борту самолета были водородные бомбы, вы не знали, какова степень опасности, и вызвали местного эксперта. Это я. Местный эксперт сообщил, что опасность велика. Нет никакого способа предотвратить медленное, но непрерывное радиоактивное излучение от водородной бомбы, а на борту этого самолета их пятнадцать. Эта радиоактивность накапливается внутри атомной бомбы, имеющей совершенно другую конструкцию, пока не будет достигнута критическая стадия. Тогда всем – спокойной ночи. Короче говоря, все дело в массе.

– Это действительно так?

– Откуда мне знать, черт возьми? Я только что это придумал. Но звучит достаточно по-научному и даже сравнительно правдоподобно. Средний гражданин ничего не знает об атомном оружии. Кому придет в голову подвергать сомнению слова всемирно известного физика-ядерщика, которым я являюсь, если верить коммандеру Тэлботу!

Тэлбот улыбнулся:

– О таком объяснении я и мечтать не мог, доктор Викрам. Великолепно. Следующий вопрос. Что делают закодированные списки Андропулоса на борту «Ариадны»?

– Ну, для начала, – сказал Хокинс, – вы их сами сюда принесли. Хватит ходить вокруг да около. Что вы хотите сказать?

– Я неправильно задал вопрос. Почему он оставил их на яхте? Забыл? Это маловероятно. Только не такие важные бумаги. Потому что он думал, что их никогда не найдут? Возможно, но опять же маловероятно. Потому что он думал, что если кто-то и найдет их, то вряд ли опознает код или попытается разгадать его? Уже более вероятно. Но по-моему, настоящая причина в том, что было бы слишком опасно брать их с собой на борт «Ариадны». Уже один тот факт, что это была бы единственная вещь, спасенная им при крушении, вызвал бы подозрение сам по себе. Поэтому Андропулос решил оставить бумаги на яхте и забрать их позже с помощью водолазов. Он изначально предполагал такую возможность, потому бумаги и лежали не в папке, а в водонепроницаемой металлической коробке. Чтобы достать коробку со дна морского, требуется наличие или доступность водолазного судна. Это просто мои догадки. Я практически уверен, что «Делос» был потоплен случайно, а не намеренно. Вероятно, Андропулос не думал, что водолазное судно понадобится ему и для этой цели. Но зато оно было бы полезно для других целей, например для подъема ядерного оружия с затонувшего бомбардировщика. Те, кто все это задумал, не стали бы обрушивать самолет где-либо в Критском море – это территория между Пелопоннесом на западе, Додеканесом на востоке, Кикладами на севере и Критом на юге, – потому что на большей части этой территории глубина составляет от полутора до семи тысяч футов, то есть слишком глубоко для водолазов. Возможно, предполагалось, что самолет потерпит крушение именно там, где это и произошло. Возможно, это гипотетическое водолазное судно должно было находиться там, где так некстати оказались мы.

– Это маловероятно, но надо проверять все, что только можно, – сказал Хокинс. – Значит, вам хотелось бы знать, есть ли в этих краях водолазные суда, которые базируются здесь, или временно находятся, или курсируют по морю?

Тэлбот кивнул.

– Выяснить это не трудно, – заверил его Хокинс.

– Вы хотите обратиться в Ираклион на Крите?

– Конечно. Тамошняя база ВВС США – наш главный центр электронного наблюдения в тех краях. Они используют АВАКС и другие самолеты с радарами для наблюдения за военными передвижениями СССР, Ливии и других стран. Греческие ВВС используют с той же целью свои «Фантомы» и «Миражи». Я довольно хорошо знаю командира базы. Нужно немедленно связаться с ним. Они либо выяснят это в очень короткие сроки, либо уже владеют информацией. Пары часов хватит.

– Не то чтобы я жаловался, – сказал Тэлботу капитан Монтгомери. В его голосе слышались нотки недовольства. – Но мы прекрасно могли бы обойтись и без этого. – Он указал на группу тяжелых темных облаков, приближающихся с северо-запада. – Ветер уже пять баллов, и нас начинает немного раскачивать. Турагентам это совсем не понравится. Предполагалось, что это будет золотой летний день в золотом Эгейском море.

– Ветер в пять баллов здесь не редкость, даже в это время года. Вот дождь – это действительно необычно. Но похоже, в самом ближайшем будущем нас ждет немало необычного. Прогноз погоды плохой, да и показания барометра не радуют. – Тэлбот перегнулся через бортовое ограждение «Килхаррана» и посмотрел вниз. – И вас это не может не огорчать.

На самом деле корабль Монтгомери вообще не качало. Он стоял, повернувшись на северо-запад, носом к трехфутовой пологой волне, и был совершенно неподвижен, чего нельзя было сказать про поднятый самолет. Из-за того что он был намного короче корабля и на девять десятых находился под водой, он весьма плохо реагировал на волну, довольно ощутимо кренясь взад и вперед и поочередно дергая за тросы, которыми его нос и остатки хвоста крепились к «Килхаррану». Бригаде с резаками на верхней части фюзеляжа становилось все труднее разрезать металл и сохранять равновесие, поскольку вершины волн периодически захлестывали участок, на котором они работали. Им приходилось уделять больше времени заботе о собственной безопасности, чем использованию горелок.

– Меня это не столько огорчает, сколько раздражает, – ответил Монтгомери. – Работа почти не продвигается, да и в хороших условиях она продвигалась достаточно медленно: фюзеляж и особенно поперечные элементы оказались гораздо прочнее, чем ожидалось. Если ситуация не улучшится – а глядя на погоду, я уверен, что не улучшится, – мне придется отозвать своих людей. Им, конечно, ничего не грозит, а вот самолету – очень даже. У нас нет возможности узнать, насколько ослаблены нос или хвост, и мне не хочется представлять, что произойдет, если что-то из этого оторвется.

– Значит, вы собираетесь оставить его на воде на одном буксирном тросе?

– Не вижу, что еще тут можно сделать. Я сооружу веревочную люльку вокруг носа и крыла самолета, прикреплю к ней один канат – тяжелый, действующий как пружина – и оставлю самолет дрейфовать на длине одного кабельтова за кормой. Надо сначала доложить об этом адмиралу.

– Незачем. Он никогда не мешает специалистам делать свое дело. Но мне пришла в голову неприятная мысль, капитан. Что произойдет, если канат оборвется?

– Отправим лодку – разумеется, на веслах, – чтобы поставить самолет на якорь.

– А если и он оборвется?

– Мы проткнем плавучие мешки и затопим самолет. Нельзя позволить ему дрейфовать как попало и ждать, что он всех нас взорвет, как только какой-нибудь корабль подойдет к нам на расстояние слышимости.

– Но если он затонет там, мы не сможем никуда отсюда двинуться.

– Нельзя заполучить все сразу.

– Согласен, – сказал Хокинс. – У Монтгомери нет другого выхода. Когда он начнет?

– В любой момент. Вы бы с ним поговорили. Я сказал, что вы наверняка согласитесь, но мне кажется, он хотел бы услышать это от вас.

– Хорошо, – кивнул Хокинс. – Что с прогнозом погоды?

– Ухудшается. Есть ли новости из Вашингтона, от ФБР или из Ираклиона?

– Ничего. Лишь куча полной чуши от различных глав государств, президентов, премьер-министров и так далее, которые в первое мгновение выражают нам сочувствие, а в следующее спрашивают, почему мы ничего с этим не делаем. Хотелось бы знать, как эта новость просочилась.

– Не знаю, сэр. И более того, мне плевать.

– Как и мне. – Хокинс указал на бумаги, лежащие у него на столе. – Хотите их почитать? Они не знают, что тиканье прекратилось.

– Я не хочу это читать.

– Я и не думал, что вам захочется. Что вы собираетесь делать дальше, Джон?

– Прошлой ночью я мало спал. Вполне возможно, что не смогу выспаться и этой ночью. Так что теперь самое время поспать. Сейчас мне больше нечего делать.

– Блестящая идея. Последую вашему примеру, когда вернусь с «Килхаррана».

Когда около шести часов вечера Тэлбот покинул свою временную каюту и прошел на мостик, небо было таким темным, что казалось, будто наступили глубокие сумерки. Ван Гельдер и Денхольм ждали его на мостике.

– При такой погоде, – заметил Тэлбот, – я уже могу сказать: «Сторож! сколько ночи?»^[31] Ну что, все идет гладко и все под контролем, пока Дрейк спит в своем гамаке?^[32]

– Мы не сидели сложа руки, – ответил ван Гельдер. – Как и капитан Монтгомери. Бомбардировщик находится примерно на расстоянии кабельтова к юго-востоку. Прыгает на волнах – ветер уже шесть-семь баллов, но, кажется, пока все держится. Капитан Монтгомери повесил на самолет прожектор, точнее, шестидюймовую сигнальную лампу, то ли чтобы убедиться, что он не оторвался от нас, то ли чтобы помешать недовольным захватить его. Хотя трудно представить, откуда здесь может появиться кто-то достаточно глупый, чтобы сделать такую попытку. Я не советую вам выходить на крыло мостика, чтобы лично убедиться. Вас может смыть.

Предупреждение ван Гельдера было излишним. Дождь, падавший с черного свинцового неба, напоминал проливной или тропический ливень, тяжелые теплые капли отскакивали от палубы на шесть дюймов.

– Я понял вашу мысль. – Тэлбот посмотрел на коричневый металлический ящик, лежащий на столе. – Что это?

– Voilà! – Денхольм ухватился за вделанную сверху ручку и сдернул крышку с замашками фокусника, демонстрирующего публике свой последний невероятный трюк. – Pièce de résistance!^[33]

Предполагаемая панель управления в верхней части ящика, напоминающая довоенное радио, была на редкость невзрачной и старомодной, с двумя калиброванными циферблатами, несколькими ручками, кнопкой и двумя оранжевыми стеклянными полусферами, выведенными на поверхность.

– Я так понимаю, это тот самый критрон, – сказал Тэлбот.

– Именно. Троекратное «ура» президентам. Данный конкретный сдержал свое слово.

– Отлично. Действительно отлично. Будем только надеяться, что у нас появится шанс использовать его, скажем так, при оптимальных обстоятельствах.

– Оптимальных – то самое слово, – сказал Дэнхольм. – Это очень простое устройство с точки зрения использования. Внутри оно, наверное, чертовски сложное. Данная конкретная модель – могут быть и другие – работает от батареи в двадцать четыре вольта. – Он коснулся кнопки пальцем. – Я нажимаю на нее – и привет!

– Если вы хотели заставить меня понервничать, Джимми, вы вполне преуспели. Уберите палец с этой чертовой кнопки.

Денхольм несколько раз нажал кнопку:

– Батарея вынута. Мы об этом позаботились. Никаких проблем. А под этими оранжевыми полушариями два переключателя, которые, согласно инструкции, нужно будет повернуть на сто восемьдесят градусов. Смотрите, тут все устроено с расчетом на беспечных клоунов вроде меня. В качестве дополнительной меры предосторожности эти полушария не откручиваются. В инструкции сказано, что достаточно одного резкого удара легким металлическим предметом – и они рассыплются. И опять же это сделано с расчетом на таких людей, как я, на случай, если мы захотим открутить верхнюю часть. Понимаете ли, прибор разработан для одноразовой операции. Единственный раз, когда эти переключатели будут открыты, – это непосредственно перед нажатием спусковой кнопки.

– Когда вы намерены подсоединить батарею?

– В качестве дополнительной меры предосторожности – моей меры предосторожности – только прямо перед использованием. Здесь есть положительные и отрицательные соединения. Мы используем подпружиненные зажимы типа «крокодил». Две секунды, чтобы прикрепить зажимы. Три секунды, чтобы разбить полушария и повернуть переключатели. Одна секунда, чтобы нажать кнопку. Нет ничего проще. Но есть еще одно пустяковое условие, сэр: чтобы эта атомная бомба была очень-очень далеко отовсюду и чтобы мы находились на очень разумном расстоянии от нее, когда будем ее взрывать.

– Вы просите так мало, Джимми. – Тэлбот посмотрел на проливной дождь и темное море с белыми гребнями волн. – Наверное, нам придется немного подождать: час или два – по оптимистическому прогнозу или всю ночь – по пессимистическому, прежде чем мы сможем хотя бы начать двигаться. Что-нибудь еще?

– Я повторяю: мы не сидели сложа руки, – сказал ван Гельдер. – Мы получили сообщение с базы ВВС в Ираклионе. Водолазное судно есть – или было – неподалеку отсюда, если считать, что западная оконечность Крита – это неподалеку.

– Есть – или было?

– Было. Оно стояло на якоре у залива Суда пару дней и, судя по всему, ушло сегодня около часа ночи. Как вам известно, залив Суда – это закрытая греческая военно-морская база, территория очень строго охраняется. Иностранные суда, даже безвредные круизные яхты, не приветствуются. На базе, естественно, очень заинтересовались этим водолазным судном. Такова их обязанность – быть подозрительными, особенно когда НАТО действует в данном районе.

– Что они выяснили?

– Предельно мало. Судно называется «Таормина» и зарегистрировано в Панаме.

– Сицилийское имя? Впрочем, это ничего не значит. Панама – удобный реестр, там зарегистрированы самые успешные океанские преступники в мире. В любом случае не обязательно быть художником, чтобы в кратчайшие сроки изменить название: все, что вам понадобится, – это пара банок с краской и набор трафаретов. Откуда оно взялось?

– Они не знают. Поскольку судно стояло в открытом море, ему не требовалось регистрироваться ни на таможне, ни у портовых властей. Но им известно, что судно ушло на северо-восток, куда, по странному совпадению, оно ушло бы, если бы направлялось на Санторин. И поскольку залив Суда всего лишь в сотне миль отсюда, даже тихоходный корабль мог бы появиться в нашем районе задолго до падения бомбардировщика. Так что ваша догадка может быть верной, сэр. Одна лишь проблема: мы не видели никаких его следов.

– Возможно, это действительно было совпадение. А возможно, «Делос» их предупредил. В Ираклионе говорили что-нибудь насчет того, что собираются поискать этот корабль?

– Нет. Мы с Джимми обсудили эту идею, но подумали, что новость не настолько важная, чтобы мешать вам… э-э… беззаботно отдыхать. И адмиралу тоже.

– Может, и неважная. Но попробовать стоило бы. При нормальных условиях. Где расположен Ираклион относительно нас? Примерно на юге?

– Примерно так.

– Если это судно осталось в данном районе, то два самолета – один в направлении севера, другой на восток – могли бы обнаружить его за полчаса, а то и меньше. В качестве части внезапных учений НАТО, ну, вы понимаете. Но нынешние условия нельзя считать нормальными. При почти нулевой видимости это лишь напрасная трата сил. Однако мы запомним этот вариант на случай улучшения погоды. Еще что-нибудь?

– Да. Мы получили ответ из вашингтонского банка и от ФБР. Результаты, можно сказать, неоднозначные. Из банка сообщили, что у них есть клиент с инициалами КК – некий Кириакос Кацаневакис.

– Многообещающе. Трудно придумать что-то более греческое.

– С инициалами ТТ есть Томас Томпсон. Трудно придумать что-то более англосаксонское. ФБР утверждает, что среди высокопоставленных офицеров Пентагона – думаю, под этим подразумеваются генералы ВВС и адмиралы или в крайнем случае вице-адмиралы и генерал-лейтенанты, – нет никого с такими инициалами.

– На первый взгляд это разочаровывает, но ведь это с равным успехом может быть еще один шаг в отмывании денег, еще один шаг сокрытия их хозяина. ФБР не связывалось с банком? Конечно нет. Мы даже не упомянули им о банке. Упущение с нашей стороны. Нет, это упущение с моей стороны. У банка должны быть адреса господ КК и ТТ, и хотя они почти наверняка окажутся обычными адресами проживания, они могут привести куда-то дальше. И еще одно упущение, опять же полностью моя вина: мы не сообщили ФБР имя и адрес этого Георгия Скеперциса. Мы сделаем это сейчас. Есть небольшой шанс, что ФБР сумеет связать Скеперциса, КК и ТТ воедино. А как президент отреагировал на то, что тиканье прекратилось?

– Похоже, он уже не в состоянии на что-либо реагировать.

Монтгомери глотнул из стакана, мрачно посмотрел в иллюминатор, скривился и отвернулся.

– За последние полчаса погода ухудшилась, коммандер Тэлбот.

– Разве может быть хуже, чем было полчаса назад?

– Я эксперт в таких вопросах. – Монтгомери вздохнул. – Я скучаю по горам Морн. В горах Морн выпадает много осадков. Верите ли вы, что в ближайшем будущем погода улучшится?

– Не по эту сторону полуночи.

– И это еще оптимистичная оценка, по-моему. К тому времени, как мы подтащим этот чертов бомбардировщик обратно к борту, прорежем в фюзеляже дыру, поднимем его и извлечем бомбу, уже рассветет. Это как минимум. А то уже и полдень пройдет. Надеюсь, вы поймете, если я откажусь от заманчивого предложения поужинать вместе с вами. Я сейчас слегка перекушу – и в постель. Возможно, придется несколько раз вставать ночью. Я поставлю на юте двух парней, которые будут всю ночь наблюдать за самолетом и получат приказ разбудить меня, как только решат, что погода достаточно улучшилась и мы можем начать его поднимать.

Доктор Викрам спросил:

– Как вам краткое изложение речи, которую я так неохотно произнесу за столом сегодня вечером? Не слишком ли много и не слишком ли мало?

– Безупречно. Возможно, стоит изложить мысль чуть более мрачно?

– На пол-октавы ниже, вы полагаете? Странно, не правда ли, как легко приходит в голову ложь?

– На борту «Ариадны» это стало настоящим заболеванием. Весьма заразным.

– Я только что переговорил с Евгенией, – сказал Денхольм. – Подумал, что вам следует это знать.

– Знать, что вы пренебрегаете своими обязанностями? В смысле, не скрываетесь.

– Человек устает скрываться. Я говорю о том, что она мне рассказала.

– Надеюсь, вы встречались с ней в приватной обстановке?

– Да, сэр. В ее каюте. То есть в каюте старшего помощника.

– Вы меня удивляете, Джимми.

– Со всем уважением, сэр, мы обсуждали ситуацию на чисто интеллектуальном уровне. Очень умная девушка. Собирается поступать в университет сразу на две специальности. Язык и литература, древнегреческая и современная.

– А! Бездна бездну призывает^[34].

– Я бы не назвал это так, потому что я говорил только по-английски. Мне казалось, что она была убеждена, будто я не знаю ни слова по-гречески.

– А она больше не убеждена? Наблюдательная юная леди, ничего не скажешь. Наверное, на вашем лице что-то промелькнуло, когда она по-гречески сказала нечто такое, на что вы не должны были реагировать. Я подозреваю, что в своей невинной юности вы попали в ловушку какой-то дьявольской женской хитрости.

– Как бы вы отреагировали, сэр, если бы вам сказали, что в вашу обувь заполз скорпион?

Тэлбот улыбнулся:

– И она, конечно же, говорила по-гречески. А вы немедленно проверили обувь, чтобы избавиться от этого отвратительного чудовища. Всякий бы попался. Надеюсь, вы не слишком огорчились?

– На самом деле нет, сэр. Она слишком милая. И слишком взволнованная. Она хотела довериться мне.

– Увы, те дни, когда очаровательные юные леди хотели довериться мне, давно прошли.

– Я думаю, она вас побаивается, сэр, как и Ирена. Евгения хотела поговорить об Андропулосе. Девушки, конечно, болтают между собой, ведь на корабле больше нет никого, с кем они могли бы поговорить. Они явно очень близкие подруги. Короче, Ирена более или менее дословно повторила ей разговор, который состоялся у нее сегодня утром со старшим помощником, и сказала, что она сообщила Винсенту все, что знает о своем дяде Адаме. Можно мне выпить, сэр? Я с самого утра купался в тонике с лимоном.

– Угощайтесь. Так что за откровения?

– Не знаю, как бы вы это классифицировали, сэр, но уверен, что вы найдете это очень интересным. У отца Евгении довольно много общего с отцом Ирены, с которым они, по-видимому, хорошие друзья: оба богатые бизнесмены, оба знают Андропулоса, и оба считают его мошенником. Ну, пока в этом нет ничего нового. Мы все считаем его мошенником. Но отец Евгении, в отличие от отца Ирены, готов свободно и подробно говорить об Андропулосе, а Евгения не говорила об этом с Иреной, потому что не хочет ранить ее чувства. – Денхольм попробовал свой напиток и удовлетворенно вздохнул. – Похоже, Адамантиос Спирос Андропулос патологически ненавидит американцев. Кто бы мог заподозрить такого обаятельного, вежливого, учтивого и цивилизованного джентльмена в патологической ненависти к кому-либо?

– Я бы мог. Что ж, все мы знаем, что он разумный человек, поэтому у него должна быть на то причина.

– И она есть. Даже две. Его сын и единственный племянник. Видимо, он их обожал. Евгения верит в это, потому что, по ее словам, Андропулос, несомненно, обожает Ирену и ее саму – чувство, которое, я рад сказать, они не разделяют.

– А что там с его сыном и племянником?

– Исчезли при самых загадочных обстоятельствах. Их никогда больше не видели. Андропулос убежден, что их прикончило американское ЦРУ.

– У ЦРУ есть репутация, оправданная или нет, согласно которой они устраняют людей, признанных нежелательными. Но у ЦРУ обычно есть на это какая-то причина – опять же не знаю, оправданно это или нет. Отец Евгении знает причину?

– Да. Он говорит – и убежден в этом, – что молодые люди торговали героином.

– Что ж. Это слишком хорошо сочетается с нашими подозрениями. Бывают моменты, Джонни, когда я думаю, что на ЦРУ незаслуженно клевещут.

Атмосфера за обеденным столом была заметно, хоть и не нарочито, менее расслабленной. Разговор шел куда менее свободно, чем прежде, и три человека – Хокинс, Тэлбот и ван Гельдер – то и дело погружались в молчание и уходили куда-то вглубь своих мыслей. Не было ничего такого, на что можно было бы указать пальцем, и бесчувственный человек вполне мог бы не заметить, что что-то не так. Андропулос доказал, что он не из таких.

– Не хочу совать нос в чужие дела, джентльмены, и могу ошибаться – я часто ошибаюсь, – но я ощущаю некую ауру беспокойства или даже напряженности сегодня за столом. – Его улыбка была столь же открытой и искренней, сколь откровенны и искренни были его слова. – Или это лишь игра моего воображения? Вы, кажется, удивлены, коммандер Тэлбот?

– Нет, не совсем. – Единственное, что удивило Тэлбота, так это слишком долгое молчание Андропулоса. – Вы очень проницательны, мистер Андропулос. Должен сказать, я весьма разочарован. Я думал, то есть надеялся, что наша обеспокоенность скрыта лучше.

– Обеспокоенность, капитан?

– Лишь в небольшой степени. Пока что настоящей тревоги нет. Вы имеете право знать все то, что знаем мы.

Тэлбот вспомнил слова доктора Викрама о том, что ложь не требует большой практики, чтобы войти в привычку. На самом деле были все причины для того, чтобы Андропулос не знал столько, сколько знала команда корабля.

– Вы, конечно, заметили, что плохая погода заставила нас приостановить работы над бомбардировщиком.

– Я видел, что он движется в нескольких сотнях метров от нас. Работы? Какие работы, капитан? Вы пытаетесь вернуть это зловещее оружие?

– Всего лишь одно. Атомную бомбу.

– Но почему только ее?

– Доктор Викрам, не будете ли вы столь любезны объяснить?

– Конечно. Насколько смогу. Мы попали в чрезвычайно сложную и сомнительную ситуацию, поскольку в значительной степени имеем дело непонятно с чем. Всем известно, что ядерный взрыв происходит, когда достигается критическая масса урана или плутония. В нашем случае нет никакого способа предотвратить медленный, но непрерывный уровень радиоактивного излучения от водородной бомбы, а их на борту этого самолета пятнадцать штук. Эта радиоактивность накапливается внутри атомной бомбы, имеющей совершенно другую конструкцию, пока не будет достигнута критическая масса атомной бомбы. Затем атомная бомба взорвется. К сожалению, из-за того, что мы называем симпатической детонацией, водородные бомбы также взорвутся. Я не буду останавливаться на том, что произойдет с нами. Обычно из-за этой общеизвестной опасности водородные и атомные бомбы никогда не хранятся вместе, по крайней мере в течение какого-то значительного отрезка времени. Двадцать четыре часа считаются безопасным периодом, и самолет, как в этом случае, может легко совершить дальний перелет с ними вместе, по окончании которого они, конечно, будут немедленно складированы отдельно. Что происходит через двадцать четыре часа, мы просто не знаем, хотя кое-кто из нас – и я в их числе – считает, что после этого ситуация ухудшается очень быстро. Кстати, именно поэтому я попросил капитана остановить все двигатели и генераторы. Установлено, что акустические колебания ускоряют наступление критического периода.

Низкий, торжественный и авторитетный голос Викрама звучал с абсолютной убежденностью. Если бы Тэлбот не знал, что доктор Викрам несет научную чушь, он бы, наверное, поверил каждому его слову.

– Итак, вы легко поймете, что крайне важно как можно скорее изъять эту атомную бомбу из самолета, а затем увезти ее – конечно, под парусом, именно для этого здесь находится «Ангелина», ведь критическая масса будет уменьшаться очень медленно – в какое-то отдаленное место. В какое-то очень отдаленное место. Там мы аккуратно положим ее на дно океана.

– Как вы собираетесь это сделать? – спросил Андропулос. – В смысле, аккуратно положить. Глубина океана в выбранном месте может составлять тысячи футов. Разве бомба не будет ускоряться на всем пути вниз?

Викрам снисходительно улыбнулся:

– Я обсудил это с капитаном Монтгомери с «Килхаррана». – На самом деле он ни с кем это не обсуждал. – Мы прикрепим к бомбе плавучий мешок, надуем его так, чтобы он достиг совсем небольшой отрицательной плавучести, а потом легонько, как перышко, опустим его на дно океана.

– А потом?

– А потом ничего. – Если перед мысленным взором Викрама и предстал пассажирский круизный лайнер, проплывающий над приведенной в готовность атомной миной, он оставил эти картины при себе. – Она будет медленно разлагаться и корродировать в течение многих лет, даже столетий. Может вызвать расстройство пищеварения у проплывающей мимо рыбы. Я не знаю. Я знаю лишь, что если мы не избавимся от проклятой твари как можно скорее, то у нас будет куда больше проблем, чем расстройство пищеварения. Лучше пускай те, кто занят подъемом бомбы, проведут бессонную ночь, чем все мы уснем вечным сном.

Глава 8

Тэлбот пошевелился, приподнялся на кровати и заморгал, когда внезапно вспыхнул верхний свет. В дверном проеме стоял ван Гельдер.

– Два тридцать. Что за безбожное время, Винсент. Что-то происходит? Погода улучшается и капитан Монтгомери подтягивает самолет?

– Да, сэр. Но есть кое-что более срочное. Дженкинс пропал.

Тэлбот опустил ноги на палубу.

– Дженкинс? Я не стану говорить «Пропал?» или «Как он мог пропасть?». Если вы это сказали, значит так оно и есть. Вы, конечно же, уже провели поиски?

– Естественно. Сорок добровольцев. Вы ведь знаете, насколько популярен Дженкинс.

Тэлбот знал. Дженкинс, их стюард и морской пехотинец с пятнадцатилетним стажем, человек, чье спокойствие, эффективность и находчивость могли сравниться только с его чувством юмора, пользовался большим уважением у всех, кто его знал.

– А Браун не может пролить свет на этот вопрос?

Сержант Браун, человек такой же твердый и несокрушимый, как главный старшина Маккензи, был самым близким другом Дженкинса на корабле. У них была привычка выпивать в кладовой после окончания дневной работы. Незаконная практика, на которую Тэлбот закрывал глаза. Их выпивка неизменно ограничивалась одним стаканчиком. Даже в элитной Королевской морской пехоте трудно было найти двух таких людей.

– Никак нет. Они вместе спустились на ужин в матросскую столовую. Потом Браун вернулся в кубрик, а Дженкинс остался писать письмо жене. После этого Браун его уже не видел.

– Кто обнаружил его отсутствие?

– Картер, каптенармус. Вы же знаете, как он любит бродить в неурочное время дня и ночи в поисках несуществующего преступления. Он поднялся в кают-компанию и кладовую, ничего не нашел, вернулся в матросскую столовую и затем разбудил Брауна. Они провели краткий обыск. Опять ничего. Потом они пришли ко мне.

– Полагаю, бессмысленно спрашивать, есть ли у вас какие-либо идеи?

– Бессмысленно. Браун убежден, что Дженкинса больше нет на борту корабля. Он говорит, что Дженкинс никогда не ходил во сне, пил очень умеренно и был предан своей жене и двум дочерям. У него не было проблем – Браун в этом уверен – и не было врагов на борту корабля. Ну, среди команды, разумеется. Браун также убежден, что Дженкинс наткнулся на что-то, чего не должен был видеть, хотя трудно представить, как он мог сделать что-то подобное, сидя в столовой и сочиняя письмо жене. Подозрения Брауна немедленно сосредоточились на Андропулосе и компании, – полагаю, они с Дженкинсом довольно много говорили о них, – и он рвался пойти в каюту Андропулоса и избить его до полусмерти. Мне было трудно его удержать, хотя, должен сказать, втайне я нашел это довольно привлекательной перспективой.

– Понятная реакция с его стороны. – Тэлбот помолчал. – Не представляю, какое отношение могут иметь к этому Андропулос и его компания и какая у них могла быть причина для того, чтобы убрать Дженкинса. Как вы считаете, есть ли хоть малейший шанс, что он поднялся на борт «Килхаррана»?

– Ему там вроде бы нечего делать, но я тоже об этом подумал. Я попросил Данфорта, старшего помощника капитана на «Килхарране», осмотреться у себя, и он собрал людей из своей команды и обыскал там каждый уголок. На водолазном судне не так-то много мест, где можно спрятаться или спрятать что-то. Не прошло и десяти минут, как стало ясно, что Дженкинса у них нет.

– Сейчас мы ничего не можем сделать. У меня такое неприятное ощущение, что не сможем и потом. Давайте-ка пойдем туда и посмотрим, как поживает капитан Монтгомери.

Ветер понизился до трех баллов, море лишь рябило, и дождь ослабел, превратившись из проливного в просто сильный. Монтгомери в непромокаемом костюме стоял у лебедки. Самолет, все еще неприятно подпрыгивая на воде, медленно, но неуклонно приближался к корме водолазного судна. Матросы с кислородно-ацетиленовыми резаками, тоже в непромокаемой одежде, стояли наготове у леерного ограждения.

– Ваши люди смогут удержаться на ногах? – спросил Тэлбот.

– Это будет нелегко. Самолет должен немного устояться, когда мы закрепим его по носу и корме, и все наши люди, конечно же, будут привязаны. Но этот дождь совсем некстати. Я думаю, мы добьемся определенного прогресса, но он будет медленным. Возможно, нынешняя погода – лучшая, на которую мы можем рассчитывать. Нет смысла оставаться здесь, коммандер, лучше идите и поспите. Я дам вам знать, когда мы вырежем секцию и будем готовы к подъему. – Он стер капли дождя с лица. – Я слышал, вы потеряли вашего старшего стюарда? Это странно, черт возьми. Вы подозреваете грязную игру?

– Я сейчас в таком состоянии, что готов подозревать что угодно и кого угодно. Мы с ван Гельдером сходимся на том, что это не могло произойти случайно, так что это было намеренно и, конечно, не по его воле. Да, грязная игра. Но мы понятия не имеем, какая именно игра и кто в ответе за нее.

Когда ван Гельдер разбудил Тэлбота вскоре после половины седьмого утра, уже должно было рассвести, но рассвета было не видать. Небо все еще оставалось тяжелым и темным, и ни ветер, ни размеренно барабанящий дождь не ослабли.

– Вот вам и головокружительные рассветы на Эгейском море, – сказал Тэлбот. – Насколько я понимаю, капитан Монтгомери уже вырезал отверстие в фюзеляже?

– Сорок минут назад. Он уже более чем наполовину поднял фюзеляж из воды.

– Как лебедка и грузовая стрела выдерживают нагрузку?

– Я думаю, нагрузка невелика. Монтгомери закрепил под фюзеляжем и крылом еще четыре надувных мешка и позволяет сжатому воздуху выполнять большую часть работы. Он спрашивает, не хотите ли вы присоединиться к нему. А, да. Еще мы получили сообщение от греческой разведки касательно Андропулоса.

– Кажется, вас оно не особо воодушевляет.

– Да, я не в восторге. Сообщение любопытное, но ничем нам не поможет. Оно всего лишь подтверждает, что наши подозрения в адрес дядюшки Адама отнюдь не беспочвенны. Они передали наши сведения в Интерпол. Их сообщение, надо сказать, сформулировано очень осторожно, но, судя по всему, и греческая разведка, и Интерпол уже несколько лет проявляют значительный интерес к Андропулосу. Оба уверены, что наш друг занимается крайне незаконной деятельностью, но, если бы это был судебный процесс в шотландском суде, вердикт был бы «не доказано». У них нет веских доказательств. Андропулос действует через посредников, которые действуют через других посредников и так далее, пока след не остынет или не приведет к подставным компаниям в Панаме и на Багамах, где спрятана большая часть его денег. Тамошние банки постоянно отказываются отвечать на письма и телеграммы. Фактически они отказываются признавать даже его существование. Швейцарские банки тоже отказываются сотрудничать. Они откроют свои бухгалтерские книги лишь в том случае, если подозреваемый осужден за что-то такое, что считается преступлением и в Швейцарии. А его ни за что не осуждали.

– Вы сказали, незаконная деятельность? Какая именно?

– Наркотики. Сообщение заканчивается просьбой, больше похожей на требование, чтобы эта информация рассматривалась в полной секретности, полной и абсолютной конфиденциальности. Как-то так.

– Какая еще информация? Они не сообщили нам ничего такого, чего бы мы не знали или не подозревали. И ни слова о том, что мы хотели бы знать. Кто конкретно, будь то в правительстве, на государственной службе или в высших эшелонах вооруженных сил, является могущественным защитником и другом Андропулоса? Возможно, они и сами не знают, но более вероятно, что не хотят, чтобы это знали мы. Из Вашингтона есть что-нибудь?

– Ни единого слова. Наверное, ФБР не работает по ночам.

– Скорее всего, по ночам не работают другие. У них сейчас половина двенадцатого ночи, банки закрылись, весь персонал разошелся, к чертям, и не соберется до их завтрашнего утра. Возможно, придется ждать несколько часов, прежде чем мы что-нибудь услышим.

– Мы почти готовы, – сказал капитан Монтгомери. – Мы остановим подъем – тут скорее работают мешки, чем лебедка, – когда уровень воды опустится ниже пола кабины. Так мы не промочим ноги, когда войдем внутрь.

Тэлбот посмотрел за борт: человек с горелкой в руках сидел, свесив ноги в прямоугольное отверстие, прорезанное в фюзеляже.

– Мы намочим не только ноги, прежде чем доберемся до цели. Сначала нам придется пройти через отсек под палубой, а там все еще будет много воды.

– Не понял, – сказал Монтгомери. – Зачем это нужно? Мы просто спустимся через отверстие, проделанное в фюзеляже.

– Этого было бы достаточно, если бы мы хотели ограничиться грузовым отсеком. Но через него в кабину пилота отсюда не проберешься. Там в переборке тяжелая стальная дверь, а зажимы закреплены со стороны кабины. Так что если мы хотим добраться до этих зажимов, нам придется идти со стороны кабины, а для этого нужно сперва пробраться через затопленный отсек.

– Да зачем нам вообще открывать эту дверь?

– Затем, что зажимы, удерживающие атомную бомбу на месте, имеют замки. Где бы вы первым делом стали искать ключ от зажимов?

– А! Ну да, конечно. В карманах у мертвецов.

– Капитан, готово! – крикнул человек с фюзеляжа.

Монтгомери отцентровал лебедку и включил тормоз, затем проверил передние и задние страховочные тросы. Когда результат устроил его, он сказал:

– Ну вот, джентльмены, осталось недолго. Я просто хочу посмотреть на все своими глазами.

– Мы с ван Гельдером идем с вами. Мы прихватили костюмы. – Тэлбот проверил уровень верхней части зазубренного отверстия в носовом конусе относительно поверхности моря. – Не думаю, что нам понадобятся шлемы.

И действительно, шлемы им не понадобились: отсек под кабиной пилотов был затоплен водой только на две трети. Они двинулись к открытому люку и забрались в пространство за креслами пилотов. Монтгомери посмотрел на двух мертвецов и на мгновение зажмурился:

– Жуткое месиво. И подумать только, что преступник, ответственный за это, все еще разгуливает на свободе.

– Вряд ли это продлится долго.

– Но вы же сами сказали, что у вас нет доказательств, чтобы осудить его.

– Андропулос никогда не предстанет перед судом. Винсент, не могли бы вы выбить эту дверь и показать капитану Монтгомери, где наш друг?

– Никакого выбивания. Нашему другу могут не понравиться такие звуки. – Ван Гельдер достал большой гаечный ключ Стилсона. – Только убеждение. Вы идете, сэр?

– Одну минуту.

Они ушли, и Тэлбот принялся за крайне неприятную задачу обыска карманов у мертвецов. Там ничего не нашлось. Он обшарил каждую полку, шкафчик и отсек в кабине. И снова ничего. Тогда он отправился на корму и присоединился к Монтгомери и ван Гельдеру.

– Ну как, сэр?

– Ничего. И в кабине экипажа тоже ничего.

Монтгомери поморщился:

– Вы, конечно, порылись в карманах у мертвецов. Хорошо, что без меня. Это очень большой самолет, и ключ – если он действительно был – может находиться где угодно. Не думаю, что наши шансы найти его велики. Значит, потребуются другие методы. Ваш старший помощник предлагает едкое вещество, чтобы разрезать эти зажимы. Может, проще воспользоваться старой доброй ножовкой?

– Я бы не рекомендовал ножовку, сэр, – сказал ван Гельдер. – Если вы все же попытаетесь, я бы предпочел в этот момент находиться милях в двухстах отсюда. Не знаю, насколько разумно это вооруженное подслушивающее устройство, но я очень сомневаюсь, что оно разумно настолько, чтобы отличить ритмичный скрежет ножовки от вибрации двигателя.

– Я согласен с Винсентом, – поддержал его Тэлбот. – Даже если бы у нас был один шанс из десяти тысяч, – а я боюсь, что у нас один шанс из одного, – рисковать все равно не стоит. Госпожа Удача сопровождала нас до сих пор, но она может обидеться на то, что ее заставляют зайти так далеко.

– Значит, вы ставите на едкие вещества? У меня есть сомнения. – Монтгомери внимательно изучил зажимы. – Мне стоило бы провести кое-какие предварительные испытания на борту, но я не думал, что эти зажимы окажутся такими толстыми и будут сделаны из закаленной стали. Единственное едкое вещество, которое есть у меня на борту, – это серная кислота. Чистая серная кислота, H₂SO₄ с удельным весом 1800 – купорос, если хотите, – является чрезвычайно едким веществом и воздействует на большинство материалов, поэтому ее обычно перевозят в стеклянных бутылях, невосприимчивых к едкому воздействию кислот. Но даже серной кислоте будет очень трудно переварить эту еду. Конечно, терпение и труд все перетрут, и я уверен, что кислота справится, но на это может уйти несколько часов.

– А вы что думаете, Винсент? – спросил Тэлбот.

– Я не эксперт. Полагаю, капитан Монтгомери совершенно прав. Итак, никаких едких веществ, никаких ножовок, никаких кислородно-ацетиленовых горелок. – Ван Гельдер поднял большой ключ Стилсона. – Остается лишь это.

Тэлбот посмотрел на зажимы и их крепления и кивнул:

– Ну конечно! Именно это. Мы не очень сообразительны, верно? По крайней мере, я. – Он пригляделся к тому, как зажимы крепятся к боковине фюзеляжа и полу: каждое из оснований четырех удерживающих рычагов зажимов стояло на двух болтах, и их фиксировали тяжелые гайки размером в полтора дюйма. – Мы оставляем зажимы на месте и вместо этого освобождаем основания. Проверьте, насколько прочно они сидят, эти гайки.

Ван Гельдер поставил ключ на одну из гаек, отрегулировал захват и потянул. Гайка была большая и сидела плотно, но ключ обеспечивал большой рычаг, и гайка легко повернулась.

– Все просто, – сказал ван Гельдер.

– Действительно. – Тэлбот оценил взглядом длину удерживающих рычагов, выступающих под углом девяносто градусов друг к другу, затем ширину отверстия, вырезанного наверху. – А вот что будет непросто, так это протащить бомбу через отверстие. Его придется расширить. Вы сумеете это сделать, капитан?

– Без проблем. Только нам придется опустить фюзеляж в прежнее положение. Я склоняюсь к мнению ван Гельдера, что не стоит рисковать. Я хочу впустить в этот отсек как можно больше воды, чтобы рассеять жар от резаков. На это уйдет пара часов, а может, и больше, но лучше на два-три часа позже здесь, чем на двадцать лет раньше сами знаете где.

– Мне открутить эти гайки прямо сейчас? – спросил ван Гельдер.

– Нет. Сейчас мы достаточно устойчивы. Но если фюзеляж вернется в прежнее положение, почти погрузится в воду, а погода ухудшится – ну, я думаю, что нам совершенно ни к чему заряженная атомная мина, катающаяся по всему отсеку.

– Согласен с вами.

Тэлбот и ван Гельдер вернулись на «Ариадну». Они пили кофе в безлюдной кают-компании, когда вошел матрос из радиорубки и протянул капитану сообщение. Тэлбот прочитал его и передал ван Гельдеру. Тот прочитал его дважды и посмотрел на капитана с некоторым изумлением:

– Похоже, я несправедливо оклеветал ФБР, сэр. И похоже, они все-таки работают по ночам.

– Более того, они не испытывают никаких угрызений совести, будя по ночам других людей, например банковских служащих, и заставляя их работать. Из сообщения следует, что таинственный друг Андропулоса Георгий Скеперцис знаком с еще более таинственными Кириакосом Кацаневакисом и Томасом Томпсоном.

– Если ГС внес по миллиону долларов на счета KK и TT да и прежде давал им меньшие суммы, можно сделать вывод, что они не просто случайные знакомые. К сожалению, единственный человек, который мог их опознать, – банковский клерк, который вел счета всех троих мужчин, – был переведен в другое место. Они говорят, что проводят расследование, что бы это ни значило.

– Это означает, что ФБР вытащит этого несчастного банковского клерка из постели и заставит его провести опознание.

– Мне как-то трудно представить себе генералов и адмиралов, добровольно выстраивающихся в очередь для проверки.

– Им не придется этого делать. У ФБР и Пентагона наверняка есть их фотографии. – Тэлбот посмотрел в иллюминатор. – Рассвет уже определенно наступил, и дождь перешел в моросящий. Предлагаю связаться с авиабазой Ираклион и убедительно попросить их поискать водолазное судно «Таормина».

Тэлбот и ван Гельдер вместе с адмиралом и двумя учеными заканчивали завтрак, когда прибыл посланец с «Килхаррана». Он сообщил, что капитан Монтгомери закончил расширять отверстие в верхней части фюзеляжа и собирается снова поднять самолет. Не хотели бы они поприсутствовать? Он особо упомянул лейтенант-коммандера ван Гельдера.

– Ему нужен не я, – сказал ван Гельдер, – а мой верный гаечный ключ Стилсона. Как будто у него нет дюжины таких же на борту.

– Я бы не хотел это пропустить, – сказал Хокинс. Он посмотрел на Бенсона и Викрама. – Уверен, что и вы, джентльмены, тоже. В конце концов, это будет настоящий исторический момент, когда впервые в истории атомную бомбу поднимут на палубу корабля.

– У вас проблемы, капитан Монтгомери? – спросил адмирал. – Вы выглядите немного подавленным.

Монтгомери, остановив лебедку и перегнувшись через ограждение, смотрел вниз, на фюзеляж самолета, который подняли в прежнее положение, так что грузовой отсек находился чуть выше уровня моря.

– Я не подавлен, адмирал. Я в задумчивости. Следующий наш шаг – достать бомбу из самолета. После этого мы должны загрузить ее на борт «Ангелины». А потом «Ангелина» должна отплыть. Верно?

Хокинс кивнул, и Монтгомери лизнул указательный палец и поднял его:

– Чтобы отплыть, требуется ветер. К несчастью и к величайшему нашему неудобству, мельтеми полностью стих.

– Вот оно как, – сказал Хокинс. – Должен сказать, это крайне необдуманно с его стороны. Что ж, если нам удастся поднять бомбу на борт «Ангелины» и не взорваться при этом, мы просто ее отбуксируем.

– Но как, сэр? – спросил ван Гельдер.

– На шлюпке «Ариадны». Конечно же, без двигателя. На веслах.

– Откуда нам знать, способен ли хитрый маленький мозг этого взрывного устройства отличить повторяющийся скрип весел от пульсации двигателя? В конце концов, сэр, это в первую очередь акустическое устройство.

– Тогда мы вернемся к уловкам прежних дней. Обмотаем весла в районе уключин.

– Но водоизмещение «Ангелины» от восьмидесяти до ста тонн, сэр. Даже при самой крепкой воле и самых сильных спинах невозможно будет делать больше одной морской мили в час. И это при условии, что люди будут грести изо всех сил. Даже самые сильные, самые подготовленные и самые тренированные гоночные команды – «Оксфорд», «Кембридж», «Темзинский прилив» – полностью выдыхаются через двадцать минут. Поскольку мы не «Оксбриджские синие», мы достигнем предела минут через десять. Половина морской мили, если нам повезет. А потом периоды между наступлением истощения будут становиться все меньше. Кумулятивный эффект, если вы меня понимаете, сэр. Четверть мили в час. До пролива Касос около ста миль. Даже если предположить, что наши люди будут грести день и ночь, чего они точно не смогут, и даже если забыть о возможности сердечных приступов, им понадобится не меньше двух недель, чтобы добраться до Касоса.

– Когда дело касается утешения и поддержки, вы просто незаменимы, – заметил Хокинс. – Оптимизм так и бьет ключом. Профессор Уотерспун, вы живете и плаваете в этих краях. Каково ваше мнение?

– Ночь была необычная, но утро самое заурядное. Штиль. Этезианский ветер, или, как его зовут здесь, мельтеми, начинается около полудня. Приходит с севера или северо-запада.

– А что, если ветер вместо этого подует с юга или с юго-запада? – возразил ван Гельдер. – Гребцы не смогут двигаться против него. Скорее наоборот. Вы можете себе представить, как «Ангелина» несется на скалы Санторина?

– Утешитель Иова, – сказал Хокинс. – Не будет ли это слишком грубо, если я попрошу вас замолчать?

– Я не Иов, сэр, и не его утешитель. Скорее, я вижу себя в роли Кассандры.

– А почему Кассандры?

– Кассандра – прекрасная дочь Приама, царя Трои, – пояснил Денхольм. – Пророчества царевны всегда были верны, но Аполлон сделал так, что в них никто не верил.

– Я не большой поклонник греческой мифологии, – сказал Монтгомери. – Будь это что-то про лепреконов или брауни, я бы еще послушал. А так нас ждет работа. Мистер Данфорт, – обратился он к своему старшему помощнику, – выделите человек десять-двенадцать, чтобы оттащить «Ангелину» к нашему левому борту. Как только бомба будет извлечена, мы передвинем фюзеляж вперед, а «Ангелина» займет его место.

По указаниям Монтгомери крюк лебедки был отсоединен от подъемного кольца, а стрела лебедки слегка отклонилась назад, пока крюк не оказался прямо над центром прямоугольного отверстия, вырезанного в фюзеляже. Монтгомери, ван Гельдер и Кэррингтон спустились по трапу-сходне на верхнюю часть фюзеляжа: ван Гельдер со своим ключом Стилсона, а Кэррингтон с двумя регулируемыми втулками для троса, к которым были прикреплены два коротких тонких троса, один длиной восемь футов, другой примерно в четыре раза длиннее. Ван Гельдер и Кэррингтон спустились в грузовой отсек, прошли к своей цели и закрепили втулки на конических концах мины, в то время как Монтгомери оставался стоять на фюзеляже, направляя матроса на лебедке, пока подъемная вилка не оказалась точно над центром мины. Крюк стал опускаться и остановился на четыре фута выше мины.

Ни одна из восьми гаек зажимов не оказала более чем символического сопротивления ключу ван Гельдера, и по мере освобождения каждого зажима Кэррингтон затягивал или ослаблял два коротких троса, которые перед этим были прикреплены к крюку. В течение трех минут атомная мина освободилась от всех оков, прикреплявших ее к переборке и полу грузового отсека, и менее чем за половину этого времени ее подняли лебедкой вверх, медленно, кропотливо и осторожно, пока она не оказалась вне фюзеляжа самолета. Два более длинных каната, прикрепленных к втулкам, были брошены на палубу «Килхаррана», где их надежно закрепили, чтобы гарантировать, что мина удерживается в положении, строго параллельном корпусу корабля.

Монтгомери поднялся на борт и взялся за лебедку. Мину поднимали, пока она не оказалась почти на одном уровне с палубой корабля, а затем, подняв угол стрелы лебедки, осторожно подвели ее к борту, пока она не уперлась в резиновые подушки на бортах «Килхаррана», – это было необходимо для того, чтобы она не зацепилась за левые штаги фок-мачты «Ангелины», когда это судно подведут к борту.

Потребовалось немыслимо много времени – на самом деле чуть больше получаса, – чтобы поставить «Ангелину» у борта «Килхаррана». Фюзеляж самолета подтянули вперед быстро и просто, освободив место для люгера. Благодаря плавучим мешкам фюзеляж держался на плаву, и с этой задачей легко мог справиться один человек. Но «Ангелина» имела водоизмещение свыше восьмидесяти тонн, и даже дюжина человек, назначенных для ее буксировки, с трудом сдвинули ее с места, убедительно доказав правоту ван Гельдера, утверждавшего, что буксировать ее шлюпкой, идущей на веслах, практически невозможно. Наконец подтянутую к борту мину осторожно опустили в подготовленную люльку и закрепили на месте.

– Рутина, – сказал Монтгомери Хокинсу. Он, конечно, испытывал облегчение и удовлетворение (человек же он, в конце концов), но никак этого не выказывал. – Все должно было пройти как полагается, и так оно и прошло. Теперь нам нужен лишь легкий ветерок, тогда люгер отправится в путь и наши проблемы закончатся.

– Или только начнутся, – сказал ван Гельдер.

Хокинс посмотрел на него с подозрением:

– Позвольте спросить, что означает ваше загадочное замечание?

– Небольшой ветерок, конечно, чувствуется, сэр. – Ван Гельдер лизнул палец и поднял его. – К сожалению, он идет не с северо-запада, а с юго-востока. Боюсь, это так называемый эвр^[35]. Читал о нем в одной книге вчера вечером, – объяснил ван Гельдер. – Эвр редко появляется в летнее время, но такое бывает. Я уверен, что профессор Уотерспун это подтвердит.

Уотерспун кивнул с озабоченным видом, и ван Гельдер продолжил:

– Он может стать очень неприятным, штормовым. Порывы до семи-восьми баллов. Я могу лишь предположить, что радисты «Килхаррана» и «Ариадны», как бы это выразиться, немного ослабили бдительность. Вполне понятно после того, что им пришлось пережить. Об эвре должны были сообщать в прогнозе погоды. И если этот ветер усилится – а если верить книге, он точно усилится, – любая попытка «Ангелины» идти на веслах или под парусом закончится тем, что она ударится не о скалы Санторина, как я опасался, а о скалы Сифноса или Фолегандроса, где довольно малочисленное население. Но если эвр повернет сильнее к востоку, а это время от времени случается, то «Ангелина» врежется в Милос. На Милосе живет пять тысяч человек. Так сказано в книге.

– Я сдерживаюсь изо всех сил, ван Гельдер, – сказал Хокинс. – Я не считаю себя императором Древнего Рима, но вы в курсе, что случалось с посланниками, которые приносили им дурные вести?

– Им отрубали голову. Так было всегда, сэр. Нет пророка в своем отечестве.

В то утро тем, кто приносил плохие вести, приходилось нелегко по обе стороны Атлантики.

Президент Соединенных Штатов был уже немолод, и в половине шестого утра в Овальном кабинете он выглядел на все свои годы. Морщины, порожденные заботами и беспокойством, избороздили лицо, кожа приобрела сероватый цвет, невзирая на загар. Но он оставался внимателен, и его глаза были настолько ясными, насколько это можно было ожидать от пожилого человека, не спавшего всю ночь.

– Я начинаю, джентльмены, испытывать к себе и к вам жалость не меньше той, какую я испытываю к этим несчастным на Санторине. – Джентльменами, к которым он обращался, были председатель Объединенного комитета начальников штабов, Ричард Холлисон из ФБР, Джон Хейман, министр обороны, и сэр Джон Трэверс, британский посол. – Согласно приличиям, я должен бы извиниться за то, что собрал вас тут в такую рань, но, честно говоря, приличий во мне не осталось. На данный момент я возглавляю свой список тех, кого мне жалко. – Он порылся в бумагах, лежащих на столе. – Адмирал Хокинс и его люди сидят на тикающей бомбе замедленного действия, и, похоже, природа и обстоятельства вступили в сговор, чтобы помешать их попыткам избавиться от этой язвы. Прочитав последний его доклад, я подумал, что достиг апогея. Но нет. – Он печально посмотрел на заместителя главы ФБР. – Вы не имели никакого права поступать так со мной, Ричард.

– Мне очень жаль, господин президент. – Возможно, Холлисон говорил чистую правду, но его сожаление было полностью перекрыто горечью и гневом. – Это не просто плохие новости или даже чертовски плохие новости – это сокрушительные новости. Сокрушительные для вас, сокрушительные для меня и более всего сокрушительные для генерала. Я все еще с трудом заставляю себя поверить в это.

– Я был бы готов в это поверить, – заметил сэр Джон Трэверс, – и был бы готов сокрушаться вместе с вами, если бы имел хоть малейшее представление, о чем вы говорите.

– И это моя вина, – сказал президент. – Дело не в небрежности, просто у нас совсем не было времени. Ричард, посол еще не ознакомлен с соответствующими документами. Не могли бы вы обрисовать ему ситуацию?

– Это не займет много времени. Дело совершенно отвратительное, сэр Джон, потому что оно бросает тень – и я лишь сейчас начинаю осознавать масштабы этой тени – на Америку вообще и Пентагон в частности. Центральная фигура в сценарии, о котором вы, конечно, слышали, – некий Адамантиос Спирос Андропулос, который внезапно оказался международным преступником ошеломляющих масштабов. Как вам известно, в настоящее время он находится на борту фрегата «Ариадна». Он исключительно богатый человек – я говорю всего лишь о сотнях миллионов долларов, но, насколько мне известно, это могут быть миллиарды, – и у него есть деньги, отмытые под чужими именами и спрятанные на различных депозитных счетах по всему миру. Маркос с Филиппин и Дювалье с Гаити были довольно хороши в таких делах, но их разоблачили. Им следовало бы нанять настоящего профессионала, такого как Андропулос.

– Не такой уж он профессионал, Ричард, – сказал сэр Джон. – Вы ведь узнали о нем.

– Один шанс на миллион, прорыв, который случается с юридическим агентством раз в жизни. Если бы не самые исключительные и чрезвычайные обстоятельства, Андропулос унес бы тайну с собой в могилу. И это не я узнал о нем – у меня не было ни малейшей возможности сделать это, и здесь нет никакой моей заслуги. Все, о чем мы узнали, произошло исключительно благодаря двум вещам – необычайной удаче и необычайной степени проницательности тех, кто находится на борту «Ариадны». У меня, кстати, были причины пересмотреть свое предыдущее и, должен признать, предвзятое мнение об адмирале Хокинсе. Он настаивает, что вся заслуга принадлежит не ему, а капитану и двум его офицерам на борту «Ариадны». Нужно быть настоящим мужчиной, чтобы настаивать на таком. Среди своих кажущихся бесчисленными вкладов Андропулос спрятал восемнадцать миллионов долларов в вашингтонском банке через посредника или подставное лицо по имени Георгий Скеперцис. Это подставное лицо перевело больше миллиона долларов на счета двух человек, зарегистрированных в банке как Томас Томпсон и Кириакос Кацаневакис. Имена, естественно, фиктивные, таких людей не существует. Единственный банковский клерк, который мог бы опознать всех троих, был переведен в другое место. Мы отыскали его – он был, как и следовало ожидать, немного расстроен тем, что его вытащили из постели в полночь, – и показали ему несколько фотографий. Две из них он узнал сразу, но ни одна из фотографий даже отдаленно не напоминала человека по имени Георгий Скеперцис. Зато этот клерк смог дать нам кое-какую дополнительную, и очень ценную, информацию о Скеперцисе, который в какой-то степени доверился ему. Конечно, почему бы ему это не сделать, ведь у Скеперциса были все основания полагать, что он полностью замел следы. Это было примерно два месяца назад. Он хотел узнать о банковских учреждениях в определенных городах Соединенных Штатов и Мексики. Банковский клерк – его зовут Брэдшоу – дал ему всю информацию, какую мог. Брэдшоу потребовалось около недели, чтобы выяснить интересующие Скеперциса детали. Думаю, он был хорошо вознагражден за свои труды, хотя, конечно, не признался в этом. Мы не смогли предъявить ему никаких уголовных обвинений, да, в общем, и не сделали бы это, даже если бы могли. Брэдшоу предоставил нашему агенту названия и адреса соответствующих банков. Мы сверили их с двумя списками, касающимися банковской деятельности Андропулоса, которые мы только что получили от «Ариадны» и греческой разведки, – третий был от Интерпола. Скеперцис навел справки о банках в пяти городах, и – о чудо! – никого не удивило, что все пять городов также фигурируют в списках, касающихся Андропулоса. Мы немедленно начали расследование. Банкиры, особенно старшие банковские служащие, категорически против того, чтобы их будили посреди ночи, но среди восьми тысяч агентов ФБР в Соединенных Штатах есть несколько очень жестких и настойчивых людей, которые отлично умеют вселять страх Божий даже в самых законопослушных граждан. И у нас есть несколько очень хороших друзей в Мексике. Оказывается, у этого друга Скеперциса есть банковские счета во всех пяти городах. Все на его собственное имя.

– Тут вы меня опередили, – сказал президент. – Для меня это новость. Когда вы это узнали?

– Чуть больше получаса назад. Извините, господин президент, но просто не было времени все подтвердить и рассказать вам. В двух банках – в Мехико и в Сан-Диего – мы наткнулись на золотую жилу. В каждом из этих банков по три четверти миллиона долларов были переведены на счета некоего Томаса Томпсона и некоего Кириакоса Кацаневакиса. Эти господа считали себя настолько неуязвимыми для расследований, что даже не потрудились сменить имена. Правда, это не имело особого значения в долгосрочной перспективе, по крайней мере после того, как мы начали распространять их фотографии. И еще один интересный момент. Две недели назад банк в Мехико получил переводной вексель на два миллиона долларов от солидного или предположительно солидного банка в Дамаске, Сирия. Неделю спустя точно такая же сумма была переведена некоему Филиппу Трипанису в Грецию. У нас есть название афинского банка, и мы попросили греческую разведку выяснить, кто такой Трипанис или кого он представляет. Ставлю цент против ста долларов, что это приятель Андропулоса.

Наступило молчание, долгое, глубокое и более чем мрачное. Наконец его нарушил сам президент:

– Волнующая история, не так ли, сэр Джон?

– Действительно волнующая. Ричард нашел правильное определение для нее: сокрушительная.

– Но… у вас нет вопросов?

– Нет.

Президент недоверчиво уставился на него:

– Ни единого вопросика?

– Ни единого, господин президент.

– Но вы наверняка хотите узнать настоящие имена Томпсона и Кацаневакиса?

– Я не хочу этого знать. Если мы вообще должны как-то их называть, я предпочел бы говорить о генерале и адмирале. – Он посмотрел на Холлисона. – Так будет правильно, Ричард?

– Боюсь, что да. Некий генерал и некий адмирал. Ваш адмирал Хокинс, сэр Джон, умнее среднестатистического медведя, если позволите мне использовать известное выражение.

– Я бы согласился. Но будьте честны с собой. У него был доступ к информации, которой до сих пор не было у вас. У меня тоже есть преимущество, которого нет у вас. Вы находитесь глубоко в лесной чаще. Я стою снаружи и смотрю внутрь. Два момента, джентльмены. Как представитель правительства ее величества, я обязан сообщать о любых важных событиях в Министерство иностранных дел и Кабинет министров. Но если у меня нет определенной информации, например конкретных имен, то мне и сообщать не о чем, верно? Мы, послы, наделены правом действовать по собственному усмотрению, принимая решение в рамках своих полномочий. В данном конкретном случае я решил воспользоваться этим правом. Второй момент заключается в том, что вы все, кажется, убеждены – и в этом чувствуется некая обреченность, – что это дело, эта государственная измена на высшем уровне обязательно станет достоянием общественности. У меня есть один простой вопрос. Зачем?

– Зачем? Зачем? – Президент покачал головой, словно наивность вопроса ошеломила его или поставила в тупик. – Черт возьми, сэр Джон, это обязательно всплывет. Это неизбежно. Как еще мы собираемся все объяснять? Если мы виноваты, если мы виновная сторона, мы должны со всей честностью открыто признать свою вину. Мы должны выйти на свет и признаться.

– Мы дружим уже несколько лет, господин президент. Друзья ведь могут говорить откровенно?

– Конечно, конечно.

– Ваши чувства, господин президент, делают вам величайшую честь, но едва ли отражают то, что, к счастью или к сожалению, происходит в высших слоях международной дипломатии. Я не говорю об обмане и коварстве, я обращаюсь к таким понятиям, как «практичность» и «политическая целесообразность». Вы говорите, что это неизбежно всплывет? Разумеется, всплывет, но лишь в том случае, если так решит президент Соединенных Штатов. Вы спрашиваете, как мы будем все объяснять? Да никак. Мы не будем ничего объяснять. Назовите мне хоть одну вескую причину, по которой мы должны перенести этот вопрос в сферу общественного достояния или, как вы предлагаете, чистосердечно признаться во всем, а я вам приведу полдюжины причин, столь же веских, если не более, по которым мы не должны так поступать.

Сэр Джон сделал паузу, как если бы готовился перечислять эти причины, но на самом деле он просто ждал, пока один из четырех внимательных слушателей не выскажет возражение.

– Я думаю, мистер президент, нам не помешает прислушаться к тому, что говорит сэр Джон. – Холлисон улыбнулся. – Кто знает, может, мы чему-нибудь научимся. Как главный посол в чрезвычайно сведущем Министерстве иностранных дел, сэр Джон должен был приобрести за время службы некий опыт.

– Спасибо, Ричард. Если говорить прямо и недипломатично, господин президент, вы просто обязаны ни в чем не признаваться. Этим вы ничего не добьетесь, а проиграть можете очень много. В лучшем случае вы без всякой пользы вынесете на публику кучу грязного белья, а в худшем – предоставите оружие вашим врагам. Такое открытое и, позвольте сказать, необдуманное признание принесет в лучшем случае абсолютный ноль, а в худшем – большой черный минус вам, Пентагону и гражданам Америки. Я уверен, что Пентагон состоит из честных людей. Естественно, в нем есть некая доля неподходящих, некомпетентных или даже откровенно глупых работников – назовите мне любую большую и могущественную бюрократическую группу, в которой никогда не было такой доли. В конечном итоге и по сути имеет значение только то, что они – достойные люди, и я не вижу никакой необходимости порочить репутацию достойных людей лишь потому, что мы нашли на дне бочки два гнилых яблока. Вы сами, господин президент, оказываетесь даже в худшем положении. Находясь на этом посту, вы посвятили значительную часть своего времени борьбе с терроризмом во всех его формах и проявлениях. Как это будет выглядеть, если обнаружится, что два высокопоставленных члена ваших вооруженных сил содействовали терроризму ради материальной выгоды? Возможно, вы едва знакомы с этими джентльменами, но их, конечно же, представят вашими самыми доверенными помощниками, и это еще не самый плохой вариант. А самый плохой – это когда вас обвинят не только в укрывательстве людей, которые занимаются терроризмом, но и в пособничестве и подстрекательстве к новым уровням терроризма. Можете себе представить заголовки на первых страницах таблоидов и желтой прессы по всему миру? К тому времени, как они покончат с вами, вы останетесь в памяти людей как лицемер, притворявшийся благородным и принципиальным, как президент, который всю свою жизнь поощрял и продвигал единственное зло, которое поклялся уничтожить. Во всех странах, где не любят или боятся Америку из-за ее мощи, власти и богатства, – а это, нравится вам или нет, большинство стран, – от вашей репутации останутся лишь ошметки. Вы чрезвычайно популярны в своей стране, и благодаря этому вы выживете, но я думаю, что это соображение вряд ли повлияет на вас. А вот что должно повлиять, так это то, что ваша кампания против терроризма будет безвозвратно загублена. Никакой феникс не возродится из подобного пепла. Как мировая сила справедливости и порядка вы будете конченым человеком. Выражаясь недипломатично, сэр, если вы будете продолжать то, что предложили, это будет означать, что вы не в себе.

Президент некоторое время смотрел в пространство, а потом спросил почти жалобно:

– Кто-нибудь еще считает, что я выжил из ума?

– Никто не думает, что вы спятили, господин президент, – возразил генерал. – И меньше всего сам сэр Джон. Он просто приводит те же аргументы, которые отстаивал бы и наш, к сожалению, отсутствующий государственный секретарь. Оба этих джентльмена – прагматики, обладающие холодной логикой, противники необдуманных, поспешных действий. Возможно, я не идеальный человек, чтобы выносить суждение по этому вопросу. Я, конечно, был бы рад, если бы репутация Пентагона осталась незатронутой, но я твердо убежден, что, прежде чем спрыгивать с вершины Эмпайр-стейт-билдинга, следует подумать о фатальных и необратимых последствиях.

– Я могу лишь кивнуть в знак согласия, – подхватил министр обороны Джон Хейман. – Если мне будет позволено соединить две метафоры, у нас всего два варианта: не будить спящих собак – или спустить с поводка псов войны. Спящие собаки никогда никому не причиняли вреда, а вот псы войны непредсказуемы. Вместо того чтобы укусить врага, они вполне могут развернуться и наброситься на нас – и в данном случае почти наверняка так и сделают.

Президент посмотрел на Холлисона:

– Ричард?

– У вас на руках карточная игра всей вашей жизни, господин президент. И лишь один козырь – молчание.

– То есть четыре против одного?

– Нет, господин президент, – сказал Хейман. – Нет, и вы это знаете. Пять против нуля.

– Наверное, наверное. – Президент устало провел рукой по лицу. – И как мы собираемся устроить эту масштабную демонстрацию молчания, сэр Джон?

– Извините, господин президент, но этот вопрос не ко мне. Если вы спрашиваете мое мнение, я, как видите, не тороплюсь его высказывать. Но я знаю правила, и одно из них гласит, что я не могу участвовать в определении политики суверенного государства. Решение должны принять вы и те, кто, по сути, является вашим военным кабинетом здесь.

Вошел посыльный и передал президенту листок бумаги:

– Сообщение с «Ариадны», сэр.

– А вот к этому мне не нужно готовиться, – сказал президент. – Что касается сообщений с «Ариадны», к ним я готов всегда. Когда-нибудь я все же получу хорошие новости с этого корабля. – Он прочитал сообщение. – Но, видимо, не в этот раз. «Атомная мина извлечена из грузового отсека бомбардировщика и благополучно перенесена на парусное судно „Ангелина“». Пока все звучит прекрасно, но далее: «Ветер неожиданно повернул на сто восемьдесят градусов, что делает невозможным отплытие под парусом. Предполагаемое время задержки – от трех до шести часов. Водородное оружие из грузового отсека самолета переносится на водолазное судно „Килхарран“. Предположительно, перенос закончится к ночи». Конец сообщения. Ну и что это нам дает?

– Это дает вам несколько часов передышки, господин президент, – ответил сэр Джон Трэверс.

– Для чего?

– Для разумного бездействия. Сейчас мы все равно не можем сделать ничего полезного. Я просто размышляю вслух. – Он посмотрел на председателя Объединенного комитета начальников штабов. – Скажите, генерал, знают ли эти два джентльмена в Пентагоне, что они под подозрением? Поправка. Знают ли они, что у вас есть доказательства их измены?

– Нет. И я согласен с тем, что вы собираетесь сказать. Нет никакого смысла в настоящий момент ставить их в известность.

– Никакого смысла. С разрешения президента, я хотел бы удалиться и поразмышлять о проблемах государственной и международной дипломатии. С помощью подушки.

Президент улыбнулся – сейчас это случалось с ним все реже.

– Превосходное предложение! Я тоже так сделаю. Сейчас почти шесть утра, джентльмены. Предлагаю снова собраться здесь в половине одиннадцатого.

В этот же день в половине третьего ван Гельдер с листком в руках явился к Тэлботу на мостик «Ариадны»:

– Радиограмма из Ираклиона, сэр. «Фантом» греческих ВВС обнаружил водолазное судно «Таормина» менее чем через десять минут после взлета. Оно находилось к востоку от острова Авго, который, как мне сообщает карта, лежит примерно в сорока милях к северо-востоку от Ираклиона. Очень удобное расположение для прорыва через пролив Касос.

– В каком направлении двигалось судно?

– Ни в каком. Греческий пилот не стал задерживаться, чтобы не вызвать подозрения, но он сообщил, что «Таормина» встала на якорь.

– Притаилась. Притаилась, но зачем? Кстати, о скрытности: что там поделывает Джимми?

– В последний раз мы его видели, когда он таился вместе с двумя юными леди в кают-компании. Три «А» разошлись по своим каютам, предположительно, до второй половины дня. Девушки сообщают, что их поведение едва заметно изменилось. Они перестали обсуждать затруднительное положение, в котором оказались. Точнее, они перестали обсуждать что-либо вообще. Они выглядят необычайно спокойными, расслабленными и ничем не обеспокоенными, а это может означать, что они либо философски смирились с тем, что уготовила им судьба, либо же наметили себе какой-то план действий, хотя в чем он состоит, я даже представить не могу.

– Каковы ваши предположения, Винсент?

– Ставлю на план действий. Я знаю, что это всего лишь слабая догадка, но вполне возможно, что они решили отдохнуть днем потому, что не рассчитывают отдыхать ночью.

– У меня странное ощущение, что нам тоже не суждено отдохнуть сегодня ночью.

– Ага! Приступ ясновидения, сэр? Ваша несуществующая шотландская кровь требует признания.

– Когда она потребует больше, я дам вам знать. Меня по-прежнему беспокоит исчезновение Дженкинса.

Зазвонил телефон, и Тэлбот поднял трубку:

– Сообщение для адмирала из Пентагона? Несите его сюда.

Тэлбот повесил трубку и посмотрел через лобовое стекло мостика. Чтобы защитить «Ангелину» от резких порывов эвра, поднимающих четырехфутовые волны, ее поместили в безопасное место со спокойной водой между носом «Ариадны» и кормой «Килхаррана».

– Кстати, о Пентагоне. Всего лишь час назад мы сообщили им, что ожидаем полной выгрузки водородных ракет к ночи. И что мы имеем? Ветер силой в шесть баллов и фюзеляж самолета, ушедший на целый кабельтов к северо-западу. Теперь один Бог ведает, когда мы справимся с разгрузкой. Как вы думаете, стоит об этом докладывать?

– Не стоит, сэр. Президент Соединенных Штатов намного старше нас, и те жизнерадостные сообщения, которые он получает в последнее время с борта «Ариадны», не идут на пользу его сердцу.

– Полагаю, вы правы. А, Майерс, спасибо.

– Чертовски странное сообщение, если вы меня спросите, сэр. Ничего не могу понять.

– Все это послано нам во испытание.

Тэлбот подождал, пока Майерс удалится, и прочитал сообщение:

– «Кукушки в гнезде идентифицированы. Их связь с вашим щедрым другом-благодетелем неопровержимо доказана. Мои искренние поздравления адмиралу Хокинсу и офицерам „Ариадны“».

– Вот оно, признание. Наконец-то, – сказал ван Гельдер.

– Вы прибыли последним, сэр Джон, – сказал президент. – Должен сообщить вам, что мы уже решили, как поступить.

– Полагаю, это было очень трудное решение, господин президент. Возможно, самое трудное изо всех, какие вам приходилось принимать.

– Так и есть. Теперь, когда решение принято и не подлежит отмене, вас уже нельзя будет обвинить во вмешательстве в дела суверенного государства. Что бы сделали вы, сэр Джон?

– Ответ простой: именно то, что сделали вы. Никого не стал бы вводить в курс дела, кроме двух человек, которым сообщил бы, что президент отстранил их от должности на неопределенный срок до завершения расследования выдвинутых против них обвинений.

– Да чтоб вас, сэр Джон! – с жаром произнес президент. – Вместо того чтобы спать все это время, я целых два часа сражался со своей совестью – и пришел к такому же решению.

– Это было неизбежно, сэр. У вас не оставалось выбора. И я хотел бы отметить, что принимать решения достаточно легко для всех нас. Но вы, и только вы, можете отдать приказ.

– Я не оскорблю ваш интеллект, спрашивая, осознаете ли вы, что означает этот приказ?

– Прекрасно осознаю. Теперь, когда вы больше не нуждаетесь в моем мнении, я без колебаний заявляю, что поступил бы точно так же. Это смертный приговор, и то, что вам не придется приводить его в исполнение или отдавать приказ о приведении его в исполнение, не может служить никаким утешением.

Глава 9

– Проект «Манхэттен»? – переспросил адмирал Хокинс. – Что, черт возьми, это значит?

– Я не знаю, сэр, – ответил Денхольм. – Евгения тоже. Она просто услышала эти слова, когда вошла в кают-компанию. Там не было никого, кроме Андропулоса, Александра и Аристотеля. Фразу повторили дважды, и она сочла ее достаточно странной – я тоже так считаю, – чтобы передать ее мне. Когда они заметили ее присутствие, то сразу сменили тему разговора. Она сказала, что, каков бы ни был смысл этой фразы, они находили ее довольно забавной.

– Что, и даже Александр? – спросил Тэлбот.

– Юмор, сэр, нельзя назвать сильной стороной Александра. С самого момента его появления у нас на борту никто не видел его улыбающимся, и я сомневаюсь, что его вообще кто-либо видел таким. Кроме того, именно Александр обсуждал эту тему. Возможно, он не смеется над собственными шутками.

– Я знаю, что вы в курсе всяких таких вещей, Денхольм, – сказал Хокинс. – Вам это ни о чем не говорит?

– Абсолютно ни о чем, сэр. Но самая непосредственная и очевидная, слишком очевидная связь – это атомная бомба. Проект «Манхэттен» – тот самый чрезвычайно долгий, чрезвычайно сложный и чрезвычайно дорогой проект, который привел к появлению атомной бомбы. «Манхэттен» всего лишь кодовое слово. На самом деле исследования проводились в Нью-Мексико, в Неваде или где-нибудь еще. Простите, сэр, но значение и уместность этой фразы в нашей нынешней ситуации совершенно ускользают от меня.

– По крайней мере, я не одинок, – сказал Хокинс. Он взял два листка бумаги со стола в адмиральской каюте. – Эти два сообщения пришли уже после того, как мы в последний раз виделись с вами. Надеюсь, в этом случае их значение не ускользнет от вас.

– Ага! Вот это из самого Белого дома. «Оба бенефициара вашего филантропа больше не с нами. Бенефициар А попал в автокатастрофу со смертельным исходом». – Денхольм оторвался от листка. – Как, уже? Бенефициаром А, насколько я понимаю, мы можем считать либо адмирала Х, либо генерала Y. Он что, упал, прыгнул или его толкнули? – Он снова пробежался взглядом по сообщению. – А бенефициар Б просто исчез. И опять же можно предполагать, что бенефициар Б либо Х, либо Y. Как неудобно для них и как удобно для нас. – Денхольм посмотрел на Хокинса, потом на Тэлбота. – Судя по очень сдержанным формулировкам, эта новость не будет транслироваться из каждого утюга.

– Скорее всего, да, – сказал Хокинс. – Мы уже позаботились об уничтожении зашифрованного оригинала.

– В таком случае, сэр, любые предположения об их внезапной кончине бессмысленны.

– Действительно. Не только бессмысленны, но и не нужны. Они бросились на меч. Не хотелось бы показаться циничным или осуждать, но это, наверное, единственный хоть сколько-нибудь благородный поступок, который они сделали за долгое время. Что насчет второго сообщения, Денхольм?

– Оно из Ираклиона. Весьма любопытное, сэр. Из него следует, что последним портом, в который заходила «Таормина», был Тобрук. Более того, хотя судно зарегистрировано в Панаме, место его постоянного базирования – Тобрук. Это не просто интересно, это интригует, особенно если учесть, что известный филантроп, сидящий у нас в кают-компании, судя по всему, имеет немалые деловые интересы в Триполи. Это чертовски неприятно, сэр.

– Почему же?

– Потому что у нас нет ни единого свидетельства против него, не говоря уже о доказательствах.

– У меня такое чувство, – сказал Тэлбот, – что ни свидетельств, ни доказательств не потребуется. Андропулос никогда не предстанет перед судом.

Хокинс задумчиво уставился на него:

– Вы говорите это уже во второй раз, капитан. Вам доступна какая-то информация, которой нет у нас?

– Отнюдь, сэр. Возможно, я просто слепо поверил в богиню справедливости с завязанными глазами. Ну, знаете, ту даму с весами в руках. – Тэлбот улыбнулся. – А возможно, как продолжает намекать ван Гельдер, во мне есть частица шотландской крови. Родство с фейри, второе зрение и всякая подобная чепуха. О, а вот и он.

– Радиограмма от греческой разведки, – сказал ван Гельдер, протягивая адмиралу бумагу с сообщением.

– Просто скажите, что в ней, – сказал Хокинс. – И помягче. У меня уже развивается аллергия на плохие новости.

– Все не так уж плохо, сэр. Во всяком случае, для нас. Тут говорится, что кто-то из сотрудников департамента по делам Ближнего Востока и Северной Африки – его имя старательно не называют, полагаю, он какой-то министр, и мы могли бы легко это выяснить, но не важно – отправился на правительственном самолете с обычным визитом в Ханью, город недалеко от авиабазы в заливе Суда. Никогда там не бывал. Но ровно в то самое время, когда он должен был туда прибыть, патрулирующий греческий «Мираж» заметил самолет, очень похожий на тот, на котором летел сотрудник департамента, – вряд ли это был какой-то другой самолет, – пролетающий прямо над Ираклионом.

– И конечно, – подхватил Тэлбот, – вы сверились с картой и пришли к выводу, что он направлялся в какое-то конкретное место. Что это за место?

– Тобрук.

– Вы также пришли к выводу, что он оттуда не вернется?

– Учитывая причуды человеческой натуры, сэр, я бы так и подумал. Греческая разведка установила также, что исчезающий министр, если он вправду министр, имел счет в том же афинском банке, который почтил своим присутствием Филипп Трипанис. Судя по всему, теперь они идут по горячим следам господина Трипаниса. Нас вряд ли волнует, схватят они господина Трипаниса или нет.

– Я думаю, – заговорил Хокинс, – что, если бы наш друг-филантроп из кают-компании знал о судьбе своего приятеля в здешнем правительстве и о судьбе А и Б – или X и Y – в Вашингтоне, его юмор стал бы менее искрометным. А если бы он знал, что нам известно о «Таормине» и ее базе в Тобруке, ему стало бы и вовсе не до смеха. Это все, ван Гельдер?

– На эту тему все, сэр. Мы с капитаном Монтгомери и профессором Уотерспуном обсуждали погоду.

– Вы? – Хокинс посмотрел на ван Гельдера с подозрением. – Только не говорите, что вами снова завладела Кассандра.

– Отнюдь, сэр. Эвр стих. Полностью. Мы полагаем, что теперь возвращение нормальной погоды – лишь вопрос времени. Очень короткого времени. Последние сообщения это подтверждают. «Ангелина» в настоящий момент стоит между нашим кораблем и «Килхарраном». Если мельтеми подует снова, естественно с северо-запада, мы не сможем вывести ее из нынешнего положения. Возможно, разумно было бы отбуксировать ее к нашему борту.

– Конечно, – сказал Тэлбот. – Позаботьтесь об этом прямо сейчас, старший помощник. А потом соберемся на последний ужин.

Ван Гельдер выглянул в открытую дверь:

– Уже темнеет, сэр. Вы не хотите дождаться рассвета, прежде чем мы отправимся в путь?

– Я очень хотел бы дождаться рассвета. Но у нас есть долг перед ближними.

– Мы должны быть храбрыми, благородными и самоотверженными?

– Чем раньше мы уйдем, тем скорее смогут лечь спать на Потомаке. Не говоря уже о «Килхарране» и «Ариадне».

Денхольм перевел взгляд с Тэлбота на ван Гельдера. На его лице появилось выражение, близкое к недоверию.

– Капитан, я правильно понимаю, что вы и лейтенант-коммандер ван Гельдер идете на «Ангелине»?

Тэлбот покачал головой:

– Так я и думал, что до этого дойдет, старший помощник. Младшие офицеры сомневаются в наших профессиональных навыках.

– Я не понимаю, сэр. Почему вы и старший помощник собираетесь идти на «Ангелине»? Я имею в виду…

– Мы не собираемся идти на «Ангелине». Мы забираем «Ангелину». Профессор Уотерспун и его жена никуда не идут. Они, конечно, еще не знают об этом. Наш добрый профессор очень разозлится, но угодить всем невозможно.

– Я понял, сэр. Да, я понял. Мне следовало догадаться. Я хотел бы пойти с вами.

– И да и нет. Вы пойдете, но не на «Ангелине». Вы возьмете на себя катер «Ариадны». Вы не запустите двигатели прежде, чем мы отойдем хотя бы на три мили. Не стоит провоцировать преждевременные большие взрывы.

– И потом мы последуем за вами на этом расстоянии?

– Не столько последуете, сколько будете кружить вокруг нас на том же разумном расстоянии в три мили. Ваша задача будет заключаться в том, чтобы предупреждать и убирать с дороги ничего не подозревающие суда, которые подойдут слишком близко.

– А потом нужно будет отбуксировать вас сюда?

– Когда мы сбросим мину и отойдем на достаточно безопасную дистанцию, мы заведем двигатель и вернемся. Буксир не помешает. А может, адмирал заберет нас на «Ариадну». Мы пока еще не решили, и на данный момент это не важно. Но то, что я сейчас скажу, действительно важно. Возьмите с собой на катер главного старшину Маккензи, сержанта морской пехоты Брауна и старшину Майерса. Самое главное, возьмите упакованное в пластик критронное устройство для детонации и хорошо спрячьте его на катере. Лучше всего под половицами в рубке. Прикажите старшине Майерсу взять самый маленький портативный передатчик, какой только найдется, и спрячьте его туда же. После этого убедитесь, что половицы надежно прибиты гвоздями.

– Могу я узнать причину такой чрезмерной секретности, сэр?

– Не можете, по той веской причине, что у меня нет причин вам это объяснять. Лучшее, что я могу сделать, – это неопределенно махнуть рукой и сказать, что я готовлюсь к непредвиденным обстоятельствам. Вам ясно?

– Думаю, да, сэр.

– Теперь идите и соберите свою команду. И ради бога, не позволяйте никому увидеть, как вы бродите с критроном под мышкой.

Лейтенант Денхольм ушел.

– Бывают моменты, капитан, – сказал Хокинс, – когда я должен признать, с сожалением конечно, что вы не всегда дружите с правдой. Я имею в виду правду, всю правду, и ничего, кроме правды.

– Согласен, сэр, – сказал ван Гельдер. – Очень плохой пример для младших по званию.

Тэлбот улыбнулся:

– «Будь непорочна, как лед, и чиста, как снег, не уйти тебе от клеветы»^[36]. Что-то в этом роде. Мы, капитаны, привыкли к несправедливости. У меня странное ощущение, – ладно, ладно, Винсент, давайте признаем микроскопические следы шотландской крови, – что сегодня вечером за ужином Андропулос как бы невзначай задаст странный вопрос. Предлагаю пригласить сюда доктора Викрама.

И действительно, этим вечером у Андропулоса был заготовлен странный вопрос, но он не спешил его задавать. Лишь после того, как все покончили с главным блюдом, он сказал:

– Мы не хотим совать нос, куда не положено, капитан, или задавать вопросы о чисто военно-морских делах, которые не должны нас волновать. Но что бы ни происходило, это, безусловно, касается нас, прямо или косвенно, а мы всего лишь люди и очень, очень любопытны. Мы все видим, что на «Ангелине» присутствует весьма подозрительная атомная мина, закрепленная в люльке на палубе. Я думал, ваши намерения состояли в том, чтобы отправить ее подальше с максимально возможной скоростью?

– Именно это мы и сделаем, господин Андропулос. Когда придет время, то есть после того, как мы закончим ужинать. Вы хотите сказать, что не будете знать покоя, пока она не исчезнет с глаз долой?

– Признаюсь, мне значительно полегчает, когда я увижу, как «Ангелина» уходит за горизонт, а при ясном небе и почти полной луне мы сможем увидеть именно это. Эгоистично? Трусливо? Может, да, а может, и нет. – Андропулос вздохнул. – Я не вижу себя в роли героя.

– Равно как и я. И как любой разумный человек.

– Но ведь… эта атомная мина все еще нестабильна, разве не так?

– Не думаю, что это настолько опасно, как было. Но зачем спрашивать меня? Рядом с вами сидит специалист.

– Да, конечно. Доктор Викрам, как вы смотрите на эту ситуацию?

– Капитан прав, то есть я надеюсь, что прав. Радиоактивное излучение водородных ракет, от которых атомная мина теперь отделена, имеет крайне ограниченный радиус действия. Они больше не влияют на мину, и та постепенно начнет стабилизироваться. Но я должен подчеркнуть, что это медленный процесс.

– А сколько времени пройдет, прежде чем она полностью стабилизируется? Я имею в виду, когда она достигнет такого состояния, при котором двигатели проходящего судна не будут на нее влиять?

– А! Ну понимаете ли… – В голосе Викрама смешались неуверенность и неопределенность. – Как я уже говорил, мы сейчас находимся в сфере неизведанного, непроверенного, но я произвел кое-какие расчеты. Сложные расчеты, включающие в себя высшую математику, так что я не буду утруждать вас ими, но, по моим расчетам, мина должна стать безопасной самое большее через двенадцать часов. Возможно даже, это произойдет за шесть часов. За меньшее время – нет, риск будет неоправданно высоким.

– Да идите вы к черту, Тэлбот! – Уотерспун говорил негромко и сдержанно, но белые костяшки на сжатых кулаках свидетельствовали о глубине его гнева. – Речь идет о моем судне. Оно не собственность вашего чертова военного флота!

– Я знаю, профессор, и очень об этом сожалею. – Тэлбот вместе с Хокинсом, Уотерспуном и его женой находились сейчас в адмиральской каюте. – Но вы никуда не пойдете. Неужели вы действительно считали, что королевский военный флот будет смирно стоять в сторонке, пока вы, гражданские, рискуете вместо нас жизнью? – Тэлбот улыбнулся. – Это не только наш долг, нам еще и платят за это.

– Да это самое настоящее пиратство! Угон судна! Незаконные действия, которые вы сами клялись пресекать! И наверное, вы готовы прибегнуть к силе, чтобы остановить меня?

– Если придется, то да. – Тэлбот кивнул в сторону дверного проема.

Уотерспун повернулся и увидел три массивные фигуры, наполовину скрытые темнотой. Он пришел в такую ярость, что у него перехватило горло.

– Нам вовсе не хотелось бы так поступать с вами, – сказал Тэлбот, – и надеюсь, это не понадобится. – Он подпустил холодка в голос. – Если уж начистоту, Уотерспун, больше всего я забочусь не о вашем благополучии. Вы ведете себя чрезвычайно эгоистично и невнимательно по отношению к другим. Как давно вы состоите в браке, миссис Уотерспун?

– Как давно… – Она попыталась улыбнуться, но получилось неубедительно. – Почти шесть месяцев.

– Меньше шести месяцев. – Тэлбот сурово посмотрел на Уотерспуна. – И все же вы готовы подвергнуть ее опасности или даже – шансы вполне реальны – отправить ее на смерть, и все потому, что ваша жестковыйная гордыня уязвлена. Да, вам есть чем гордиться. Вы действительно хотите отправиться в это плавание, миссис Уотерспун?

– Ангелина, – машинально поправила она и на этот раз все-таки улыбнулась. – Вы поставили меня в безвыходную ситуацию. – Она немного помолчала, потом быстро заговорила: – Нет. Нет, я не хочу идти. И не хочу, чтобы Джеймс уходил. Наше дело – античные древности, а не война и смерть. Видит небо, я не современная амазонка, и, если здесь есть какие-нибудь драконы, ожидающие, чтобы их убили, я не хочу, чтобы мой муж был святым Георгием. Пожалуйста, Джеймс!

Хокинс впервые подал голос:

– Я не апеллирую к вашим чувствам, профессор. Я всего лишь прошу вас поставить себя на место коммандера Тэлбота. Думаю, вы согласитесь, что он не может поступить по-другому.

– Да. – Уотерспун разжал кулаки. – Я понимаю.

– Я думаю, Джон, – сказал Хокинс, когда Уотерспуны ушли, – пора отправить три сообщения. Одно в Белый дом, второе – генералу Карсону в Рим и третье – контр-адмиралу Блиту. Одно и то же сообщение, закодированное конечно. Примерно такое: «Установилась погода с благоприятным северо-западным ветром. „Ангелина“ собирается отплывать со взведенной миной. Перемещение водородных ракет на „Килхарран“ идет нормально». Это соответствует ситуации?

– В полной мере. Это станет настоящим потрясением для каждого из них.

– Должен признать, в последнее время мы не баловали их хорошими новостями.

Небольшая группа заинтересованных зрителей собралась возле трапа, спустившись по которому легко можно было попасть как на корму «Ангелины», уже поднявшей паруса, так и на нос катера «Ариадны». Среди самых заинтересованных был и Андропулос.

Он повернулся к Тэлботу и спросил:

– Сколько еще осталось, капитан?

– Десять минут. Что-то около того.

Андропулос недоверчиво покачал головой:

– И тогда со всеми нашими проблемами будет покончено?

– Становится похоже на то, верно?

– Действительно. Скажите, пожалуйста, а зачем здесь катер?

– Все очень просто. Он идет с нами.

– Идет с вами? Я не понимаю. Разве шум его двигателя не…

– Заставит мину сработать? Катер не двинется с места, пока мы не отойдем минимум на три мили. Он будет кружить вокруг нас, опять же на расстоянии трех миль, чтобы предупреждать любые суда, идущие на двигателях, что к нам подходить нельзя. Мы зашли так далеко не для того, чтобы рисковать, мистер Андропулос.

– Эта предосторожность даже не пришла мне в голову. Увы, боюсь, из меня никогда не получится человек действия.

Тэлбот одарил его улыбкой, которую Андропулос ошибочно принял за доброжелательную:

– Нельзя объять необъятное, сэр.

– Вы готовы, капитан? – сказал Хокинс, только что подошедший к ним.

– Еще несколько минут, сэр. Паруса хорошо наполняются ветром, вы согласны?

– Как, вы тоже плывете, капитан? – Казалось, эта новость смутила Андропулоса.

– Конечно. Я всегда мечтал стать шкипером эгейского люгера. Вы, кажется, удивлены, мистер Андропулос?

– Удивлен. Точнее, был удивлен. Но это уже прошло. – Он взглянул на палубу «Ангелины», где ван Гельдер поправлял фал на фок-парусе. – И разумеется, ваш неизменный спутник, лейтенант-коммандер ван Гельдер. Отобранные люди, да, капитан? Отобранные, по-видимому, вами лично. Я горжусь вами. Отдаю вам честь. Я подозреваю, что это гораздо более опасная миссия, чем вы нам внушили, настолько опасная, что вы решили не делегировать кого-то из членов вашей команды для ее выполнения.

– Чепуха, мистер Андропулос. Вы преувеличиваете. Адмирал, мы готовы. Если взять медианную оценку сроков, установленных доктором Викрамом, мы должны избавиться от мины через девять часов, то есть завтра примерно в шесть утра. Если ветер сохранится – что, конечно, не гарантировано, – мы к этому моменту уже будем на пути к проливу Касос.

Хокинс кивнул:

– И если повезет – хотя я не понимаю, почему мы должны примешивать фактор удачи, – мы подберем вас завтра в первой половине дня. Мы останемся с капитаном Монтгомери, пока выгрузка водородных ракет не будет завершена и пока эсминец, с которым я связался по рации, не придет, чтобы сопроводить водолазное судно в Салоники. Это должно произойти в девять или десять часов утра. Потом мы отправимся искать вас. – Он повернул голову. – Вы уходите, мистер Андропулос? Я думал, вы хотите стать свидетелем этого исторического момента.

– Хочу, и не просто свидетелем. Я намерен запечатлеть этот исторический момент. Я иду за моей верной «лейкой». Точнее, за верной «лейкой» лейтенанта Денхольма. Он одолжил ее мне около часа назад.

Тэлбот коротко переговорил с Хокинсом, попрощался с ним, спустился по трапу, перекинулся парой слов с Денхольмом, стоящим на катере, и взошел на борт «Ангелины». Ван Гельдер уже смотал носовой швартов. Тэлбот шагнул к полуюту, чтобы проделать то же самое с кормовым швартовом, когда почувствовал какое-то волнение и возгласы над своей головой. Он выпрямился и посмотрел вверх.

Андропулос вернулся, но не со своей верной «лейкой», а с таким же верным, но куда более неприятным флотским кольтом сорок четвертого калибра, дуло которого было приставлено к виску явно напуганной Ангелины Уотерспун. За ним маячили Александр и Аристотель, вооруженные точно так же. Они держали свои кольты у виска Ирены Шариаль и ее подруги Евгении. Девушки выглядели не лучше Ангелины, то есть были очень испуганы. Дуло пистолета, прижатое к виску, стало бы неприятным ощущением даже для самых стойких людей. А для трех молодых женщин, которые не сталкивались с насилием нигде, кроме как на страницах детективов или в каких-нибудь популярных телесериалах, эффект был ошеломительным.

– Не отчаливайте пока, капитан, – сказал Андропулос. – Мы идем с вами.

– Что за чертовщина? – На лице Хокинса отразились потрясение и гнев. – Вы что, с ума сошли?

– Вовсе нет. Просто мы прощаемся с вами.

– Я не понимаю, – сказал Хокинс. – Я действительно не понимаю. Это так вы благодарите нас за то, что мы спасли вам жизнь и оказали гостеприимство?

– Мы признательны вам за доброту и заботу. Однако мы не желаем злоупотреблять вашим гостеприимством и продолжать навязываться вам. – Он ткнул Ангелину в висок с такой силой, что она охнула от боли. – После вас, миссис Уотерспун.

Шестеро успешно спустились по трапу и взошли на борт «Ангелины». Андропулос немедленно взял на прицел Тэлбота.

– Пожалуйста, не нужно ничего опрометчивого, героического или галантного, – посоветовал он. – Особенно галантного. Это будет иметь только самые печальные последствия, как для вас, так и для трех молодых леди.

– Это шутка? – спросил Тэлбот.

– О! Неужели я почувствовал некоторую потерю самообладания, трещину в монолитном спокойствии? На вашем месте, капитан, я бы не принимал меня за шутника.

– Я этого и не делал, – произнес Тэлбот с нескрываемой горечью. – Я принимал вас за богатого бизнесмена и человека чести. Я принимал вас за чистую монету. Что ж, все мы учимся на своих ошибках.

– Вам уже поздно извлекать опыт из этой ошибки. Вы правы в одном: я открыто признаюсь, что являюсь богатым бизнесменом. Очень богатым. Что же касается второго обвинения… – Андропулос равнодушно пожал плечами. – Честь в глазах смотрящего. Давайте не будем тратить время попусту. Прикажите этому молодому человеку, – (Денхольм стоял на носу катера, футах в шести от них), – в точности выполнять полученные приказы. Те приказы, которые, насколько я понимаю, вы сами ему и отдали. Не включать двигатель, пока мы не удалимся на три мили от него, и кружить вокруг нас на том же расстоянии для защиты от непрошеных гостей.

– Лейтенант Денхольм отлично понимает приказы.

– Тогда отчаливаем.

Ветер был свежим, но не сильным, и «Ангелине» потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть изначальную инерцию и набрать скорость в три-четыре узла. «Ариадна» постепенно отдалялась все больше, и через пятнадцать минут их уже разделяло расстояние примерно в милю.

– Превосходно, – сказал Андропулос. – Довольно приятно, не правда ли, когда все идет точно по плану? – В его голосе не было и намека на самодовольство. – Скажите, коммандер Тэлбот, поверите ли вы мне, если я скажу, что искренне люблю свою племянницу и ее подругу Евгению и, возможно, буду так же хорошо относиться к миссис Уотерспун?

– Не знаю, почему я должен вам верить, и не вижу причины, почему это должно меня волновать. Может, и так.

– А поверите ли вы мне, когда я скажу, что не дам упасть и волоску с их голов?

– Боюсь, что да.

– Боитесь?

– Другие не поверили бы этому или не знали, верить или нет. Это сделало бы их идеальными заложниками.

– Верно. Мне нет нужды говорить, что со мной они в полной безопасности. – Он задумчиво посмотрел на Тэлбота. – Вам совершенно неинтересны причины моего поведения.

– Очень даже интересны. Но никто не станет богатым бизнесменом, тратя время на пустую болтовню. Если бы я вас спросил, вы бы сказали ровно то, что хотели сказать. Ни больше ни меньше.

– Чистая правда. Теперь совсем другой вопрос. Эти три молодые леди не представляют для меня никакой угрозы. Вы же с ван Гельдером – совсем другое дело. Мы с моими друзьями считаем вас чрезвычайно опасными людьми, способными придумать хитроумные, коварные планы и прибегнуть к значительному насилию, чтобы привести эти планы в исполнение, – тем более если вам покажется, что есть хоть малейший шанс на успех. Итак, вы понимаете, что нам придется вас обездвижить. Я останусь здесь у руля. Вы, двое джентльменов, в сопровождении трех дам проследуете в салон, где Аристотель свяжет вас по рукам и ногам, – вы вскоре поймете, что он прекрасно разбирается в узлах, – а Александр, который обращается с пистолетом так же умело, как Аристотель с веревками, проследит, чтобы все прошло тихо-мирно.

Хокинс склонился над профессором Уотерспуном, полулежавшим на диване в кают-компании. Уотерспун, ошеломленный и издающий странные сдавленные звуки, нечто среднее между стонами и проклятиями, пытался открыть глаза. Наконец ему это удалось с помощью пальцев, которыми он просто раздвинул веки.

– Что, черт побери, произошло? – Присутствующим пришлось приложить усилия, чтобы разобрать его слова, больше похожие на астматический кашель. – Где я?

– Выпейте.

Хокинс обхватил профессора за плечи и поднес к его губам стакан с бренди. Уотерспун глотнул, поперхнулся, потом выпил все до капли.

– Что случилось?

– Вас ударили по затылку, – сказал Грирсон, – и неслабо. Можно сказать, оглушили. Думаю, рукоятью револьвера.

Уотерспун с трудом принял сидячее положение.

– Кто?

– Андропулос, – ответил Хокинс. – Или кто-то из его приятелей-преступников. Доктор, можно ему еще бренди?

– Обычно я не советую, – сказал Грирсон. – Но в данном случае можно. Я знаю, что у вас сильно болит голова, профессор, но не прикасайтесь к ней. Там ссадины, кровотечение, опухлость, но перелома нет.

– Андропулос угнал ваше судно, – сообщил Хокинс. – Вместе с атомной миной. Он также взял заложников.

Уотерспун кивнул и скривился от боли, которую вызвало это движение.

– И моя жена, конечно же, в их числе.

– Мне очень жаль. Вместе с Иреной Шариаль и ее подругой Евгенией. У нас не было возможности остановить их.

– А вы пробовали?

– А вы стали бы пробовать, видя, что дуло кольта прижато к виску вашей жены, а еще два револьвера – к вискам двух других молодых дам?

– Наверное, не стал бы. – Уотерспун покачал головой. – Я пытаюсь осознать ситуацию. С головой, похожей на перезрелую тыкву, которая вот-вот лопнет, это непросто. А Тэлбот и ван Гельдер? Что стало с ними?

– Мы, естественно, не знаем. Закованы в цепи, связаны или что-нибудь в этом роде.

– Или устранены. Что за чертовщина творится, адмирал? Этот тип, Андропулос, – он что, свихнулся?

– По его собственным меркам он, вероятно, убежден, что он в полном уме. У нас есть основания считать, что он – давний и высокопрофессиональный преступник, действующий в беспрецедентном доселе международном масштабе. Основная сфера его деятельности, предположительно, оружие и наркотики. Но сейчас нет времени вдаваться в детали. Есть более насущный вопрос. Лейтенант Денхольм в ближайшее время отправляется вслед за ними на катере. Вы в состоянии присоединиться к нему?

– Следовать за ними? Чтобы взять их на абордаж и захватить?

– Как вы сами признались, профессор, ваш мозг еще не работает на полную мощность. Если катер приблизится к «Ангелине» на пару миль, работа его двигателя, вероятно, заставит атомную мину взорваться.

– Вы правы, я в нелучшем состоянии. Но если у вас есть лишние ружья или пистолеты, не помешает прихватить их с собой. На всякий случай.

– Огнестрельного оружия не будет. Если дело дойдет до перестрелки, вы понимаете, кому достанется первая пуля?

– Да. Вы отлично все излагаете. Менее часа назад вы готовы были удержать меня любой ценой. Теперь вы, похоже, поменяли свое мнение, адмирал.

– Это не я поменял свое мнение. Это обстоятельства поменялись.

– Быстрая смена обстоятельств, – сказал президент, – дает человеку возможность взглянуть на жизнь более сбалансированно. Я бы не сказал, что я наслаждался этим обедом, но пару часов назад я вообще не ожидал и не хотел его. Хотя память о предательстве останется с нами надолго, следует признать, что осторожное, хотя и трагическое, решение вопроса с Пентагоном снимает основное бремя беспокойства. Но это была лишь местная проблема, и, признаемся, в основе своей эгоистичная. – Он помахал листком бумаги, который держал в руках. – А вот это действительно важно. Добрый корабль «Ангелина» с проклятой бомбой на борту уверенно идет на юго-восток и с каждой секундой оставляет еще один ярд между собой и ужасами Санторина. Не будет преувеличением сказать, джентльмены, что холокост невообразимых масштабов удалось предотвратить. – Он поднял бокал. – Я хочу произнести тост за вас, сэр Джон. За Королевский военно-морской флот.

Едва президент поставил бокал на стол, как в комнату вошел посыльный. Президент коротко взглянул на него, отвернулся, потом посмотрел снова. Всякие следы удовлетворения исчезли с его лица.

– Плохие новости, Джонсон?

– Боюсь, что да, господин президент.

– Худшие? Самые худшие?

– Не самые. Но достаточно плохие.

Президент взял сообщение, молча прочел его, потом поднял голову и сказал:

– Боюсь, наше празднование было преждевременным. «Ангелина» захвачена.

Никто не переспросил: «Захвачена?» Никто вообще не произнес ни слова. Сказать было попросту нечего.

– В сообщении говорится: «„Ангелина“ и приведенная в готовность мина захвачены Андропулосом и двумя его сообщниками-преступниками. Взято пять заложников: коммандер Тэлбот, лейтенант-коммандер ван Гельдер и три женщины, одна из них – племянница Андропулоса. „Ангелина“ физически не может вернуться в этот район, так что основная опасность устранена. Будем постоянно держать вас в курсе дела. Наша главная и единственная забота на данный момент – возвращение заложников».

– Боже мой, боже мой, – сказал сэр Джон. – Ужасные, пугающие обстоятельства. Теперь у нас есть этот безумец – или гений, если верить старой поговорке о том, что это две стороны одной медали, – который болтается по Леванту с взведенной атомной миной на борту. Знает ли он, что она готова взорваться? Скорее всего, нет. Откуда вдруг взялись эти три женщины и что они вообще делали на борту фрегата ее величества? Почему, при всех невероятных событиях, этот злодей похитил собственную племянницу? И почему – я уже не спрашиваю как – этот же злодей похитил капитана фрегата и одного из его старших офицеров? И куда, ради всего святого, он собирается направить свой корабль, груз и пленных, зная, что его будут искать все корабли и самолеты НАТО? Но он на что-то надеется. Это очевидно. Его долгая и чрезвычайно успешная преступная карьера, остававшаяся до сих пор не замеченной, доказывает, что он коварный, хитрый и блестящий человек действия. У него на уме какая-то другая схема. Этого человека нельзя недооценивать, как мы теперь убедились на собственном опыте и как должны были понять из его «послужного списка». Да, злодей, но очень изобретательный злодей.

– Действительно, – сказал президент. – Нам остается лишь надеяться, что коммандер Тэлбот докажет, кто из них двоих более изобретательный.

– У меня неприятное ощущение, – сказал сэр Джон, – что в данный момент Тэлбот не в том состоянии, чтобы доказывать что-либо.

Глава 10

В полночь по восточносредиземноморскому времени коммандер Тэлбот пребывал не в том состоянии, чтобы доказывать что-либо, судя по его неудобному положению на диване в салоне «Ангелины», с руками, связанными за спиной, и связанными лодыжками. Похоже было, что он еще долго не сможет доказывать что-либо кому бы то ни было. Ван Гельдер, устроенный так же неудобно на другом конце дивана, находился не в лучшем состоянии. Аристотель, небрежно положивший на колени совершенно ненужный сейчас пистолет, удобно расположился в большом кресле лицом к дивану. Три молодые женщины занимали кресла поменьше в другом конце салона и чувствовали себя, судя по виду, совсем неуютно. За последние три часа они не обменялись ни единым словом. Похоже, им особо и не о чем было говорить, так что они сидели, погрузившись в свои мысли.

– Скажите Андропулосу, что я хочу говорить с ним, – потребовал Тэлбот.

– Да ну? – Аристотель поставил бокал, из которого попивал понемногу. – Вы сейчас не в том положении, капитан, чтобы раздавать приказы.

– Не будете ли вы так любезны передать капитану мое почтение и сказать, что я хотел бы поговорить с ним?

– Это уже лучше.

Аристотель встал, подошел к короткой лестнице, ведущей в рубку, и сказал что-то по-гречески. Андропулос появился почти мгновенно. Он тоже был вооружен без всякой необходимости. От него веяло расслабленностью и уверенностью, даже весельем.

– Когда вы были на моем корабле, – сказал Тэлбот, – мы удовлетворяли все ваши желания. Чего бы вы ни пожелали, вам достаточно было лишь попросить. Хотел бы я иметь возможность сказать то же самое о греческом гостеприимстве. Ну, в вашей версии.

– Кажется, я вас понимаю. Нелегко сидеть и смотреть, как Аристотель неуклонно уменьшает содержание бутылки с рециной. Вы хотите пить?

– Да.

– Это легко исправить.

Аристотель быстро и умело перевязал узлы. Теперь левое запястье Тэлбота было привязано к правому запястью ван Гельдера. В свободных руках у них оказалось по бокалу.

– Меня начинают терзать подозрения, капитан, – сказал Андропулос, явно не чувствовавший ничего подобного. – Вас, кажется, абсолютно не волнует ни недавнее прошлое, ни ближайшее будущее. Я нахожу это очень любопытным.

– Здесь нет ничего любопытного. А я, напротив, нахожу чрезвычайно любопытным ваше поведение. Должен признаться, я совершенно не понимаю, что происходит. Никак не могу понять, зачем вам, очень богатому и, вероятно, весьма уважаемому бизнесмену, вдруг понадобилось выйти за рамки закона. Вы же осознаете, что именно это и сделали, решив захватить «Ангелину». Я не понимаю, зачем вы рискнули своей карьерой и, возможно, даже свободой, хотя с вашими деньгами у вас не возникнет особых проблем с тем, чтобы обойти закон. И чего я уже совсем не понимаю, так это того, почему вы надеетесь избежать наказания. К шести часам утра – ну, может, к семи – вас будет искать каждый корабль и каждый самолет НАТО, и вы должны понимать, что они быстро вас обнаружат.

– О, вы имеете в виду этот знаменитый сигнал королевского флота «обнаружить, атаковать, уничтожить»? Обнаружить – да. Уничтожить – нет. – Андропулос был совершенно невозмутим. – Не с этим грузом и не с этими избранными заложниками на борту. Что же касается угрозы моей карьере, у многих, скажем так, наступает время, когда надо отказаться от старых путей и пойти в новом направлении, не так ли, капитан?

– Насколько это касается меня, нет. И возможно, для вас это не выбор, а необходимость. Похоже, вы сделали новый шаг по пути к преступлению. Могу себе представить, хотя и с трудом, что многие из ваших прошлых шагов вели по той же дороге и что ваше прошлое догоняет вас. Но это лишь пустые рассуждения. Я этого не знаю, и, если начистоту, меня это больше не волнует. Можно мне еще вина?

– Что вы собираетесь делать с нами? – Ирена Шариаль пыталась говорить ровным тоном, но ее голос слегка дрожал. – Что с нами будет?

– Не глупи, дорогая. Ничего с вами не случится. Ты слышала, как я сказал это коммандеру Тэлботу, когда мы спустились на судно. Я не причиню тебе никакого вреда, это немыслимо.

– Куда вы нас везете?

– Никуда я вас не везу. О нет, это звучит зловеще. Я вскоре расстанусь с тобой, хоть и буду сожалеть об этом всю жизнь. Нет, это звучит не лучше. Очень скоро я переправлю вас на борт катера «Ариадны» и попрощаюсь с тобой.

– А эти два офицера? Вы застрелите их или просто свяжете заново и бросите за борт?

– Ирена, я вынужден протестовать, – сказал ван Гельдер. – Не надо подкидывать ему идеи.

– Я ожидал большей рассудительности от своей племянницы, – заметил Андропулос. – Если бы я намеревался избавиться от них, то сделал бы это сразу, как только мы взошли на борт.

– Тогда что помешает им пойти за вами следом? Вы же знаете, что они могут позвать на помощь.

– Господи помилуй, – вздохнул ван Гельдер. – Страшно подумать, на каком низком уровне находится современное университетское образование!

– Боюсь, я вынужден согласиться и с ван Гельдером, и с вашим дядей, – сказал Тэлбот. – Вы очень наивны. – Он сложил пальцы, изображая пистолет. – Бах! И нет двигателя. Бах! И нет рации.

Денхольм посмотрел на мигающий на севере свет.

– Майерс, что там говорит «Ангелина»?

– «Остановитесь в двух милях на юго-восток от нас и выключите двигатели». Как мне ответить, сэр?

– У нас нет выбора.

– Вас понял.

Денхольм подождал, пока Майерс передаст ответ, потом спросил:

– Есть свежие новости о «Таормине»?

На «Ариадне» отслеживали радиосвязь между «Ангелиной» и «Таорминой» уже в течение трех часов и сумели определить местоположение «Таормины» с точностью до нескольких сот ярдов.

– Она в десяти милях к северу от острова Авго и медленно движется на север.

– Продвигаемся с достойной восхищения осторожностью, как можно было бы выразиться в более счастливых обстоятельствах.

На «Ариадне» перехватили предупреждение «Таормине» от Андропулоса. Он сообщал, что к ним нельзя подходить слишком близко.

– Сколько времени пройдет, прежде чем они сойдутся?

– Плюс-минус три часа. Возможно, немного позже, если «Ангелина» на какое-то время остановится рядом с нами.

– Как вы считаете, лейтенант, – спросил Уотерспун, – они не планируют потопить нас?

– Я был бы вам очень признателен, профессор, если бы вы даже не думали об этом.

Под внимательными взглядами трех человек с револьверами Маккензи и Браун поймали и закрепили швартовы с «Ангелины», вставшей рядом. Первым на борт поднялся сам Андропулос, за ним Ангелина Уотерспун, которая немедленно попыталась задушить в объятиях профессора, потом две девушки, Тэлбот и ван Гельдер – с руками, по-прежнему связанными за спиной, – и, наконец, Александр и Аристотель. Аристотель нес сумку.

– Мы ненадолго, – сказал Андропулос. – Надо решить пару небольших дел, а потом мы пойдем своей дорогой.

– Можно спросить, что в этой сумке? – подал голос Уотерспун. – Бомба замедленного действия?

– В наши дни люди так мало доверяют друг другу, – посетовал Андропулос. Он слегка встряхнул сумку, и из нее донеслось негромкое звяканье. – Это чтобы скоротать время, пока вы ждете спасения. Идею подал коммандер Тэлбот. В конце концов, это ваше спиртное, Уотерспун. А это, насколько я понимаю, рация.

– Сделайте мне последнее одолжение, – попросил Тэлбот. – Точнее, одолжение всем нам. Не разносите ее пулей. Просто стукните по ней рукояткой револьвера. И то же самое с двигателем. Требуется совсем немного усилий, чтобы уничтожить распределитель и свечи. – Он кивком указал на мину, лежащую в своей люльке. – Я не уверен, как наш друг отреагирует на грохот выстрела.

– Резонное замечание, – сказал Андропулос. – Мы ведь не знаем, насколько темпераментна эта мина.

Он перехватил револьвер за дуло, открыл лицевую панель рации и прошелся по транзисторам. На двигатель у него ушло чуть больше времени. Затем он обратил внимание на сигнальную лампу, старательно ее разбил и повернулся к Майерсу:

– Запасная лампа есть?

Майерс негромко выругался, и Андропулос поднял пистолет.

– Майерс, не глупите, – сказал Тэлбот. – Отдайте ему лампу.

Поджав губы, Майерс отдал небольшую сигнальную лампу. Андропулос разбил стекло и выбросил лампу за борт. Затем он обратил внимание на металлическую коробку, прикрепленную к палубе сразу за рулевой рубкой, и махнул пистолетом в сторону Маккензи:

– Вот и сигнальные ракеты. Будьте так добры, отправьте их за борт. – Он мгновение помолчал, словно размышляя. – Двигатель, рация, сигнальные лампы, сигнальные ракеты. Нет, я не думаю, что у вас есть еще какой-нибудь способ связаться с кем-то. Не то чтобы рядом был кто-то, с кем можно связаться. Надеюсь, вам не придется слишком долго ждать и переносить неудобства, прежде чем вас подберут. – Он повернулся к Ирене Шариаль. – Ну а теперь, моя дорогая, я должен попрощаться.

Девушка не ответила и даже не взглянула на него. Андропулос пожал плечами, перешагнул через планшир и скрылся в рубке «Ангелины». Александр и Аристотель последовали за ним, забрали швартовы и оттолкнулись баграми. «Ангелина» медленно пришла в движение и снова направилась на юго-восток.

Маккензи разрезал веревки на руках Тэлбота и ван Гельдера своим моряцким ножом.

– Кто-то определенно проявил массу энтузиазма, завязывая эти узлы, – отметил он.

– Так оно и было. – Тэлбот попытался пошевелить натертыми, вспухшими запястьями и взглянул на сумку, принесенную Аристотелем. – Однако я, возможно, сумею удержать что-нибудь, если использую обе руки.

Ирена Шариаль посмотрела на него:

– Это все, что вы хотите сказать?

– Уступаю вам эту честь. Высказывайтесь, не стесняйтесь.

Она еще несколько мгновений не спускала с него глаз, потом отвела взгляд и потянулась к сумке. Уотерспун сказал:

– Капитан, вы уверены, что с вами все в порядке? Откуда у вас это неестественное спокойствие? Вы же проиграли, проиграли все вчистую.

– Можно и так сказать…

Ветер был свежим, небо – безоблачным, а луна – полной, необычайно большой и яркой, и по водам Критского моря бежала золотая дорожка. Даже с расстояния в полмили «Ангелина» была отчетливо видна.

– …но мир, конечно же, скажет, что проиграл Андропулос. Андропулос и два его друга-убийцы.

Ирена посмотрел на него непонимающим взглядом, и он добавил:

– Никогда ничего не получается ровно так, как ты хочешь.

– Я уверен, что вы знаете, о чем говорите. – Тон Уотерспуна явственно свидетельствовал о том, что он уверен совсем в обратном. – Вы чертовски рисковали, капитан. Он мог убить вас и ван Гельдера.

– Он мог попытаться. И тогда умер бы сам. Он и Александр с Аристотелем.

– У вас руки были связаны за спиной. И у ван Гельдера. – В голосе Уотерспуна звучало откровенное недоверие. – Как бы вы…

– Главный старшина Маккензи и сержант морской пехоты Браун – опытные и хорошо обученные стрелки. Единственные на «Ариадне». С оружием в руках они смертоносны. Вот почему они с нами. Андропулос и его друзья умерли бы, даже не поняв, что их сразило. Покажите профессору, старшина.

Маккензи полез под небольшой штурманский стол, достал два флотских кольта и, не говоря ни слова, протянул их Уотерспуну. Несколько секунд прошли в молчании, потом профессор поднял голову и тихо сказал:

– Вы знали, что эти револьверы там.

– Я сам их туда положил.

– Вы сами их туда положили. – Уотерспун покачал головой, словно не в силах в это поверить. – Но ведь вы могли использовать это оружие.

– Чтобы убить их, хотите вы сказать?

– Ну, нет. Это было бы не обязательно. Может, ранить. Или просто взять в плен.

– Какой у вас был приказ, старшина?

– Стрелять на поражение.

– Стрелять на поражение. – Снова воцарилось молчание. – Но вы не стали, да?

– Я решил этого не делать.

Ирена Шариаль стиснула руки и вздрогнула, как будто вечерний воздух вдруг стал ледяным. И она не одна почувствовала внезапное и почти ощутимое падение температуры. Евгения и Ангелина Уотерспун тоже уставились на него, широко раскрыв глаза от неуверенности, от страха и от внезапного болезненного предчувствия. Слова Тэлбота все еще висели в воздухе – затухающее эхо смертного приговора. Тэлбот обратился к Майерсу:

– Старшина, рацию, пожалуйста.

– Две минуты, сэр.

Майерс удалился на корму, вернулся с молотком и зубилом и принялся за доски пола рулевой рубки. Он поднял скрипучую доску, просунул под нее руку и достал небольшой компактный радиоприемник с прикрепленным динамиком.

– Говорить надо сюда, сэр. Ответ будет звучать из коробки, после того как вы повернете ручку.

Тэлбот кивнул и повернул ручку.

– Корабль ее величества «Ариадна» слушает. – Голос был очень отчетливым, очень ясным и, несомненно, принадлежал адмиралу Хокинсу.

– Говорит Тэлбот, сэр. Три дамы, ван Гельдер и я вернулись на катер. Целые и невредимые. Андропулос и два его друга снова в пути, идут на юго-восток.

– Что ж, в любом случае слава Богу за это. Черт вас побери, Тэлбот, вы снова оказались правы! Вы уже решили, что делать?

– Да, сэр.

– Для протокола: вы хотите получить прямой приказ?

– Для протокола или не для протокола: в приказе нет необходимости. Но спасибо. Вы рассчитали, когда они встретятся?

– Да. При их нынешних скоростях – «Таормина» все еще дрейфует – и при их сходящихся курсах примерно через два часа. В три тридцать.

– Благодарю, сэр. Я свяжусь с вами через час.

– «Таормина»? – спросил Уотерспун. – Что это еще за «Таормина»?

– Водолазное судно, к которому Андропулос имеет интерес. Под интересом я имею в виду, что оно, вероятно, ему принадлежит.

– Коммандер Тэлбот, – еле слышно произнесла Ирена Шариаль.

– Да?

– Адмирал Хокинс сказал, что вы снова оказались правы. Что он имел в виду?

– Я полагаю, ровно то, что он имел в виду.

– Послушайте… – Она попыталась улыбнуться, потом сдалась. – Кажется, вы все думаете, что я не очень умная, но я это не заслужила.

– Простите.

– Я начинаю думать, что вы не очень-то склонны к предположениям. – Она посмотрела на два пистолета. – Вы не предполагали, что это оружие здесь. И вы не предполагали, а точно знали, что мой дядя и эти двое вооружены.

– Да, я знал.

– Откуда?

– Дженкинс, стюард нашей кают-компании, писал письмо семье. Почему-то он вернулся обратно в кают-компанию, возможно, что-то забыл. Он наткнулся на вашего дядю или его приятелей, которые вскрывали ящик в проходе снаружи кают-компании. В этом ящике – это стандартное оборудование на большинстве военных кораблей – находились кольты сорок четвертого калибра. Поэтому преступники убили Дженкинса и сбросили его за борт. Мне жаль, Ирена, действительно и по-настоящему жаль. Я знаю, как ужасно все это для вас.

На этот раз девушке удалось улыбнуться, хоть это и был всего лишь намек на улыбку.

– Ужасно, но не настолько ужасно, как я думала. Вы предположили, что мой дядя попытается угнать «Ангелину»?

– Да.

– И что возьмет вас двоих в заложники?

– Да.

– А вы предполагали, что он возьмет в заложники трех молодых женщин?

– Нет. Я строю предположения и взвешиваю шансы, но такое мне даже в голову не приходило. Если бы я только вообразил подобное, то убил бы их прямо там. На «Ариадне».

– Я ошиблась на ваш счет, капитан. Вы много говорите об убийствах, но, по-моему, вы очень добрый человек.

– Я бы не стал так говорить. – Тэлбот улыбнулся. – Вы ошиблись на мой счет?

– Ирена довольно хорошо разбирается в людях, сэр, – вмешался ван Гельдер. – Она считала вас жестоким и бесчеловечным монстром.

– Я не говорила ничего подобного! Когда вы разговаривали с моим дядей на «Ангелине», вы сказали, что ничего не знаете о том, что происходит. Это неправда, да? Вы все знали?

– Ну, если вы так говорите. Я довольно посредственный старый отгадчик. Должен признаться, что мне во многом помог лейтенант-коммандер ван Гельдер, да и лейтенант Денхольм тоже не промах в игре в угадайку. Боюсь, вам придется кое-что узнать о вашем дяде, и лучше узнать прямо сейчас. Не будет преувеличением сказать, что он – преступник мирового уровня, а возможно, вообще единственный в своем роде, и совершенно безжалостный убийца. Он специализируется на международной контрабанде наркотиков и международном терроризме, организует и контролирует их. Один бог ведает, сколько сотен, если не тысяч человек погибло от его руки. Мы знаем, твердо знаем, что он виновен, несомненно виновен, но потребовались бы месяцы, если не годы, чтобы собрать необходимые доказательства. За это время он исчез бы. Ровно это он и делает сейчас – исчезает. Даже в последние несколько дней он не сидел сложа руки. Он убил механика, кока и стюарда на «Делосе». Они слишком много узнали. Но что именно они узнали, нам, вероятно, никогда не выяснить.

– Откуда вы все это знаете? – Кровь отхлынула от ее лица, и на нем отразилось настоящее потрясение. Не горе или ужас, лишь потрясение. – Как вы вообще могли предположить такое, не говоря уже о том, чтобы доказать?

– Мы с ван Гельдером спустились, чтобы осмотреть лежащее на дне судно. Ваш дядя взорвал собственную яхту, чтобы попасть на борт «Ариадны». Вам, конечно, не полагалось знать об этом. К несчастью для вашего дяди, он и сам не знал, что так получится. Для ровного счета он также несет ответственность за самоубийство двух американцев, очень высокопоставленного генерала и очень высокопоставленного адмирала. Это произошло несколько часов назад. Он этого не знает, но, если бы и знал, это вряд ли нарушило бы его сон. – Тэлбот посмотрел на Маккензи. – Старшина, эта рецина ужасна. Неужели вы не можете найти ничего получше для вашего многострадального капитана?

– Она просто отвратительна, сэр. Я пробовал. При всем уважении к профессору Уотерспуну, греческие ординарные вина – это сильно на любителя. Кажется, в шкафчике в рулевой рубке есть шотландский виски и джин, по бутылке каждого. Не знаю, как они там оказались. Сержант Браун считает, что они включены в ваш счет за столовую.

– Позже я отдам вас обоих под трибунал. А пока что не торчите тут.

– Он ведь умрет, да, сэр? – сказал Браун. – Мне жаль, мисс, но, если хотя бы половина того, что сказал капитан, правда, он – бесчеловечный тип, которому не место в человеческом обществе. И я верю, что все, что сказал капитан, правда.

– Я знаю, что Дженкинс был вашим лучшим другом, сержант, и я глубоко скорблю. Он умрет, причем умрет от собственной руки. Он сам себе палач. – Тэлбот повернулся к Евгении. – Вы слышали, как он упоминал проект «Манхэттен»?

– Да, слышала. Но не поняла, что он имел в виду.

– Как и мы поначалу. Но мы разобрались. Андропулоса не интересовали водородные бомбы. Их нельзя использовать как оружие террора. Это слишком радикально, это ничего не даст, и ни один террорист не посмеет взять на себя ответственность за ее использование. Кроме того, ни один террорист не мог бы транспортировать ее. Андропулоса интересовали именно атомные мины, и он знал, что на борту этого самолета их будет три. Его изначальный план, как мы полагаем, заключался в том, чтобы сбросить их на подходах к некоторым из крупнейших морских портов мира – Сан-Франциско, Нью-Йорка, Лондона или Роттердама – и довести это до правительства соответствующих стран. Он сообщил бы этим странам, что может взорвать мины с помощью заранее установленного радиосигнала дальнего действия и что любая попытка обнаружить, удалить или нейтрализовать их приведет к активации мины и, конечно же, уничтожит судно, проводящее расследование. Это фактически парализовало бы всю морскую торговлю и пассажирские перевозки в эти порты и из них. Это также давало бы террористам то преимущество, что в случае атомного взрыва они могли бы лицемерно заявить, что вся вина лежит на пострадавшей стране, а вовсе не на них. Мина проекта «Манхэттен» была бы поставлена где-нибудь в канале Эмброуза на подходе к Нижнему Нью-Йоркскому заливу. Это был блестящий план, порождение блестящего, но извращенного ума. У этого плана был лишь один недостаток: он не сработал бы. Андропулос не мог этого знать. Но мы знали.

– Откуда, ради всего святого, вам это известно? – спросил Уотерспун.

– Мы дойдем до этого. Итак, Андропулос получил свою бомбу. Идеальную для его целей – или он так думал. Но было кое-что еще, чего он не знал. При крушении самолета внутри одной мины активировался таймер. После того как он завершил работу и выключился, мина готова была взорваться при первом же звуке корабельного двигателя. Точнее, любого двигателя. Мина на борту «Ангелины» приведена в боевую готовность. Но Андропулос купился на тарабарщину, которую скормил ему Викрам, – что мина временно нестабильна из-за радиоактивного излучения водородных бомб. На самом деле она теперь постоянно нестабильна и лишь ждет подходящего момента, чтобы взорваться. Старшина, вы до странности небрежны.

– Извините, сэр. – Маккензи вручил капитану стакан с виски. – Вы уж не вините меня, сэр. Человеку нечасто выпадает шанс послушать такую историю.

Тэлбот отхлебнул из стакана:

– Надеюсь, вы больше никогда ничего подобного не услышите.

– Что же будет дальше? – спросил Уотерспун.

– Произойдет одно из двух. В первом случае Андропулос может попытаться перенести мину на «Таормину», и тогда шум ее работающих двигателей отправит их всех в лучший мир. Хотя для Андропулоса и его друзей, надеюсь, выберут самый плохой мир. Экипаж «Таормины» может быть относительно невиновен. Во втором случае Андропулос может предпочесть идти под парусом до Тобрука, его конечной точки назначения. Не забывайте, он считает себя в полной безопасности, ведь, по его мнению, мир по-прежнему думает, что у него пять заложников. При звуке первого же корабельного или промышленного двигателя в Тобруке мина активируется. Сколько невиновных людей погибнет? Десять тысяч? Это минимальная оценка. Лейтенант Денхольм, я уже устал от звука собственного голоса. Вы считаетесь офицером «Ариадны» по электронике. Покажите им это устройство и объясните его предназначение.

– Это называется критрон, – начал Денхольм. – Выглядит как маленький и довольно старомодный портативный радиоприемник, верно? Именно его капитан имел в виду, когда сказал, что, если бы Андропулос знал о существовании этого устройства, он бы не стал тратить столько напрасных усилий на получение атомной мины. При помощи всего нескольких простых действий – на самом деле это чрезвычайно сложный механизм, и я практически ничего в нем не понимаю – можно послать электронный импульс на выбранной длине волны и взорвать атомную бомбу. Если бы Андропулос поставил мину в канале Эмброуза, ее можно было бы подорвать с любого расстояния, даже если бы ни один корабль и ни один самолет не приблизились к ней.

– Позволено ли мне спросить, – заговорил Уотерспун, – как так удачно получилось, что у вас оказался этот смертоносный прибор?

– Мы посылали за ним в Америку. Он прибыл вчера.

– Из этого можно сделать два вывода: вы заранее знали о существовании этого устройства и вы уже довольно давно знали о том, что именно задумал Андропулос. Кто-нибудь еще это знал?

– Капитан не одобряет сплетни среди офицерского состава.

Уотерспун повернулся к Тэлботу:

– Вы собираетесь взорвать «Ангелину»? Мою «Ангелину»?!

– Увы, да. Но осмелюсь сказать, вам положена будет компенсация.

– Какая компенсация?

– Откуда мне знать. Я недостаточно высокопоставленное лицо для этого. Придется спросить адмирала.

– Неужели это должно быть сделано именно так? – спросила Ирена. – У вас же есть рация. Разве вы не могли просто сказать ему, чтобы он сбросил бомбу за борт, а потом арестовать его?

– Не считая того, что он мне не поверил бы, я в любом случае не стал бы это делать. Я уже говорил, что получение доказательств против него может занять месяцы, даже годы. Предлагаю вам с Евгенией расспросить о нем у ваших отцов. Думаю, они полностью согласятся с тем, что нельзя отпускать бешеного пса на свободу.

Ван Гельдер спросил:

– Вы это имели в виду, когда говорили, и даже не один раз, что Андропулос никогда не предстанет перед судом?

– Он уже осужден.

В половине третьего ночи Тэлбот связался с «Ариадной», и ему сразу же ответил адмирал.

– Полтретьего, сэр. «Килхарран» уже поднял все водородные ракеты на борт?

– Да.

– Тогда мы можем приступать. Только два незначительных момента, сэр. Профессор Уотерспун несколько раздражен из-за неминуемой… э-э… гибели «Ангелины».

– Скажите ему, что это все ради благого дела.

– Слушаюсь, сэр. Как вы думаете, Министерство обороны сможет обеспечить возмещение?

– Да, я гарантирую.

– Он также упоминал о позолоченных кранах в ванной комнате.

– Боже милостивый! А второй незначительный момент? Хочется верить, что он действительно незначительный.

– Сущий пустяк, сэр. Как вы думаете, после всех мучительных испытаний команда «Ариадны» заслуживает небольшого отпуска?

– Именно такая мысль приходила и мне в голову. Скажем, на неделю. Где вы предлагаете?

– В Пирее, сэр. По-моему, было бы довольно милым жестом отвезти этих двух девушек домой. А профессор Уотерспун и его супруга смогли бы в этом городе поискать позолоченные краны. Мы свяжемся с вами снова через пять минут.

Тэлбот отключился и сказал Маккензи и Брауну:

– Еще пару глотков, если позволите, и берем курс на юго-восток. Итак, профессор, что вы думаете о щедром предложении адмирала?

– Я поражен.

– И это правильно, потому что Адмиралтейство вовсе не обязано возмещать вам яхту. Вы прекрасно понимаете, что Андропулос в любом случае намеревался потопить ее. Лейтенант Денхольм, передайте мне критрон.

– Это моя работа, сэр. Не забывайте, я ваш офицер по электронике.

– А еще ваша работа – помнить правила и уважать принцип старшинства, – сказал ван Гельдер. – Передайте его мне.

Тэлбот протянул руку и забрал у Денхольма критрон, уже подключенный к аккумулятору.

– Оба обойдетесь. Когда мы придем в Пирей, две юные леди почувствуют себя морально обязанными показать вам окрестности университета и побаловать себя другими подобными культурными мероприятиями. Вряд ли они будут чувствовать себя комфортно в присутствии того, кто нажал на эту кнопку.

Тэлбот разбил оба оранжевых полушария молотком, повернул переключатели на сто восемьдесят градусов и нажал кнопку.

– «Коммандер Тэлбот принял решение и уничтожил „Ангелину“, взорвав атомную мину. Я стопроцентно поддерживаю и одобряю его. Андропулос и два его друга были на борту „Ангелины“».

Президент покачал головой в недоумении и положил сообщение на стол:

– Этот коммандер Тэлбот. Совершенно безжалостный и чрезвычайно находчивый человек.

– Не безжалостный, сэр, – возразил сэр Джон. – Добрый и вдумчивый человек. Будь он безжалостным, он мог бы допустить уничтожение какого-нибудь корабля или города. Но находчивый? Да, думаю, что он таков.

Notes

1

Кстати (фр.).

(обратно)

2

Роберт Геррик. Совет девушкам. Перевод А. Сендыка.

(обратно)

3

Автором допущен анахронизм. Второе бюро (фр. Deuxième Bureau) – Второе (разведывательное) управление Генштаба сухопутных войск Франции – существовало с 1871 по 1940 год.

(обратно)

4

Отсылка к роману Рэймонда Чандлера «Прощай, красавица».

(обратно)

5

Галахад – рыцарь Круглого стола короля Артура. Славился своим целомудрием и благородством.

(обратно)

6

«Если нас уколоть – разве у нас не идет кровь?» У. Шекспир. Венецианский купец. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

(обратно)

7

Измененный афоризм британского политика Леонарда Генри Кортни «Постоянная бдительность – цена мира». Авторство впоследствии приписывалось разным лицам, в том числе Томасу Джефферсону, третьему президенту США, в одном из своих выступлений сказавшему: «Постоянная бдительность – вот истинная цена свободы».

(обратно)

8

БОБШ (Британское общество по борьбе с шумом) – организация, имеющая целью решение проблем шумового загрязнения.

(обратно)

9

У. Шекспир. Макбет. Перевод Ю. Корнеева.

(обратно)

10

«Пребудь же со мной» – христианский гимн, написанный в 1847 году английским священником Генри Фрэнсисом Литом.

(обратно)

11

В ноябре 1944 года, в ходе битвы при Шельде, вследствие многочисленных бомбардировок и артобстрелов были разрушены дамбы Валхерена и часть полуострова была затоплена.

(обратно)

12

В начале февраля 1953 года сильный штормовой прилив обрушился на Нидерланды. Большинство морских защитных сооружений, столкнувшихся с нагонной волной, были разрушены, что привело к обширному наводнению. Погибло две с половиной тысячи жителей.

(обратно)

13

Министр, видимо, путает RAF, то есть Red Army Faction («Фракцию Красной армии»), и BAF, то есть British Air Force (Британские вооруженные силы).

(обратно)

14

Выбор Хобсона – кажущаяся свобода выбора при отсутствии реальной альтернативы. Это английское выражение используется для описания ситуации, когда человеку предоставляется иллюзия выбора, но на самом деле он может взять только то, что дают, либо не брать вообще ничего.

(обратно)

15

Fighters For Freedom (англ.).

(обратно)

16

Имеется в виду Королевская военная академия в Сандхерсте, Англия.

(обратно)

17

Персонаж с таким именем действует в романе «Кукла на цепочке», но это совершенно другой человек. Алистер Маклин иногда называет разных героев одинаково, например, одно из его любимых имен – ван Эффен.

(обратно)

18

С отличием (лат.).

(обратно)

19

Морская сажень равна 6 футам.

(обратно)

20

Дж. Г. Байрон. Дон Жуан. Песнь третья. Перевод Т. Гнедич.

(обратно)

21

Здесь: слабые места (фр.).

(обратно)

22

Извержение вулкана Невада-дель-Руис произошло в 1985 году.

(обратно)

23

По официальным данным КНР, количество погибших составило 242 419 человек.

(обратно)

24

Отсылка к библейской истории: Иов. 16: 2. Выражение «утешитель Иова» вошло в английский язык со смыслом «утешитель, лишь усугубляющий чье-либо страдание».

(обратно)

25

Фогги-Боттом (Туманное Дно) – район Вашингтона, расположенный в северо-западной части города, где находится штаб-квартира Государственного департамента США, а также другие федеральные агентства и международные институты.

(обратно)

26

Отсылка к монологу Гамлета из трагедии Шекспира «Гамлет», акт III, сцена 1. Перевод М. Лозинского.

(обратно)

27

Имеется в виду старинная пиратская забава – заставлять пленников с завязанными глазами ходить по доске, положенной на борт судна, до тех пор, пока они не свалятся за борт.

(обратно)

28

Зефир, теплый и влажный западный ветер, дующий с побережья Атлантического океана, имеет довольно высокую скорость.

(обратно)

29

Из стихотворения «Его застенчивой любовнице» английского писателя и политика XVII века Эндрю Марвелла.

(обратно)

30

Из «Баллады о Востоке и Западе» Редьярда Киплинга.

(обратно)

31

Ис. 21: 11.

(обратно)

32

Отсылка к стихотворению Генри Ньюболта «Барабан Дрейка», начинающемуся с фразы «Дрейк спит в своем гамаке в тысяче миль отсюда». В стихотворении излагается легенда о барабане Дрейка, корсара и английского адмирала. Считается, что, когда Англии что-то грозит или происходят какие-то важные события, барабан сам собой издает дробь.

(обратно)

33

Вуаля! Основное блюдо! (фр.)

(обратно)

34

Псал. 41: 8.

(обратно)

35

Эвр – в древнегреческой мифологии божество восточного ветра.

(обратно)

36

У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация

Кукла на цепочке (fb2)

Алистер Маклин Кукла на цепочке Романы

* * *

Кукла на цепочке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Шлюз

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Когда пробьет восемь склянок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Санторин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22