Библиотека :)

Стражи восемнадцати районов. Том 1 2615K - Антонина Крейн (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Стражи восемнадцати районов. Том 1

Стражи восемнадцати районов

1. Очень странный сосед. Арка туманной ночи

Следовало сразу сообразить, что от него будут сплошные неприятности – от этого слишком смазливого петербуржца с блестящим именем Феликс, моего нового соседа по квартире.

Моего первого соседа, если быть точным.

– Ты с ума сошел? – вытаращилась на меня сестра, когда я объявил, что переезжаю в северную столицу. – Делить кухню и ванную с каким-то незнакомцем… С твоей брезгливостью это просто ужасная идея.

– Зато я буду жить на набережной канала Грибоедова, – уперся я. – Прямо возле Львиного моста. Пять минут пешком до Невского проспекта… Красота. К тому же, я арендую не просто комнату, а половину этажа: мне достанется целых шестьдесят метров!

– Да хоть сто пятьдесят. Женя, клянусь, ты взвоешь уже через неделю.

Она была не права: я взвыл через пять минут.

Внешность открывшего мне дверь парня буквально ослепила меня. Волнистые волосы пшеничного цвета. Насыщенно-синие глаза, золотая сережка в левом ухе, странное украшение на шее – что-то вроде ошейника, – белая толстовка оверсайз и голубые джинсы. Он весь был чересчур светленький, свеженький, как с иголочки, а вот пах совершенно противоположно – тяжелым духом ладана, свечным воском и старыми книгами.

Он широко улыбался, но, увидев меня, на долю секунды замер, и улыбка дрогнула, будто он увидел не меня, а призрак из прошлого. Впрочем, наваждение тут же схлынуло, и его лицо снова стало ослепительно-дружелюбным.

– Привет, – просиял он. – Ты Женя, да? Я Феликс Рыбкин, приятно познакомиться. Погуляй еще минут десять, пожалуйста, я потом тебя пущу. Спасибо.

И, не успел я хоть что-то ответить, как он с грохотом захлопнул дверь прямо перед моим носом. Я ошарашенно моргнул. Потом обиделся. И это нас, москвичей, считают самоуверенными и невоспитанными?

– Эй! Открой!

Чувствуя несправедливость и потому начиная закипать от гнева, я несколько раз подряд нажал на кнопку звонка. Когда отзвучала последняя птичья трель, я нахмурился: с той стороны вдруг раздался звериный рёв, будто внутри бесновался крупный хищник, потом – что-то вроде взрыва, отдаленный звон…

И вот дверь опять открылась.

– Всё, можешь заходить. Добро пожаловать!

– Что это были за звуки?

– Рабочий созвон, – он развел руками. – С включенными камерами: представляешь, какой кошмар? Естественно, все недовольны. Прости за такое начало. На самом деле, я тебе очень рад.

И он, пригласив меня внутрь, устроил мне экскурсию.

Квартира была замечательная. Со вкусом обставленная и просторная, она состояла из пяти комнат. Гостиная, объединенная с прихожей, казалась такой огромной, что в ней можно было бы играть в футбол, не дели ее пополам диван, поставленный напротив киноэкрана. Сейчас на него проецировалось умиротворяющее видео безлюдного пляжа с набегающими бирюзовыми волнами. Мои вещи в коробках уже доставили, и теперь они стояли в центре моей спальни, где внимание привлекал полукруглый эркер. Кухня, выполненная в белых и песочных цветах, словно согревала обещанием вечного лета; книжный стеллаж во всю стену заставил кончики моих пальцев зачесаться в предвкушении интересного чтения, а дождевой душ в ванной был готов в любой момент расслабить мои напряженные плечи.

Я только диву давался.

С ума сойти. Как тут круто!

Конечно, я знал, что Нонна Никифоровна – хозяйка квартиры и близкая подруга моей матери – весьма состоятельная женщина и не сдаст мне что-то ужасное, но чтобы такую роскошь?

Феликс тараторил без умолку.

Раз в неделю приходит помощница по дому, но, если мне не нравится мысль о чужом человеке в своей комнате, она может там не убираться. Пароль от вай-фая надо набрать греческими буквами, придется скачать для этого виртуальную клавиатуру. На карнизе гостиной у нас часто бегают белки; кормить их ни в коем случае не надо, а то они будут требовать ещё и ещё в конце концов сживут нас со свету.

И так далее, и тому подобное.

– Я слишком много болтаю, да? – вдруг, оборвав сам себя, спросил Феликс. – Ты, наверное, устал с дороги.

Он внимательно посмотрел на темные синяки у меня под глазами. Я не стал объяснять, что они у меня не проходят уже два месяца как – с тех пор, как я попал в больницу после того злосчастного концерта, – и только покорно кивнул.

– Устал, да.

– Давай тогда попьем чаю. Я очень люблю необычную еду и всевозможные десерты, поэтому у нас дома всегда найдется бодрящий запас сладкого. Что хочешь: канеле[1], канаиф[2] или чизкейк?

Если бы я только знал, что такое канеле и канаиф... Я выбрал чизкейк, и Феликс попросил меня достать его из холодильника.

Там я сразу же наткнулся на банку, полную густой красной жидкости. Когда я с сомнением взял ее, из багровой глубины на меня выплыло два глазных яблока и язык.

Зрачки задвигались. Язык зашевелился.

Я заорал.

Мой сосед, который отошел к чайнику, успел развернуться и нырком впрыгнуть между мной и холодильником, поймав выпавшую банку в паре сантиметров от пола.

– Это что вообще?! – внезапно охрипшим голосом спросил я.

– А ты как думаешь?

Лежа на паркете и прижимая банку к груди, Феликс пристально посмотрел на меня снизу вверх. Мне показалось, что его в голубых глазах появилась какая-то странная эмоция – она промелькнула быстро, словно тень от проплывшей рыбки на песчаном озерном дне. Я вздрогнул. Тени. Странные тени в последнее время пугают меня почти так же сильно, как шепоты, которые я иногда слышу из пустых, казалось бы, переулков.

Наверное, я слишком долго молчал.

– Это биоарт. Инсталляция для одного моего рабочего проекта, – не дождавшись ответа, пояснил Феликс. Тон у него был успокаивающий, но мне почудилось в нем напряжение. Ну еще бы: если новый сосед начинает орать быстрее, чем шутить, немудрено напрячься.

Итак, биоарт. Вот оно что. Конечно.

Глядя на продолжающие шевелиться зрачки и дразняще извивающийся язык, я подумал, что наука – великая вещь. Но порой бывает страшной до тошноты.

Феликс убрал банку обратно в холодильник, однако теперь затолкал ее в самый дальний угол.

– Ты художник или что-то вроде этого? – я приподнял бровь.

Самостоятельно достав чизкейк, Рыбкин с обворожительной улыбкой обернулся:

– А ты пианист, верно?

Он осмотрел меня с головы до ног. На светлой кухне в компании такого же светлого Феликса я наверняка казался инородным объектом: черные брюки, черная рубашка, темные волосы, которые я не очень-то люблю стричь и карие глаза, которые девушки часто называют «лисьими». Я предпочитал одеваться в строгую одежду и знал, что мне удается добиться того, чтобы некоторые считали мой стиль «сексуальным». Но большинство все-таки называло его просто «мрачным».

– Пианист-композитор, – подтвердил я. – Тебе Нонна Никифоровна рассказала?

– Конечно. Не мог же я не расспросить ее о том, кто ко мне переезжает. – Рыбкин жестом пригласил меня садиться за стол. – Хотя она была весьма немногословной, поэтому серьезного досье на тебя у меня нет. Придется нам знакомиться своими силами.

Я понимающе кивнул. Я тоже пытался расспрашивать Нонну Никифоровну насчет Феликса. Она, доцент кафедры истории России в СПбГУ и женщина, вне всякого сомнения заслуживающая доверия, отзывалась о своем квартиранте крайне положительно – но, к сожалению, без деталей.

«Евгеша, – сказала она. – Для тебя Феликс – это, пожалуй, лучший сосед по квартире из всех возможных. Живя с ним, ты действительно сможешь спать спокойно. К тому же, вы очень похожи в некоторых аспектах».

Из-за такой характеристики я представлял Феликса немного иначе. Несколько более серьезным, скажем так. Уж точно без легкомысленной золотой серьги в виде руки с поднятым большим пальцем. И, Господи помилуй, без ошейника.

Феликс, между чем, с любопытством наклонил голову.

– Кстати, а на чем ты собираешься играть? В квартире нет фортепиано, а синтезатора у тебя я не вижу.

Тут я смутился.

– Я временно не играю.

– Почему?

– Мне… не повезло на последнем концерте, – обтекаемо сказал я. – Пока что не хочется садиться обратно за инструмент. Я решил взять несколько месяцев паузы: отдохнуть и перезагрузиться. Пожить в другом городе, отоспаться на год вперед, нагуляться вволю и почитать хорошие книги.

– Какую литературу любишь? – поинтересовался Феликс.

– Самую разную. Но больше всего – фэнтези. Хотя от него я сейчас тоже отдыхаю. – Я прикусил губы и посмотрел на свои руки. – Стараюсь крепче встать на твёрдую почву и все такое.

Не говорить же ему, что у меня недавно был нервный срыв и серьезные галлюцинации, которые иногда возвращаются.

Феликс задумчиво кивнул и потеребил серьгу в ухе, прежде чем обворожительно улыбнуться.

– Я тоже люблю фэнтези, – сказал он. – Очень сильно. Кстати, поэтому у нас в книжном шкафу ты найдешь огромное количество энциклопедий по всевозможным магическим существам, мифам разных стран и прочему. А еще по истории религий и древним языкам. Можешь смело брать всё это, если «твердая почва» тебе надоест.

Я тотчас почувствовал, как проникаюсь к Феликсу признательностью. А когда он подложил мне еще кусок божественно вкусного чизкейка, эта признательность умножилась вдвое. Меня, по сути, очень легко подкупить.

Так и началась наша совместная жизнь.

***

Следующие четыре дня я старательно следовал расписанию: сладко спал до полудня, а потом до ночи шатался по Петербургу, как очумелый турист, который задыхается от жадности перед лицом восхитительных драгоценностей-впечатлений.

Была середина апреля. Сестра отговаривала меня от переезда в этот месяц, по местным меркам считающимся чуть ли не зимним: советовала дождаться, когда ветер с залива переменится – станет карамельно-соленым, пахнущим морем и липами, а масонское око Казанского собора заблестит на ярком летнем солнце. Но удача мне улыбнулась: в этом году тепло и краски рано вернулись на широкие проспекты и изогнутые набережные Санкт-Петербург. Всё вокруг уже пропиталось ароматами цветущих вишен и крепкого кофе, художники смело выходили на пленэры, а ярко-зеленая трава приятно щекотала стопы йогам, практикующимся в парках по утрам.

Опьяненный свободой, я поздно приходил домой. Если Феликс еще не спал, то неизменно угощал меня сладостями. За несколько дней я попробовал больше необычных десертов, чем за всю жизнь до этого. Жуя то лунные пирожные, то гулаб джамун, я рассказывал Рыбкину об увиденном. Как любому человеку, ему было приятно слышать комплименты в адрес своего родного города.

– Вообще-то Петербург – не мой родной город, – поправил он меня, когда я высказал эту мысль вслух.

– Серьезно? А откуда ты?

Феликс хитро прищурился.

– С неба упал. Как не разбился, сам не понимаю.

– Это что, подкат наоборот?

– В смысле?

– Ну, знаешь, раньше пикаперы подходили к девушкам и спрашивали, мол, не больно им было, когда они падали?.. И когда девушки уточняли, откуда, добавили: с неба, вы же явно ангел.

Рыбкин расхохотался, закинув назад голову. Пряжка на «ошейнике», как я продолжал про себя называть его странное украшение, блеснула в свете солнца.

– Пф, Женя. Какая глупость.

– Тем не менее, иногда работало, – оскорбился я. – Ну, лет двенадцать назад. Когда я был в шестом классе, то часто знакомился с девушками на улице.

– В шестом-то классе?! С девочками, ты хотел сказать.

– Нет, с девушками! Мне всегда нравились люди постарше.

– Тогда, подозреваю, твой эпический «подкат» работал потому, что они просто умилялись такому смелому малышу, – осклабился Феликс.

Я моргнул.

Черт. Возможно, он прав.

Я задумался об этом. О своем прошлом, о девушках и о том, как приятно и беззаботно живу в последние дни. Наконец-то. Никакие кошмары меня не посещают. Никакие глаза не смотрят из подворотен, а тени не тянут ко мне длинные руки. Кажется, план с переездом отлично работает.

Хотя психолог, которого я исправно посещал в последние два месяца, двояко отнесся к моему решению пожить в Петербурге.

– С одной стороны, новые впечатления действительно помогут вам отвлечься и забыть о произошедшем, – сказала она на нашем прощальном сеансе. – С другой стороны, я переживаю, что вы можете только усугубить свое одиночество в городе, в котором у вас нет друзей.

– У меня и тут их нет, – я нахмурился.

– Но у вас есть сестра, мама... Коллеги, – терапевт пролистнула журнал, в который иногда записывала что-то во время наших сессий.

Я покачал головой.

Она не понимала. Мое одиночество не мог усугубить какой-то там переезд. Наоборот. Начиная с января меня от семьи отделяла невидимая стена беспокойства. Уехав, я хотя бы о них волноваться перестану. Ну, о том, как их огорчает моё сумасшествие.

Мозгом-то я осознавал, что мне из-за стресса банально привиделось всё, случившееся на последнем концерте. Но вот чувства оставались в раздрае, а тревога зашкаливала так, что я с трудом заставлял себя выходить из дома: всё боялся увидеть чудовищ, выползающих из теней.

Переезд – как обновление. Кнопка restart. Думаю, это очень логично: найти себе новую крышу, раз старая всё равно уехала. Прийти в себя на чужбине, а потом вернуться с триумфом.

Пока что способ, кажется, работает.

Я задумчиво посмотрел в окно, за которым поблескивали под светом фонарей темные воды канала. Шумела листва, распевались соловьи. Феликс уже ушёл к себе, и я один сидел, помешивая ложкой гречишный чай.

Наверное, раз я так хорошо справляюсь, уже можно сделать следующий шаг в самолечении – и взглянуть своим мистическим страхам в глаза.

Я решительно потянулся к телефону и – впервые в Петербурге – запустил приложение, которым иногда пользовался в Москве…

***

Мой будильник завибрировал без десяти семь. Кляня себя за ночные идеи, я все же кое-как соскребся с кровати и поплелся в ванную.

Каково же было мое удивление, когда, приоткрыв дверь в гостиную, я увидел там Феликса. Рыбкин стоял у окна и разговаривал по телефону, рассеянно наматывая на палец шнур от блэк-аут штор. На журнальном столике лежала открытая книга на арабском языке.

За эти дни я успел выяснить, что мой сосед еще и полиглот, что вызвало у меня яростный приступ неуверенности в себе. Причем знает Рыбкин преимущественно достаточно нестандартные наречия. Так, позавчера вечером я слышал, как он говорит с кем-то на финском, а за завтраком он слушал подкаст на японском. «Конничива, семпай», – блеснул скудным лексиконом я, заходя в помещение. И умолк, потому что на этом мои знания, подчерпнутые из аниме, практически заканчивались. Феликс разулыбался и одобрительно щебетнул что-то ужасно длинное в ответ. Я изобразил, что всё понял, хотя не понял ни черта.

Но сейчас Рыбкин говорил на русском языке.

– Да, я согласен с её мнением – он точно из наших. Я не хочу торопиться и давить: мне кажется, это может его шокировать. Нет, я ничего не делаю прямо сейчас не потому, что «злюсь на лишнюю работу», – было слышно, как Феликс нахмурился. – Если честно, всё как раз наоборот. Знаю, это звучит не в моём стиле, но я буду рад стать для него…

Я намеренно громко лязгнул дверной ручкой (ненавижу подслушивать, даже случайно) и Рыбкин, обернувшись, удивленно вскинул брови.

– Я перезвоню, – сказал он в трубку и дал отбой. – Женя, доброе утро! Неужели я разбудил тебя?

– Нет-нет, просто у меня ранняя встреча, – я пошел на кухню и на мгновение непонимающе остановился на пороге.

На столе на длинном серебряном блюде, застеленным мхом, покоился стеклянный черный меч, от лезвия которого поднимался такой же черный пар.

– Это тоже биоарт?.. – ошарашенно моргнул я.

– Да тут вроде нет биологических элементов, – Феликс подошел и задумчиво встал рядом со мной, качнулся с пяток на мыски. – Просто артефакт для очередного проекта.

Я был совершенно очарован.

– У него есть название?

– У меча-то? В целом такие штуки называются проклятое оружие. Конкретно этому клинку я не давал имени. Но если хочешь, его можешь дать ему ты, – Рыбкин улыбнулся. – Я не против.

Вообще-то я имел в виду название из разряда «клеймор» и «фламберг» (я не разбираюсь в оружии), но не стал поправлять его. Просто еще раз посмотрел на меч, потом на Феликса, который даже в домашней полосатой пижаме выглядел, как поп-звезда, снова на меч – и наконец вынужден был признать:

– У тебя классная работа.

– Ты даже не представляешь, насколько, – подмигнул Рыбкин. – Хотя иногда мне кажется, что с ней я не доживу не то что до пенсии – до следующего отпуска.

Экран его телефона засветился, и он вздохнул, увидев имя «Гавриил».

– Прости, надо ответить, – извинившись, Рыбкин ушел в свою комнату.

Я протянул руку к мечу и... Отпрыгнул от стола на добрый метр, когда пар неожиданно потянулся ко мне влажными щупальцами. Ух. Мой сосед – гений своего дела.

Я попил воды и вернулся в спальню, чтобы собраться. Уже когда я в прихожей натягивал кеды, Феликс вышел из своей комнаты. Взглянув на меня, он присвистнул.

– Да ты приоделся!

– Просто вспомнил, что у меня есть пиджак.

– Больше не забывай об этом, – одобрительно кивнул Феликс. – Тебе идет.

Не то что бы я нуждалась в его оценке, но все же было приятно. Я метнул быстрый взгляд в зеркало и поправил отросшие темные волосы, все норовящие попасть в глаза.

– Надеюсь, там, куда я иду, тоже оценят.

Моё бормотание достигло ушей Рыбкина, и он тотчас с любопытством сощурился:

– А куда ты?

– На свидание.

Пауза. Феликс открыл рот, затем непонимающе закрыл его и уставился на часы.

– И чем же вы будете заниматься в, кхм, восемь утра? – спросил он с глубочайшим сомнением.

– Гулять.

Феликс посмотрел на меня, как на идиота.

– Ты ведь понимаешь, что девушка – не собака? Слово «гулять» не будет вызывать у нее экстаз по умолчанию.

– Это была ее идея! – вспыхнул я и выскользнул на лестничную площадку.

Уже когда я был на первом этаже, Феликс перевесился через перила и окликнул меня:

– Эй! Какое имя ты дашь клинку?

– Пусть будет Людвиг.

– Э-э-э, Бетховен?.. Почему?..

– Он должен быть глух к мольбам врагов, – торжественно сообщил я, и Феликс закашлялся, от неожиданности поперхнувшись кофе.

– Какой ты кровожадный, оказывается... А девушку все же покорми! – крикнул он, и дверь парадной поддержала его слова, громко хлопнув мне вслед.

***

Я и вправду шел на свидание. И девушка по имени Анна, с которой я ночью познакомился в приложении, действительно сама предложила весьма нестандартную программу.

Хотя первым шагом в эту сторону было моё сообщение, в котором я признался, что был бы не прочь узнать побольше о мистической стороне Петербурга. Тут же полно мрачных городских легенд, оккультных местечек и страшилок, верно?

«Верно, – ответила Анна. – Если хочешь, я покажу тебе несколько атмосферных локаций: я очень люблю такие вещи».

Я незамедлительно согласился.

«На первую из них лучше пойти утром, пока там никого нет: сможем сделать кое-что интересное. Ты готов проснуться пораньше?»

Вот и получилось, что пока добрая половина горожан отправлялась в офисы или на учебу, а Феликс пил кофе и завтракал, я своём в модном пиджаке целенаправленно ехал на кладбище.

«Я почти исцелился, – с удовлетворением думал я. – Сегодня мы с Анной обойдем кучу жутких мест, я уверюсь, что мои нервы в порядке, а магии, конечно же, не существует».

****

Я вернулся домой с чувством глубокого удовлетворения и приятно кружащейся головой.

Всё прошло, как нужно. Мы с Анной посетили кучу жутких мест: и Боровой мост, где в начале XX века люди массово заканчивали жизни самоубийствами, и аптеку Пеля, возле которой жил грифон, и заброшенный двор, в котором вороны заклевали ребенка, и теперь его призрак ночами плачет там и стучится в окна одиноких жильцов. И еще пару мест: день получился длинным.

У меня не случилось ни галлюцинаций, ни приступов паники. Кажется, я здоров. Ура! Да здравствует новый Женя. Настроение было таким приподнятым, что я даже стал напевать себе под нос.

Не успел я помыть руки, как на пороге ванной комнаты возник Феликс. Я вздрогнул, увидев его в зеркале.

– Женя, ты что, был на Смоленском кладбище? – сказал он, серьезно глядя мне в глаза.

Так серьезно, как не смотрел еще ни разу за все эти дни. Я вообще не знал, что его лучезарная физиономия способна на такие сосредоточенные выражения.

– Да, утром, – кивнул я, вытирая руки.

– Зачем ты туда ходил?

Я начал беспокоиться из-за того, как напряженно звучит голос Рыбкина.

– Если помнишь, я был на свидании. Мы решили найти братскую могилу священнослужителей, о которой так часто пишут в путеводителях. Возможно, ты слышал, что в начале двадцатого века…

– …Да-да, я знаю, – перебил Феликс и вдруг, схватив меня за рукав, потащил на кухню. Там он с грохотом подтащил стул к стенке и, запрыгнув на него, распахнул один из верхних ящиков (потолки в квартире были чрезвычайно высокие), в котором я с удивлением увидел плотные ряды симпатичных и каких-то фэнтезийных флаконов. Жидкости в них были всевозможных цветов: леденцово-рубиновые, клеверно-зеленые, оттенка поздней морошки и ноябрьского заката… Пока я изумленно пялился на это неожиданно богатство, Феликс продолжал говорить.

– После революции на кладбище привезли сорок священников и поставили их перед выбором: либо они отрекаются от веры, либо их хоронят заживо, а дальше пусть им помогает их бог.

Он кинул мне сине-ежевичный пузырек.

– Выпей это. Быстро.

– Феликс, не пугай меня, – протянул я, глядя на его побледневшее лицо.

– Это ты меня не пугай, – пробормотал он. – Черт, как я так недосмотрел-то… Женя, пей! – неожиданно рявкнул он, заставив меня отшатнуться. – Вы на кладбище землю рыли, что ли?!

– Как… как ты понял?

– Выпьешь – отвечу.

Пока я лихорадочно глотал подозрительную жидкость, на вкус отдающую ореховым сиропом, Феликс обошел меня по кругу, хмурясь и щелкая пальцами то у головы, то у груди.

– Я вижу на тебе призрачные метки, – объявил он и, прежде чем я как-то среагировал на это, спросил: – Что именно вы делали с этой девушкой? И откуда ты ее знаешь?

Я почувствовал, что пунцовею.

– В приложении познакомился. Мы решили устроить прогулку по мистическим местам Петербурга, начали с кладбища. У нее был с собой полароид. Мы сфоткались и решили закопать карточку там, на месте предполагаемой могилы.

Феликс застонал, схватившись за голову, а потом непререкаемо сунул мне свой телефон.

– Контакты этой девушки. Быстро.

– Я не собираюсь давать тебе… – возмущенно начал было я, но в этот момент у меня в голове вдруг словно зашуршали осенние листья. А вслед за этим послышалось жутковатое, вызывающее мурашки детское пение:

Раз, и первый иерей выходит из-под земли,

Разматывает клубок, открывает другим пути.

Я охнул: ощущение было такое, будто кто-то воткнул иголку мне в самое сердце, а потом резко вытянул ее обратно – но нить, вдетая в эту иглу, так и осталась со мной.

– Началось, да? – спросил Феликс, подхватывая меня, потому что я начал оседать на пол.

– Ч-ч-что это? – схватившись за грудь, просипел я.

– Действие заклятья. Тебе скоро станет плохо, – отчеканил Феликс, пока я, больше не протестуя, лихорадочно вбивал в его телефон контакты Анны. – Вывернет наизнанку – и отлично. После этого возьми горсть леденцов и ловец сна из третьего ящика комода в гардеробной. Леденцы съешь. Ловца повесь у окна и ложись спать, только предварительно запри дверь в свою комнату и проведи вдоль нее черту из соли. На подоконнике тоже рассыпь соль. Не выходи до зари и никому не открывай. Даже мне.

Выхватив у меня свой телефон, Феликс опрометью кинулся в прихожую. Там он натянул белые кроссовки, и, не завязывая шнурки, в спешке буквально вывалился из квартиры в пахнущую свежей краской парадную. Но ключ при этом провернул в замке четыре раза. Мне показалось, что дверь на мгновение полыхнула светом, но, возможно, это была галлюцинация.

Потому что мне действительно стало плохо, и я побежал в ванную.

[1] Канеле — французский десерт из мягкого и нежного теста, покрытого твёрдой карамелизированной корочкой.

[2] Кнафе — десерт арабской кухни, готовится из кадаифской вермишели и козьего сыра.

2. Феликс приподнимает завесу тайн и задирает футболку. Часть 1

Если утром моей главной проблемой были расшатанные нервы, то теперь ситуация обострилась. Я не понимал, что происходит.

То ли я по-настоящему, всерьез сошел с ума, втянув в своё безумие и новых петербургских знакомых; то ли мир действительно полон чудовищ и магии. И тот, и другой варианты пугали. Первый, потому что психом быть печально – ведь это значит никогда не верить самому себе, не жить по-настоящему. Второй, потому что если все происходит на самом деле – то, как минимум, я могу и вовсе не дожить до утра.

Как и велел Феликс, я заперся в спальне.

Наступила ночь. Мне было ужасно плохо: боль в сердце только усиливалась, температура поднялась, голова раскалывалась и кружилась. Окно комнаты было закрыто, но ловец снов возле него раскачивался, как маятник, и я то и дело слышал скрежет и стук, будто что-то снаружи пыталось подцепить раму и пробраться ко мне. Сам я метался, охваченный жаром, и в голове у меня постепенно появлялись новые строки тревожно-тянущего напева про священнослужителей:

Двадцать пятый иерей ступает по мосту

И гасит фонари, включает тишину.

Разбуженные священники один за другим двигались ко мне со Смоленского кладбища, и неведомый голос в голове непрошено сообщал мне, где они сейчас находятся:

Двадцать девятый иерей открывает двери,

Уже неважно – веришь ты или не веришь…

Затуманившимся, воспаленным взглядом я смотрел на то, как ручка на двери моей спальни начинает медленно поворачиваться. И застывает.

Соль, насыпанная у порога, вдруг заплясала, как пустынные пески во время бури, но все же проведенная ею черта оставалась широкой и непоколебимой. Ручка затряслась, будто ее дергали изо всех сил. Ловец сна стал раскачиваться еще сильнее, а тени, что давно уже обитали на карнизе, вдруг начали вытягиваться, обретая очертания призрачных мертвых священников. Они теснились за окном, прижимаясь к нему, их мертвые лица искажались – они что-то шептали мне, пытались попасть внутрь. Одновременно с тем начала сотрясаться уже вся дверь. Превозмогая тошноту и слабость, я сполз с постели и щедро сыпанул под нее еще соли из огромной пачки, захваченной на кухне.

С той стороны послышался визг, от которого кровь стыла в жилах. Зато девичий голосок в моей голове больше не пел: судя по всему, пока двадцать девятый иерей не выполнил необходимое действие, песня не могла продолжиться.

А заклятье – завершиться.

Кое-как я смог заползти обратно на кровать. Жар не спадал. Духи за окном и дверью не исчезали. В комнате было неестественно холодно, я сжимался в комок под двумя одеялами, но не мог согреться и всё чувствовал, как мое сердце, будто вязаная игрушка, прошито двадцатью девятью призрачными нитями – по числу пришедших священников.

Это было больно. Но пока что не смертельно.

Интересно, а от всех сорока я бы умер? И если уже двадцать девятый иерей должен был попасть в мою комнату, то чем бы занимались оставшиеся одиннадцать? Завели бы светскую беседу? Или, заставив исповедоваться напоследок, размеренно, по всем правилам этикета, сожрали?

Дурацкие мысли, как ни странно, успокаивали. Я наконец-то уснул – под стоны, шепоты, скрежетание и стук со всех сторон.

А проснулся от того, что услышал, как ручка вновь проворачивается – на этот раз со щелчком, до конца – и дверь резко открывается, со зловещим шорохом проезжая по соляному барьеру.

Я стиснул зубы и приготовился драться – голыми руками. Но в дверном проеме, залитый лучами уже взошедшего солнца, стоял Феликс. Рукава его светлой толстовки были испачканы кровью, в руке он сжимал кинжал, с которого на паркет капало что-то темное. А еще от него сильно пахло речной водой – будто он как следует поплескался в Неве, используя наросшие на каменные ступени склизкие водоросли в качестве мочалки.

– Фух, живой. Как ты себя чувствуешь? – выдохнул Рыбкин, отбрасывая кинжал куда-то за спину и входя.

Я ответил ему затравленным взглядом. Оценив мое состояние, Феликс прошел к окну и распахнул его во всю ширь. В комнату тотчас влился свежий ветер, пахнущий мёдом и листвой, и заставивший меня слегка расслабиться.

Я посмотрел на толстый слой пепла, который за ночь появился на моем карнизе. На такой же слой пепла – за дверью в гостиной. На бывшего прежде белым, а теперь ставшего багряным ловца снов, и… на черные цифры «29», которые появились у меня на левом запястье. Они выглядели, словно татуировка, но определенно ею не являлись.

– Блин, как некрасиво, – в итоге только и сказал я. – Никогда бы сам такое не набил.

Мозг отказывался думать о чем-то более серьезном. Феликс от удивления хохотнул.

– Да ладно. Вроде неплохо выглядит. Считай сувениром со своей принудительной инициации.

– Магия все-таки существует, да? – невпопад спросил я, поднимая на него усталый взгляд.

Рыбкин сочувственно посмотрел на меня.

– Существует. Определенно.

Я замолчал, боясь дальнейшими вопросами раздвинуть стены своего познания так широко и быстро, что все строение личности окончательно навернется.

– Давай ты оклемаешься после безумной ночи, а потом мы как следует поговорим, – ободряюще потрепал меня по плечу Феликс, и сережка в виде поднятого большого пальца сверкнула у него в ухе.

***

Вскоре мы сидели в гостиной. До этого я пытался оттереть цифры «29» под душем, но добился только того, что кожа на запястье покраснела и теперь чесалась.

Феликс устроился на другом конце дивана с коробкой пишмание в руках и терпеливо ждал вопросов. Их у меня было множество. Задавая первый, я чувствовал, как сжимается сердце.

– А Анну ты смог спасти? – спросил я.

Рыбкин покачал головой. Не успел я испугаться (неужели нет?..), как он пояснил:

– Её не нужно было спасать. Она не жертва, а колдунья-преступница, которая пыталась превратить тебя в корм для своих проклятых слуг.

Я расширил глаза, и Феликс продолжил:

– Анна предложила сделать общее фото и закопать его на кладбище с единственной целью – дать сорока иереям твой след, чтобы они могли съесть тебя. Эти иереи служат ей, и она кормят их людьми, потому что человеческая плоть – их основная пища.

– Так легенда о священниках не лжёт? Советские власти и правда… ну…

– Нет, – Феликс покачал головой. – Это прапрадед Анны создал себе сорок проклятых кукол (так называются подобные сущности), а потом приковал их к кладбищу и начал потихоньку распространять историю о призраках. Анне они перешли по наследству. Частая история в магических родах, особенно тех, что увлекаются тёмными техниками.

Я моргнул.

– Но… Зачем распространять легенду?

– Во-первых, вера людей сама по себе подпитывает силой объекты этой веры: страх, интерес, даже сомнение – все помогало иереям оставаться в нашем мире, а не распадаться на атомы. Во-вторых, начали появляться такие, как ты: любопытные воробушки, клюющие на загадки и сами приходящие в ловушку. Очень удобно. Скажи мне, горе моё, зачем ты согласился проводить какие-то подозрительные манипуляции на старом кладбище с незнакомой девицей?

– Чтобы убедиться, что магии не существует, – протянул я.

Рыбкин вытаращился на меня, потом шлепнул рукой о лицо и наконец рассмеялся.

– Какая ирония.

Да уж. Охренеть какая ирония, иначе не скажешь.

Мокрые волосы, казалось, вот-вот зашевелятся на затылке – что за безумие происходит в моей жизни? Я прикрыл глаза и попробовал подышать «квадратом», чтобы успокоиться.

Окей, признаюсь. В душе я не только пытался оттереть цифры «29», но еще и профилактически бился головой о кафельную плитку и рычал. Магия все-таки существует. Существует. Существует.

Два месяца я старательно убеждал себя в обратном. Условно говоря, смотрел на черную стену и доказывал себе, что она белая – ведь такой ее видят остальные. А теперь мне сказали: «Нет, чувак: ты окей, ведь она все-таки черная». Я в замешательстве. Мои чувства словно перемололи в блендере. Явно потребуется время, чтобы принять эти правила игры окончательно.

С другой стороны, приятно иметь какую-то определенность: итак, я не псих.

Я поелозил на месте, прежде задать следующий вопрос:

– Феликс… Ты ведь не художник, да?

– Я и не говорил тебе, что я – он, – он подмигнул. – Это была твоя идея, и я просто не стал тебя поправлять. Потому что не представляю себе человека, который позитивно среагирует на заявление: «Привет, я колдун!» от парня, которого видит впервые в жизни.

– Итак, ты колдун.

– Да.

– Значит, говорить это тому, кого видишь… м-м-м... – я прикинул, сколько дней живу в доме у Львиного моста, – ...шестой раз в жизни – это уже нормально?

– Будь моя воля, я бы еще месяц молчал, но ты же сам притащил в дом проклятую заразу, – он посмотрел на меня с укором. – Как говорится, поздно, Клава, пить Боржоми, когда почки отвалились.

– Клава в этой метафоре ты, как я понимаю.

– Ага. Приятно познакомиться, – иронично закончил он.

Я взял с журнального столика чашку горячего кофе и крепко обхватил ее, грея ладони.

– Колдун – это должность? Или просто характеристика?

– Какие точные вопросы ты задаёшь, – синие глаза Рыбкина проказливо блеснули. – Колдуны – это все, кто умеет применять магию. А вот профессий и должностей в магическом обществе, конечно, великое множество. Что касается меня, то я – один из стражей на службе Ордена Небесных Чертогов. Под моей защитой находятся Адмиралтейский и Василеостровский районы Санкт-Петербурга.

– Что это значит?..

– Ну смотри, – Феликс явно задумался, как объяснить попроще. – Главная задача нашего Ордена – защищать людей от смерти вследствие магических обстоятельств. Соответственно, те из нас, кто работают стражами, в первую очередь занимаются этим на своих территориях. Большую часть времени мы сражаемся с проклятыми и нечистью, раскрываем преступления, а также поддерживаем постоянную защиту, которая отпугивает от города всякую дрянь. Есть в этом мире неприятные существа, с которыми было бы слишком муторно сражаться даже архангелам с Исаакиевского собора (кстати, они возглавляют Орден Небесных Чертогов). Например, мне то и дело приходится заделывать в метро трещины, сквозь которые течет вода. Возможно, ты замечал их: с каждым годом они появляются всё чаще, потому что старый магический щит уже прохудился. Если увидишь такую трещину – ни в коем случае не касайся сочащейся из нее воды. Иначе змей, который живет в подземных реках, запомнит вкус твоей кожи, и однажды, принимая душ, ты… – Феликс помедлил и тряхнул головой. – Впрочем, обойдёмся без подробностей. Из душа ты, в общем-то, не выйдешь. Поэтому раз в месяц я спускаюсь ночью в метро и разговариваю с этими трещинами, пока они не зарастут.

В моей голове было так много вопросов, что я не знал, какой следует задать первым.

Орден Небесных Чертогов? Архангелы? Стражи? Некие проклятые, которых Феликс старательно выделяет интонацией?

Я ошарашенно смотрел на Рыбкина. А он в ответ улыбался так тепло, что, казалось, даже частицы пыли вокруг него замедляли свое кружение, пораженные этим зрелищем. Мне стало не по себе от его великолепия.

– Слушай… – протянул я. – А ты вообще человек?

Он, уже потянувшийся за очередным клубочком сладкой «бороды дракона» (именно так с турецкого языка переводилось «пишмание»), остановился и изумленно вскинул брови.

– Так-так!.. Чем я себя выдал?

– Ну не то что бы выдал. Просто ты кажешься слишком...

Я замешкался, подбирая подходящее определение. Не называть же его красивым вслух, верно? Это странное слово, которое звучит почти неприлично в отношении представителя твоего же пола.

– ...Слишком холеным для обычного человека. Хотя при этом я не замечал, чтобы ты был как-то особенно помешан на своей красоте.

Черт, вот и проговорился.

– Ощущение, что ты не прилагаешь особых усилий – всё это тебе просто дано. И эти волосы, и кожа, и какая-то особенная аура. А еще твой ошейник – он как будто бы слишком модный для такого нормального парня, как ты, понимаешь?

Феликс машинально коснулся шеи. Пару секунд он молчал, в то время как я мысленно бился головой об стол из-за столь сомнительной речи.

А потом мой сосед звонко рассмеялся.

– Ох. Впервые в жизни мне ставят мою внешность в упрёк. И да, это называется не ошейник, а чокер. Впрочем, неважно.

– Я бы подумал, что, возможно, все колдуны такие отфотошопленные, – я твёрдо решил довести свою мысль до конца. – Но Анна выглядела как обычная приличная девушка. Соответственно, я полагаю, что ты не человек. А кто? Вспоминаю твою шутку про небо… Неужели ты все-таки ангел?

Тут Феликс даже слегка покраснел.

– Нет, я не ангел, – пробормотал он смущенно. А потом словно перевел тему: – Как ты думаешь, почему меня зовут Феликс Рыбкин?

– Я полагал, что тебе дали имя в честь персонажа Стругацких[1].

– Нет. На самом деле, из-за этого, – он встал из-за стола и неожиданно задрал футболку.

Воу-воу, полегче!

Я было рефлекторно отвернулся – как-то неприлично смотреть на полуголых людей, даже если они сами устраивают шоу – но кое-что очень странное приковало мой взгляд.

Справа под ребрами у Феликса была татуировка в виде золотой рыбки с длинным, как у петушка, хвостом. Очень красивая и… живая. Она деловито плыла куда-то, помахивая хвостиком и пуская мирные пузыри.

Застигнутая врасплох внезапной обнаженкой, рыбка вздрогнула, резко остановилась и бросила укоряющий взгляд наверх, словно пытаясь пристыдить хозяина – ты совсем дурак, что ли, меня так показывать?! Клянусь: будь у нее руки, она покрутила пальцем у виска. В итоге рыбка оскорбленно булькнула, а потом развернулась и, проплыв вниз по подтянутому животу Рыбкина (вот гад: у него даже были кубики), скрылась под джинсами.

– Вот это и есть я, – сказал Феликс, опуская футболку обратно.

2. Феликс приподнимает завесу тайн и задирает футболку. Часть 2

Такого поворота я никак не ожидал.

– Что?! – моя челюсть отвисла. – В смысле?!

– «Феликс» – счастливый на латыни. «Рыбкин» – рыбка. Я оборотень-золотая рыбка. Одна из тех, сказочных, – с усмешкой стал объяснять он. – Пять лет назад архангел Гавриил – этот тот, чья статуя на Исаакии держит в руках лилию – уговорил меня занять должность стража Санкт-Петербурга. Для того, чтобы я мог полноценно работать в городе, он подарил мне этот артефакт.

Феликс снова коснулся пальцами своего чокера.

– Благодаря нему я в состоянии постоянно сохранять человеческий облик – мне не приходится проводить значительную часть времени во второй ипостаси, как этого требует оборотничество. Очень удобно. Так что теперь проявляй побольше уважения к моему «ошейнику»! Без него я стану максимально странным соседом.

В гостиной воцарилось молчание. Я сидел с открытым ртом. Наконец, кое-как захлопнув его, я тупо переспросил:

– Ты реально рыба? А как у тебя обстоят дела с памятью?..

– Не рыба, а рыбка! Все с моей памятью хорошо! – возмутился Феликс. – Вообще, лучше просто зови меня «колдуном» или «стражем». Меня уже давно ничего не связывает с другими золотыми рыбками.

Говоря последнюю фразу, он неожиданно запнулся. Его глаза погрустнели, будто он вспомнил о чем-то болезненном, а губы на мгновение искривились. Эта вспышка горечи в его мимике была очень быстрой – он собрался уже через мгновение. Возможно, не все бы вообще заметили ее. Но я, будучи человеком, росшим с деспотичной матерью, умел считывать с лиц людей малейшие признаки расстройства, разочарования или злости. Такой суперспособностью обладают все, кто в детстве зависел от эмоционально нестабильных взрослых.

Снова улыбающийся, Феликс хитро подмигнул:

– …Ну, разве что я до сих пор не люблю кошек.

Мне захотелось спросить его о желаниях – ведь в сказках рыбки всегда занимались их исполнением, – но Феликс перебил меня репликой, из-за которой я так и подскочил на месте.

– Кстати, ты тоже обладаешь магическими силами, поздравляю.

– Почему ты так решил?! – я даже сдёрнул с головы капюшон толстовки, который прежде успел натянуть в поисках уюта и душевного равновесия.

– У тебя высокая резистентность к заклинаниям и ты видишь проклятых, а на это способно только полпроцента населения земли – те, у кого есть колдовские способности. Судя по всему, твои долго были скрыты и проявились только недавно. Ты явно поздний цветочек… Сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– Очень поздний, – цокнул языком Феликс. – Не спешил ты, Женя, в магический мир. Вот ленивец.

Я не успел придумать, как покрасивее парировать, а Рыбкин уже продолжил:

– К тому же, как я догадываюсь, одним лишь только видением всё не ограничилось… – тон Феликса переменился. – Почему ты перестал быть пианистом, Женя? Что случилось на твоем последнем концерте?

Кровь отхлынула от моего лица, а по рукам побежали мурашки.

– Я не хочу говорить об этом, – выдавил я после продолжительного молчания.

– Но это было связано с мистической дрянью, – утвердительно сказал Феликс.

– Да, – признал я. И сжал кулаки, когда меня прошибло болезненным воспоминанием. – Однако тебя это, черт возьми, не касается.

Мои слова прозвучали гораздо грубее, чем я планировал. Охрипший голос напомнил рык, и я мысленно выругался еще раз, покрепче.

Феликс отставил коробку с пишмание в сторону. Наши взгляды пересеклись. Мой – негодующий и испуганный. Его же сначала был напряженно-оценивающим, а потом стал сочувствующим.

– Женя, прости, что говорю это, но: ты теперь всегда будешь видеть проклятых. Всегда. И тебе стоит научиться обращаться с этим и изучить свою магию, стать настоящим колдуном – просто чтобы не наворотить дел. Расскажи мне, что с тобой случилось. Клянусь тебе, у меня нет злого умысла. Просто ты – новичок. И мне, как старшему, нужно помочь тебе сориентироваться в магическом мире и найти в нем свое место.

Я хмурился так сильно, что, казалось, рисковал приобрести монобровь.

– Клянусь, никаких злых умыслов, – с нажимом повторил Феликс. – И она тоже клянется, – он ткнул пальцем на рыбку, «выплывшую» из-под рукава футболки ему на локоть. Поняв, что нужна поддержка, рыба приняла важный вид.

Я вздохнул.

– Хорошо. Но сейчас я не готов говорить о концерте в Москве, – я покрепче обхватил себя за плечи руками. – Мне нужно время обдумать всё это. Так что, пожалуйста, давай пока просто опустим всю эту тему колдовства и чудовищ.

– Вообще всю? – уточнил Рыбкин. – Мне тоже тебе больше ничего не рассказывать?

– Да, не рассказывай.

Я поднялся на ноги и кругами заходил по гостиной. Я трус. Я самый настоящий трус, но сейчас я действительно не готов продолжать этот разговор. Феликс задумчиво следил за тем, как я из человека превратился в тревожный метеор, носящийся по квартире.

– Без проблем, – наконец сказал он, поднимаясь с дивана и отправляясь к себе. – Но если будут вопросы, задавай.

***

Рыбкин действительно больше не возобновлял разговоры на тему магии.

Но при этом перестал скрывать род своих занятий. Уходя тем же вечером, он предупредил, что будет поздно, потому что идёт разбираться с проклятым духом, поселившемся во дворце Юсуповых. На следующий день попросил меня не заходить к нему после заката, так как к нему прилетят Гавриил и Уриил – обсудить рабочие вопросы. Я не заходил. Но, сидя в своей комнате, невольно прислушивался и приглядывался. Тем вечером в воздухе разлился тонкий сладкий аромат ландышей и гранатов, а закатный свет был какого-то особенного ягодного оттенка. Когда солнце село, я явственно услышал щелчок закрываемого окна и хлопанье огромных крыльев, а на подоконнике у меня мелькнула на мгновение две тени. Почти человеческих.

А еще Феликс якобы случайно оставлял на видных местах магические штуки: то светящиеся драгоценные кристаллы, то мерцающие зелья, от которых пахло шалфеем и зверобоем, мелиссой и розами, то непонятные механизмы, напоминающие астрономические, но при этом окруженные переливающимися аурами. Я не удержался и погуглил: это оказались ноктурлабиум и секстант[1].

И, конечно, книги. Рыбкин явно намеренно выдвигал на книжных полках отдельные издания, а другие и вовсе оставлял открытыми на столе в гостиной. Я просто не мог проходить мимо, не заглядывая в них. А с учетом разрешения Рыбкина в первый день нашей совместной жизни – «можешь смело брать всё это» – в итоге садился и читал.

Чертов Феликс Рыбкин умело дразнил меня – и я поддавался.

Всего несколько дней потребовалось на то, чтобы жгучее любопытство нехило так потеснило мой страх. Я становился всё более жадным, напоминая себе дорвавшегося до сладостей мальчишку.

Теперь, гуляя по городу, я таскал с собой и упоенно читал «Энциклопедию Мифических Существ и Волшебных Рас» – толстую иллюстрированную книгу, которую Феликс конечно же случайно оставил прямо посреди кухонного стола. Листая страницы, заполненные подробными данными о самых разных созданиях, я гадал: кого из них на самом деле можно встретить в реальном мире? Постепенно начало казаться, что правильный ответ – всех.

Я мог бы спросить Рыбкина, но…

Мне не хотелось, чтобы он понял, насколько легко и быстро я повелся на его уловки. При нём я изображал крайнюю степень незаинтересованности во всем магическом. А он, в свою очередь, великодушно изображал, что не замечает того, как я уже по уши увяз в страстном желании познать мир магии – и теперь только гордость мешает мне броситься к нему с криком: немедленно расскажи мне обо всём! Окей, ты победил, на самом деле я хочу, хочу быть колдуном! Сначала мне просто было страшно, понимаешь?

Закончив с энциклопедией о существах и расах, я приступил к книге о проклятых сущностях. Они, к сожалению, была очень тонкой и содержала совсем немного информации. Однако благодаря ней я выяснил, что всепроклятые очень любили людей – но исключительно в гастрономическом смысле.

Проклятых делили на четыре категорий: проклятые духи (бестелесные), проклятые твари (материальные), проклятые куклы (намеренно созданные колдунами, как те сорок иереев) и проклятые Древние (супер-старые и могущественные).

Думать о проклятых было неуютно. Не из-за тех сорока священников, нет. А из-за январского концерта. Теперь я знал, с кем имел там дело. Но легче от этого пока что не становилось.

Через пару дней утром я снова увидел на кухне черный стеклянный меч, лежащий на серебряном блюде.

– Привет, Людвиг ван Бетховен! – поздоровался я.

На улице была восхитительная погода, из-за приоткрытого окна доносился смех каких-то девушек, фотографирующиеся на Львином мосту: «Сделай, пожалуйста, кадры во всех форматах! И следи за тем, чтобы горизонт был ровный, хорошо?». Настроение у меня было хорошее.

Феликс, готовящий себе завтрак, обернулся.

– Ты с ним дружелюбнее, чем со мной, – в шутку укорил он.

Сегодня вокруг меча были разложены черепа мелких животных и горели благовония, дым от которых стягивался к клинку и превращался в тени, клубящиеся на его лезвии.

– Это какой-то ритуал? – я не удержался от вопроса. – Людвиг – особенный?

Феликс широко улыбнулся. То ли его порадовал комплимент мечу, то ли тот факт, что я в итоге сдался и сам заговорил о магии.

– Можно и так сказать, – кивнул Рыбкин. – Это меч на день рождения города.

– Ого. Ты собираешь подарить его Петербургу?

– Не совсем. С его помощью я собираюсь подарить Петербургу еще один спокойный год.

Я с недоумением посмотрел на Рыбкина, и он, наливая себе апельсиновый сок из стеклянной бутылки, объяснил:

– Все думают, что день рождения Петербурга – это двадцать седьмое мая. На самом деле – двадцать седьмое апреля. Время официального празднования сместили, так как в реальную дату не происходит ничего хорошего. – Феликс глотнул сока. – Ведь в полночь на день рождения города, как по будильнику, просыпаются Древние, чей покой когда-то потревожил Петр. Возможно, ты уже успел вычитать, что Древние – это самые сильные среди всех проклятых сущностей, те, чей возраст может насчитывать много веков и даже тысячелетий.

В глазах Феликса появились лукавые искорки, когда он вот так, без экивоков, признал, что знает о моем тайном чтении. Я насупился, но все же продолжал жадно слушать.

– В Петербурге их обитает почти полторы дюжины, и город разделен на районы так, что каждому соответствует по одному Древнему. Исключение – наш Адмиралтейский район. Местная проклятая сущность – его зовут Акумбра[2], он спит на дне Большой Невы, – не просыпается никогда, потому что тут находится Исаакиевский собор со скульптурами архангелов, и они действует на него, как транквилизатор. Собственно, двадцать седьмое апреля – рабочая ночь для стражей. Каждый выходит на борьбу с Древним своего района – и убивает его. Или, точнее, временно развеивает: этих существ практически невозможно убить по-настоящему, они всегда восстанавливаются – на это у них уходит как раз год. «Мой» Древний – тот, что живет на Васильевском острове.

Рыбкин затушил благовония и задумчиво провел пальцами по мечу. Щупальца пара, клубящегося вокруг стеклянного лезвия, следовали за его прикосновением, как стая гончих собак.

– Его имя – Деворатор, что значит «Поглотитель», но лично я зову его Угомон.

– Почему? – опешил я.

– Знаешь это стихотворение Маршака про «старшего брата Угомона», который укладывает спать детей, не поддавшихся «младшему брату» – «спокойному сну»?[3]... Этот стихотворный Угомон всегда казался мне чудовищным – и, на мой взгляд, Деворатор на него очень похож. Он огромен и очень любит есть одиноких прохожих. Для того, чтобы сожрать человека, ему достаточно поймать его взгляд (пусть даже не-маги не будут его видеть), после чего он… – Феликс задумался, явно подбирает слова, – …как бы притягивает его к своему рту. Знаешь, как это делают НЛО с помощью луча во всяких мокьюментари-фильмах. Ну и потом съедает... вбирает его в себя. Поэтому уже вечером двадцать седьмого апреля телепаты из Ордена начинают тихонько внушать всем жителям Васильевского острова мысль: «Не смотри в окна. Ни за что не смотри в окна. Не выходи из дома, просто ложись спать». Другие колдуны затягивают весь район туманом с залива, который сокращает видимость, ну а я, как пробьёт полночь, выхожу на бой.

Феликс взял клинок, пару раз, явно красуясь, прокрутил его в руке и затем понес в свою комнату. Заинтригованный, я пошел за ним.

– Ты сражаешься с Угомоном при помощи меча? Не магии?

– Да. Древних может одолеть только соответствующее проклятое оружие, которое каждый страж зачаровывает специально для этого веселенького тематического события и напитывает своей кровью.

Рыбкин посмотрел на меч, маслянисто блестящий в свете солнечных лучей, и убрал его в ножны, которые вытащил из шкафа. Раздался легкий стеклянный звон.

– Если честно, я не люблю двадцать седьмое апреля, – признался Феликс. – У нас вечно не хватает рук на то, чтобы эта ночь прошла мирно, постоянно происходят какие-то форс-мажоры. Остальные проклятые, привлеченные энергией Древних, тоже выбираются из своих укрытий. Нечисть считает, что в таком хаосе можно чем-нибудь поживиться – и присоединяется к бесчинствам. Да и злодеи тоже пытаются оттяпать свой кусок, пока нормальные колдуны заняты этим хаосом. Меня это ужасно бесит, но приходится оставлять все это на коллег – я как страж не могу отвлекаться, потому что моя главная задача – Деворатор. Кроме меня, вооруженным проклятым мечом, его никто не одолеет.

Я посмотрел на календарь. Двадцать четвертое апреля.

– А мне что надо делать в эту ночь?

Феликс вскинул бровь.

– Ничего. Занимайся своими делами. Если попробуешь сунуться в какое-нибудь опасное место – чары колдунов из Ордена Небесных Чертогов быстренько запутают тебе мозги и принудят вернуться домой, так что можешь не волноваться.

Я почувствовал странную неудовлетворенность таким ответом. Что-то внутри меня хотело сказать: «Феликс, ты же сказал, я тоже колдун. Значит, я могу помочь? Почему ты меня не уговариваешь, раз у вас не хватает рук?»

Почему-почему. Потому что я сам велел ему не говорить со мной о магии. Да и чем я пока что могу помочь?

Полный сомнений, я пошёл заниматься своими делами.

*****

Утром двадцать шестого апреля Феликс отправился на одно небольшое дело – нужно было разобраться с мелким проклятым духом, поселившимся в мусоропроводе старого дома. «Хочу сделать это поскорее, пока он не наелся подвальных крыс и не вымахал таким, что сможет покушаться уже на людей».

А вернулся Рыбкин залитый кровью с головы до ног.

[1] Ноктурлабиум и секстант – это два астрономических инструмента, используемых для навигации и определения времени, но по-разному. Ноктурлабиум применяется для определения времени ночью, по положению звезд. Секстант же, в свою очередь, используется для измерения углового расстояния между двумя объектами, например, между Солнцем и горизонтом, и применяется для определения широты и долготы.

[2] Судя по всему, стражи часто дают имена Древним, опираясь на латинский язык. Акумбрис произошло от двух корней: «aqua» – вода и «umbra» – тень.

[3] Как по мне, Феликс как-то очень болезненно воспринял довольно нейтральное стихотворение Маршака. Оно так и называется – «Угомон». Правда, теперь, после интерпретации Рыбкина, мне оно тоже кажется чрезвычайно жутким.

3. Дар, о котором я не просил

Казалось, все тело Феликса представляло собой сплошную рану. Зайдя в квартиру, он закрыл за собой дверь и, прижавшись к ней спиной, медленно осел – на лаковой деревянной обшивке осталась длинная красная полоса.

Увидев это, я чуть не упал в обморок.

– Что с тобой?! – я заметался, не зная, что хватать первым: аптечку или телефон.

Золотой рыбке можно вызвать скорую, или это плохая идея?..

– Дух оказался не один… – пробормотал Феликс. – Там под домом оказался проход в бомбоубежище, откуда вылезло куча проклятых. Я скоро очухаюсь, просто не трогай меня, Женя.

Феликс буквально уполз в свою комнату, откуда какое-то время спустя вышел немного более бодрым. Ключевое слово – немного.

Одна его рука висела на перевязи, костяшки другой были сбиты в кровь, в вороте футболки виднелись бинты, перетягивающие раны на груди – и все равно на ткани то и дело проступали красноватые пятна. Щеку рассекал длинный глубокий порез, а хромал Рыбкин так сильно, что было больно смотреть.

– Кошмар, – резюмировал он, взглянув на часы.

До пробуждения Древних оставалось девять часов.

– И что теперь? – я встревоженно протянул ему упаковку обезболивающего. – Ты говорил, что с Деворатором можешь справиться только ты со своим проклятым мечом.

– Так и есть, – Феликс со стоном опустился на диван. – Черт, я подставил коллег. Ты даже не представляешь себе, как сильно.

Он трагически уставился в потолок.

– Теперь придется срочно созывать совет небожителей, искать способ привязать мой проклятым меч к другому колдуну – и, собственно, для этого еще найти сравнимого со мной колдуна... Блин, неужели придется просить помощи у стражей других столиц… Шеф меня убьет.

Феликс, морщась, разблокировал телефон и собрался набрать какой-то номер, но я внезапно даже для себя перехватил его руку.

– Подожди! А мы не можем просто стравить Древних, чтобы они сами убили друг друга?

Рыбкин устало закрыл глаза.

– В теории их было бы легко столкнуть лбами, так как у них высок инстинкт защиты своей территории от чужаков. Но, к сожалению, они не пойдут в чужой район. Мы в своё время тестировали эту гипотезу.

– А что если одну из проклятых сущностей… загипнотизировать? – помедлив, протянул я. – Позвать её так, что она не сможет сопротивляться?

Приоткрыл один глаз, Феликс внимательно посмотрел на меня.

– А как, по-твоему, это можно сделать?

Я облизнул губы.

Давай, Женя. Расскажи ему. Ты сможешь. Смотри, ему явно нужна помощь!

– Ты правильно догадался, что на моём последнем концерт кое-что пошло не так, – наконец начал я. – Именно поэтому я временно оставил карьеру: мне просто стало страшно. На том концерте я впервые играл не чужую музыку, а свою. Я давно пробовал себя в роли композитора, и вот наконец решился представить свои произведения на суд публики.

Я вздохнул, закрывая глаза и вспоминая тот день.

***

Музыкальный клуб. Яркие софиты, рояль, я в своем привычном концертном фраке. До того, как я поднялся на сцену, меня колотило так, что зуб на зуб не попадал. Но стоило оказаться за инструментом, и волнение полностью ушло, сменившись тотальным спокойствием и предвкушением. Мир черно-белых клавиш завораживал меня, и то, что теперь я получил возможность действовать в нем по своим правилам, как творец, будоражило и наполняло счастьем.

Сначала всё шло хорошо, но затем я вдруг почувствовал неладное. Кто-то смотрел на меня. Буравил взглядом – и отнюдь не так, как это делают зрители или даже жюри международных конкурсов. Волосы у меня на затылке встали дыбом, я «выпал» из того потока, который обычно чувствую, играя, и еле добрался до конца своей открывающей сонаты. Зал взорвался аплодисментами, а я, чувствуя, как струйка холодного пота стекает у меня между лопатками, поднял голову.

Прямо передо мной, в дверном проходе с зеленой табличкой «выход» находилось нечто. Похоже на огромного слизняка с заплывшими глазками, оно заполнило собой проем, выпирая вперед, и почти касалось ног девушки, сидящей на боковом кресле первого ряда.

Отвратительное до дрожи. Огромное. Пугающее.

Я застыл, не в силах отвести от него взгляд. Никто, кроме меня, не обращал внимания на чудовище. Часто-часто заморгав, я постарался убедить себя, что это просто сбой зрения из-за усталости. Но тут чудовище заговорило со мной.

– Играй, – его гудящий двоящийся голос раздался у меня в мозгу. – Ты так красиво играешь. Такая красивая музыка. Папа, сыграй еще.

И оно начало дальше пропихиваться сквозь дверной проем.

Ч…чего блин?!

Я так долго сидел без движения, что в зале еще раз захлопали, на сей раз нетерпеливо, подбадривая меня.

– Играй еще, отец, – продолжало то ли стонать, то ли бормотать чудовище. – Играй.

И вдруг к нему присоединился другой голос.

– Играй, играй! – словно захлебывался его обладатель, и я, вздрогнув, опустил взгляд. Из-за рояля высовывалась бугристая голова еще какой-то твари с несколькими глазами и огромными зубами. – Сыграй мне еще, папочка!

– Просим вас, Евгений!.. – крикнул кто-то из зрителей.

«Наверное, я сошел с ума. – подумал я, – Просто-напросто съехал с катушек от переутомления. Для творческого человека это нормально».

И, чувствуя тошноту и головокружение, стараясь не смотреть вниз, где вторая тварь уже обвивалась вокруг моей ноги, тяжело сопя и истекая слюнями, я начал следующее произведение. Меня трясло так сильно, что звук получался неровным, куда более экспрессивным, чем обычно, я буквально колотил по клавишам. А в стенах и на потолке зала, между тем, открывались глаза. Десятки глаз смотрели на меня со всех сторон. Мне казалось, я нахожусь в нутре чудовища.

Помимо двух первых, появились еще твари: одна свисала с прожектора, другая ползла в мою сторону по балкону второго этажа.

Играй, играй, играй, папа.

А потом… Два чудовища столкнулись подле меня: та самая, что все это время протискивалась в зал сквозь двери, и мелкая, увивающаяся возле моих ног. Одновременно с тем, как я мощным аккордом завершил композицию, они соприкоснулись и с них будто слетел гипноз: забыв обо мне, твари набросились друг на друга. Да так, что в первую же секунду подломили заднюю ножку рояля.

Со страшным стоном, какофонией содрогнувшихся струн инструмент обрушился – я еле успел отскочить. А на тех двух чудищ уже с ревом кинулось еще одно – спрыгнуло с прожектора, который с грохотом обвалился, проломив доски сцены. От него во все стороны посыпались искры, запахло паленым пластиком. Люди в зале закричали, вскакивая со своих мест, администраторы с побелевшими лицами пытались понять, что происходит. Глаза на стенах и потолке вращались, наблюдая за паникой. Чудище, прыгнувшее с балкона, снесло люстру; снова сноп искр; что-то загорелось. Сработали противопожарные спринклеры, зал погрузился в темноту – освещение отключилось, горели только зеленые таблички «выход» и электрические свечи на батарейках, украшавшие помещение.

Люди, объятые паникой, бросились к выходу. Охрана и администраторы не справлялись. Паника затапливала клуб, в проходах была давка. Одна из зрительниц, чтобы миновать ее, забралась ко мне на сцену и…

Задела самую огромную тварь. Та мгновенно развернулась к женщине и… Проглотила ее. Про-гло-ти-ла.

Целиком. В мгновение ока.

Этого никто не заметил, кроме меня. Все визжали. Все пытались сбежать. Судя по всему, часть спринклеров не работала: в зале действительно начинался пожар, валил дым.

– Евгений, вы целы?! – ахнула Ева, организатор вечера, выскакивая из гримерки.

– Не подходите ко мне! – заорал я, как ненормальный, боясь, что ее тоже сожрут.

Она не видела тварей, занявших почти всю сцену. Не знала, в какой она опасности. Ева все же попробовала подбежать, но я рявкнул:

– Все со мной хорошо! УХОДИТЕ! – и она, вздрогнув и метнув на меня испуганный взгляд, на этот послушалась.

Но твари уже заинтересовались ей. И, развернувшись, поползли вслед.

«Черт, – думал я. – Черт, черт! Они сожрут ее! Они всех сожрут!»

И тогда, сгорбившись над раненным, но все еще способным издавать звуки роялем, я вновь заиграл.

Безумие.

Безумие, которое сработало: твари тотчас замедлились, будто оказались под водой, а рычащие и чавкающие звуки, сменились зачарованными голосами:

– Играй… Играй…

И только когда в зале больше не осталось людей, а снаружи послышались сирены пожарной помощи, я упал в обморок.

«У парня нервный срыв на почве чрезвычайной ситуации», – позже решили следовали. – «Хотя дело действительно странное: одна зрительница пропала. А в остальном – проблемы с проводкой. Увы, бывает»

***

Рассказывая историю, я глядел вниз, на свои руки, в волнении комкающие ткань брюк, и только потом поднял глаза.

Сидящий напротив Феликс смотрел на меня с очень странным выражением лица. В нём было больше эмоций, чем я мог бы ожидать. Во-первых, он явно был изумлен. Во-вторых, казалось, я прямо вижу, как у него в голове ведутся какие-то многоуровневые подсчеты. Будь мы в сериале, режиссер наверняка бы визуализировал это как огромное количество цифр и схем, возникающих в воздухе. Ну а в-третьих… Мне снова показалось, что он смотрит на меня с горечью, словно на призрака прошлого – как это было в день нашего знакомства.

– Ты в порядке? – в итоге спросил я, хотя, по идее, это ему бы меня спрашивать, после моей-то исповеди!..

Рыбкин тряхнул головой, словно отгоняя морок. Р-р-раз: и вот перед мной снова сидит лучезарный оболтус-красавчик, за чьими прекрасными голубыми глазами видятся лишь хиханьки да хаханьки.

– Женя! – воскликнул Феликс. – Это просто потрясающе!

А потом и вовсе неосмотрительно вскочил на ноги – и тотчас, зашипев от боли, упал обратно на диван.

– Случившееся с тобой ужасно, но твой дар – невероятен, – безапелляционно заявил он. – Я с самого начала знал, что Нонна Никифоровна не подселит ко мне абы кого, но то, что она нашла такого человека… – он, задумавшись, покачал головой. – Ты настоящее сокровище, Евгений Фортунов. Благодаря тебе сегодня ночью мы разберемся с Деворатором.

Я невольно приосанился. Кто из нас не надеется однажды узнать, что он особенный?

– А Нонна Никифоровна – тоже колдунья?

– Ага, – кивнул Феликс. – И у неё интуиция в отношении одаренных магией людей. Она легко может сказать, колдун человек или нет, просто постояв рядом с ним. Более того, она чувствует магический дар даже в младенцах, у которых он еще не проснулся... Ты давно её знаешь?

– С детства.

– Тогда представляю, в каком недоумении Нонна Никифоровна была все эти годы, – фыркнул Феликс. – Видит же: ну колдун этот шмакодявка, колдун. А ты всё не колдуешь и не колдуешь, зараза такая!.. Признавайся, она навещала тебя в больнице после инцидента?

Я покачал головой: мы все-таки далеко не настолько близкие люди. А потом вспомнил, что Нонна Никифоровна тогда неожиданно написала мне в мессенджере.

«Выздоравливай, Евгеша. Всё будет хорошо, – гласило её сообщение. – И поздравляю тебя с тем, что твоя музыка наконец-то зазвучала! Я долго ждала этого момента».

После объяснения Феликса её слова, безусловно, воспринимались иначе.

Между тем, Рыбкин взял смартфон и начал листать список контактов, явно намереваясь кому-то позвонить.

– Итак, сегодня ночью будем действовать, как ты и предложил, – Феликс подмигнул мне, оптимистичная «все будет тип-топ» серьга в его ухе качнулась. – С помощью твоей музыки призовем и стравим с Деворатора Акумбру.

– Того Древнего, что спит на дне Невы?

– Да. Алло, Нонна Никифоровна? – обратился он уже по телефону. – Здравствуйте. Слушайте, а ведь в здании СПБГу на Университетской набережной наверняка есть какое-нибудь хорошее фортепиано? Или рояль? Нет, синтезатор не надо, у них звук все-таки отличается… Есть, да? Супер. Тут такое дело: вы можете сделать так, чтобы сегодня к полуночи его вытащили к реке? В идеале бы поместить его возле сфинксов. Ага, да, для битвы.

Нонна Никифоровна спросила что-то – я не услышал, что именно, но распознал любопытствующую интонацию, и Феликс улыбнулся.

– Да-да, это связано с Женей. Он теперь – часть нашего мира.

Моё сердце забилось быстрее от этих слов.

4. Битва Древних

Туман всё быстрее затягивал набережную. Прокатывался седой рекой над ночными, стального цвета водами Невы, ощупывал гранитные ступени, окутывал сфинксов Аменхотепа III и волнами катился дальше – мимо Академии художеств в сумрачные лабиринты Василеостровских линий.

Я сидел за выставленным на улицу фортепиано и чувствовал себя очень странно. Вместо привычного концертного костюма на мне были черные джинсы и черный джемпер с выглядывающей из-под него рубашкой, а единственный – пока что – слушатель грядущего концерта устроился внизу, на лестнице, спускающейся к воде. В темноте Феликс сильно выделялся беленьким цветом своих бинтов. На коленях у него лежал вынутый из ножен меч. Шероховатый гранит ступеней визуально контрастировал с гладкостью проклятого лезвия.

Было ужасно тихо. Город спал, повинуясь чарам.

– Думаю, можно начинать, – сказал Рыбкин. Плотный туман скрадывал громкость его голоса. Противоположного берега реки уже давно не было видно.

Я вытер ладони о темную ткань джинсов и протянул:

– Хорошо…

После чего, вздохнув напоследок, нежно коснулся клавиш.

Мелодия полилась над рекой. Тягучая, щемящая, зовущая.

Иди ко мне. Иди. Мне так одиноко в этом холодном, но все же прекрасном мире – приди ко мне и раздели со мной эту жизнь.

Из-за тумана она звучала так тихо, что я начал переживать: а достигнет ли моя музыка самого главного слушателя? Может, прерваться и сыграть другую? У меня есть иные, маршевые. Возможно, такие подойдут лучше?

И вдруг вдалеке послышался страшный сиплый рев. Фонари на набережной замигали. Я вздрогнул.

– Всё хорошо, – Феликс, до того слушавший меня без движения, поднялся со ступеней и взял меч в здоровую руку. – Это проснулся Угомон. Продолжай.

Я покосился на Рыбкина.

– Всё хорошо, – повторил он, подходя ко мне. – Думай только об игре. Если что, я подстрахую.

И я, закрыв глаза, чтобы не отвлекаться, сосредоточил на мелодии все свое внимание. Сначала я невольно продолжал прислушиваться к звукам внешнего мира – повторяющийся рев Угомона становился всё ближе, – но потом, доверившись Феликсу, позволил себе уйти в музыку с головой. Реальность отступала, и вместо нее меня окружали дымчатые образы – прошлый «я», пишущий эту мелодию в дождливом осеннем городе, где комковатое небо было насажено на скрюченные ветви деревьев; будущий «я», которым я хотел однажды стать; неясные, пульсирующие образы всего того, что я мечтал сделать в жизни – и с кем встретиться… Моя мелодия была пронизана холодом одиночества и робкой надеждой на то, что это не навсегда.

И когда я дошел до самой тихой и одновременно пронзительной части произведения – играет только правая рука, неуверенно, быстро, волнительно, будто признаваясь в чем-то, – я вдруг услышал громкий плеск и почувствовал, как вся набережная подо мной содрогнулась.

Я распахнул глаза, возвращаясь к реальности, и в ужасе замер.

Через дорогу, возле здания Академии Художеств, скалилось нечто. Ростом достигающая крыш и устрашающая, неестественно худая и сотканная будто из ночных кошмаров фигура – это не мог быть никто, кроме Угомона. Слишком длинные когтистые руки Древнего поднялись к небу, когда он хрипло зарокотал – и в следующее мгновение бросился в мою сторону, окружаемый пляской теней.

– Сиди! – стоящий рядом Феликс опустил руку мне на плечо. – Он нападает не на нас.

И действительно: Угомон шагнул мимо. Туда, где, наполовину выбравшись из ночной воды, всползал по гранитным ступеням еще один Древний.

Акумбра.

Он был совсем другим. Чем-то похожий на сома, огромный, с круглыми и будто уставшими глазами, пахнущий рыбой. Если от Угомона исходила агрессивная, колющая энергия тьмы и металла, то Акумбра казался воплощением безграничного безвременного сна… Смерти, как она есть. Не злой. Равнодушной. Вечной.

Неужели я действительно призвал его?

Акумбра смотрел на меня. Я сглотнул, боясь, что сейчас он тоже прикажет: «Играй для меня. Играй еще», – и от того, насколько мощным окажется голос Древнего, моя голова просто взорвется.

Но тут проклятая сущность моргнула и отвернулась: на нее, сипя, бросился, Угомон, попытавшийся проткнуть чужака своими когтями. Акумбра не издал ни звука, лишь каким-то текучим невозможным движением бросил свое мягкое тело вперед, разом поднимаясь до уровня улицы и обвиваясь вокруг Угомона.

Они начали биться.

Мечущиеся, острые, резкие выпады Угомона – он выдирал из мостовой камни, вырывал фонари, колол и рубил, сипел и вскидывал хищную морду к небу. Обманчиво медленные, обволакивающие, неостановимые удары Акумбры – будто поглощающий все чувства и звуки тяжелый вечный сон, прокатывающийся по планете.

Туман рвался в клочья там, где они сражались. В воздухе пахло раскаленным металлом, мокрыми камнями, гнилью со дна Невы – и кровью. Рев, сип, грохот, скрежет – и пытающаяся заглотить все эти звуки, давящаяся ими колдовская белизна вокруг. От реки тянуло холодом, от сражающихся – жаром. Я сидел, вцепившись в успокаивающе-гладкую, лакированную крышку фортепиано, и пытался успокоить свое слишком сильно бьющееся сердце.

А потом Акумбра заставил Угомона упасть – и откусил ему голову.

Мгновенно воцарилась тишина. Всё закончилось.

Не успел я сказать что-либо, как Феликс, хромая, бросился к двум Древним. Нервный вздох застрял у меня в горле, когда он, скользнув мимо замершего Акумбры, воткнул свой стеклянный меч в грудь уже падшего Угомона. Рыбкин пропел что-то на неизвестном мне языке – и мгновение спустя сначала меч, а потом и Древний рассыпались пеплом.

Акумбра, после битвы ставший похожим на огромное, выпавшее из формы желе, тихо загудел, лишившись противника, развернулся и пополз обратно к воде. И ко мне. Его необъятные бока растекались по гранитным берегам набережной.

– Что теперь? – сглотнул я.

А как мы, спрашивается, разберемся с этим Древним?..

– Сыграй ему еще, Женя, – качнул головой Феликс. – Колыбельную.

И тогда я вновь опустил руки на клавиши.

Я играл. Играл, и над спящим городом тянулась весенняя ночь, а подползший совсем близко Древний слушал меня, прикрыв полуслепые глаза. А когда мелодия закончилась, он, умиротворенно загудев напоследок, медленно сполз в Неву – и с всплеском исчез в грифельно-черных водах.

Какое-то время я тупо смотрел на то, как постепенно редеет туман, и вслушивался в безмолвие вокруг. А затем подошедший Феликс похлопал меня по плечу.

– Вот и всё. Пойдем домой.

Я моргнул.

– А фортепиано?

– Нонна Никифоровна разберется. Забавно, что тебя больше волнует оно, а не все эти разрушения, – хмыкнул Феликс, обводя рукой разбитую боем чудовищ набережную. Только сфинксы были так же невредимы, как прежде. – Уборку возьмут на себя другие. Пойдем.

А когда мы уже были в квартире, Феликс сказал:

– Спасибо тебе огромное за помощь. Твоя игра была великолепна.

Я уже расплылся в улыбке и был готов рассыпаться в ответных благодарностях и комплиментах, но следующая фраза расслабленно упавшего на диван гостиной Феликса сбила мой благостный настрой.

– Как ни крути, господин Поздний Цветочек, а ты теперь герой, – подмигнул он.

– Еще раз назовешь меня этим дурацким прозвищем, и я стану убийцей! – возмутился я.

– Да ну, ты не сможешь. Ты же хороший мальчик, – Феликс состроил шаловливую физиономию. – Ого, как ты хлопаешь ртом от негодования. Ну и кто из нас рыба?

– Всё, считай, ты труп, Феликс! Самодовольная камбала на сковородке!

– Хочешь меня пожарить? Пф, нет. Только в твоих фантазиях, – зевнул он. – Всё, я сплю.

И, отвернувшись лицом в подушку, он действительно мгновенно вырубился. Прямо в гостиной, в уличной одежде, с перевязанной рукой, частично подпихнутой под живот. Злорадная мысль о том, как паршиво ему будет утром, слегка утешила меня, и я пошел к себе.

Оставшись один, я заметил, что меня буквально колотит от возбуждения после случившегося. Чудовища, просыпающиеся во тьме. Скрытый прежде магический мир. Зачарованная набережная, полная призванного тумана, вечность в глазах бессмертного Акумбры и музыка. Музыка, которая, как оказалось, может иметь даже большую силу, чем принято считать.

На улице сквозь колдовской сумрак проступали прозрачно-вишневые краски рассвета, слышался скрип поднимаемых жалюзи на окнах какого-то магазина. Ворковали на моем карнизе взъерошенные, вечно голодные голуби.

Интересно, а я могу… Могу стать колдуном в этом, как его там, Ордене Небесных Чертогов?

«Он теперь – часть нашего мира» – сказал обо мне Феликс Нонне Никифоровне.

Сердце замирало и тотчас заходилось боем, стоило мне мысленно повторить эти фразы. Потому что я ужасно хотел, чтобы это было правдой.

Магия притягивала меня. Мое первая встреча с ней прошла паршиво и ужасно испугала меня, но теперь, увидев другую ее сторону, я был очарован и почти влюблен.

События сегодняшней ночи были такими яркими, что остальная моя жизнь на их фоне показалась репетицией. Я чувствовал счастливым и живым. Подозреваю, что частично этот восторг был обусловлен опьяняющей новизной и выбросом адреналина. Но в остальном…

Что если всё это действительно мне подходит? Что если я сумею найти себе место в магическом мире? Воплотить свои детские мечты о том, чтобы стать героем – которые отринул давным-давно, еще в шесть лет узнав, что не существует ни Зубной Феи, ни Санта-Клауса?

Я перевернулся на бок, подложив ладони под щеку, и, открыв глаза, задумчиво посмотрел на прямоугольник света, падающий из окна на стену.

Но не возлагаю ли я на магию слишком много надежд? Эйфория снова может смениться страхом, а он и вовсе глубоким разочарованием. Что если я вступлю в ряды колдунов, а потом обнаружу, что мне это не подходит? Или, хуже того – что я им не подхожу? Что я слишком слабый и нервный, что мои ожидания превосходят мои способности, что я ужасно жалок со своей готовностью сделать почти что угодно, лишь бы меня не отвергали?

«Ты сокровище» – сказал мне сегодня Феликс. Вдруг завтра он вместо этого скажем: «Прости, я ошибся. Ты нам не подходишь. Ты оказался недостаточно хорош и вообще… ты странный».

Было бы ужасно поверить, что моё одиночество наконец-то закончится, найти место, в котором до глубины души захочется стать «своим» и… Получить от ворот поворот.

Я тихонечко застонал в подушку.

– Никто не умеет так портить мне настроение, как это делаю я сам, – расстроенно буркнул я. – Чертов Евгений Фортунов! Тревожный придурок!

Потом, слегка побив подушку, я все-таки уснул.

***

А когда я проснулся и вышел из комнаты, то поперхнулся от удивления.

На кухне, попивая ароматный чай с цветочным медом, задумчиво пощипывая бока щедро посыпанных сахарной пудрой горячих пышек, сидели двое.

Феликс и… молодой мужчина с волнистыми светлыми волосами ниже плеч и белоснежными крыльями. Он аккуратно сложил их спиной, но все же они выглядели по-настоящему внушительно и, кажется, заняли бы все помещение, вздумай он расправить их.

Лицо ангела – большие глаза, мягкие миловидные черты, – было таким понимающе-добрым, что мне почему-то захотелось заплакать. Чувство было схоже с тем, что я испытывал при просмотре мультфильма «Король Лев» в сцене, где обезьяна поднимает юного Симбу перед саванной, полной зверей. Это было ужасно сентиментальное ощущение наворачивающихся на глаза слез, и в итоге я с перекошенным лицом отшатнулся от гостя – лишь бы не опозориться, разведя нюни.

Между тем, незнакомец отряхнул руки от сахарной пудры и поднялся. На его белоснежной тоге я увидел красивый значок: герб в виде двух сложенных крест-накрест ангельских крыльев, меча и причудливых магических звезд.

– Гавриил, – представился гость, протягивая мне ладонь для рукопожатия. Ростом он был выше меня, но вот комплекция у нас казалась схожей. Увы: дрыщи. – Очень приятно познакомиться с вами, Евгений. Вижу, вы направлялись в душ, поэтому задам только один вопрос: вы хотите стать стражем на службе Ордена Небесных Чертогов? Работать в Адмиралтейском и Василеостровском районах в паре с Феликсом Рыбкином.

Я посмотрел на непривычно солнечный Петербург за окном, потом на улыбающегося уголками рта Феликса, потом на своё взлохмаченное и, как всегда, какое-то мрачное отражение в кухонном окне.

Все сомнения и страхи, что крутились у меня в голове перед сном, словно слизнула кошка.

– Хочу, – без колебаний кивнул я.

5. Добро пожаловать в Небесные Чертоги! Арка проклятого зеркала

– Не переживай, собеседование – чистая формальность. Считай, значок стража-стажера уже у тебя в кармане.

– «Страж-стажер»… – пробормотал я, вслед за Феликсом уныло тащась по усаженной платанами аллее. – Кто придумал эту формулировку? Фанатичный любитель скороговорок?

– Бубнишь, как старый дед, – покачал головой Рыбкин.

Затем он резко остановился у витрины антикварного магазина, и я чуть не врезался в него. Оказалось, Феликс просто залюбовался переливающимися в свете солнца перламутровыми запонками. Посетовав на тему того, что он слишком редко носит формальную одежду для того, чтобы купить еще одни запонки – хотя какие же они красивые! – Рыбкин вздохнул и пошел дальше.

Глянув на меня, он покачал головой.

– Женя, я знаю, что ты нервничаешь, но сделай лицо попроще: со стороны ты сейчас выглядишь так, будто намереваешься кого-то пристрелить. Еще раз: все будет хорошо. Не переживай. В конце концов, я иду с тобой. Разберемся.

Увы, я не мог разделить его уверенность. Наоборот, с каждой минутой меня всё сильнее потряхивало, и даже две чашки османтусового чая, выпитые перед выходом из дома, не помогли справиться с волнением.

Дело в том, что меня ждало интервью с архангелом Михаилом – «шефом шефов», как назвал его Рыбкин. Только он мог утверждать кандидатуры новых стражей – и делал это после интервью, проходящего в таком, по-видимому, жутком месте, что Феликс наотрез отказался рассказывать мне, что оно из себя представляет.

– Гавриил уже одобрил твою кандидатуру. А он, хоть и занимает должность замглавы Ордена Небесных Чертогов, на самом деле имеет ого-го какое влияние на Михаила и его решения.

– Он – серый кардинал? – предположил я.

Феликс замахал руками.

– Нет, ты что. Ты его видел? Он душка.

– Серый кардинал не обязан быть плохим. Только умным.

Рыбкин прыснул, и, склонившись ко мне, шепнул на ухо, будто нас могли подслушать:

– Не в обиду Гавриилу, но он всё равно не тянет на эту роль. У него большое влияние потому, что он много и напрямую общается с колдунами, живущими на земле. А Михаил по большей части занят делами небожителей и высших сфер. По сути, стражей всегда подбирал именно Гавриил. Короче, Женя, выше нос! Это будет быстро и не больно. Как комарик укусит.

– Он сделает мне укол? – опешил я, вспомнив, что эту фразу обычно говорили в поликлиниках перед плановой сдачей крови.

Феликс вздохнул так тяжело, будто я доставал его своими страхами уже по меньшей мере двое суток. Но на самом деле – всего-то последний час.

До этого я даже не знал, что сегодня меня ждёт собеседование. Новость об этом пришла внезапно. Ее принесла в письме белая голубка. Эта птичка с красивым хвостом, похожая на тех несчастных, с которыми предлагают фотографироваться туристам прохиндеи на Дворцовой площади, влетела в открытое окно моей спальни, когда я, в одной пижаме, стоял перед зеркалом, задумчиво глядя на свой подбородок и прикидывая, не отрастить ли мне бороду.

Я задумывался о ней почти каждый раз, когда нужно было бриться, потому что бриться – та еще морока. Бессмысленное издевательство, мука, на которую не пойми за что осуждена мужская половина человечества.

Мои фантазии о бороде были бесплодны: я знал, что мне она категорически не пойдёт. Ведь моя внешность словно списана с какого-нибудь шаблонного романтического злодея. Вероятно, вампира, который ходит с высокомерным видом, использует вместо папье-маше черепа убитых им родственников, провоцирует у несчастных слуг сердечные приступы и в конце концов погибает от рук прекрасного принца.

– Женя, ты знаешь, что такое bitch face? – однажды спросила меня моя сестра Лина.

– Да, – вяло откликнулся я, также зная, что 50% ее реплик оборачивается критикой, хотя она думает – жизненными советами.

– Вот у тебя – оно! – прочувствованно сказала Лина.

– И зачем мне эта информация?..

– Чтобы ты не расстраивался, что свежеиспеченные однокурсники не хотят с тобой дружить. Я-то знаю, что ты у меня нежный зайчишка с добрейшей душой. Но люди часто судят по обложке.

В ответ на её банальность я закатил глаза так лихо, что чуть не потерял сознание. А потом у себя в комнате на всякий случай репетировал дружелюбную улыбку.

Вообще, когда я находился среди тех, кому доверял, я выглядел вполне под стать своему настоящему характеру: постоянно слегка пришибленным и наивным. Но с чужаками и в стрессовые моменты я, и впрямь, мог производить не самое приятное впечатление.

Почти каждый новый знакомый мгновенно приклеивал на меня ярлык «надменный ублюдок», а какое-то время спустя менял его на «пугающе положительный парень, почти сын маминой подруги», что тоже было подобно грузу из кучи камней-обязательств. До отрывания и выбрасывания ярлыков доходили немногие.

Удивительно даже, что Феликс в наших с ним отношениях сразу перешёл к этой третьей фазе: я вдруг вспомнил, что он с первой минуты относился ко мне без какого-либо лукизма. А если и подкалывал на тему мрачного вида, то так заговорщицки, словно мой хромающий на обе ноги имидж давно был нашим с ним общим секретом. Тогда как я сам, помнится, успел не раз и не два сделать скорые выводы о нем на основе его внешности... М-да.

Так вот, я стоял и пялился на себя в зеркало, как вдруг в комнату влетела голубка.

Хлопая крыльями, она бескомпромиссно нагло ворвалась в спальню. В первый момент я решил, что на меня снова напало что-то потустороннее – она выглядела жутковато, эта белая птица, прорвавшаяся сквозь белый тюль, озаренная красноватыми лучами солнца, болезненно выглядывающего из-за только что проплакавших дождём туч.

Поняв, что это просто голубь, я испугался уже по другой причине.

Суеверие.

«Если птица влетела в комнату, кто-то умрёт» – говаривала мне когда-то бабушка, и тот единственный раз, когда к нам в квартиру ворвался воробей, подтвердил истинность этого старого поверья. Тем же вечером умер мой дядя. Поэтому даже в предыдущие месяцы и годы, пока еще не началась вся эта чертовщина с потусторонними тварями, я остерегался влетающих в помещение пернатых.

Суеверие можно было нейтрализовать. Для этого требовалось заставить птицу вылететь обратно так, чтобы она не успела ничего задеть крыльями – ни стены, ни оконную раму. Поэтому, тогда как голубка рванула ко мне, я бросился ей наперерез с истошным: «Кыш! Прочь отсюда!»

Судя по всему, почтовая птица, принадлежавшая ангелам (как выяснилось чуть позднее), не привыкла к такому обращению. Она бы, наверное, действительно сразу свалила, но у нее на лапке было письмо, которое требовалось передать мне. Птицу разрывали два чувства: возмущение моим поведением и страстное желание выполнить долг. Я же в упор не замечал записки.

Мы носились по спальне: я пытался выгнать ее и жутко ругался, если она оказывалась в опасной близости от стен («Не смей касаться их крыльями! Я не допущу ничьих смертей!»), а птица негодовала и клекотала, пытаясь привлечь мое внимание к письму.

Так нас и застал Феликс.

Он ворвался в комнату, сжимая в одной руке клинок из лунного камня, который должен был развеивать проклятых духов с одного удара. Он даже сделал пару прыжков в сторону голубя, но, поняв, чтó за птица перед ним, лишь взвыл:

– Женька, дурак! – и в итоге не потенциальный враг получил ножом в сердце, а я – Феликсовым коленом под задницу.

– Отстань от Незабудки! Ты ее пугаешь! – продолжил ругаться Рыбкин, подхватывая меня сзади под локти, словно борец на ринге, и оттаскивая к стене. – Нези! Не бойся, милая, лети ко мне, – заворковал он уже с птицей.

Уже чего-чего, а страха в черных глазах Незабудки не было. Только ярость – насколько я мог прочитать эмоции голубя. Издав какой-то непотребный и явно ругательный звук, «Нези» опустилась на подставленную руку Феликса.

– Это одна из любимых голубок Гавриила, – пояснил он мне, растерянно и стыдливо мнущемуся в углу комнаты. – Носит нам письма. Ты бы с ней не ругался, что ли.

– Прости, Незабудка… – выдавил я, чувствуя себя идиотом в квадрате: и от совершенной ошибки, и оттого, что сейчас на полном серьезе извинялся перед птицей.

Незабудка, которую Феликс уже освободил от письма, молча вылетела из комнаты.

– Купи птичьего корма и в следующий раз преподнеси ей его, – посоветовал Рыбкин. – Лучше всего – в серебряной чаше, которую раньше использовали для ритуалов. Она оценит и сразу тебя простит.

– А где я возьму такую? – растерялся я.

– Вроде в кладовке одна валялась, потом найдем, – отмахнулся Феликс и развернул послание.

Собственно, в нём и оказалось приглашение на собеседование. Причем скоростное. Явиться к главному архангелу нужно было уже сегодня.

И вот мы шли туда.

Погода была не жаркой. Феликс надел умопомрачительно-красивый бежевый плащ, чей подол и распущенный пояс кинематографично развевались у него за спиной. Возможно, именно ради этого эффекта Рыбкин ходил со скоростью, неадекватно большой даже по моим московским меркам. Я попробовал провернуть такой же трюк со своим темным плащом, но он развеваться не желал, увы.

Плетясь за Рыбкиным, я нервничал и боролся с желанием покусать костяшки пальцев (что мне, как пианисту, категорически запрещалось: мы стараемся держать руки в таком же порядке, как, скажем, хирурги).

– А где все-таки проходит собеседование? – снова предпринял попытку узнать я. – Может, в Исаакиевском соборе? Ты говорил, что скульптуры ангелов на нем как раз отображают всех членов совета Ордена Небесных Чертогов… Неужели Исаакий – ваш офис?

– Исаакий – храм! – возмутился Феликс. – Люди так старались, на протяжении сорока лет строя эту красоту. Какой еще на фиг офис?!

– Да ладно тебе, – я смутился. – Я просто не понимаю, где еще в городе может найтись место, достойное самих архангелов. А судя по тому, что собеседование уже через десять минут, оно должно проходить где-то рядом.

– То есть тебе не приходит мысль о том, что мы просто слишком поздно вышли и опаздываем? – невинно поинтересовался Рыбкин.

Я аж за сердце схватился.

– Ауч, я забыл, какой ты впечатлительный. Все хорошо, Женя. Мы будем вовремя, – пообещал Феликс и так хлопнул меня по спине, что я чуть коньки не отбросил – теперь по физическим, а не эмоциональным, причинам.

М-да. Мне явно придется укреплять тело и дух, если я хочу выжить в компании такой ходячей катастрофы, как Рыбкин. А то я сейчас рядом с ним как хомячок, ей-небо. Могу откинуться в любой момент: от звука, стука или вообще без причины.

***

Вскоре мы зашли в один из дворов-колодцев, которыми так знаменит Петербург.

Он был сырым и тёмным, из-за чего казалось, что небо над нами – лишь оторванный лоскут, а здания вокруг – настоящие небоскребы. Хотя, посчитав, я понял, что в них всего лишь по восемь этажей.

– Только не говори, что ангелы работают здесь, – пораженно выдохнул я, когда Феликс удовлетворенно потер ладони, пробормотав что-то вроде «Ну, вот мы и пришли».

– Услышь они твои слова, закудахтали бы от возмущения, – рассмеялся он. – Просто здесь находится ближайший к нашему дому портал.

– Портал? – изумился я. – А это безопасно? Просто ведь при телепортации человек, по сути, разбирается на частицы, а потом собирается заново. Спрашивается, а куда в процессе девается душа? И вообще – в новом месте «собирается» тот же человек – или просто его клон? Вы изучили этот вопрос, прежде чем пользоваться порталами?

Феликс, опустившийся на корточки на покрытом трещинами асфальте в центре двора, обернулся на меня.

– Просто поразительно. С одной стороны, ты ничего не знаешь о реальном магическом мире, с другой – беспрестанно генерируешь кучу жутких фантастических теорий, от которых пробирает дрожь. Я теперь, блин, сам боюсь в этот портал лезть!

– То есть вопрос вы не изучали.

– Спроси Михаила.

Я тотчас дал попятный:

– Да ты что, не стоит тратить драгоценное время главы Ордена на такие вещи.

– Ну уж нет, давай потратим! – беззлобно хмыкнул Феликс. – Ему, бессмертному, иногда полезно побеседовать с людьми вроде тебя, чтобы размять мозги и вспомнить основы. А то для него, наверное, строение порталов, как для нас с тобой – тригонометрия. В школе с ней всё было очевидно, но сейчас лично мне проще пятьдесят проклятых тварей убить, чем найти чей-нибудь косинус. Если его вообще ищут, – на мгновение задумался Феликс.

– Ищут. Кажется, нередко с помощью синуса, – смутно припомнил я. – Они вроде как напарники.

Феликс начал рисовать на асфальте буквы вытащенным из кармана белым мелком. Они шли по кругу. Завершив его, Рыбкин изобразил внутри окружности дверь, мигом напомнившую мне о старых сказках, и украсил ее схематичным изображением крыла.

– Пс, двигай сюда, – поманил он меня пальцем.

Я же вдруг заметил, как из одного окна смотрит старушка. Она высунулась из него, чтобы полить герань, закрепленную в кашпо на карнизе, и так и замерла с лейкой, разглядывая нас и хмуря брови.

– Феликс, у нас свидетель, – предупредил я, старательно указывая глазами в сторону пожилой дамы.

– Не переживай, – даже не оглянулся он. – Это Петербург. Тут никого не удивишь чертовщиной. Поторопись, а то опоздаешь!

Таинственные буквы уже вспыхивали, одна за другой, сияющим белым цветом. Я еще раз покосился на старушку, но Феликс оказался прав: она перестала смотреть на нас, флегматично вернувшись к поливу цветов.

– Женя, не тупи. – Потребовал Рыбкин, и я, зажмурившись, перемахнул через разгоревшуюся ярким жемчугом границу рисунка-портала.

Вообще, закрывать глаза во время прыжка оказалось плохим решением, потому что я, не рассчитав силу, врезался в Феликса. Да так сильно, что чуть не выбил его из круга. Он только охнул, а в следующее мгновение весь мир вокруг нас пропал.

Мне показалось, что я вижу звезды – такими, какими они предстают перед космонавтами в книгах Роджера Желязны во время фотонного ускорения: то есть не яркими точками, а линиями, текущими по часовой стрелке и против нее. Не успел я как следует насладиться эффектом, как перемещение закончилось, и я упал куда-то – падение было таким резким и болезненным, что я не удержался от крепкого словца. Удивительно, но в иные моменты жизни хорошее ругательство действительно может облегчить боль.

Как выяснилось мгновение спустя, я рухнул частично на пол, а частично – на Феликса.

– Убери локоть с моей селезенки! – прошипел он так, словно был гадюкой, а не золотой рыбкой.

Я поспешил сделать это, а потом сел и осмотрелся.

Мы находились в невообразимо просторном светлом зале. По углам били декоративные фонтаны: каждый охраняли финиковые пальмы в кадках, которые источали сладкий, слегка карамельный запах. Вдоль стен были расставлены низкие мягкие диваны насыщенных цветочных тонов. Но сильнее всего привлекали взгляд стрельчатые окна без стекол, за которыми виднелось ярко-синее небо – и… парящие острова с белоснежными дворцами и роскошными садами. Крохотные пушистые облачка неспешно проплывали мимо них.

У меня отвисла челюсть.

Стоп. Так Небесные Чертоги – это небесные чертоги в прямом смысле этого слова?! Вот прямо дворцы в небе?! Почему я прежде об этом не подумал, несмотря на все намёки Феликса, а-а-а!

Я мог бы с размахом удариться в самокритику, но сейчас моего внимания требовало нечто более важное.

А именно – мы с Феликсом были не одни. Перед нами, в центре пушистого восточного ковра, на мягком пуфе цвета граната сидел ангел.

В отличие от Гавриила – обладателя мягкой улыбки и алебастровой кожи, этот ангел был смуглым и чернобровым, широкоплечим и очень воинственным на вид. Темные волосы были того же оттенка, что и глаза цвета горького шоколада. Белые тога и крылья резко контрастировали с глубокой, какой-то ночной внешностью. Я подозревал, что передо мной – прекрасный боец, и лучше бы не злить его, потому что он извлекать из чужих ртов зубы, даже не будучи стоматологом.

Между тем ангел поднялся.

– Вы прибыли вовремя, однако ваше появление идет несколько вразрез с правилами, принятыми в Ордене Небесных Чертогов, – сказал он.

Его голос напоминал раскаты далекого грома.

– Прошу прощения, Михаил, – вздохнул Феликс, поднимаясь. – Евгений еще не привык к межпространственным перемещениям. Такого больше не повторится.

6. Всё не так просто

Михаил?!

Вот черт. А я-то надеялся, это кто-то из телохранителей, а не сам «шеф шефов», как назвал его Феликс!..

– Прошу прощения, – присоединился я. – Такого больше не повторится.

И тотчас проклял себя за то, что так глупо повторил слово в слово за Феликсом. Когда я волнуюсь, мои когнитивные функции опускаются до нуля, превращая меня в дрожащего первоклашку, выросшего под надзором строгой матери и колкой на язык старшей сестры. Не то что бы Михаил был похож на мою маму, но в нем читалась не меньшая строгость, до сих пор заставляющая меня вздрагивать и молиться о самой высокой из возможных оценок, чтобы дома после школы «не прилетело».

Меня прошибло холодным потом, когда я осознал, что, упав на ковер, выматерился.

Вдруг архангел отрубит мне голову за столь непочтительное появление? Но Михаил не спешил обнажать клинок, покоящийся в ножнах у него на поясе. Он только кивнул в ответ на извинения и пригласил нас пройти в дальнюю часть зала.

Там в окружении разноцветных диванов нас ждал низкий столик, сервированный блюдами с фруктами и орехами. В изящной лодочке курились благовония из сандала. В графине плескался малиновый лимонад с листочками мяты.

Мы устроились на диванах. Я – напротив Михаила, а Феликс между нами, словно рефери, готовый судить раунд рестлинга. Из окна веял легкий ветерок, и вдруг я почувствовал, как от архангела терпко пахнет кофе и… песком. Неужели он настолько стар?

Михаил щелкнул пальцами, и у него в руке появился свиток. Он развернул его и стал читать вслух:

– Евгений Фортунов, 23 года. Родился в Москве, знак зодиака – Весы, в детском саду отличался тем, что послушно съедал на завтрак всю кашу, несмотря на комочки…

Я подумал, что это какая-то шутка и покосился на Феликса. Но тот слушал совершенно серьезно, да и по суровому лицу Михаилу можно было сказать, что он воспринимает информацию как нечто действительно важное.

Впрочем, ему, к счастью, надоело уже на возрасте моих десяти лет. («Первая и единственная драка случилась в пятом классе, когда Евгений Фортунов постарался защитить от хулигана котенка, но в итоге закончил день в медицинском кабинете с разбитым носом и лицом, опухшим от слёз»).

Михаил отложил свиток. Феликс к этому моменту уже снял свой плащ, закатал рукава своего модно-рваного белого лонгслива и съел персик. Я же продолжал сидеть как палку проглотив.

– Итак, вы помогли нашему Ордену в ночь пробуждения Древних и теперь хотите стать стражем, – резюмировал Михаил.

– Да, – подтвердил я.

Архангел задумчиво кивнул. Потом сказал голосом еще более глубоким, чем прежде.

– Евгений, я высоко ценю вашу помощь, однако я не готов предоставить вам должность. Спасибо за проявленный интерес.

Он произнес это так ровно, что я, поднявшийся вслед, в первый момент не осознал смысл сказанного. Зато Феликс, потянувшийся за вторым персиком, вздрогнул столь сильно, что золотисто-медовый плод выпал у него из пальцев и покатился по столу.

– Михаил, вы серьезно?! – опешил Рыбкин.

– А тебе есть, что возразить?

Феликс посмотрел на шефа так, словно тот ударил его ножом в спину.

«Собеседование – чистая формальность» – я вспомнил заверения Рыбкина. Он тогда явно верил в свои слова.

Сейчас же он поймал персик, падающий со стола, и, раздув ноздри, выпалил:

– Да, мне есть, что возразить!

После чего с жаром начал говорить о том, как давно уже следовало бы нанять второго стража для Адмиралтейского и Василеостровского районов. Как много у него работы и как будет здорово, если он её с кем-то разделит.

Бровь Михаила взметнулась вверх.

– Как интересно, – сказал он тоном строгого отца при непослушном, но любимом сыне. – Ты же сам раньше там упорно отказывался от ассистентов. И уже тем более не хотел работать с кем-либо в паре.

– А теперь хочу, – отрезал Феликс.

Их с Михаилом взгляды скрестились.

Меня как руководителя не устроил бы такой краткий и даже грубый ответ подчиненного. Но архангел не возражал. У них точно были какие-то свои тайные подтексты и договоренности. Михаил перевел глаза на меня и внимательно всмотрелся в черты моего лица, после чего опять обернулся к Рыбкину, который отчего-то очень сильно поджал губы.

– Понимаю, – сказал Михаил. Пару секунд помолчал, после чего покачал головой: – Но у Евгения нет ни знаний, ни опыта, которые требуется стражу.

– Он очень быстро адаптируется, – мгновенно ответил Рыбкин. – Обратите внимание, как хорошо он проявил себя в ночь пробуждения Древних. К тому же, вы видели его биографию – он совершенно бешеный отличник, везде, где можно было получить красный диплом, вырывал его с мясом. Женя точно научится всему очень быстро; а учитывая, что он живет со мной, он, считайте, обречен на успех. И, Михаил, самое главное…

Феликс подался вперед, его голос стал ниже.

– Дар Жени невероятен. Вы же согласны с этим, верно? В истории еще не было людей с таким талантом. Неужели вы просто хотите оставить Женю с ним один на один? Пустить всё на самотёк? Вы слишком хороший глава Ордена, чтобы не понимать, что…

Михаил вдруг хмыкнул. Этот хмык заставил Феликса прервать свой поток речи. Лицо Рыбкина вытянулось, и он вздохнул:

– Вообще, да, вы же и впрямь слишком хороший глава… А значит, могли предвидеть все мои доводы еще до того, как я их озвучил. – Феликс откинулся на спинку дивана. – И, раз вы не возражаете, они вас устраивают. Но тогда…

Феликс задумался, а потом тяжело вздохнул и взмолился:

– Михаил, скажите прямо: почему вы не хотите, чтобы Женя стал стражем?

Михаил цокнул языком, как бы подразумевая: «Вот с этого и надо было начинать, Феликс».

– Все просто. – сказал архангел. – Я не хочу брать Евгения, ведь он сам не верит, что эта должность ему по плечу.

Бамммм.

Мне показалось, что меня ударили под дых.

Эти слова были подобны горькой пилюле, которую ты случайно раскусил вместо того, чтобы просто проглотить. Ведь во всё время диалога Феликса и Михаила я как раз думал: «Вот черт. Я зря понадеялся. Конечно, я не подхожу для стража. Как я мог вообще решить, что меня возьмут?»

– Зачем мне сотрудник, который считает, что не справится со своими обязанностями? Если даже он в себя не верит, то почему в него должен поверить я? – безжалостно продолжил архангел.

Феликс издал нечленораздельный гневный звук и, кажется, приготовился ругаться, но я коснулся его плеча:

– Феликс, погоди. Позволь… я сам отвечу.

Михаил смотрел на меня с ожиданием. Я вдруг заметил, что у него есть синяки под глазами. Явно хронические, тругоголически-многолетние. Хотя спроси меня кто-нибудь об этом вчера, я бы сказал, что у ангелов их по определению быть не может. Тем более у таких – воинственных и осанистых, внешне похожих на то ли на звездных бейсболистов, то ли на героев древнегреческих мифов.

…Ну и что мне ему отвечать?

Да, Ваше Крылейшество, вы правы, я не уверен, что смогу стать стражем, вот такая я сомневающаяся в себе размазня.

С другой стороны, а чего вы ждали, если я в целом узнал о существовании магического мира меньше двух недель назад? Как я могу здраво оценивать свои силы, если пока даже не до конца представляю список рабочих обязанностей? Мне кажется, кричи я в таких условиях, что я стану самым крутым стражем в мире, это бы тоже говорило бы не в пользу моего интеллекта.

Конечно, если у меня просто нет знаний и умений, необходимых для тестового периода, то вопрос закрыт. Но вас ведь почему-то покоробило не это, а мое отсутствие уверенности в себе.

Может, ее и нет, да. Зато есть кое-что другое: желание.

Я не уверен, что сходу справлюсь с работой, но я всем сердцем хочу с ней справиться. Хочу изучить волшебный мир, понять свой дар, найти тут свое место – в котором будет смысл. Хочу помочь Феликсу и с другими его заданиями. Хочу сам перестать бояться проклятых – и защитить от них других людей.

Да, у меня нет уверенности. Но я не пассивен!

Не надо мне отказывать: логичнее дать мне шанс. Потому что я сейчас – как кубит в суперпозиции, чье значение еще не определено. Вполне возможно, что однажды я стану не нулем, а единицей, которая очень даже пригодится магическому миру.

Просто дайте мне попробовать, черт побери!

Собственные размышления распалили меня. Я набрал полную грудь воздуха, чтобы повторить этот жаркий монолог Михаилу – к черту сомнения, к черту страх показаться наивным и наглым, – как вдруг…

Михаил поднял руку, останавливая меня.

– Достаточно. Я вижу ваши мысли.

– Что? – поперхнулся я, тотчас заливаясь краской.

– Да ладно? – двинул бровью Феликс.

– Да, и твои, Рыбкин, – Михаил перевёл взгляд на него и вскинул бровь. – Перестань нести эту мысленную околесицу. «Скажите вслух «инжир пожирает ос», чтобы доказать, что не шутите?» Ты серьезно, страж?

– И впрямь читаете… – побледнел Феликс и прикрыл рот кулаком, бормоча что-то вроде: «Пепел, я же никогда свои мысли не фильтровал…»

Я не знал, стоит ли мне теперь воспрянуть духом или упасть окончательно. Секунды текли медленно, казались вязкими, как нектар. По залу танцевал легкий ветерок, журчала вода в фонтанах и, кажется, один из небесных островов подплыл ближе к тому, на котором находились мы. Интересно, они не сталкиваются, вот так дрейфуя?

Михаил побарабанил пальцами по колену.

– Что ж, Евгений, – наконец сказал архангел. – Я дам вам шанс.

Ура!

– Однако остается открытым вопрос того, достаточно ли у вас подготовки хотя бы для тестового периода, – предупредил Михаил. – Чтобы доказать, что вы заслуживаете значок, вам придётся сдать экзамен.

– Я готов, – быстро сказал я.

Экзаменов за свою жизнь я сдал немало. Они никогда не приносили мне удовольствия – только приступы острого гастрита и легкое желание самоубиться – но все же большой опыт в них даровал мне навык в экстренных ситуациях собираться из аморфной дрожащей кляксы в нечто, способное проявить себе наилучшим образом.

Михаил поднялся с дивана и развернул крылья. На мгновение у меня мелькнула сюрреалистичная мысль о том, что сейчас он скажет мне забраться ему на шею и, выпрыгнув в окно, немедленно потащит навстречу испытаниям, но архангел только вырвал у себя одно перышко. (На его месте тотчас выросло другое).

Что-то пропев низким голосом, Михаил дунул на это перо, и оно… Превратилось в голубку.

Я поперхнулся. Она выглядела точно так же, как Незабудка, прилетевшая ко мне утром.

– Немезида, – обратился к ней архангел, и я поперхнулся еще раз – вот так имя!.. Неужели они все должны начинаться на «Не»?.. – Проводи стражей к алконостам. Пусть в качестве экзаменационного задания дадут Евгению Фортунову дело с последней страницы Васильеостровской Книги Заката. И дополнит этим условием, – Михаил снова щелкнул пальцами, и на лапке голубя появилась капсулка с маленьким письмом.

«Кажется, он настоящий фокусник, этот архангел», – подумал я и тотчас прикусил язык, боясь, что он продолжает читать мои мысли.

Двери зала распахнулись. Голубка вылетела в просторный холл, располагающийся за ними, и мы с Феликсом, поблагодарив Михаила за аудиенцию, отправились вслед за Немезидой.

***

– Я и не думал, что Михаил уделит тебе столько времени и захочет устроить экзамен! – непонимающе хмурился Рыбкин, меряя шагами библиотеку, в которую нас привела голубка.

Выстроенные по кругу высокие книжные шкафы тянулись, к куполу, в центре которого была проделана огромная дыра – в несколько раз больше Окулюса в римском Пантеоне. Я не мог не задуматься, как же выкручиваются местные библиотекари в дождливые дни.

Библиотекарями служили алконосты – те самые полуптицы-полуженщины из славянских и византийских легенд. Я всегда полагал, что Алконост – это имя собственное, и она такая одна на весь свет, однако в реальности оказалось, что это целый вид волшебных существ, которых еще иногда называли сиринами.

Мы ждали, пока одна из алконостов найдет указанную Михаилом книгу. Как оказалось, все сообщения о странностях и магических преступлениях, происходящих в Петербурге, появлялись на страницах томов, соответствующих определенных районам и времени суток.

Я с жадным восторгом изучал книжные полки. Пылинки, танцующие в солнечном свете, казались мне пыльцой фей, и благодаря ним и без того манящие корешки изданий выглядели еще более привлекательными и желанными. Глядя на них, я понял, что мои карьерные амбиции растут не по дням, а по часам: теперь я всерьез прикидывал, какой мне нужно совершить подвиг, чтобы мне позволили поработать в этой библиотеке.

– Ну, вообще требование про экзамен звучит довольно логично, – зачарованно пробормотал я в ответ на слова Феликса.

– Безусловно. Но не в нашем случае, – колко отозвался тот. – Когда я пришел к Михаилу перед своим поступлением на службу, он просто молча пожал мне руку, а потом вышел из зала. Конец. А с моим другом в такой же ситуации он сел пообедать. Они поели, вежливо обсуждая погоду, после чего новоиспеченный страж тоже ушел, одобренный в должности. То, что сегодня Михаил устроил полноценное собеседование, да еще и заартачился, – невероятно!

– Ну, на мой взгляд, он как раз вполне похож на того, кто на всё имеет своё мнение… – неуверенно протянул я.

– Это заблуждение. Как я уже говорил, в отношении выбора земных колдунов дел Михаилу обычно вполне достаточно мнения Гавриила, он с удовольствием его заимствует, – Рыбкин хмыкнул.

Вернулась алконост, искавшая для нас книгу. Со своими голубыми глазами, белой короной и переливающимися синими крыльями, она напоминала о том самом почти уже летнем небе, что простиралось над нами. Райская девоптица села на читальный стол и, сжимая в одной руке записку архангела, другой стала листать книгу в поисках последней записи.

– Алконост, милая, – неожиданно обратился к ней Феликс.

Интонации у него стали какими-то мурлыкающими. Он, наклонившись, облокотился о столешницу и игриво подпёр подбородок руками.

– У тебя такие прекрасные перышки. И ты такая умная! Ты же так много читаешь, да?

– Чего тебе надо, неугомонный страж? – сузила глаза девоптица.

– Скажи, что такого случилось в Небесных Чертогах, что Михаил перестал прислушиваться к гласу разума… Кхм, в смысле, к Гавриилу?

Алконост неожиданно звонко хихикнула.

А потом, поманив нас поближе и прикрыв крылом рот, заговорщицки объяснила:

– На днях у нас был пир в честь нового выпуска ангелов из Академии Сияющих Звезд. И на нем по традиции студенты и преподаватели устраивали показательные бои на мечах. У Михаила в кои-то веки было немного свободного времени – и хорошее настроение, так что он тоже решил поучаствовать. А против него встал, конечно же, Гавриил. И Михаил впервые за тысячи лет… проиграл ему. При всем своем ангельском воинстве.

– О, нет! – рассмеялся Феликс.

– О, да!.. – воспротивилась алконост. – Гавриил, как и подобает верному заместителю, тотчас сделал вид, что Михаил благородно поддался ему – из дружеских чувств и желания порадовать его. Но по лицу Михаилу было видно, что он со-о-о-овсем не поддавался. Я думала, он свой меч раскрошит – так свирепо сжимал гарду!.. Собственно, с тех пор он и дуется, – доверительно сообщила девоптица.

– Вот теперь картинка сложилась, – Феликс улыбнулся и щелкнул пальцами. – Аж от сердца отлегло. Проблема была не в тебе, Женя, а в душевных метаниях наших уважаемых небожителей. Привыкай, тут иногда кипят страсти похлеще земных.

– Иногда!.. – иронически всплеснула крыльями алконост. – Ты преуменьшаешь, синеокий страж.

– Ну не стоит же слишком сильно разочаровывать моего стажера... – якобы воззвал к ее совести Феликс.

– Стоит, стоит! – звонко засмеялась она. И повернулась ко мне: – Помни, мрачный юнец, на небесах тебя всегда ждут сюрпризы.

Они с Феликсом вдвоем еще немного заговорщицки посплетничали, а затем сирин зачитала дело, в котором мне следовало разобраться.

Оказалось, на Васильевском острове есть некий старинный особняк Брусницыных. Уже долго время он, полуразрушенный, был ничем иным, как развлечением для туристов, охочих до острых впечатлений, но в последние две недели в одной из комнат стали пропадать люди.

– Все – после заката, – доложила алконост. – И бесследно. Твоя задача – выяснить, что происходит, и ликвидировать проблему.

– И, наверное, вернуть людей? – предположил я.

Девоптица бросила на меня быстрый взгляд.

– А ты оптимист, хотя так и не скажешь.

Феликс нахмурился и вздохнул.

– Мы всё же попробуем их вернуть, сирин, – с нажимом сказал он.

– Да, я в курсе твоей репутации, улыбчивый страж, – фыркнула она. – Тот, Кто Верит До Конца. Но в данном случае, кстати, нет никаких «мы».

Феликс удивленно приподнял бровь, и девоптица, помахав запиской Михаилу, пояснила:

– Экзамен все-таки для Фортунова, а не Фортунова плюс Рыбкина. Поэтому Феликс не имеет права участвовать в происходящем иначе как консультант – ведь мы понимаем, что у Евгения пока недостаточно данных. А чтобы у Феликса не появилось соблазна сжульничать и, скажем, все равно вступить в бой с потенциальными тварями, обитающими в особняке, Михаил попросил меня сделать кое-кто….

Она неожиданно вытащила из рукава маленький пузырек с каким-то блестящим порошком внутри, открыла его и, взлетев, высыпала его содержимое на Феликса. По библиотеке поплыл пудровый запах.

– Эй! – зажмурился Рыбкин, чихая. – Предупреждать надо!..

А в следующее мгновение Феликс… пропал.

С окаменевшим от шока лицом я повернулся к алконосту.

– Что вы с ним сделали?

– Ничего особенного, – она пожала плечами и опустилась обратно на стол. – Просто уменьшила.

И она указала пальцем на незамеченную мной сначала крохотную – меньше мизинца – негодующую фигурку в светлых джинсах и футболке, скачущую по полу и гневно размахивающую руками.

– В таком виде Феликс сможет только давать тебе советы, но не бороться с нечистью или, скажем, опрашивать свидетелей, – пояснила алконост. – Он пробудет в уменьшенном состоянии три дня. Этого срока тебе, жуткий юнец, должно хватить, чтобы раскрыть тайну особняка – иначе экзамен будет завален. А теперь поднимай своего крохотного напарника – и я провожу тебе к порталу.

7. Разведка

Глядя на разваливающийся, укрытый строительной сеткой особняк Брусницыных, я тяжело вздохнул: его внешний вид наводил тоску. Окна старого здания казались незрячими глазами старого бродяги, и, казалось, дом хрипло дышал, осыпаясь каменной крошкой – как кашляя.

Вечерело.

Я ждал гида, которого нашел в интернете и с кем договорился на частную экскурсию по особняку Брусницыных. Это было самым простым способом попасть внутрь без риска загреметь в полицию за незаконное вторжение. Крошку-Феликса я посадил в нагрудный карман своего блейзера, накинутого поверх рубашки.

– Только не падай, пожалуйста, лицом вперед – я не хочу быть раздавленным, – попросил меня он, возясь и устраиваясь поудобнее.

– А ты не высовывайся и вообще не шевелись – я не планирую объяснять всем, что ношу в нагрудном кармане хомяка или что-то вроде этого.

– Какого хомяка, эй! – возмутился он. – У меня совсем не такие щеки!

Это правда; щек у него, по сути, не было. Но кроме хомяка в мою метафору подходила разве что крыса, и что-то подсказывало мне, что на такое сравнение Феликс среагировал бы не менее бурно.

Хотя, пожалуй, еще его можно было сравнить с маленькой птичкой, которая пыталась свить гнездо – так уютно и безобидно он елозил в моём кармане. Но отвешивать такие комплименты Феликсу я тем более не собирался.

Моим гидом оказалась угловатая неформалка по имени Ольга, одетая в тяжелые бутсы и кожаный комбинезон.

– Особняк построили в 1770-х годах, – начала она. – В 1844 году здание купил Николай Брусницын, организовавший тут кожевенную мастерскую. Его предприятие, поначалу скромное, быстро шло в рост, и уже скоро мастерская превратилась в фабрику, на которой работало больше 600 человек. Род Брусницыных богател, но, в отличие от других преуспевающих купцов, они предпочитали продолжать жить здесь, а не переезжать в центр Петербурга. Дом рос вместе с ними – появлялись пристройки, поднимались потолки…

Ольга рассказывала всё это, стоя на парадной лестнице, которую обрамляли колонны с кориатидами и атлантами. Пожалуй, в другой день я бы с удовольствием послушал историю особняка, но сегодня я играл роль сыщика, а не туриста.

– Простите, можно задать вопрос?

– Конечно, – кивнула гид.

– Я писатель, – с достоинством солгал я. – Пишу мрачные истории и собираю – такие же. Возможно, вы могли бы рассказать мне что-то готическое об этом особняке?

Ольга улыбнулась.

– Безусловно. Пройдёмте за мной в гостиную – там висит зеркало, которое прозвали зеркалом Дракулы…

– Как интересно! – воскликнул я, хотя уже прочитал об этом в интернете.

Оказывается, особняк Брусницыных был популярным местом среди любителей мистики – как раз из-за зеркала. Согласно легенде, Николай Брусницын купил его в Италии. Уже тогда оно считалось старинным, поскольку висело во дворце, в котором якобы хранился прах самого графа Дракулы. Вскоре после того, как Брусницын повесил это зеркало в гостиной, умерла его внучка – и по городу поползли слухи о том, что беда ждёт каждого, кто заглянет в глубину отражения. Более того, в советские годы, когда зеркало национализировали и повесили в кабинете главы какого-то заводов, глава этого завода таинственно исчез из запертой комнаты…

А ведь сейчас из особняка тоже загадочно исчезают люди.

Вслед за Ольгой я прошёл сквозь анфиладу залов, расположенных в восточном крыле особняка. Мы прошли сквозь парадную столовую, оформленную в стиле Позднего Возрождения, и полюбовались тайной дверцей, ведущей в бильярдную. Затем вышли в танцевальный зал, и в примыкающую к нему небольшую курительную комнату в мавританском стиле. Она впечатляла: темная и красивая, со стенами, которые украшала повторяющаяся фраза «Хвала Аллаху», написанная арабской вязью.

И вот, наконец, светлая гостиная в стиле рококо. Над камином висело огромное зеркало. Я ожидал чего-то черно-золотого, мрачного и едва ли не с кровавыми брызгами на поверхности, но… Оно выглядело совершенно обычным.

– Мы на месте, – улыбнулась Ольга и, встав спиной к зеркалу, начала рассказывать мне то, что я уже знал.

Я внимательно осматривал гостиную и раму. Конечно же, смотрел и на свое отражение тоже. Несмотря на то, что в общем и целом в зале было светло, а слова Ольги казались будничными, а не пугающими, с каждой минутой мне становилось все более не по себе.

В какой-то момент мне показалось, что отражение в зеркале рябит. Будто с той стороны за нами с Ольгой кто-то наблюдает, и это кто-то так жадно прижался к зеркалу, что поверхность пошла волнами.

– А откуда тут вообще это зеркало? – выпалил я, непочтительно перебив Ольгу.

Она растерялась. Потом стала повторять:

– Из итальянского дворца, в котором, по легенде...

– Нет-нет, – я мотнул головой. – Я имею в виду: откуда она взялось здесь уже после советского периода? Неужели какой-то меценат выкупил его и вернул обратно?

– Я не знаю, – Ольга развела руками.

Но что-то в её взгляде и легком румянце, проступившем на щеках, подсказало мне, что она лжет. Меня осенило:

– Оно не настоящее, верно? Здесь повесили муляж, чтобы туристам было интереснее?

Помявшись, гид призналась, что да.

Однако это отнюдь не отменяло того, что моё ощущение холодка и ужаса при взгляде на зеркало только росло. И того факта, что тут в последнее время пропадали люди.

Подумав, что терять мне нечего, я напрямую спросил Ольгу о том, случались ли тут странные события в последние две недели. Не пропадал ли кто-нибудь из гидов или гостей?

Кровь неожиданно отхлынула от её лица.

– Я… Я же уже говорила об этом со следователем? – растерянно пробормотала она. Потом, словно решив, что нападение лучше защиты, вскинулась: – Почему вы интересуетесь? Вы тоже из полиции? Или журналист? Или кто?!

Я не ожидал такого напора, и только неуверенно промямлил что-то.

– Экскурсия закончена, – сказала Ольга, окончательно взяв инициативу в свои руки.

– Что? Почему?! – воскликнул я, догоняя её – она уже быстро шла обратно к выходу из особняка.

– Потому что вы не турист, – отрезала Ольга. – Они не задают таких вопросов. Уходите отсюда немедленно.

Она попробовала вытолкать меня из здания, но я уперся обеими руками в косяки – пусть джентльменский дух во мне и негодовал при таком непочтении к желаниям дамы.

– Если здесь пропадают люди, почему не боитесь исчезнуть вы? Зачем продолжаете водить экскурсии?

Она хохотнула.

– А вы действительно писатель-фантаст, да? – в ее голосе мне послышалось едва ли не презрение. – Потому что магии не существует. И то, что трое наших гидов были здесь накануне своих исчезновений, не значит ничего, кроме совпадения… В худшем случае, того, что в окрестностях орудует маньяк. На такой случай я ношу с собой это. – Она вдруг вытащила из сумки газовый баллончик и, тряхнув их, мрачно предупредила: – Если вы сейчас же не выйдете отсюда, я им воспользуюсь.

Делать было нечего: я сдался.

Ольга сухо сказала мне оставить неуплаченную половину суммы себе и быстро ушла прочь по тихой, безлюдной в этот предвечерний час Кожевенной линии.

– Поздравляю! – весело донеслось из моего нагрудного кармана, когда я, вздохнув, сел на ступени крыльца одного из ближайших домов.

– С чем? – буркнул я. – С провалом?

– Не будь к себе так строг. Всё не так плохо.

Мне казалось, что у меня не было никакого права на его поддержку, как вдруг я понял, что он прав. Я ведь действительно ушел не с пустыми руками!..

– Ага, чувствую, тебя там осенило. – Удовлетворенно отметил Рыбкин. – У тебя сердце быстрее забилось.

– Не трогай моё сердце! – возмутился я и тотчас схлопотал испуганно-сочувствующий взгляд какой-то проходящей мимо девушки. Она явно решила, что я либо городской сумасшедший, либо – разговариваю через наушники по телефону, и диалог имеет характер драмы.

– А ты не прыгай на месте, меня трясёт. Ты же не хочешь, чтобы меня укачало и стошнило тебе в карман?

– Только попробуй!

– Да тихо ты, я тут сейчас реально сдохну!.. Давай лучше рассказывай, что полезного ты вынес из своей экскурсии.

По сути, я «вынес» не так уж мало.

Во-первых, я узнал, что исчезнувших было трое, и все – гиды. Во-вторых, что полиция в курсе происходящего и ведет расследование (почему-то об этом я прежде не думал). И в-третьих, у меня сложилось стойкое впечатление, что с зеркалом действительно что-то не так… Но разве это возможно, если оно – фальшивка?

Феликс похвалил меня за рассуждения. И сразу прокомментировал ситуацию с полицией.

– Следователи ближайшего участка действительно знают о происходящем. Именно они рассказали нам о ситуации. В каждом отделении есть минимум один сотрудник, который в курсе существования Ордена Небесных Чертогов – и помогает нам. Они передают нам сведения обо всех подозрительных делах, в которых потенциально замешано колдовство. Помогают, если мы просим (хотя мы обычно не делаем этого), и потом аккуратненько пишут подходящий всем сторонам доклад.

– Так что же это, – опешил я, – мне нужно было начинать расследование не с экскурсии, а с похода в полицию?

Феликс фыркнул из кармана.

– Самостоятельное расследование на то и самостоятельное, что ты двигался по тобой лично выбранной траектории.

– То есть вслепую тыкался не пойми куда… – расстроился я.

– Женя, однажды я начну вести счет ситуациям, когда ты обесцениваешь себя или свои действия, и, поверь, это тебе не понравится, – неожиданно заявил Феликс. – Потому что за каждый раз я буду давать тебе щелбан. И уже к концу недели у тебя вместо лба будет дырка. Тебе это надо?

Я только вздохнул.

– Тогда завтра утром пойду в полицию и разузнаю подробнее о пропавших. Ты же объяснишь мне, к кому и как мне там обращаться, чтобы меня поняли, а не выгнали взашей или что похуже?

– Расскажу, – пообещал Феликс.

По возвращении в квартиру я был вынужден временно превратиться в няньку для Рыбкина. Это определенно было не тем, о чем я когда-либо мечтал, но выбор отсутствовал.

Крохотный Феликс самостоятельно не мог ни залезть на раковину, чтобы помыть руки, ни, собственно, помыть их, отвинтив вентиль. Я чертыхался от необходимости поить его водой из рюмки, подсаживать везде, действуя как зацепщик строительного крана, и слушать его нытье на тему того, что ему не во что переодеться.

В какой-то момент он ткнул на банку с ватными палочками и предложил нам устроить бой на них, как на мечах. Первым же ударом я, не рассчитав силу, отправил его в далекий полёт до шторы. Не будь Феликс таким ловким и не вцепись в нее намертво, я бы лишился соседа по квартире столь же быстро и удивительно, как и приобрел его.

Всё это время я продолжал думать о загадке зеркала Дракулы.

– Слушай, – сказал я наконец.

Уже была глубокая ночь. Темные воды канала у нас за окнами смолянисто поблескивали, вдали слышалось гудение лодочных моторов.

– У меня есть две теории того, что могло случиться с зеркалом…

– Ну-ка, – сказал Феликс, разлегшийся на выданном мной клоке ваты, как на диване.

– Первая: зеркало уже не фальшивое. Кто-то заменил его на настоящее, и поэтому люди начали пропадать. Вторая: зеркало до сих пор фальшивое, но в нем завелся кто-то, кто жрёт гостей, заглянувших в комнату после заката.

– Логичные версии. Завтра дам тебе контакты того, у кого ты сможешь разузнать об этом подробнее. Все. Первый день расследования закончен. Отнеси меня в спальню, будь добр.

Я со вздохом послушался.

8. Зачем ты отправляешь меня туда одного?

Утром следующего дня мне предстояло отправиться в полицейский участок.

– Я туда не хочу, – прямо сказал я Феликсу, который сидел на полочке под зеркалом в ванной, пока я чистил зубы. – У меня аллергия на все, связанное с органами безопасности.

– Почему?.. – беззаботно размахивая ногами, поинтересовался Рыбкин. – Только не говори, что у тебя когда-то были проблемы с полицией. Не поверю!

– Не было. Но мне все равно очень некомфортно с подобными людьми. Каждый раз, когда я вижу полицейского, я невольно напрягаюсь. Стараюсь идти беззаботнее, выглядеть благообразнее… Скорее всего, от этого я кажусь лишь подозрительнее, но пока меня, к счастью, никто ни за что не задерживал. Но я все равно всегда начеку, знаешь ли.

– Прекрасно, значит, «начеку» и пойдешь в участок, – хмыкнул Феликс. – Хотя я сейчас вспоминаю, что ты не один такой… Многие люди говорят нечто подобное. Интересный феномен, конечно.

– Мне вот прямо точно нужно туда идти? – вздохнул я.

Видимо, физиономия у меня была полна такой неподдельной горечи, что Феликс решил меня подбодрить. Приложив руку к сердцу, он великодушно пообещал:

– Если не дашь страхам и предрассудкам помешать твоей будущей карьере, я исполню одно твое желание.

– Серьезно? – изумился я.

– Я не имею в виду магическим путем, – он помотал головой. – Просто какое-то обычное. Что хочешь – то и сделаем. Не знаю, оперу послушаем. Или подарю тебе что-нибудь.

– Я хочу еще раз побывать в Небесных Чертогах, – выпалил я.

– О, так тебе понравились ангельские владения? – Феликс выглядел таким польщенным, словно своими руками строил парящие сады и дворцы.

Я кивнул.

Еще бы не понравились.

Во время встречи с Михаилом и получения задания от птицы-сирин я был слишком оглушен всем происходящим, чтобы как следует насладиться визитом на небеса, но теперь, задним числом, очень хотел вернуться и просто… побродить там.

– По рукам. Свожу тебя на прогулку, – Феликс смешно дал мне «пять» своей микро-ладонью. – Но пока – иди работай, господин новичок-колдун! Или как там тебя назвали в библиотеке? «Жуткий юнец»? Тебе очень подходит, между прочим. Особенно когда ты делаешь такое лицо.

– Я тебя сейчас в унитаз смою, рыбка, – пригрозил я, но Феликс, не вняв угрозе, рассмеялся.

В участке офицер по имени Святослав отвёл меня в дальний кабинет и торжественно выдал пачку документов о людях, пропавших в особняке Брусницыных. Он настолько старательно и вежливо отвечал на все мои вопросы, даже самые глупые, что я проникся невольным и запоздалым уважением к организации, к которой собирался присоединиться в качестве стража.

– Кстати, а мы у вас как-то зарегистрированы юридически? – воспылав неожиданным любопытством, уточнил я. – ООО «Небесные Чертоги» или что-то такое?

Кругленький, кудрявый Святослав в ответ покатился со смеху, поправив на носу очки.

– Было бы потрясающе, – оценил он. – Но нет, вы у нас считаетесь просто независимыми консультантами.

Добытые полицией данные подтверждали, что все три жертвы были гидами. Пропали они вместе с телефонами, и, если судить по информации от мобильных операторов, каждый из этих абонентов стал недоступен ровно в полночь.

– Уличные камеры засекли, что все трое заходили в особняк Брусницыных, прежде чем исчезнуть, – докладывал Святослав. – Опросив других экскурсоводов, мы выяснили, многие гиды использовали его как место для спокойной работы.

Как оказалось, дополнительной работой пропавших гидов было создание контента для образовательных ютуб-каналов. Поэтому интерьер старинного особняка подходил для этих целей как нельзя лучше.

– Считайте, бесплатная студия, – сказал Святослав. – Ночью местный интерьер действительно выглядит впечатляюще, да и никто не беспокоит.

– Но для качественной записи нужен хороший свет, звук и всё такое… – протянул я.

Святослав пожал плечами:

– Как нам объяснили, ребятам хватало круговой лампы и еще двух источников света. Мол, в умелых руках проводить съемки элементарно. Мы посмотрели видео с их канала и убедились в том, что так и есть.

– А техника тоже исчезла? – нахмурился я.

– Нет, осталась. Кроме, как я уже сказал, телефонов.

Я задумался. Можно было предположить, что проклятая сущность из зеркала любит хрустеть именно смартфонами, но никак не штативами, однако… Пожалуй, все даже проще. Почти у всех, кого я знаю – и у меня самого тоже – телефоны будто приклеены к руке. Я хожу со своим везде. Я буду чувствовать себя потерянным, если пойду на кухню, а телефон при этом оставлю в комнате. И, наверное, умру от тревоги, если окажусь без него на улице. А значит…

– В какой комнате проводились съемки?

– В танцевальном зале, – ответил Святослав.

Ага. Я вспомнил, что он находился на первом этаже, тогда как зеркало – на втором. А значит, вероятно, экскурсоводы в какой-то момент прерывали съемки, отвлекаясь, скажем, на странные звуки, брали телефоны, шли в зал с зеркалом и… Пропадали. Даже кнопку экстренного вызова не успевая нажать.

Я еще немного пообщался со Святославом и ушел. На прощанье он пожелал мне удачи с делом.

***

В качестве следующего шага расследования Феликс посоветовал мне отправиться к ведьме по имени Инга.

Слово «ведьма» мне не понравилось. Я коснулся пальцами цифр «29» у себя на запястье и напомнил-наябедничал:

– Предыдущая встреченная мной ведьма чуть меня не убила.

– Так ты её и подцепил неизвестно где, – фыркнул Феликс. – А Инга – наша. Ничего плохого она с тобой не сделает.

– Слушай, а в чем вообще разница между ведьмами и колдуньями? – спросил я.

– Ни в чем. Это синонимы. А владеющих магическим даром мужчин равнозначно называют колдунами и магами. Еще всех нас иногда именуют шаманами, хотя изначально шаманы – это только те, кто работает с миром духов. Но сейчас чаще как о шаманах говорят о тех, кто живет в глуши. Не спрашивай, как так вышло. Видимо, общественность почувствовала некое родство в словах «шаман» и «отшельник» и умудрилась склеить их вместе.

– Ведьмы, колдуны, колдуньи, шаманы, маги – всё одно, – послушно повторил я.

Феликс рассмеялся.

– В мире вообще всё – одно, если спуститься на молекулярный уровень. Но да. Ты молодец. Пять баллов! А теперь иди. Я в тебя верю.

***

Итак, я поехал к ведьме по имени Инга.

Я почему-то думал, что меня ждет визит в пропахшую плесенью и мухоморами квартиру, где паутины станут цепляться за мою макушку при каждом шаге, а зашторенные окна покажутся мне тюремными стенами. И, конечно, сама Инга окажется какой-нибудь совершенно чокнутой дамочкой с крючковатым носом и, как мне пообещали, ужасным чувством юмора.

Еще никогда я так не ошибался в своих ожиданиях.

На самом деле Инга жила ни много ни мало в двухуровневом пентхаусе в самом центре города. Чтобы лифт поднялся на нужный этаж, консьерж приложил к нему особую карточку. Я пожалел, что не надел галстук.

А когда дверь наверху мне открыл настоящий дворецкий, то я пожалел о всем своем наряде целиком. Сюда явно нужно было являться в одежде, сшитой на заказ. (Не то что бы у меня была такая)

Дворецкий оказался высоким и очень впечатляющим молодым человеком. Волосы у него были цвета слоновой кости и невероятной длины – почти до колена, глаза – двухцветные, фиолетовые с оранжевым. Тонкие черты и изящество жестов. На лице застыло спокойно-вежливое выражение, но аура казалась хищной, опасной: «Сделаешь что-нибудь не так – убью». А когда я увидел его уши – острые, как у эльфа, то убедился: передо мной не человек.

– Госпожа примет вас через несколько минут, – бархатным низким голосом сказал он, чуть ли не насквозь просвечивая меня взглядом. – Позвольте взять ваш плащ.

Я ничего не мог сказать в ответ. Меня просто придавило к полу и морально растоптало его величием.

Феликс! Ты должен был меня предупредить обо всём этом!..

Забрав у меня верхнюю одежду, дворецкий слегка поклонился:

– Прошу вас пока что пройти в комнату для ожидания.

У него еще и акцент. Откуда он? Из страны фейри?

Я думал, что хуже не будет, но в следующее мгновение меня и вовсе чуть не хватил инфаркт. Моё сердце сделало кульбит, и я застыл, ошеломленный.

Потому что из дальней комнаты вышла изумительная синеглазая шатенка лет двадцати пяти, одетая в лиловое платье на запáх. Она была настолько красивой, что, ей-небо, я подумал, что готов умереть. Уже не жалко.

Феликс, этот странный дворецкий и она – святая троица в религии красоты. Мне повезло узреть чудо. Теперь можно отчаливать из мира живых.

– Все хорошо, я уже освободилась, Эрантис, – улыбнулась девушка, пока я пытался собрать своё лопнувшее от восторга сердце по частям. Её голос был звонким, как колокольчик, а в глазах плясали смешливые искорки. – Отдохни, сегодня я сама позабочусь о госте.

– Не смею мешать, моя госпожа.

Слегка поклонившись, дворецкий отступил к стене, а потом… исчез. На том месте, где он только что стоял, появился красивый горшок с растущим в нём белым цветком.

Это слегка вернуло меня из розовых облачков в реальность.

– О?.. – сказал я.

Инга – а это точно была она – рассмеялась, увидев моё замешательство. А потом, слегка прикрыв ладонью рот, доверительно сообщила:

– Эрантис – оборотень. Может находиться как в форме человека, так и в форме одноименного цветка.

– О-о-о, – только и выдавил я повторно, не зная, как реагировать на такое признание.

Оборотень-золотая рыбка, с которым я делил квартиру, еще более или менее вписывался в мою картину мира. Но оборотень-цветок?!..

Вряд ли стоит спрашивать Ингу, размножается ли он почкованием. Или, скажем, что будет, если я оторву ему листочек?

После того, как мы с Ингой познакомились по всем правилам, она пригласила меня в гостиную. Пока мы шли туда, я заметил, как много в квартире растений. В кадках на полу, в кашпо, подвешенных под потолком, в очаровательных маленьких горшочках на подоконниках.

Я уточнил, не являются ли все они оборотнями.

– Конечно, у меня тут живет целая волшебная деревня. По ночам они превращаются в людей, и мы устраиваем вечеринки, – кивнула она. – А иногда – оргии.

Мое лицо вытянулось.

– Я шучу, – хехекнула Инга. – Это просто цветы.

Что ж, чувство юмора у нее было… смелым.

В гостиной уже все было сервировано к чаю. Инга предложила мне печенье с предсказанием внутри. Я взял его, но не стал открывать – только убрал в сумку. Мы завели ничего не значащую беседу, во время которой Инга улыбалась так хитро и задорно, что я пару раз оглянулся. Эта улыбка точно предназначается мне? Почему Инга так хорошо ко мне расположена? Она что-то задумала?

Пронзительно-синие глаза, кофейного цвета длинные прямые волосы, похожие на шелк, рубиновые губы, серьга-кисточка с бубенчиком в одном ухе, мелодично звенящая каждый раз, когда Инга меняла позу, и острые ключицы в треугольном вырезе платья…

А что если это не Инга, а какой-нибудь демон, подменивший ее? Точно. По недосмотру или злому умыслу, но Феликс явно отправил меня в логово злодеев! О, Рыбкин, как ты мог бросить меня на растерзание суккубу?!...

Однако предполагаемая демоница не спешила кидаться на меня, чтобы совратить и вытащить душу. Следовательно: либо я, унылая немочь, оказался слишком тощ и угрюм для того, чтобы на меня позарился суккуб; либо Инга – всё-таки Инга.

Чтобы внести ясность, я подловил момент, когда ведьма пошла за новой порцией чая, и незаметно сфотографировал ее.

После чего отправил кадр Феликсу с подписью: «Это Инга?» В ответ сначала пришло много-много вопросительных знаков. А потом: «Серьезно? Конечно, Инга! Ты же уже у нее дома, придурок!». «Сам ты придурок, – ответил я. – Причем трехдюймовый».

А сам выдохнул с облегчением. Чтобы в следующий момент дернуться от неожиданности: в шаге от меня стоял не пойми откуда взявшийся Эрантис и молча, очень демонстративно смотрел на мой телефон.

Е-мое. Он видел, как я ее щелкнул, и теперь думает, что я какой-нибудь маньяк?!

Не успел я что-либо сказать в свое оправдание, как Инга вернулась, а ее угрожающий дворецкий уже снова стал цветком – на сей раз материализовавшись на подоконнике.

В конце концов мы заговорили о деле.

– Всё верно, – Инга отпила из тонкой фарфоровой чашечки. – Две недели назад в город действительно привезли оригинальное зеркало графа Дракулы.

– А откуда вы знаете? – полюбопытствовал я.

– Феликс не сказал? Я глава столичной магической таможни.

У меня отвисла челюсть. Такая прекрасная женщина – и такое унылое слово как «таможня»?

Инга взяла с книжной полки свиток, перевязанный алой лентой, и многозначительно положила его передо мной. Развернув его, я обнаружил, что это была карта Петербурга. Инга перегнулась через стол и обвела пальцем голубую линию, окружающую город.

Та слабо мерцала. На карте вообще было немало волшебных элементов: некоторые дома, особенно в центральных районах, окружал густой колышущийся туман, а по Большой Неве скользила какая-то тень… Возможно, некое подводное чудище совершало променад.

– Это таможенная граница города, – пояснила Инга. – Если границу пересекает сильный артефакт, мои ребята это засекают. Отслеживают, разбираются, регистрируют. Я разбираюсь только с исключительными случаями. В основном занимаюсь второй работой.

Сказав последнюю фразу, она невольно зевнула. Это определенно был жест не скуки, а усталости – и только тогда я заметил, что несмотря на общую холеность и энергичность, у Инги под глазами проглядывают синяки, и какая-то трудоголичная энергия изможденного энтузиазма исходит от неё в той же степени, что и энергия сексуальная.

– А какой? – полюбопытствовал я. – Вы случайно не страж?

– Нет, я занимаюсь порталами. – Инга помотала головой. – Должность стража ни с чем не совместишь. Но вот мой брат-близнец – страж Центрального района. Вы уже знакомы с ним?

– Э-э-э, нет…

– Хе-хе. Надеюсь, вы познакомитесь на моих глазах: хочу увидеть этот триллер, – как-то зловеще-пакостно усмехнулась Инга, а потом снова постучала пальцем по карте. – Так вот, возвращаясь к теме: зеркало Дракулы недавно вернули в Петербург по желанию одного мецената.

– Значит, он и есть преступник? – воодушевился я.

– Нет, он точно нормальный, – Инга отмахнулась. – Хороший дядька, который часто возвращает ценности, национализированные или похищенные во время советского периода… В документах отмечено, что на момент возвращения зеркало фонило остаточной магией, но наши колдуны не засекли в нём присутствия никаких сущностей. Плюс, когда Феликс сказал, что вы придете, я проверила историю артефакта за последние пятьдесят лет – так вот, в ней не содержалось темных событий.

– Как же так? Когда-то зеркало было опасным, затем перестало таковым быть, а теперь – снова заставляет людей пропадать?

– Такое вполне возможно, – сказала Инга и подлила мне еще чая.

Я мысленно вздохнул. Чай мне не нравился. Он был как вкус, как кедровые орешки, и совсем не крепкий, будто вода. Но мне нравилась Инга и я не хотел расстраивать ее отказом– поэтому потихоньку пил, надеясь, что мне не предложат еще. Увы. Инга была заботливой хозяйкой.

– Дело в том, что такие старые артефакты, как зеркало Дракулы, бывают тесно связаны с местами своего пребывания. Может, вы слышали фразу: «Время накапливает память, место накапливает энергию»?

– М-м-м, признаться, нет.

– Это из йоги. Обычно её говорят, поощряя учеников практиковаться в одно и то же время и желательно на одном и том же месте: так эффект от занятий становится сильнее. Идея подходит и для магии. Вполне может быть, что зеркало Дракулы, долгое время висевшее в особняке Брусницыных, научилось питаться и его силой тоже. Когда его увезли оттуда, оно потеряло значительную часть энергии. Остатков хватило на то, чтобы съесть директора завода, но потом, видимо, зеркало – или, точнее, обитающее в нем существо – уснуло. Настолько крепко, что мои ребята не смогли его почувствовать. А возвращение в особняк вновь пробудило его... и его аппетит. Тут можно привести еще одну поговорку: «Дома и стены лечат», – задумчиво добавила она.

– Её я знаю, – улыбнулся я.

– Что вы планируете делать с зеркалом? – спросила Инга, когда я поблагодарил её з помощь.

– Уничтожить его обитателя, – ответил я и только потом понял, что это, возможно, был ответ, несоответствующий принятым магическом мире правилам.

Может, для проклятых есть тюрьма или что-то вроде того? А я только что расписался в кровожадных наклонностях?

По моему вытянувшемуся лицу Инга явно поняла, что я погряз в сомнениях.

– Если житель зеркала – проклятый, то это единственно верный план, – подтвердила она. – Грохни

– А как я пойму, что он проклятый? – уточнил я.

Вопрос был наивный, но что поделать: я новичок. И лучше все вокруг обсмеют меня за мою глупость, чем я упущу что-то важное.

Инга улыбнулась. Сережка с бубенчиком в её ухе игриво звякнула.

– Думаю, вы справитесь. У вас ведь не возникало сомнений в чудовищности Деворатора и тех тварей, что нагрянули к вам на концерт в Москве?

Я вскинул брови, пораженный её осведомленностью о моих делах.

– Вы уже стали популярны в Ордене Небесных Чертогов, Женя, – пояснила ведьма. – На собрании, которое провели для оценки последний Ночи Древних, только о вас все и шептались. Феликс так злился на этих сплетников, что мне пришло опоить его до безобразия, лишь бы он поскорее уснул. А-ха-ха, Женя, не смотрите на меня так испуганно! Считайте, я там всех спасла. Потому что еще бы чуть-чуть, и Феликс бы полез бить людям лица. Такой бардак, в свою очередь, взбесил бы моего брата – и итоге у нас была бы пара дюжин бездыханных колдунов и куча общипанных ангелов. Совсем не то, как должна заканчиваться пятничная пьянка… кхм, в смысле, собрание с коллегами.

Я растерялся.

– А что такого обо мне говорят в Ордене?

Инга облокотилась о стол и изящно положила подбородок на тыльную сторону ладони.

– Ничего конкретного: просто с энтузиазмом пытаются сунуть носы в вашу жизнь, да поглубже. У нас довольно тесный круг колдунов и все давно знакомы, – сказала она. – Поэтому каждый новый член Ордена – это шок. А вы: шок в кубе, потому вы только-только узнали о магическом мире; работать с вами собирается сам Феликс Рыбкин; а ваш дар… – она ободряюще улыбнулась. – Ваш дар – это вообще что-то за гранью.

– Да ладно вам, – смутился я.

– Я не льщу, я говорю языком фактов. В общем, всем крайне интересна ваша персона. Пока Михаил не видел, Уриил даже начал втихую принимать ставки: станете вы стражем или нет. Я поставила на вас, – Инга подмигнула мне и приложила руку к груди. – Рассчитываю на вас, Женя.

Моё сердце снова сделало «ту-дух» и взорвалось бабочками.

Ну все, теперь я расшибусь в лепешку, но сдам этот экзамен!

Не успел я подняться со стула, как возле меня материализовался Эрантис – в своем человеческом обличье. Я пошел за дворецким к выходу, полагая, что на этом визит закончен.

Но уже когда Эрантис повернул дверную ручку, Инга вдруг окликнула меня.

– СТОЙ.

Я вздрогнул оттого, как неожиданно властно и странно прозвучал ее голос. Эрантис вздрогнул вместе со мной. Мы одновременно обернулись, и у меня перехватило дыхание.

Инга непередаваемо изменилась. Словно в ней теперь вместо человека была ночная озерная вода. Не сердце, легкие, печень и другие органы, не кровь и кости – а глянцевая чернота, глубокая и непостижимая. Ее глаза заволокло темнотой. Она парила над полом, словно приведение, и ее волосы шевелились. Вокруг Инги словно пульсировала нефритовая аура.

– ТЫ ЯВИЛ СВОЙ УНИКАЛЬНЫЙ ДАР, И ВЕСТЬ О НЁМ УЖЕ РАЗНОСИТСЯ ПОВСЮДУ. ЛИКУЮТ ТЕ, КТО ЖДАЛ ТАК ДОЛГО ПОВЕЛИТЕЛЯ ПРОКЛЯТИЙ, И КОЛЕСО СУДЬБЫ ГОТОВЫ ПРОВЕРНУТЬСЯ. НА СТОРОНУ КРОВАВО-ТЕМНУЮ ВСТАНЕШЬ ТЫ, ЕВГЕНИЙ, И ТЫСЯЧИ СМЕРТЕЙ СВЕРШАТСЯ ПОД МУЗЫКУ ТВОЮ, А НЕБЕСА – ЗАПОЛЫХАЮТ ОТ ТВОЕЙ РУКИ.

Я окаменел.

Какого черта?!

Договорив, Инга вдруг упала на пол, как тряпичная кукла. Я бросился было к ней, но Эрантис стремительным движением подхватил меня поперек талии, и легко, в два шага, вынес из квартиры.

– Уходите, – беспрекословно велел он. – Никому не говорите об услышанном. Предсказания моей госпожи – только для тех, кто получил их.

И дворецкий захлопнул дверь.

Друзья, буду очень благодарна вашим комментариям по ходу чтения!) А фанарты, интересные факты и заметки о книге вы можете найти в моей группе ВК и тг-канале "Антонина Крейн" по тегу #стражи_крейн

9. Ночь в особняке Брусницыных. Часть 1

– Ты меня вообще слушаешь?

Слова Феликса заставили меня вздрогнуть и с силой потереть глаза, чтобы вынырнуть из своих хаотичных мыслей.

– Прости, отвлекся. Что ты говорил?

– Придумывал план того, как ты можешь разобраться проклятием особняка Брусницыных, заодно изящно вплетая в него лекцию об устройстве магии, – в глазах крохотного Феликса, стоящего на журнальном столике, читался заметный упрек.

Как и велел Эрантис, я не сказал Рыбкину о предсказании. Я боялся, что его разглашение может вызвать какое-то наказание в виде, например, немедленной смерти – моей или того, кому я раскрою секретные слова Инги. Поэтому я решил сначала почитать что-то о подобных пророчествах или поговорить о нём с самой ведьмой – а потом уже докладывать Феликсу в стиле: «Рыбкин, у нас проблемы!».

Поэтому я просто молча сидел на диване, обняв подушку. Но я сжимал ее так сильно, что у меня побелели костяшки пальцев. Рыбкин покосился на них, потом на мои поджатые губы – сочувствие промелькнуло на его лице.

– Ты боишься? – прямолинейно спросил он.

Да, боюсь, но не старого особняка, а предсказания, о котором не могу тебе рассказать.

Но вслух я сказал лишь:

– Я никогда не скрывал, что я трус.

– Мне нравится, как виртуозно ты сочетаешь самокритику с высокомерием!.. – Феликс сел, скрестив ноги, и подпер щеку кулаком. – Если серьезно: страх – это нормально, даже хорошо. Замечательный инстинкт, сохраняющий людям жизни. Колдун, не испытывающий страха перед проклятыми – самоуверенный идиот. Другое дело, что нужно уметь двигаться вопреки своему страху. Отключать панику в рептильном мозгу и пользоваться неокортексом, как и полагается таким крутым продуктам эволюции, как мы. А с подобным переключением двигателей ты, как я уже убедился по предыдущим событиям, прекрасно справляешься.

Я вздохнул.

Это всё здорово, Феликс. Но куда мне двигаться, если я теперь боюсь собственного будущего?

С другой стороны, не далее, как вчера, я с пламенеющим сердцем объявил, что хочу найти своё место в магическом мире, узнать себя и на что я способен.

Спрашивается, с чего я взял, что путь к себе будет милой прогулкой, полной незатейливых удовольствий? Неужели я теперь сбегу, столкнувшись с первым же препятствием – и то, явленном лишь в неясном предсказании?

Если у меня вызывает тревогу даже подобная мелочь, то что будет дальше? Неужели я такой слабак?

Ну уж нет!

Сжав кулаки, я кое-как собрал мысли в кучу, отложив те, которые не касались сегодняшней миссии.

Вообще, уже давно нужно было сделать это: подступал вечер. А я хотел прийти в особняк Брусницыных заранее, как следует осмотреться, разложиться, попить чайку из термоса и почитать книжку… В общем, успеть обжиться до полуночи – ведь проклятая сущность из зеркала, судя по всему, появляется именно тогда.

– О, я смотрю, мой монолог тебя взбодрил, – обрадовался Рыбкин. – Так… Если кратко, я советую тебе взять с собой дюжину артефактов с разным эффектом и лунный клинок.

– А без него никак не обойтись? Просто, скорее всего, единственным, кого я смогу заколоть при помощи меча, буду я сам, – тяжело вздохнул я. – Я за всю свою жизнь не был ни на одном уроке фехтования.

– Увы, я не храню огнестрел, – развёл руками Рыбкин. – Хотя и в тир ты тоже не ходил, верно?

Я только уныло кивнул.

– Почему колдуны вообще используют оружие? Разве магии недостаточно?

– В большинстве случаев достаточно. Обычно если уж берут оружие, то проклятое, созданное под конкретные цели, либо если особую технику не получается адаптировать для боя, а бой между тем предвидится.

– Что значит особая техника?

– Смотри, у каждого мага, помимо возможности применять обычные заклинания, есть свой талант. Дар, который является его сущностью как колдуна. Именно развивая его, можно обрести настоящую силу. Например, у Инги это способность управлять растениями – она в состоянии как придушить незадачливого кавалера виноградными лозами, так и вырастить себе лимончик к послеполуденному чаю. А её брат сплетает всевозможные виды холодного оружия из собственной тени. Дар Нонны Никифоровны, как я уже говорил, – это умение чувствовать других колдунов. Вот её технику черта с два ты применишь в битве – но она и не занимается подобными вещами. Почтенная женщина, прекрасный преподаватель.

– А какая магический талант у тебя?

Феликс широко улыбнулся.

– Ну, у меня его нет.

Я не поверил.

– Как это?!

– Вот так. Тогда как нормальные маги и стражи пестуют свою особую технику и благодаря ней делают «квантовые скачки» и, фигурально выражаясь, превращают «1+1» в «11», я, колдун без особого таланта, просто учусь всему. Из-за этого мой максимум – 99% процентов, зато в любом направлении. Благодарю моему упрямству этого вполне хватает для того, чтобы снова и снова становиться номером один среди всех петербургских стражей.

– У вас есть какой-то рейтинг? – не понял я.

Феликс кивнул.

– Да, рейтинг эффективности и популярности колдунов. Ну, пару раз меня сшибала на второе место одна негодная псина, но всё же три победы за пять лет за мной!

Вдруг мой телефон, лежавший на столе, завибрировал. Да так сильно, что малыша-Рыбкину аж подбросило, стерев с его лица довольную улыбку.

Это сработал будильник, подписанный как: «Пора выходить». Я часто ставлю себе разные напоминания в течение дня, чтобы точно никуда не опаздывать и поменьше нервничать. Моя сестра шутит, что я заранее тренируюсь быть брюзгливым стариком с маразмом. А вот я не шучу, говоря, что она станет городской сумасшедшей, гоняющей на велосипеде и подкатывающий к юным красавчикам.

Мы с Феликсом спешно засобирались на миссию. Моя полномасштабная беготня казалась еще более бестолковой, чем нано-суета Рыбкина.

Надо сказать, что большинство магических артефактов Феликса хранилось в кладовке. Но не спешите представлять себе забитую вещами пыльную каморку – кладовка Рыбкина выглядела скорее как модная гардеробная.

Но потом оказалось, что за дверцами благообразных шкафов и ящиков из белого дерева прячутся далеко не только носки-толстовки-футболки. Нет, там хранились еще и совершенно другое: серебряные клинки и обсидиановые стилеты; агаты, азуриты, аквамарины и прочие магические камни; благовония, привезенные из Индии и Китая; колоды таро, старинные книги заклинаний, клабищенская земля в банках и кости хищников… Всевозможные вещицы, которые могут потребоваться колдуну.

Это была самая ценная и опасная комната в нашей внешне мирной квартире, окнами выходящей на канал Грибоедова.

Только зелья Феликс хранил отдельно: в тех самых верхних ящиках на кухне, в которые я теперь иногда заглядывал просто для того, чтобы полюбоваться переливающимися загадочными эликсирами. И крупное оружие было рассеянно по квартире в своеобразных тайниках, которые мне еще предстояло найти.

Я уже был нагружен амулетами и артефактами сверх меры, когда Феликс деловито посоветовал:

– Вот этот сиреневый флакон с пульверизатором с собой тоже возьми.

– Что там? Исцеляющее зелье?

– Почти. Святая вода.

В итоге вещей оказалось так много, что со стороны можно было решить, будто я собираюсь в недельную поездку. Пришлось одолжить у Феликса чемодан – оказалось, что стражи часто ездили на серьезные миссии с ними. Как и можно было догадаться по характеру Рыбкина, чемодан у него оказался таким же, как значительная часть гардероба – бежево-белым.

В сочетании с привычной мрачностью моего облика создавалось впечатление, что я спёр этот чемодан у кого-то, настолько он мне не подходил.

– Не переживай, купишь себе потом эдакий хромированный гроб на колесиках, – утешил Феликс. – Пусть чудовища и люди на улицах сразу видят: этот парень серьезно настроен!

Я только вздохнул. Потом посадил Рыбкина в карман – и мы отправились на дело.

***

Полыхал закат – темно-клюквенные цвета окрашивали небо и жестяные крыши домов Кожевенной линии. Я открыл старые скрипящие двери ключом, выданным мне в полиции, и шагнул в пыльную пустоту особняка.

Тишина.

Очень неуютно.

Я решил повторять за пропавшими гидами, поэтому отправился в зал, где они вели съемки, и собрался там дожидаться полуночи. Оставшиеся до нее пару часов я потратил с толком: распаковал чемодан и подготовил всё, что могло бы мне потребоваться.

Во-первых, начертил соляной круг и дополнительно защитил его свечами – смогу укрыться внутри. Во-вторых, повязал на бедра ремень с зельями и артефактами, предназначенными для борьбы с разными типами духов и тварей, и еще раз потренировался выхватывать нужное с закрытыми глазами. В-третьих, поставил на телефоне тревожный режим: теперь, стоит нажать на кнопки выключения и звука одновременно, пойдёт звонок человеку, который у меня в телефонной книжке записан как Клугге.

Этот номер до выхода из дома мне дал Феликс.

– Клугге… Интересное имя, – удивился я.

– У него немецкие корни, – объяснил Рыбкин. – Во фламандском фольклоре есть так называемый клудде – это дух-оборотень, который может превращаться то в черного пса, то в черного ворона, то в черного коня… Если я правильно помню, нашего Клуга назвали в честь него, сменив пару букв для благозвучия. Но можно будет уточнить у Инги.

Заметив, что при упоминании имени ведьмы у меня заинтересованно встали уши торчком, Феликс осклабился.

– Клугге – её брат-близнец, о котором она наверняка уже успела тебе что-нибудь рассказать. Она им ужасно гордится, знаешь ли.

Я протянул «о-о-о», которое балансировало где-то между пониманием и ужасом. То, что поведала Инга, в первую очередь намекало на паршивый характер её братца.

– А почему в случае чрезвычайного происшествия я должен звонить ему, а не, скажем, Нонне Никифоровне?

– Потому что Клугге – крутой колдун, заслуживающий доверия. По мнению некоторых, самый крутой в городе.

И Феликс так закатил глаза, что я вдруг догадался, кто именно дважды смещал его с первого места в рейтинге стражей. «Негодная псина», ха?..

– Плюс, он мне должен за кое-какое дело и знает, что я могу стребовать свой долг в любую минуту.

Я надеялся, что мне не придётся звать Клугге на помощь. Мне очень понравилась его сестра, и было бы как-то странно настолько быстро начать знакомиться с ее родственниками. Пусть у нас с Ингой случится хотя бы несколько свиданий!.. (О возможности которых она еще даже не подозревает. Я всегда был очень влюбчивым – и с хорошим воображением).

Когда все приготовления были завершены, осталось только ждать. Мы болтали с Феликсом и в какой-то момент так заговорились, что чуть было не пропустили начало действия.

– Бом-м-м-м… – где-то в глубине здания раздался бой часов.

Я посмотрел на экран телефона, и мы с Рыбкиным переглянулись. Без пяти полночь. Как странно: до этого ничто в особняке и не думало отмечать течение времени. Вслед за ударами явно старинных часов дом наполнился шорохами, шелестами и шагами. Словно кто-то внезапно открыл окно в мёртвый осенний лес – и теперь сюда задувает гнилостный ветер, полный запахов разложения и сухой листвы. Стало холоднее и темнее, я вскочил на ноги в своём кругу из соли и уже привычно посадил Рыбкина в нагрудный карман.

– Начинается! – озвучил мои мысли он.

– Будь я сегодня просто собой, а не экзаменуемым, я бы уже выбежал отсюда от греха подальше, – признался я, настороженно осматриваясь. – Если тут так происходит каждый раз, ума не приложу, почему те гиды пошли на второй этаж, а не к выходу…

Не успел я договорить, как откуда-то сверху раздался грохот и последовавший за ним отчаянный женский крик.

– О, Боже! Помогите! Меня придавило! Тут есть кто-нибудь?!

Я так и ахнул, подпрыгивая на месте. Голос раздавался как раз примерно с той стороны, где находилась комната с зеркалом Дракулы.

– Какого черта кого-то сюда принесло?! – взвыл я, проверяя артефакты, хватая лунный клинок и собираясь скорее броситься незнакомке на помощь. В ушах у меня звенело от тревоги. Ладно бороться с чудищем: я знал, что меня ждёт тяжелая ночь, но спасать кого-то? Это же совершенно иной уровень ответственности!

Вдруг меня остудил жесткий и внятный голос Феликса:

– Женя, а ну стоять. Это ловушка.

Пока я паниковал, он уже успел ловко вскарабкаться по моей рубашке и сейчас изо всех сил дернул за мочку уха.

– Ты только что спрашивал, с чего гиды отправлялись наверх вместо того, что уматывать из столь неблагоприятной обстановки, – продолжил отчитывать меня он. – Вот тебе и ответ.

Неизвестная женщина продолжала надрываться: «Помогите!.. Ох.. Мне прищемило ногу! Кто-нибудь!..»

– Ты думаешь, это не настоящий голос?.. – заморгал я. – Но он звучит настолько естественно!

– Слушай, мы живём в веке, когда даже новенькие нейросети умеют делать идеальные подделки на голоса, внешность и так далее, – возразил Рыбкин. – А проклятые тренировали навык мимикрии еще со времен прошлой эры. Наш обитатель зеркала проголодался и хочет тобой закусить – клянусь.

Я поверил ему, хотя моё сердце сжималось оттого, сколько ужаса было в голосе, доносившемся со второго этажа.

Мир, полный подделок. В нём несложно стать параноиком или приобрести тревожное расстройство. Где правда, а где ложь? На чем основываться и до какой степени нужно подозревать окружающее тебя пространство в нереальности?

– Хорошо, – сказал я. – Но мне всё равно нужно пойти туда.

– Безусловно, – одобрил Рыбкин и спустился обратно в карман.

9. Ночь в особняке Брусницыных. Часть 2

Мы покрались в сторону проклятой комнаты. Чем дальше я шел, тем быстрее метафорический камень скатывался с моей души – «незнакомка» начала кричать одни и те же фразы по кругу, причем с равными паузами и одинаковыми интонациями. Действительно, живой человек так бы не смог. Фантазии проклятого хватило всего на полторы-две минуты оригинального шоу.

Я шел, прижимаясь одним боком к стене, стараясь оставаться в тени. Когда впереди замаячил дверной проём искомого зала, я подбежал к нему (хотя и на полусогнутых) и остановился за углом. Достав зеркальце, я расположил его так, чтобы в отражении было видно, что происходит внутри.

Было уже нестерпимо холодно, а запах гнили навевал мысли о покойниках, разлагающихся в глубине старых болот. В зале никого не было, хотя голос продолжал доноситься оттуда. Вдруг по стенам, начиная с зеркала, по все стороны поползла изморозь, заставив меня отшатнуться. Памятуя совет Феликса, я снял с пояса флакон со святой водой и от души попшикал себя ею, после чего вновь заглянул в отражение.

И тут часы пробили полночь…

Тотчас всё переменилось. Зеркало будто разорвала черная вспышка, и мгновение спустя из него на пол вывалилось… Нечто. Бесформенная красная тварь с невероятным количеством бешено озирающихся глаз. Их белки дико поблескивали в темноте. Помимо них, у твари был огромный рот.

– Так, Женя, сворачиваемся, – напряженно шепнул мне Феликс. – Это проклятая тварь как минимум шестого уровня. Так называемый шобл. Видимо, в зеркале расположен вход на Изнанку (позже расскажу тебе, что это такое). Поэтому помощники Инги ничего и не почувствовали. Разворачивайся и дуй обратно в наш зал, а если успеешь – то и дальше, на выход. Женя. Женя! Почему ты не отвечаешь?

Я не мог ответить.

Я застыл, потому что один глаз шобла успел засечь мое зеркальце – и установил со мной зрительный контакт через него. Меня парализовало, словно я повстречал Медузу Горгону. Я не мог двинуть ни единым мускулом и только мысленно молился о том, чтобы Феликс понял, что происходит.

Он понял.

И тихонько застонал. После чего вновь собрался, тогда как тварь целеустремленно поползла в мою сторону:

– Так, ладно, не переживай. У тебя еще есть шанс все-таки сдать экзамен.

Мягко говоря, я переживал несколько о другом. Не об экзамене, а о своей жизни – но у меня не было возможности намекнуть об этом соседу.

Шобл быстро приближался. Он издавал какие-то звуки вроде хрипов и в один момент вытащил длинный черный язык, чтобы облизнуться. Теперь десятки его глаз были направлены на меня.

– Чтобы ты знал, шоблы – гурманы, – сказал Феликс. – Им важно насладиться едой.

Потрясающе ценная и, главное, уместная, информация.

Я пытался сделать свой взгляд максимально гневным, чтобы Рыбкин понял, что мне сейчас глубочайше по барабану на лекции о проклятых, но он то ли не видел моих глаз, то ли – более вероятно – следил за проклятой тварью.

– Они всегда едят свою жертву одним и тем же способом, – продолжал он. – Сначала облизывают ее, после чего на секунду прикрывают все глаза, чтобы полностью ощутить вкус будущей трапезы.

В моей голове была лишь строчка гневных восклицательных знаков.

– И только потом делают первый укус. Осознал, Женя? У тебя будет эта секунда, чтобы рвануть отсюда прочь что есть сил. Ты справишься. К тому же, из-за привкуса святой воды на твоей коже шобла начнет подташнивать, это даст дополнительную фору.

Шобл подполз. И действительно сделал так, как сказал Рыбкин.

Не берусь описать, каково это – чувствовать, как твою руку облизывает фантасмагорический слизняк размером с две коровы. Это было отвратительно. И очень страшно, потому что теперь, вблизи, я разглядел чуть ли не акульи зубы.

– БЕГИ! – заорал Феликс в то мгновение, когда тварь и впрямь мечтательно прикрыла глаза.

Я отпрыгнул, развернулся и на крейсерской скорости рванул обратно по коридору. Если бы Рыбкин не сказал, что на секунду я буду свободен от паралича, я бы ни за что не догадался об этом – ощущения в теле не менялись.

Шобл, поняв, что главное блюдо уматывает, хрипло взревел. Да еще и оскорбленно – из-за проступившего вкуса моего «парфюма от Бога». Особняк чуть ли не затрясся, когда он помчался за мной – куда тяжелее и быстрее, чем полз до этого. Я нёсся сквозь анфиладу залов, надеясь, что не споткнусь. И что Рыбкин там держится за карман как следует – продолбать партнера было бы величайшим провалом.

Сбежав по ступеням, влетев обратно в танцевальный зал, я запрыгнул в свой защитный круг из соли и свечей, и, пока тварь, слегка застрявшая на узком лестничном пролете, пыталась выбраться оттуда, спросил:

– А круг точно поможет? Или тут у нас тоже были неправильные расчеты?

– Поможет, – твердо сказал Рыбкин. – Тебе не впервой, не трясись. Только глаза закрой.

– Точно!..

И вот шобл втёк в зал. Я узнал о его приближении по тяжелому дыханию и запаху. Судя по тому, что никто не отгрыз мне никакую конечность, соль и свечи действительно работали.

– Что будешь делать дальше? – спросил Рыбкин. По его голосу было ясно, что обстановка стабилизировалась.

Я прикинул варианты. Судя по всему, их было три. Первый: просто дождаться тут утра. Второй: позвонить Клугге и попросить помощи. Третий: дать твари бой.

– Какое из взятых мной с собой зелий или артефактов нанесёт этому проклятому максимальный урон? – наконец спросил я.

– Замораживающий артефакт, – сразу ответил Рыбкин. – Если попадешь в шобла, он покроет его льдом на минуту или около того. В том числе его глаза на это время потеряют свою парализующую способность.

– Хорошо, – я расправил плечи. – Тогда я использую этот артефакт, а потом… Ммм… Может, полить его разъедающей кислотой?

Я явственно почувствовал, как Феликса передернуло. Я уже успел понять, что он был апологетом, если так можно выразиться, прямых атак. Ему не нравилось брать врагов хитростью или стрелять в них издалека. Думаю, будь у Рыбкина человеческое детство, он бы грезил о том, чтобы стать рыцарем-паладином на стороне добра.

Я, конечно, тоже считал себя хорошим парнем – еще бы. Но в компьютерных играх всё же предпочитал первым делом прокачивать скрытность и навыки ассасина. Знай об этом моя мама, сказала бы, что это не-мужски. Но игры и фантазии были чуть ли не единственной сферой моей жизни, где на мне не висело ярмо «достойного сына», и я мог раскрывать там свою темную сторону.

– Сразу ты его не одолеешь, – Рыбкин обрубил мои надежды на простой выход из ситуации. – Помнишь, Инга говорила тебе о том, что сила зеркала Дракулы увеличивается, когда оно оказывается в этом особняке? А шоббл связан с ним. Поэтому, чтобы уничтожить проклятого, сначала тебе придется избавиться от зеркала – иначе просто не хватит сил. Поэтому идеальный план таков: замораживаешь его – бежишь обратно – разбиваешь зеркало к чертям собачьим – уже после этого обливаешь тварь кислотой. Хотя ты с этим намучаешься, предупреждаю. В отличие от замораживающего артефакта, кислота действует только там, куда пролилась. А теперь оцени габариты твари.

Я-то понимал, что намучаюсь уже на этапе повторного спринта: я все-таки пианист, а не спортсмен.

– Может, тогда артефакт окаменения?

– Не оптимальный вариант.

– Опрыскать святой водой?

– Только оскорбишь его в лучших чувствах.

– Ну ты же не рассчитываешь, что я буду бить его лунным клинком, да?..

– Ноуп. Еще идеи, Женя.

– Э-э-э, электрический артефакт? – предположил я.

– Бинго! Эту многоглазую желешку молния поджарит на ура.

Определившись с порядком действий, мы – вернее, я – начал подготовку. Наощупь нашел на поясе нужные артефакты и снял остальные, чтобы не мешались. К концу этого действия хрипы и предвкушающее чавканье шобла уже казались мне привычным и даже умиротворяющим звуковым фоном. (Он не терял оптимизма касательно того, что сможет меня сожрать. Даже удивительно, что при столь примитивных когнитивных способностях он додумался до ловушки с женским голосом)

Последней сложностью было с закрытыми глазами попасть в шобла артефактом. Но тут его размер и наводки Феликса сыграли мне на руку. Кинув артефакт, похожий на ледяного лизуна, в сторону, из которой доносились хрипы, я тотчас понял, что сработало: особняк погрузился в тишину. Я открыл глаза и мимо этой огромный горы льда бросился обратно по уже знакомому маршруту.

И вот оно – зеркало. Большое. Якобы безобидное.

– Не тупи, Женя! – прикрикнул на меня Феликс, и мне пришлось отложить сомнения: дискутировать сейчас точно не было времени.

Я бросил в зеркало лунный клинок. Рыбкин сказал, что ему от этого ничего не будет. И действительно – он просто упал на пол, целехонький, а вот старинное стекло треснуло и частично со звоном осыпалось. Вспомнив, что оно родом из шестнадцатого века, если не старше, я почувствовал себя вандалом.

В этот же момент шобл, судя по звукам, ворвался обратно в зал. Я слышал, насколько более прерывистым и сиплым стало его дыхание. Еще бы: такие сложности, хотя в предыдущие разы жертвы сами покорно приходили на ужин!

Я развернулся и бросил в него электрический артефакт. Он успел подействовать до того, как мы с тварью пересеклись взглядами – и мгновение спустя шобл сдох, а я тяжело опустился на пол, вдруг почувствовав колоссальную усталость. И, наверное, немного грусть.

Это было совершенно неуместно, но мой собственный мысленный диалог в конце заставил меня… посочувствовать шоблу. Так, как, бывает, я сочувствую осам, влетающим в комнату летом – хотя все равно убиваю их. Потому что пчелы и шмели – друзья, а осы – гады летучие. Пошли они в задницу.

Но все же бывает печально.

– Ты чего? – спросил меня Феликс, и я признался:

– Мне его жалко.

Рыбкин, обычно быстрый на словцо, ответил не сразу.

– Это был проклятый, Женя, – как-то аккуратно, словно боясь меня прогневать, сказал. – Их не стоит воспринимать, как живых, окей? В них нет ничего хорошего.

– Как это ничего, если они любят музыку?

Снова пауза.

Я сам не знаю, зачем я вообще это сказал. Это было недальновидно – в связи с предсказанием. Сердце забилось, как бешеное, потому что я чувствовал, как неожиданно напрягся Феликс. Но когда снова заговорил, его голос был мягким.

– Мне нравится, что ты задал этот вопрос, каким бы неудобным – если честно – он ни был. Однако сейчас у меня нет на него ответа. Я… еще подумаю, что тут сказать, хорошо?

– Хорошо, – серьезно, степенно кивнул я, хотя внутри у меня уже вовсю визжал мой любимый панический голосок.

Вот какого хрена ты сам себе роешь могилу, а, Женя?!

Феликс, между тем, улыбнулся и показал мне большой палец.

– А ведь ты успешно сдал экзамен. Поздравляю!

А ведь действительно. Я почувствовал, как, вопреки произошедшему, в груди становится теплее. Я смог! Я справился!

– Осталось сделать лишь две вещи. И первую из них – прямо сейчас.

– Какую? – нахмурился я.

– Вызвать службу зачистки, которая приберется тут. Нехорошо оставлять посреди старинного особняка вонючий труп.

Я обрадовался.

Ух ты! У Ордена Небесных Чертогов есть такая служба?! Так это просто замечательно! Я-то боялся, что это мне придется сейчас как-то разделывать эту тушу и, хоронясь в темноте петербургской ночи, по кусочкам тащить на ближайшее кладбище. И прикапывать там, поминутно дергаясь – не видит ли меня кто-то?..

– А какая вторая вещь? – спросил я.

– Ой, она гораздо хуже, – поморщился Феликс. – Завтра тебе придется писать отчет для Михаила.

И то, каким похоронным тоном он это сказал, ясно дало мне понять, что бюрократические задачи в магическом мире выполняются ничуть не веселее, чем в мире обычном. Что ж… Получается, хорошо, что на сдачу экзамена мне дали трое суток, а не двое. Успею поспать до того, как сесть за документы.

***

Познакомившись с двумя специалистами из прибывшей группы зачистки – они были одеты в белые халаты и прикатили на карете скорой помощи, что отныне заставит меня с подозрением смотреть на все машины этого типа – я наконец-то отправился домой.

Вызвал такси и, уже второй раз за день, поотвечал на вопросы водителя, сводившиеся к тому что: «а-а-а, у вас чемодан, фотосессию тут, наверное, проводили?» Насколько же богемный город Петербург, если версия про съемки – первая, которая приходит на ум местным жителям при виде человека с чемоданом?

Дома я критически посмотрел на кроху-Феликса, который зевал в кулак и с тоской поглядывал в сторону ванной, всё еще бывшей для него опасным великаньим царством.

– А мы не можем прямо сейчас вернуть тебе нормальный размер? – спросил я.

– Если только сгоняем в Небесные Чертоги и попросим об этом Михаила, но я не советую будить его ночью ради такой проблемы, – фыркнул Рыбкин. – Ничего, до утра потерплю.

Вскоре, отнеся Феликса в его комнату, я отправился к себе. Не включая верхний свет, я устало упал на кровать и с подозрением замер, услышав какой-то хруст в районе затылка.

Я что, свернул себе шею?

Но оказалось, что у меня на покрывале лежало брошенное там гадательное печенье от Инги. Я не хотел его открывать. Ни днем, ни, тем более, после ее предсказания. Но раз уж оно теперь стало коллективом крошек, будет просто трусливо не прочитать, что написано на проглядывающей сквозь них белой бумажке.

«Нагаданное сбудется» – гласили, словно издеваясь, темные буквы.

Я смотрел на них несколько секунд, а потом взял спички и поджег это предсказание. И, тщательно собрав пепел, выбросил его в окно.

Прочь отсюда. Мне этого не надо. Отвали, судьба.

А перед сном я, перебрав события дня, уже спокойно и уверенно осознал: я действительно сдал экзамен. Теперь я стану стражем. Настоящим стражем, как Феликс.

И если еще три недели назад я и вовсе не подозревал о существовании такой карьерной перспективы, то теперь засыпал с улыбкой на лице.

10. Байронический тип. Арка Полуночного замка

– Со мной всё хорошо. Правда. Меня уже выписывают.

Я прижал телефон плечом к уху, пододвинул к себе больничный бланк и подписал его там, где показал доктор. «Покидает стационар по собственному желанию».

В свою очередь, моя старшая сестра на том конце воображаемого провода продолжала волноваться и говорить, что маме пришлось пить успокоительные после новостей о том, что я загремел в больницу.

– Слушай, вы вообще не должны были об этом узнать! – не выдержал я. – Что за система такая?! Меня увозит скорая помощь в Петербурге, а звонят проверить, как у меня дела, почему-то в квартиру в Москве!

Еще пара минут ушла у меня на то, чтобы вместе с Линой придумать план действий по успокоению матери и по тому, как отговорить ту приезжать за мной в Петербург и волоком тащить на родину. Когда мы наконец урегулировали это небольшое семейное недопонимание, я переоделся, собрал вещи и, махнув на прощанье соседям по палате – двум бодрым старичкам, игравшим в нарды – отправился на свободу.

Моё заключение в больничных стенах последовало за неудачной попыткой поймать лешего, поселившегося в одной из новостроек на окраине города. Когда-то там находилась его родная, слегка болотистая чаща. Леший уезжал из России на несколько лет, а вернувшись, обнаружил это семиэтажное блеклое безобразие, в котором день деньской надрывались перфораторы – жильцам сдавали квартиры без ремонта, и они делали его сами.

Чудик[1] разгневался. Он стал пакостить в этом доме: сначала по мелочи, крадя у рабочих материалы, потом серьезнее – пшикая водой на проводку или перегрызая тросы у лифта.

Мы с Феликсом отправились на охоту с благой целью: вправить лешему мозги на тему необходимости переживать горе самостоятельно, а не мстя ни в чем ни повинным людям. «Если уж мстить, то фирме-застройщику, понимаешь?» – собирался сказать Феликс, хотя мне казалось, что это не слишком хорошая идея.

Я ехал уже в роли настоящего стажёра, а не просто заблудшей сбоку припёки. На следующий день после битвы с шоблом Михаил снова принял нас в своем дворце в Небесных Чертогах. Он просмотрел мой отчет и, поздравив с успешно сданным экзаменом, вручил значок стража. Золотой герб, на котором – меч и распахнутые крылья, а вокруг – несколько многоконечных звезд.

Вообще, район окраинных новостроек, где бесновался леший, не относился к нашей с Феликсом юрисдикции, но там жила какая-то подруга Рыбкина, и он просто решил помочь ей.

Это было наше первое совместное дело – и меня сразу же ранили.

Причем очень обидным образом. Я стоял на лестничной площадке, раскачивая маятник, который должен был показать направление поисков лешего. И вдруг тот просто накинулся на меня со спины – бросился откуда-то из-за угла, пытаясь придушить. Сила его прыжка была такова, что я полетел впёред – и вниз по ступеням пролёта.

Я прокатился по лестнице, словно герой комедийного кино, и, врезавшись в стену, наконец остановился. А перекувыркнувшийся через меня леший… вывалился в окно. Предварительно разбив его, из-за чего меня засыпало осколками.

Итогами дела стали:

– я, госпитализированный с сотрясением мозга, ушибами и порезами;

– леший, сломавший ногу и отправленный Феликсом к магическому психологу, чтобы проработать с ним свое горе потери, агрессию и всё такое.

И вот, пролежав больше недели в больнице, я наконец снова получил возможность выйти на свет божий.

Рыбкин ждал меня на первом этаже, в холле. Все эти дни он чувствовал себя ужасно виноватым за случившееся: оставил дитя без присмотра!.. Ему никак не удавалось навестить меня, потому что в эти дни он в паре со стражницей Петроградского района охотился на колдуна-контрабандиста, и освобождался тогда, когда приемные часы тут уже заканчивались.

Но каждый вечер Феликс передавал мне с медсестрой то конфеты, то бургеры, то – ужас – цветы. Соседи-старички начали посмеиваться надо мной, расспрашивая, кто же моя очаровательная избранница. Боясь, что любые ответы на это породят еще больше вопросов, а добродушные улыбки превратятся в гримасы ужаса и подозрение в содомии, я предпочитал и вовсе не отвечать.

– Сразу видно, наш сосед – загадочная душа, – смеялся тот старичок, что лежал тут со сломанной голенью, потому что, играя с внуком, по ошибке ударил по гире, а не по черному мячу.

– Байронический типаж, – отвечал другой, преподаватель литературы в школе. – Разбиватель сердец. Возможно, это всё ему шлют разные леди.

Я только молчал, вздыхал и смотрел на то, как осыпаются бордовые лепестки роз у меня на тумбочке. Возможно, со стороны это действительно выглядело по чайлд-гарольдовски[2].

Феликс ждал меня на первом этаже больницы. Высокий и длинноногий, он кое-как втиснулся на свободное место между двумя мрачными женщинами и сидел на неудобной металлической скамье, сосредоточенно уткнувшись в телефон. Но стоило мне подойти к стеклянным дверям, ведущим в зал ожидания, как Рыбкин, словно унюхав меня, поднял голову. Его взгляд наполнился радостью, и он вырвался из тесноты между телами, как пробка из бутылки.

– Ты действительно в порядке! – с таким облегчением воскликнул он, будто думал, что всю неделю ему подло лгали, с ним переписывался кто-то другой от моего лица, а сам я все-таки упокоился прямо там, на месте, под лестницей. – И выглядишь гораздо лучше, чем можно было предположить!

Он быстро обежал меня по кругу, внимательно оглядывая. Подол его песочного плаща раздувался от скорости.

– У тебя было столько крови на лице, когда ты упал, что я думал, останутся шрамы.

– Это была кровь с головы, – сказал я.

– Волосы все тоже на месте, никаких швов, – Феликс засиял. – Отлично! Значит, на завтрашнем рауте ты предстанешь перед коллегами во всей красе.

– Каком рауте?

Рыбкин вместо ответа протянул мне приглашение. На черной карточке золотыми вензелями значилось:

ЛЕТНИЙ БАЛ

В МИХАЙЛОВСКОМ ЗАМКЕ

Ниже – время сбора гостей, адрес и дресс-код. Последний оставил меня в глубочайшем недоумении, ибо гласил: «Моё сердце под зелеными холмами».

Феликс поманил меня на улицу, чтобы нас не подслушали любопытные посетители больницы. Там уже в полную силу вступил май. Воздушно-белый, словно одуванчики, пух слетал с тополей, густо растущих на аллее, и двое пятиклашек с огромными рюкзаками поджигали его, когда он падал на асфальт. Мы с Рыбкином мирно прошли мимо, а вот гуляющая рядом молодая мама с коляской подняла страшный крик. Её можно было понять – пожары и всё такое – но я всё же больше симпатизировал школьникам.

Он действительно очень красиво горит, этот пух.

– В Небесные Чертоги приехал важный гость, – между тем начал объяснять Феликс. – Один из херувимов.

– У нас и такие есть?.. – расширил глаза я.

– Ну, не совсем у нас, – он пожал плечами, от этого движения звякнула брошь в виде золотой лилии с колокольчиками-тычинками, скреплявшая ворот вычурной белой блузы, надетой на Феликсе. – Они живут и действуют в высших сферах. Думаю, я не удивлю тебя, если скажу, что Земля – это совсем мелочь по сравнению со всей вселенной. Ты когда-нибудь слышал о Гвидо Д`ареццо?

– Ты издеваешься? – только и спросил в ответ я, и Феликс хлопнул себя по лбу.

– Ну да, ты же музыкант! Прости. Вижу, я оскорбил тебя предположением о твоем незнании.

– Скорее, меня задевает то, что ответы из тебя приходится тянуть раскаленными щипцами, – пробормотал я, заправляя за уши волосы, которые отросли за последние пару месяцев и теперь всё время падали на лицо.

Гвидо д`Ареццо, он же Гвидо Арентинский создал нотную запись, используемую по сей день. Привычные нам обозначения до-ре-ми-фа-соль-ля-си с закрепленными за ними строками – его изобретение. Точнее, у него это были ut-re-mi-fa-sol-la-si – просто ut в дальнейшем заменили на do как более удобнопроизносимое (а то закрытый слог невозможно тянуть, как того требует душа поющего).

– Как ты наверняка помнишь, эти слоги являются первыми буквами в молитве Святому Иоанну, – сказал Феликс. – Ut queant laxis, Resonare fibris, Mira gestorum… Так?

UT queant laxis – Утробою отверстой чтобы

REsonare fibris – Ревнители твои сумели

MIra gestorum – Миру возгласить деяний чудеса,

FAmuli tuorum – Фальш совлеки с их губ,

SOLve pulluti – Солгать дабы не смели,

LAbii reatum – Лаская слух напевом

SAncte Joannes – Святого Иоанна.

– Так, – подтвердил я, не понимая, в чем, собственно, подвох.

Феликс ловко поймал одну пролетавшую мимо нас пушинку и скатал ее в комочек.

– А вот многие мистики полагают, что названия нот шифруют в себе не строки молитвы, а… строение вселенной.

Загибая пальцы, он посчитал-продекламировал:

– Do – Dominus – Господь;

Re – Rerum – материя;

Mi – Miraculum – чудо;

Fa – Familias Planetarium – семья планет, то есть Солнечная система;

Sol – Solis – Солнце;

La – Lactea via – Млечный путь;

Si – Siderae – небеса.

– Да, об этом я тоже знаю, – я покосился на Феликса, как на умалишенного – настолько далеко мы ушли от изначальной темы разговора.

Возможно, у него тоже было сотрясение мозга, но он просто не дал себя проверить – и на его фоне у Рыбкина начали экстренно развиваться бредовые мысли или что-то вроде того. Поймав мой подозрительный взгляд, Феликс усмехнулся. Несмотря на то, что разница в росте у нас составляла всего сантиметров пять, он всегда умудрялся смотреть на меня так, словно был выше на голову – не «свысока» со всеми причитающимися этому слову коннотациями, а просто… сверху. Я надулся, как рыба-ёж.

– В общем, Женя, мистики не так уж не правы, – подмигнул Феликс. – Конечно, Гвидо из Ареццо в своем XII веке понятия не имел, что такое Солнечная система, но, как и многие гении, предвосхитил будущее. Вселенная и впрямь неплохо раскладывается на семь сфер – считай, семь нот. Так вот, мы все обитаем на третьей ноте – Miraculum, Чудо. А вот наш дорогой гость херувим прибыл к нам с шестой ноты. Царство Lactea Via устроено совершенно иначе, не так, как наш мир. Но его обитатели могут «спускаться» к нам – и делают это периодически для решения тех и других важных задач.

Мне ужасно хотелось спросить, а что происходит на нижних сферах – и можем ли мы спускаться туда, подобно течению в водопаде – но я боялся, что Феликс слишком далеко и надолго уйдет в эзотерический экскурс.

Поэтому я только уточнил:

– И какая задача стоит у прибывшего херувима?

– Церемониально-надзорная, скажем так. Он прибыл, чтобы проверить, как у нас дела, и наградить достойных за их благие деяния на службе у Небесных Чертогов. Собственно, летний бал и посвящен этому. Ты хочешь есть? Нет? Отлично. Значит, мы можем сразу отправиться к швее.

Слово «швея» заставило меня удивленно вскинуть брови.

– Но ведь у нас всего один день до бала, – протянул я. – Разве нам успеют сшить костюмы на заказ? И, да… Что вообще значит этот дресс-код – «Моё сердце под зелеными холмами»?

– Увидишь, – пообещал Феликс.

***

Мы отправились в универмаг Au Pont Rouge, расположенный на пересечении набережной Мойки и улицы Гороховой. Непосредственно у Красного моста, как и обещало название. Мне всегда нравилась его башня с куполом и шпилем, выполненными в стиле модерн. Я считал это здание едва ли не самым красивым в городе, наравне с Зингером.

Стоило нам с Феликсом зайти внутрь, как мы оказались окружены стайкой консультантов, наперебой предлагавших понюхать – ах, простите, послушать – парфюмы. Звонкие и тонкие, как колокольчики, девушки, одетые в цветах рекламируемых брендов, приятно пахли и источали ауру легкости и благополучия.

Меня словно загипнотизировали. Одну руку мне уже брызгали чем-то с провокационным названием Lost Cherry[3], в другую втирали крем с маслом ши, кто-то советовал присмотреться к новой коллекции солнцезащитных очков, которые так подойдут к моим «прекрасным выразительным» глазам… Наверное, я бы задержался там – ошеломленный и дезориентированный – но тут Феликс цокнул языком, разогнал всех какими-то ужасно холодными словами и утащил меня на второй этаж в отдел мужской одежды.

– Они ведьмы? – спросил я, приходя в себя.

– Они женщины. А ты дурак, – прыснул он.

Мы подошли к обшитому дубом стеллажу с платками и запонками. Тут нас тоже поймал консультант – уже юноша. Феликс молча показал ему значок стража, и тот, серьезно кивнув, поманил нас за собой. В дальнем углу он отпер запертую на ключ, совершенно неприметную дверь, и ушел без дальнейших комментариев.

– За дверью – Изнанка? – догадался я.

– Бинго, – поаплодировал мне Феликс.

О том, что такое Изнанка, он рассказал мне на следующее утро после ловли шобла. А лежа в больнице, я смог как следует почитать о ней в присланных Феликсом книгах.

Оказалось, что магический мир – это не только философское и социальное понятие, но зачастую и географическое. Наша планета существует в связке с так называемой Изнанкой – то есть другим измерением, словно продолжающим землю.

В отличие от нашей планеты, Изнанка не едина. Ты не можешь совершить по ней кругосветному путешествие, потому что она составлена из отдельных лоскутов, между которыми лишь пустота. Словно изорванная шелковая подкладка на старой мантии. В каком-то месте Изнанка может быть совсем крохотной: например, представлять собой лишь сырую и пустую пещеру размером в несколько шагов. В другом – быть береговой линией длиной в несколько километров: море, вереск, круглые хижины с островерхими крышами... А в третьем – вмещать целый город.

Небесные Чертоги тоже находятся на Изнанке. Именно поэтому мы попадаем в них сквозь порталы, а не на Боингах-777. Рейс «Москва – Дворец архангела Михаила. В полете вам будут предложены прохладительные напитки и исповедь».

Узнав об этом, я сразу спросил Феликса: а что будет, если упасть с края какого-нибудь из летающих островов? Куда я попаду?

Оказалось, я упаду в магический лес. Потому что «лоскут» Изнанки с городом небожителей настолько велик, чтобы включает и земли под ним: заколдованные рощи, таинственные деревушки и опасные подземелья. Но падать туда придется с высоты в десять километров, так что в финале меня ждёт не приятная прогулка по зачарованным рощам, а плачевная участь лепёшки.

– Держись от края островов подальше, – подытожил Феликс. – Ну а если уж упал, то кричи как можно громче – возможно, кто-то из небожителей услышит и успеет поймать тебя.

Так вот, как я уже сказал, помимо огромных территорий, на Изнанке находится неизмеримое множество более мелких местечек. И, конечно, колдуны и представители магических рас по возможности используют их для своего удобства. Например, заводят на Изнанке уютные домики и сады с целебными травами, или устраивают там тайные собрания. Или – возвращаясь к настоящему моменту – создают волшебные отделы в обыкновенных с виду универмагах.

Феликс открыл обитую дубовой обшивкой дверь и жестом пригласил меня зайти.

Мгновение спустя мы с ним оказались в швейном ателье. Его интерьер выглядел так же респектабельно, как в других помещениях Au Pont Rouge, но кое-что все же разительно изменилось: по залу, расторопно повинуясь приказам пожилой дамы с осанкой балерины, бегали… феи. Большие феи. Не Тинкер Белл!

Стройные и как будто полупрозрачные, со сложенными за спиной крыльями, напоминающими стрекозиные, с длинными волосами и… копытцами вместо ступней. Я открыл рот от удивления, но толчок Феликса под ребро заставил меня быстро его захлопнуть.

– Кого я вижу, молодой господин Рыбкин! – прищурившись сквозь монокль, хмыкнула пожилая дама. – Давно тебя не было в ателье «В руках умелой вилы», однако же. Где гулял?

– Нигде, – слегка поклонился Феликс. Колокольчики на его броши снова мелодично зазвенели. – Потому и не приходил, госпожа Вилерена: ваши наряды достойны только самых изысканных торжеств, а моя жизнь в этот год была полна лишь кровавых битв и неказистой повседневности.

Госпожа Вилерена засмеялась и пожурила его за слишком высокопарный слог. Я вдруг понял, что у нее из-под длинного подола платья тоже нет-нет да покажутся копытца. И седые волосы, собранные в узел на затылке, если распустить их, наверняка окажутся до пола… Только крыльев не хватало для того, чтобы она стала выглядеть точь-в-точь как ее помощницы. Вилы. Точно. Я вспомнил, что в славянском фольклоре этих фей называют именно так.

– Позвольте представить вам Евгения Фортунова, нового стража в наших рядах, – Феликс указал на меня, и я тоже слегка поклонился. – Завтра мы идем на Летний бал. Сможете ли вы помочь нам с нарядами?

– Дресс-код? – уточнила Вилерена, уже деловито обмеряющая меня сантиментром.

– «Моё сердце под зелёными холмами».

– Ах! – она с досадой щелкнула пальцами. – Нет чтобы назвать его в духе наших традиций. Это вечное западничество, скучные аллюзии на Бёрнса[4]… Но в общем и целом тематика бала замечательная. Я с удовольствием возьмусь за работу.

[1] Вслед за Феликсом я стал называть «чудиками» всех мелких, по умолчанию нейтрально настроенных волшебных существ.

[2] «Паломничество Чайльд-Гарольда» – поэма Джорджа Гордона Байрона. Молодой английский аристкрат Гарольд устал от жизни, рефлексирует, меланхолит и влезает в случайные любовные связи.

[3] «Потерянная невинность» (англ.)

[4] Роберт Бёрнс – шотландский поэт и фольклорист.

11. Бал в волшебных владениях

Госпожа Вилерена и её помощницы сшили костюмы с поистине нечеловеческой скоростью: мы забрали их уже на следующее утро. По дороге туда мое любопытство одержало победу над воспитанностью – я не выдержал и спросил Феликса, является ли сама хозяйка ателья вилой, и, если да, где ее крылья.

История, поведанная мне Рыбкиным в ответ, оказалась печальной. Да, Вилерена была вилой. И однажды в неё влюбился человек – желая привязать её к себе и сделать своей женой, он отрезал ей крылья, как велели некоторые старые поверья. Но это не подействовало. Он просто покалечил её – и она всё равно сбежала, однако жить в лесах Изнанки среди подруг ей было стыдно, и поэтому она поселилась в Петербурге, прикинувшись обычной женщиной. А потом открыла ателье для колдунов. Оно стало таким успешным, что другие вилы сами стали приезжать к Вилерене, чтобы поработать под ее началом.

– Получается, магические существа и расы могут сами выбирать, где им жить: у нас в земных городах или на Изнанке? – уточнил я.

– Конечно. Вообще-то, все это могут. Способность делать выбор – имманентное право любого думающего существа, – подмигнул Феликс. – Люди тоже могут жить на Изнанке – другое дело, что для этого им нужно знать о её существовании… Иронично, что всех нас в наших жизнях сильнее всего ограничивает именно наше представление о возможном, а вовсе не внешние обстоятельства, верно?

Я кивнул.

– Так что переселяются на Изнанку обычно либо колдуны, либо члены их семей, – Феликс. – Браки между колдунами и простыми людьми, конечно же, случаются.

– А браки между колдунами и представителями магических рас?

– Тоже. И хотя бедную госпожу Велерену пытались насильно склонить к такому, обычно подобные союзы заключаются по любви и оказываются по-настоящему счастливыми. Я тебе больше скажу: даже ангелы и люди могут жениться. Или демоны и люди. Но в этих случаях есть один печальный нюанс.

– Какой? Людям некомфортно жить на небесных островах: падают?

Феликс хохотнул, потом грустно усмехнулся.

– Быстро умирают, Жень. Ангелы и демоны живут неизмеримо дольше.

Я прикусил язык и замолчал.

***

В семь вечера я ждал Феликса на Кленовой улице, выходящей к Михайловскому замку. Мы должны были встретиться здесь, потому что у него были еще какие-то дела – а вот я приехал из дома, где несколько часов подряд просидел за энциклопедиями, разбираясь в видах магических артефактов, заговоров и ритуалов – то есть получая знания, которые с учетом моей новой работы являлись жизненно необходимыми.

И интересными.

Чертовски интересными. От волшебного мира захватывало дух. Чем больше я узнавал о нем, тем сильнее разгорался мой аппетит. Мысль о том, сколько всего удивительного ждёт меня впереди, была сродни чувству влюбленности. Что-то щекочущее и подхватывающее, как поток.

А еще мне ужасно хотелось играть. Пальцы почти болели оттого, что я не пускал их к клавишам. Только раззадорил игрой на набережной – и снова обломал, как полгода назад. Музыка билась в груди и молила выпустить её, заставляла просыпаться по ночам и требовала внимания.

«Надо купить фортепиано», – в который раз подумал я.

И вот тут мою эйфорию внезапно обволок липкий страх, потому что я вспомнил о тёмном предсказании Инги. Если вдруг моя музыка действительно будет убивать людей, то желание играть ее – кощунственно. Не стоит делать этого.

Я топтался на меня, а прохожие косились на меня. Некоторые даже перешептывались. Одна школьница сфотографировала: она старательно пыталась изобразить, что у нее включена передняя камера и она делает селфи, но ее актерская игра была никудышной. Решив, что даже на чужом фото я не хочу быть сутулой вороной, я приосанился и принял максимально уверенную позу. Камера защелкала быстрее, после чего девчушка унеслась прочь, только пятки засверкали.

Причиной такого интереса незнакомых людей ко мне стал, конечно же, мой костюм.

Тематика фейри – вот в каком стиле проходил Летний бал.

У меня в голове всё еще не укладывалось то, как поразительно сочетались на мистической стороне мира элементы из столь разных мифологий, как славянская и кельтская, корейская и германская, шумерская и гавайская… И все это – приправленное религиями и мистицизмом. Как-то раз я спросил Феликса, каким образом и когда все это смешалось в кучу. Он ответил, что оно всегда было таким – целостным, гармоничным в своем многообразии – и это уже люди стали делить все на кусочки, потому что им тяжело охватить всё и сразу. Люди склонны упрощать и разобщать. Заострять углы и разламывать картину на пазлы. Так нам почему-то легче.

– На Изнанке всё было и есть едино, – объяснял Феликс. – Кстати, на всякий случай отмечу: в Чертоги ведут порталы, расположенные по всему миру, а не только Петербургу. И язык, который кажется тебе русским, на самом деле не является им: там мы все незаметно для себя говорим на безымянном наречии, которое нельзя познать рационально, но которое объединяет всех людей.

– Ну хоть что-то нас объединяет, с ума сойти, – проворчал я. – И то непознаваемое, ага.

…Так вот, сейчас я был одет, словно принц из-под холмов. Или, скорее, косплеер такого принца.

Брюки, блуза с шейным платком, украшенным медальоном, приталенный пиджак, длинная накидка на плечах. Все – темного сумеречного оттенка, который Вилерена назвала «цветом индийских чернил». На брюках и лацканах – бронзовая вышивка, на одном плече – такого же цвета декоративная цепочка, на другом и вовсе – синие птичьи перья… Никогда в жизни я не одевался так вычурно. Я переживал, что буду похож на пугало, но, к счастью, все оказалось очень неплохо – однако крайне неуместно.

Я бросил подозрительный взгляд на ворота Михайловского замка. За всё то время, что я стоял здесь, туда никто не заходил. Тем более – никто, одетый столь же причудливо.

Феликс же не мог перепутать время и место, да?..

С визгом неподалеку от меня затормозило такси. Еще не успело оно полностью остановиться, как из него выпрыгнул Рыбкин.

– Бежим скорее! – воскликнул он, хватая меня за локоть и таща за собой.

– Разве мы опаздываем? – изумился я. – Ведь сейчас как раз время сбора гостей…

– Сейчас семь. А время сбора – с семи до восьми по Гринвичскому времени. Так что мы еще как задержались.

– Ты что, не знал этого раньше? – застонал я.

– Знал.

– Но?..

– Проигнорировал.

Феликс еще ускорился. Я еле поспевал за ним. Его наряд подходил к моему, но в целом казался более расслабленным и современным. Я думал, что госпожа Вилерена оденет Рыбкина в его любимые светлые тона, но она выбрала глубокие винные и смородиновые оттенки. Блуза с высоким горлом прикрывала ошейник, поверх была длинная, по середину бедра, накидка с лацканами и широкими рукавами, выглядевшая как внебрачная дочь пиджака и кимоно. Расшитая бронзой, как и мой костюм. На узких брюках на щиколотках – завязки-банты, напоминающие о легконогом Гермесе. На груди – тоже медальон.

Я бы не обращал столько внимания на одежду, если бы госпожа Вилерена и ее вилы не оказались крайне требовательны к похвале.

Утром нам, без преувеличения, пришлось сказать по несколько добрых слов каждому элементу нарядов. Каждому. Эта плата, как объяснил Феликс, была для волшебных швей куда более ценной, нежели скучные человеческие деньги.

– Творческие личности, что поделаешь!

Так что я вынужденно выучил прелести всех завязочек и аксельбантов на наших костюмах, хотя названия этих роскошных деталей вылетели у меня из головы в тот же момент, как я вышел из универмага.

Мы вбежали под замковые ворота.

Я только и успел, что в очередной раз – прощальный на сегодня – скользнуть взглядом по жутковатой надписи, венчающей портик:

«ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ».

Да и весь замок был пугающим, несмотря на, казалось бы, апельсиново-меренговый цвет стен. Император Павел I построил его, надеясь жить тут долго и счастливо, но был убит уже через 40 дней после переезда.

Говорят, его призрак до сих пор ночами бродит по коридорам. Останавливается у какого-нибудь окна, выходящего на улицу, и считает прохожих. Один… два… три… сорок седьмого по счету Павел лишает жизни. Конечно же, сверхъестественным образом: под беднягой на мгновение распахивается дыра во тьму, он падает туда и вскоре растворяется: энергию его души и тела, как по трубочке, высасывает призрак императора.

В общем, не ходите возле Михайловского замка по ночам.

Когда я спросил у Феликса, почему Летний бал проводят в таком одиозном месте, он сказал, что тому есть две причины. Первая: оно, как ни крути, возведено в честь Архангела Михаила, и поэтому у Михаила тут чуточку больше магических сил, что не лишнее, когда надо роскошно задекорировать для гостей целый чертов замок.

Во-вторых, здесь тоже было дополнительное измерение.

– Бал проходит не в этом унылом персиковом безобразии, – Феликс был критично настроении в отношении императорского дома, – а на его Изнанке, в так называемом Полуночном замке. Вот он очень красив.

Чтобы попасть на Ту Сторону, мы в пустынном внутреннем дворике нашли серебристое облако густого тумана и вошли в него, предварительно назвав свои имена и помахав приглашениями. Раздался мелодичный звон, и когда мы ступили из жемчужной мглы обратно… это было уже совсем другое место.

Название Полуночный подходило ему как нельзя лучше.

Формально вокруг были всё те же стены, двери, башенка, ворота. Но небо над нами вдруг стало безупречно-высоким и каким-то бархатным, усеянным мириадами созвездий и огромной луной цвета взбитых сливок. Здание казалось стеклянно-черным, его увивали изумрудные плющи и вьюны. В прохладном летнем воздухе парили волшебные огоньки. У ступеней, ведущих к главному входу, играли музыканты: арфистка, флейтист и виолончелист.

В остальном двор был пуст; все уже находились внутри.

Мы с Феликсом пошли сквозь анфиладу тёмных залов – и я не уставал поражаться тому, куда попал. Всюду царили глубокие и тёмные, какие-то подводные цвета. Текучие на вид ткани и сверкающие драгоценности охлаждали взор, а лесной запах сырой земли и фиалок заставлял дышать глубже обычного. Гости смеялись и шушукались, плели интриги и ранили друг друга острыми словами, поданными под видом комплиментов. Торжественная часть еще не началась, мы успели вовремя.

В главном зале было просторно, думаю, просторнее, чем в интерьерах настоящего замка. Тут Феликс наконец остановился, деловито подхватил с подноса ближайшего официанта два бокала, сунул один мне, и стал активно изображать, будто мы стоим и болтаем тут давным-давно. Уже заскучали. Уже думаем пойти домой. Всё по заветам светского общества.

Я рассматривал гостей. Это были мужчины и женщины всех возрастов – от, казалось, совсем подростков до дряхлых стариков, опиравшихся на внушительные трости. Также встречались ангелы, нимфы, оборотни и другие магические существа.

Почти все стояли парами или небольшими группками, и только неподалеку от нас был довольно большой круг. Люди выстроились вокруг кого-то и шептались, шептались…

Мне стало интересно, я двинулся в ту сторону. Пара человек как раз отошла, и в образовавшемся проеме я вдруг увидел их.

Ох.

Они стояли, словно не замечая, как все на них смотрят. Одинаково высокие и стройные, с выразительными глазами и изящными чертами лица, с кожей нежнее шелка, в роскошных одеяниях зеленого и черного цвета, вышитых серебром. Отстраненные, пребывающие словно в своём мирке, казалось, они намеренно отгораживались от остальных невидимой стеной.

Если бы у Летнего бала были король и королева, ими стали бы они.

– А, ты тоже словил краш на близнецов? Что ж, все мы через это проходили, – хмыкнул подошедший вслед за мной Феликс.

– Слева – это же Инга?.. – благоговейно прошептал я.

У себя дома ведьмой показалась мне красивой, очень красивой; но это было ничто по сравнению с тем, как раскрылась её красота на балу. Она казалась соколицей, стрелой, летящей сквозь лесной туман, цветком дурмана, отменяющим скучную реальность.

– Она, – подтвердил Феликс. – И её братец Клугге.

Хоть они и были близнецами и чертами лица и изяществом походили друг на друга, я бы дал им разную карточную масть. Инге – трефы. А вот Клугге – однозначно пики. Если она была шатенкой, то его волосы выглядели черными, как смоль; если в ней было какое-то тепло – розовые губы, почти бирюзовые глаза, то он был воплощением кинжального холода и замкнутости антрацита.

– Пойдем, я познакомлю вас по всем правилам, – подтолкнул меня Рыбкин.

Я зашипел «Не надо сейчас! Не смей даже!», но Феликс изобразил, что не слышит. Меня захлестнула паника. Я не готов прямо сейчас общаться с Ингой! После того предсказания мне надо как-то собраться и подготовиться!

– Не пойду. Я хочу в туалет, – решительно заявил я, и Феликс моргнул, уступая.

На такое не может быть возражений. Обезоруживающая и обескураживающая фраза. Такая же сильно действующая, как «У меня нет денег» в ответ на попытки какого-нибудь менеджера по продажам впарить тебе ненужную услугу. Оба заявления требуют некоторого бесстыдства – так себе признания, да? – зато действуют безотказно.

– Э, хорошо, – Феликс указал на портьеры в дальнем углу зала. – Он там.

Я чинно отправился в обозначенном направлении.

Но на полпути меня перехватила незнакомая колдунья, одетая в сизое платье. Она выглядела ужасно высокомерной, словно презирала всех вокруг. Думаю, кто-нибудь мог бы испугаться подобной ауры. Но не я – просто потому что я знал, что от меня по умолчанию исходит такая же. Чертова внешность стиля bitch face. В спокойном состоянии выглядишь так, будто думаешь, что у тебя на голове корона, а окружающие – недостойные слизняки.

– Вы новенький, да? – спросила колдунья. – Не помню вас с прошлого года.

– Да, – я кивнул и вежливо представился. – Евгений Фортунов.

Она ахнула. А потом воскликнула куда громче, чем следовало бы:

– Так это вы новый страж, работающий с Феликсом Рыбкиным?!

На нас тотчас начали оборачиваться. Я вспомнил, что слухи обо мне уже разлетелись по Небесным Чертогам, но, видимо, до сегодняшнего дня они не подкреплялись фотографиями. Теперь, благодаря колдунье в сизом, люди и небожители вокруг смогли состыковать имя и внешность. Меня они разглядывали еще более внимательно, чем близнецов за несколько минут до этого.

Отовсюду послышались шепотки. «Это он?.. Странный стажер Феликса?..». «Его действительно любят проклятые?». «Я слышала, что какая-то тварь назвала его «папой». «Его лицо… Он кажется очень высокомерным». «А он точно собирается защищать людей?»

Я заметил, что некоторые смотрели на меня с опаской, как на зверя. Другие – с отвращением, будто от меня воняло. Полагаю, большинство взглядов были все-таки просто любопытными, но… Я из тех людей, кто, прочитав 99 положительных отзывов о своем концерте, в итоге запомнит один-единственный негативный. Поэтому сейчас мне казалось, что меня буквально похоронили под небоскребом неодобрения, отвержения и ненависти.

Я почувствовал, как по спине сползает капля пота. Знал бы, что вызову такую бурную реакцию – не называл бы своего имени.

– Вы действительно будете работать стражем с Феликсом? – спросила колдунья в сизом. – Вопреки всему?

– Чему – всему? – спросил я, твердо решив прояснить ситуацию и постоять за себя.

Из-за того, что я волновался, мой голос прозвучал вызывающе. Я правда хотел услышать ответ. Но прозвучало так, словно я насмехаюсь над собеседницей. Это явно не прибавило мне очков популярности: она нахмурилась и скривила губы.

Я увидел, как Феликс, уже подошедший к близнецам, удивленно и встревоженно смотрит на эту перемену в обстановке. Он явно тоже не ожидал такого бенефиса. Рыбкин нахмурился и пошёл было ко мне, но тут…

Началась официальная часть бала.

Игравшая прежде музыка стихла, прозвенели невидимые колокольчики, а прежде темную сцену, расположенную в дальней части зала, залил мягкий голубой свет.

12. Теперь ты наш, только наш

Гости повернулись в ту сторону. Под всеобщие аплодисменты на сцену вышел Михаил.

Он поприветствовал всех и выразил надежду на то, что сегодняшний вечер пройдёт восхитительно. И, явно не любя растекаться мыслью по древу, довольно быстро перешел к сути: напомнил, что бал созван в честь прибытия высокого гостя.

Взглянув на дверной проем поверх наших голов, Михаил сказал:

– Прошу вас, Керув, заходите. Мы счастливы видеть вас, – и, раскрыв крылья, архангел почтительно поклонился.

Я хотел обернуться, но не смог, потому что зал вдруг наполнил глубокий вибрирующий гул, похожий на звук после удара по гонгу. Он был таким пронизывающим и тяжелым, что меня словно придавило на месте, распяло, как бабочку в фоторамке. Мне показалось, что кипит каждая капелька моей крови. Я метнул испуганный взгляд на тех, кто стоял рядом – все были в том же положении, погруженные в звук, как в патоку.

Вслед за звуком пришёл свет. Зал, дотоле похожий на сумрачной царство лесных фей, затопило мягким сливочно-золотистым сиянием. Казалось, это сами предметы и люди загорелись изнутри.

Затем – запах и вкус. Мёд и молоко. Скошенная трава и весеннее море.

Наконец я, как и все, обернулся, потому ко мне вернулась способность двигаться. Но осязание было не таким, как прежде – я как-то иначе чувствовал собственную кожу там, где ее касалась одежда, по-другому ощущал прикосновения воздуха и стук собственного сердца.

Когда я увидел гостя, вошедшего в зал, у меня перехватило дыхание. Херувим Керув не был похож на ангелов.

Это была мерцающая, парящая в воздухе сущность, составленная из множества крыльев, золотых обручей и глаз. Совершенно дикий вид. От Керува исходило свечение и звон. Казалось, ему тесно в замке – он изо всех сил пытается стать меньше, и всё равно занимает так много места, что возле него сложно дышать.

Я не мог избавиться от ощущения, что херувим – сродни катастрофе. Вроде цунами или урагана. Или сродни облаку. Грозовому фронту. Он – природа, стихия, сырая сила – отнюдь не кто-то, подобный нам.

Вот так и выглядят обитатели высших сфер?

В одном из крыльев неожиданно открылся рот – и Керув сказал что-то на языке, которого я не знал. Мы все среагировали одинаково – поклонились так же низко, как Михаил до этого.

Мне совсем не хотелось выпрямляться.

Херувим вызывал у меня еще больше страха, чем проклятые сущности. Как я ни убеждал себя, что он – на нашей стороне, мне категорически не хотелось приближаться к нему и вообще находиться с ним в одном помещении.

Что было совершенно невозможным желанием: потому дальнейшее расписание бала подразумевало, что мы общались с ним.

Не все, конечно. Только те, кого он подзывал. Остальные были свободны – могли есть, пить, танцевать и болтать друг с другом, но все это напоминало мне вечеринку креветок в аквариуме, поставленном посреди рыбного ресторана.

Керув наблюдал за нами.

Он так и остался парить у дверей – по сути, перекрыв всем пути к отступлению. Безусловно, из зала были еще боковые выходы, но я чувствовал себя в ловушке какого-то лавкрафтовского кошмара. Интуиция подсказывала, что о таких впечатлениях от высокого ангельского чина не стоит говорить вслух; я изображал, что всё хорошо.

Сразу после приветствия Керува ко мне подошёл Феликс и как-то очень ловко и незаметно оттеснил меня в темный угол зала. Я чувствовал на себя оценивающие взгляды окружающих – но теперь хотя бы никто не пробовал подойти ко мне и не обсуждал меня так громко, чтобы это было слышно.

– Хей, что тебе сказала эта колдунья? – спросил Рыбкин.

– Поразилась, что меня взяли в стражи «вопреки всему». – Я еще раз оглядел зал поверх его плеча и нервно добавил: – Слушай, они меня так массово не одобряют. Я что-то начинаю сомневаться, что я реально имел право занять место стража, хах.

– Не смей, – внезапно прервал меня Феликс. Его глаза полыхнули. – Не смей сомневаться в том, что сейчас ты на своем месте, ясно?

Я не ожидал от него такой реакции. Казалось, я сильно задел его своими словами, хотя ума не мог приложить, почему. Я же в себе сомневаюсь, эй! Почему это важно Феликсу? Хотя, если так-то подумать, он что-то вроде моего наставника… Сомневаясь в себе, я сомневаюсь в нём? Так это нужно интерпретировать? Или дело в чем-то другом?

В этот момент к нам подошла Нонна Никифоровна, и я заговорил с ней преувеличенно заинтересованно, активнее, чем сделал бы это в обычных обстоятельствах.

– Евгеша, дорогой, ты весь вспотел. Ты хорошо себя чувствуешь? – заволновалась она. – Ты же только вчера выписался из больницы, может, тебе…

– Наш гость просит возможности поговорить с господином Евгением Фортуновым, вторым стражем Адмиралтейского и Васильеостровского районов, – раздался громкий голос девушки-ангела, приставленной к Керуву в качестве помощницы.

У меня внутри что-то оборвалось. С бешено колотящимся сердцем я поплелся к херувиму. Кажется, Феликс хотел проводить меня, но его остановили.

К Керуву следовало идти, как на эшафот, в одиночестве.

Я шел, и гости Полуночного замка расступались, пристально глядя на меня и продолжая шушукаться.

Когда я приблизился, херувим долго смотрел на меня. Золотые обручи, составлявшие его естество, медленно крутились, глаза плавали по ним, словно планеты по орбитам, крылья слегка шевелились, как будто он отдыхал на мягких волнах.

– Ты действительно умеешь призывать проклятых? – спросил он наконец открывшимся в крыле ртом.

Когда он общался с теми, кого подзывали к нему, то каким-то образом его слова оказывались слышны только им. Я кивнул, чувствуя себя осужденным, стоящим перед судьей. Потом, спохватившись, пояснил:

– Точнее… Они сами приходят, когда слышат мою музыку. Намеренно я никого не призывал.

– Тогда сыграй для нас.

Мне показалось, что меня ударили под дых. Я неверяще посмотрел на херувима. Самый большой голубой глаз, находившийся в центре его сущности, прищурился.

– Почему ты колеблешься?

Мысленно отвесив себе пощечину и кое-как собравшись, я ответил:

– Этот бал прекрасен, я благодарен за него вам и Михаилу. Я бы не хотел принести смуту в наш вечер, невольно позвав сюда проклятых сущностей.

– Мы находимся на Изнанке Михайловского дворца. Здесь нет ни духов, ни тварей. Если бы и были – в этом зале сейчас находится множество колдунов из Ордена Небесных Чертогов. Нападение мгновенно остановили бы. Я велю тебе сыграть для нас, Евгений Фортунов.

Я хотел возразить – мне не на чем играть, здесь нет рояля – но тут помощница херувима вложила мне в руку крупный перстень с синим камнем.

– Этот артефакт зачарован специально для тебя. Надень его на третий палец левой руки, и твой инструмент появится. Закончишь – перенеси перстень на указательный палец, и в обычной жизни носи его так. Теперь ты сможешь использовать свой потенциал по-настоящему, страж.

Мне ничего не оставалось, кроме как поблагодарить Керува и сделать, как он велит. Я вышел в центр зала. Гости, словно догадываясь, что будет, разошлись, оставляя вокруг меня свободное пространство.

Я посмотрел на Керува – его пронзительно-голубой глаз так и продолжал испытующе щуриться. Потом я зажмурился, глубоко вздохнул и надел перстень на палец. Тот сел идеально.

Синий камень вспыхнул в свете магических ламп. Тотчас поднялся ветер. Вокруг меня вихрем взмыли в воздух неизвестно откуда взявшиеся темные цветочные лепестки. Прозвучало несколько далеких нот и эти лепестки, небывало ускорившись, слившись в призрачные ленты, заплясали, словно змеи, и после череды черных вспышек передо мной вдруг появился рояль.

Я даже приободрился, внезапно почувствовав себя героем компьютерной игры, только что красиво исполнившим свое фирменное заклинание.

Вдохнув-выдохнув для успокоения, я сел за инструмент.

***

Кажется, никто даже не дышал. Играя, я ощущал внимательные взгляды на каждом сантиметре своего тела, и особенно остро чувствовал тяжёлый взор Керува, буравящий мне спину. Только легкие потоки прохладного воздуха, текущего из приоткрытых окон, холодили мне шею и успокаивали.

Моя музыка наполняла зал Полуночного замка. Пропитывала стены, ощупывала гостей, кружилась под потолком и звенела в бокалах. Наконец я закончил. Проклятые, действительно, не явились. Но я сам был на грани: отняв пальцы от клавиш, я понял, что их буквально сводит судорогой.

Я встал и поклонился под гром аплодисментов. Затем обернулся к Керуву, ожидая, что он захочет продолжить беседу, но все глаза херувима были закрыты, а его помощница сказала:

– Наш гость просит возможности поговорить с господином Феликсом Рыбкином, первым стражем Адмиралтейского и Васильеостровского районов.

Феликс, уже шедший ко мне, ловко развернулся на полушаге.

Мне не хотелось оставаться одному под прицелом взглядом или, не дай небо, разговаривать с кем-либо. Я снял кольцо с третьего пальца и надел на указательный – рояль исчез с теми же спецэффектами, с какими появился – и покинул зал. Немного блужданий – и я нашел никем не занятую просторную террасу второго этажа.

Внешний сад Полуночного замка разительно отличался от того, который находился здесь в настоящем Петербурге. Подойдя к перилам, я развязал шейный платок и расстегнул несколько верхних пуговицы блузы, чтобы полной грудью вдохнуть свежий воздух таинственной Изнанки. В нём смешивались запахи травы, воды изо рва, окружающего замок, сладких цветов и чего-то горько-цитрусового вроде кувквата.

Вдруг я услышал испуганные женские причитания. Они доносились из помещения по соседству с тем, к которому принадлежал «мой» балкон.

– Вы видели это? Они там, там!..

– Не подходите к ним, вдруг они прыгнут!

– Боже милостивый, да что это вообще такое?! Ах, давайте позовем колдунов!

– Они крадут мой кошелек! Помогите, кто-нибудь, я боюсь их!..

Я бросился в коридор – и на крик.

Дверь комнаты, за которой находились девушки, была приоткрыта – и не успел я добежать до нее, как оттуда мне навстречу кинулось… что-то.

Нечто маленькое и темное. Оно – точнее, они, их было двое – двигались так стремительно, что я не мог толком разглядеть их. Но да – они определенно тащили с собой украденное портмоне, держа его напару.

Я попробовал догнать их по коридору – но не преуспел: маленькие существа вскарабкались по стене и лихо выпрыгнули в окно. На фоне низкой полной луны на мгновение мелькнули их почти карикатурные силуэты, оказавшиеся вполне человеческими.

Ругнувшись, я развернулся и наконец-то вбежал в комнату с девушками. Они были из числа персонала.

– В зале кто-то играл восхитительную мелодию, – объяснила одна из них, – мы тоже заслушались. Она была прекрасна! Ах, взглянуть бы на этого музыканта!.. И вдруг со стороны окна, снаружи, начало доноситься какое-то странное пыхтение, будто от ёжика. Мы выглянули в окно, но никого не увидели. Но оно повторилось! Музыкант внизу перестал играть, мы тоже зааплодировали ему, а когда перестали, то пыхтение было уже здесь!

– Мы начали выяснять, откуда оно доносится, и вдруг Мила заметила какое-то шевеление под столом. А когда мы заглянули, там оказались они! Они начали метаться, запрыгнули на стол и стали рыться в наших вещах, пока один из них не выхватил мой кошелек!

Девушки тоже толком не смогли разглядеть странных гостей, но одна из них отметила, что они точно были деревянными.

Вдруг от дверей раздался знакомый голос.

– Я знаю, кто это был.

Феликс кивнул мне и приветливо помахал всем.

– Не переживайте, леди, мы скоро вернем ваш кошелек, – пообещал он и поманил меня за собой. А уже когда я был на пороге, ткнул в меня пальцем и заговорщицки сообщил девушкам: – Кстати, столь восхитивший вас музыкант – как раз-таки этот молодой человек.

Они наперебой заахали, отвешивая мне комплименты, а мы дружно дёрнули прочь. Я – потому что был смущен. Ну а Феликс – потому что был Феликсом.

– Вспомни кое-что из диковинок оригинального Михайловского замка и догадайся, кто обокрал девушку, – велел он, ведя меня на улицу.

Я только промычал что-то невнятное в ответ.

– Ну давай, – подначивал Феликс. Мы уже снова были во внутреннем дворе, он шел задом наперед, засунув руки в карманы, и выглядел каким-то… невеселым, какую бы широкую улыбку ни пытался натянуть.

– Подсказка: они вдвоем почти как Чижик-пыжик. Тоже у воды и тоже обласканы деньгами туристов.

– Деревянные солдатики в нишах у рва! – осенило меня, и Феликс удовлетворенно кивнул.

И действительно: несколько лет назад, когда я приезжал в город в качестве туриста, знакомая петербуржанка показывала мне эти маленькие фигурки, вытянувшиеся по стойке смирно у противоположных мостов, ведущих к замку. Солдатики были загадкой: никто не знал, откуда они взялась. Экскурсоводы и местные жители сходились во мнении, что это был, вероятно, арт-проект какого-то горожанина.

Однако магическое общество было в курсе реального положения дел.

– Эти солдатики – проклятые куклы, которых создал один колдун, – объяснил Феликс. – Он заложил в них одну-единственную задачу: собирать брошенные туристами деньги со дна рва и окрестных каналов. Подобное поведение показалось нашим коллегам категорически неэтичным, поэтому они потребовали убрать солдатиков и заплатить нехилый штраф. Колдун сделал хорошую мину при плохой игре: изобразил, что все эти деньги собирал как будущее пожертвование на ремонт Михайловского замка, и раз уж сюрприз не удался, то он прямо сейчас торжественно вручит колдунам на службе Чертогов и внушительные мешки с мелочью, и самих проклятых кукол. Мол, колдуны козлы, конечно, но он от своего намерения не отказывается. В итоге деньги действительно добавили к сумме на ремонт, а вот солдатиков перетащили на Изнанку и поставили уже здесь. Они были довольно безобидными, даже милыми, насколько это возможно, так что их не стали уничтожать, просто крепко усыпили. Но сегодня твоя музыка заставила их очнуться, – задумчиво протянул Феликс, пока мы шли к месту обитания первого солдатика.

– Но если бы они пробудились из-за моей музыки, они пошли бы не на воровской промысел, а прямиком ко мне, – сказал я, и Рыбкин рассмеялся:

– Какой ты стал самоуверенный, с ума сойти!

Мы уже были у рва и теперь наклонились, чтобы рассмотреть убежище солдатика и, предположительно, кошелька. Но в нише было пусто.

– Кажется, нам придётся поискать их еще, – отметил я. – Или, может, они оба у второго?

– В гости друг к другу ходят? – усмехнулся Феликс. – Не переживай, искать не придётся. Потому что ты прав: проклятые куклы жаждали твоего общества больше, чем денег. Кошелек – это так. Подвернувшаяся удача на пути к основной цели.

Я непонимающе посмотрел на Рыбкина.

– Обернись, – сказал он с лучезарной улыбкой.

Я так и сделал. И едва не завопил: на меня тотчас накинулись те самые солдатики, наперебой визжа «Ты с нами! Теперь ты наш, только наш! Сыграй еще!». Кошелек был отброшен на брусчатку и забыт.

Я замахал руками, пытаясь удержать равновесие и не грохнуться в ров у меня за спиной. Солдатики продолжали орать и радоваться тому, что они меня поймали и я теперь буду «их, только их!». Феликс подло захохотал, а затем по очереди оторвал их от моих брюк и пиджака. Держа их в отставленных руках, он, с трудом переорав их, выкрикнул какое-то заклинание, и солдатики вмиг одеревенели.

Но лица у них были совершенно чокнутыми и счастливыми.

– Какие хитрецы, – Рыбкин покачал головой. – Нет что бы сразу незатейливо приползти к тебе, как делают нормальные проклятые. Эти же догадались идти за тобой по пятам, пока не привели к себе… ммм… домой.

– Ты знал, что они следуют за нами?

– Ага.

– Почему не остановил?!

– Хотел посмотреть, что будет.

После этого Феликс потребовал, чтобы мы разделили обязанности. Он забрал одного солдатика и пошел с ним к нише на дальней стороне замка, а мне нужно было вернуть на надлежащее место второго.

– На обратном пути я отдам девушкам кошелек – и вернусь. Дождись меня здесь, – велел Рыбкин.

Я уже отметил, что Полуночный замок и его окрестности отличались от экстерьера оригинального Михайловского, и это, к счастью, коснулось и устройства рва.

Если в Петербурге он был облицован мрамором и укрыт ограждениями, спасающими невнимательных туристов от незапланированных ныряний, то на Изнанке ров был достаточно пологим и поросшим травой – безо всяких заборчиков. Ниша солдатика тоже представляла собой скорее что-то вроде ласточкиного гнезда, нежели аккуратно вырезанное углубление в камне.

Я бочком-бочком, стараясь не сверзиться в темную речную воду, пошел вниз по склону. Вернул солдатика на место.

– Я не хотел тебя будить, – сказал я ему зачем-то. – И не надо на мне гиперфиксироваться.

Я уже собирался полезть обратно, как вдруг услышал мелодично женский голос.

– Это может быть достаточно сложно – не гиперфиксироваться на вас, Евгений, – Кокетливо сказала незнакомка. – Вы – поистине удивительный новичок в Ордене Небесных Чертогов.

На траве у самой воды, там, где еще минуту назад никого не было, теперь сидела, куря сигарету в длинном мундштуке, девушка.

Короткое бордовое платье в китайском стиле. Босые ноги. Глянцево-красная, как кизил, помада, короткие черные волосы, резкие черты лица и… Рога.

13. Предложение

Я смотрел на незнакомку во все глаза.

– Кто вы такая?

Она приглашающе похлопала по траве рядом с собой.

– Присаживайтесь. Расскажу. – И, увидев моё подозрительное выражение лица, насмешливо осклабилась: – Или стесняетесь?

Я не повелся на эту детскую провокацию и остался, где был. Тогда она поднялась и подошла сама. Травяной склон, на котором я стол, был настолько крутым и скользким от выпавшей росы, что я не мог просто попятиться, не рискуя свернуть себе шею: так что незнакомка беспрепятственно приблизилась и бесстыже начала накручивать на пальцы мой развязанный шейный платок.

– Весёлая ночка, да? – она показала остренькие клыки. – Вы такой растрепанный.

– Что вам надо?

– Я еще не ответила на первый вопрос, а вы уже задаете второй. Поразительное непостоянство, – незнакомка щелкнула языком.

Конечно, он оказался раздвоенным.

Ядовитое очарование гостьи – наверняка незваной – заставляло меня держаться скованно и дышать поверхностно, как при встрече с черной гадюкой. Её яркие губы и расшитое золотыми нитями платье с воротником-стойкой выделялись в сине-зеленой палитре замкового сада. Она чем-то напоминала азиатского дракона – казалось, еще мгновение, и обернется им, набросится на меня, затянет в тугие кольца.

– Меня зовут Алекто, – она наклонила голову, глядя на меня-из под длинных ресниц. – Я пришла с предложением: как насчет того, чтобы уйти с этой унылой вечеринки на куда более интересную?

Я поперхнулся от неожиданности.

– Нет, спасибо, мне и здесь хорошо.

– Поверьте, это ненадолго.

Алекто хмыкнула и затянулась сигаретой, изящно держа мундштук средним и указательным пальцами. Она так и стояла босиком.

– Вам не место в Небесных Чертогах, – она покачала головой. – Вы сами уже начинаете понимать это, верно?

Я нахмурился.

– Ваш дар тёмен, Евгений, – продолжала Алекто. – Он не имеет никакого отношения к свету. Колдуны и небожители так активно втираются к вам в доверие лишь затем, чтобы иметь возможность как можно дольше держать вас под контролем, а как только вы взбрыкнете – беспрепятственно ликвидировать.

Кровь зашумела у меня в ушах.

– О чем вы, черт возьми, говорите?! – крикнул я, отшатываясь.

Из кустов жимолости, растущих у рва, выпорхнули вспугнутые птицы. Алекто зашептала: «тише, тише…» и попробовала успокаивающе погладить меня по ладони, но я отдернул её.

– Не смейте прикасаться ко мне, – мой голос звучал гораздо жестче, чем обычно.

Ей это понравилось.

– Слушаюсь, – улыбнулась она, нарочито театрально приложив руку к груди и склонив голову. – Я говорю о том, что в Небесных Чертогах прекрасно осознают, что вы – будущий Повелитель Проклятых. И ваше существование для них крайне нежелательно. Вы очень опасны даже сейчас: где это видано, с такой легкостью выманить Акумбру из-под воды?.. А однажды вы станете способны в любой момент собрать армию чудовищ, которые будут беспрекословно повиноваться вам – и сможете с их помощью сделать что угодно. В Чертогах вам не позволят развивать свой талант; никто не будет учить вас, никто не будет радоваться вашим успехам. А если вы самостоятельно начнете улучшать свою особую технику, то, как думаете, что они сделают в ответ? Ответ очевиден: казнят.

Она пожала плечами.

– Они меня не казнят! – моё дыхание сбилось на этих словах.

– Вы правда готовы поставить на это свою жизнь?

Я смотрел на Алекто во все глаза.

– Евгений, уходите к нам, пока не стало слишком поздно. Для нас вы – великая драгоценность, партнер, которого мы так долго ждали. Мы не будем держать вас на поводке.

– Вы – это демоны? – спросил я.

Она усмехнулась и погладила себя по рогам.

– Демоны в том числе. Но не спешите думать, что в моём лице с вами говорит само зло, – она рассмеялась. – Я знаю, что вы новичок в магическом мире. Здесь, как и в мире людей, все состоит скорее из серых, нежели черно-белых тонов. Мы в Сумрачном Городе «плохи» лишь тем, что не считаем необходимым класть свои жизни на алтарь служения людям. Никаких пыток, никаких злодейств по расписания. Просто мы отказываемся от идеи того, что обычные люди – пуп земли, и главная цель нашего существования – защищать их от проклятых, ставя себя в позицию слуг. Мы – здоровые эгоцентрики, и только за это Небеса так яростно осуждают нас, представляете? Ах, нигде не живет столько гордыни, сколько в Чертогах. И столько хитрости и лжи. Признайтесь, они ведь крайне щедро нахваливали ваш уникальный талант?

У меня голова шла кругом от её речей. Перед мысленным взором появился улыбающийся Феликс. «Женя, знай: ты удивительный». «Твой дар – невероятен». «Ты сокровище, Евгений Фортунов!»

Да ну бред. Я что, историю змея-искусителя не знаю?

Алекто, явно довольная моим побледневшим лицом, выдохнула струйку дыма в сторону, затем якобы покорно опустила глаза, в которых так и плясали лукавые искры.

– Впрочем, не мне рассуждать о высоких материях, я всего лишь посланница своего господина, – почти пропела она. – Евгений, пойдёмте со мной – вас уже ждут. Вы не пожалеете, обещаю.

– Благодарю за интересную беседу и приглашение, но я вынужден отказаться, – собравшись, покачал головой я. – Спасибо за предупреждение о Чертогах, я постараюсь быть внимательнее и не дам никому себя убить.

– Вы думаете, я лгу? – прищурилась она.

– Я просто не хочу продолжать этот диалог.

Я так хорошо держался, что был готов чуть ли не вслух похвалить себя.

Однако внутри у меня гудела тревога.

Повелитель Проклятых. Демоница произнесла ровно те два слова, которые были в пророчестве Инги.

И она права – я действительно чувствую, что со мной что-то не так. И эти шепотки небожителей, пялящихся на меня, словно на циркового звереныша; это чертово, чертово предсказание; подавленное молчание Феликса в ответ на то, что я пожалел шобла. Мне и без того было тревожно в месте, чьих правил я не понимаю, а уж теперь… Я не справлюсь с этим один.

Но, пусть паника у меня внутри и закручивалась, как торнадо, воющее в техасских степях, мое лицо, вероятно, совершенно ее не отражало. Потому что Алекто вздохнула, щелкнула пальцами, и её мундштук исчез.

– Ваш снобизм раздражает.

«Это не снобизм, а страх», – подумал я и еще сильнее поджал губы. Демоница прищурилась.

– Мавет велел поговорить с вами мирно, но этот способ явно не действует… Что ж, придется по-плохому – ведь никто не смеет пренебрегать приглашением моего господина, – ощерившись, она вдруг сделала резкое движение руками, будто бросая что-то вперед.

И действительно: из покрытых перламутром браслетов на ее запястьях вдруг вылетели золотые нити, которые паутиной оплели меня даже быстрее, чем я успел разглядеть их.

Черт!

Я задергался, как стрекоза в ловушке, пытаясь выбраться, но нити– несомненно магические – стягивались все сильнее. Я только упал на траву и точно скатился бы в ров, если бы демоница не наступила на меня.

– Мне очень жаль, что приходится действовать так грубо, повелитель, – снова прижав руку к груди, слегка поклонилась она. – Но когда вы осознаете происходящее, то поймете, что я просто пытаюсь помочь – и тогда мы с вами непременно посмеемся над сегодняшним вечером, сидя в баре «Осколок звезды» на моей любимой Вёховой улице.

Я бы закричал – но туго спеленавшая меня золотая паутина затянула мне даже рот.

Алекто взмахнула пальцем так, словно накручивала прядку волос – и у нее за спиной вдруг распахнулось нечто, что наверняка должно было быть порталом. Круглое окно, появившееся, прямо в воздухе, внутри которого вихрились потоки разных оттенков красного цвета.

– Пойдемте, Евгений, – она наклонилась ко мне, как вдруг…

Кинжал, настолько черный, что словно утягивал свет, пролетел надо мной – и, сверкнув, впился Алекто в плечо. Она вскрикнула и потеряла контроль над порталом – тот схлопнулся.

– Страж! – взревела она, глядя наверх, на мост.

«Феликс!!!» – мысленно возликовал я, извернувшись так, чтобы посмотреть туда же.

Но человек, в прыжке воспаривший над мостом так, словно был птицей, и приземлившийся на берегу неподалеку от нас, не был Феликсом Рыбкиным. Он молча кинул во взревевшую Алекто еще одно темное лезвие – оно просто возникло в его ладони, сплетясь из сгустка тьмы.

На этот раз демоница успела отразить нож топором, который возник в ее руке, когда она ударила по своему кольцу в виде змеи. Она отбежала назад, стараясь выиграть себе время для открытия нового портала, тогда как страж стремительно бросился к ней. Пробегая мимо меня – я в своих золотых нитях уже безнадежно и уныло скатывался в ров, он сделал такое движение, словно режет воздух ножницами. И ножницы действительно появились, столь же обсидианово-черные, как его клинки, и в мгновение ока взрезали паутину, чудом не вспоров мне живот.

Я вскочил на ноги. Передо мной уже разворачивалась настоящая магическая дуэль.

Стражем, пришедшем мне на помощь, был Клугге, брат-близнец Инги.

Каждое его движение было отточенным, лаконичным и невыразимо изящным. Черные волосы, собранные в хвост, хлестали по шее; взмывали полы расшитого серебром плаща, так быстро он двигался. Он сражался молча, тогда как Алекто рычала и выкрикивала оскорбления. Заклинания гремели и метались по берегу со страшной скоростью; было неясно, кто что наколдовывал – вспыхнул куст из-за брошенного клуба пламени, взлетел рой мотыльков, землю исполосовали словно ударом кнута, вспыхивали молнии…

И вдруг Алекто снова вскрикнула, хватаясь за грудь и харкая кровью. Клугге побежал к ней, сжимая на сей раз уже два клинка. Но она ощерилась, явив испачканные красным зубы, и, прошипев: «Чтоб ты сдох, высокомерный ублюдок!» резким движением руки распахнула портал – и исчезла.

Клугге, так и не проронивший ни слова, провернул кисти – кинжалы пропали. Потом он молча пошел ко мне. Я, сидевшей на траве, живо представил, насколько растрепанно и неряшливо выгляжу. Страж Центрального района остановился надо мной и сплел руки на груди. Он даже не запыхался во время боя. Ни травинки ни прилипло к его роскошному костюму из черного бархата и шелка. Лицо выглядело идеальным и спокойным, как у статуи.

Клугге смотрел на меня, как на вошь, своими синими, как вода в ночной реке, глазами, и молчал.

Меня пробрало мурашками. Что ему надо? Он ждет извинений? Он видел, как я пялюсь на его сестру, и теперь собирается убить меня? Хотя… Стоп, для начала я должен сказать ему спасибо – вот чего он наверняка ожидает!..

Но я не успел, потому что он уже разомкнул рот и безэмоционально произнес:

– Вставай. Сейчас сюда нагрянет толпа любопытствующих из замка, – он с неудовольствием покосился на всё еще горящий куст жимолости, возле которого сидел с печальным видом какой-то кролик.

Наверное, прежде это был его любимый куст.

И снова я не успел ничего ответить. Потому что по склону к нам сбежал Феликс, как всегда умеющий появляться экстравагантно – и потому бегущий с бокалом в руках, напиток в котором качался, но не выплескивался, несмотря на скорость.

– Не нагрянет, – сказал Феликс, хватая меня за рукав и поднимая с травы, которую, по-хорошему, мне давно уже надо было покинуть самостоятельно. – Я успел выбежать из ворот в тот момент, когда бой начался, и поставил над вами глушащий звуки щит. Но вот куст надо потушить.

Он развернулся и плеснул из бокала в сторону откинувшей копыта жимолости. Конечно, такое смешное количество воды (ну, я надеюсь, что это была вода) не смогло бы ликвидировать пожар (да и долететь до него), но Феликс пропел какие-то строки на древнегреческом – и вода резко увеличилась в объеме и слегка сменила траекторию. В итоге на куст сверху обрушилось нечто сравнимое по объему с целой бочкой. Куст умер. Кролик опешил и ускакал.

– Думаю, теперь нам всем стоит найти укромное место и поговорить о случившемся, – цокнул языком Феликс.

Я осторожно кивнул. Клугге, конечно же, промолчал.

14. Разговор в корнях старого вяза

Территория Полуночного замка оказалась не слишком большой. Она заканчивалась уже через сто шагов после моста. Попытка пройти дальше напоминала мне опыт застревания в текстурах компьютерных игр: ты просто «увязал» в объекте и, как бы быстро ни шевелил ногами, не мог прорваться вперед. Конец Изнанки представлял собой просто сгущенный воздух: мое зрение утверждало, что впереди продолжается лес, но на самом деле это было лишь декорацией.

Мы с Феликсом и Клугге смогли скрыться за деревьями так, чтобы нас не было видно из замка. Рыбкин сел среди узловатых, вставших на дыбы корней старого вяза, словно вышедших из фильмов о призраках. Я устроился рядом, обреченно схватившись за голову. Клугге остался стоять на дозоре, спокойный и равнодушный.

– Что от тебя хотела эта демоница? – спросил Феликс.

Я замешкался, бросив взгляд на стража Центрального района. Стоит ли доверять ему? Впрочем, с учетом того, что Клугге стал главным героем финального акта нашей с Алекто сцены, будет наивно предположить, что я смогу просто промолчать, не давая никакого объяснения. А лгать я не умел никогда – ни лгать, ни хитрить, ни играть словами.

«Я в любом случае не хочу оставаться с этим один на один», – снова подумал я. – «Будь что будет». И, мысленно махнув рукой, я рассказал всё, как есть.

Выслушав меня, Феликс схватился за голову.

– Как же меня бесит Алекто! Она определенно – самая раздражающая личность на свете!

– Кто бы говорил, – Клугге многозначительно покосился на него. – Но ей бы я отдал второе место.

Мой сосед фыркнул и скорчил зверскую рожу, так не сочетавшуюся с его роскошным образом фейри-из-под-холмов. Потом покачал головой.

– Больше всего меня поразила ее наглая уверенность в том, что ты по первому же щелчку уйдешь к ним, и вы подружитесь настолько, чтобы вместе сидеть в баре! Она явно переоценивает свое обаяние. Хей, ты чего?..

Я крупно вздрогнул. То, что для Феликса прозвучало как бредни самоуверенной демоницы, для меня определенным образом вторило предсказанию. «На сторону кроваво-темную встанешь ты, Евгений». Повторы – опасная штука, убедительная. Ведь с каждым новым сказанное всё больше становится похоже на правду.

Вдруг от дерева неподалеку от нас отделилась тень – и в пятно лунного света на поляне шагнула Инга.

– Привет, мальчики, – помахала она.

– Как ты нашла нас? У нас, вообще-то, тайное совещание, – подскочил Феликс.

Я тоже вскочил: черт, я не хотел здороваться с Ингой на балу, потому что считал, что недостаточно готов, а в итоге наш первый сегодняшний диалог проходит в обстоятельствах, когда я похож на грязного оборванца!.. Хуже некуда!

– Я всегда знаю, где находится эта каланча с таким же, как у меня, ДНК. – Инга ткнула пальцем в сторону Клугге. – А он знает, где нахожусь я. Близнецовое проклятье.

– Это действительно так работает? – вскинул бровь Феликс.

Инга проигнорировала вопрос, вместо этого обернувшись ко мне:

– Женя, расскажи им о пророчестве.

Я упустил тот момент, когда мы перешли на «ты». Но в то же время понимал, что говорить Инге «вы», когда она уже стала «тыкать», будет странно и даже невежливо, поэтому кое-как, со скрипом, сменил рельсы на пути своего старенького поезда вежливости.

– Но ведь твой дворецкий запретил мне делать это? – уточнил я и замешкался. – А еще, я не знал, что ты была в сознании, когда произносила пророчество. Всё выглядело так, словно ты не должна помнить о случившемся.

Она рассмеялась:

– Всё верно. Когда у меня случаются видения, я действительно на некоторое время «выключаюсь», что меня ужасно бесит. Но, во-первых, Эрантис пересказывает мне происходящее, а во-вторых, пару лет назад я поставила в квартире камеры видеонаблюдения – и теперь имею честь постфактум подглядывать сама за собой… Должна признать, это страшное зрелище. Я видела, что ты хотел помочь мне подняться, но Эрантис не позволил. Спасибо.

– О чем вы говорите? – с подозрением вмешался Рыбкин.

Инга глянула на него, а потом кивком головы побудила меня к рассказу. Я испытал колоссальное облегчение, когда смог поделиться тем предсказанием с Феликсом. Плюс, мне нравилось, что Инга тоже в курсе. Я больше не чувствовал себя в одиночестве.

У меня в груди теплилась крохотная надежда на то, что Феликс, услышав обо всём, скажет: «Бред, не будет такого». Ведь появление демоницы не произвело на него большого впечатления, что, безусловно, утешало.

Но, к сожалению, предсказание вызвало у Рыбкина совсем другую реакцию. Феликс какое-то время молчал, явно размышляя о чем-то. Потом тяжело вздохнул и, с силой потерев пальцами виски, обратился к близнецам:

– Клугге, Инга… Я могу попросить вас не рассказывать никому ни о пророчестве, ни о появлении Алекто?

Инга в ответ посмотрела на него очень красноречивым взглядом и покрутила пальцем у виска. Клугге только сказал что-то типа «пха» и закатил глаза. На мой взгляд, эти ответы были еще более туманными, чем даже самое неопределенное пророчество, но Феликса они полностью удовлетворили.

Какое-то время все молчали.

В ночном лесу было холоднее, чем в городе, и я порадовался, что у нас столь многослойные костюмы. На старый вяз, под которым мы перетаптывались, как заговорщики, сел филин – и заухал так трагически, словно жаловался на то, что в замке сейчас так вкусно едят, а ему не дают.

Феликс достал из складок своей накидки часы на длинной цепочке, и, глянув на время, резюмировал:

– Надо возвращаться на бал. А то нас спохватятся. Точнее, боюсь, уже спохватились.

– Все под контролем, – Инга отмахнулась. – Я пустила по залу слух, якобы Клугге взбесился из-за того, что херувим удостоил приватной беседы тебя, а не его, и в итоге вы с братишкой пошли решать этот вопрос по-мужски. Поэтому даже если вы вообще не вернетесь, все лишь вздохнут с облегчением, решив, что вы просто наконец-то убили друг друга.

Феликс расхохотался.

Я, воспитанный на книгах, где охочая до зрелищ публика обязательно идет смотреть на дуэли, удивился:

– А разве после такого слуха гостям, напротив, не захотелось посмотреть на то, как их коллеги «решают вопрос по-мужски»?

Инга пожала плечами.

– Наверняка захотелось, но они не рискнули. Ведь у Клугге такой дурной характер, что он мгновенно закопал бы всех незваных зрителей под землю.

Признаться, пока что у меня складывалось впечатление, что у Клугге – самый хороший характер из всех, с кем я познакомился в магическом мире. Стоит, молчит, спасает без лишних слов… Но я не стал спорить.

– Это всё здорово, но наши дорогие коллеги могут спохватиться Жени, – прикинул Феликс.

– Ну а Женю якобы увела я, восхищенная его игрой, – Инга тепло улыбнулась мне и подмигнула, словно старому другу. – Второе, кстати, правда: ты играешь так прекрасно, что у меня чуть слёзы не навернулись на глаза. Если бы моя тушь потекла, я бы не простила тебе этого, господин Фортунов… А сейчас давай вернемся вдвоем – словно после долгой прогулки под луной.

Она подошла, взяла меня под руку и слегка подтолкнула в сторону замка – так уверенно, что я невольно залился румянцем от ее близости. Духи Инги – смесь чего-то пряного с чем-то цветочным – пахли настолько приятно, что я испугался, что у меня потекут слюни.

– А вы, мальчики, немного побейте друг друга, что ли, – посоветовала Инга, обернувшись. – Для правдоподобности.

***

Больше на балу не случилось ничего экстраординарного. В какой-то момент он действительно стал балом – гости танцевали, но я не умёл, и поэтому провел это время в дальнем углу зала, таясь в тенях и пристально глядя на всех, кто оказывался ко мне слишком близко. Я побаивался того, что кто-нибудь сейчас пригласит меня станцевать, и был готов в любой момент дать стрекоча, чтобы избежать позора. Подозреваю, что со стороны я при этом выглядел как настоящий злодей, замышляющий недоброе.

Херувим еще долгое время был в зале, изредка подзывая кого-то для беседы, и я всё время чувствовал его взгляд. Когда Керув наконец-то покинул Полуночный замок, я испытал такое колоссальное облегчение, что чуть не упал. С моего сердца сняли не то что камень – целую скалу вроде той, что под Медным всадником.

И вот наконец появилась возможность, не нарушая приличий, уехать.

Моросил дождь. В такси я сидел, поставив локоть на раму, подперев щеку рукой и глядя на огни ночного города, из-за скорости сливающиеся в единую мерцающую завесу. Феликс, кажется, умудрился задремать: хотя ехать нам было всего-то десять минут.

Дома я принял душ, а когда вышел, в квартире уже царила тишина и темнота. Только в холле горел ночник в виде черепа, который, конечно же, мы называли Йориком. Я поплёлся в свою комнату, как вдруг со стороны спальни Феликса раздалась какофония наобум нажатых клавиш фортепиано.

Для меня этот звук был таким же ужасным, как для любого нормального человека – визг котенка, которому сделали больно.

– Феликс! Что за черт! – я с вытаращенными глазами распахнул дверь его комнаты.

В лучах лунного света, придающих всему призрачный колорит, стало видно рояль, взявшийся откуда ни возьмись прямо посреди спальни, и Феликса – перед ним. Пальцы Рыбкина были растопырены так хищно, словно он был хирургом-садистом, собиравшемся покопаться во внутренностях жертвы не по велению долга, а чисто для души.

Я задохнулся, поняв, что этот самый рояль, который появляется из подаренного мне перстня. А что касается самого перстня… Что ж, его не было на моём пальце.

– Ты умудрился продолбать ценный артефакт всего через несколько часов после того, как тебе его вручили, – укорил Рыбкин, увидев, как я опешил.

И продемонстрировал свою левую руку. Перстень, конечно же, был там.

– Так это не я продолбал его, а ты – спёр! – возмутился я. – И когда успел только?

– Ты снял его, прежде чем пойти в душ, – Рыбкин пожал плечами. – Я и взял.

– Зачем? Я бы тебе и так показал его, раз тебе было интересно.

Феликс вместо ответа прищурился и эдак многозначительно посмотрел вверх. Я, хмурясь, перевёл взгляд туда же и поперхнулся. Весь потолок покрывали слабо переливающиеся жемчужным цветом магические руны.

– Я должен был проверить, что с этим роялем всё чисто, – объяснил Рыбкин. – Окажись в нём какая-то секретная начинка, руны засветились бы багряным.

– Но ведь мне его подарил Керув… – протянул я.

Для меня самого имя дарителя вовсе не было признаком надежности. Но вот то, что Феликс мог подозревать херувима в недобрых намерениях, стало сюрпризом.

– Вот именно. Керув, – только и ответил тот, а потом перенадел перстень на другой палец. Рояль исчез, и Феликс вернул мне артефакт, а потом упал на свою кровать с закинутыми за голову руками.

Ловцы снов, в изобилие висевшие над ней, заколыхались от потока воздуха. Я, подумав, сел в компьютерное кресло, и стал медленно крутиться на нём. Стоявшая на столе умная колонка при моем приближении начала переливаться всеми цветами радуги, словно виляющий хвостом пёс в ожидании команды.

Феликс признался:

– Как и ты, сегодня я видел впервые видел Керува.

– Серьезно?

– Да. В прошлый раз херувим – другой, правда – приезжал, когда я еще не работал стражем. Не могу сказать, что я рассчитывал, что перед нами явится добрый Дедушка Мороз с бородой из ваты, но я не ожидал настолько… – Феликс помолчал, подбирая слова, – подавляющей сущности.

– Я не заметил, что тебе было тяжело в его присутствии, – покачал головой я.

– Ну, в тебе тоже ничего не говорило о том, что ты вот-вот грохнешься в обморок от ужаса, – Рыбкин приподнялся на локтях и вскинул брови. – С точки зрения внешности ты сегодня был в ударе. Очень переживал, да?.. Потому что казалось, что ты готов передавить всех этих тараканов-людишек, недостойных и левого мизинца на твоей ноге, но тебе всё же не хочется пачкать обувь, поэтому ты кое-как сдерживаешься. «Вам не страшно жить с ним?» – спросила меня одна колдунья, и когда я сказал, что нет, потому что ты классный, она не поверила и уточнила, держишь ли ты меня в заложниках. И когда я снова ответил, что нет, она якобы понимающе закивала: «Ах, наверное, это ваша тайная миссия – ведь врагов надо держать поближе и всё такое, да?..».

Я застонал и закрыл лицо руками.

– Ненавижу себя.

– Не стоит. Оставь эту роль кому-нибудь другому: желающих наверняка найдется немало. Лучше добей их тем, что будь от себя в восторге.

Разомкнув пальцы, я сквозь них свирепо уставился на Феликса.

– Ты не помогаешь.

Он по-доброму улыбнулся.

– А по-моему, ты сейчас улыбаешься.

– Нет, – запыхтел я и поджал предательски приподнявшиеся уголки губ.

А потом бросил еще один взгляд на потолок, где уже потухли сиявшие прежде защитные руны.

– Ты считаешь, Керув видит во мне этого будущего... Повелителя Проклятых? – спросил я. – И поэтому мог спрятать в подаренный артефакт что-то вроде бомбы?

– Бомбы вряд ли. Он все-таки херувим, эй. А вот отслеживающие чары – легко, как мне кажется.

– А что насчет слов Алекто, была ли она права? – я сжал кулаки. – Скажи мне честно: в Небесных Чертогах меня могут счесть слишком опасным и казнить за мой дар?

Феликс внимательно посмотрел на меня.

Пауза. Долгая пауза, разбиваемая лишь пением соловья за приоткрытыми окнами.

– Не думаю, – сказал он наконец. – Я даже не представляю, что должно случиться, чтобы на небесах кого-либо захотели лишить жизни. Я знаю как минимум о двух случаях, когда те, кто должен был быть на стороне света, вместо этого пошли тропой убийств. Страшных убийств. – Глаза Рыбкина вдруг полыхнули яростью, будто на морской поверхности раскрылся водоворот. – Но даже их не казнили, а просто заключили в Беззвездную Тюрьму.

В его голосе мне послышалось неожиданное сожаление, и я уже хотел расспросить его подробнее, но Феликс цокнул языком и, не давая мне вставить и слова, продолжил:

– Надо отдать должное Алекто: она отлично построила диалог для того, что поколебать твою уверенность в происходящем.

– Будто она у меня когда-то была, – буркнул я.

– Вот именно. И хотя некоторые в Ордене действительно относятся к тебе с опаской, демоница беззастенчиво сгущает краски и выворачивает смыслы наизнанку. Ведь во главе Небесных Чертогов стоит Михаил, а он – не идиот. Он знает, что не талант определяет человека, а человек использует свой талант. Нормальные люди не называет злодеями тех, кто умеет стрелять из пистолета или занимается боевыми искусствами, так? Да, сплетников полно везде, но ты работаешь не с ними, а со мной, Гавриилом и Михаилом. Если бы ты вызвал подозрения у наших белокрылых шефов, то тебя бы в принципе не допустили до экзамена на стража. В конце концов, вспомни: Михаил видел и твое досье, и твои мысли – и счел тебя настолько заслуживающим доверия, что позволил поступить на службу.

– Твои слова успокаивают меня, – заявил я крайне чинно для человека, который сутулой собакой свернулся в компьютерном кресле. – Однако, как и сказала колдунья на балу, друзей стоит держать близко, а врагов – еще ближе. Что если Михаил одобрил мою кандидатуру, исходя их этих соображений? И, как сказала Алекто, надеясь контролировать меня?

Феликс какое-то время молчал, словно прикидывая возможность такой подоплеки.

– Сомневаюсь, – покачал головой он. – У меня нет доказательств обратного, но, мне кажется, шеф чаще действует прямо, нежели строит многоходовочки. У него слишком много работы для того, чтобы развлекаться плетением интриг.

Рыбкин тяжело вздохнул, и я почувствовал укол вины за то, что пытаюсь заставить его сомневаться в чистых помыслах старых знакомых. Возможно, он уже проклял тот день, когда согласился с предложением Нонны Никифоровны подселить ему соседа.

А потом Феликс неожиданно спросил:

– А ты сам кем хочешь быть? Героем или злодеем?

– Точно не злодеем, – ответил я мгновенно.

– Тогда, я думаю, тебе не о чем волноваться. На небесах работает презумпция невиновности.

Но мне всё еще было мало. Мало заверений, мало бесед, мало ясности. Я – ненасытный невротик, и вряд ли когда-нибудь изменюсь. Встав, я подошел к кровати и присел на корточки возле нее так, чтобы мое лицо оказалось на одном уровне с лицом Рыбкина. На каких-то онлайн-курсах про коммуникативные хитрости разведчиков, которые я однажды прошел от скуки, говорилось, что так гораздо больше шансов услышать от человека правду.

А правда была мне нужна. Потому что, хотя я и почувствовал облегчение оттого, что Феликс знает о пророчестве, теперь внутри зрела другая тревога. Я переживал, что наши отношения могут измениться из-за предсказанной мне участи.

– Инга – сильная прорицательница? – спросил я.

Он кивнул.

– Насколько мне известно, прежде ее предсказания всегда сбывались.

– Значит, хочу я этого или нет, это моя судьба – стать злодеем.

– Не соглашусь, – Феликс покачал головой. – На мой взгляд, «судьба» – это слово, имеющее значение только для тех, кто позволяет жизни случаться с ним. А если ты сам выбираешь, что тебе думать и делать, то никакой судьбы не существует.

– Но предсказание?..

– Вырванные из контекста, даже самые незначительные слова могут показаться чудовищными, – он подпер щеку кулаком. – Давай по-честному. Ты боишься, что я, несмотря на все свои милые слова, теперь начну тебя остерегаться, так?

Я смутился. (Какая бестактность! Неужели его не учили говорить чуть менее прямо?) Потом осторожно кивнул.

– Так вот, не начну, – спокойно сказал Рыбкин.

И даже не добавил в конце никакой шутки.

Вдруг по погруженной в дремотную тишину комнате разнёсся звук урчащего живота. Я смутился: это мой желудок издавал столь непотребные воющие хоралы. Феликс вскинул брови и спросил, какого черта, если мы только что были на празднике. Я пробурчал, что был слишком взволнован всем происходящим для того, чтобы поесть. Рыбкин посетовал, что я жизни не знаю, раз первым делом на приемах не иду от души пожрать, но потом признал, что ему и самому кусок в горло не лез.

В итоге мы заказали доставку сырной шавермы с перчиками халапеньо, которую умяли все там же, в комнате Феликса, под успокаивающий гул катеров, круглосуточного катающих туристов по рекам и каналам города.

Провожая взглядом очередную лодку, пассажиры которой весело и ужасно фальшиво пели Chandelier Сии, я спросил у Феликса, как быть с тем прискорбном фактом, что Алекто попробовала увести меня силой. И вообще – увести куда? Где живут демоны? Что у неё за повелитель такой?

Рыбкин аж крякнул оттого, с какой скоростью из меня сыпались всё новые и новые вопросы. Посетовав на то, что ему пригодилась бы спецподготовка по адаптации новичков в мире магов, он залез в свой телефон и проверил рабочее расписание. После чего решительно объявил, что послезавтра мы отправимся в Чертоги.

– Я же обещал сводить тебя туда, верно? – напомнил он. – Вот и совместим приятное с полезным. Прогуляемся по небесному городу, а заодно получше познакомим тебя с устройством нашего мира – там и разъясню тебе всё про демонов.

Широко зевнув, он смял фольгу от шавермы в комок и метко зашвырнул ее в корзину для бумаг под столом. Потом эдак с намеком посмотрел на дверь.

– А сейчас я ужасно хочу спать. У тебя есть еще вопросы, Женя?

Я был вынужден разочаровать его положительным ответом.

– Почему ты попросил Ингу и Клугге никому не говорить о нападении Алекто?

– Потому что не стоит усугублять уже имеющиеся сплетни о тебе рассказами о том, что демоны жаждут привлечь тебя на свою сторону. Ты сейчас под софитами. Не будем выставлять их так, чтобы ты отбрасывал пугающе длинную тень.

На сей раз, чтобы все-таки заставить меня уйти, он встал и просто начал мягонько подталкивать меня в сторону двери, вытянутыми руками упершись мне в спину и сосредоточенно сопя.

– Хей, Фортунов, – окликнул он, уже когда я, оказавшись в холле, был готов покорно поплестись к себе.

Я оглянулся. Феликс стоял в дверном проеме, со спины освещенный луной и умной колонкой, продолжавшей светомузыкально приплясывать на столе.

– Твое погружение в мир магии проходит куда более хаотично, чем следовало бы. Я представляю, как могут смущать и дезориентировать некоторые вещи. Но знай: несмотря на все непонятки вокруг, ты выбрал идти по лучшей дороге из возможных. И она очень красивая, эта дорога. Я надеюсь, в дальнейшем она будет радовать тебя сильнее, чем пугать.

Я моргнул.

– Эмм… Она меня уже радует, Феликс. Даже в те моменты, когда я веду себя, как ссыкло. Честно.

– Оу. Значит, я зря тебя утешаю.

– Не-не, утешай меня почаще, я это люблю, – закивал я. – Я ведь ссыкло почти 24/7. И, кстати… Если честно, меня пугает мысль о том, что завтра в Небесных Чертогах на меня будут пялиться так же, как на балу.

– Ну, вообще, Небесные Чертоги – это целый город. Ты не настолько звезда, не обольщайся. Но я что-нибудь придумаю для твоего спокойствия, – пообещал он, и мы наконец-то разошлись.

15. О прогулках на небесах и разбитых аквариумах. Арка Небесных Чертогов

Заметка себе на будущее: не доверять Феликсу, когда он обещает «что-то придумать».

Потому что его мыслительный процесс слишком оригинален для такого человека, как я. Наверное, если бы идея Рыбкина касалась кого-то другого, то я сказал бы: ух ты, забавно. Но так как он предлагал решение мне, то моей единственной реакцией оказалась фраза из популярного мема: вы напугали деда.

– Ты хочешь, чтобы я надел парик и очки? – вытаращился я, когда он деловито протянул мне оба упомянутых предмета.

– Так тебя точно никто не узнает, – пояснил Феликс. – Будешь в безопасности.

– По-твоему, там никого не смутит, что рядом с тобой объявится странный парень с розовым каре и в очочках?!

– Это же Чертоги. Там все по-своему странные.

– Что-то я не заметил.

– Так ты там пока и не гулял.

Феликс умел убалтывать и уламывать. Так и получилось, что второй раз в своей жизни на небеса я отправился в нестандартном для себя образе. Голубые джинсы, позаимствованные у того же Рыбкина, белая рубашка и сиреневый джемпер в ромбик – я смотрел в зеркало и видел какое-то ванильное чудовище, готовое променять родную мать на клубничный баббл-ти с банановыми джус-боллами.

Но Феликс был прав: в таком обмундировании меня было не узнать. Плюс, моя привычная аура самовлюбленного козла значительно притухла. Конечно, если бы кто-то вгляделся в мое лицо, то традиционно пришел бы к выводу, что я та еще сволочь. Однако волосы цвета хуба-бубы и желтые очки ослепляли, как семафор, практически лишая возможности что-то там разглядеть.

Я боялся, что Рыбкин, смотрящий на меня с явным одобрением, предложит мне навсегда сменить стиль, но он сказал лишь:

– Очаровательная дикость. Уже представляю, с каким облегчением вздохну, когда ты снова станешь собой.

– Я и так я, – буркнул я, не зная, радоваться или злиться.

– Да, но только когда открываешь рот.

Мы отправились в Небесные Чертоги не через прежний портал во дворе-колодце, а через другой, расположенный в Юсуповском саду. Ни много ни мало он таился в стволе старого дуба. Со стороны мы наверняка выглядели как злостные хулиганы, режущие бедную кору уважаемого дерева: но на самом деле Феликс просто пальцем чертил на ней магические знаки, каждый из которых тотчас вспыхивал золотом.

Открывшийся в стволе портал напоминал тот, что создала Алекто – такой же магический водоворот, только на сей раз безмятежно-голубого цвета. Впихнутый в дерево, он был пугающе узким – какая-то расщелина, один вид которой заставлял невольно вытянуться по струнке.

– Из-за узости и рискованного расположения на виду у гуляющих мало кто пользуется этим входом в Чертоги, – пояснил Рыбкин. – Но мне нравится место, в которое он ведёт.

И Феликс, повернувшись боком, кое-как протиснулся в лазоревую дыру. Смахнув с лица колючие прядки розового парика, я повторил за ним.

Буль-буль-буль – проход сквозь этот портал был похож на нырок в море – и в следующее мгновение я обнаружил себя стоящим на просторной смотровой площадке.

Оглядевшись, я понял, что она расположена на плоской крыше огромного небесного дворца. По трём сторонам от нас возвышались его башни – сплошь разноцветные стрельчатые окна и лестницы, опасно вьющиеся прямо по внешней стороне стен. Балюстраду смотровой площадки обвивал цветущий клематис, чьи фиолетово-синие звездчатые цветы испускали сладковатый запах меда и миндаля.

Феликс, прошедший сквозь портал до меня, уже стоял у парапета, расслабленно убрав руки в карманы и любуясь окрестностями. Было жарко; я чувствовал, как раскален камень под подошвами моих кед, но при этом на крыше плясал сильный, холодный ветер – в итоге мой кардиган пришелся очень кстати. Да и Рыбкин не стал снимать свой длинный легкий плащ бежевого цвета. Его полы, как всегда, разлетались, словно у какого-то супергероя в хорошо нарисованной анимации, а концы пояса извивались, как тени пустынных змей.

– Отсюда видно центральную часть Небесных Чертогов. Красота, правда? – обернулся Рыбкин.

Я подошел к нему, на всякий случай придерживая парик. Не хотелось бы, чтобы тот отправился в самостоятельное путешествие, смущая небожителей мыслью о том, что в их милом городе с кого-то сняли скальп.

Открывшийся мне вид действительно был прекрасен.

Волшебные острова безмятежно парили в пронзительно-синем небе. Дворцы и оранжереи, библиотеки и магазинчики, чайные дома и ротонды для отдыха… Все здания Небесных Чертогов были сложены из белых камней, однако тут и там насыщенными радужными красками вспыхивали украшавшие их мозаики и витражи.

По узким старинным улочкам и арочным мостам, соединяющим острова, прохаживалась ангелы в свободных одеяниях и большеглазые олени, ласковые, как кошки. Иногда можно было увидеть таких же, как мы, колдунов, а также волшебных существ – птиц сирин, грифонов, русалок, плещущихся под водопадами, нимф в цветочных венках...

Пока я любовался, Феликс навел указательный палец на горизонт, словно болт в арбалете.

– Дворец Михаила, в котором ты был, располагается в отдалении потому что наш небесный папочка любит уединение, – объяснял он. – Остальные архангелы бессовестно повторяют за ним. Так что самые крупные владения, а также дворцы общих собраний, и основные архивы находятся в восточной части Чертогов. А здесь – что-то вроде туристического центра.

– Я и не думал, что на небесах есть обычная городская жизнь, – ошарашенно пробормотал я, продолжая жадно изучать зеленые острова, расстилающиеся перед нами.

– «Обычная»!.. – насмешливо всплеснул руками Рыбкин. – Быстро же ты привыкаешь к чудесам.

Он дал еще несколько комментариев о том, что и как здесь устроено, а потом, пообещав купить карту, повел меня вниз.

Мы отправились гулять. Меня восхищало и пьянило разлитое повсюду волшебство. Всюду цвели сады, благодаря которым воздух был напоен ароматами инжира и фиников, гибискуса и плюмерии.

– Это – главная артерия города, – провозгласил Феликс, когда мы из тайного прохода между двумя зданиями вдруг вынырнули на широкую холмистую улицу.

Крохотные чайные дома и магазинчики с яркими вывесками перемежались с дворцами, похожими на раскрывшиеся кувшинки. Откуда-то слышалась средневековая музыка лютни, переплетающаяся с шорохом крыльев и курлыканьем голубей.

– Она называется Улица Тихого Облака. Облако действительно опускается на нее почти каждый вечер – многие путают его с туманом – и в итоге дорога выглядит так, словно по ней течет молочная река.

Рыбкин приветливо махнул толстенькому ангелу, выставлявшему меловую доску с меню перед входом в какой-то ресторанчик. «Блюдо дня: запеченные орхидеи с орехами». Ангел помахал в ответ. В целом на Улице Тихого Облака было больше небожителей, чем мы видели прежде, но все же их количество не шло ни в какое сравнение с запруженными улицами земных городов, и ангелы, переговаривающиеся негромкими голосами, казались тихими, как вода.

– С этим прекрасным облаком есть только одна проблема, – продолжал, между тем, Феликс. – Под его прикрытием ужасно удобно совершать убийства и грабежи.

– Здесь бывают убийства? – не поверил я.

– Да, как и везде. Но, конечно, они происходят гораздо реже, чем в Петербурге или, тем более, в Сумрачном Городе.

Сумрачный Город… Я встрепенулся. Так называлось место, о котором говорила демоница Алекто.

Мы продолжили идти – вверх по холму, вниз по холму, «мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров»[1] – и Феликс негромко рассказывал мне об антиподе Небесных Чертогов.

Как можно догадаться, там жили демоны. Сумрачный город располагался в мрачном скалистом регионе Изнанки, частично – вообще под землей, в пещерах столь грандиозных, что иногда не удавалось разглядеть их своды. Эти своды усеивали окулюсы – огромные световые окна, благодаря которым лунный и солнечный свет все же имели возможность танцевать с подземными жителями, касаясь их бледной кожи и темных дел.

Я спросил, бывал ли Рыбкин когда-нибудь в Сумрачном Городе, и тот подтвердил, что да.

– Однако я никогда не видел Мавета.

Феликс произнес это имя в тот момент, когда мы проходили под одной из изящных арок, которыми были украшены улицы и которые слегка светились при приближении людей. Словно распознав имя Мавет, эта арка замерцала не голубоватым, а рубиново-красным цветом – и на нас тотчас с подозрением оглянулся ангел, читавший книгу на скамье неподалеку. Он ничего не сказал, но всё же подобная сигнализация поразила меня.

– Алекто упоминала это имя, – осторожно сказал я. – Она называла Мавета своим господином.

– Так и есть. Строго говоря, Мавет – господин для всех сумрачных жителей, но для Алекто – особенно, потому что она – его правая рука.

– Эта демоница – настолько важная персона?!

Феликс кивнул, и я задумался, как же так вышло, что пешка, подобная мне, так быстро оказалась зажата между властными фигурами королей и ферзей магического мира.

– Но в ближайшее время ты можешь ее не бояться, – сказал Рыбкин. – Алекто же сказала, что попробовала забрать тебя силой вопреки приказу Мавета. Насколько мне известно, он весьма строг со своими подчиненными, а еще у него есть… как бы сказать… определенный кодекс чести. И колоссальное, демоническое терпение! Я уверен, что довольно долго к тебе точно никто не будет приставать, а когда приглашение в Сумрачный Город все-таки повторится, то будет безупречно вежливым. Ты сможешь просто отказаться. И слуги Мавета не посмеют возразить.

– Точно? – подозрительно уточнил я.

– Могу на мизинчиках поклясться, – приложил руку к груди Феликс.

Я осторожно попробовал на вкус кофе, купленный нами в небольшом заведении с окошками для заказов навынос. Он был, по сути, совсем как земной: только сильнее пах мускатом и еще чем-то неуловимо цветочным.

– Получается, есть две противостоящих друг другу силы – Небесные Чертоги и Сумрачный Город? Во главе первой – Михаил, во главе второго – Мавет?

Как ни странно, Рыбкин отрицательно покачал головой.

– В магическом мире не две, а три противостоящих друг другу силы. Первая – Небесные Чертоги. Вторая – Сумрачный Город. А вот третья, равная им по могуществу, – это Проклятые. Но у них давно уже нет хозяина и какой-либо структуры, они – чистый хаос.

После этих слов Феликса я нахмурился. Летний ветер огибал нас, устремляясь вдаль, и город продолжал быть таким же теплым и светлым, но мой язык онемел, когда я негромко произнёс:

– Однако этим хозяином благодаря своему дару могу стать я. Повелителем Проклятых, равным по статусу владыке демонов и командующему небесного воинства. Возглавить третью силу. Верно?

Зрачки Феликса расширились. Он ошеломленно остановился.

– Я имею в виду, в теории, – быстро добавил я. – И согласно предсказанию.

Рыбкин открыл рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент открылась дверь ближайшего к нам магазинчика, и оттуда неожиданно вышла… Инга.

– Вот это встреча! – воскликнула она и быстро преодолела десять жалких шагов, разделявшие нас.

За ее плечом почтительно следовал безупречно элегантный дворецкий Эрантис, на левом локте которого сейчас висел пакет с покупками.

– Рыбкин, ты чего такой печальный? – в голосе Инги угадывалось насмешливое тепло. – Несварение желудка, что ли?

Она выглядела так, будто только что сбежала с бала: длинное светлое платье на одно плечо переливалось, как перламутр под луной, а её сияющая улыбка могла сбить сердцебиение любого.

– Привет, дорогая, – фыркнул Рыбкин. – Как всегда, твоему чувству юмора изысканность и не снилась, верно?

– Как и твоей вежливости, дружище, – парировала она и тотчас повернулась ко мне. – Женя, тебе безумно идет этот странный парик. Но я не ожидала, что вы так быстро перейдете к ролевым играм. Феликс тот еще затейник, а?

Я, уже собиравшийся рассыпаться перед ней в комплиментах, подавился и захрипел. Феликс удрученно шлёпнул рукой о лицо, а Инга расхохоталась.

– Не слушай её, Женя, – страдальчески скорчился Рыбкин. – Никогда не слушай. Эта приличная с виду женщина – та еще пошлячка. Здорово, конечно, что она уже записала тебя в ряды «своих», раз больше не скрывает дурной нрав, но плохо, что это грозит тебе, адекватному человеку, инфарктом. Или скорее даже смертью от острого приступа испанского стыда.

– От второго точно не грозит, – покачала головой Инга. – Женя же постоянно с тобой общается. Мог бы умереть от такого – уже бы умер. А так, считай, у него иммунитет.

– Ты прекрасно выглядишь, Инга, – вообще невпопад сказал я, заставив и ее, и Феликса на мгновение непонимающе зависнуть.

Просто этот комплимент катался у меня по языку во время всей их перепалки, и я уже не мог запихнуть его обратно в глотку.

Она мягко улыбнулась.

– Спасибо. Если вы сейчас свободны, может, выпьем вместе чаю?

– С удовольствием! – мгновенно отозвался я.

– Отлично. У меня как раз забронирован столик в «Ложке Зари».

– У тебя же, он, наверное, на две персоны? – двинул бровью Феликс.

– Не поверишь, как раз на четыре. Я люблю сидеть на веранде, а там с некоторых пор только большие столы.

Под предводительством Инги мы отправились в обозначенный ей ресторанчик. Узнав, что я первый раз в Небесных Чертогах полноценно, она присоединилась к экскурсии и начала с энтузиазмом рассказывать мне о местных порядках.

– Спрашивай о чем хочешь! – щедро велела Инга.

– Все ангелы, которых мы видим, ходят пешком. Почему они не летают? – поинтересовался я, наблюдая за тем, как двое местных жителей с ученическими сумками через плечо шутливо толкают друг друга и хохочут. Их крылья надувались, как щеки во время смеха, передавая эмоции так же легко, как мимика.

За спиной у парочки вырастал огромный дворец. Резная табличка на воротах гласила: «Академия Звездного Света».

– Для ангелов летать – то же самое, что для человека – бегать, – объяснил Феликс. – Без необходимости они предпочитают ходить пешком.

– Но необходимость – это понятие крайне растяжимое, – усмехнулась Инга и указала пальцем на одну из башенок академии. – Помнится, вот с той крыши наши дорогие однокурсники сигали по несколько раз на дню, безо всяких на то причин, кроме как желания насладиться ощущением полета.

– Ангелы-студенты – это особая категория, на них никакие нормы и правила не распространяются, – хмыкнул Феликс. – К тому же, как я помню, немалое количество из них к прыжкам смотивировала именно ты. Не уверен, что до нас тут вообще была такая мода.

– Да-да, я всегда была трендсеттером, – осклабилась Инга в ответ.

Я непонимающе перевел взгляд с нее на Феликса и обратно.

– Вы что, учились здесь?

Они синхронно кивнули, оставив меня в глубочайшем недоумении.

– Как и большинство колдунов из Ордена, – добавила Инга. – Академия Звёздного Света – главное учебное заведение для тех, кто планирует посвятить свою жизнь магии.

В этот момент шедший сзади, словно телохранитель, Эрантис обогнал нас и открыл дверь ресторана «Ложка зари», чье трехэтажное здание могло похвастаться солнечной верандой, столики на которой прятались под тканными зонтами.

– В годы обучения у меня еще не было артефакта, позволяющего мне всё время сохранять человеческую форму. Оставаться оборотнем-рыбкой и при этом вести студенческую жизнь было настоящим челленджем, – Феликс, усмехнувшись, коснулся своего ошейника, тогда как Инга уже вовсю щебетала с нимфой-хостес насчет брони.

Та, одетая в нежно-розовую тогу и венок из ветвей эвкалипта, повела нас на веранду.

– Почему? – заинтересовался я.

– По умолчанию оборотни золотые рыбки не могут проводить в человеческой ипостаси больше суток подряд. До истечения двадцати четырех часов надо обязательно вернуть в рыбий облик. Если не успеешь, тебя перекинет в него принудительно: что может грозить смертельным исходом в случае, если это произойдет не в воде. Снова превращаться в человека можно по истечении минимум шести часов в рыбьей ипостаси.

– Проще говоря, социальная жизнь этого красавчика в академии хромала на обе ноги, – вмешалась в его объяснения Инга, садясь на отодвинутый для нее Эрантисом плетеный стул. – Тогда как все нормальные колдуны по ночам шли кутить, Феликс вынужденно нырял в аквариум, превращался в золотистую крохотульку и уютненько спал у своего любимого камешка.

– Ага, а кое-кто огромный и неадекватный вечно врывался в мою спальню и стучал в стекло, думая, что это очень забавно, – закатил глаза Феликс.

– Разве тебе не нравилось моё внимание? – улыбнулась Инга.

– Вообще нет, – он надулся, и татуировка-рыбка, вдруг вынырнувшая из-за ворота его рубашки на шею, а потом и вовсе – на щеку, – гневно вытаращилась на Ингу и, кажется, даже агрессивно засопела. – Учитывая, какого размера был я, а какого – ты, у меня могло сердце разорваться от ужаса. Ты не смотрела «Атаку Титанов», нет? Вот посмотри и почувствуй угрызения совести, хотя бы годы спустя.

– Конечно, я смотрела! – возмутилась Инга. – Я еще и фанфики читала про своих любимых…

– …Госпожа, не стоит говорить об этом в приличном месте, – неожиданно перебил, склонившись к ней Эрантис, и она, подумав, с сожалением согласилась. Но потом во время беседы иногда пакостно хехекала и мурлыкала знаменитое «Sasageyo».

Я понял, что Инга стала нравится мне еще больше.

Я всё еще сидел с открытым ртом, изумленный количеством внезапных фактов о них с Феликсом, вывалившихся мне на голову. Они продолжали болтать, вспоминая прошлое. Я с жадностью слушал.

– …Кстати, именно благодаря урокам алхимии я поняла, что Рыбкин – худший напарник в лабораторных работах.

– И это говорит та, что пролила на меня зелье, меняющее пол на целую неделю?!

– Сам виноват, что отвлёк меня своим нытьём!

Эрантис, молчавший до этого момента, вдруг укорил:

– Госпожа, но ведь вы тогда сделали это намеренно.

Инга расхохоталась и шикнула на него, требуя, чтобы он не сдавал её секреты.

Из их беседы, я узнал, что Эрантис появился у Инги на третьем курсе. Также я узнал, что примерно треть студентов в Академии Звёздного Света – люди. Они живут в общежитии, находящемся прямо на территории кампуса, и каждый год его приходится перестраивать, потому что колдуны, в отличие от ангелов, в большинстве своём те еще психи и проходимцы.

Оказывается, Феликс делил комнату пополам с Клугге – и первые недели совместного проживания они филигранно игнорировали друг друга; каждый видел в соседе идейного врага. Но в одну прекрасную ночь Клугге, который всегда был «совой» и допоздна сидел в библиотеках, допустил страшную ошибку…

Вернувшись в комнату около трех ночи, он сердобольно решил не включать свет, чтобы не потревожить соседа – и попробовал наощупь добраться до своей кровати.

Тут надо сделать ремарку, отметив, что спальня Клугге и Феликса отличалась от большинства: в ней было не две кровати, а только одна постель – и один аквариум. Впрочем, габариты этого аквариума были совершенно «кроватные» – и по длине, и по высоте. Феликс перед сном залезал в него, как в бассейн, и уже там принимал свой истинный облик.

В ту злополучную ночь, еще до прихода Клугге, Феликс оттачивал заклинания телекинеза. Он перетаскивал мебель туда-сюда, и в итоге решил сделать перестановку: просто зеркально отразил всё в комнате, махнув их с Клугге стороны местами. «Это будет полезно для наших нейронных связей», – решил Феликс. – «Негодный пёс мне еще спасибо скажет за сохранить молодости его мозга».

Но Клугге-то пришел в темноте. И, конечно, направился по проторенному маршруту. После чего предсказуемо споткнулся о бортик аквариума – и рухнул в него, разбивая локтями стеклянные стенки.

Вода хлынула во все стороны. Рассыпались камешки и ракушки, из которых Феликс любовно построил себе подводный дворец. С беззвучными воплями потекли во все стороны крохотные креветки – верные, хоть и безмозглые, друзья Рыбкина, в которых он видел своих питомцев. Клугге охнул, хорошенько приложившись головой о декоративную скалу.

«Мой сосед... – первым делом подумал он. – Он сейчас не может обратиться в человека. А если задохнется или если я раздавлю его – меня посадят».

И Клугге, поднявшись и шлепая по воде, которая уже залила весь пол, рванул к окну. Он снова поскользнулся на чем-то – пучок водорослей? Феликс?... – и, уцепившись за светонепроницаемые шторы, просто оборвал их.

Серебристый лунный свет залил комнату, а Клугге с рассеченным лбом начал в панике шарить вокруг себя взглядом, пытаясь найти золотую рыбку – или хотя бы её останки.

– Больше всего меня поразило то, – признался Феликс, – что Клуг во время всей сцены не издал ни звука. С одной стороны, это логично: я бы не смог ответить. Но обычно люди все же как-то реагируют на подобные события или пытаются, пусть и безупешно, окликнуть товарищей. Но Клугге молчал, а вот я беззвучно орал на всех известных мне языках – меня унесло под его кровать, и я бился там на полу, потому что вода уже впиталась в щели между камнями, и дышать мне было нечем.

Рыбка-татуировка Феликса затряслась всем телом, словно содрогаясь при воспоминании о неприятном опыте.

Когда Клугге заметил Феликса, тот уже был на последнем издыхании. Молчаливый колдун схватил рыбку в кулак и снова бросился к окну. На сей раз оно, уже лишенное штор, попрощалось еще и со стеклами – Клугге просто выбил их брошенным вперед теневым клинком, после чего… выпрыгнул наружу.

Потому что успел он прикинуть, что бежать до общей ванной комнаты будет дольше, чем до пруда во внутреннем дворике резиденции. А то, что они жили на второй этаже – мелочь. Клугге умел группироваться.

– Но я в момент его прыжка был просто в ужасе, – признался Феликс. – Потому что ясно представил, что случится, если при приземлении он рефлекторно сожмет кулак.

Успешно добежав до пруда, Клугге нервно, но все так же безмолвно швырнул туда Феликса. Однако, к его удивленно, почти сразу зашевелившаяся золотая рыбка не дала ему понять, что всё отлично и не замахала обрадованно хвостиком… С выпученными глазами он стала биться о каменный бортик, словно умоляя забрать ее.

– Клугге подумал, что я так прошу его вернуться и спасти тех креветок, – с траурной физиономией доложил Феликс. – Но на самом деле снова спасать надо было меня.

– В том пруду жила хищная рыба – астронотус, очень любящий закусить братьями меньшими, – со смешком объяснила Инга. – Половина профессоров академии хотя бы раз шутливо обещала Феликса скормить его астронотусу, если тот не будет вовремя сдавать домашки… Поразительно, что мой братишка ни разу не обратил внимания на эти слова.

Итак, хищный астронотус уже приближался, черными плавниками рассекая темную воду. Феликс паниковал и бился головой о камни, выдавая SOS морзянкой. Клугге морально готовился забираться по стенному плющу на второй этаж и спасать креветок.

– Я реально думал, что это конец, – признался Рыбкин. – Но тут у Клугге сработала интуиция – он оглянулся. И как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как астронотус распахивает пасть…

– RIP астронотус, – Инга, веселясь, приподняла бокал с лимонадом из ежевики. – Братишка метнул в него теневой гарпун.

– А еще RIP мои креветки, – вздохнул Феликс. – Потому что Клугге не решился еще куда– либо уходить после этого. Так на всякий случай и сидел на бортике пруда до самого рассвета, пока я не вернул себе способность к превращению.

– И что ты сделал тогда? – захваченный историей, я даже забыл про собственный сползающий парик, и Феликс резко поправил его у меня на макушке, после чего хмыкнул.

– Обернулся в человека, гневно пнул Клугге в тот же самый пруд и, пока он там барахтался, побежал в нашу комнату – одеваться и ликвидировать последствия катастрофы. Но по дороге меня поймал ангел-смотритель и, кхм, остался в некотором недоумении оттого, что я голым и мокрым бегаю на рассвете по коридорам.

– В итоге их обоих наказали! – С лучистой улыбкой доложила Инга. – Принудили в течение двух недель после занятий уходить в крипту и там до полуночи переписывать Апокалипсис. И вот пока они это делали, а я, как верная сестра и слишком любопытная однокурсница, приносила им еду, мы все вроде как подружились.

– Это было здорово, – кивнул Феликс. – Сошедшись с вами, я наконец-то перестал быть изгоем.

– Как и мы с Клугге! – горячо поддержала Инга. – Ну а сила нашего общего обаяния оказалась так велика, что постепенно – всего-то годика через полтора – мы смогли убедить и остальных, что с нами можно иметь дело.

Я недоверчиво вскинул брови.

– Вы были изгоями?..

[1] Цитата из стихотворения «Пилигримы» Бродского

16. Оказывается, меня отвергли

– Вы были изгоями?..

Мне не верилось в это с учетом ошеломительной харизмы Феликса, красоты близнецов и того, с каким обожанием публика смотрела на них на балу в Полуночном замке.

– Еще какими, – Рыбкин откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

А Инга задумчиво вздохнула и перевела взгляд на территорию Академии, на которую как раз и выходила веранда кафе – и где сейчас царили тишина и покой, пока шли послеполуденные занятия.

– Мне скоро нужно будет идти, – сказала она. – У меня собеседование в три.

Инга широко улыбнулась:

– Я планирую устроиться испытателем новых зелий на кафедру Трав и Ядов! Юху!

Феликс вытаращился на нее.

– Ты хочешь взять третью работу?! Ты чокнутая?

Она задрала подбородок.

– У меня много энергии, почему бы не потратить ее на благое дело?

– Эрантис, скажи ей! – Рыбкин повернулся к дворецкому, который во всё время нашего разговора так и стоял за спиной Инги.

Поначалу мне было очень не по себе от этого – почему она не предлагает ему сесть? Разве дама моего сердца может быть столь жестока? – но я решил, что, прежде чем разочаровываться в прекрасной ведьме, нужно узнать о причине столь беспощадного обращения с оборотнем. Может, это ради его же блага? Например, вдруг у Эрантиса геморрой?

– Решения госпожи – закон для меня, – дворецкий потупил фиолетово-оранжевые глаза.

– Да она и так регулярно засыпает где попало от переутомления! – продолжал искренне возмущаться Феликс. – Тебе самому не надоело перекидывать её через плечо и тащить домой, как овцу на заклание?

Тот, услышав последнюю реплику Феликса, разозлился. Он никак не проявил это жестами или словами – но то, как напряглись его плечи и похолодел взгляд, ясно говорило о том, что дворецкий не в восторге.

– Инга, ты правда так много работаешь? – забеспокоился я, метнув в Эрантиса ревнивый взгляд.

– Много, но не слишком, – Инга с укором глянула на Феликса. – Кое-кто не хуже меня знает, что причина моих засыпаний не в работе, а? Всё у меня нормально с количеством дел. Вот, сейчас же я сижу с вами и болтаю. И буду болтать еще минут десять, – она посмотрела на часы над воротами Академии. – Роскошь, не правда ли?

Феликс скрестил руки на груди.

– Слушай, я надеюсь, ты его не пройдешь.

– Это всего на пару раз в неделю! – возразила Инга. – Я не умру. Правда.

– Ну-ну, – покачал головой Рыбкин. – Особенно с учётом того, какие работы ты выбираешь… Охота на колдунов-контрабандистов (да-да, я-то знаю, что должность «главы магической таможни» только звучит прилично), настройщик порталов (может разорвать!), теперь вот еще дегустатор зелий – зуб даю, ты имеешь в виду яды… Клугге уже знает?

– Не смей ему говорить! А то он отвезёт меня в далёкую башню и запрет там на семь замков.

– Здоровее будешь, – Феликс сделал вид, что всерьёз задумался о карьере доносчика.

Инга фыркнула и закатила глаза.

– М-да. А я-то надеялась, что теперь, когда у тебя появился Женя, ты будешь опекать только его. Женя, как насчёт того, чтобы в качестве хобби влезать в как можно большее количество неприятностей?.. Я думаю, тебе под силу стать центром мира для Рыбкина, если постараешься.

– Не шути так, – поморщился тот.

Инга подперла щеку кулаком и с материнской нежностью посмотрела на Феликса. Во всяком случае, мне хотелось думать, что с материнской. Моё бедное сердце в последний час металось, не понимая, стоит ли мне ревновать Ингу и, если да, то к кому?

К Эрантису, который явно проводил со своей госпожой куда больше времени, чем это должен был делать нормальный дворецкий? Или к Феликсу, который, оказывается, знал её так давно и близко?

Только её близнец Клугге был вне подозрений, за что я проникся еще большей симпатией к стражу, коего двое сидящих напротив так бессердечно обзывали то «негодной псиной», то «унылым братцем».

«Клугге, – мои глаза наполнились слезами признательности. – Ты – единственный, кому я могу доверять!»

Вскоре Инга засобиралась. Тут у меня произошла небольшая стычка с Эрантисом. Дело в том, что это я хотел отодвинуть стул ведьмы. А должен был – он.

В итоге, стоило Инге снять тканную салфетку с колен и взять в руки сумочку, как я вскочил со своего места и метнулся к ней боком, словно дрифтующий гоночный болид. Эрантису же нужно было только сделать шаг вперед. Наши руки – мои, потеплевшие от предвкушения, и его, облаченные в белые перчатки – одновременно коснулись плетеной спинки стула.

Несомненно, Эрантис одержал бы верх, дойди до физического противостояния. Его окружала такая плотная аура силы, что я подозревал – этот оборотень куда могущественнее, чем кажется. Но в этот момент Феликс, во время всего разговора скатывающий промасленные бумажки из-под эклеров в тугие комочки, вдруг метнул один такой шарик прямо в лоб дворецкому. Тот отшатнулся – и мне хватило этой секунды, чтобы торжественно отодвинуть стул.

Вся драма прошла мимо Инги: она, вставая, печатала сообщение на телефоне. Впрочем, я был вознагражден её смешливой улыбкой.

– Ах, Женя, не могу перестать думать о том, какой ты милаха в этом парике. Даже завидно. Дашь как-нибудь примерить?

Это было не тем, что я надеялся услышать от самой прекрасной женщины всех миров, но что поделаешь.

Я смахнул с глаз челку и томно взглянул на Ингу из-под ресниц.

– Давай как-нибудь встретимся на кофе в Петербурге, и я тебе его передам, – понизив голос, предложил я.

– Ну если только Феликс тебя отпустит!..

– Инга, блин, – покачал головой тот.

Совсем, совсем не то.

«Я тебя еще завоюю», – мысленно пообещал я, опускаясь обратно на своё место и глядя им с Эрантисом вслед. – «Я не милаха. Я крутой суровый мужик, и докажу это».

А потом уныло кивнул Рыбкину:

– Спасибо, что кинул эту бумажку в Эрантиса.

– Всегда рад напакостить ближнему своему, – он шутливо козырнул.

– Ты хотел сказать: помочь?..

– Ты слишком хорошего мнения обо мне, Женя.

Феликс подозвал официанта-ангела и заказал у него что-то, ткнув пальцем в строчку меню. Вскоре тот принёс крупное блюдо в форме ракушки, на котором на подстилке из толченого льда лежали голубоватые полоски морских водорослей. Они мерцали бледным голубым светом.

– У вас отличный вкус, господин, – похвалил ангел, укладывая блюдо в центр стола и собирая пустую посуду. – Этот светолист – для настоящих ценителей. Родом из Южного Моря, редкий вид, собранный на глубине тысячи футов!

– Прямо-таки на тысяче?

– Ну, может, на девятистах.

– Лгать ангелам не по чину, – пожурил Рыбкин.

– Спорить с ангелами – не по-людски! – парировал тот.

Они оба рассмеялись, и ангел ушел. Я с подозрением смотрел на то, как Феликс подхватывает водоросли перламутровыми палочками для еды, сует их в рот и начинает жевать.

– Я обожал светолист, еще когда был рыбкой, – пояснил он, жмурясь от наслаждения. – Целыми днями пощипывал в свое удовольствие. А человеческом теле можно съесть в сто раз больше! Здорово, что теперь его подают во многих кафешках. Попробуешь?

– Не уверен, что хочу, – засомневался я.

Как я понял через несколько дней после своего переезжа, Рыбкин был фанатом не только всевозможных десертов (они у нас дома, действительно, не заканчивались), но также разнообразной экзотической еды. «Чем страннее, тем лучше». Феликс с энтузиазмом пробовал максимально странные вещи – тысячелетние яйца, жареную клубнику, змеиные сердечки и прочую дрянь, которую в наш просвещенный век можно было по щелчку пальцев заказать с доставкой (курьеры иногда приходили с прищепками на носу). В отличие от него, я придерживался традиционных ценностей в гастрономии – и поэтому частенько отказывался от дегустаций.

– А зря. Говорят, светолист улучшает память.

– Да у меня вроде и так еще нет маразма?..

– А как же обилие магических знаний, которыми мне предстоит набить твою голову? – он, накрутив пучок водоросли на второй принесенный официантом комплект палочек, теперь непререкаемо тыкал им мне в руку. Хорошо хоть, не в рот.

Я сдался.

Вкусом светолист напоминал морскую волну. Ту самую, которой ты неудачно захлебываешься, упав с сап-серфа – соль, песок, осколки ракушек… А еще он был склизкий, как устрицы. В общем-то, непонятно, ради чего тут спускаться на глубину тысячи футов.

Феликс, с дикой скоростью умявший всё блюдо, откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на угодья Академии Звездного Света.

Там как раз прозвенел колокол, оповещающий студентов и профессуру о перемене, и на зеленые лужайки, где магнолии перемежались с деревьями какао (Небесным Чертогам были неведомы скучные ограничения климатических зон), вывалило множество ангелов и людей с книгами и ланч-боксами в руках.

– На самом деле, я действительно не представляю, как мне суметь научить тебя всему, – признался Феликс. – Или хотя бы выстроить какую-то внятную последовательность получения базовых знаний.

Я моргнул. Рыбкин с самого начала шутил на тему того, что становление наставником никогда не было его целью, и что обучать меня – та еще морока, но я почему-то думал, что он так кокетничает и выпендривается. Сейчас же его голос звучал серьезно.

– Ну… – я растерялся и тоже посмотрел на величественный дворец Академии. После чего ни с того ни с сего ляпнул: – А что если мне поучиться там?

Феликс крякнул.

– Не получится. Сразу же после того, как Гавриил одобрил идею сделать тебя стражем, я попросил его, чтобы тебя зачислили в Академию – потому что безграничность твоего незнания поразительна. Гавриил поддержал эту идею, но вскоре вернулся с ответом: нет, тебе нельзя поступить в Академию. Ни полноценно, ни вольным слушателем.

Моё сердце заколотилось где-то в горле, напоминая застрявшую в печной трубе голубку.

– Но почему?..

– Официальная причина отказа – ты слишком взрослый и у тебя нет среднего магического образования, что, конечно, является полным бредом, – лицо Феликса становилось темнее от слова к слову, и я поразился тому, что в предыдущие пару недель он так успешно скрывал от меня это раздражение. – А на самом деле…

Он, шумно выдохнув сквозь ноздри, не договорил.

Я вдруг снова вспомнил диалог с Алекто. И, облизнув пересохшие губы, процитировал демоницу:

– «В Чертогах вам не позволят развивать свой талант; никто не будет учить вас, никто не будет радоваться вашим успехам».

– Обобщать не надо, но… В случае Академии данной ситуации Алекто, кхм, действительно умудрилась попасть в точку, – тяжело вздохнул Рыбкин. – Хотя Михаил – глава Небесных Чертогов, его власть не абсолютна. Принимать кого-то в Академию или нет, решает ректор. Я в частном порядке спросил пару преподавателей, не хотят ли они с тобой позаниматься, но им уже успели разослать служебную записку с приказом не обучать тебя, потому что «пока не представляется возможным оценить, как подобное повлияет на репутацию нашего заведения». Повторюсь: это не значит, что все небожители настроены против твоего дара. Но вот с Академией не сложилось.

Я вздохнул. Слышать это было неприятно. Небесный город, так быстро очаровавший меня, не был очарован мной в ответ, а отвержение мало кому приходится по вкусу.

– Как думаешь, мою репутацию еще можно как-то исправить?

– Конечно. В конце концов, и я, и близнецы же свою исправили.

– А почему вы всё-таки были изгоями? – вспомнил я.

Феликс задумался.

– Думаю, лучше, если ребята сами тебе однажды расскажут. Свою историю я тоже временно отложу.

– Такими словами ты только возбуждаешь мое любопытство.

– Люблю быть интересным, – он самоуверенное улыбнулся. – Что касается тебя: мне кажется, тебе просто нужно действовать по завету старого доброго Марка Аврелия: «делай, что должно, и будь, что будет». Раз ты страж, то тебе нужно защищать людей и раскрывать преступления. Рано или поздно твои поступки зазвучат громче, чем слова и страхи сплетников.

Я решил, что стоит ему поверить.

***

Мы остались в Небесных Чертогах до ночи.

Она тут была безумно красивой. После того, как отзвучала элегия заката, обещанное «тихое облако» опустилось на туристический квартал. Оно обволокло мостовые, превращая улицы в мираж, сотканный из серебра и тумана – так, что только верхние этажи и крыши выглядывали из этой призрачной реки. Небо на её фоне выглядело очень четким: взошедшая луна напоминала жемчуг, и ее свет разливался мягкой дымкой.

Мы с Феликсом, обойдя полгорода, уже снова вернулись на ту же холмистую улицу и теперь сидели за стойкой у окна небольшого бара.

Он назывался «Крыло мечтателя Уриила». Феликс рассказал, что бар принадлежал сироте-колдунье, которую Уриил однажды спас от проклятых тварей, а потом воспитал. На двери висела табличка с цитатой хозяйки: «Под его крылом всегда было тепло и безопасно, так что я сочла, что это лучшее название для бара».

Весь день Рыбкин потчевал меня рассказами об архангелах и колдунах из Ордена Небесных Чертогов.

Теперь я знал, что Уриил среди них – самый молодой и шебутной. Вечно что-то устраивает: от книжных клубов до тотализаторов, а по работе отвечает за безопасность магических животных. Уриил всегда дико восхищался Михаилом и однажды сказал шефу, что мечтает занять его место. Михаил воспринял это как косвенное пожелание смерти – должность-то у него пожизненная. Уриил был в отчаянии больше месяца – его кумир от него шарахается!.. – пока Гавриил не взял всё в свои руки и не прояснил ситуацию. Теперь Уриил снова бегает за Михаилом, как маленький восторженный щенок, а тот применяет разные уловки, чтобы избавляться от его настойчивого обожания.

Услышав все это, я вспомнил рыжего кудрявого ангела на балу, который так сильно хлопал в ладоши во время открывающей речи, что они у него покраснели.

– Это и был Ури, – подтвердил Феликс.

Стены бара, носящего имя архангела, украшали старинные карты звёздного неба, а в воздухе витал запах южных специй и фруктового вина. Свет был приглушен, и здесь не было никого, кроме нас, только тихо играла какая-то условно-средневековая музыка.

В других заведениях к вечеру тоже стало пустынно. Феликс объяснил это тем, что сегодня – пятница. В отличие от людей, небожители предпочитали проводить её дома, из-за чего многие места и вовсе были закрыты.

Феликс покачивал в руках рюмку-кордиал с дынным ликером, чья поверхность переливалась золотыми искрами. Передо мной стояла чашка в форме львиной головы с горячим напитком, напоминающим апельсиновый пунш. Выпив половину, я пригрелся, ленясь лишний раз пошевелиться.

Мы болтали о всякой ерунде, но периодически на Рыбкина находили приступы бурной деятельности. Тогда он набирал салфетки и начинал рисовать на них всякие магические схемы, с жаром объяснять мне протоколы действий в тех и других рабочих ситуациях. Щеки у него горели. Кажется, он слегка опьянел, и, взъерошенный и возбужденный поставленной себе задачей – научить оболтуса!!! – выглядел очень забавно.

И вот во время очередного залпа наставнической активности Феликса (он начал учить меня базовому способу активации порталов) с улицы вдруг донесся истошный вопль.

17. В Зале Мириадов Эха

Мгновение – и Рыбкин уже выбежал из бара, на ходу срывая с вешалки свой плащ. Чуть не сверзившись с барного стула, я помчался за ним.

Улица встретила нас густой и плотной тишиной облака-тумана. Крик больше не повторялся, но Феликс уверенно свернул направо. И вот – в ста метрах от бара мы увидели две… нет, три фигуры.

Первыми были Инга и Эрантис. А третьей – ангел, который лежал на земле. Его крылья были беспорядочно раскинуты, всюду – перья. Лицо ангела заливала кровь. Инга сидела на корточках и держала пальцы на его шее, ища пульс. Стоявший за ней Эрантис молча приложил палец к губам, когда мы приблизились: это было явно что-то вроде «Т-с-с, не мешайте госпоже».

– Фу-у-у-ух, слава небу, он жив! – наконец воскликнула Инга, убирая пальцы.

– Что тут случилось? – Феликс опустился рядом с ней.

– А фиг его знает. Мы выходили из Академии, когда услышали крик. Прибежали за несколько секунд до вас. Похоже, кто-то напал на беднягу.

Рыбкин цокнул языком и, убрав волосы раненого, обнаружил рану у него надо лбом – это из нее вытекло столько крови. Инга же протянула руку назад.

– Эрантис, подай тонизирующее зелье, которое я сегодня купила у Луки.

– Да, моя госпожа.

Когда он протянул ей изящный сиреневый флакон, она капнула его содержимое в рот ангелу. Я наблюдал за их с Феликсом слаженной работой по приведению пострадавшего в чувство, параллельно отмечая то, как из тумана к нам приближается несколько испуганных небожителей.

Это были: сторож Академии в форменной синей тоге и с мечом на поясе, наш бармен и цветочница из ближайшей лавки. Расспросы о том, что случилось, закончились здравым решением позвать целителя и полицейских, которых здесь называли астиномами[1]. За ними побежала цветочница, а сторож вдруг охнул, припомнив, что ангел на мостовой – один из сотрудников Академии: во всяком случае, он ежедневно в нее приходит.

Между тем, усилия Инги и Феликса окупились. Ангел слабо застонал и открыл глаза.

– Хей, как вы себя чувствуете? – Инга осторожно взяла его за руку. – Целители скоро прибудут. Вы видели, кто напал на вас?

Кое-как сфокусировав взгляд на нас, раненый сказал, что это был человек в темно-зеленой мантии.

– Я шел по улице, когда вдруг почувствовал, что кто-то пытается вытащить у меня связку ключей из кармана. Как только вор понял, что я засек его, он со всей дури ударил меня кастетом по лбу! Пепел… Как же сильно он меня ударил!..

– Эрантис, дай мне обезболивающее зелье.

– Вы сегодня купили всего одно такое, госпожа. Оно стоит сто золотых. Это слишком много для такой малой раны.

– Ой, да, пофиг, еще заработаю. Давай сюда, видишь: ангел страдает.

– Мне кажется, госпожа, ему просто нравится, как нежно вы поглаживаете его по руке. Он хочет еще вашего внимания, а вовсе не зелье.

– Эй!! – раненый ангел настолько разозлился, что даже сел, после чего Инга передумала тратить на него лекарство.

Феликс между тем спросил:

– Что за ключи были у вас в кармане?

– От Зала Мириадов Эха.

Рыбкин нахмурился:

– Это же тот, в котором хранится опустевшее проклятое оружие?

– Да, – кивнул ангел.

Я вспомнил, что Рыбкин рассказывал мне об этом зале.

Как известно, колдуны создают проклятое оружие создают под особые случаи и для особых врагов. После использования его магия рассеивается. Повторно зачаровать оружие, уже однажды бывшее в бою, еще труднее, чем сделать это с нуля, однако иногда это стоит того. Ведь если вложить в оружие такие же характеристики, как и в первый раз, то оно ещё станет сильнее, чем прежде.

Поэтому многие колдуны продают своё использованное проклятое оружие Небесным Чертогам, и те хранят его, пока не появляется нужда в действительно могущественном артефакте.

И хранят как раз в этом Зале Мириадов Эхо.

– Так, я побежал за преступником, – Феликс поднялся. – Инга, оставайся с пострадавшим.

– Хей, стоп! – ведьма, вскочив, потянула его за рукав. – У тебя же нет соответствующих полномочий в Чертогах!

– И что? Сколько времени пройдет, пока астиномы доберутся сюда и услышат историю? Еще не хватало, чтоб злоумышленник успел стащить какой-нибудь серьёзный артефакт!

– Может, он украл ключ на будущее?

Рыбкин фыркнул.

– Ангелы, по-твоему, идиоты, чтобы не поменять замки после кражи ключа? А вор – кретин, чтобы не понимать этого?

– Ты меня только что косвенно дурой назвал, получается? – Инга всплеснула руками.

– Даже лучшие из нас иногда тупят, – нетерпеливо отмахнулся Феликс. – Если вора в хранилище не окажется, я с распростертыми объятиями встречу там астиномов и удалюсь в закат.

– Но тебя все равно накажут за вмешательство без лицензии! Привычка делать, как вздумается, тебя однажды погубит! Ты что, хочешь вернуться обратно в…

– Хватит катастрофизировать! – перебил-огрызнулся Феликс.

– …Чем дольше вы болтаете, тем большую фору даете вору, – пробормотал я.

Я и не надеялся, что меня услышат. Влезать в чужие споры никогда не казалось мне хорошей идей, а тут я и вовсе особо не имел на это право: ведь я был новичком – эдаким унылым котенком, перед который ревели друг на друга два тигра магического мира.

Тем не менее, оба резко пристыженно замолчали.

– Я за преступником, – кивнул Феликс.

– Я с тобой, – сказал я.

Во взгляде Рыбкина проступило явное сомнение. Еще бы: пока что я совершенно бесполезен в бою. Чтобы убедить напарника, но при этом не опозориться в глазах Инги, я наклонился с нему и шепнул.

– Если что, просто вызову тебе целителей, окей? Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Он подавил смешок.

– Ты пугающе самокритичен, Женя. Ладно, погнали!

Мы рванули к воротам Академии. Темные сады, скульптуры, фонтаны, мерцающие арки – всё это выныривало из облака нам навстречу и таяло в нём вновь. Мне казалось, что я в компьютерной игре.

Когда сбоку вдруг вынырнула хищная фигура в черном, я чуть не заорал. Но оказалось, что это всего лишь Эрантис.

– Ого, – присвистнул Феликс, не сбавляя шага. – Ты оставил свою госпожу одну, серьезно?

– Она приказала помочь.

Дворецкий бежал куда плавнее, чем мы. Казалось, он едва касается земли. Я вдруг понял, что Эрантис напоминает мне ласточку – из-за этой легкости и фалд его темного фрака.

Вскоре из белой мглы проступили очертания массивного здания. Его купол напоминал бутон тюльпана, каждый лепесток украшала изысканная резьба. Но на этом изящество заканчивалось: стены были очевидно толстыми и неприступными – никаких окон в пол, никаких витражей – только узкие бойницы, в которые не пролезет и рука мужчины.

Вокруг здания вились крохотные огоньки – их были тысячи! Я решил, что светлячки, но в этот момент все огни разом потухли, и Феликс ахнул:

– Кто-то отключил сигнализацию! Ребята, поднажмем!

Входные двери были приоткрыты. Один за другим: сначала Рыбкин; потом слабое звено (я); наконец, Эрантис – мы прошмыгнули внутрь.

Мы миновали несколько небольших залов, прежде чем попасть в огромное помещение со сводчатым потолком. Зал Мириадов Эхо встретил нас пугающим звуковым эффектом: казалось, будто тысячи голосов одновременно шептали что-то. Зал опоясывала балюстрада; пол из белоснежного мрамора отражал слабый свет магических сфер, парящих прямо в воздухе на разной высоте. В каждой из них хранилось какое-то оружие: мечи, секиры, посохи, кинжалы…

Все это было похоже скорее на смесь музея и храма, чем на хранилище.

Когда мы вбежали, преступник в темно-зеленой мантии стоял возле одной из сфер. В ней, за её переливающимся колдовским щитом, я увидел изогнутую широкую саблю. Если не ошибаюсь, такие называют абордажными.

Вор держал пальцы в особой магической печати. Явно повинуясь его приказу, полупрозрачный сюрикен фиолетового цвета с шипением взрезал защитную сферу вокруг сабли. Защитная сфера шипела и брызгала искрами, но поддавалась.

Примерно также обычные воры в сериалах вырезают дырки в стеклах ювелирных магазинов.

К моменту нашего появления вор уже почти завершил свое дело. Огромный кусок защитное сферы с шипением выпал на пол одновременно с тем, как Феликс кинулся к преступнику, сбил его с ног и повалил на пол.

Тот упал, и наколдованный им сюрикен растворился в воздухе.

Соскользнувший во время падения капюшон открыл шокирующий факт: на полу лежала девушка. Поняв это, Феликс слегка ослабил хватку – но зря. Воровка тотчас изо всех лягнула его, вскочила на ноги и собиралась метнуться прочь, но тут её остановил уже я.

К собственному, кстати говоря, немалому удивлению.

«Моё тело двигалось само», – как любят говорить герои.

Я схватил девушку за локоть, что дало ей прекрасную возможность мгновенно развернуться и как следует врезать мне кулаком свободной руки. К счастью, это была левая рука – на пальцах правой я успел заметить кастет. Впрочем, и без него удар оказался ужасно сильным.

Я взвыл, уже «предвкушая», как погано на мне будет смотреться сломанный нос, и был готов к тому, что преступница удерёт, но… Она не вырвалась, а вместо этого пораженно вскрикнула.

Оказывается, её дезориентировал тот факт, что с меня от удара слетел парик.

Колючее розовое безобразие, чем-то похожее на болонку, с тихим шлепком упало на пол. К такому сюрпризу воровка не была готова: секунды промедления хватило, чтобы Феликс вновь схватил её.

Эрантис, как ни в чем не бывало, продолжал вежливо ждать у колонны.

– Мы ведём себя крайне не по-джентльменски, но сложные обстоятельства требуют соответствующих мер, – выдохнул Рыбкин, со спины удерживая преступницу, испуганную и злящуюся одновременно. – Кто вы? Зачем вам это оружие?

– Так я вам и сказала! – рявкнула она.

Потом зло глянула на Феликса, на меня, на Эрантиса, и… Разрыдалась.

Она ревела, как теленок. Выла, утопая в слезах и соплях: хорошая акустика разносила ее рыдания по всему залу.

Сказать, что мы обалдели от такого поворота событий – ничего не сказать.

Я, вытащивший из кармана салфетку и планировавший приложить ее к собственному окровавленному лицу, в итоге протянул её девушке.

– Возьмите, пожалуйста. И не плачьте, всё будет хорошо.

Это было слегка глупо с моей стороны, ведь взять салфетку злоумышленница не могла: её отведенные назад в локтях руки крепко держал Феликс. Но я не мог не попробовать помочь ей!

– Если я отпущу вас, вы больше не будете вырываться? – с легким вздохом спросил Рыбкин. – Все равно вон тот парень в черном догонит вас, если вы попробуете убежать. Нет смысла. Правда.

Девушка, сжав зубы, кивнула. А потом, освобожденная, сама выхватила у меня салфетку и громко высморкалась.

Феликс в это время скользнул взглядом по табличке, сопровождающей саблю. Его глаза расширились, и он воскликнул:

– Из всего оружия в этом зале вы пытались украсть Саблю Тысячи Порезов?! Серьезно?!

Девушка метнула взгляд на саблю. Оно было совсем близко – руку протяни и бери.

– Меня заставили, – проговорила она.

– Кто?

Вместо ответа воровка вновь, всхлипнув, зарылась лицом в уже довольно-таки сопливую салфетку.

Пока она пыталась справиться с чувствами, я коснулся плеча Феликса.

– А что это за сабля?

Он нахмурился и почему-то вопросительно посмотрел на Эрантиса. Тот отвернулся, и Феликс быстро и тихо пояснил мне:

– Это орудие пыток, раньше принадлежало Беззвездной Тюрьме. Когда ранишь ей кого-то, он чувствует боль, но тело остается невредимым. Даже если отрубить человеку голову – он испытает всю гамму соответствующих ощущений, но на самом деле голова останется на месте.

– Специальное оружие для пыток без следов?! – ахнул я. – Зачем такая штука в тюрьме?!

Я ошарашенно смотрел на саблю. Помнится, моя напарник говорил, что в Небесных Чертогах не казнят даже самых страшных преступников, лишь заключают в тюрьму. Тогда это прозвучало для меня как некоторое облегчение. Но сейчас я подумал, что это вообще, ни разу, ни на капельку не утешает, раз там способны на такое. А тюрьмой точно управляют небожители?..

Феликс, снова странно глянув на Эрантиса, который продолжал изображать, что он не с нами, вздохнул:

– Саблю использовали для того, чтобы выбить информацию из одного преступника.

Девушка шмыгнула носом и неожиданно присоединилась к разговору.

– Не из «одного преступника», а из самого Убийцы Детей! – резко сказала она. – Все знают, как жестко велось следствие в его случае. Очень жаль… в смысле, очень странно, что они обошлись только одним зачарованным орудием для пыток.

Зашибись оговорочка.

– Так вам-то она зачем? – снова обратился к ней Феликс.

Девушка, не отвечая, еще раз попробовала спрятать лицо в салфетке. У меня уже не было сил смотреть на это безобразие: я отыскал еще одну в кармане кардигана и протянул её преступнице.

Феликс нетерпеливо забарабанил мыском ноги по полу. Преступница очевидно не хотела отвечать, а мы, будучи вообще случайно заглянувшими сюда людьми, не могли заставить ее говорить. По сути, мы уже выполнили свой условно гражданский долг, остановив кражу, и теперь просто обслуживали собственное любопытство.

Феликс открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел сделать этого.

Потому что в этот момент сверху, с круговой галереи, в нашу сторону посыпался град ядовито-зеленых шипов.

– Ложись! – крикнул я.

В отличие от меня, Феликс стоял спиной к той части зала. Но мой крик заставил его метнуться вперед и, схватив нас c воровкой, дружно рухнуть вместе с нами на пол в отдалении от того места, куда метили шипы.

Там, где они коснулись мрамора, остались ядовитые отметины, над которыми струйками поднимался изумрудный дым.

На балконе двигался какой-то силуэт. Его обладатель оставался в тени, но тут по нему скользнул луч света от одной из крутящихся магических сфер. Я успел заметить худощавое телосложение и земную одежду чужака – длинная просторная футболка, джинсы, кепка. Из-под кепки выбивались пряди зеленых волос. Он вытянул левую, украшенную множеством браслетов, руку. С его пальцев сорвалось еще несколько шипов.

Он снова целился в нас. Но до вонзания ядовитых шипов в затылок прикрывшего нас Рыбкина дело не дошло.

Перед нами вдруг очутился Эрантис. Его фигура с дикой скоростью словно вытекла из сумрака. Я наблюдал за происходящим как в замедленной съемке – явно благодаря адреналину.

Когда Эрантис бросился вперед, на одной его руке уже не было привычной белой перчатки. Вторую же он сорвал единым плавным движением – прямо зубами. Я увидел, как его кожа покрывается письменами фиолетового цвета, а ногти отрастают, становясь когтями. Он выставил раскрытые ладони вперед и… впитал шипы.

Наш враг замер, явно оценивая нового противника. Но его промедление длилось не больше мгновения. Теперь он наколдовал всего один шип – зато такого размера, что его можно было бы использовать как таран. Тут и площади обеих ладоней Эрантиса не хватит, чтобы его поглотить!...

Дворецкий сорвался с места ему навстречу. Он с кошачьей грацией подпрыгнул на невозможную для человека высоту и, словно играя, двумя пальцами коснулся шипа, корректируя направление его полета. Секунду спустя тот вонзился в пол в нескольких метрах от нас. Грохот был жуткий! Каменная крошка и ядовитые брызги взвились над воронкой, за ними последовали густые темно-зеленые клубы дыма.

Я, словно зачарованный, следил за происходящим, как вдруг…

Сзади меня начала разворачиваться еще одна битва!

Наша воровка вдруг вскочила и метнулась к Сабле Тысячи Порезов. Феликс выругался и бросился за ней. Девушка наколдовала две фиолетовых сюрикена и швырнула один в Рыбкина, а второй – в меня.

– Женя, спрячься за колонну! – рявкнул мой напарник.

Я бы с радостью, но сюрикены летают быстрее, чем бегают люди. Е-мое, я что, сейчас опять в больничку отъеду?!

Но Феликс меня спас: он сложил руки в печать и бросил наперерез сюрикену энергетический шар. Они столкнулись прямо у меня перед носом и, завибрировав, вскоре взорвались – но к этому моменту я уже успел отбежать.

Как и приказал Рыбкин, я спрятался за колонну. Оттуда я видел, как девушка выхватывает Саблю Тысячи Порезов и начинает наколдовывать сюрикен за сюрикеном – но уже не кидает их в Рыбкина, а строит с помощью них что-то вроде лестницы наверх, к балюстраде. Она бежала по ним легко, как акробатка.

Феликс попробовал побежать следом – но ее сюрикены сразу исчезали. Выругавшись, Рыбкин попробовал просто сбить ее энергетическими шарами – но первый она остановила еще одной звездочкой, а второй Феликс вынуждено перенаправил ко мне – на меня в этот момент чуть не обрушилась часть колонны.

Ведь весь зал уже трясся от разрушений, которые устраивал злоумышленник с балкона. Он продолжал атаковать ядовитыми шипами – Эрантис отбивал их, как-то не особо заботясь о том, как они все крушат в дальнейшем.

Феликс, явно желая догнать воровку, которая уже запрыгнула на балюстраду, бросился к винтовой лестнице в углу зала.

– Эрантис, помоги поймать девушку! – закричал он, явно понимая, что сильно отстает.

Эрантис кивнул и послушно бросился к балкону. Ему для этого не потребовались ни волшебные «ступеньки», как у преступницы, ни лестница, к которой мчался Феликс.

Дворецкому хватило пары прыжков.

Первым Эрантис запрыгнул на одну из охранных сфер с оружием: но прежде, чем побежавшие по ней защитные молнии сожгли подошвы его лаковых туфель, он уже оттолкнулся и полетел дальше. Чудовищное расстояние!.. Эрантис уцепился за парапет балкона. Еще секунда – и он, перебравшись через перила, настигнет злодея, который прикрывает путь своей улепетывающей с саблей в руках подельнице…

Наш враг не обрадовался такой близости Эрантис. Он вообще уже заметно запыхался. Кепка слетела с его головы – и я смог лучше разглядеть злоумышленника.

Он выглядел моим ровесником. Худощавое лицо с острым подбородком. Взлохмаченные зеленые волосы, которые лежали так, что закрывали один глаз. Радужная оболочка – красная. Проколотая бровь. И – аккуратные клычки. В целом, его лицо было в таком же «хип-хоп» стиле, как и его одежда.

– Ну и монстр! – воскликнул парень и грязно выругался, вообще не обрадовавшись появлению Эрантиса перед собой.

После чего метнул еще один огромный шип прямо в балюстраду. Сила удара была такова, что вся секция просто рухнула вниз – вместе с дворецким. Я мог бы испугаться за Эрантиса, но не успел: еще не отзвучало эхо разрушения, а он уже выступил из зеленого дыма, стряхивая с плеча пылинки. Он выглядел таким же изысканным и хладнокровным, как всегда, несмотря на то, что его ливрею местами разъедал, шипя, яд.

Его глаза, пылающие фиолетово-оранжевым цветом, снова стали нормальными; черные когти втянулись, превращаясь в аккуратные ногти; а письмена на тыльной стороне ладоней исчезли. Серебряные волосы длиной до бедер оставались непозволительно гладкими и расчесанными. Эрантис наклонился, поднимая с пола свои отброшенные, но все еще безупречно белые перчатки. Ко мне он подошел уже абсолютно порядочным, цивильным дворецким, достойным службы в королевском дворце.

Вокруг царили разрушения… Дым, дыры в полу, шипение кислоты.

– Позволю себе отметить, что этот зеленоволосый злоумышленник крайне неэлегантен, – Эрантис едва заметно поморщился. – Ему требуется перевоспитание.

– Почему ты не догоняешь их?! – ошарашенно воскликнул я. – Они же убегают!

Оба преступника и Феликс уже исчезли в дверном проеме балюстрады.

– Приказом госпожи было защищать вас, а не охотиться, – сказал Эрантис. – Я и так сделал в этом бою слишком много.

Меня ужасно разозлил его ответ. Что за самодовольный индюк! Там же Феликс, эй! Ничего не закончено! Воры куда-то сваливают вместе с саблей! Мысленно проклиная Эрантиса, я сам уже бежал по той же лестнице, что и мой напарник за минуту до этого. Я только надеялся, что, если догоню их, не стану ему обузой.

Я не хочу быть обузой! Больше никогда – никогда – я не хочу быть таким беспомощным, как сейчас, вынужденным прятаться за колонной вместо того, чтобы помочь соратникам!

Но не успел я преодолеть и половины лестницы, как…

ВШУХХХХХХХХХ.

Всё в зале – вообще все поверхности, вертикальные, горизонтальные и волнистые – затянуло золотисто-оранжевой пленкой.

Будто все вокруг, не считая нас с Эрантисом, покрыли слоем магического лака. Дверные проходы тоже оказались перекрыты этой штукой.

– Что это? – ахнул я.

– Это щиты астиномов, – соизволил объяснить дворецкий. – Они прибыли. Рекомендую вам оставаться на месте, чтобы вас не приняли за преступника.

Вскоре послышался топот – и в зал вошли астиномы. С полдюжины ангелов в одинаковых штанах и туниках, изобилующих какими-то ремешками, с мечами наперевес.

Двое из них держали… Феликса, закованного в наручники.

– Вместо того, чтобы поймать преступников, эти гении арестовали меня, – закатил глаза он.

Я изумленно открыл рот – тогда как еще один астином уже деловито застегивал наручники на моих запястьях.

[1] Астином (от греч. ἄστυ – город и νόμος – закон), должностное лицо, представитель исполнительной власти в древнегреческих полисах. Астиномы следили за порядком на улицах и отвечали за надзор над городскими постройками.

18. Контракт, госпожа и её дворецкий

Оказалось, астиномы возвели свой защитный купол в максимально неудачный момент: когда оба вора уже выбежали из распахнутых дверей здания, а Феликс – еще нет.

Злоумышленники смылись. А Феликс – остался внутри, где его благополучно арестовали. Нас с Эрантисом тоже сначала заковали, но вскоре отпустили. Потому что в Зал Мириадов Эха ворвалась Инга, да не одна, а… с Гавриилом.

Светлокудрый архангел явно был адептом раннего сна – и был жестоко вытащен прямо из кровати: перышки на крыльях у него были слегка мятыми, а на голове, страшное дело, виднелся ночной колпак с очаровательной вышивкой в виде овечек. Никто не решился сказать ему об этом.

Астиномы знатно прифигели, увидев тут заместителя их градоначальника.

Гавриил устало попросил их отпустить нас. Меня с Эрантисом допросили прямо на месте. А вот Феликса – нет. Они заартачились потому, что Рыбкин при их появлении первым делом обозвал их «тормознутыми кретинами».

Услышав об этом, Гавриил только сокрушенно покачал головой.

– Все нормально, я разберусь! – пообещал Феликс.

В итоге Гавриил полетел домой, Рыбкина утащили в Казенный Дом Астиномии, а мы с Ингой и Эрантисом оказались предоставлены сами себе.

Мы не стали уходить: вместо этого проводили Феликса с его конвоем и сели в саду при Казенном Доме. Там, в свете уличного фонаря, я вдруг заметил, что Инга выглядит поразительно уставший, почти больной. Побледневшая кожа, глубокие синяки под глазами, слегка трясущиеся пальцы... Её голос охрип, она часто зевала, но все же жаждала услышать от меня все подробности случившегося.

– Инга, а с тобой все в порядке? – забеспокоился я.

– Госпожа, – неожиданно присоединился Эрантис. – Вам пора домой.

– Аххх, как не хочется… Но, наверное, так и есть, – она улыбнулась настолько сонно, что у меня защемило сердце.

Мне захотелось обнять ее, прижать к себе и зашипеть на этого дворецкого, чтобы он не подходил. Пусть поспит в моих объятиях! Почему она вообще так непонятно себя чувствует? Эрантис явно плохо заботится о ней! Монстр в щеголеватой ливрее!

– Женя, давай мы проводим тебя в Петербург? – явно из последних сил предложила Инга.

Я сказал, что дождусь Феликса. Но она уже не услышала мой ответ – ее глаза закрылись, и она уснула, уронив голову мне на плечо. Не успело мое сердце остановиться от такой неожиданности, как Эрантис забрал Ингу. Нет, он все же не перевалил ее через плечо, «словно овцу», как днем возмущался Феликс. Просто взял на руки. Попрощался со мной коротким кивком и… убежал.

Я уже так устал удивляться, что просто какое-то время тупо смотрел ему вслед.

А затем закинул голову назад и стал следить за колышущимися на ветру ветвями сирени, растущей вокруг Дома Астиномии. Где-то пел соловей. На эту часть города не спускалось облако; ночь была ясной и тихой; звезды мерцали в темно-синем бархатном небе.

Вдыхая приятный цветочный запах, я «играл» на воображаемой клавиатуре фортепиано интродукцию первого концерта Чайковского, чтобы успокоиться после бурного дня. На мгновение у меня мелькнула мысль: а что, если воспользоваться перстнем и «достать» свой магический рояль, сыграть на нём?.. Ведь проклятые твари не приходят, если я играю классику; всё безопасно. Но, пожалуй, это было бы слишком дерзко.

Кажется, я уже сам почти уснул на этой грешной скамье, когда из казенного дома наконец-то вышел Феликс. Он явно очень обрадовался, увидев, что я жду его, но попробовал скрыть это за дружеской подколкой.

– Признайся, ты просто не знал, как самому вернуться домой!

– Любой бы на моем месте дождался, – буркнул я.

Улыбка Феликса не умещалась на его лице.

– Не-а. Не любой.

– Хватит тут сиять. Мне и от луны ярко.

– Вижу настоящее дитя мрака!..

Мы направились к ближайшему порталу в Петербург. Я спросил, не накажут ли Феликса за его вмешательство в ограбление и оскорбление астиномов.

– Для меня всё обошлось небольшим штрафом, – отмахнулся он. – Куда печальнее, что мне никто не расскажет о том, как будет проходить следствие… Надеюсь, воров быстро поймают, Саблю Тысячи Порезов вернут, и я смогу тайком прочитать отчет о расследовании в архиве. Я точно добуду нужные документы: алконосты меня обожают.

Я заново провернул в голове все события вечера и признался:

– Я не понимаю, почему та девушка, когда мы напали на нее в зале, сначала стала изображать невинную овечку. Почему не сбежала сразу?

– Ну, здесь загадки нет: она ждала подельника, чтобы сбежать вместе. – Пояснил Феликс. – Он был там не сразу.

– А зачем они разделились?

– Помнишь, когда мы бежали к зданию, вокруг него исчезла магическая сигнализация? Вот это сделал тот зеленоволосый демон с техникой ядовитых шипов. Пока меня допрашивали в Казенном Доме, я услышал, что астиномы нашли следы ядовитых шипов на табло управления сигнализацией. А еще – на ближайшем портале на Землю. По ходу, демон открыл его и как-то заблокировал с помощью своей техники, чтобы они с подружкой на обратном пути могли просто сигануть в него, не тратя время на активацию.

– А почему ты уверен, что он именно демон? – заинтересовался я. – У него не было рогов.

– Мало у кого из демонов они есть. Их надежная примета – клычки. Именно клычки, довольно короткие. Длиннющими клыками отличаются вампиры, – пояснил Феликс. – Черт, меня, конечно, беспокоит, зачем этим двоим потребовалась Сабля Тысячи Порезов.

Я кивнул. Похищение такого артефакта сулило кому-то очень много невыносимой боли. Не смерти, да. Но боли… Хорошего мало.

– Феликс, знаешь, что меня взбесило? – признался я.

Он заинтересованно приподнял брови, мол: удиви меня.

– Воров можно было остановить, – с жаром сказал я. – Вернуть саблю. Эрантис ведь в состоянии бегать с совершенно чудовищной скоростью! Так вот, вопрос: какого черта он не побежал с преступниками вместе с тобой? Ты представляешь, он заявил мне, что «и так сделал слишком много»!

И я начал совершенно бессовестно критиковать самодовольного дворецкого Инги.

Феликс выслушал меня, после чего с чувством положил руку мне на плечо:

– Женя. Успокойся.

Я тотчас сдулся.

– Ладно-ладно, я осознаю, что не мне его осуждать при том, что я сам ничем не смог помочь, – мой голос дрогнул от вины, – но ведь Эрантису, кажется, вся его скорость и магия вообще ничего не стоили!

– Ему – нет. Зато кое-кто другой расплачивается за них с лихвой.

Услышав это, я остановился и неверяще посмотрел на Феликса. Он тоже притормозил. Вдвоем мы стояли посреди аллеи, засаженной цветущими магнолиями, очень розовыми в свете луны. В голове у меня будто закрутились кусочки пазла – и вот, соединилсь друг с другом.

Я протянул:

– Только не говори, что за магию Эрантиса расплачивается Инга… Ей поэтому сейчас было так плохо?

Феликс кивнул.

– Ага. Эрантис действительно экономит силы, как старый скряга. Но не ради себя. Думаю, будь этот парень на свободе, он бы нам всем задал жару. Но каждое его проявление колдовства – это удар по здоровью Инги. Я уверен: если бы не ее приказы – которых он не может ослушаться – он бы вообще никому никогда не помогал магически. Не потому, что он козел – а потому, что он чрезвычайно сильно заботится о своей хозяйке.

– Но… – я растерялся. – Что у них за связь такая? Я думал, он просто её слуга.

– О, нет, – хмыкнул Феликс. – Нам с тобой идти еще минут пятнадцать. Если хочешь, я пока расскажу тебе эту историю.

Конечно же, я захотел.

ИСТОРИЯ ИНГИ И ЭРАНТИСА

Как ты уже, возможно, понял, Женя, Инга – обладательница взбалмошного и упрямого характера, а еще она крайне самонадеянна. Она из тех людей, кто, услышав подозрительный звук из подвала, обязательно пойдет проверить, что там случилось. Возьмёт нож, а то и два, но вот звать кого-либо с собой не станет.

Иногда я удивляюсь, что наш Клугге до сих пор не седой, как лунь – с такой-то безрассудной близняшкой!

Когда мы учились на третьем году академии, Инга ввязалась в историю, которая могла стоить ей жизни.

У нас шел курс по магическим растениям. Для Инги, с ее особой техникой, основанной на управлении растениями, он являлся чуть ли не главным. Семестровым заданием стало найти целебный цветок на свой выбор, описать его и сделать на его основе минимум три зелья.

Тогда как нормальные студенты искали банальные штуки вроде эхинации или календулы, наша красотка решила найти какой-нибудь уникальный цветок. Настолько редкий, что все ахнут.

Спойлер: ей это удалось. Но совсем не так, как она планировала. Вселенная та еще шутница: любит выворачивать желания людей наизнанку, полагая, что это приятная обеим сторонам забава. Уверен, она не со зла. Просто не сопоставляет наши размеры. Так ребенок может случайно навредить бабочке или жучку, думая, что играет, но на самом деле едва не калеча кроху.

Ведомая своими амбициями, Инга отправилась в Заброшенные Сады Лунатика – так называется одно древнее место на Изнанке. Это красивая, но до чертиков опасная магическая роща. Там, под кудрявыми кронами южных деревьев, сквозь которые едва пробивается свет солнца, можно встретить удивительные растения. Одни могут даровать эйдетическую память, другие – свести с ума. А у третьих, согласно легендам, корни уходят в миры, которые давно поглотила тьма.

Инги мягко ступала по влажному ковру из мха, из которого тут и там выступали узловатые гребни корней. Её сопровождала тишина: птицы умолкали при ее появлении, затихал ветер в ветвях. Казалось, не привыкшая к чужакам роща напряженно наблюдает за гостьей.

Целью Инги был волшебный цветок, прозванный ангелами Соцветием Грёзы. У него было столько лечебных свойств, что даже те, кто видел их все на деле, иногда сомневались – не чудится ли им? Возможно ли вообще такое? Цветок-Мэри-Сью. Цветок-имба.

Бродя по окутанным вечным полумракам Садам Лунатика, Инга неожиданно наткнулась на древнее надгробие. Вокруг словно царила зона отчуждения: никаких деревьев и кустарников, лишь камни и мох. Впрочем… Из интереса обойдя вокруг могилы, Инга увидела, что тут всё-таки росло кое-что.

Один-единственный цветок: белые лепестки с фиолетовым переливом, ярко-желтые тычинки, форма звезды. Его накрывала клетка из чёрного металла, опутанная цепями с мерцающими магическими печатями.

– Ого. Эрантис звёздчатый?..

Заинтригованная, Инга присела на корточки и всмотрелась в цветок. Его лепестки то раскрывались, то сжимались. Воздух вокруг дрожал, как над костром, а по тонкому стеблю ползла капля крови.

Виски Инги вдруг пронзила резкая боль – казалось, кто-то закричал у неё в голове, моля о помощи. Она ахнула и, непроизвольно отшатнувшись, упала назад.

– Кто же тебя так запер?! – сглотнула ведьма, садясь обратно и еще пристальнее вглядываясь в эрантис.

Она уже поняла, что это был оборотень.

Вообще, оборотни-цветки – редкость. Когда-то их даже не считали за живых магических существ, называя просто «овеществленными иллюзиями». Ведь цветы, имеющие вторую, человеческую ипостась, можно встретить только на древних могилах. Дело в том, что они вырастают из идеалов погребенных там людей.

Если умерший упоенно мечтал о ком-то, всю жизнь лелеял мысль о встрече с родной душой – но так и не находил её – столетия спустя на его могиле вырастал цветок-оборотень.

Человеческие ипостаси таких цветов обычно бывали нежнее и прекраснее даже самых сладких снов. Сотканные из мечты и воплощающие её, вечно одинокие, чувствующие свою инаковость, чаще всего они были плохо приспособлены к жизни среди отнюдь не идеальных людей и предпочитали оставаться цветами.

Но этот цветок в клетке…

С ним что-то было не так. Его никак нельзя было назвать чистым. Скорее – тёмным. Отчаявшимся. Изменённым.

Инга зажмурилась, снова услышав полный боли, обреченный стон в своей голове.

За что этот эрантис заключили в клетку? Что с ним творили? Вдруг он… плохой?

– К черту, я не оставлю тебя здесь страдать, – выдохнула она и достала из сумки маленькую садоводческую лопатку.

Она начала расчищать землю от мха у основания клетки. Магические печати вспыхивали, угрожающе потрескивая. Инга прикинула, что ей может не хватить сил снять чужие заклинания – а вот просто сделать подкоп она вполне способна!

Она уже прорыла неплохой тоннельчик под клеткой и, отбросив лопатку, хотела полезть за цветком, как вдруг из-за деревьев выступило несколько мужчин в темных костюмах. Они явно были колдунами. При этом один из них также держал пистолет. Несколько других – кинжалы, судя по мягкому свечению – зачарованные.

– Что ты делаешь с нашим товаром, дрянь? – без предисловий зарычал тот, что шел в центре. Видимо, главный. – Кто тебя послал?

Но Инга не сдвинулась с места. В груди удушливой волной поднимался страх. Так… Она – лучшая студентка курса. Но каковы ее шансы выстоять против семерых бугаев?

– Никто, – сказала она. – Я шла мимо и увидела оборотня, страдающего от невыносимой боли. Любой на моём месте освободил бы его. Он – не товар. Он – живое существо с полным объемом человеческих прав. Как мы с вами.

– Так мы и поверили, что тебя никто не послал – ровно в тот день, когда наконец пришло время забрать его! – сплюнул один из колдунов.

– Лучше забудь, что здесь было, и уходи, девчонка, – посоветовал другой.

– Я не уйду без него.

Но одновременно с ее опрометчивыми словами прозвучал приказ главного:

– Никуда она не уйдет! Марк, избавься от нее. Нам не нужны свидетели.

Тот, кого назвали Марком, без лишних вопросов вытащил пистолет. Но прежде чем он успел наставить его на Ингу, кое-что случилось.

Магические печати на черной клетке вдруг загорелись, цепи осыпались пеплом, и клетка взорвалась. Нестерпимая алая вспышка прорезала вечерний сумрак поляны.

Когда Инге вновь удалось открыть ослепленные ярким светом глаза, она потеряла дар речи. Клетки больше не было.

На тлеющем мхе возле могилы стоял высокий молодой мужчина. Белые волосы доходили ему почти до пят, частично скрывая его наготу, глаза пылали фиолетово-оранжевым светом, а когти были острыми, как у зверя. Казалось, воздух вокруг него рябит от некой тёмной ауры. Он был похож одновременно на прекрасного эльфа и безжалостное чудовище.

– Нам с госпожой тоже не нужны свидетели, – его голос был глубоким, с хрипотцой.

– Черт! Все на него!

Колдуны атаковали первыми, их магия сверкала молниями, но оборотень двигался с нечеловеческой скоростью. Его когти разрезали заклинания, как нож – теплое масло. Он был великолепен в своей ярости. Кто-то из врагов бросил магическую дымовую бомбу, поляну мгновенно затянуло темным облаком. Отступившая к её краю Инга ничего не видела. Но она слышала крики колдунов, когда оборотень добирался до них – до одного за другим.

Вдруг со стороны раздался полный ненависти голос.

– Сука. Мы заберем тебя с собой.

Это был Марк. Он вышел из дымовой завесы, наставив пистолет на Ингу. Не успела она осознать, как это плохо, как стало еще хуже – другой колдун схватил её со спины.

– Прощай, – сказал он и ударил ее ножом в бок.

Инга взвыла от пронзившей всё тело боли. Следом раздался хрип – не её; клинок и хватка исчезли. Схватившись за бок, Инга увидела, как стоявший впереди Марк кривит рот, и, целясь в нее, нажимает на курок. Она зажмурилась и панически сжалась в комочек. Прогрохотало три выстрела.

«Клугге убьет меня за такую тупую смерть», – абсурдно подумала напоследок Инга, однако… Новой боли почему-то не последовало.

Открыв глаза, она увидела, что перед ней, раскинув руки, стоит оборотень.

Он прикрыл её собой.

Беловолосый монстр слегка пошатнулся, а потом безмолвно бросился вперед, на Марка. Тот захлебнулся криком – навсегда оборвавшимся в следующую секунду.

Несколько мгновений на поляне царила тишина, а потом раздался глухой удар – оборотень упал на землю. Кровь стекала по его груди, изрешеченной пулями. Кровь шла из ушей, изо рта. Инга, держась за бок и стараясь не думать о том, что из внутренних органов ей повредили ударом ножа, бросилась к нему со всей возможной скоростью.

– Ты спас меня… – пробормотала она, опускаясь рядом с ним на землю.

– Это вы меня спасли, – хрипло ответил он. – Не должны были, но спасли. Вы слишком добры.

Инга велела ему превратиться обратно в цветок, чтобы она смогла вылечить его своей особой техникой. Ей не дано исцелять людей, однако цветы – другое дело. Но оборотень покачал головой. Не получится. Пулевые ранения – не самое страшное. Он умирает не из-за них, а оттого, что вырвался из колдовских оков: ранено не только его тело, но и вся сущность.

Эрантис коротко поведал, что его растили как живое проклятое оружие.

Опутывая заклинаниями и держа в клетке, напитывая демонической кровью и ядами, в его лице создавали идеального раба. Слугу-убийцу, предназначенного лично для главы картеля работорговцев. Его связь с магическими талисманами на клетке была такой же прочной, как связь сосудов и артерий в кровеносной системе. Эти талисманы, пока он рос, замещали будущий контракт с хозяином – словно протез или временная пломба.

Сейчас, без этой связи, его сущность разрезана пополам. Ему не выжить.

– Не плачьте, – проговорил он, закрыв глаза. Его и без того бледная кожа быстро серела. – Смерть в вечернем лесу куда лучше вечности в услужении у работорговцев.

Инга всхлипнула.

– Я не хочу, чтобы ты умирал! Я не верю, что нет шансов спасти тебя! Этого не может быть, ясно?! Давай думать, как восстановить эти талисманы… или… что там…

Под конец её голос осип, дыхание стало прерываться. Голова Инги кружилась от потери крови. Оборотень только сейчас заметил, как глубока её рана в боку. Его глаза полыхнули оранжевым.

– Тот человек все-таки ранил вас!..

– Да забей… – пробормотала Инга. – Всего лишь небольшая дырка, я… доберусь домой…

Скрипнув зубами, он смог приподняться на локтях. Глаза Инги странно туманились, он видел, что жизнь покидает её быстрее, чем его. От этого его сердце болезненно сжалось.

– Я передумал умирать, госпожа.

– Ха?..

– Я выживу, если обрету хозяина прямо сейчас. Новый контракт сделает меня цельным, а сопровождающий всплеск энергии позволит ранам исцелиться. Я стану вашим слугой. Вы – моей госпожой. Я буду защищать всегда – до конца своих дней.

Её кожа совсем посерела, она легла на тлеющий мох рядом с ним.

– Мы знакомы… всего… несколько минут, – попробовала улыбнуться Инга. – Не рановато ли... для вечных обещаний?

– Вы согласны?

Инга смотрела на него сквозь пелену, застилающую глаза. Она не осознавала, что тоже умирает. Шок перекрывал боль. Она считала, что просто устала.

Странно, почему всё такое блеклое? Еще одна дымовая бомба откуда-то, что ли? Или туман?..

Инга подумала, что практически ничего не знает о напряженно смотрящем на нее оборотне. А то, что знает, весьма кошмарно. Связь на всю жизнь? Как-то опрометчиво. Но она не могла позволить ему умереть, раз был шанс, и он сам хотел использовать его.

– Согласна. Что… надо делать?..

– Меня зовут Эрантис Дестериан. Вам нужно будет также назвать своё имя и повторить несколько фраз за мной, госпожа.

Последней фразой, произнесенной Ингой согласно ритуалу – она уже еле ворочала языком – было разрешение Эрантису обменяться с ней кровью и приказ оставаться её слугой, пока он не умрёт, либо она не велит ему остановить биение своего сердца.

После этого оборотень припал укусом к ее запястью.

«А ты точно оборотень, а не вампир?» – подумала Инга. – «Треш, он же голый…». Почти теряя сознание, она наблюдала за тем, как Эрантис отобранным у преступников кинжалом режет кожу у себя на ладони, открывает ей рот и капает туда кровью.

Она думала, что отключится, но вдруг… Почувствовала резкий, пульсирующий всплеск энергии. Все вокруг засияло красным светом – таким же, какой сопровождал взрыв черной клетки. Воздух завибрировал, и на мгновение время словно остановилось.

Силы стремительно возвращались к Инге. Много сил! С избытком! Рана на боку стала затягиваться, зрение обрело прежнюю ясность.

Когда свет рассеялся, Эрантис уже стоял перед ней во весь рост. Его раны полностью затянулись, белые волосы блестели, как шелк. Он целомудренно перекинул их через себя так, что они прикрыли его наготу. Темная аура хищника и убийцы сменилась алмазным спокойствием. Кровь с груди и лица исчезла, кожа выглядела великолепно, словно он принял душистую ванну.

– Счастлив служить вам отныне и до самой смерти, моя госпожа. – Эрантис приложил руку к груди и поклонился так элегантно, будто долгое время стажировался в Букингемском дворце. – Каким будет ваш первый приказ?

– Ну… Э... – Инга тоже встала. – Для начала помоги мне найти выход из этой рощи, пожалуйста. И, в идеале, подумай, из чего мы можем сделать тебе одежду в условиях леса… А то нам надо как-то умудриться добраться домой без скандала.

– К вам домой, госпожа?

– Думаю, теперь будет правильнее сказать: «к нам домой», Эрантис.

Его голова была склонена очень низко, но даже так Инга увидела, как губы её слуги дрогнули. «Спасибо», – беззвучно произнес он.

****

Феликс закончил свою историю об Инге с Эрантисом и многозначительно замолчал. Я только хлопал ртом, будто сам был золотой рыбкой.

Да уж. Он оказался неплохим рассказчиком, мой напарник – мне казалось, я послушал готическую сказку.

– Это правда? – спросил я подозрительно. – Ты сейчас не соврал? Не преувеличил и не присочинил?

– Какие оскорбительные предположения! – посетовал Феликс. – Клянусь тебе, всё правда до последнего слова. Но ты прощен, потому что история действительно уникальная. Я бы побрызгал тебя водичкой от шока, но у меня ее нет, увы. Хочешь, по щекам тебя пошлепаю?

– Да ну тебя, я не настолько ошеломлен. А что случилось с Ингой и Эрантисом потом?

– О, большая шумиха, конечно же!

Мы шли по очередному арочному мосту, и Феликс, бывший в приподнятом настроении, раскинул руки и сделал пару шагов передо мной задом наперед, как бы приглашая оценить размер этой «шумихи».

– В Академии все просто с ума посходили, когда Инга появилась в таком сопровождении. Загадочный слуга – она сразу стала называть его дворецким – вызывал у всех жгучее любопытство. Но тайну их союза узнали немногие. Для большинства Эрантис был просто очень крутым и суровым слугой, которого Инге якобы наняли в честь того, что ей исполнился двадцать один год. Мол, она стала совершеннолетней, и поэтому ее старший брат Клугге в соответствии с его аристократическими замашками счел, что ей нужен такой слуга-охранник. Все знают, что Клуг – максимально странный сноб-дворянин, да еще и помешанный на безопасности сестрицы, поэтому эта версия удовлетворила любопытствующих.

– А как сам Клугге среагировал на произошедшее?

– Ох, Женя, ты еще слишком юн и непорочен, чтобы знать, – якобы сокрушенно покачал головой Феликс. – Бурно среагировал, давай сойдемся на этом. Но постепенно вроде как проникся нашим элегантным чудовищем! Сейчас он скорее волнуется, если Инга идёт куда-то без Эрантиса.

Я улыбнулся, представляя, как забавно, должно быть, на хладнокровном лице Клугге выглядят такие эмоции, как шок, гнев, паника и обреченность. Но Феликс продолжил, и от его слов улыбка быстро исчезла с моего лица.

– Здесь, в Небесных Чертогах, Эрантису не раз и не два пришлось рассказывать свою полную историю. Он был совсем юн, когда его заключили в клетку и начали создавать из него проклятое оружие, словно он был клинком, а не живым существом. Его питали жертвенной кровью, его собственную кровь меняли на демоническую, накладывали печати, чтобы сделать послушным, убивали его человечность, заменяя её безжалостностью. Целью было вырастить идеального раба-убийцу – верного и бессмертного.

Я сглотнул.

– Это… Частая история в магическом мире?

– Единственная. То есть первая и, к счастью, последняя. Через пару лет после его освобождения картель этих сволочей удалось разоблачить. Сейчас глава картеля и его помощник, придумавший этот чудовищный план с живым проклятым оружием, сидят в Беззвёздной Тюрьме на пожизненном заключении.

Я покачал головой.

Скажи мне кто-нибудь еще прошлым летом, что я буду гулять по Небесам и обсуждать с двуногой золотой рыбкой, как девушка моей мечты украла у работорговцев выращенное ими живое оружие из оборотня-цветка… Ох. Я бы посоветовал этому человеку поскорее обратиться к психологу. А лучше сразу к психиатру.

– Ты не рассказала самого главного, – спохватился я. – Почему Инге становится плохо, если Эрантис применяет свои силы?

– Ах, да. Из-за того, как кустарно и в каком полумертвом состоянии эти двое заключали контракт, в нем что-то пошло не так. Это выяснилось позднее. Их связь оказалась с пробоинами. Когда Эрантис колдует, он использует не свою энергию, а Инги. Поэтому он и отказывается делать что-либо без очень веской причины или её прямого приказа. Никакая гипотетическая справедливость и безопасность городских улиц не волнует его, в отличие от благополучия госпожи.

– Я его понимаю, – быстро кивнул я. И, смутившись, добавил: – А он… ну… влюблен в нее, как думаешь?

Феликс прищурился, хитро глядя на меня.

– Ну ты и газуешь. Совсем не стесняешься спрашивать о таких вещах! Кто бы мог подумать, что робкий пианист может так упрямо переть к своей романтической цели? Кстати, когда ты вообще успел втрескаться в Ингу? Ты всегда стремительно влюбляешься в новые лица – или у старых знакомых тоже может быть шанс?..

– Ты ответишь на мой вопрос или нет? – пробурчал я, покраснев до корней волос.

У Феликса был эдакий режим очаровательного золотистого шарика света, сотканного из чистого любопытства, и мне было страшно смотреть на него, когда он начинал вести себя так. Он слепил и сбивал с толку.

Рыбкин смилостивился.

– Душа Эрантиса – такие потемки, что даже демонам не снилось. Так что понятия не имею.

Я тяжело вздохнул.

М-да. Эрантис будет чертовски сильным конкурентом в моей битве за расположение Инги… Мне нужно как следует постараться, чтобы обойти его. А вдруг они уже встречаются, просто не показывают этого на людях? Вдруг прямо сейчас Эрантис притащил своё госпожу домой, и…

Моё воображение уже понесло куда-то не туда, когда радостный вопль Феликса вернул меня в реальность:

– О, вот и портал в Петербург. Милая кроватка, скорее бы с тобой встретиться!..

Мы подошли к порталу. Здесь он представлял собой большую, широкую арку. В отличие от большинства порталов, этот все время находился в активированном состоянии – в арке бурлила магия. Светало. Розоватые лучи уже освещали верхушки небесных дворцов. Феликс повернулся ко мне и улыбнулся такой теплой улыбкой, что я чуть не заплакал: все время забываю, какой этот гад красивый. А потом шутливо сложил руки на груди – а-ля покойник – и упал в портал спиной вперед, как в бассейн.

Вот дурачина...

Перед тем, как нырнуть вслед за ним, я оглянулся и еще раз полюбовался Небесными Чертогами. Это действительно был длинный, очень длинный день. Столько новых знаний о ребятах, которые уже каким-то образом успели стать важной частью моей жизни. Столько удивительных мест – надеюсь, мне будут сниться прогулки по этим мозаичным мостовым и кедровым рощам. Даже участие в погоне за преступниками!..

Такое ощущение, будто сейчас я прохожу некий тест на принадлежность. Магический мир Небесных Чертогов пока не хочет принимать меня, но я готов сам идти ему навстречу. Несмотря на свой темный дар, я твёрдо намереваюсь стать здесь «своим». Раскрыть свой потенциал, занять своё место и, самое главное, – стать нужным.

– Вы мне нравитесь, Чертоги, – прошептал я, следя за полетом стаи белоснежных птиц в пионовом рассветном небе. – Я верю, что я вам тоже однажды понравлюсь.

И я шагнул в портал.

От автора я обожаю Ингу и Эрантиса. Сначала я вообще не хотела рассказывать в книге их бэкстори, просто думала поставить читателей перед фактом такой связи в настоящем таймлайне - все. Но я люблю героев и их отношения больше, чем сюжеты)))) Поэтому с огромным кайфом придумывала эту главу! И вообще, вся 4 арка Небесных Чертогов на сегодня – моя любимая) Дайте знать в комментариях, если вам тоже она откликнулась))) Или какая арка-фаворит у вас?

19. Тебе это ближе. Арка войны банд

– Женя? Ты правда думаешь, что если просто поспишь на учебнике, то знания сами просочатся тебе в голову?

Я вздрогнул от прозвучавшего над самым ухом голоса Феликса. Рыбкин шутливо стукнул меня по затылку, и я поднял голову от рабочего стола, за которым так бесславно отключился.

– Уже утро?.. – сонно пробормотал я.

– Уже час дня, – со значением поправил Феликс. – Фу, у тебя слюна течет, ты что, сенбернар?

Я вспыхнул и утер рот. За окном, действительно, разливался лимонадной свежестью и пузырился солнечными бликами ясный летний день. Скакали воробьи на ветвях тополя, растущего прямо возле дома. Что-то важно вещал туристам гид, водящий их по разноцветным мостам. С нашего визита в Небесные Чертоги прошло чуть больше недели.

За это время мы успешно спасли город от одного проклятого духа и одной проклятой куклы (заодно арестовав её чокнутого создателя). Я увидел Феликса в бою, а сам имел возможность зачаровать проклятого своей музыкой. И да! Это я был человеком, который позавчера заговаривал трещины в метро! Волнующий опыт!

Сейчас Феликс, одетый в золотые, Господи прости, джинсы и футболку модного покроя самоуверенно взял книгу, на которой я спал. Вгляделся в текст и цокнул языком.

– Ты не добрался даже до третьей главы. Неуч!

– Потому что я читаю внимательно, а не как некоторые, – пробубнил я оскорбленно и, зевая, поплелся в ванную – умываться.

– Я тоже читаю внимательно! – уверенно крикнул Рыбкин мне вслед. – Просто еще и быстро.

Это была правда. Несмотря на свой легкомысленный облик, Феликс умел сосредотачиваться так, что проглатывал толстую книгу за вечер. Я сначала думал, он читает по диагонали и упускает две трети информации. Но, проэкзаменовав его пару раз, вынужден был признать, что он действительно все запоминает.

Еще один повод завидовать слишком блестящему колдуну Феликсу Рыбкину.

Предыдущий повод появился у меня вчера, когда мы отправились на вечеринку студентов-колдунов, приехавших сюда из Москвы на стажировку. Гавриил попросил нас познакомиться с ними, пообщаться и заодно приглядеть, как бы они чего ни учудили. Их было человек пятнадцать, они сдвинули столы в одном из атмосферных баров в районе Кирочной улицы и гудели так, словно были представителями улья.

Мои социальные навыки всегда оставляли желать лучше, но в этот раз я последовательно бил все антирекорды коммуникации.

Я не запомнил ни одного имени. Я путал лица. Мне нравилось сидеть в уголке и слушать колдунов, как подкаст, но эти бешеные экстраверты полагали, что я страдаю, раз молчу, и потому считали себя обязанными общаться со мной. Я отвечал то слишком тихо, то слишком громко; то слишком коротко, то слишком долго.

Я не понимал, как мне следует вести себя с ними – с теми, для кого я теперь был уважаемымгосподиномстражем. Я должен выглядеть крутым и недосягаемым? Умудренным опытом и снисходительным? Или таинственным, укутанным своей ответственностью, словно мантией?

Понятия не имею, как до́лжно было. На деле я казался себя яйцом, разбитым не на той сковородке и теперь медленно поджаривающимся от неловкости.

Ну а Феликс блистал. Клянусь, я бы не хотел буквально оказаться на его месте – в самом центре компании, под перестрелкой взглядов, но я бы точно не отказался чувствовать такие же удовольствие, легкость и радость, какие были написаны на его улыбающемся лице. Он ко всем мог найти подход и, люди, болтая с ним, словно наполнялись золотистым светом изнутри.

Феликс Рыбкин.

Первый страж Адмиралтейского и Васильеостровских районов.

Я тайком смотрел на него, вздыхал и думал, что завидую его теплу и доброте.

Мне всегда было интересно, в каких условиях нужно взрослеть, чтобы в итоге оказаться настолько открытым. Мой опыт общения с подобными людьми показывал, что большинство из них росли со стойким ощущением безопасности мира. «Мир добр и рад тебе, люди – хорошие», – словно было прописано у них в установочном файле. И поэтому, соприкасаясь с этим миром и этими людьми, они расцветали и наполнялись энергией. Жизнь была их игровой площадкой, а люди – друзьями в песочнице, и, конечно, они обожали играть.

Я же был устроен иначе.

Я рос с ощущением, что мир – это очень холодное место, полное неприятных и кусачих бытовых конфликтов. Ничего сверхдраматичного, но… Нужно постоянно держать себя в руках, постоянно прятать свои мысли и чувства, иначе «что о нас люди подумают». Нужно быть как все, но при этом если эти «все» пойдут прыгать с крыши, мне самому стоит пойти к учительнице. Хотя быть доносчиком плохо. Однако если ты доносишь взрослым на детей – уже хорошо, потому что ты как бы на стороне добра. Но почему это «добро» всегда выглядит, как несчастная женщина лет сорока с заплаканными глазами? И в какой момент осмотрительность становится просто трусостью: и опасность ты видишь даже в прыжке с обычной скамейки в снег?

Мир, полный противоречий. И люди – их главные проповедники.

Иногда я вообще не понимаю, как дорос до своих двадцати трех и не свихнулся – столько контрадикторных правил умещались в моей голове.

Интересно, впишется ли Феликс в мою концепцию о «безопасном» детстве как залоге его открытости? Он говорил, что в годы в Академии какое-то время был изгоем – но ведь в Академию поступают только в семнадцать лет. А чем Рыбкин занимался до этого?

Надо будет расспросить его.

Устав от шума и духоты, я вышел из бара подышать. Перед входом тоже была толпа, да еще и курящая – так что я, в поисках уединения, свернул за угол, в подворотню. Самому себе напомнив персонажа какой-нибудь молодежной драмы, я решил сделать то, что так часто видел на экране: прижался спиной к стене и сполз по ней вниз.

Так обычно делали герои, разрываемые чувствами. В жизни это оказалось ужасно неудобно, потому что красная кирпичная кладка царапалась и едва не протерла мне рубашку на спине.

Возможно, надо делать это, не так сильно упираясь лопатками?

Я задумчиво приподнялся и попробовал еще раз. Нет, теперь получалось так, словно я просто приседаю, независимо от стены, скорее спортивно, чем трагически. Я снова встал, и…

– Жень, с тобой всё нормально? – поинтересовался выглянувший из-за угла Феликс.

– Да! – выпалил я, подскакивая. – Решил немного размяться.

Он с любопытством наклонил голову, сережка в виде поднятого большого пальца качнулась в ухе.

– Ты лучше в более освещенных местах разминайся, не в таких подворотнях, – от души посоветовал он. – И приятно тебе возле мусорки отираться?

– Какой мусорки? – не понял я, но уже в следующий момент, действительно, почувствовал неприятный гнилостный запах.

Я оглянулся. В каких-то паре метров от меня стоял огроменный зеленый бак, из тех, содержимое которых в пять утра рабочие под окнами моей московской квартиры закидывали в грузовик и увозили черт знает куда. Они всегда делали это так громко, что мне так и хотелось назвать их петухами. (Не в оскорбительном смысле. В зоологическом. Утро и всё такое.)

Между тем, я был совершенно уверен, что еще минуту назад никакого бака тут не было. Я бы точно почувствовал эту вонь. Которая, кстати, стала еще сильнее.

– А мусорки в Петербурге, случайно, не умеют перемещаться на своих двоих? – хотел было шутливо спросить я, как вдруг…

Мое предположение обернулось правдой. Вот только не «на двоих», а на всех «шести».

Ведь со дна мусорного бака неожиданно выдвинулось несколько железных ног – словно у какого-нибудь роботожука из постапокалиптических фантазий. А в его грязно-зеленом боку распахнулась челюсть и открылись злые красные глаза над ней.

Я даже не успел понять, что происходит, а оживший бак, щелкая зубами, уже поскакал ко мне.

Так это же проклятая тварь!

– В сторону! – рявкнул Феликс, на которого я в тот же момент, невольно попятившись, налетел спиной.

Невнятно взвыв от чувствительного удара моим затылком о его челюсть, Рыбкин схватил меня за плечи и буквально отшвырнул. Упав на асфальт, я с открытым ртом наблюдал за тем, как Феликс, подхватив с асфальта какую-то арматуру, вставляет ее поперек пасти твари, словно распорку.

Мусорный бак взревел, обдавая нас таким зловонием, что у меня зашевелились волосы на голове.

– Ах ты ж сволочь неэстетичная! – оскорбился Феликс и, пока мусорный бак пытался избавиться от железки, сложил руки в боевую магическую печать.

Арматура переломилась в тот же момент, как тварь накрыло заклинанием обездвиживания. Одновременно с тем за углом, на улице с баром, послышались голоса – кажется, кто-то еще решил провериться.

– Отвлеки людей! – приказал Рыбкин не терпящим возражения тоном. – Не хочу стирать им память!

Я послушно выбежал из подворотни на улицу. Мой вид определенно оставлял желать лучшего: духота, елозенья по стенке, внезапные встречи с урбанистической проклятой тварью и валяния на асфальте никого не щадят.

– О? – увидев растрепанного и раскрасневшегося меня, удивились две из наших новых знакомых, вышедшие покурить. – Всё нормально? А где Феликс?

– Там, – не стал лукавить я. – Он сейчас выйдет.

– А что он там делает? – не поняли девушки (одна светленькая, вторая рыженькая), пытаясь заглянуть в проулок.

Я с мрачным упрямством маячил перед ними, мешая.

– Курит, – не придумав ничего другого, сказал я.

– А почему там?.. – растерялась рыженькая.

– Секрет.

– Он же не курит? – нахмурилась светленькая.

– После некоторых событий все же да, – запутавшись в показаниях, сказал я и поправил съехавшую набок рубашку.

Они вытаращилась на меня с открытыми ртами и таким неприкрытым шоком, что до меня вдруг дошло, как двусмысленно можно было бы истолковать мои слова.

– Нет! Я не имею в виду ничего такого! – замахал руками я, наседая на них. – Я просто косноязычный! На самом деле Феликс… ммм… ну… он…

Они уже откровенно пятились.

– На самом деле я ловил проклятую тварь, – сказал Рыбкин, неожиданно нарисовавшийся рядом со мной. – А Женя у нас, по ходу, ударился головой достаточно сильно для того, чтобы забыть, что вы тоже колдуны и прекрасно знаете, что это такое.

Я посмотрел на него как на предателя.

– Ты же сказал мне отвлечь их!

– Так я не знал, что это наши!

– Но мы же слышали их голоса!

– Ты действительно думаешь, что я, плетя сложное заклинание, анализирую, кого слышу – случайных прохожих или новых знакомых?! – Рыбкин выпростал руку в сторону девушек, но их уже и след простыл.

А когда мы вернулись в бар, всё возобновилось: Феликс стал душой компании, а я опять забился в угол. Когда студенты утихомирились и были торжественно рассортированы по полагавшимся им отелям, мы отправились домой. Пошли пешком, потому что вечер был просто чудесный, а каждый, кто хоть немного знаком с Петербургом, понимает ценность такого подарка природы. Молчит о нем, чтобы не спугнуть. Молится, чтобы оно продлилось.

Только тогда, по дороге, мы обсудили мусорную тварь.

– Откуда она там взялась? – спросил я. – И часто ли проклятые мимикрируют под элементы инфраструктуры? Все те, которых мы встречали до этого, были похожи на чудовищ.

– Думаю, она появилась только сегодня вечером, – Феликс покрутил на пальце ключи, вынутые заранее. – Это была очень новенькая, очень свеженькая тварь. Никого ещё не ела. Ты бы стал её первой жертвой. Обломал беднягу, злодей такой.

– Появилась? – переспросил я. – А откуда вообще берутся проклятые? Я ни разу не видел этой информации.

А ведь я, между тем, ее специально искал! Всю эту неделю свободное время я тратил на две вещи: чтение книг о магическом мире и игру на рояле. Я пользовался волшебным инструментом из перстня, который мне вручил Керув. «Распаковывал» рояль в гостиной и наслаждался игрой. Исполнял я современную музыку и классику, не свои сочинения: не хватало еще привлечь проклятых! Один раз я так заигрался, что не услышал, как Феликс пришел домой. Закончив композицию – это была Hallelujah Леонарда Коэна – я обернулся и вздрогнул, увидев его на пороге.

Феликс смотрел на меня во все глаза и выглядел очень грустным, словно потерял что-то важное. Я спросил, что случилось, и он сказал, что на него просто напала ностальгия, ничего такого. Но, проходя мимо меня на кухню, он зачем-то взъерошил мне волосы, чего не делал в нормальных обстоятельствах. Меня не покидало странное ощущение, что на самом деле этот жест предназначался не мне.

Сейчас же Феликс задумчиво почесал себя за ухом, прежде чем ответить на мой вопрос.

– Касательно происхождения проклятых… Это не сама приятная тема. И не самая важная для работы. Поэтому ее и нет в учебниках. Многие колдуны вполне спокойно живут без неё.

– Я бы все-таки хотел знать.

Феликс вздохнул.

– Что ж… Они вырастают из человеческих чувств и страхов, которыми люди сочатся, как грязью.

– О?

Не могу сказать, что эта концепция поразила меня – в конце концов, я был любителем фэнтези и манги, и встречал подобные механики в разных историях. Однако было странно узнать, что в реальной жизни все действительно устроено так.

– Есть более могущественные проклятые твари и духи, те, что подпитываются годами, если не столетиями, либо же сразу рождаются в местах скопления очень сильных чувств. Например, после стихийных бедствий или терактов. Некоторые проклятые уникальны, другие – легко типируются, те же шоблы.

– А Древние тоже появились таким образом?

– Да. Но они – квинтэссенция страхов и верований людей, живших тысячи лет назад. Они родились тогда, когда мир был ни черта не понятен и зиждился на вере в божественное и ужасе перед ночью и ее обитателями. На самом деле, – Феликс пожал плечами, – многое рождается из энергии людей. Дорога, по которой мы с тобой идем, здания вокруг, наша одежда – все это результаты приложения энергии, просто выраженной в действии. А энергия, выражаемая в эмоциях, влияет на тонкие структуры и порождает то, что принято называть сверхъестественным. Даже призраки – это, по сути, итог взрыва эмоций умирающего человека. Он отказывается покидать этот мир. Он создает нового себя. – Рыбкин задумался, явно впадая в философское настроение, – Если подумать, сами люди тоже в некотором смысле – продукт эмоций, да? Что-то же заставляет их спать друг с другом, получая потом младенцев на руки.

– Ну это ты загнул, – не согласился я. – Эмоции, как и мысли – всего лишь рябь на поверхности нашей бессмертной души.

– М-да. Это кто еще тут загнул! – развеселился Феликс.

Я нахмурился:

– Вот черт. Получается, каждый раз, когда я фонтанирую эмоциями, я ускоряю появление в этом мире новой проклятой твари?

– Нет, эмоции колдунов не превращаются в тварей. Они становятся магией.

– Понятно… А если люди научатся управлять своими чувствами, новые твари перестанут появляться?

– Даже если человек в совершенстве управляется со своими чувствами, он не перестает их испытывать, – покачал головой Феликс. – Просто проживает так, чтобы не портить жизнь себе и другим. Однако самого факта появления эмоции достаточно для того, чтобы добавилась монетка к счету, с которого мир потом покупает себе новую проклятую сущность. Так что неважно – умеют люди или нет – пока есть люди, будут и чудовища. И именно здесь в игру вступаем мы – колдуны из Ордена Небесных Чертогов. Те, кто может защитить людей их от собственных порождений, которых они, кошмар такой, даже не в состоянии увидеть.

– Мы молодцы, – сказал я.

– А ты сомневался? – фыркнул Феликс.

Мы уже переходили Львиный мост, ведущий прямо к нашему дому. Свет во всех окнах был погашен, соседи спали. Только на подоконнике в гостиной светилась розовая лампа, установленная над микро-теплицей. Последнюю неделю Феликс старательно выращивал там какие-то грибы, наотрез отказываясь говорить, зачем и какие. Я надеялся, что это не значит, что он решил стать последователем героев Кастанеды и будет неистово жрать их во имя путешествий в мир духов.

А еще я надеялся, что к нам не нагрянет полиция, вызванная какими-нибудь старушками, подозревающими молодежь в плохом: ведь грибы, ярко-синие, уже были видны с улицы. А зрение старушек имеет волшебное свойство становиться острым, как у коршуна, в те моменты, когда они что-то подозревают.

Хотя… Я вдруг понял, что уже очень давно не видел тех самых пожилых сплетниц и сыщиц, почти хрестоматийных городских персонажей, что раньше сидели на скамейках у подъездов и перемывали всем косточки. Куда они делись? Неужели умерли, а новое поколение предпочитает иные развлечения – например, интернет?

Что если львиная доля анонимных и злобных троллей в сети – те самые старушки? Хм.

Я всерьез задумался над своей теорией (а еще над тем, что из городов вместе со старушками пропали воробьи – конспирологи, ваш выход!), когда Феликс, открыв дверь в парадную, вместе с ней открыл и новый уровень нашей беседы.

– Кстати, о магии, – сказал он, и что-то в его голосе заставило меня напрячься. – Мне нравится то, с каким энтузиазмом ты поглощаешь энциклопедии о магическом мире, да и на наших с тобой доморощенных занятиях по применению артефактов и зелий ты показываешь себя молодцом. Но тебе надо изучить кое-что еще.

– Собственный дар? – предположил я.

– Ох, это обязательно, – вздохнул Феликс. – Но тут я пока не нашел тебе учителя… Сейчас я имею в виду практическое колдовство. Настоящие заклинания – как те, которыми пользуюсь я.

Это действительно важно. Никаких возражений у меня не было, да и не могло быть.

Другое дело, что интуиция не подвела меня, когда я ожидал подвох. Потому что Феликс продолжил:

– Давай начнём прямо сейчас.

– Ночь же на дворе! – здраво возразил я.

– Самое колдовское время, – обрубил он.

Вот как-то так и получилось, что моя учеба заклинаниям началась весьма принудительным образом и сразу после похода в бар, ведь, по словам Рыбкина, полученная перед сном информация усваивается лучше всего.

Я не был уверен в этом. Но был уверен в другом: Феликс – садист.

Сейчас, днем, разбуженный им так же жестко, как прежде усаженный на чтение (ей-небо, он чуть ли не привязал меня к стулу, так сильно я сопротивлялся), я прошел в ванную, мрачно сунул зубную щетку в рот и посмотрел на себя в зеркало. На щеке осталась вмятина от книги. Глаза такие красные, будто я всю ночь кутил, а не пытался разобраться в формулах заклинаний.

По просьбе Феликса я полночи изучал книгу, представлявшую собой ксерокопию личного дневника одного карельского шамана. Рыбкин заявил, что шаман, несмотря на пугающую безграмотность («дарагой днивник», – писал он) был гением своего времени – и мне стоит взять его работы на заметку.

Читать было непросто. То, как шаман обращался с деепричастными оборотами, делало его в моих глазах полным извращенцем. Видимо, в какой-то момент мой мозг просто не выдержал этого ужаса и отключился – вот я и уснул лицом в стол.

Приведя себя в порядок, я пошел на кухню. Там Феликс, бодрый, как пчелка, уже скакал возле тостера, намазывая выскакивающие из того поджаренные кусочки хлеба соленым маслом – на финский манер. На плите стояла джезва с кофе, на карнизе курлыкали, явно сплетничая, голуби, а за столом, на моём любимом месте…

Сидел молодой мужчина в светло-голубой рубашке с коротким рукавом, заправленной в свободные бежевые брюки со стрелками. Ремень с пряжкой люксового бренда, маленький логотип на поло, дорогие ткани, легкий аромат парфюма, идеальная посадка (привет виле; она исказила моё восприятие одежды навсегда)… Все говорило о благополучии, уместном скорее в виде фото на обложках журналов про изысканные будни аристократов, нежели на нашей с Феликсом кухне, где еда в холодильнике может съесть тебя даже быстрее, чем ты ее.

Удивленный этим духом тихой роскоши (мне показалось, в воздухе даже запахло идеально подстриженными лужайками возле Виндзорского замка), я не сразу сфокусировался на лице гостя.

И только увидев его тонкие изящные черты и нечитаемый взгляд темно-синих глаз, а также – иссиня-черные волосы, собранные в короткий хвост, я узнал в чужаке Клугге.

Это удивило меня еще больше.

– Ты сейчас в нем дырку взглядом прожжешь, – хмыкнул Феликс. – Клуг, не бойся, он тебя не ненавидит и не укусит, он просто всегда так выглядит, когда нервничает или недоспал.

– Феликс! – возмутился я. – Я тебе что, собака, чтобы обо мне так говорить?!

И тотчас смутился, потому что вспомнил, что собакой – или, точнее, псом, Черным Псом – в Небесных Чертогах называют как раз-таки Клугге.

Тот в ответ на нашу перепалку продолжал флегматично и молча пить кофе, аккуратно держа чашку.

– А теперь ешьте, проглоты! – гордо провозгласил мой напарник, ставя в центр стола тарелку с тостами и плюхаясь на свободный стол. – Женя, так как вокруг тебя уже чуть ли не порхают вопросительные знаки, я коротко объясню, что здесь делает незабвенный страж Центрального района. По сути, Клугге пришел попросить нас об услуге. Еще одной, – со значением добавил он, и Черный Пёс в ответ лишь устало и слегка раздраженно закатил глаза. Мол, какой же ты мелочный, Феликс.

Тот лишь беззастенчиво улыбнулся и подмигнул.

Я не знал, о чем речь, но Рыбкин уже как-то упоминал, что Клугге у него в долгу. Лезть в чужие отношения казалось мне невежливым, так что я никогда не просил рассказать мне детали.

– Дело в том, что сегодня ночью произошло убийство в заброшенном бассейне на Фурштатской улице. И Клуг полагает, что я могу быть полезным при расследовании, так как обстоятельства дела, скажем так, мне ближе, чем ему. Поэтому нас с тобой ждёт внеплановая детективная работа. А кое-кого, почему-то прямо сейчас игнорирующего мои великолепные, с заботой и старанием сделанные тосты… – Феликс со значением вскинул брови, но Клугге не пробрало: он так и сидел, не спеша есть. Зато я поспешил отдать дань кулинарным стараниям Рыбкина, – …Этого кое-кого ждёт морока с агрессивным полтергейстом Адмиралтейства, который с какой-то радости стал буянить в кабинетах высокопоставленных чиновников. Короче, меняемся районами на какое-то время. И домами, чтобы было удобнее добираться до места действия.

– Нет! – Ответил Клугге так быстро, что я поразился.

Это было первое, что он сказал за сегодня.

– Домами – нет, – пояснил он.

Феликс разочарованно цокнул языком:

– Эх, а какая была попытка!... Чтобы ты знал, Женя, наш пёсик живёт в настоящем замке. Я бы не отказался провести там пару дней. – И он мечтательно зажмурился.

– Только в обмен на списание обоих долгов, – спокойно ответил Клугге.

Феликс задумался над ценой, но потом с сожалением вздохнул.

– Увы, это мне не подходит. Что ж, тогда как-нибудь в другой раз. Рано или поздно ты всё равно пустишь меня к себе. Надо просто набраться терпения.

– И не надейся, – покачал головой Клугге. – Я не потерплю у себя хаос, а ты – его воплощение.

– Сочту за комплимент.

По итогам совместного позднего завтрака я выяснил, что Клугге чем-то похож на хромированный чайник, поставленный на плиту. Долгое время холодный и молчаливый, он постепенно начинал отвечать на непрекращающуюся череду подколок от Феликса – пузырьки его реплик становились все быстрее и импульсивнее, а потом…

Бам. Феликс – с видимым удовольствием – довёл его, и он закипел.

Я тотчас поверил в те слухи, которые повествовали о том, как Клугге может отпинать кого-нибудь на небесном пиру так сильно, что тот провалится сквозь толщу облаков прямо на Невский проспект, или сделать такое метко-разоблачающее замечание, что человек сойдет с ума от стыда и угрызений совести.

От гнева разъяренного Клугге мы просто сбежали. Из собственного дома. Да.

– Я надеюсь, он там всё не разнесёт! – расхохотался Рыбкин, оказавшись в безопасности под прикрытием растущих у реки лип. У него на лбу буквально было написано легендарное: «Шалость удалась!».

По дороге на Фурштатскую улицу Феликс зашёл в какую-то пышечную и попросил там бумажный пакет, который затем вручил мне с просьбой дышать в него, если «поплохеет, когда мы приедем».

Звучало многообещающе…

20. Тигриная Голова

Фурштатская улица оказалась очень симпатичной – я был здесь впервые. Липы и клены, растущие в два ряда, умиротворяюще шумели на ветру. Кораллово-лютиковые фасады старинных особняков настраивали на благополучный лад.

Я очень удивился, узнав, что в одном из дворов здесь скрывается здание бывшего школьного бассейна, еще советской эпохи, теперь заброшенного. Замок с его двери был сбит, мы беспрепятственно проникли внутрь.

В вестибюле нас встретила остроносая блондинка с короткой стрижкой. Одетая в строгий черный костюм, ассоциирующийся с чикагской мафией, с черной папкой в одной руке, черным кофе в другой и телефоном, прижатым плечом к уху, она раздавала по нему какие-то приказы одновременно с тем, как вела нас вглубь здания.

– Кто это? – одними губами спросил я Феликса.

Девушка была такой угловатой, что, казалось, коснешься ее – порежешься. По телефону она разговаривала безупречно вежливо, но почему-то сразу было видно, что по характеру ей ближе забитые татуировками полукриминальные элементы. Я был уверен, что, стоит ей повесить трубку, её деловое: «Спасибо за содействие, будем на связи, Валентин Игнатьевич» сменится закатанными глазами и раздраженным «Заколебал, старый хрыч».

– Это ассистенка Клугге, его правая рука, – так же беззвучно ответил Рыбкин. – Нина.

Я удивился – не тому факту, что у Клугге была помощница, а тому, как воинственно она выглядела. Так-то я уже знал, что у всех стражей есть ассистенты. Феликс был единственным, кто всегда, с самого начала работал самостоятельно – и отвергал любые предложения Михаила о том, чтобы взять кого-то в помощники или напарники.

Несмотря на свой легкий и общительный характер, Рыбкин был знаменит как одиночка до мозга костей. Я оказался первым, с кем он захотел работать в паре.

Оказалось, именно это, среди прочего, так поражало небожителей и членов Ордена. Мало того, что я выгляжу как злодей и дар у меня злодейский, так я еще и сумел втереться в доверие колдуну, знаменитому своей самостоятельностью настолько же, насколько могуществом. Но как?!

Я и сам этого не понимал, если честно. Недавно я прямо спросил Феликса: «Почему ты захотел работать со мной?», на что он ответил, что его впечатлил мой талант. Мол, он слишком грандиозен: это пока осознают немногие, интерпретируют вообще как попало, но у меня есть потенциал для становления не только Повелителем Проклятых, но и великим колдуном в Ордене Небесных Чертогов. «А может, ты даже сумеешь занять третье место в рейтинге популярности магов!» «Почему только третье?..» «Потому что первые два мы с Клугге тебе не отдадим», – хмыкнул Феликс.

Но мне казалось, что мой дар все-таки был не единственной причиной для Рыбкина поступиться своей независимостью. Иногда он смотрел на меня с непонятной эмоцией – что в день моего переезда, что в моменты, когда я играл на фортепиано… Я надеялся, что однажды узнаю причину. Что Рыбкин добровольно откроет мне ее.

Сейчас он рассказывал мне про Нину.

– Она по большей части отвечает за всевозможные коммуникации, – объяснял он. – Принимает звонки, связывается со теми, чье содействие требуется при защите городе, раскрытии преступлений и всё такое. Как ты мог заметить, сам Клуг не то что бы очень говорлив. Он предпочитает вальяжно делегировать всё, что ему кажется «суетой».

Я посмотрел на худенькую, но ужасно воинственную спину Нины. И вдруг заметил пистолет в кобуре у нее на поясе. Феликс обратил внимание на мой взгляд и пояснил:

– Не говори при ней ничего плохого о Клугге. Не называй его самовлюбленным придурком, например. А то она прострелит тебе колено и глазом не моргнет. Она его боготворит.

– С чего бы мне называть Клугге придурком?

Как раз в этот момент Нина закончила разговор и обернулась. Кажется, она услышала только пару моих последних слов. Ее желтые, как у кошки, глаза нехорошо сузились и, клянусь, если бы не занятые руки, она бы многозначительно положила ладонь на кобуру.

Но в итоге она лишь кое-как перехватила зажатый плечом телефон и резко доложила:

– Бассейн в вашем распоряжении. В этой папке – собранная информация и список распоряжений, которые я успела сделать. При необходимости свяжитесь со мной. Всякий сброд вроде коронеров и полицейских я вызову, когда попросите.

Она и впрямь была не слишком-то милой, эта Нина.

– Договорились, – безмятежно улыбнулся Феликс.

Он взял протянутую ему папку, открыл ее и стал внимательно читать. Я попробовал сделать то же самое, но текст был не на русском. И не на английском. Судя по красивой вязи, это было что-то вроде фарси. Если сначала я думал, что только Феликс – полиглот, то вскоре уже давно заметил, что все обитатели магической стороны Петербурга имеют странную тягу к языкам.

Постепенно мне тоже предстоит выучить хотя бы парочку: они требовались для большинства заклинаний.

– Оставляю вас.

Нина достала из внутреннего кармана пиджака ключ и небрежно бросила его Феликсу. После чего воинственно пошла к выходу из здания.

Рыбкин поблагодарил уже пустоту – двери за девушкой сразу захлопнулись.

– М-да, – вздохнул он. – Если Клугге – благородный гончий пёс вроде тех, что рассекают по Ирландии во время Дикой охоты, то Нина – агрессивный шпиц, конкретно помешанный на своём вожаке. Нет, серьезно, будь с ней поосторожнее. Она поехавшая на всю голову.

– А предупреждение про простреленное колено – случайно не из твоего личного опыта?.. – задумчиво протянул я.

Феликс только болезненно поморщился и поманил меня за собой по коридору. Мы прошли сквозь мужскую раздевалку (на вешалке висела оставленная кем-то несколько десятилетий назад куртка), душевую (из одного крана капало) и, наконец, оказались в самом бассейне.

Его чаша – честные двадцать пять метров, половина олимпийской нормы – была пуста. Стыки керамической плитки до сих пор хранили запах хлорки. Лампы с холодным светом слегка мигали и потрескивали.

А прямо по центру бассейна лежал труп.

Молодой короткостриженый парень в распахнутой куртке. На лбу и в районе ширинки – две дырки от пуль. Конечно же, целая лужа крови.

Тогда как Феликса спрыгнул внутрь и деловито пошел к телу, я, наоборот, отвернулся. Мне наконец-то стал понятен сакральный смысл бумажного пакетика. Ведь я впервые в жизни я видел человека, умершего от насильственной смерти – и теперь интенсивно вдыхал-выдыхал, молясь, чтобы меня не стошнило.

Когда я нашел в себе силы тоже спуститься на дно бассейна, Феликс уже сидел на корточках возле жертвы и сосредоточенно рассматривал запястье трупа. Там была набита разноцветная татуировка в виде львиной головы.

– Что тут произошло? – сглотнул я.

– Убийство из сферы криминальных разборок… – задумчиво пробормотал Феликс. – Татуировка этого парня – знак его принадлежности к банде «Тигриная Голова». А два выстрела – первый в лоб, второй в паховую область – это почерк банды «Муладхара».

– «Мула» что? – моргнул я.

– «Муладхара» – это корневая чакра, неуч, – с укором глянул на меня Рыбкин. – Отвечает в том числе за ощущение базовой безопасности. Символичное название для банды, не так ли? Собственно, двумя выстрелами члены «Муладхары» казнят своих врагов и предателей. Убив таким образом парня из «Тигриной Головы», они сделали громкое заявление… Это плохо. Стоит поторопиться.

Феликс поднялся на ноги и пошел обратно к выходу из бассейна. Тело парня осталось лежать на холодном кафеле, под мигающими лампами советских времен.

– Но почему разборками банд занимаются колдуны, а не полиция Петербурга? – не понял я.

– Потому что обе банды – с Изнанки, – Рыбкин, придерживая стеклянные межкоридорные двери, пожал плечами. – Так что это нам предстоит понять, кто убил, за что убил, и предотвратить войну банд.

Ни фига себе список дел на день.

Мы вышли на улицу. Я уже приготовился мчаться со всех ног и всех спасать, как вдруг Феликс, нахмурившись, задумчиво проговорил:

– Знаешь, а давай с этим делом я разберусь сам. Оно не относится к нашей зоне ответственности и при этом не связано ни с проклятыми, ни с магией, ни с какими-то условно «нормальными» вещами, с которыми тебе предстоит сталкиваться в обычных обстоятельствах – а значит, расследование не принесет тебе пользы. Поэтому предлагаю тебе вернуться домой и выдворить оттуда Клугге, ха. Спорим, он все еще сидит на нашей кухне?.. Или пообщаться с Ниной. Она очень интересная, между прочим. А я позвоню, как закончу.

Я даже как-то растерялся. Рыбкин меня прогоняет? Серьезно?

– Да, конечно. Хорошо, – протянул я, потому что он уже пару раз нетерпеливо взглянул на часы.

– Ну, я тогда побежал, – он быстро пошёл куда-то между домов.

Я остался стоять в несколько растрепанных чувствах.

Почему «хорошо»? Почему ты сказал «хорошо», Женя?! Ведь ты всю последнюю неделю только и думаешь о том, как хочешь стать сильным, встать в один ряд с Феликсом! О том, что ни в коем случае не должна повториться ситуация в Зале Мириадов Эха – когда ты настолько бесполезен, что другие колдуны вынуждены защищать тебя вместо того, чтобы сосредоточиться на поимке преступников!

Никто – ни Феликс, ни Инга, ни Эрантис – не сказали мне ни одного плохого слова на тему эпизода с кражей сабли. Когда я попробовал извиниться перед Рыбкиным за свою «жалкость», он возмутился, что я дико самоуверенный тип, раз полагал, что стану героем при практически полном отсутствии опыта. «Ты чего, Жень? – он вскинул брови. – Ты новичок. От тебя никто не ждет подвигов, не переживай».

Но я жду. Я сам – еще как жду!

И чтобы стать сильным, мне нужно не только изучать магию в целом и искать наставника для заточки моего главного оружия – особой техники зачарования проклятых, но и познавать все стороны магического мира. Вообще все! Потому что опыт – бесценен. Так что я не должен был соглашаться на попытку Феликса уберечь меня от «бесполезного расследования». Он был не прав, думая, что так лучше; а я был неправ, что не возразил ему.

По своей новой привычке потерев большим пальцем татуировку «29» на запястье, я побежал вслед за Феликсом, который скрылся за поворотом.

И тут меня накрыло неуверенностью.

А вдруг он просто развернёт меня повторно? Вдруг отослал домой не потому что дело «бесполезное», а потому что я бесполезный? Раз дело связано с бандами, оно может быть опасным… И Рыбкин просто по-дружески отправил меня домой, чтобы меня не пристрелили.

Что ж, тогда моя задача: набраться опыта, но при этом не отсвечивать и не нарываться на повторный отказ. Решение, достойное гения тактической мысли, пришло мгновенно.

Я вытащил из кармана крохотный флакон с зельем невидимости, который выиграл в карты у Инги. Это произошло в тот же день, когда я принес ей парик и взял почитать книгу. Я тогда с интересом рассматривал колоду таро, которая лежала у нее на столе. Инга спросила, хочу ли я, чтобы она мне погадала. Я сказал, что предпочитаю играть в карты, а не доверять им свою судьбу – тем более, кое-кто уже напророчил мне нечто эпическое, пожалуй, хватит с меня пока предсказаний. Просто таро очень красивые, вот я и любуюсь. Инга рассмеялась и предложила тогда сыграть пару партий в дурака – старинные игральные карту у нее тоже имелись. Я выиграл оба раза, и она подарила мне этот флакон, сказав, что победителей обязательно нужно награждать. Честно? Я бы предпочел поцелуй в качестве награды, но у меня язык не повернулся высказать такую наглую просьбу. Ведь пока что наши отношения развивались медленно, а еще в квартире маячил Эрантис – и я предположил, что он может отвинтить мне голову, если я испугаю или смущу его хозяйку. Поэтому я ушел с флаконом.

Сейчас я на ходу отвинтил крышечку и проглотил содержимое, по вкусу напоминающее марципановую настойку. Моё тело стало стремительно блекнуть – и уже через пару секунду я действительно стал невидимым.

Ух ты! Я с утроенной энергией бросился за Рыбкиным.

***

Вскоре вслед за Феликсом я вышел к Анненкирхе. Эта лютеранская церковь была знаменита своим необычным интерьером, на котором оставила отпечатки ее история. В свое время Анненкирхе успела побывать и кинотеатром, и заброшкой, а сейчас умудрялась совмещать в себе функции непосредственно церкви и культурного центра.

Я уже приготовился снова любоваться роскошной лестницей, витражами на окнах и неоновой подсветкой Анненкирхе, но Феликс свернул к зданию неподалеку.

Прямо на экране домофона он пальцем нарисовал руну дагаз – как, бывает, надо прочертить что-то на телефоне, чтобы разблокировать его. Дверь в подъезд зарябила, как поверхность воды, а потом из металлической превратилась в деревянную – эдакую уютненькую, волшебную.

Итак, Рыбкин идет на Изнанку.

Он открыл дверь и шагнул внутрь. Не успела она закрыться, как я скользнул следом – задержав дыхание и проявив чудеса акробатики, чтобы не врезаться в спину собственного напарника.

Мы оказались в светлой таверне.

Она была почти пуста; с деревянных балок под потолком спускались зеленые гербы с вышитыми единорогами. Я заозирался, тогда как Феликс вежливо коснулся козырька панамы, в которой сегодня рассекал, словно какой-то айдол, и показал свой значок стража трактирщице. Та заинтересованно, но без изумления смотрела на него из-за барной стойки. Редкие посетители тоже не удивились появлению чужака из туалета – именно туда в обычных обстоятельствах вела деревянная дверь.

Одеты все вокруг были примерно так же, как в Небесных Чертогах – микс из современной моды и вычурных деталей. У кого-то были ленты с разноцветными камнями на груди, у кого-то – шорты в сочетании с длинными гольфами, но и люди в худи и джинсах присутствовали. Мой огромный синий перстень в сочетании с черным лонгсливом и черными брюками сделал бы меня почти местным жителем – будь я видимым. Ну а Феликс всегда одевался безупречно-интересно, как и полагается иконе красоты.

Крадясь, словно вор в компьютерной игре, я вслед за Рыбкиным я вышел из таверны. Мы оказались на небольшой площади, мощеной брусчаткой, засаженной дубами. Вдалеке виднелись горы, подернутые синеватой дымкой. Архитектура была старинно-фэнтезийной.

Здесь тоже была церковь – и даже формой похожая на Анненкирхе. Но если у нас эта церковь, как я уже говорил, успешно функционировала, то местный храм, сложенный из темных камней, очевидно был заброшен. На полуразваленной крыше свили гнездо аисты. Ступени, ведущие ко входу, кривились, будто съели по лимону, а вместо одной и вовсе зиял провал. Стены были перепачканы сажей.

Феликс решительно направился туда… Но вдруг резко, не теряя скорости, развернулся и не успел я отбежать, как он схватил меня за голову.

– Боже, Женя, ты совсем не умеешь скрываться! – воскликнул он. – Где ты тут?!

– Ау! – взвыл я – Волосы!

– Прости, я метил в плечо, но промахнулся. Какого черта ты следуешь за мной? И откуда раздобыл зелье невидимости?!

Я, краснея (чего он, впрочем, не видел), начал оправдываться. Феликс сначала сокрушенно покачал головой, потом фыркнул.

– Ты бы хоть заранее узнал, сколько по времени действует это зелье, – укорил он.

– А сколько? – напрягся я.

Только не говорите, что всю жизнь – и теперь мне точно не суждено завести счастливые отношения!..

Но оказалось наоборот: не успели отзвучать мои слова, как я – бамс! – снова стал видимым.

– Вот-вот, – хмыкнул Рыбкин, глядя на мою вытянувшуюся физиономию. – Представь, что было бы, появись ты вот так в каких-нибудь менее мирных обстоятельствах?

– Кажется, я тупанул.

– Ага. Очень. Особенно когда, пыхтя, пролезал за мной в портал. Ты правда думаешь, что я не заметил того, как дверь почему-то не закрывается?

Я поморщился.

– Мне возвращаться в Петербург?

– Да что уж теперь, – Феликс тяжело вздохнул. – Ладно, ходи со мной, раз так хочется. Но… – он задумался. – Тебе придется быть просто зрителем. Пообещай не задавать вопросов о происходящем, пока мы не завершим с делами, хорошо?

Несколько удивленный этой просьбой, я кивнул.

Феликс посмотрел на меня, на здание заброшенной церкви и снова на меня. После чего пояснил:

– Нам туда. Надень это, пожалуйста. И не снимай, пока мы там.

Он протянул мне свои солнцезащитные очки, которые были такого размера, что скрывали пол-лица. А потом, подумав, вытащил из кармана пару заколок и закрепил часть моих волос надо лбом.

Конечно, меня так и подмывало спросить о причине таких странных мер, но обещание есть обещание. Еще сильнее я удивлялся тому, какой, оказывается, бывает широкий угол обзора у тех, кому темные пряди постоянно не падают на глаза.

– О, а еще молчи, пожалуйста, – попросил Рыбкин. – Ты мой немой дружок, договорились?

Я вскинул бровь, но кивнул. Сначала очки на пол-лица, потом непонятная причёска, теперь обет молчания. Что дальше? Он попросит меня притвориться его питомцем?

Пока мы подходили к церкви, я ощупывал крестик из заколок у себя на макушке, а Рыбкин давал мне короткую справку о части Изнанки, на которой мы находились.

Она была очень обширной: представляла собой целых два городка, разделенных и окруженных холмами, ведущими к морю. Расположенные здесь порталы позволяли попасть в Небесные Чертоги, Сумрачный Город, Петербург, еще три Изнаночные деревни, а также в Мельбурн и Осаку.

Я обдумывал этот интересный набор вариантов для путешествия, вслед за Феликсом заходя в заброшенную церковь. Но в следующее мгновение окружающая действительно резко вырвала меня из пустых мечтаний.

Потому что едва мы переступили порог, как фоновый шум, который я прежде и не замечал, превратился в напряженную тишину. А люди, наполнявшие холл, резко повернулись в нашу сторону и… наставили на нас всевозможное оружие. Пистолеты. Срезанные трубы. Бейсбольные биты. Ножи. Даже топорик. Те, у кого ничего не было, просто многообещающе сжали кулаки.

Я замер.

Феликс, блин!.. Стоило предупредить о таком!..

Рыбкин безропотно поднял руки, и я сделал тоже самое, стараясь разглядеть как можно больше всего, но при этом не шевелиться и, желательно, не дышать.

Холл церкви был переделан в бар. Стойка и шкафы с алкоголем – по левую сторону. Столики и бильярд – по правую. Наверху лестницы – диваны. Сидевшие на них бандиты до нашего появления спокойно курили кальян, но теперь тоже встали и, перевесившись через перила, угрожающе смотрели на нас.

Все вокруг были одеты в темные куртки, на спинах которых была яркая вышивка в виде тигриной головы. Огромное полотно с такой же вышивкой спускалось из-под купола церкви.

– Вы кто такие? – угрожающе прорычал бугай-бармен с красно-желтыми дредами.

Вместо ответа Феликс очень медленно и плавно потянулся к своей панаме (я услышал щелчки взводимых курков), после чего эффектно сдёрнул ее. Золотые волосы рассыпались копной, серьга в ухе блеснула, а живая татуировка-рыбка выплыла ему на щеку и весело замахала хвостом.

Бармен ахнул.

– Истребитель Чудовищ, ты ли это?!

– Давно не виделись, – осклабился Феликс.

Оружие вокруг стало исчезать, как по волшебству; гул голосов возобновился и стал куда громче. Многие подошли к Рыбкину: стали похлопывать его по плечам, жать руки, что-то одобрительно говорить.

Меня оттеснили ко входу, но я не то что бы был против.

Я, черт возьми, недоумевал.

В смысле, «Истребитель Чудовищ»?

– Рад видеть вас всех в добром здравии, – голос Рыбкина звучал не так, как обычно – как-то… хитрее и жестче, что ли? Он пригубил пущенный к нему по барной стойке стакан с джином. – Но я по делу. Вы же уже знаете, что одного из ваших убили сегодня ночью?

Повисла тишина. Члены банды нахмурились, многие сжали кулаки.

– Да, – сказал бармен. – Выродки из Муладхары застрелили Микки.

– Вы уже сделали ответный удар?

– Нет.

Феликс едва заметно выдохнул от облегчения, после чего предложил поговорить подробнее. Бармен кивнул. Свистнул, чтобы его сменили, снял черный фартук и пригласил Рыбкина в дальний угол зала. Тот обернулся и поманил меня за собой. Я шел, а бандиты расступались. Офигеть. Вот это я понимаю, карьерный рост.

Оказалось, бармена звали Кёджи, и он был главой «Тигриной Головы».

Феликс и Кёджи начали беседовать на тему происшествия. Я сидел рядом – кто-то притащил мне газировку в стеклянной бутылке, и, ей-небо, потягивая напиток через трубочку, я чувствовал себя ребенком, которого родитель взял на встречу с бизнес-партнерами. Хотя Феликс был старше меня всего на четыре года, а выглядел и вовсе ровесником. Кёдж, как мне кажется, тоже не перешагнул и тридцати лет. Вообще все в банде Тигриной Головы были очень юными – я начал подозревать, что часть из них и может оказаться и вовсе школьниками.

– Что вы не поделили с Муладхарой, раз они так демонстративно убили вашего парня? – нахмурился Феликс.

– Да мы давным-давно распределили города и сферы влияния, – процедил Кёджи. – Уже два года сохранялся мир! Так что сейчас эти суки просто ох…

– Я понял, – кивнул Феликс. – То есть, по идее войны банд не предполагалось?

– До сегодняшнего дня – нет. – Ярость в глазах Кёджи был такой же огненной, как и цвет его волос. – Но сегодня на закате от Муладхары не останется и камня на камне, клянусь.

Остальные члены банды занимались своими делами, но я чувствовал напряжение, разлитое по всему зданию. Казалось, каждый готов сейчас же схватиться за оружие и пойти уничтожать врагов.

– Если не хочешь, чтобы пострадали местные жители, Феликс, – в голосе Кёджи рокотало нутро вулкана, – найди способ оцепить окрестности сам знаешь какого бара в Петебурге.

– Давай не будет спешить, Кёджи, – Феликс покачал головой. – В мире случаются странные вещи. Скажи, если окажется, что Муладхара не объявляла вам войну – если кто-то подставил их, убив Дэнни двумя знаковыми выстрелами – ты откажешься от кровопролития?

Кёджи на какое-то время задумался.

– Так или иначе, я хочу получить голову убийцы, – сказал он в итоге, сложив руки на груди. – Если окажется, что он не из Муладхары – тем лучше. Эти обсосы будут опозорены, если выяснится, что кто-то скопировал их почерк.

– Предположу, что в таком случае они тоже захотят получить голову этого человека, чтобы отомстить, – музыкально протянул Феликс.

– Он убил одного из моих парней, – прорычал Кёджи. – Голова должна быть у меня. Если она станет предметом разногласия – мы все-таки начнем войну банд. Право мести должно достаться Тигриной Голове. Я не уступлю этим ублюдкам.

Феликс откинулся назад на спинке дивана.

– А тебя устроит, если голова достанется мне? – протянул он эдак невзначай.

Я поперхнулся газировкой. Кёджи нахмурился. Какое-то время он молчал, обдумывая это предложение, звучавшее, признаться, крайне самоуверенно.

– Устроит, – наконец сказал он. – Я не хочу войны банд. Если убийцу постигнет справедливое наказание от Небесных Чертогов – я не против. В конце концов, меня всегда и так называли слишком мягкосердечным.

Феликс улыбнулся, протянул ему ладонь через стол, и красно-оранжевый ответил рукопожатием.

Не успели они подняться из-за стола, как вдруг раздался полный ярости крик и наверху лестницы появилась девушка. Черноволосая и худая, без "тигриной" куртки, но одетая в цвета банды – она, грохоча каблуками, бежала вниз по ступеням, и в глазах её стояли слезы.

– Предатель! – крикнула она, хватая с парапета пепельницу и кидая её в Феликса. – Ублюдок! Как ты смеешь являться сюда? Постеснялся бы памяти о Льве!!!

– Лиз, успокойся, – нахмурился Кёджи, перехватывая пепельницу.

– Почему вы вообще разговариваете с ним?! – девушка успела спуститься и теперь стоял у нашего стола, тяжело дыша и глядя на Феликса, как на последнего негодяя. – Эта шавка продалась сволочам, из-за которых умер мой брат!

– Эл, ты перегибаешь, – прорычал Кёджи. – Никто не виноват в...

– Виноваты! – рявкнула она. – Они виноваты – и, скорее всего, он тоже виноват, просто свидетелей не было! Эта тварь переступила через труп моего брата и пошла служить вшивым небожителям! Как вы можете вести с ним дела?!

– Тщ-щ-щ, – Кёджи в итоге просто сграбастал девушку в охапку и прижал к своей груди так, что она продолжала кричать, но уже уткнувшись ему в рубашку. Ее кулаки несколько раз стукнули по нему, но потом она опустила руки и, кажется, стала плакать.

Феликс все это время просто стоял, побледнев и глядя в сторону.

– Элизабет, я… – выдавил он.

Она снова было взвыла от ярости, Кёджи погладил ее по затылку и, посмотрев на Феликса, покачал головой: «Не надо».

Тот сглотнул.

– Вернусь с новостями, – проговорил он и, резко развернувшись, быстро пошёл к выходу.

Мы покинули логово «Тигриной Головы» под сдавленную ругань Элизабет.

21. Муладхара

Едва мы оказались на улице, как нас догнал один из членов банды. Рыбкин тотчас надвинул мне солнцезащитные очки обратно на нос – хотя я их почти снял.

– Я Богдан. Но все зовут меня Большой Бо. Провожу вас к «Муладхаре»! – отрапортовал парень, чьи синие волосы торчали под такими невообразимыми углами, что можно было на их основе придумывать геометрические задачи повышенной сложности.

– Спасибо, но я прекрасно знаю, где находится их штаб-квартира, – вскинул бровь Феликс.

– Кёджи сказал проводить, – Богдан насупился.

– Кажется, ваш босс боится, что я отвлекусь на какую-то другую задачу после встречи с незабвенной Элизабет, да? – покачал головой Рыбкин. – Ну пойдём.

Бо потащился за нами, крутя в пальцах раскладной нож – он явно выпендривался тем, как ловко с ним обращается. К счастью, когда мы вернулись сквозь портал в Петербург, он спрятал его в карман.

Феликс с бандитом начали беззаботно болтать.

Я надеялся, что из их разговора узнаю что-нибудь о волнующих меня непонятных вещах: почему Рыбкин заставляет меня прятать лицо, какого черта он так хорошо знаком с бандитами, называющими его Истребителем Чудовищ, и о чем кричала это девушка, Элизабет…

Но, увы, Большой Бо и Феликс обсуждали всякую незначительную чепуху: новый сорт мороженого в популярной сети магазинчиков, каких-то общих знакомых, повышение цен на кинжалы из костей ящеров.

– Истребитель, а вы реально однажды завалили дракона? – спросил Богдан.

Я тотчас стал слушать в пять раз внимательнее. Рыбкин замялся.

– Это была виверна, – наконец сказал он, и в его голосе мне послышалась несвойственная ему неловкость.

Большой Бо присвистнул.

– Я этим не горжусь, – Феликс наморщил лоб. – Если бы мне тогда не так сильно нужны были деньги, я бы ни за что не убил такое редкое чудовище, и…

– О, нет, пожалуйста, не надо оправданий! – жалобно заорал Бо и замахал руками. – Оставьте легенде право оставаться легендой и не портите ее всякими жизненными объяснениями! Если начинать раскладывать поступки крутых парней на составные части, никакой крутости не останется!

Феликс хмыкнул и покосился в мою сторону. Кажется, оправдания предназначались для меня.

Между тем, мы были уже на Литейном проспекте, на том его участке, где каждая вторая дверь ведёт в какой-нибудь бар, а каждая первая – в караоке.

Место, к которому мы направлялись, называлось «Гудрон». Покосившаяся неоновая вывески подмигивала полуперегоревшими лампочками, а по стеклянной двери разбегалась паутина трещин – вероятно, по ней кто-то хорошенько врезал; предположительно, молотком.

– Слушай, давай-ка ты дальше не пойдешь, – Феликс схватил Бо за плечи и развернул. – Отсюда посмотри, как мы входим внутрь. А то ты, блин, даже куртку «Тигриной Головы» не снял. Я не хочу, чтобы тебя поколотили на нарушение границ «Муладхары»!

– Это я их поколочу! – тотчас вскинулся Богдан и вытащил нож.

Феликс зашипел на него и уже натуральными пинками отправил за угол, в ближайшую подворотню.

– Смотри. Отсюда. – Приказал он не терпящим возражения тоном. – Иначе я тебе ой какой унылой херни про себя расскажу, ты навсегда потеряешь возможность восхищаться моими «подвигами», ясно?!

– Вы не можете быть так жестоки! – ахнул Богдан, но мы с Феликсом от него уже улепетывали.

Оглянувшись, я увидел, как Большой Бо с любопытством выглядывает из-за угла. Казалось, у него на голове – ушки, как у тигренка.

– Так, с этими ребятами ты уже можешь не быть немым! – сказал Феликс, когда мы отбежали подальше от Богдана. – И очки снимай, да. А то там так темно – с лестницы навернешься.

И всё. На этой хрен-пойми-какой ноте мы зашли в бар.

Внутри было полутемно и совершенно пусто: даже сотрудников не видно. Рыбкин уверенно свернул в какой-то закуток и побежал вниз по железным ступеням, ведущим, видимо, в подвал. Под его белыми кедами они грохотали, словно трубы Иерихона.

Внизу нас встретил электрический щиток и дверь с плакатом в виде двух пистолетов. На ней Феликс прочертил какие-то знаки – и перед нами открылся очередной портал.

На Той Стороне тоже находился бар. На черных стенах тут и там были нарисованы красные символы – что-то вроде круглого цветка с четырьми лепестками – видимо, так изображалась чакра муладхара. Этот же знак украшал стаканы в руках клиентов, сидящих за столиками – большинство из них было в обычной одежде, но встречались и крепкие парни в черно-красных куртках.

Один такой – настоящий громила – сидел на высоком табурете возле портала, из которого мы вышли.

– Вы на турнир? – без особого интереса спросил он нас.

– Ага, – мгновенно отозвался Феликс.

И пошел через зал к массивным металлическим дверям, складским на вид. Они были плотно закрыты, но даже так из-за них доносились тяжелые биты музыки и крики. Когда мы открыли их, меня и вовсе оглушило. А еще – ошеломило зрелищем.

Потому что моим глазам предстал подпольный бойцовский клуб.

Кратером спускались зрительские ряды. Внизу в центре располагалась арена, окруженная высокой защитной сеткой. Грохотали басы, заставляя мою грудную клетку сотрясаться; где-то работала дымовая пушка. Многочисленные зрители орали, свистели, делали ставки и обливали друг друга пивом. Прямо сейчас на арене дрались двое – один из бойцов как раз схватил второго за горло и швырнул в решётку. Благодаря специальным микрофонам их дыхание и хрипы разносились по всему клубу, нагнетая адреналиновую атмосферу.

Под потолком висел огромный экран, на котором транслировалась турнирная таблица, заполненная примерно на треть. На портретах проигравших мигал пугающий красный череп.

У меня буквально отвисла челюсть от такой сенсорной перегрузки. Феликс схватил меня за локоть и, не обращая внимание на происходящее, пошел к дальней части арены. Там, перед очередным коридором, стояло уже двое громил в черных куртках.

– Я хочу поговорить с Сигилом, – сказал Рыбкин.

– Мало ли, что ты хочешь, – хмыкнул один из охранников. – Шеф не принимает непонятных шавок – даже если они в ошейниках.

– А рыбок? – спросил Феликс, склонив голову. – Золотых?

– Чё? – загоготал бандит, а второй вдруг нахмурился, словно припоминая что-то, и уточнил:

– Как тебя звать, рыбка?

– Истребитель Чудовищ, – улыбнулся Феликс так солнечно, как обычно делал это только для алконостов, когда пытался выманить у них какую-нибудь особенно ценную книгу.

Повисло молчание.

Феликс поднял руку и продемонстрировал свою татуировку: рыбка как раз выплыла ему на тыльную сторону ладони и сделала такое крутое выражение лица, что мне захотелось нацепить на неё темные очки и нарисовать вокруг мерцающие звездочки. Бугай номер два пообещал «уточнить» и ушел, а через несколько минут вернулся и позвал нас за собой.

Вскоре мы оказались в кабинете того, кого Феликс назвал Сигилом.

Этот худощавый черноволосый мужчина в деловом костюме и с татуировками на костяшках пальцев оказался главой «Муладхары». По тому, как холено выглядел он сам, его кабинет и как слаженно функционировало всё вокруг, я понял, что эта банда – гораздо более организованная, нежели «Тигриная Голова», ютящаяся в старой церкви.

– Кого я вижу, – осклабился Сигил при виде Феликса. – Тысяча лет, тысяча зим, Истребитель.

– И я рад, что ты в добром здравии, – кивнул Рыбкин, садясь в глубокое кожаное кресло напротив главы банды. Я примостился во втором.

Сигил эдак по-злодейски сложил пальцы домиком и поинтересовался, является ли причиной нашего визит труп на Фурштатской улице.

– Как приятно иметь дело с умным собеседником! – шутливо похвалил его Рыбкин. – Сигил, кто убил того парнишку?

– Вот так тебе вынь да положь все карты, – лениво прищурился глава «Муладхары».

Он был похож на худого черного кота с гладкой шерстью. Из тех, что ненавидят людей, но все же решают стать чьим-то любимцем, потому что жить на улице и самим искать пропитание неохота. А так – глупые человечишки будут тебя в попу целовать, надо просто иногда позволять им себя гладить.

В общем-то, Сигил выглядел жутко лицемерным типом.

Они с Феликсом начали муторную словесную игру, сосредоточенную вокруг убийства. У меня даже голова закружилась. Ничего общего с недавним прямым и по-своему добродушным разговором с огненноволосым Кёджи.

Наконец главе «Муладхары» надоело ускользать от ответов, и он признал, что Феликс прав: убийца не был членом их банды.

– Но он – младший брат одного из моих подчинённых, – Сигил с притворной жалостью вздохнул. – У Дэна, старшего, оказался слишком длинный язык; он рассказал братишке о нашем традиционном способе казни, и тот решил наказать так своего врага. Конечно, это совершенно непростительно.

Феликс подался вперед.

– Этот мальчишка еще жив? Или ты уже убил его?

Я поперхнулся.

– Какое убил, что ты!.. – у Сигила был мягкий, «богатый» смех. – Это было бы скучно. Нет, он смирно сидит в подвале. И у него, кстати говоря, есть шанс выйти оттуда, ведь я, на самом деле, сердобольный человек. Просто работа у меня такая, сам понимаешь.

Как оказалось, мальчишка, застрелив своего врага в заброшенном бассейне, вскоре понял, какую глупость совершил. Он рассказал всё брату – Дэну. Тот пришел в ужас. Они бы спрятали труп, но его к тому моменту уже обнаружили. Тогда Дэн побежал каяться перед Сигилом – надеялся, что шеф простит их.

А тот предложил братьям сделку.

Пусть, сказал Сигил, старший заработает младшему право на жизнь.

Банда «Муладхара» издавна была знаменита своим бойцовским клубом, приносившем ей прибыль, и лучше всего всегда шли турниры на выбывание. «Сегодня как раз состоится турнир. Одержи в нём победу, и я закрою глаза на случившееся, – сказал Сигил Дэну. – Думаю, история о том, что один из участников сражается не просто за деньги и славу, а за жизнь брата, только увеличит нашу прибыль, не так ли?»

И поэтому сейчас Дэн из «Муладхары» был где-то там, за ареной, готовясь к очередному бою.

– А что ты думаешь насчет потенциальной войны с «Тигриной Головой»? – спросил Феликс.

Сигил отмахнулся от этого так легко, что мне даже стало как-то обидно за первую банду.

– Пусть приходят: мы раскатаем их в два счета, – отмахнулся босс «Муладхары». – Если одного раза им окажется недостаточно – вырежем всю свору под корень.

Рыбкин покачал головой:

– Сигил, твой способ ведения дел не перестает поражать меня. Но войны не будет, так как я должен забрать у тебя убийцу. Где, говоришь, находится тот подвал?

– Я не собираюсь отдавать тебе мальчишку. С чего бы это?

– С того, что преступник должен понести справедливое наказание. В отличие от моих коллег из Ордена, я знаю ваши порядки и понимаю, что мы можем договориться по-хорошему. Если делом займутся другие колдуны, ваш притон…

– …Будет разрушен? – ехидно перебил Сигил. – Вряд ли. Ты не представляешь, какую восхитительную партию оружия мне завезли на днях из Сиднея.

– Нет. Просто вы потеряете кучу денег, когда Орден тут всё прикроет и заморозит на время следствия.

Сигил раздраженно вздохнул. Кажется, эта перспектива ему не понравилась.

– Я всегда держу свое слово, ты же знаешь. Если я пообещал Дэну, что, выиграв, он получит свободу для брата, то так и будет. Хотя… - Сигил прищурился. – Слушай, вообще, ты прав. Для мальчонки полезнее будет не просто уйти безнаказанным, а как следует подумать над своим поведением. А это лучше всего делать в месте, специально отведенном для таких вещей – то есть, в тюрьме. Так что я поддерживаю идею о его аресте. Но обещание есть обещание. А значит, у нас с тобой есть только одно решение. – Сигил откинулся на спинку стула и довольно переплел руки на груди. – Хочешь получить убийцу? Выиграй в турнире сам.

Я расширил глаза.

Что?! Как смеет этот лощеный бандит предлагать такое?!

Но, к моему удивлению, Рыбкин только тяжело вздохнул, после чего проговорил:

– Окей, Сигил. Возможно, так действительно будет проще всего. Не весь же день с тобой лясы точить, а?

– Люблю иметь с тобой дело, – осклабился Сигил и, нажав кнопку на столе, вызвал каких-то девушек в коротких кожаных юбках, которым велел подготовить нового бойца.

– Фью, Истребитель, а ведь тебе там и драться почти не придется, – отметил Сигил чуть погодя, лениво рассматривая турнирную таблицу на своём планшете. – Уже идут четверть финалы, не могу же я просто вставить тебя в середину. А значит, придется создать под тебя специальный слот между финалом и гранд-финалом... Так что не забудь отметить у себя в блокнотике, а также четко, внятно и во всеуслышание проговорить в Ордене, насколько я был к тебе – и, значит, к ним – благосклонен.

Рыбкин только закатил глаза и фыркнул.

– Феликс, ты с ума сошел? Ты серьезно планируешь драться? – не удержался от вопроса я, когда суетящиеся вокруг Рыбкина девушки собрались уводить его в раздевалку.

Он ободряюще хлопнул по моему плечу.

– Поболей за меня как следует, Женя.

****

Оставшись в одиночестве, я совсем растерялся.

Я вернулся в амфитеатр. С каждой минутой, казалось, людей становится все больше. Большая часть турнирной таблицы уже была заполнена, и в каждом новом бою ставки возрастали. Толпа зрителей становилась все гуще.

Между рядов сновали официантки с подносами, полными закусок и напитков, которые можно было покупать и употреблять прямо на месте. Впрочем, некоторые приобретали бутылки исключительно с целью швырнуть их, улюлюкая, на арену. Стекло разбивалось о защитную сетку и рассыпалось градом. Таких хулиганов ударял охранник, но их это все равно не успокаивало.

Кое-как найдя свободное место, я сел и попытался осмыслить происходящее. На минуту мне пришла в голову идея: может, написать кому-то о том, что происходит? Спросить Клугге, окей ли всё происходящее? Но мне как-то не хотелось становится ябедой.

Пары бойцов одна за другой выходили на арену.

Все появлялись босыми и с пустыми руками – без какого-либо оружия, но в разной одежде. За несколько раундов, которые развернулись передо мной, я успел увидеть и офисного работника, который использовал свой галстук, чтобы придушить соперника, и кого-то вроде мясника в кожаном фартуке, и обтянутого кожей байкера.

Насколько я понял, в турнире могли участвовать все желающие. Нужно было только подписать бумагу с полным отказом от претензий в случае, если ты отсюда не выйдешь – или выйдешь покалеченным. Мне не нравилось смотреть на арену. Вместо этого я предпочитал нервничать и рассматривать зрителей, пытаясь понять, как они могут наслаждаться этим чудовищным видом крови и выбитых зубов.

Каждый раз, когда один из бойцов проигрывал и его утаскивали с ринга, туда выходил ведущий в ярком костюме и объявлял следующих участников.

Я вынырнул из своих мыслей, услышав, что в турнирной таблице произошли изменения.

– Та-да! Замечательная новость, дамы и господа: ведь у нас прямо сейчас появляется новый, дополнительный раунд: плюс-финал! – радостно заорал ведущий. - Встречайте нашего нового участника! Его зовут Феликс, и возможно, старожилы помнят его по прозвищу Истребитель Чудовищ!

Значительная часть зала неожиданно радостно взвыла, захлопала и заорала. «Ты вернулся!!!». «Наконец-то! Он же теперь взрослый, да? Я хочу от него детей!».

Но вот другие зрители недовольно загудели, услышав, что в турнирной таблице появился новый персонаж. Ведь большинство из них пришло сюда не просто посмотреть на бои, а сделать ставки и, как они надеялись, подзаработать. Однако ведущий умаслил их тем, что сказал:

– Эта звезда былых времен – ваша возможность рефинансировать ставки! Теперь у вас еще больше шансов нажиться, чем прежде! Хватайте удачу за хвост, пока я расскажу о нашем участнике чуть больше!

Букмекеры побежали по рядам, принимая заказы. Многие зрители достали телефоны и, уткнувшись в них, делали новые ставки онлайн.

На арену под тяжелые биты вышел Феликс. Его переодели в грубые зеленые штаны с кучей каких-то карманов и лент и свободную белую майку с капюшоном, светящуюся в лучах ультрафиолета. А волосы умудрились затянуть в мега-короткий хвостик. Судя по всему, в подпольных боях работали стилисты. Вероятно, тогда офисный сотрудник не был таковым, да и мясник мог оказаться кем-то вроде дантиста…

Эти мысли проносились у меня в сознании фоном параллельно тому, как я жадно вслушивался в слова ведущего.

– Десять лет назад этот лот… В смысле, этот участник, – лыбился он, обходя Феликса по кругу, – считался лучшим наёмником в Сумрачном Городе! Да-да, совсем малец, наш Истребитель предпочитал убивать за деньги вместо того, чтобы ходить в школу!

Я поперхнулся от этих слов.

В смысле?!

– Сколько крови! Сколько жестокости у него за плечами! – продолжал ведущий. – Посмотрите на эти голубые глаза – и ужаснитесь контрасту между тем, какими невинными они выглядят – и за последними вздохами скольких при том хладнокровно наблюдали! Говорят, цифры исчисляются сотнями! Следующий раз, встретив в тёмном переулке хорошенького златоглавого мальчишку, обойдите его стороной: вдруг это идейный последователь нашего Истребителя?!

– Я не убивал людей, – сказал Феликс.

Мне казалось, при этом он смотрит прямо на меня – хотя едва ли ему было что-то видно с ярко-освещенной сцены.

Ведущий мгновенно перебил-заглушил его:

– Делайте ставки, дамы и господа! Триумфальное возвращение в криминальный мир после долгих лет перерыва: чего стоит наш былой чемпион?! Физически он окреп, но что насчёт духа настоящего убийцы?!

Он назвал процентные соотношения ставок. Я ни черта в этом не смыслил, поэтому не мог оценить их – но толпа заревела с удвоенным энтузиазмом.

– И, конечно, на другой стороне арены у нас не менее примечательный кадр! Горячо полюбившийся вам Дэн: наш победитель к настоящему моменту, не проигравший сегодня ни одного боя!

На арену вышел здоровяк, которого я видел и до этого – но не присматривался к нему. Так это и есть брат убийцы?

Высоченный, мощный коротко стриженный парень с татуировками по всему телу, как будто вырезанными ножом. Несмотря на то, что он явно выдержал уже много боёв, он был далеко не так сильно потрепан, как можно было предположить. Феликс рядом с ним выглядел как зубочистка.

– Напоминаю: Дэн сегодня сражается не просто так, а ради брата! Боевой дух, который нужно поддержать! – ведущий продолжал разогревать и без того пылающую публику. – На что вы готовы ради своих младшеньких?! Почувствуйте себя Дэном и поддержите его хорошей ставкой!

Я сглотнул.

Блин, так по этой легенде Феликс получается полным моральным уродом. О том, что он представитель Небесных Чертогов – ни слова. Что брат Дэна грохнул сегодня другого человека – тишина. Подучается, Дэн весь из себя такой герой, а мой сосед – редкостная тварина.

Мне стало как-то неприятно.

Особенно из-за того, что при этом и самому было в чем-то жаль Дэна. В конце концов, он действительно сражается не просто так, он пытается спасти близкого человека. А мы, в свою очередь, этого человека хотим отправить в тюрьму. М-да.

– Эй, а ты чего не ставишь? – ткнула меня в бок сидящая рядом девушка. – Это же так азартно!

Они пришли сюда вдвоем с подружкой. И я, признаться, был в шоке от того, что такое жестокое зрелище может нравиться даже милым с виду созданиям.

– Я предпочитаю другие развлечения, – пробормотал я раздраженно.

– Бли-и-и-ин, за кого болеть-то?! За хорошего или красивого?! – стенала ее подружка.

– Нафиг хороших, давай за красавчика! – захихикала первая.

Я еще сильнее разозлился. Мне даже захотелось самому поставить, снабдив это громким комментарием вроде: «Сотню на хорошего. Это который блондин». Туда их всех! Верят маркетинговым фишкам!

Ей-небо, я почти позвал букмекера, но тут на экране пошел обратный отсчет: три… два… один…

– Начали! – крикнул ведущий, уже благоразумно вышедший за пределы арены.

И в тот же момент Дэн и Феликс сошлись.

Они рванули друга на друга, как волки. Феликс первым нанес короткий удар в грудь противника. И тотчас второй – прямо в живот, и третий – в челюсть, все это за какие-то пару секунд. Я был в шоке: даже с учетом всех новых данных я все равно не ожидал, что Рыбкин умеет драться в рукопашную. Да, я знал, что Феликс занимается своей, скажем так, физической подготовкой, но мне казалось, что он просто качает пресс и бегает, а не бьет людям лица в свободное время! То, как ловко он расправлялся с противником, говорило как раз-таки о большом опыте грязных драк.

Дэн меж тем начал давать сдачу. Зарычав, он бросился на Феликса и со всей силы ударил его в плечо. Мне показалось, что я слышу, как щелкнул сустав. Феликс зашипел, но тотчас парировал при помощи удара локтем, который выглядел очень болезненно. Дэн пошатнулся, но в следующее мгновение так врезал Рыбкину, что тот отлетел к сетке. Толпа завыла.

Дальше противники сцепились, как псы, едва не раздирая друг друга зубами. Я видел кровь, но не понимал, чья она. Тяжелое дыхание разносилось по клубу. Казалось, Феликс доминирует за счет скорости и верткости.

– Куда потратим выигрыш?! – радостно обратилась к своей подружке сидящая рядом девушка. Они все-таки поставили на Рыбкина.

– Давай! Сломай ему шею! – закричал кто-то позади меня, и я чуть не рявкнул в ответ: «Вы с ума сошли?! Вы зачем людям такие советы даете?!»

Покатившись по арене, бойцы расцепились и отскочили в разные стороны, переводя дыхание. Потом, тряхнув головой, Дэн бросился к Рыбкину, схватил его за майку и дернул на себя с дикой силой, явно планируя ударить головой. Тот же рванул в обратную сторону – тонкая ткань просто разорвалась, являя всему честному народу золотую рыбку, агрессивно мечущуюся по груди и животу Феликса.

Феликс снова пошел в атаку. Дэн схватил его и поднял – ничего себе, сколько в нем силищи! На эмоциях я вскочил со своего места. Рыбкин, болтаясь чуть ли не вниз головой, обхватил шею противника ногами и развернулся, сбросив его на пол. Упав сверху, он ударил Дэна, потом прижал его к полу и сцепил руки у него на горле.

– Сдавайся! – велел он.

– И не подумаю, – прохрипел тот. – Слишком многое на кону!

– Я не отпущу тебя. Сдайся! Все будет нормально! – велел Рыбкин повторно, и зрители засмеялись, отмечая что это звучит ужасно соплежуйски, под стать смазливой роже Феликса – которая сейчас, впрочем, была залита кровью: выделялись только белки и пронзительно-синие зрачки глаз.

– Сам сдайся, – прохрипел Денди, все это время пытавшийся сбросить с себя Феликса, но…

Тот после этих слов вдруг как-то странно двинул рукой – и Дэн обмяк, потеряв сознание.

Феликс встал и поднял к нему кулак с разбитыми костяшками.

Финальный аккорд боя прогремел так быстро, что на мгновение зрители растерялись. А потом – взревели! Голоса, хлопки и свист смешались в жуткую какофонию.

– А вот и он, победитель! Истребитель Чудовищ! – заорал ведущий, выскакивая на арену хлопая Феликса по спине. – Ну что, дорогие зрители, вы готовы к нашему гранд финалу?! – прокричал ведущий так громко, что, казалось, его голос отдавался у меня в костях. – И если вы думали, что было больно – вы ещё не видели, как больно может стать!

Люди кричали и улюлюкали, предвкушая. Я постепенно разочаровывался во всем роде человеческом.

На ринге суетились. Оттуда утаскивали бессознательного Дэна, а одновременно с этим по кругу шли девушки в коротких шортах и с табличками: «Гранд Финал». Ведущий, как мог, нагнетал обстановку и призывал всех повышать ставки.

– А для тебя, молодой человек, у меня будет подарок! – неожиданно разулыбался он, вновь обращаясь к Феликсу.

И, забрав у того лохмотья, оставшиеся от футболки, протянул ему короткий нож.

– Скажи честно, Феликс, наша милая убийственная прелесть, ты знаешь, кто будет участвовать против тебя в последнем бою?!

– Понятия не имею, – покачал головой Рыбкин.

– А вы?! – обратился ведущий к толпе.

Со всех сторон полетели самые разные версии, начиная от стаи бешеных цепных псов до архангела Рафаила.

– Обожаю фантазию нашей публики! – одобрил ведущий. – Что ж… Предлагаю вам увидеть всё своими глазами. Удачи, красавчик. Надеюсь, нам не придется уносить тебя с арены по частям. Ах, да… Прости, но нам придётся лишить тебя магии. Иначе будет неинтересно: ведь ты наверняка, хотя бы рефлекторно, но захочешь использовать её против этого врага!

И он нацепил на запястья Феликса два анти-магических браслета.

Затем ведущий вышел за сетку. Едва он сделал это, как она – впервые за все предыдущие бои – на какое-то время засветилась, обнаруживая защитные чары. Свет в зале сменился на красный. Зашипели дымовые установки. Пол на арене вдруг задрожал и в середине начал опускаться – как подъемный механизм в театре.

Феликс, сжимая нож, отошел к краю арены и терпеливо ждал.

Затем платформа со скрипом поехала обратно вверх. Из дыры били лучи багряного света. Публика, затаив дыхание, вставала и вытягивала шеи, стараясь рассмотреть – что там, внутри?

А потом все начали визжать.

Потому что чудовище, поднявшееся на платформе, представляло собой огромную, размером с дракона, двуглавую змею, словно вышедшую из ночных кошмаров Лавкрафта. Её тело покрывала толстая темная чешуя, а еще у нее были две жуткие лапы с когтями, похожими на сабли.

Экран над ареной замигал и на нём высветилось:

«ГРАНД ФИНАЛ: ФЕЛИКС VS АШХААР!!!»

22. Вставай!

Я с открытым ртом смотрел на гигантского двуглавого змея.

О, черт.

А эту штуку вообще можно одолеть?..

Вопрос повис в раскалённом воздухе, смешиваясь с дымом и восторженным рёвом толпы.

Две змеиные головы Ашхаар раскачивались на длинных, гибких шеях, изучая свою жертву. Раздвоенные языки то и дело высовывались из зубастых пастей, словно пробуя воздух на вкус. А когти скребли по металлическому полу со звуком, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом.

Феликс на фоне Ашхаар выглядел просто крохотным, словно Давид, вышедший на бой против великана Голиафа. Только у Давида, помнится, была праща. А у Феликса – перочинный ножик против ходячей мясорубки размером с автобус.

Вдруг одна из голов змеи с оглушительным шипением ринулась вперёд. Рыбкин метнулся в сторону с такой скоростью, что превратился в размытое пятно. Челюсти монстра щёлкнули в сантиметре от того места, где он только что стоял.

Начался самый жуткий балет, который я когда-либо видел. Феликс носился по арене, уворачиваясь от выпадов двух голов и ударов хвоста, который со свистом рассекал воздух и бился о сетку, искрящуюся защитными заклинаниями. Напряжение было почти физически ощутимым; было жарко; пахло кровью, дымом и смесью одеколонов и пота переживающих зрителей.

Я вцепился в собственные колени так, что побелели костяшки пальцев: казалось, этим я пытаюсь удержать Феликса от проигрыша– так аэрофобы, держась за подлокотники, стараются силой воли спасти самолет от падения.

Весь зал в кои-то веки молчал, захваченный боем. Феликс пытался подобраться ближе к чудовищу, выискивая слабое место, но Ашхаар была слишком быстрой и слишком большой. В тревожном красном свете одна из её когтистых лап взметнулась, вспарывая воздух, и Рыбкину пришлось откатиться в сторону.

И вот – Ашхаар все-таки достала его. Её чудовищный хвост полоснул не успевшего отскочить Феликса по ногам. Отлетев, Рыбкин со всей силы врезался в сетку. Я вскрикнул.

С исказившимся от боли лицом Феликс сполз на пол. Ашхаар не дала ему передышки. Одна из голов изогнулась, схватила его за плечо зубами и, как тряпичную куклу, швырнула через всю арену. Он опять ударился о сетку, опять рухнул на пол – но на этот не вставал.

Меня чуть не стошнило от страха.

Я вдруг понял, что во всё предыдущее время был почему-то абсолютно уверен в том, что Рыбкин победит. Эта уверенность была сродни предчувствию неуязвимости главного героя в прикольной новелле. Как бы персонажа ни трепала жизнь, он выберется, ведь читателю полагается хэппи-энд и доза эндорфинов. Поэтому я всей душой верил, что рано или поздно мы выйдем из «Муладхары» с Феликсом-победителем, после чего он объяснит мне, что это вообще было.

Но мы-то не в книге.

Рыбкин не вставал. Ашхаар, трепеща языками, медленно, триумфально подползала к нему, и её когти скребли по полу, издавая звук, от которого сводило зубы.

Несмотря на липкую жару и духоту, мне окатывало волнами холода.

Что делать? Что, чёрт возьми, мне делать?!

Эта тварь – не проклятая. Мой дар бесполезен. Даже если я достану свой рояль и жахну тут самую гениальную импровизацию в мире, я не смогу ничем помочь!

Я вскочил на ноги.

– Эй, обзор закрываешь!!! – зарычал на меня мужик сзади и, стукнув по спине, попробовал усадить обратно.

– ФЕЛИКС, ВСТАВАЙ! – заорал я изо всех сил. – ВСТАВАЙ, ИДИОТИНА!!!

Две головы змея склонились над неподвижным телом.

Сидящие рядом со мной девушки переглянулись и вдруг тоже начали кричать:

– ВСТАВАЙ! ПОДНИМАЙСЯ!

– ВСТА-ВАЙ! ВСТА-ВАЙ! ВСТА-ВАЙ! – поддержали и другие зрители.

Затихла музыка – и только скандировал хор голосов.

Мое глубочайшее разочарование в человечестве дало трещину.

И тут Феликс шевельнулся.

Когда одна из змеиных голов уже опустилась, чтобы нанести смертельный укус, он перекатился в сторону. Челюсти сомкнулись на пустоте. А Рыбкин под рёв всего клуба – и змея заодно – вскочил на ноги. Он выглядел ужасно, из правой половины тела хлестала кровь. Но в его глазах горел бешеный огонь решимости и сосредоточенности.

И в тот момент, когда вторая голова развернулась к нему, он сделал то, чего никто не ожидал. Вместо того, чтобы отступить – как требовали инстинкты – он бросился ей навстречу и запрыгнул сверху. Феликс побежал прямо по вытянутой шее монстра, как по мосту, уворачиваясь от зубов первой головы.

Добравшись до массивного туловища, он вонзил свой короткий нож в сочленение, откуда росла когтистая лапа. Ашхаар взвыла – обеими головами сразу. Оглушительный, полный гнева и боли рёв змея ударил по ушам.

Чудовище забилось в ярости. Феликс, едва не сорвавшись, извернулся и вонзил нож снова, глубже, проворачивая его. Монстр взмахнул хвостом, пытаясь сбросить Рыбкина, но Феликс уклонился и кое-как удержался на месте, вцепившись, как клещ, в крупную чешую.

В слепой ярости одна голова Ашхаар попыталась укусить наглеца на своей спине, но промахнулась и вцепилась мёртвой хваткой в шею второй головы. Вторая взревела и в ответ укусила первую. Началось безумие. Две головы одного чудовища дрались друг с другом, забыв про маленького человека на своей спине.

А Феликс, воспользовавшись моментом, из последних сил добрался до места, где шеи соединялись с туловищем, и начал бить уже туда. Снова, и снова, и снова; в одну и ту же точку.

Я вдруг вспомнил, как читал в одной из энциклопедий: там, где сходятся шеи, у многоголовых чудовищ расположено энергетическое ядро. Раздави его – и убьешь монстра.

И вот, с хриплым, булькающим стоном, змей замер и тяжел рухнул, поднимая тучи пыли.

Тишина над ареной длилась ровно пять секунд. А потом зрительские ряды буквально взорвались от рёва.

Мне казалось, у меня лопнут барабанные перепонки. Кто-то, свистя и распевая, обливал наш рядом пенящимся пивом. Девушка по соседству бросилась мне в объятия, и, вопя от радости, с какой-то радости целовала меня то в щеку, то куда-то в шею. Если бы я был чуть больше в себе, я бы попросил её отстраниться. Но так я просто стоял, ошарашенный, и смотрел, как Феликс, шатаясь, спрыгивает с поверженного монстра.

Он встал посреди арены, весь залитый своей и чужой кровью, и попробовал поднять руку – левую, потому что правая висела плетью. Толпа взвыла еще громче, теперь к ней присоединился орущий в микрофон ведущий и полный беспредел от ликующего клипмейкера на экране, уже сделавшего нарезку боя.

А Феликс поднял голову, нашёл меня взглядом в толпе и чуть заметно кивнул. Только тогда, кажется, я заново смог дышать.

***

Я нашел Феликса уже в кабинете Сигила.

Он был избит так сильно, что у пересохло в горле. Рыбкин сидел на диване, полуприкрыв глаза, а вокруг него суетились целители, вооруженные дикой смесью земных и магических медицинских приспособлений.

Сигил был рад.

– Ты заработал нам кучу денег! – удовлетворенно кивнул он, не отрываясь от планшета. – Поистине, триумфальное возвращение.

Один из целителей прижал к разбитой губе Рыбкина тампон с какой-то шипящей мазью. Феликс поморщился.

– Мне нужен ключ от подвала, – с трудом выговорил он.

– Держи, – Сигил достал ключ из верхнего ящика стола и, видя, что руки Феликса заняты, кинул его мне.

– Я вызову колдунов из Ордена после полуночи, – предупредил Феликс, когда целитель отошёл. – Дэн может попрощаться с братом. Он бился за него, как зверь: и заслужил хотя бы разговор.

– Какой ты благородный, – хмыкнул Сигил, наконец подняв взгляд. – Прямо слеза прошибает. Не хочешь вернуться навсегда, кстати? С тобой тут повеселее.

Феликс покачал головой.

– Ты же знаешь: я поклялся служить Небесам.

Сигил скривился так, будто ему лимоном в лицо брызнули.

– А как насчет твоей цели? Ты все еще мечтаешь достичь ее?

Рыбкин какое-то время молчал.

– Да, – произнес он наконец.

– Значит, не такой уж ты и праведный, – рассмеялся глава «Муладхары», и Феликс, не возражая, закрыл глаза.

***

Только час спустя, когда целители – уже не в кабинете Сигила, а в больничном отсеке при клубе – на удивление качественно привели Феликса в порядок, мы покинули логово красной банды.

Однако вышли мы не в Петербург, а на Изнанку.

Здесь уже стоял поздний вечер. В фиолетовых сумерках рассекали прохладный воздух стрекозы. Откуда-то доносились запахи карамели и жареных каштанов. На узких мощеных улицах волшебного города иногда встречались прохожие, но в целом тут было довольно пустынно.

Лицо Феликса было щедро украшено пластырями, рука висела на перевязи, а сам он утопал в позаимствованной у кого-то из Муладхары огромной футболке. Я шёл рядом, плохо представляя, куда мы, собственно, направляемся. За всё время, что прошло после боя, мы не сказали друг другу и двух слов.

– Я в итоге всё испортил, да? – вдруг мрачно сказал Феликс.

– Ты о чём? – не понял я, замедляя шаг.

Он остановился под уличным фонарём, свет которого делал его лицо ещё бледнее.

– Ты теперь будешь меня остерегаться, – взгляд Рыбкина блестел, как лезвие. – Одно дело – думать, что твой сосед – классный, пусть и придурковатый, колдун, и совсем другое – узнать, что он – бывший преступник.

– Действительно преступник?.. – помедлив, уточнил я. – Настоящий?

Рыбкин кивнул.

И, пока мы брели по каменной улице, дома на которой были увиты зелеными плющами и светло-сиреневыми вьюнами, он рассказал мне, как в тринадцать лет сбежал из детского приюта.

– Помню, я решил, что тринадцать – уже достаточный возраст для вступления в самостоятельную жизнь, – говорил Феликс. – Сирот на Изнанке хватает, мест, где можно спрятаться – тоже, особенно если наловчиться проходить с кем-нибудь за компанию сквозь порталы. Но была и серьезная проблема –деньги. Я почему-то думал, что меня, такого распрекрасного, обязательно наймут в помощники хозяева каких-нибудь магазинчиков или гостиниц, на крайний случай – пастухи в Весенних горах. Что я смогу обменивать на деньги зверей, на которых буду охотиться в лесу. Но ни черта подобного. Люди почему-то не нуждались в дешевой рабочей силе. Плюс, мне каждые двенадцать часов нужно было превращаться в золотую рыбку – а значит, искать место работы рядом с каким-то водоемом, в котором при этом нет риска быть выловленным в сети, пока я сплю. В итоге я пошёл по кривой дорожке – начал воровать.

Сначала у Феликса всё складывалось хорошо – насколько это возможно для карманника – но как-то раз он попробовал стащить кошелек не у того человека. Тот сам оказался преступником – и поставил мальчишку перед выбором: лишиться большого пальца или придумать, как возместить ущерб сторицей.

– Я могу поохотиться для вас, – сказал Рыбкин. – Принести вам свежего мяса.

– Это мне не интересно, – отмахнулся преступник. – А вот если передашь моему другу одну небольшую посылку от меня – так и быть, прощу. Но не вздумай заглядывать внутрь: тогда не то что палец, руку тебе отрежу.

И Феликс стал курьером у того человека. Будучи хорошеньким златовласым мальчишкой с лучезарной улыбкой, которую он умело складывал даже в самые паршивые дни, Рыбкин не вызывал подозрений у стражников. Но постепенно хозяин поручал ему все более сложные доставки, и, бывало, он выбирал пройти через густой лес, болота или горы вместо того, чтобы сокращать путь по городу – так казалось безопаснее.

В подобных краях водились нежить и чудовища. Заработанные деньги Феликс всё чаще тратил на оружие и амулеты, которые позволяли ему справляться с этими неожиданными врагами.

В какой-то момент он понял две вещи.

Первая вещь: сражаться с монстрами ему нравится гораздо больше, чем участвовать в омерзительном преступном бизнесе. Более того, в битвах он становится сильнее – а именно это было очень важной для него целью.

Вторая вещь: части многих монстров – чешуя, кости, когти и так далее – можно хорошо продать на черном рынке, на котором он теперь чувствовал себя как дома.

Как-то раз хозяин Феликса прознал, что его мальчишка втихую делает деньги.

– С сегодняшнего дня отдаешь 80% прибыли мне, – сказал он.

– Нет, – ответил Рыбкин.

И тогда хозяин попробовал избить его, но… Тот неожиданно вступил с ним в бой. Более того – победил. Если бы это случилось на людях, бандит бы застрелил Феликса – за нанесенное оскорбление. Но они были наедине, и хозяин решил, что такой талант надо использовать. Несмотря на все грехи, у этого преступника было и одно достоинство – умение ставить логику выше гордости.

– Будешь убивать тех чудовищ, которых я велю. Станем устраивать аукционы. Даже при моей комиссии заработаешь гораздо больше, чем сейчас.

Их отношения изменились на более партнерские. Постепенно у Феликса начала появляться репутация. Бывало, ему поручали и другие вещи, не связанные с убийством монстров – на какие-то они с хозяином соглашались, на другие – нет.

А через год его хозяина убили и дом сожгли. Феликс понимал, что скоро за ним придут – он, что называется, ценный актив. У него было два пути. Либо сбежать как можно дальше и начать всё заново; либо показать тем, кто позарится на него, что с ним лучше не связываться. Подумав, он выбрал второй вариант.

И когда к нему пришли представители организации, желавшей приобрести себе талантливого наемника, Феликс встретил их во всеоружии – целую группу взрослых людей.

После чего через все доступные ему каналы провёл мысль: «Отныне я сам по себе. Я работаю там, где хочу. Если хотите сделать заказ – обращайтесь ко мне напрямую. Каждый, кто попробует присвоить меня, пожалеет об этом».

Еще какое-то время представители преступного мира Изнанки и Сумрачного города пытались сделать Феликса своим подчиненным, но он действительно всегда давал отпор – и все в конце концов смирились с тем, что он действует самостоятельно. Его прозвище, некогда намеренно придуманное хозяином – «Истребитель Чудовищ» – в итоге звучало тут и там, увеличивая его популярность.

Пока Феликс рассказывал все это, мы успешно миновали город и вышли в холмы. Дорога сменилась протоптанной среди изумрудной травы тропинкой, и мы то поднимались на гребни, то спускались с них.

Заметив, что я непонимающе кручу головой, Феликс пояснил:

– Мы идем навестить моего напарника.

Я моргнул.

– Я думал, ты всегда работал один?

– Все так думают, – улыбнулся Феликс. – Но это справедливо только в отношении Небесных Чертогов.

Холмы убегали вдаль, бесконечно прекрасные. Иногда они были просто зелёными, а иногда на них росли цветы: тёплый розовый клевер, белые ромашки, сиреневые колокольчики. Был и холм, высаженный пшеницей, чьи колосья были настолько высокими, что дотягивались мне до ребер, щекоча и покалывая даже сквозь одежду. В них шуршали и пофыркивали какие-то мелкие животные; где-то ухала сова. Стало прохладно.

Феликс еще до выхода из города купил два бумажных фонарика на деревянных палках и охапку розмарина – ветви и нежно-сиреневые цветы. Но и без фонарей было бы достаточно светло. Луна светила как сумасшедшая – крупная, молочно-белая, она позволяла разглядеть все вокруг, а усыпанное звездами небо, казалось, внимательно наблюдает за нами.

Мы шли сквозь пшеницу, Феликс рассказывал о своём прошлом, похожем на страшную сказку, и мне казалось, что мы – путники из какой-нибудь стародавней легенды.

И вот, за очередным склоном, по которому мы поднимались, я неожиданно увидел море – гладь залива блестела насыщенно-синим цветом со всполохами фиолетового. Над водой, перекликаясь, кружили чайки.

– Мы почти пришли, – сказал Феликс.

Тропинка вывела нас к дереву. Это был одинокий, старый дуб с раскидистыми ветвями, с которых при нашем приближении вспорхнула стая птиц. Дубовые листья шуршали на ветру, влажном и соленом, и будто бы рассказывали что-то тому, кто лежал под ними.

Ведь под дубом, в тени, находился могильный камень.

Когда мы приблизились, и я увидел, что изображено на надгробии, я потерял дар речи.

Потому что на темном камне был выбит… мой портрет.

Темные волосы, падающие на лицо. Большие глаза. Даже выражение лица – эта смесь печали и высокомерия, которую я так часто видел в зеркале.

Мой мозг лихорадочно заработал. Это шутка? Намек? Новое пророчество: на сей раз о том, что я тут скоро прилягу? Или Феликс настолько в меня не верит, что заранее заказал мне памятник?

– Почему здесь моё лицо? – выдавил я, отшатнувшись. Голос прозвучал глухо и чуждо.

Феликс дотронулся до моей руки, в которой замигал и затрясся вместе со мной бумажный фонарик.

– Это не ты, – сказал он, садясь на очень низкую деревянную скамеечку, похожую на молитвенную, которая располагалась в траве перед камнем. – Это мой бывший напарник, Лев.

– Но мы же выглядим одинаково! – я изумленно опустился рядом с ним.

– Вот-вот, – Феликс хмыкнул. – Когда ты переехал в Петербург и я увидел тебя на лестничной площадке, то решил, что схожу с ума – настолько вы похожи. Потом, конечно, я начал понимать, что это только общее впечатление, а если присмотреться, то вы совсем разные. Но, да, тот первый момент... – он покачал головой. – Это было невообразимо.

– Ты поэтому попросил меня сегодня надеть очки и сделал что-то жуткое с моими волосами, когда мы пошли к «Тигриной Голове»?

– Да. Думаю, иначе всю банду хватил бы удар. Наверняка они решили бы, что это вернулся Лев, а я бы не хотел ни пугать их восставшим из мёртвых другом, ни, тем более, обманывать ложной надеждой – особенно Элизабет.

Я припомнил, как злилась и кричала эта девушка, спускаясь с лестницы.

– Лев был её братом, – сказал Феликс, укладывая возле могилы купленные ветви и цветы розмарина. – Она так и не простила меня за его гибель.

Рыбкин ненадолго замолчал, а потом, вздохнув, продолжил свой рассказ с того места, на котором прервался, когда мы подходили к холму.

23. Прощание у моря

Хотя Феликс стал самостоятельным и весьма успешным наемником, у него все же оставалось одно существенное ограничение, мешавшее ему жить. А именно: оборотничество. Будучи золотой рыбкой, он должен был каждые двенадцать часов обязательно оказываться в каком-либо водоеме и проводить значительное время во второй ипостаси.

Из-за этого Феликсу всегда нужно было старательно просчитывать маршруты, а еще максимально остерегаться похищений. Потому что как бы хорошо он ни умел сражаться, похитителю было бы достаточно просто держать его без источника воды. В какой-то момент он бы обернулся рыбкой и погиб бы сам по себе, даже не пришлось бы пачкать руки.

И вот однажды Феликс познакомился с подростком-колдуном по имени Лев Карецкий, обладавшим техникой управления водой. Он сразу понял, что ему нужен этот мальчишка.

На тот момент Лев, хотя ему было всего лишь пятнадцать (как и Рыбкину), уже вступил в банду «Тигриная Голова» и с гордостью носил куртку с вышитой на ней желто-оранжевой эмблемой.

Феликс строго по-деловому предложил Карецкому стать его помощником. И Лев согласился. Но более неожиданным оказалось то, что вскоре они нашли общий язык и стали друзьями, а не просто «наемником и его шестеркой». Хотя Лев предпочитал не «светиться» на людях, да и в боях не участвовал – его задачей было обеспечивать поддержку Феликса.

Теперь, когда они работали вдвоем, эффективность Истребителя Чудовищ небывало возросла. Карецкий, пусть и самоучка, был действительно талантливым колдуном. Когда Феликсу приходило время сменить ипостась, Лев создавал огромный пузырь воды. Феликс входил в него, превращался в рыбку, и после этого Лев сжимал пузырь до небольшого размера и перемещал его в аквариум, который они всегда носили с собой.

Если вдруг в ходе очередного заказа аквариум разбивался, Льву доставало владения собственной техникой для того, чтобы просто поддерживать пузырь в необходимой форме, пока рыбка Феликс спал в нём.

– Так и быть, дрыхни, лентяй, – великодушно заявлял он в таких случаях. – Я посторожу твой сон. Но мне нужна будет надбавка за сверхурочные!

– Бе-бе-бе, – говорил Феликс. Или, если уже перевоплотился, то: – Буль-буль-буль.

Банда «Тигриная Глава» не имела ничего против того, что их участник работал на два фронта. Тем более, что в отличие от настоящих преступных организаций, «Тигриная Глава» была скорее сбором товарищей по интересам. Большинству ее участников просто нравилось драться и тусоваться в атмосферной старой церкви.

– Еще одна общая черта, которая есть у вас со Львом, – сказал Феликс, слегка улыбаясь при воспоминаниях, – это любовь к музыке. Он тоже умел играть на фортепиано. Конечно, не так, как ты, но довольно сносно. И знаешь, его любимой песней была «Hallelujah» Леонарда Коэна. Поэтому, когда не так давно я услышал ее в твоем исполнении...

Он покачал головой.

– Наверное, я по-настоящему понял, что такое ностальгия.

Я чувствовал себя очень странно, слушая все это. Но сильнее всего меня беспокоил вопрос о том, что же в конце концов случилось со Львом.

Когда я спросил об этом Феликса, он тяжело вздохнул. И, выщипывая сорную траву, которой обросла могила, рассказал мне об их походе в крепость Арг-Е Бам.

***

Однажды к Феликсу явился необычный по его меркам клиент – ангел. И сделал заказ: велел отловить не просто чудовище, а проклятую сущность первого уровня.

Тварь, нужная Небесам, обитала в Иране, в заброшенной крепости под названием Арг-е Бам. Тварь появилась там в 2003 году, когда из-за страшного землетрясения в окрестностях погибло двадцать шесть тысяч человек. Сейчас Арг-Е Бам был частично заброшен.

Ангел-заказчик выдал Феликсу ключи от портала, ведущего ближайшую к крепости локацию – и, подготовившись как следует, Феликс и Лев отправились на дело.

Темной пустынной ночью, одетые в белые арабские одеяния, они со Львом проникли на территорию Арг-Е Бам. Они медленно шли сквозь древние персидские развалины и внимательно оглядывали каждый купол, каждую нишу, каждый скол на старой глине. Вокруг царила особенная тишина – казалось, в неё вплетались шаги и воспоминания людей, живших здесь тысячу лет назад.

Проклятая тварь затаилась где-то на нижних уровнях – её еще предстояло найти. У Феликса со Львом был план: обездвижив её, уменьшить при помощи специального артефакта, чтобы получилось увезти с собой. Напарники уверенно шли по древним коридорам, посмеиваясь над тем, что если проклятая сущность окажется действительно такой крупной, как обещали, то им предстоит почувствовать себя строителями египетских пирамид – их артефакт, купленный за нереальную сумму, позволял уменьшить объем заключенного, но не вес.

– Предлагаю тебе заранее потренироваться. – Феликс шутливо толкнул Льва в бок. – Давай, неси меня!

– Иди в задницу! – возопил тот, когда первый, посмеиваясь, попробовал забраться ему на спину. – Ненавижу тебя, самоуверенный придурок!

– Ну здрасте приехали. Я твой благодетель, между прочим! Делаю тебя богатым и независимым! Ты должен звать меня «Уважаемый господин Истребитель»!

– «Неуважаемая Рыбёха Речная», ты хотел сказать?

Их голоса эхом раскатывались по залу с колоннами. Лев и Феликс тогда и не подозревали, как мало им оставалось смеяться вместе.

И вдруг в производимый ими шум вкрался какой-то еще звук. Неужели тварь все-таки сама решила пойти на охоту?

Феликс, отцепившись от Льва, настороженно пошёл вперед. Тот, как обычно, держался позади. Они брели по огромному залу с колоннами, чей потолок терялся в высоте. Звук был странным. Скорее как-то гул и далекий грохот, похожий на раскаты грома. В воздух вдруг начала взвиваться пыль.

– Что за черт? – пробормотал Феликс, как вдруг Лев крикнул:

– Феликс! Это землетрясение! Бежим отсюда!

Они бросились обратно – к коридорам, ведущим на верхние уровни и наружу. Но не успели достичь и конца зала с колоннами, как все вокруг стало рушиться. Ребята ускорились; Феликс, более подготовленный физически, мчался со всех ног, то и дело чуть ли не волоком таща за собой Льва.

В какой-то момент им пришлось остановиться: всё впереди было завалено. Истребитель замер, пытаясь понять, куда теперь деваться, и в этот момент Лев заорал:

— Феликс!..

Тот не успел обернуться. Лев просто бросился на него, отчаянно толкая в спину. Рыбкин упал.

А позади раздался дикий грохот — и короткий, оборвавшийся вскрик. Потом дрожь по всему залу – и шипящая тишина: такая густая, что в ней можно было задохнуться.

– Лев! – Феликс вскочил на ноги.

Но Льва больше не было. Была только огромная обрушившаяся колонна, мгновенно похоронившая под собой молодого колдуна.

***

– Я даже не успел ничего понять, – тихо сказал Феликс.

Его пальцы были перепачканы землей и зеленью – он продолжал, рассказывая о прошлом, ухаживать за могилой.

– Землетрясение прекратилось почти сразу после этого. Я ходил вокруг этой колонны, я пытался сдвинуть ее, звал Льва; в итоге я сумел разбить её. Но… – Феликс сглотнул. – Он уже был мёртв. Судя по всему, он погиб мгновенно.

Мы замолчали.

Холодный сильный ветер с моря трепал мои волосы; трепал волосы и футболку Рыбкина. И только лик погибшего Льва Карецкого на могильном камне был теперь неуязвим для стихии.

Феликс коснулся надгробия.

– Я помню чувства, которые меня охватили, – сказал он. – Шок. Неверие. Паника. Отчаяние. Но сильнее всего – ярость. Она была такой сильной и всепоглощающей, что заглушила всё остальное. Горе пришло позже. Я не мог принять, что Лев погиб из-за несчастного случая.

Он покачал головой, глядя на море.

– Это ломало всю мою картину мира. Впервые в чьей-то смерти мне было некого винить. Не было врага, которому можно отомстить. Не было цели. Только опустошенность и злость на самого себя. За то, что я таскал с собой Льва; за то, что позволил ему привязаться к себе так сильно, что он ценой своей жизни вытолкнул меня из-под этой чертовой падающей колонны; за то, что вообще взял заказ. В ту ночь, поняв, что Льва действительно больше нет, я все-таки поймал проклятую тварь, потому что иначе всё это как будто было бы совсем бессмысленно. А вернувшись, перестал брать заказы – и сам сжег дом, в котором мы жили. Мне нравилось смотреть, как всё горит и превращается в пепел. Мне казалось, что таким же пеплом подёрнулся мой мир.

Я скучал по Льву. Мне не хватало его идиотского юмора и тепла, болтовни и музыки, его каждодневного присутствия рядом. И еще я думал, какую жизнь он мог бы прожить, и не прожил – из-за меня. Вина разъедала изнутри. А еще мне казалось, что судьба указывает мне моё место: ведь я только-только всё-таки смог построить себе нормальную жизни – у меня получилось, вопреки всему, и тут… Я решил, что больше никогда не будет место надежде и новому шансу – и потерял интерес ко всему.

Несколько недель спустя меня нашел архангел Гавриил. Он сказал, что я – первый, кому удалось отловить проклятую тварь Арг-Е Бама, хотя пробовали многие колдуны из Ордена.

— Как ты это сделал? — спросил он.

— Я не помню.

Это была правда: я был настолько оглушен гибелью Льва, что действовал почти автоматически.

Гавриил отметил, то его восхищают мои навыки и трогает история моей жизни. Что он думает: у меня впереди прекрасное будущее. А я в ответ послал его так далеко и заковыристо, что у него даже кудряшки поникли.

Феликс криво усмехнулся.

– Но Гавриил был упёртым, как баран. Он приходил снова и снова. Я сидел в сгоревшем доме, а он стоял на пороге и расписывал плюсы службы в Ордене. «Я, между прочим, школу не закончил», – бросил я ему однажды. «Всё поправимо. Мы оплатим тебе репетиторов, а потом – учёбу в Академии Звёздного Света, – спокойно ответил он. – Отработаешь, когда закончишь». Постепенно, очень медленно, его слова начали пробиваться сквозь мою броню. Я начал думать, что учёба в Небесных Чертогах и работа на Орден – это то, что поможет мне стать сильнее, достичь своей цели, которую я поставил перед собой еще в детстве. А затем Гавриил «добил» меня. Попросил рассказать о Льве. Я рассказывал, а он слушал. А потом спросил: «Думаешь, Лев хотел бы, чтобы ты здесь загнулся от печали? И, полагаешь, другие твои близкие – те, из прошлого, – хотели бы этого? Жизнь будет давать тебе ровно столько шансов, сколько ты позволишь, юный господин Рыбкин. Поверь, ты не исчерпал квоту – потому что квоты не существует. Так как насчет того, чтобы ещё разок начать сначала?». Я рявкнул на него, чтобы он не лез не в своё дело.

Феликс, закинув руки за голову, лёг на траву.

– А когда Гавриил пришёл в следующий раз, я согласился. В Академии Звёздного Света я сначала был изгоем – кое-кто слышал об Истребителе Чудовищ и знал, что это я; а остальных пугали мои бывшие заказчики, которые не гнушались являться аж в Небесные Чертоги и, поджидая меня у ворот Академии, соблазняли взяться за какое-нибудь новое дельце. На небесах моя карьера выглядела скорее ужасной, нежели впечатляющей, и я пребывал в одиночестве; но я потом познакомился с Клугге и Ингой – и постепенно мы все втроем кое-как вырулили на сторону света. Более того, Гавриил в годы обучения потратил уйму времени и сил, чтобы поработать с моей психикой. И, хотя я относился к этому скептически, в конце концов ему удалось изменить мой взгляд на некоторые вещи. Я благодарен ему за это.

Феликс повернул лицо ко мне, теперь оно было гораздо светлее, чем прежде.

– Надеюсь, те, кого я потерял – Лев и другие – порадовались бы моему выбору, узнай они о нём. А не взвыли из серии: «О, не-е-е-е-ет, ты променял настоящую крутость на какую-то милоту!» – как иногда расстраивается знающая меня шпана из Сумрачного Города.

Я рассмеялся. Я понятия не имел, как правильно реагировать на большую часть рассказа Рыбкина – только смотрел на него и слушал, словно болванчик, чувствуя при том, как в сердце проворачивается колесо разнообразных чувств. Но сейчас, когда я видел привычное улыбчивое лицо Феликс и слышал его добрые интонации, я знал: можно смеяться. Нет, нужно смеяться.

Горе лучше поддерживать молчанием. Признание – прикосновением. Радость – смехом.

– Я уверен, что это был верный выбор, – сказал я чуть погодя. – Мне… очень жаль, что такое случилось со Львом.

Феликс кивнул и, снова сев, задумчиво провёл рукой по могильному камню.

– И в остальном твоя история – жуткая, – отметил я. – Но я смотрю на тебя сейчас и, знаешь, горжусь тобой. Ты смог такое пережить, ох.

Я подумал, что мои слова звучат довольно криво.

– Это… не самое жуткое, – задумчиво и как-то неуверенно протянул Феликс. – Хотя я, признаться, боялся, что будет, если ты узнаешь о преступной части моей биографии.

– О том, что ты в подростковом возрасте был чуть ли не главным героем типичного young adult романа? – я вскинул брови. – Плохишом, от которого все вокруг кипятком писали?

Феликс рассмеялся так искренне, что я даже завис на минутку, глядя на то, как он закинул обклеенное пластырями лицо к небу.

– Ну, не переоценивай меня, – улыбнулся он наконец. – Я все-таки был не настолько популярен.

– Эй, я тебя вообще-то видел сегодня на арене. Там часть публики чуть от счастья башкой не двинулась, когда тебя объявили: а ведь десять лет прошло. Уверен, скажи я, что пришел с тобой, они бы либо порвали меня из зависти, либо попросили бы дать автограф.

– Женя, не надо хвалить то, что является грешной страницей в моей биографии! Я вообще планировал, чтобы ты об этом никогда не узнал! – застонал он.

– А зря. Даже будь ты плохим парнем до сих пор, я бы захотел стать твоим напарником, – сказал я. – Ходил бы за тобой всюду и учился, чему скажешь. Я теперь еще сильнее хочу с тобой сравняться, Феликс.

Он надолго замолчал, а потом медленно провёл здоровой рукой по лицу.

– М-да, – наконец выдохнул он. – Что-то у тебя не то с моральными ориентирами, Фортунов. Хотя… В то же время мне очень повезло с тем, какой у тебя позитивный взгляд на вещи, – тепло добавил он. – Да что там: мне вообще с тобой повезло. А сейчас… Ты не против, если я еще немного побуду здесь один?

Я смущенно пробормотал, что, конечно, не против, и пошел ждать Феликса к морю.

Сняв обувь и закатав брюки, я бродил по песчаному берегу и, рассеянно глядя на лунную дорожку на воде, обдумывал всё, что узнал сегодня.

Получается, дело не только в моём «грандиозном» даре. Феликс захотел работать со мной, потому что я – живое напоминание о его погибшем друге. Как к этому отнестись, я не знал.

Интересно, если бы Лев выжил, Феликс стал бы стражем? Или всю жизнь бы провел в мутных водах преступного мира? Кем бы он был? Как бы вёл себя? И что это, кстати, за мечта, которую упоминал и он, и Сигил?

Я задумался. Хотя я верил, что всё, рассказанное им о прошлом Истребителя Чудовищ, было правдой, я также осознавал, что Рыбкин поведал мне далеко не всё. Что-то еще чертовски важное крылось за его словами. В пазле не хватало огромных кусков. Но стоит ли мне спрашивать его об этом – или однажды он расскажет сам?

Я оглянулся на холм.

Сейчас там, возле надгробного камня и дерева, помимо Феликса находился еще один человек. Прищурившись, я разглядел Элизабет. Она тоже пришла с цветами – с букетом нарциссов. Они с Феликсом о чем-то говорили – но вроде бы спокойно, не на повышенных тонах. А потом он, помедлив, обнял ее – и Лиз не стала сопротивляться.

Я подумал, что это хороший знак. Будь я Львом, я бы точно не хотел, чтобы мои близкие люди ссорились над моей могилой. Наоборот – пусть мирятся. Пусть оставляют прошлое позади. Горе не реже разъединяет людей, чем объединяет, а ведь это чертовски плохо. Переживать его в одиночестве – будто набивать себе рот землей.

Какое-то время спустя Феликс попрощался с Элизабет, прикоснулся к надгробному камню и спустился ко мне.

– Пойдём домой? – предложил он, склонившись над водой и опуская в неё пальцы.

– Пойдём, – согласился я.

24. Утешение красотой. Арка призрачного корабля

Кто бы знал, как я люблю лето.

Почти неприлично люблю – особенно для такого мрачного парня, каким я кажусь снаружи. Когда яркое солнце на набережных чередуется с благодатной тенью под пышной листвой дубов; когда птицы поют особенно ликующе и громко; когда всюду пахнет свежестью цветов, а в стакане с кофе позвякивает лёд, моё сердце буквально пляшет – недалеко до инфаркта, и пальцы тянутся к клавишам, чтобы играть такую же живую, бесконечно живую музыку, как живо всё вокруг.

– Как же красиво, – выдохнул я, наверное, в трёхтысячный раз за утро, и Феликс посмотрел на меня со странным выражением лица. – Невыносимо. Мне почти плохо.

– Тебя точно не подменил никто из доппельгангеров, которых мы на прошлой неделе ловили на Большой Морской улице? – он протянул руку и коснулся моего лба тыльной стороной ладони, будто меряя температуру. – И на больного ты не похож. Удивительно.

Мне даже не хотелось ворчать в ответ.

– Что удивительного в том, что я чувствителен к прекрасному? – лишь мирно спросил я.

Мы сидели за одним из уличных столиков «Астории», прямо напротив Исаакиевского собора. Красный тент накрывал нас, как ракушка, а покрытые белым шоколадом пирожные, которые официантка эффектно принесла на блюде под металлическим колпаком, напоминали жемчужины.

Было раннее утро субботы. Перед собором уже гуляли туристы, за соседним столиком слышалась быстрая французская речь. Какая-то модная девушка совершала пробежку в сторону Невы, сопровождаемая таким же кудрявым, как она сама, мальтипу. Всё вокруг благоухало чистотой и благополучием, и за это всеохватывающее ощущение гармонии я особенно любил июнь.

Я мог бы прямо сейчас встать и пропеть осанну Всевышнему. Даже тяжелая бессонная ночь не сказывалась на моём превосходном настроении. Много часов подряд мы гонялись за гремлином, который поселился в «Астории». Вероятно, его по ошибке привез в чемодане кто-то из постояльцев. Хотя, может, и специально: ведь лучший способ избавиться от преследующего тебя гремлина – это подкинуть ему какую-то более интересную, захватывающую жертву, чем ты сам. А что может быть интереснее, чем гостиница, полная самых разных людей со всех уголков мира? Выбирай не хочу!..

Управляющий «Астории» в благодарность за помощь предложил угостить нас завтраком, и вот мы здесь.

То и дело я ловил любопытные взгляды прохожих. Думаю, мы могли выглядеть достаточно интригующе.

Феликс получил фингал от брошенного гремлином пресс-папье, и поэтому даже в тени сидел в крупных солнцезащитных очках. Такие любому придают ауру загадочности, а в случае красавчика-Феликса очки становятся почти катастрофой, могущей остановить движение на городских улицах.

Вкупе с золотыми волосами, нечеловеческим изяществом черт лица, привычным чокером и бело-бежевой гаммой одежды они превращают его в кинозвезду под прикрытием. Думаю, основной секрет заключается в том, что в этих очках не видно живой мимики и, скажем так, шального оптимизма Рыбкина. Они скрывают эти утешающие признаки «своего» парня и делают Феликса недосягаемым и таинственным – настоящей знаменитостью.

Наверное, я в своей черной одежде мог бы сойти за его телохранителя, не будь я столь угловат и худ. Может, они думают, что я его менеджер? Или юрист? Или… Я взял со стола и надел свои очки.

Или тоже звезда, да. Теперь мы в равных условиях.

Я загадочно улыбнулся официантке, принесшей нам чай, а она в ответ вздрогнула и опустила взгляд. Жаль. Наверное, решила, что я ей угрожаю.

– Ты прав, в этом нет ничего странного, – задумчиво проговорил Феликс, и я не сразу сообразил, что он отвечает на мой давно прозвучавший вопрос о прекрасном.

Видимо, он всерьёз задумался над ответом. Или просто засыпает и поэтому отчаянно тормозит.

– Чувство прекрасного свойственно всем людям – хотя у некоторых оно почти атрофировалось из-за беспорядочных потоков информации, которые они не хотят или не могут остановить. Однако то, что я наблюдаю в тебе – это не просто чувство, а талант снова и снова видеть прекрасное даже в уже знакомых вещах.

Он обвёл взглядом Исаакий. Прямо сейчас величественный образ собора запечатлевался в памяти по крайней мере трех десятках смартфонов, наведенных на него туристами.

– Когда ты видишь что-то часто, то начинаешь воспринимать это как должное, каким бы удивительным оно ни было. Из-за этого многие столь сильно любят путешествия – там все впечатления свежи, а также остро чувствуется мимолетность и ценность красоты, которая побуждает к еще большей внимательности и желанию успеть полюбить. И поэтому же существует оборот «что имеем, не храним, потерявши – плачем», ведь только через какое-то время после расставания человек может взглянуть на предмет по-новому и опять остро ощутить его прелесть… Но ты – другое дело. Сомневаюсь, что тебе часто приходится сожалеть о пренебрежении чем-либо, потому что твои чувства одинаково сильны в первый день созерцания прекрасного и годы спустя.

Меньше всего на свете я ожидал, что этим утром Феликс уйдёт в подобные размышления, и поэтому слушал его удивленно. Звучало так, словно признаёт во мне наличие некой суперсилы. Однако она вовсе не была уникальной. Я хотел указать на это, но он, словно прочитав мои мысли, продолжил:

– Думаю, все люди искусства обладают этим талантом. Будучи пианистом, ты бы не смог добраться до сердец слушателей, если бы сам каждый раз не чувствовал в давно знакомой мелодии свежей прелести и красоты. И это умение без устали видеть и впитывать прекрасное проявляется у тебя во всем, в том числе в нестерпимом желании снова и снова восхищаться солнечным деньком или давно знакомым профилем собора. Что со стороны сначала может показаться наигранным, но на самом деле является искренним проявлением твоих чувств.

И Феликс, сняв очки, тепло улыбнулся.

– Спасибо тебе за это, Женя. Мне кажется, в этой сфере ты – мой учитель. Уроки восприятия красоты – не тот курс, который бы я выбрал осознанно, но тот, который нужен каждому, кто хочет прожить счастливую жить.

Такие слова смущали. Я поставил локти на стол и прикрыл лицо руками.

– И это ты спрашивал, в порядке ли я?.. Феликс, какая муха тебя укусила?

– Философская, думаю, – ответил он.

– Надень очки обратно. Ты пугаешь людей своим фингалом.

– О нет, неужели в нём ты не можешь увидеть ничего красивого? Ты печалишь меня, сэнсей!..

У меня было два варианта того, как я мог отреагировать на размышления Феликса.

Во-первых, я мог счесть всё это очень неловким и в дальнейшем вспоминать о них каждый раз, когда хотел бы восхититься чем-то – и, соответственно, прикусывать язык, чтобы не показывать себя слишком впечатлительным и наивным. Какой-то восторженной пигалицей, а не суровым мужиком.

Во-вторых, я мог рискнуть принять похвалу и согласиться с Феликсом. Хотя мне всегда сложно слушать комплименты. В ответ почему-то хочется извиниться. А еще убежать.

Ведь люди, говоря хорошее обо мне, наверняка имеют в виду не меня настоящего, а некий идеализированный образ Евгения Фортунова, который создали они сами. Согласившись с похвалой, я обману их, ведь на самом деле я далеко не так хорош.

Например, я не какой-то маэстро, который может научить восприятию красоты. Я вообще об этом никогда не думал. Восхищался и всё. Может потому, что в моей голове слишком мало других, более умных мыслей, и радость от погожего денька возникает там сама по себе, просто занимая вакантное место.

Приняв комплимент, я рискую затем разочаровать его дарителя, и это меня пугает.

Но в то же время, я понимаю, что подобные страхи – это лишь мысли. Более того, они могут отравить жизнь не только мне (жизнь, в которой я отказываюсь признавать чужую благодарность), но и другим – кому приятно находиться в обществе вечно недовольного собой человека? Да еще и отвергающего их теплые чувства из-за непрекращающейся войны с самим собой?

Итак, по некотором размышлении я выбрал второй вариант.

Отломил кусочек круглого пирожного в белом шоколаде, наслаждаясь им, я в очередной раз полюбовался отблесками солнца через дорогу и сказал:

– Да, я люблю это утро. Оно словно собрало в себе всё самое прекрасное, что может быть на свете. Чувство от хорошо проделанной работы. Радость расцветающего дня. Красочное лето. Вкусную еду. И…

Я хотел добавить: «прекрасную компанию», но тут мой взгляд зацепился за женщину с коротким светлым каре, быстро идущую к нам от памятника Николаю I.

– …И сюрпризы, – рассеянно закончил я.

Не уверен, что так уж их люблю, но моя реплика не должна была повиснуть в воздухе.

Женщина пересекла дорогу, игнорируя красный свет и получила в спину негодующий сигнал вынужденного затормозить автомобиля. Не замедляя шага, она обернулась и показала водителю средний палец. Такое грубое поведение контрастировало с ее черным деловым костюмом и кейсом в руках.

Это была Нина, помощница Клугге.

– Ну слава Богу, кто-то уже разукрасил твоё отвратительное лицо, и я могу этим не заниматься, – без приветствий заявила она Феликсу, водружая кейс прямо на центр нашего стола.

Её появление заставило вновь было приблизившуюся официантку утанцевать обратно. Боюсь, теперь мы выглядим не знаменитостями, а мафиози.

– Не изменяешь себе, незабвенная… – Рыбкин тяжело вздохнул и все-таки надел очки. – Только не говори мне, что Клугге решил передать мне ещё одно своё дело.

– Нет. Помощь требуется мастеру Веналайнену.

Нина так и стояла, сложив руки на груди. Феликс подался вперед.

– Да ладно?! – выдохнул он так изумленно, будто упомянутый мастер был, по меньшей мере, Папой Римским. – Мир что, перевернулся?! А при чем тут этот кейс?

– У Веналайнена нет твоего адреса, поэтому он прислал улики по делу Клугге. Тот уже попросил меня принести их вам.

– А что там внутри? – заинтересовался я.

Мой зрительский опыт подсказывал, что в подобных кейсах должны храниться либо деньги, либо бриллианты. На крайний случай, чьи-нибудь отрезанные уши. Так или иначе, открывать его в ресторане не казалось хорошей идеей.

Но Нина считала иначе.

Она раздвинула посуду, положив кейс плашмя, ввела код и откинула крышку… Я поперхнулся. Феликс зашипел и захлопнул кейс, чуть не прищемив Нине пальцы.

Внутри лежали драгоценности. Несколько старинных медальонов с крупными камнями – каждый в своём отделении – так блеснувшими на солнце, словно снайпер с винтовкой нацелился мне прямо в сердце.

Казалось, кто-то ограбил Эрмитаж. Даже мимолетного взгляда хватило, чтобы понять, что эти драгоценности были достойны по меньшей мере Екатерины II и графа Орлова.

Более того – от них так и веяло магией.

Но не воздушным Изнаночным волшебством, которым были пропитаны Небесные Чертоги, а тем давящим, пахнущим старыми благовониями и ночным озером колдовством, которое практиковал Феликс, отправляясь на битвы с проклятыми.

Вокруг каждого амулета, словно круги по воде, расходились магические эманации.

– Наверное, нам стоит обсудить детали в более тихом месте, – Феликс убрал кейс со стола и приготовился встать, но Нина жестом остановила его.

– У меня нет времени прохлаждаться с вами. Обсуждать особо нечего, потребуется всего пара минут. Puis-je prendre cette chaise, s'il vous plaît[1]? – она демонстративно взялась за спинку пустого стула у соседнего столика.

Сидящие за ним французы спешно закивали. Думаю, они согласились бы, даже если бы Нина попросила у них кошельки или по фунту плоти, как шекспировский Шейлок[2].

Она подсела к нам, и я, сколь бы меня ни пугал неукротимый нрав помощницы Клугге, вежливо придвинул к ней свою пока не использованную чашку и налил гибискусового чая.

– То, что Веналайнен просит о помощи, как-то связано с моим к нему письмом месячной давности? – спросил Феликс.

Нина кивнула.

– Да. Он готов обучить твоего мальчишку вопреки всем запретам. Он давно уже не в штате Академии Звёздного Света, поэтому ему наплевать на истерическую панику ректора, который боится Жениного дара.

Я распахнул глаза.

Ух ты! Наконец-то!

Всё время, прошедшее с дела о двух бандах, я, как псих, без устали учился сам, да и Феликс жертвовал часами сна и почти всем своим досугом, чтобы тренировать меня – но всё же наши занятия не могли идти ни в какое сравнение с работой под началом мастера. Мы занимались только «обычным» колдовством, в котором специализировался Рыбкин, но оба понимали – сфера моего развития лежит в овладении моей особой техникой.

Но тут нужен был настоящий учитель.

– Конечно, речь идёт не о полноценном наставничестве, а только о небольшой помощи, – Нина слегка обрезала мне крылышки воодушевления. – И это будет не бесплатно.

– Какова же цена? – прищурился Рыбкин.

– На Ладожском озере происходит какая-то чертовщина, и Веналайнену она не нравится. Нужно разобраться.

– Без проблем, я решу это дело.

Феликс был весьма безмятежен и самоуверен, но тут Нине удалось его удивить.

– Не ты, а он, – она кивнула в мою сторону.

– В смысле?! – хором ахнули мы.

– И Клугге вместе с ним.

Тут уже опешил только я, а Феликс сменил аханья на хохот.

– Что за безумная парочка это будет!.. Но почему такой странный выбор исполнителей?

– Не знаю, сами спро́сите у старого маразматика. Вернее, ты спросишь, – она посмотрела на меня своими удивительно ясными для такого колючего человека глазами. – Клугге заедет за тобой вечером, вы отправляетесь уже сегодня.

Так и не глотнув чая, Нина поднялась.

– А с кейсом-то что? – крикнул ей вслед Рыбкин.

– Пусть Женя отвезёт его обратно. Понятия не имею, зачем Веналайнен его прислал. Похвастаться, наверное.

И она удалилась так же стремительно, как и пришла; сея хаос и смятение в рядах голубей, курлыкающих на солнышке.

Мы с Феликсом переглянулись.

– Учёба – это круто, – сказал я. – Но совместное дело с Клугге... Я не готов. Более того, я даже не знаю, к чему я должен быть готовым!

– Ну, ты ведь сказал, что любишь сюрпризы? – Рыбкин развел руками.

Я только вздохнул, а потом снова откинулся на спинке стула и стал намеренно интенсивно любоваться сквером, и солнцем, и лицами людей, позволяя мирной субботней красоте утешить меня – напоследок.

[1] «Я могу взять этот стул, пожалуйста?»

[2] Герой пьесы «Венецианский купец» Уильяма Шекспира.

25. Путь в Кирьявалахти

У меня было столько вопросов.

Утешало лишь то, что Феликс тоже находился в неведении относительно «чертовщины на Ладожском озере». На душе как-то спокойнее, когда ты не один такой тупой. Хотя, по логике, было бы выгоднее, если бы мой старший напарник знал обо всём на свете и щедро одаривал меня своими знаниями.

А так – мы вместе недоумевали.

Я собирал вещи в недавно купленный чемодан. Феликс сидел перед открытым кейсом, код от которого Нина прислала ему смской. Он рассматривал амулеты, колдовал над ними и периодически что-то гуглил.

– Если ты ничего не знаешь о предстоящем деле, то, может, расскажешь мне об этом мастере Венаналайнене? – попросил я.

– Есть люди, ко встрече с которыми подготовиться невозможно, как ни старайся, – отозвался Феликс, не отрываясь от телефона. – Но если вкратце, то Веналайнен – эксцентричный карельский шаман, который когда-то преподавал в Академии Звёздного Света. А потом переехал в глушь и уже лет двадцать берет только личных учеников.

– Карельский шаман!.. – вздрогнул я. – Надеюсь, не безграмотный автор дневника, которым ты пытал меня в мае?

– Нет-нет, тот мёртв уже добрых два века, мир его праху, – успокаивающе отмахнулся Феликс.

А потом неожиданно вскрикнул и подался ближе к экрану ноутбука.

– Кажется, теперь я знаю, что это за амулеты!

Я со стопкой одежды в руках подбежал к нему.

На экране была открыта статья о секретах и легендах Ладожского озера. В частности, раздел, повествующий о сокровищах, якобы спрятанных на дне.

Чаще всего их называли «сокровищами волхвов». Предание гласило, что в 988 году, после Крещения Руси князем Владимиром, две дюжины языческих жрецов решили утопиться в Ладоге, забрав с собой на дно монеты, кубки и прочие драгоценности. Их души не отправились дальше, как это обычно бывает после смерти, а навсегда остались там, на дне озера – сторожить хотя бы свое богатство, раз религию они сберечь не смогли.

В годы правления Екатерины II среди российской знати, интересующейся оккультизмом, неожиданно появилось поверье: если принести этим мёртвым волхвам дары, то они благословят тебя на свой языческий манер. «Никакое благословение лишним не бывает!» – полагали аристократы, а иногда и члены императорской семьи. И в дни свадеб и рождений велели слугам сбрасывать в озеро драгоценности, сопровождая их торжественным чтением обращений и просьб к «уважаемым господам волхвам».

– От этих сокровищ так и тянет озерной магией, это наверняка они, – Феликс кивнул на содержимое кейса.

– Но в чем заключается чертовщина, о которой сказала Нина?

– М-м-м, тут сложнее, – он вел пальцем по сенсорному экрану, листая страницы с поисковыми выдачами. – Но я вижу, что чаще всего сокровища волхвов упоминают в связи с ладожским кораблем-призраком, чей капитан, швед по имени Юхан Сигвард пропал в тридцатых годах XX века… Возможно, это как-то связано.

Я оглянулся на свой чемодан.

– Как думаешь, мне стоит положить в багаж плавки?

– Ты собираешься догонять корабль-призрак кролем? – рассмеялся Феликс. – Положи, конечно. Ладожское озеро – прекрасное место. Грешно будет не искупаться. Ты бывал там когда-нибудь?

– Не доводилось.

– Думаю, оно тебя не разочарует.

***

И вот ближе к вечеру за мной заехал Клугге.

Я понятия не имел, на сколько по времени уезжаю. Феликс сказал, что всё будет зависеть от решений мастера Веналайнена: может, на пару дней, а может, на три недели. То, как тщательно Рыбкин подбирал слова, говоря о старом шамане, заставляло задуматься. Даже об архангеле Михаиле он не отзывался так осторожно. Напротив, любил подтрунивать над шефом и теми бытовыми, забавными невзгодами Небесных Чертогов, которые как из рога изобилия сыпалились на плечи архангела.

Дело в том, что в последние годы в Небесных Чертогах набрало силу общественное движение, утверждающее, что владыка города должен заниматься не только вопросами политики и безопасности, но и напрямую общаться с народом. И вникать в его повседневные нужды. Михаил был рожден для битв и сражений – но сейчас его вынуждали «для хорошего тона» дважды в неделю принимать обычных горожан. Поэтому каждый понедельник и среду на него валились дурацкие ссоры и обидки небожителей: два торговца поругались, потому что у них похоже оформлены прилавки; птицы сирин расстроены, ведь в библиотеке так мало книг под авторством магических существ; Ирамиил и Варахиил вызвали друг друга на дуэль из-за женщины, а эта женщина вообще-то замужем, и поэтому она в ярости, а её муж – в депрессии, оттого что её втянули в подобное дело... И прочее.

Плюс, на днях я услышал, что херувим Керув решил задержаться в Небесных Чертогах. Оказывается, после бала в Полуночном замке он не отправился обратно в высшие сферы, а занял отдаленный дворец на летающих островах.

Это было непривычное поведение для кого-либо из херувимов. Никто не знал точной причины, но поговаривали, что высшим сферам не нравится что-то в нынешних делах магического мира. Поэтому Керув должен понаблюдать и разобраться.

Я уверен, что это не облегчало долю Михаила. Очень неприятно работать, когда кто-то стоит у тебя над плечом и следит за твоими действиями. Тем более, кто-то вроде Керува, любое воспоминание о котором вызывало у меня легкую тошноту и – в чем бы я не признался никому, даже Феликсу – отвращение.

Думаю, мне точно не стоит говорить об этом. Потому что сразу встанет вопрос: кем должен быть человек, который испытывает столь негативные эмоции в отношении воплощения света?

В последнее время я не сталкивался с ситуациями, в которых мне бы напоминали о проклятом характере моего дара – не считая того, что каждый третий небожитель при встрече называл меня «жутким юнцом» и смотрел с любопытством. Моя репутация не менялась. Меня не спешили обвинить в чем-либо, но и не начинали видеть «своего». Полагаю, этот штиль во многом был связан с тем, что я сам никуда не лез. Тихонечко занимался своими учебно-рабочими делами и не ходил ни на какие мероприятия.

Иронично, что теперь-то я действительно собирался стать Повелителем Проклятых.

Другое дело, что моей целью было овладеть своим даром ради того, чтобы стать сильным и надежным человеком. Я точно не собирался воплощать в реальность предсказание Инги и, конечно, меня не заботили тирания и господство над миром.

Хотя если бы заботили, то я придерживался бы ровно такой же стратегии, как сейчас. Усыпить их бдительность. Расслабить своей бездеятельностью. А потом – бац! Хорошего дня, дорогой мир, я ваш новый темный властелин и жажду крови.

Надо будет ещё подумать над тем, как доказать жителям Чертогов, что я заслуживаю доверия. Моя сестра, будучи маркетологом, наверняка предложила бы мне совершить громкий подвиг и убедиться в том, что о нём узнают все и каждый на небесах. Но где я, а где подвиги?

Ладно, в любом случае, сначала надо научиться управлять проклятыми.

Я думал обо всём этом, пока мы с Клугге ехали на север. Мне с лихвой хватало времени на мысли: страж был молчалив.

Его черный седан блестел, несмотря на то, что днём прошел дождь – впрочем, этого и следовало ожидать от такого безупречного человека, как Клугге. Мы гнали по трассе. Клуг молчал, расслабленно держа руки на руле, роскошные часы на его запястье поблескивали, когда из-за сонма низких серых туч прорывались солнечные лучи. Сизо-зеленые сосны росли вдоль дороги и напоминали мне рыцарей фейри, выстроившихся, чтобы поприветствовать своего короля.

Дорога до Кирьявалахти – так называлось место, где жил мастер Веналайнен – занимала четыре часа, но у нас они растянулись, потому что Клугге нужно было заехать в несколько мест. Во время остановок он не говорил, куда идет, просто просил меня подождать в машине. А возвращался – с загадочными подарочными пакетами и коробками.

Видимо, моё любопытство легко читалось, потому что после очередной остановки Клугге, выруливая со стоянки, сказал:

– Это подарки мастеру Веналайнену.

– У него день рождения?

– Нет. Дурной капризный характер, как у ребенка.

Клугге очень суров.

Раз у нас завязался диалог, пришло самое время наконец поблагодарить стража.

– Спасибо, что согласился отвезти меня в Карелию. Я немного волнуюсь из-за того, что нам придётся работать вместе. Постараюсь не подвести тебя.

Едва произнеся эту реплику, я подумал, что она была неудачной. Расписываясь в неопытности, я как будто заранее перевешивал на Клугге ответственность за свои будущие неминуемые ошибки. Дескать, я предупредил, с меня все взятки гладки.

Но он, кажется, не разозлился из-за моих неосторожных слов.

– Всё будет хорошо, – сказал Клугге.

Пусть и поддерживающая, фраза звучала крайне формально. На этом разговор закончился.

Я вспомнил, как на днях сделал кое-что, что следовало бы сделать уже давно. А именно, спросил Феликса, какая у близнецов фамилия. Он сказал – Айземанн.

Инга и Клугге Айземанн.

Звучит очень красиво. Конечно, я сразу полез в интернет и выяснил, что с немецкого она переводится как «человек железной воли». Мне кажется, это подходит близнецам.

В середине пути мы решили заехать на заправку. Я пошел вместе с Клугге внутрь и едва успел заказать чай из сосновых шишек, как мне неожиданно пришло сообщение от сестры. Как говорится: вспомнишь солнце, вот и лучик.

«Привет, мелкий! А я в Петербурге, сюрприз-сюрприз! Напомни свой адрес)))»

«Что ты делаешь в Питере?»

«Психанули с подружкой и спонтанно вырвались на выходные. Но она сейчас пошла на массаж, а я решила навестить дорогого брата. Помню, что ты живешь у Львиного моста, а какой именно дом и квартира?»

«Я сейчас не в городе, встретиться не получится».

«Вот блин. А я уже тут»

«Где?»

«У моста. О, стоп, я вижу твой дом!!! Я вижу Феликса! Он как раз вышел из подъезда. Сейчас догоню его: как раз и познакомимся»

«ЛИНА, СТОЙ!» – лихорадочно набрал я. – «НЕ НАДО НИ С КЕМ ЗНАКОМИТЬСЯ!»

Она не отвечала. Я, чертыхнувшись, стал звонить ей. Мысль о том, что моя сестра пообщается с Феликсом, устрашала. Он вскружит ей голову – мгновенно. Она бросит мужа и переедет в Петербург. Не то что бы она дура, но просто он чересчур хорош.

Я схватил едва приготовленный чай и бросился с телефоном на улицу. Орать на сестру в магазинчике мне не хотелось, а когда я говорю нормальным голосом, она не воспринимает меня всерьез. В нашей семье громкость слов не менее важна, чем их смысл. Почти тональная система, как в некоторых азиатских языках. «Не делай этого» несет совсем другое значение, нежели «НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!!!». Первое легко пропускается мимо ушей. Второе, как минимум, заставляет задуматься.

Я наматывал круги по заправке, шипя на сестру, как гадюка, а она шепотом называла меня занудой и одновременно с тем… кралась за Феликсом.

– Хватит его преследовать! – уже буквально прорычал я. – Отвали от моего соседа! Ты взрослая женщина или кто?!

Заправщик подозрительно покосился на меня.

– Сегодня я – человек, на сутки сбежавший от собственной жизни, – безмятежно рассмеялась Лина в ответ. – Меня так всё достало, Женя, ты бы знал. Позволь мне ненадолго представить, что мне двадцать, а не тридцать пять, и поделать какие-нибудь бессмысленные глупости.

– У тебя что-то случилось? – нахмурился я.

– Да на работе всё достало. И с мамой поругались, потому что ей опять не нравится то, чем я занимаюсь – я же не то что ты, совсем не гордость семьи, мной подругам не похвастаешься. И еще муж решил, что ремонт дачи ему важнее, чем отпуск, и с одной стороны я его понимаю, а с другой – дача мне и так, в принципе, нравится, а вот в путешествие ужас как хочется. Короче, быт достал… Слушай, какой же красавчик этот Феликс. Может, предложишь ему теперь поехать в Москву, поживете там немного? Я готова выделить комнату, хе-хе.

– Перестань сексуально объективировать моего соседа! И вообще: ты что, всё еще тащишься за ним?

– Всегда мечтала поиграть в детектива.

Еще какое-то время мы препирались, после чего я выдохнул с облегчением: Феликс пропал из поля зрения Лины. Возможно, он заметил слежку. Не представляю, как буду перед ним оправдываться, если это так.

– Ну как же он хорош, а, – еще раз мечтательно вздохнула она. – Познакомь меня с ним, когда вернешься. Я ради такого еще раз приеду.

– Обойдешься. Ты замужняя женщина. Извращенка.

– Так я не для себя. Просто хочу оценить, с кем живет мой брат. Ой, всё, мне Маша звонит. Пока-пока. А куда ты уехал, кстати?

– В Карелию. К шаману. Учиться магии, – процедил я, а Лина расхохоталась и сказала, что над чувством юмора мне еще надо поработать, хотя хорошо, что оно у меня в принципе проклюнулось.

Повесив трубку, я тяжело вздохнул.

Я люблю свою сестру, но мне проще делать это на расстоянии. Она слишком активная. Иногда мне кажется, что если бы мы были близнецами – как Инга с Клугге – я бы в принципе не выбрался из материнской утробы. Она бы меня прямо там задавила своей суматошной деятельностью. Или сожрала бы. От любви. Знаете, как эти сюсюканья с детьми: «Такой сладенький, такой хорошенький, я сейчас тебя съе-е-е-ем!!!». Лина вполне способна на что-нибудь эдакое.

Клугге все еще не вышел из магазина при заправке.

Заглянув в окно, я заметил, что он тщательнейшим образом выбирает напиток. Кроме нас, тут не было клиентов, поэтому он имел полное право не торопиться. Подумав, я сел в автомобиль – страж оставил дверь открытой.

А в следующее мгновение я подпрыгнул на сидении, едва не расплескав свой чай: потому что на водительском месте кто-то сидел.

И этим кем-то был не Клугге и даже не бородатый заправщик.

– Здравствуйте, Евгений, – проворковала демоница Алекто и приветливо мне помахала. – Как дела?

Я попробовал молча выскочить из машины, но она заблокировала двери. Я бросил взгляд на заправку. Клугге не было. Возможно, он ожидал заказ, сидя за каким-то из дальних столиков. Я предоставлен сам себе.

– Я вот почти три недели отмывала коллекцию антикварного фарфора во дворце Хозяина, – цокнула раздвоенным языком Алекто. – Мавету не понравилась наше с вами взаимонепонимание, и он счёл, что я вела себя недостойно по отношению к будущему Повелителю Проклятых. Как насчет того, чтобы отправиться со мной в Сумрачный Город и объяснить ему, что мы просто веселились? Вы же джентльмен, я знаю. Вы не хотите, чтобы я страдала.

Ярко-алые губы Алекто были похожи на вишню. Острые клычки показывались всякий раз, когда она улыбалась – а она делала это почти после каждой реплики. Сегодня на ней был ало-черный костюм, снова в китайском стиле, и создавалось впечатление, будто рога на ее голове – элемент карнавального образа.

– Больше не пытайтесь меня похитить, и не будете страдать, – отрезал я. – И на всякий случай предупреждаю: Клугге вернется в любую минуту. Вы же знаете, в чьей машине сидите?

– Конечно, – она острыми коготками провела по рулю. – И мысль о том, как будет недоволен ваш спутник, приносит мне удовольствие. Клугге Айземанн в долгу перед Сумрачным Городом, но почему-то вместо благодарности смеет воротить от нас нос. Что, вы не знаете его историю? Приходите, расскажу. Я же уже приглашала вас пропустить по стаканчику персикового соджу[1] в моем любимом баре на Веховой улице.

Я слегка расслабился, поняв, что она действительно не пытается меня похитить. Феликс был прав, когда предполагал, что Алекто влетит от её таинственного хозяина за грубость по отношению к потенциальному Повелителю Проклятых.

– Откажусь, спасибо.

– Вы слишком осторожничаете, – она покачала головой. – Зря не заводите полезные знакомства. Связи – это то, что больше всего влияет на вашу жизнь. Больше знаний, больше талантов. Всегда полезно иметь хорошие отношения с сильными мира всего. А вы трусите.

– Просто не вижу смысла в подобных знакомствах.

– Ах, не пытайтесь выдать свой страх за гордыню, – Алекто осклабилась и, подавшись вперед, шепнула мне на ухо. – В конце концов, грехом является именно вторая.

Я вспыхнул. И от её насмешливого тона, и от головокружительного аромата орхидей, окружавшего демоницу, и от того, что её слова попадали в цель, а еще были резонны. Гордыня действительно хуже страха. Страх – это инстинкт, созданный, чтобы защищать нас. В малых количествах он – благо. Но в гордыни нет ничего хорошего. И хотя в литературе гордецы раскаиваются так же часто, как трусы превращаются в героев, в реальной жизни вероятность второго гораздо выше.

– Вижу, у нас с вами все-таки не заладились отношения, – Алекто расстроенно погладила меня по плечу. – Позвольте тогда мне просто передать вам послание от Мавета.

Я кивнул в ответ.

– Во-первых, Хозяин снова приглашает вас в Сумрачный Город – в любой удобный для вас день. Мавет гарантирует, что никто там не посмеет причинить вам вред и никто не задержит вас против воли. Если так будет спокойнее, вы можете прийти вместе с Феликсом Рыбкином. Во-вторых, если вам нужна будет помощь – в чем угодно – смело обратитесь к Мавету. Он постарается помочь, потому что видит в вас союзника и верит, что однажды вы вместе сделаете доброе дело.

– Доброе? – густой сарказм в моем голосе можно было резать ножом. – Это какое, мне интересно?

– Мавет с удовольствием расскажет при личной встрече, – Алекто подмигнула. – И в-третьих…

Она выдержала паузу, которую заполнила тем, что открыла зеркальце на верхней панели автомобиля и, любуясь собой, взбила волосы. Я молча ждал.

– За вами кое-кто следит, Евгений, – она поймала мой взгляд через зеркало. – Наблюдает так пристально, что я бы на вашем месте чувствовала страх именно из-за этого, а не из-за перспективы приятной прогулки по красивейшему городу всех миров.

– Кто за мной следит? – встрепенулся я. – И зачем?

Алекто развела руками.

– Увы, это известно лишь Мавету. Что ж, мне пора. Если захотите связаться со мной – поймайте ящерицу, лизните её в макушку и шепните моё имя. Я приду.

И не успел я сказать что-либо, как Алекто покрутила в воздухе пальцем – и мгновенно появившееся ало-рубиновое окно портала поглотило её, после чего схлопнулось, не оставив по себе и малейшего движения воздуха. С такой особой техникой немудрено, что Мавет использует её как гонца.

Я с облегчением увидел, как к автомобилю подходит Клугге с чашкой кофе и сэндвичем, и отпер двери. Сев, он констатировал:

– Здесь была Алекто.

– Ты почуял её запах? – предположил я.

По исчезновению демоницы в воздухе остался слабый аромат её парфюма. Челюсть Клугге напряглась: он явно был очень рассержен. Кивнув, Айземанн внимательно оглядел меня с головы до пят.

– Не ожидал, что она заявится сюда. Ты в порядке?

– Да. – Я смутился. – Ты не обязан переживать обо мне, Клугге.

– Конечно, не обязан, – согласился он. – Что ей было нужно?

Я без утайки пересказал наш краткий диалог. Единственное, что я опустил – это ремарку о том, что Клугге в долгу перед Сумрачным Городом. Понятия не имею, что это должно значить. Но, возможно, это перекликается с тем, что близнецы были изгоями на первых курсах. Причины остракизма Айземаннов до сих пор мне неизвестны. Впрочем, сейчас обстоятельства казались неподходящими для того, чтобы пытаться залезть в душу Черному Псу.

– Возможно, тебе действительно стоит обдумать их предложение насчет встречи, – сказал Клугге. – Как минимум, будет полезно узнать, что именно от тебя хочет Мавет.

– Но… – я растерялся. – Такая встреча не принесет мне вреда, если о ней узнают в Небесных Чертогах?

Клугге, кажется, тщательно взвесил свои слова, прежде чем ответить.

– Многие полагают, что не обращать на себя ничьё внимание – это стратегия, гарантирующая безопасность. Не выделяться и не представать перед судом чужих мнений может действительно казаться удачной игрой с минимальными потерями. Но у такой позиции тоже есть цена. Например, риск не прожить свою жизнь.

– Не думаю, что моя жизнь должна быть связана с Сумрачным Городом.

У Клугге на моём последнем слове слегка дернулся уголок рта. Кажется, он действительно не любит это место.

– Как я понимаю, – проговорил он, слегка вздохнув, – ты остерегаешься встречи с Маветом не из-за этого предположения, а из-за страха быть отвергнутым небожителями.

Он поставил стакан с кофе на предназначенное ему место, и выехали на трассу.

– Я не знаю, как бы я поступил в твоей ситуации и не хочу давать советы, – закончил Клугге. – Но, возможно, тебе стоит поговорить об этом с Феликсом.

И Айземанн замолчал.

М-да. Тяжело.

Получается, сейчас два моих стремления в некотором смысле противоречат друг другу. Стремление вписаться в общество Небесных Чертогов и стать там «своим» требует наладить хорошие отношения с небожителями, что, как мне кажется, означает как минимум не пугать их заигрываниями с Сумрачным Городом.

Но стремление стать сильным предполагает, что я буду изучать свой дар и строить судьбу, поставив в центр ценность саморазвития, а не желание умасливать окружающих, играя для них «хорошего» и «удобного».

Если я буду пытаться «быть милым» для Небесных Чертогов, то это вряд ли сдвинет меня с нынешней точки, хотя «быть милым» – это то, что я как раз более или менее умею, даже несмотря на свою высокомерную внешность.

А если я буду развиваться и изучать весь мир вокруг себя и все собственные стороны, а не только светлые, то, вероятно, сначала я получу ещё большее отвержение от небожителей, чем сейчас. Но зато потом на деле смогу доказать, что я на их стороне, как бы я ни выглядел и каким бы жутким ни был мой дар. Так что да. Лучший вариант: поставить в центр себя и свою учёбу, а не волнение из-за мнения ангелов. Но важно не перегнуть палку.

Придя к такому мудрому решению, я даже немножечко приосанился!

Мы продолжали наш путь в тишине. Аромат орхидей скоро выветрился, и в салоне запахло, как прежде, дорогой коричневой кожей, обтягивающей сидения. И кофе.

Я пил чай из шишек, который оказался на удивление вкусным, хотя и горьковатым, как дым от сентябрьского костра. Стремительно темнело, на дороге не было никого, кроме нас, и даже встречные машины попадались так редко, что казались иллюзиями. Из оврагов поднимался сырой туман, начавшийся дождь хлестал по окнам, и дворники очищали лобовое стекло, метрономом отсчитывая секунды.

Клугге негромко включил джаз, и я подумал, что чувствую себя героем какого-то фильма: наше путешествие было удивительно кинематографичным.

Темнота. Туман. Пустынная скоростная дорога. Супергерой-водитель, меланхоличный пассажир. Лишь несколько метров впереди освещается фарами, далее – неизвестность.

И вдруг, когда я уже почти провалился в сон, случилось чудо: Клугге заговорил.

Сам.

– Я хотел тебя кое о чем спросить, Женя.

– Конечно, без проблем.

– Мне показалось, или ты заглядываешься на мою сестру?

Черт.

Я обомлел. Так вот почему он согласился повезти меня так далеко в лес! Вероятно, у него в багажнике уже припасена лопата!

Так, Женя, помни о своём мужском достоинстве.

Потом я выдохнул:

– Да. Мне нравится Инга.

Обращенный на меня взгляд Клугге был тяжёлым, как чугунный утюг.

Вот и все. Скоро буду отдыхать в могилке. Больше никаких проклятых, никаких предсказаний, никаких темных дел.

– Голубые гортензии.

– Прости, что?

– Её любимые цветы – голубые гортензии. – Клугге пожал плечами. – Но если обидишь её...

В этот момент на дорогу выскочил лось. Клугге вдарил по тормозам, я облился чаем с головы до ног и чуть не расквасил нос о приборную панель.

– ...тебе конец.

И мы снова замолчали, и только что-то тихо мурлыкало радио.

[1] Со́джу – традиционный корейский алкогольный напиток.

26. Разве это не очевидно?

– Женя, просыпайся.

– Еще чуть-чуть, пожалуйста…

– Это Феликсу говорить будешь. А мы приехали.

– А, что?!

Мой ужас при осознании того, что я позволил себе уснуть в компании великолепного Клугге Айземанна, да еще и торговаться с ним, был неизмерим.

– Приведи себя в порядок и догоняй, – спокойно сказал Клугге и вышел из машины.

Я пригладил волосы и сразу же выскочил вслед за ним. Была ночь, но яркая луна позволила мне осмотреться, а острый аромат хвои – мгновенно взбодрил.

Мы находились в деревне, расположенной прямо в густом лесу. Деревянные бревенчатые дома, украшенные наличниками, богатой резьбой и фигурными коньками на крышах, стояли на приличном расстоянии друг от друга. Дорога вилась вдоль берега узкой, говорливой речушки, через которую был переброшен крутой, словно подкова, мост со статуэтками волков и медведей на перилах. Мне казалось, я попал в прошлое.

Причем в волшебное. Ведь между деревьями летали, танцуя, светящиеся бабочки – я никогда не встречал таких, ни в Северном, ни в Южном полушарии нашей планеты. На огородах, разбитых у некоторых домов, я видел каких-то маленьких существ в шляпах, прямо ночью сосредоточенно полящих грядки. А из-под упомянутого моста на нас с Клугге кто-то смотрел… Стоило мне вглядеться в этого кого-то в ответ, как он скрылся – только раздался плеск и над темной водой на мгновение мелькнул рыбий хвост.

Людей не было видно, и лишь в окнах редких домов горел свет. Учитывая, что уже почти полночь – немудрено, что местные жители спят.

– Это… Кирьявалахти? – изумленно спросил я, забрав из багажника вещи и вслед за Клугге переходя мост. Автомобиль бы не смог по нему проехать – Айземанн припарковал его прямо между деревьями.

– Да, Кирьявалахти. Но его магическая сторона. Мы съехали на Изнанку, пока ты спал.

Едва он это произнес, как я мысленно хлопнул себя по лбу. Точно. Я мог бы и сам догадаться, что мы пересекли волшебную границу: ведь у нас сейчас дождаться появления луны сложнее, чем заставить рака свиснуть на горе – июнь же, белые ночи.

Мы с Клугге направлялись к самому большому дому из всех.

Это была уже не изба, а настоящие хоромы с высоким крыльцом и теремом! Резьба на фронтоне казалась столь искусной, что у меня захватило дух. В её узорах я сумел разглядеть переплетающиеся корни, солнце и звёзды, лисьи морды и заячьи тушки в зубах волков. На светящихся окнах изнутри висели амулеты, ловцы снов и пучки трав.

Не успели мы подойти к дому, как дверь распахнулась. С крыльца сбежал очень худой старик в чем-то вроде разноцветного пончо, с длиннющими седыми волосами, заплетенными в косы, и посохом, на верхушке которого был темно-зеленый камень.

– Клуг, паршивец!!! – на весь лес заорал он скрипучим голосом. – Явился-таки!!!

В два прыжка преодолев разделяющее нас расстояние, старик шишковатыми пальцами сжал плечо Клугге и с сильной его тряхнул. Его ладонь была испачкана в саже – черное пятно осталось на безупречном светло-голубом джемпере Айземанна, но тот и глазом не моргнул.

– Какого хрена бородатого ты не навещал меня целых шесть лет?! – снова взревел старик. – Не появись работа, ты бы и вовсе никогда не приехал, да?! Не студент, а позорище!!! Уважать старших тебя не учили?!

– Верно. Этого не было в вашей программе, мастер.

– Наглец!!! Хоть бы поклонился своему наставнику!!! Я потратил на тебя свои лучшие преподавательские годы!

Наставнику?

Я изумленно перевел взгляд со старика на Клугге и обратно. Шаман уже вовсю давил Айземанну на затылок, пытаясь заставить его поклониться. Клуг стоял столбом, изображая, что ничего не замечает.

Их абьюзивные отношения поразили меня.

– И вообще: чем от тебя воняет, Айземанн? Это что, парфюм? Стыдоба какая! От настоящего колдуна должно пахнуть магией и ничем иначе!

– Почему же тогда от вас пахнет мухоморами?

– Потому что я шаман и варю зелье, дурья твоя башка!! – Веналайнен вдруг схватил Клугге за ухо. – Так!!! А где оберег бабы Хтоши? Я же говорил тебе никогда не снимать эту серьгу?! Неужели ты потерял артефакт такой экстремальной важности?! Баба Хтоша же специально его вместе с гномами ковала по модной форме, золотом покрывала!

– Теперь серьга принадлежит Феликсу.

– Что-о-о?! Этому обалдую? Как так вышло, позволь спросить? Такие личные вещи не дарят! Ты бы ему еще свои трусы отдал!

Неужели они говорят про любимую серьгу Феликса в форме поднятого большого пальца? Безусловно, ему она идёт больше, чем могла бы Айземанну… Но, насколько я успел понять отношения Рыбкина и Клугге, это скорее был проигрыш в каком-нибудь споре, нежели подарок.

Веналайнен и Клугге продолжали препираться.

Ну, точнее, старик ругался, на чем свет стоит – и так громко, что в парочке окрестных домов зажегся свет, а те маленькие существа на грядках сбились в кучу и, глядя в нашу сторону, гневно размахивали поднятыми тяпками. Кажется, они так возмущались и призывали нас к ответу. Но осмеливались делать это лишь издалека, а потому получилось неэффективно.

Слушая разговор Веналайнена и Клугге, я всё никак не мог понять, каким образом у такого грубого и невыносимого учителя мог вырасти такой элегантный ученик.

Впрочем, возможно, это случилось по тому же принципу, по которому дети алкоголиков, бывает, полностью отказываются от любого спиртного, а сироты становятся самыми надежными родителями. Иногда яблоко от яблони не то что далеко падает, но и вовсе предпочитает смыться в другую галактику.

– И что это за развеселенькие пакеты у тебя в руках?! Поставил бы на землю, пока говоришь со старшими! – продолжал бухтеть Веналайнен.

– А это я привёз вам подарки, – в голосе Айземанна мне почудилась легчайшая мстительность. – Но, боюсь, раз вы так недовольны моим поведением, мне не стоит вручать их. Иначе это будет похоже на попытку купить ваше расположение, а я никогда не осмелюсь оскорбить мастера подобными действиями.

Веналайнен замер.

– Подарки?.. – он с гораздо большим интересом покосился на пакеты.

– Нет, правда, ваш невоспитанный ученик недостоин права радовать своего учителя. Подождите минуту, я унесу их обратно.

Клугге был убийственно невозмутим, говоря это. Веналайнен шумно втянул воздух ноздрями.

– Ладно, так и быть, сегодня я тебя прощаю! Пошли скорее в дом, покажешь, что привёз. Там есть что-нибудь сладкое? Может, эклеры?

– Вы еще не познакомились с Женей, мастер.

– Ах, точно…

Старик повернулся ко мне, всё это время стоявшему в обнимку с черным кейсом. Я, уже успевший решить, что Веналайнен – наглухо сумасшедший, был поражен ясностью и проницательностью его взгляда.

– Евгений Фортунов. Младший страж Адмиралтейского и Василеостровского районов, – отрекомендовался я. – Мне будет приятно работать с вами, мастер Веналайнен!

– О-о-о, это вряд ли, – покачал головой шаман.

Сейчас он был куда спокойнее, чем прежде. Видимо, сменил дурной режим на рабочий.

– Но полезно будет, – добавил он, обходя меня по кругу и с шумом нюхая воздух. – Ага, а вот ты парфюмом не пользуешься, молодец. Хотя тебе, возможно, и стоит.

Я вспыхнул. Я что, вспотел?!

– Воняешь проклятыми так, что у меня волосы дыбом встают. А сам – не дух, не тварь и не кукла. Впервые такое вижу, – Веналайнен зачем-то с силой нажал указательным пальцем мне на лоб.

В его голосе явственно слышался интерес сродни предвкушению ученого, нашедшего необычный образец. Мне стало жутковато.

Наконец, удовлетворившись осмотром, Веналайнен издал скрипучий смешок, похожий на карканье ворона.

– Что ж, интересного малыша ты притащил мне в подоле, Клугге. Я начинаю понимать опасения идиота-ректора! Ладно, пойдёмте в дом. Эклеры-то в пакетах есть, Айземанн?

– Есть.

– Тогда ты прощен.

***

Я думал, что мы сразу же займёмся вопросом «чертовщины» на Ладожском озере, однако Веналайнен сказал, что «дело не горит». Видимо, с какими бы происшествиями ни были связаны загадочные сокровища волхвов, они никому не грозили немедленными несчастьями.

Я выдохнул с облегчением. Очень люблю, когда в жизни нарушается один из главных законов драмы – а именно, отсутствует тревожное «тик-так», игнорируется принцип ограниченного времени, вынуждающий героев торопиться и действовать наизнос.

Помню, на втором году обучения в Консерватории меня настиг страшный экзистенциальный кризис, и я втайне от мамы и Лины пошел учиться на курсы сценаристов. Гребаное правило «тик-така», трехчастная структура и необходимость в каждой несчастной сцене создавать конфликты бесили меня настолько, что я сбежал с этих курсов. Причем так быстро, что преподаватели в Консерватории даже не успели обеспокоиться чередой моих прогулов.

Так что да, я плохой парень, у меня за спиной – короткий и яркий академический адюльтер.

Меня действительно угнетала необходимость создавать прекрасных героев, а потом помещать их в отстойные обстоятельства и заставлять страдать. Я имею в виду: в жизни и так полно проблем, разве нет? Не стоит ли иногда посмотреть на что-то хорошее? Все вокруг постоянно сталкиваются с неприятностями. Можно хотя бы у кого-то, хотя бы кого-то выдуманного, всё будет идти, как надо?

В этом плане инструментальная музыка для меня предпочтительнее литературы и кинематографа. Как бы я ни страдал из-за того, что меня в неё буквально засунули, я действительно люблю её. Все драмы в ней связаны с несовершенными личностями композиторов, музыкантов и слушателей, а вот сами мелодии – идеальны и милосердны. Все конфликты в музыке происходят в сердцах слушателей и основываются исключительно на их опыте. Сама она – только проводник, бесконечно красивый и тонкий. У музыки нет своего мнения. Она не высказывается прямо, как книжный герой. Если тебе больно из-за партии скрипки – это не потому, что скрипка страдает (ну разве что в руках неумехи), а оттого, что что-то в твоей душе откликается на этот звук.

На мой взгляд, музыка чиста и совершенна, как ничто другое в этом мире. Она никому не приносит зла.

Итак, я был удивлен и рад тому, что нам с Клугге не нужно сразу бросаться в омут загадочных преступлений.

Какое-то время мы втроем с мастером Веналайненом сидели на кухне, пахнущей целебными травами и цветочным мёдом. Веналайнен уплетал эклеры и расспрашивал меня о моей жизни, а Клугге – о новостях магического мира. Всё это время я торчал в обнимку с толстым рыжим котом, который то ли принадлежал Веналайнену, то ли просто залез в открытое окно и пригрелся. Кот тихонько урчал от удовольствия, и меня расслаблял его успокаивающий вес на коленях.

А потом старик отправил меня спать.

– В семь утра я буду ждать тебя возле моста, и если тебя там не окажется, знай: я не дам тебе второго шанса! – Веналайнен погрозил пальцем. – Если я что-то и вынес из многих лет своего преподавания, помимо радикулита, то следующее: никогда не стоит тратить время на тех, у кого нет желания учиться. Под желанием я подразумеваю ту таинственную силу, что превращает человека в волка, который намертво вцепляется в добычу зубами; цветок, что прорастает сквозь скалу; уголь, кристаллизующийся в алмаз! Мне нужны лишь те ученики, чья жажда знаний превосходит все мыслимые пределы. Остальные дружным строем могут идти ковырять в носу или топиться, кому что ближе. – Веналайнен свел кустистые брови. – Ты такой? Ты жаждешь?

Я кивнул.

Удивительно: задай Веналайнен этот вопрос месяц назад, и моё замешательство в ответ, вероятно, очень бы не понравилось ему. «А насколько я хочу учиться?» – Наверняка засомневался бы я. – «Хочу ли я учиться вообще или просто пытаюсь перестать быть одиноким и побыть еще немного в магическом мире, который кажется мне таким притягательным?»

Но с каждым днем в моем сердце словно сильнее разгорался огонь.

Я действительно хочу стать настоящим стражем, достойным колдуном из Ордена Небесных Чертогов. Стать сильным, овладеть своим даром и быть равным Феликсу, Инге, Эрантису и Клугге.

И хотя снаружи я оставался всё таким же вежливым, часто волнующимся, романтичным и хрупким пианистом Евгением Фортуновым, у меня был цель, и когда я вспоминал о ней, мои плечи распрямлялись.

– Да, мастер Веналайнен. Я такой.

И судя по тому, как взметнулись кустистые брови старика, он не ожидал, что в моем ответе будет столько энергии.

– А у тебя, оказывается, всё-таки есть какой-то стержень внутри! – одобрительно хлопнул в ладоши Веналайнен, а Клугге внимательно и задумчиво посмотрел на меня из-под ресниц, отпивая чай.

***

Несмотря на то, что всё в доме Веналайнена пропитывал деревенский дух старых сказок, здесь было место и городскому комфорту.

Туалет находился не где-то за огородом, а в подклети. Подклеть… Услышав это слово, я несколько растерялся. Оказалось, так называется первый, нежилой этаж хором.

Я подивился тому, что вся сантехника была сделана из дерева. Почистив зубы порошком, пахнущим смородиной, и вытеревшись полотенцем, сотканным из крапивы, я направился в выделенную мне горницу, которая находилась под самой крышей.

Спальный матрас лежал прямо на полу, а окно было странно-треугольным и почти наполовину скрытым висящими над ним ловцами снов. Еле найдя единственную розетку, вделанную в бревенчатую стену в самом углу комнаты, я поставил телефон на зарядку, а потом перетащил своё ложе туда же. Укрывшись одеялом, невообразимо легким и объемным, я пробовал уснуть. Но мой взгляд то и дело возвращался к телефону, а палец бездумно жал на кнопку разблокировки.

Наконец пришло сообщение.

«Ты там как? Выжил после знакомства с Веналайненом?»

Феликс не поскупился на эмодзи.

«Всё нормально! – ответил я. – Он очень странный, конечно. Но меня утешает, что он был наставником Клугге. Это хорошая рекомендация».

«Какой ты рассудительный, с ума сойти! Я рад, что всё хорошо. Напиши завтра, какие будут впечатления от занятий».

Я поставил на сообщение реакцию в виде рукопожатия, а потом, помявшись, спросил:

«Феликс, а у тебя сегодня не происходило ничего странного?»

«Позволь догадаться: под «странным» ты имеешь в виду тот факт, что за мной следила, хихикая, девушка, чертовски похожая на тебя? Неужели ты так быстро соскучился, что решил отправить шпиона?»

«Нет! Всё не так. Моя сестра просто дурная! А вообще… Можно я позвоню?»

«Сейчас?.. Не переживай, я не в таком ужасе из-за слежки, чтобы нам пришлось об этом специально беседовать, хах. Телефонный разговор – это же почти вызов на ковер или брошенная дуэльная перчатка. Не пугай меня такими вещами».

«Иногда телефонный разговор – это очень приятно, между прочим». – Кто-то должен был защитить честь этого старинного способа связи, и я решил стать таким человеком. – «Я по делу. Ко мне сегодня приходила Алекто».

Сообщение пометилось как прочитанное, и экран смартфона тотчас засветился.

Видеовызов!..

Рыбкин с ума сошел?! Это же настоящее бесстыдство! Не готов я вот так вот в ночи показывать свою физиономию!

Я яростно сбросил. Он набрал еще раз. Я снова сбросил. Он набрал.

«НЕ ВИДЕО. ТОЛЬКО АУДИО!!!!» – успел вбить в чате я в паузе между непрекращающимися звонками.

Наконец мы смогли созвониться по моим правилам.

– Ты мастер двойных стандартов, Женя, – негромко рассмеялся Феликс. На фоне слышался звук волн. Кажется, он снова включил на проекторе эмбиенс видео с океаном – как делал частенько. – Звонить, значит, бывает приятно, но вот видеосвязь – уже безоговорочная пытка... Ладно, что там с Алекто?

Я пересказал ему события на бензоколонке. Мы долго обсуждали ситуацию, и в итоге Феликс посоветовал мне то же самое, что и Айземанн: действительно отправиться в Сумрачный Город на встречу с Маветом. Мы решили сделать это после моего возвращения.

Потом я спросил Феликса, какого черта в динамике постоянно слышен звук какого-то странного поскребывания. Рыбкин объяснил, что это он чешется, и пожаловался на свой непростой вечер. Он ходил за зельями в соответствующую лавку, и там неожиданно столкнулся в дверях с воришкой, после чего попробовал его остановить… Воришка в ответ швырнул в Феликса чесоточное зелье, и вот – теперь мой напарник тоскливо сидит дома, обмазываясь антигистаминными кремами.

– Кошмар, мы уже пятьдесят минут болтаем, – в какой-то момент ужаснулся Рыбкин. – Для меня это рекорд.

– Серьезно? – я удивился. – Моим рекордом было восемь часов.

– Ск… сколько?! – он даже заикнулся. – Восемь часов говорить по телефону?! Ты вообще нормальный?! Ты же вроде интровертом себя считаешь?!

– С некоторыми время проходит незаметно, – проворчал я. – В школе я действительно много говорил по телефону. Это вполне себе подходящее для интроверта занятие, если по ту сторону – правильный человек. Можно говорить о том, что тебе действительно интересно, делать уроки или домашние дела параллельно беседе. Иногда даже молчать.

– Хм, звучит действительно неплохо. У тебя было много друзей, с которыми можно так провести время? – заинтересовался Феликс, и я почувствовал легкий укол боли.

Видимо, я создал у него неправильное впечатление.

– Нет, у меня не было друзей, – я вздохнул, отсоединяя смартфон от зарядки и идя с ним к окну.

Там, на улице, во всём своем великолепии царило полнолуние. Мир казался театральной сценой. Волшебная деревня спала, но существа на грядках продолжали свои огороднические работы. Несколько любопытных светящихся бабочек подлетели к моему окну. Видимо, их заинтересовал горящий экран телефона – возможно, они даже подумали, что я взял кого-то из их родичей в плен. Я поднял раму и позволил одной бабочке сесть мне на руку. Увы, потыкав хоботком в запястье, она быстро разочаровалась и улетела.

– Вообще не было, – пробормотал я.

Феликсу хватило мозгов не пошутить в стиле: «Неужели ты болтал с выдуманными друзьями, гыгы?». Он просто промолчал, ожидания продолжая.

– Это всё были девушки, – я оперся локтями на подоконник. – Ну, точнее, некоторые из них действительно думали, что я их друг. Но я был влюблен. В каждую.

– Эм, я боюсь спросить, сколько их было.

– Много. Ты правильно заметил тогда, в Чертогах – я действительно быстро влюбляюсь. И, скажем так, в этой сфере я чувствую себя достаточно уверенно. Не в том плане, что я неудержимый Дон Жуан – мне никогда не нужны были рекорды, но в целом я умею общаться с девушками и думаю, что им со мной комфортно. Сколько себя помню, у меня были подруги. А вот друзей не было. Парни всегда меня не любили. За эту мою дебильную высокомерную рожу. За то, что мама водила меня в школу за руку чуть ли не до пятого класса. За то, что я был отличником и пианистом. Ну а я только усугублял положение тем, что постоянно тусовался с девчонками.

– Почему ты не дружил с такими, как ты? – растерянно спросил Феликс и уточнил: – Я имею в виду, с отличниками и пианистами.

– Потому что они мне не нравились, – бросил я. – В глубине души я тоже считал нас лохами. Моё эго хотело большего, но раз большее было недоступно – я выбрал отказаться от чего-либо вообще. Аут нигил, аут Цезарь! Либо всё, либо ничего, как говорил Чезаре Борджиа.

– А потом? В консерватории?

– А потом я уже как-то свыкся с тем, что нормальная мужская дружба – не моё, – я пожал плечами, хотя Феликс не мог этого увидеть. – Так что я больше не стал пробовать завести такой тип отношений. Я рассудил: в мире есть немало людей, у которых не складывается с романтической сферой. Но они при этом умеют прекрасно дружить. А у меня, видимо, наоборот. Всё хорошо с романтикой, а с вот с друзьями – полный провал.

Какое-то время Рыбкин молчал, пока я от нечего делать смотрел на луну то одним, то другим глазом, прикидывая, каким мне стоило бы целиться, захоти я выстрелить в неё из лука.

– Ну… – в голосе Феликса послышалась определенная, несвойственная ему степень неуверенности. – Я думаю, теперь у тебя есть я.

Я замер с зажмуренным правым глазом.

– Я считаю тебя своим другом, Женя, – сказав это, Рыбкин прочистил горло. – Ты уже стал важным для меня человеком. Явно большим, чем просто приятелем. Если ты пока еще считаешь меня просто коллегой и соседом – без проблем. Но знай, что с «нормальной мужской дружбой», как ты ее назвал, у тебя всё в порядке. Во всяком случае, в одну сторону по этой дороге вполне себе ездит транспорт… Эм, нет, какая-то дебильная метафора получилась, забудь.

Это звучит ужасно, но от слов Феликса у меня на глаза чуть не навернулись слёзы.

– Правда? – тупо спросил я. – Я твой друг?

– Господи, конечно, – пробормотал он растерянно. – Мне казалось, это очевидно…

– Прости, пожалуйста, – заморгал я. – Я как-то просто не думал об этом. Хотя, вообще, да, погоди. Я ведь тоже считаю тебя другом! – я неожиданно воспрял духом. – Я бы точно не говорил никаким случайным приятелям, что хотел бы стать их напарником, даже будь они плохими парнями, да?

– Ну я надеюсь, – Феликс вздохнул. – А то у меня возникнут вопросы к твоему чувству меры.

Мне захотелось рассмеяться.

Вау, у меня появился друг. Друг-парень.

Вау.

Боже, какой я идиот. Стоило раньше понять: а кем еще мог быть для меня Феликс, если я, прах побери, только и думаю, что о нём, по сто раз на дню?! Если я уже миллион раз в мыслях назвал его «близким человеком», и если именно ему я хочу равняться?!

– Феликс, я дурак. А ты не просто мой друг, – ошалело выдохнул я. – Ты мой... лучший друг!

На той стороне протяжно вздохнули.

– Ну да, потому что единственный... – проворчал он. – Так, хватит! Ты ликуешь, как пятилетка, эй! И вообще: не торопи события, ты далеко не всё обо мне знаешь, чтобы даровать мне настолько важный титул.

– Я знаю, что ты был Истребителем Чудовищ и работал на преступников! Что может быть хуже?! – воскликнул я.

Феликс почему-то резко замолчал.

– Кое-что может быть, – вздохнул он после паузы так тихо, что я подумал: мне послышалось (связь в деревне не лучшая) и поэтому не стал переспрашивать.

Между тем Феликс отметил, что теперь наш разговор перевалил через отметку шестидесяти шести минут. Я на волне эйфории сказал, что можем поболтать еще часик или два. Но Рыбкин счёл, что хорошенького понемножку – и мы попрощались.

– Хороших снов, Женя, – тепло сказал он, перед тем как дать отбой.

Не прошло и пяти минут, как я уснул – чертовски умиротворённый.

27. Бездна Дремлющих. Часть 1

Утром я пришел к мосту через реку за десять минут до назначенного времени – на всякий случай.

Веналайнена пока не было. В доме я не видел ни его, ни Клугге; компанию за завтраком мне составил только толстый рыжий кот – увы, который резко разлюбил меня после того, как я не поделился с ним едой.

Я не жадный. Но я боялся, что коту станет плохо из-за сэндвича с семгой. Раньше я полагал, что животные всеядны, однако потом оказалось, что у них, как и у людей, бывают все эти странные штуки вроде непереносимости глютена. Теперь я не делюсь с чужими питомцами едой и, кажется, тем самым уже нажил себе целую армию четвероногих врагов.

Кот Веналайнена по имени Кафка (оказалось, его звали так) только что с почетом вступил в ее ряды. Держи значок, Кафка. Прощай, разбитое сердце кошатника Евгения Фортунова.

Вздохнув, я сел у реки на корточки и опустил руку в воду. Не такая уж и холодная. Изумительно-чистая. Приятно.

…Интересно, в чем будет заключаться мастер-класс от шамана?

В свете утреннего солнца деревня Кирьявалахти выглядела отлично. Я видел местных жителей, занимающихся своими делами – их причудливая одежда поддерживала мою вчерашнюю мысль о путешествии в прошлое. Единственное, что выбивалось из сказочной картины – это блестящий черный седан Клугге, притаившийся между деревьями, словно пантера.

И вдруг, пока я осматривался, кто-то схватил меня за опущенную в воду ладонь.

Я вскрикнул и подался назад, но держали крепко.

– Ах-ха-ха, да не бойся! Я же просто здороваюсь.

Из реки высунулось то самое существо, которое вчера наблюдало за нашим приездом.

– Меня зовут Юми! – оно широко улыбнулось.

Я все еще не было уверен в том, как правильно называть незнакомца. Будь он девушкой, я бы сказал: русалка. А так… Русал, да? Ох уж эти муженитивы.

– А я Женя. Здравствуй.

Юми приветливо махнул ярко-лазоревым хвостом. У моего неожиданного собеседника были длинные голубые волосы, острые уши с перепонками и желтые глаза, горящие неприкрытым любопытством.

– Это ты новый ученик Веналайнена? – спросил он, отпуская мою ладонь и подплывая вплотную к берегу.

Не успел я ответить, как он продолжил.

– Забавно, ведь ты гораздо старше, чем все остальные. Обычно старик берет только детей и натаскивает на поступление в Академию. А тебя взял взрослым! Полагаю, у Веналайнена была серьезная причина, чтобы согласиться на занятия с переростком. К тому же, тебя привез не кто-то, а сам Клугге Айземанн, который сюда просто так носа не кажет. Это тоже даёт пищу для размышлений и приводит меня к определенным выводам. Хочешь услышать, к каким?

Русал говорил очень быстро, казалось, он атакует меня словами.

А еще он немного картавил, что придавало ему почти французский шарм. Я растерялся, когда он оперся локтями о берег и уставился на меня почти с восторгом.

– Э-э-э… Ну да, хочу.

На самом деле я не был в этом уверен, но перед напором речного Шерлока было тяжело устоять.

– Ты – незаконорожденный сын Мавета, – пафосно возвестил Юми.

Я поперхнулся.

– Но тебе не нравилось жить в Сумрачном Городе под охраной! Однажды ты сбежал, и в темном переулке тебя спас от злодеев наемник Феликс Рыбкин. Его волновали только деньги, поэтому он за вознаграждение вернул тебя во дворец. Но встреча оставила глубокий след в твоем сердце. Вы начали переписываться, и это облагородило ваши души. Феликс исправился! Встал на сторону добра! А потом захотел вытащить тебя. Твой дар казался полезным для Небесных Чертогов, но они не смели открыто пойти против Мавета. Поэтому они разрешили Рыбкину лишь тихонько похитить тебя. Однако похищал тебя Клугге, а не Феликс, потому что второму темплые чувства могли помешать действовать здраво. Но теперь появилась новая сложность: тебя нельзя обучать официально. Вот поэтому ты и приехал учиться магии сюда, в глушь.

Договорив, Юми гордо улыбнулся мне. Повисло молчание. Громко стрекотали кузнечики.

– А ничего, что я как раз-таки официально работаю стражем? – только и сказал я.

Рановато-то я русала Шерлоком окрестил, получается.

– Детали могут не сходиться, но ведь в целом я прав, да?

– Нет!!! – я лихорадочно замотал головой.

Юми захлопал ресницами и пристально вгляделся в меня, явно ища признаки лжи.

– Я никому не скажу, что ты сын Мавета, если это секрет, – он понизил голос.

– Это не секрет! В смысле, я не его сын! Я его даже ни разу не видел!

Впрочем, как и своего реального отца.

Русал с тяжким вздохом переменил позу: теперь он тоскливо опирался щекой только на одну руку, а другой меланхолично пропускал сквозь пальцы прибрежный песок. Его хвост безвольно всплыл на поверхность воды, словно Юми потерял всякий вкус к жизни.

– Жаль, ведь всё так хорошо складывалось и объяснялось…

Впрочем, уже мгновение спустя к русалу вернулся его придурковато-шаловливый оптимизм.

– Ну ладно, нет так нет! Тем не менее, я очень рад, что мы познакомились. Может, немного потусуемся вместе сегодня? Я расскажу тебе чего-нибудь интересное. Могу речной форелью тебя угостить, хочешь?

– Я не уверен, что у меня будет время, – протянул я. – Вроде как я весь день должен учиться.

На подвижном лице Юми на мгновение промелькнуло такое неожиданно грустное выражение, что я испугался. Будто я отказал ему в чем-то действительно важном. А я же вообще не отказывал, я просто обрисовывал ситуацию!

– Может, завтра? – запаниковав, быстро предложил я.

– Может, – кивнул Юми. – Надеюсь, еще не будет поздно!

Я хотел спросить: для чего поздно? – как вдруг русал всполошено махнул хвостом и крикнул:

– Ой, Веналайнен идёт! Увидимся!

И нырнул. Да не просто, а сделав эффектное сальто назад.

Только тогда я заметил крупный амулет у него на груди. Во время разговора мне было стыдно смотреть ниже уровня лица собеседника (меня всегда поражают люди, которые спокойно общаются голыми – например, в раздевалках фитнес-центров и саун), но из-за сальто украшение подлетело и ярко блеснуло в лучах солнца. Не захочешь – заметишь.

Удивительным был не сам факт наличия амулета, а то, что он чертовски сильно напоминал старинные сокровища из кейса по делу о «чертовщине».

Хм...

***

Для занятия Веналайнен повёл меня куда-то в лес.

Он шёл впереди, орудуя посохом так ловко, словно тот был продолжением его руки, а я, то и дело спотыкаясь об узловатые корни, спешил за ним. Молочного цвета туман всё еще прятался кое-где в низинах. Громко и радостно горланили птицы. Мне еле удавалось перекрикивать их, пока я отвечал на многочисленные вопросы шамана касательно моего проклятого дара.

Его дотошность невольно вызвала мое уважение. Старика интересовали мельчайшие детали.

Почти полчаса пешком – и вот мы нырнули в пещеру, вход в которую был похож на пробел на месте выбитого зуба. Она напомнила мне церковь Темппелиаукио, вырезанную прямо в скале в центре Хельсинки. Здесь тоже был почти плоский свод и большое круглое пространство, а вместо пасторского возвышения – огромный алтарный камень. На него, словно на сцену, падали солнечные лучи, проникающие сквозь световой колодец.

– Значит так, слушай меня внимательно, жуткий юнец, – Веналайнен упер руки в боки.

Использование моего дурацкого прозвища родом из Небесных Чертогов заставило меня поморщиться.

– По сути, мне нужно помочь тебе всего лишь с двумя задачами. Во-первых, научить тебя первым же звуком вводить проклятых в транс. А во-вторых – выяснить, как ты можешь управлять ими, а не просто превращать их культ поклонения себе, любимому. Всё. С остальным справишься на самостоятельных тренировках.

– Хорошо, спасибо. А вы могли бы еще научить меня быстро призывать рояль, пожалуйста? – я указал на перстень на своём пальце. – У меня получается очень медленно. Я боюсь, что однажды меня просто съедят, пока он материализуется.

– Ну-ка покажи, как ты это делаешь.

Я, поднявшись на алтарь, призвал магический инструмент. Рояль разместился на камне идеально. Казалось, тут нам с ним самое место: можно созвать лесную публику и устроить концерт.

– Красивое шоу. – Веналайнен как-то отнюдь не восхищенно закатил глаза. – Тебе его херувим подарил, говоришь? М-да. Ты, конечно, очень миленько стоишь среди всех этих кружащихся синих лент и серебряных искр, но… Думаю, такой энчантикс больше подходит мультфильмам, чем реальной жизни.

– Такой что? – не понял я.

– Энчантикс, – шаман посмотрел на меня, как на идиота. – Внучка бабы Хтоши говорит, что вроде бы так в одном модном детском сериале называется процесс, когда главная героиня трансформируется в фею.

– Но я не фея.

– А как докажешь? – Веналайнен пакостно захихикал. – Волшебный инструмент есть. Волшебный дар тоже есть. Музыка во время преобразования не пойми откуда слышится. У тебя даже одежда меняется. Самая настоящая фея!

– Какая еще одежда?! – возмущенно взвыл я и вдруг осознал, что действительно стою в вечернем костюме…

Он был выполнен в том же фейри-стиле, в каком были сшиты наряды для бала в Полуночном замке. Имелись даже белый бант на груди, медальон с синим камнем и отороченная золотом накидка.

Что за дела?.. Ведь в предыдущие разы я оставался в своей одежде!

Я растерянно деактивировал рояль. Костюм сменился на мои черные джинсы и футболку с джемпером. Я достал рояль. И снова появился костюм…

Итак, я реально фея.

Приплыли.

– Некоторые артефакты не сразу раскрывают весь свой потенциал, – отмахнулся-объяснил Веналайнен, продолжавший тихонечко и вредно хихикать. – Возможно, потом тебе перепадет еще какое-нибудь обновление. Крылышки, призрачный товарищ-музыкант с треугольником или что-нибудь эдакое.

Я содрогнулся.

– А от этого как-нибудь можно отказаться?..

– Спроси херувима, мне-то откуда знать? Хотя по опыту, как ни бегай от обновлений на том же компьютере, они тебя рано или поздно все равно догонят. А у магии с техникой много общего, это еще Артур Кларк заметил.

Шаман пожал плечами.

– А что касается опасений насчет того, что тебя сожрут, пока ты преображаешься, то увы – здесь я ничем помочь не могу. У каждого Ахилла есть своя пята, у каждой особой техники – уязвимость. Твоя – вот такая медлительность при активации.

Я тотчас задумался о техниках других колдунов.

– А какая уязвимость у Клугге?

Веналайнен погрозил мне крючковатым пальцем.

– А что если я тебе скажу, а ты потом укокошишь моего любимого ученичка, а?! Впрочем, ладно, если ты с ним справишься, то это его проблемы. Клугге владеет теневым оружием. Догадайся, в чем слабость?

Стоило мне задуматься, как ответ пришел почти мгновенно.

– Свет! Если со всех сторон на Клугге будет падать свет, неоткуда будет взять тени.

Шаман одобрительно кивнул – и тотчас предупредительно раскрыл ладонь, останавливая мои следующие расспросы.

– Солнце уже высоко, а мы толком не начали. Давай, покажи мне, как ты призываешь проклятых!

Я хотел спросить о том, где, собственно, нам взять этих проклятых, как вопрос отпал сам собой. Ведь Веналайнен поднялся ко мне на камень-алтарь, ударил посохом, и…

...Боги, мой энчантикс не шел ни в какое сравнение с тем, что тут началось!

Вся пещера засветились сине-зеленым, задрожала, а затем преобразилась. Каменный пол стал песчаным… И весь этот песок начал стремительно осыпаться, закручиваясь спиралью, словно пещера была раковиной, из которой вытащили пробку.

Неподвижными остались только стены и алтарь, оказавшийся скалой, теперь уходящей отвесно вниз. Веналайнен и я стояли на ней, а вокруг открывалась бездна.

Её наполнял густой туман муренового цвета, перекатывающийся, словно волны. Из глубины слышались холодящие сердце шепоты, хрипы и тяжелое дыхание. Голоса множества сущностей! Казалось, все они пытаются выбраться наружу, карабкаясь вверх по стенам.

И действительно – из тумана вынырнула когтистая лапа, тянущаяся к краю алтаря. За ней последовала было вторая, но... Проклятая тварь с взвизгом сорвалась вниз; туман щупальцами плеснул от ее падения. То же самое повторилось на другом конце пещеры.

– Это место называется Бездна Дремлющих, – объяснил Веналайнен, стоящий рядом со мной в позе гордого первооткрывателя. – В ней заключены проклятые, которым давным-давно местные жители умудрялись поклоняться, словно богам. Они приносили в этой пещере человеческие жертвы и просили о защите – ведь в лесах водились какие-то невидимые сущности, поедавшие путников. Бедные селянам было невдомек, что их боги и есть их враги! Много времени прошло, прежде чем в этот край занесло одного шамана, который понял, что тут происходит. Ему бы не хватило сил уничтожить местных проклятых, ведь они были очень сильны, однако его особая техника – управление камнями – позволила ему создать эту бездну. Он явился в пещеру якобы как новая жертва, и когда проклятые поползли к алтарю, обрушил под ними пол. С тех пор они так и заперты там, во тьме Бездны Дремлющих. А шаман остался жить в деревне. Когда он состарился, то создал этот посох.

Веналайнен ударил посохом по очередной когтистой лапе, сбивая ее обладателя вниз.

– По сути, это проклятое оружие, которое позволяет открывать и закрывать Бездну. Тот шаман вручил посох своему преемнику, оберегающему этот край, а тот – своему. И вот однажды он перешел ко мне.

Я смотрел на сине-зеленый туман Бездны и вслушивался в хрипы, стоны и шепоты проклятых там, на дне. От их ужасных голосов меня мутило. Давление в пещере, казалось, росло от минуты к минуте, а температура – наоборот, падала. Даже солнечные лучи, заливавшие алтарь, стали тусклее.

– Но почему за все эти столетия никто просто не убил проклятых на дне?

– Ты думаешь, кому-то хочется спускаться в неизвестность и, рискуя жизнью, сталкиваться с бесчисленными чудовищами?! – Веналайнен всплеснул руками. – Их там очень много, глупое ты дитя!

– Прямо много? – я напрягся. – Несметное полчище?

Шаман кивнул.

– Именно. И я хочу посмотреть, сможет ли твоя музыка заставить их наконец заткнуться. А то, может, и подстегнет их к тому, чтобы выстроиться акробатической пирамидой, дабы верхний смог вылезти и заглянуть в лицо своего бога. Ведь теперь не наши предки поклоняются им. А они – тебе.

Мурашки побежали у меня по спине.

– Не ссы, юнец, если они начнут вылезать, я столкну их обратно, – утешил Веналайнен. – Это – Спарта! В смысле, Кирьявалахти.

– Хорошо.

Я сел за рояль и начал играть.

Как всегда, моя музыка успешно зачаровала проклятых. Очень скоро их повизгивания и крики сменились полной тишиной, а потом – шепотами «отец… отец». Затем эти шепоты слились воедино, и вот уже по всей пещере хором разносилось:

– Отец! Снизойди, отец!

Проклятые твари уже не просто выли. Они пели.

Чудовищная многоголосая молитва – прямиком из бездны, обращенная ко мне.

Удивительно, но я уже привык к этому дерьму. Я совсем не волновался, моё сердце билось в нормальном темпе. По сути, это была штатная ситуация: я и мой фан-клуб из проклятых, чье развитие я твёрдо намерен поощрять.

Учитывая, что я играл одну из своих любимых мелодий, я даже испытывал наслаждение. Никогда не думал, что на нее может так хорошо лечь хоровое пение.

Проклятые твари начали постепенно выкарабкиваться из пропасти: причем уже не одиночками, как раньше, а парами и тройками. Тощие и толстые, странно перекрученные, чересчур длинные, с мордами, будто вырезанными наугад. Они медленно поднимались над краем алтаря, не переставая петь.

Веналайнен проворно сбивал их посохом обратно.

В какой-то момент всё это стало похоже на игру. Как в автомате с выскакивающими из отверстий привидениями, которых надо лупить молоточком: только теперь эти привидения были живыми, звали меня отцом и ползли ко мне с песней на устах, а молоточек находился в руках эксцентричного шамана.

Я даже почувствовал что-то вроде азарта.

Интересно, как много тварей я смогу поднять из Бездны?

Я играл всё громче, экспрессивнее; проклятых появлялось больше; Веналайнен двигался быстрее – четкие, отточенные, зрелищные движения!.. Я перешёл на музыку в стиле Ханса Циммера: мне казалось, я исполняю саундтрек к фильму о каком-нибудь герое с мечом, защищающем родную гору от захватчиков.

И вдруг: шаман крутанул посохом так, что тот засиял, и выкрикнул заклинание, после чего все-все видимые над Бездной твари дружно попадали вниз. Веналайнен повернулся ко мне и, положив мне руку на плечо, резко сказал:

– Хватит. Остановись, Женя.

Он впервые назвал мое имя.

Я оборвал мелодию – и хор проклятых умолк вместе с ней. Бездна Дремлющих погрузилась в тишину. Наверное, твари устали. Им нужно отдохнуть, прежде чем снова пытаться выбраться.

Я сложил руки на коленях и в ожидании посмотрел на шамана.

Ну? Что скажете?

– Едрыть-колотить, ты действительно жуткий, – Веналайнен утёр каплю пота со лба, и я вдруг заметил, что его руки дрожат, а кожа – бледнее, чем прежде.

Меня тотчас словно окатило ледяной водой. Сердце пустилось вскачь.

СТОП! Серьезно?!

Это я сейчас так увлёкся, что загонял несчастного старика? Но… Черт! Как я мог?! Я был обязан понять, что ему может не так просто даваться вся эта беготня, а не чувствовать азарт в такой ситуации! И я точно не должен был думать, что гребаный хор чудовищ – отличное дополнение к моей музыке!

Я вскочил на ноги и стиснул рубашку на груди.

– Простите, мастер! – вспомнив, чего Веналайнен вчера хотел от Клугге, я низко поклонился.

– За что ты извиняешься, дурак?! – взревел шаман, и его посох треснул меня по заднице.

– За то, что... переборщил?

Из меня вдруг будто выкачали все силы. Я расстроенно и виновато опустился на табурет.

– В смысле «переборщил», олух?! – гаркнул шаман. – Я сказал тебе играть, ты послушно играл! Нечего тут извиняться! Что за привычки!.. Так, я немного пришел в себя и смирился с масштабом происходящего. Теперь давай ставить эксперименты. Нам надо понять, как все-таки ты можешь управлять проклятыми. А для того, чтобы мы поняли это быстрее, я воспользуюсь своей магической техникой.

Он шумно выдохнул сквозь ноздри. Еще одна капля пота поползла у него по виску.

– А вам не надо сначала немного… – начал было я, но Веналайнен прервал меня, опасно сузив глаза и предостерегающе ткнув крючковатым пальцем мне в грудь.

– Скажешь «отдохнуть», и я сброшу тебя в Бездну, ясно? – прошипел он. – Какой невоспитанный и самоуверенный мальчишка, а! Не смей недооценивать мои силы!

Я только лихорадочно и виновато закивал.

27. Бездна Дремлющих. Часть 2

Судя по тому, что мы приступили к экспериментам почти сразу же, и больше ничего в облике Веналайнена не выдавало напряжения и усталости, я действительно поторопился считать его немощным стариком.

Что касается его особой техники, то шаман оказался колдуном-чувственником. По сути, он был чем-то вроде телепата: умел читать эмоции и воспоминания людей, а также мог вмешиваться в управление ими и, наоборот, транслировать свои.

Мощный дар! Но с очень серьезным ограничением: чтобы соприкоснуться с внутренним миром другого человека, Веналайнену нужно было дотронуться до него и получить разрешение. Из-за этого талант шамана не подходил для оперативной работы, зато помогал в преподавании.

– Да, я позволяю, – сказал я в ответ на просьбу Веналайнена.

Тогда он положил руку мне на плечо и заглянул в глаза. Эффект был ошеломительным; в первое мгновение я чуть не упал прямо в Бездну Дремлющих. Радужные оболочки Веналайнена, прежде кофейно-желудиного цвета, теперь полыхали, как пожар на старом складе. Меня пробрало чувством чужой давней скорби, затем – смирения, потом – новой надежды, и вдруг – разочарования, ярости, самобичевания, снова принятия… Целый сонм чувств провернулся, как пыточное колесо, сопровождаемый неясными образами: коршуны над болотами, белые перья, испачканные в грязи, высокий чернобровый мужчина, залитый кровью, какая-то старая школа, детский плач…

– Э, нет, сменяем объект! – рявкнул Веналайнен, и тогда образы, взвизгнув, словно заевшая кинопленка, сменились на другие: картины из моего детства и недавнего прошлого.

Когда связь была установлена, мы приступили к экспериментам.

Веналайнен действительно оказался крутым мастером. Понаблюдав за моей игрой и вовне и внутри, он довольно скоро предложил мне два варианта управления проклятыми – на выбор.

Вариант первый: привязать приказы к отдельным элементам в музыкальной импровизации. По сути, создать музыкальный язык – по типу языка цветов, популярного в прошлые века. А потом набирать букеты-мелодии.

Вариант второй: управлять голосом. Ну, не совсем уж петь в стиле мюзикла, мол: «Милая тваааааарь, возьми булыыыыыжник и разбей его о свою головууууу», а просто повелевать. Так же составить список возможных приказов и переложить его на любой из древних языков.

– Почему древних? – спросил я.

– Потому что время имеет значения. – Веналайнен постучал указательным пальцем по виску, мол, ты дурак что ли, что сам не догадываешься? – Магия – это то, что течёт в крови планеты, таится в корнях и костях. Чем древнее что-либо, тем сильнее его успевает пропитать магия – даже обычные люди это чувствуют. Не говори мне, что ты в новеньком торговом центре ощущаешь себя так же, как в тысячелетнем храме: я не поверю.

Я никак не мог выбрать, какой вариант лучше. Мастер сказал, что они одинаково эффективны и мощны – а это был единственный рациональный критерий, который приходил мне в голову.

Первый вариант как будто звучал логичнее, но при этом ограничивал меня в выборе музыки. Я уже не смогу просто сыграть что-либо из своих сочинений, под настроение. Вместо этого мне, вероятно, придётся задрачиваться по фугам: задавать темы и делать противосложения, потому что с их помощью будет проще всего собрать «букеты» приказов.

Как по мне, это тоскливо.

А второй вариант с голосом… Окей, он просто странный. Играть и периодически пропевать команды? А хорошо ли это будет звучать? С другой стороны: какая вообще разница, как я буду выглядеть? Я же не к настоящим концертам готовлюсь!

– Ну и лицо у тебя, малец, – Веналайнен фыркнул. – Выглядишь так, словно тебя сейчас расплющит под грузом ответственности! Но почему? Я же не прошу тебя определить все свое будущее раз и навсегда. Не понравится нынешний выбор – позже его изменишь.

– А так можно?

– Конечно. Сколь ужасной была бы человеческая жизнь, если бы в ней нельзя было переходить на другую дорогу!.. Сомнительная вера в то, что каждый выбор – это навсегда, свойственна лишь максималистам, которые слишком слепы для того, чтобы видеть всю палитру цветов, а не только черный и белый. Я надеюсь, ты не такой. Ведь даже мои обычные ученики-шмакодявки как-то справляются с соблазнами дихотомического мышления.

Подумав ещё немного, я выбрал второй вариант – с голосом.

Мне все же хотелось иметь свободу самовыражения даже в те моменты, когда я должен был управлять проклятыми. Свобода всегда была моей важнейшей ценностью, хотя реализовывал я ее очень редко. Куда чаще я трусливо позволял другим людям и обстоятельствам выбирать за меня. Из трех стратегий, свойственных невротикам – избегать, бунтовать и покоряться – я, увы, всегда выбирал последнюю. Но все же в глубине души очень любил свободу.

И собирался наконец начать взращивать её в своей жизни. Так что пусть с моим даром будет связана именно она! Пусть позволит мне играть что угодно, что придется по настроению и по сердцу – даже для такой аудитории, как проклятые. А приказы я отдам голосом.

– Отлично. Какие древние наречия ты знаешь? – спросил Веналайнен, и я буркнул:

– Никакие.

За время самостоятельной учебы под присмотром Феликса я успел лишь чуть-чуть надкусить учебник по арабскому, но пока что не достиг никаких успехов. Все-таки основную часть времени я изучал специфику магического мира, секреты использования артефактов и, в последнее время, классические заклинания.

Шаман хрипло расхохотался:

– Ну и повелитель проклятых, ну властелин тьмы!.. Тогда я воспользуюсь своим положением и сам навяжу тебе язык для приказов. Будем использовать протогерманский.

– Почему его?

– Потому что я люблю руны, а они тесно с ним связаны. А еще он довольно простой, но звучный. Если ты действительно станешь всемирным злодеем, то, вспомнив, каким красивым словам я тебя научил, возможно, пощадишь меня – и не станешь убивать.

Очень смешно, обхохочешься.

Веналайнен закрыл Бездну Дремлющих, и мы отправились домой – обедать.

(Там я имел удовольствие созерцать Клугге, с достоинством лежавшего в гамаке и читавшего книгу. Его ноги были такими длинными, что я невольно задумался об Инге. К сожалению, ее ноги обычно скрывали длинные юбки. Но, судя по ногам близнеца-стража, у Инги всё должно быть просто восхитительно).

А затем мы со стариком снова отправились в лес.

Веналайнен отвел меня в очень красивое место, где с утеса, поросшего незабудками и чубушником, низвергался шумный водопад. Из озерца, в которое он впадал, разбегалось несколько речек. Перед водопадом из озерной глади торчал удобный камень, похожий на очередной алтарь. Я задумался над тем, как прекрасно, оказывается, Изнанка Карелии приспособлена к магическим нуждам.

Первым делом мы с Веналайненом составили список желаемых приказов.

– Захочешь пополнить его попозже – вернешься. Так и быть, двери моего дома будут открыты для жуткого юнца, – сказал старик.

Но и с первого раза у меня получилось немало глаголов. Там были «защищай», «усни», «принеси это», «догони», «держи», «сторожи»…

С двумя приказами я долго колебался, и в итоге Веналайнен сам раздражённо велел:

– Не забудь добавить глаголы «убей» и «умри».

Когда список был готов, мы начали ритуал шифрования. Тут-то я и пожалел, что написал так много!

Потому что оказалось, что за каждый приказ в своём арсенале мне придётся расплачиваться кровью.

Ритуал заключался в том, что я заходил под струи водопада и, коснувшись ладонями лба, начитывал там открывающий заговор, продиктованный Веналайненом. Потом подходил к шаману, сидящему на камне в кругу начерченных соком брусники рун и садился напротив. Веналайнен объединял наши сознания при помощи своего дара. А затем тонким костяным ножом прорезал на моей правой ладони руну эваз ᛖ[1] – до крови, по-настоящему.

Я же параллельно называл глагол на протогерманском и соответствующий ему приказ на русском, а также визуализировал себя за роялем и абстрактного проклятого рядом, выполняющего повеление. Кровь текла. Шаман смотрел мне в глаза. Над темным силуэтом леса вспархивали вóроны. Я возвращался под водопад и читал закрывающий заговор, глядя на то, как руна эваз вспыхивает ярким цветом.

А потом все повторялось заново со следующим приказом. Если бы так проходило изучение иностранных языков в школе, я бы запоминал все с первого раза, клянусь. Но, вероятно, уже был бы мёртв от потери крови.

Было уже больше пяти пополудни, когда мы закончили. Я лежал на камне, завернувшись в прихваченное из избы одеяло, но все же дрожа все телом.

Рука пульсировала болью. Голова раскалывалась. Веналайнен сказал, что травница из Кирьявалахти сделает мне мазь, благодаря которой всё быстро пройдёт и у меня не останется шрама: только тонкие очертания руны, которые будут загораться, когда я стану осуществлять приказы. И все же сейчас мне было ужасно худо. А ещё я видел, что за нами с Веналайненом опять наблюдают.

Юми.

Голубая макушка русала виднелась среди речной осоки неподалёку. Я пару раз замечал его во время ритуала, но тогда мне было не до отвлечений.

– Куда ты там смотришь? – Веналайнен проследил за направлением моего взгляда.

Юми тотчас скрылся.

– Мне кажется, за нами следят, – сказал я.

– Кто?

Почему-то мне не хотелось выдавать свое знакомство с Юми.

– Кто-то из речных обитателей.

Веналайнен отмахнулся.

– Ну тогда ладно. Они любопытные. Так. А теперь – поднимайся! Я знаю, что тебе сейчас худо, но придется сделать усилие над собой! Ритуал нужно обязательно закрепить на практике. Ты же хочешь уже поскорее забраться в кровать? Вижу, что хочешь. Тогда поторопись! Раньше сядем – раньше встанем.

Как ни странно, все удалось. Когда мы вернулись к Бездне Дремлющих, то быстро выяснили: мои приказы работают. Правда, у меня заплетался язык, а правая рука так горела, что я мог использовать только большой палец и мизинец. Музыка получалась примитивнейшая. Позор мне.

Но проклятых все устраивало. Они слушались. И это была победа, масштаб которой я не мог осознать в своём ослабленном состоянии.

– Всё, ты молодец, – Веналайнен хлопнул меня по плечу, раскаленному, словно печка. – Заглянем к травнице, чтобы тебя подлатали, и домой. Ты заслужил как минимум двенадцать часов крепкого сна, малыш. Эй! Стоп! Сначала домой – потом спать!!! Женя! Сиди ровно, кому сказал!!!

Но было поздно. Я бесславно отключился, привалившись лбом к лакированной раме рояля.

***

Я очнулся на продавленном стареньком тапчане, стоявшем на веранде с задней стороны дома Веналайнена. Кто-то бережно укрыл меня пуховым одеялом, а моя правая ладонь была перевязана – из-под бинтов доносился приятный травяной запах.

Солнце уже почти закатилось.

Впереди между деревьями я видел баню Веналайнена. Из трубы шел дымок, в окне можно было разглядеть самого шамана, деловито вешающего на крючья шапки для парилки. Чуть поодаль Клугге колол дрова. Правда, он орудовал не обычным топором, а теневым, который, по сути, сам выполнял работу – а страж стоял рядом в своей безупречной городской одежде и разговаривал по телефону. Я не слышал слов, но судя по интонациям, это была рабочая беседа. Возможно, с Ниной. Сейчас Клугге даже больше, чем обычно, напоминал какого-то властного биг босса с обложек порнушных книг. Ну, не считая длинных волос, собранных в хвост. Возможно, это был биг босс из историй об азиатских заклинателях.

Веналайнен закончил с шапками и теперь развешивал веники. Надеюсь, он не думает, что это мне нужно будет пойти и попариться. Зная себя, предсказываю: я потеряю сознание от жары уже десять минут спустя.

Даже пять минут спустя, учитывая, что мне до сих пор плохо. Вся кожа горела, как от ожога, в горле саднило, а в глаза будто насыпали песок.

Между мной и баней текла речушка. Я совсем не удивился, когда из воды показался Юми.

– Уф, живой! Надеюсь, тебе получше? – спросил он с такой интонацией, будто мы были старинными друзьями.

– Слушай, я не понимаю, – сходу признался я. – Почему ты везде следуешь за мной?

– Мне просто любопытно. Такой ответ подойдет?

– У любопытства все же должна быть какая-то основа.

– Не соглашусь. Впрочем… У моего есть, да. Я хотел нормально поговорить, но боюсь, что мы можем не успеть этого сделать. Поэтому просто попрошу: пожалуйста, не убивай капитана Сигварда, когда поймаешь его.

Я изумленно уставился на Юми. Тот очевидно нервничал: прятал глаза и скреб острыми ногтями собственное запястье.

– Что? Ты о чем вообще?

– Я не буду рассказывать тебе всю историю, потому что это всё равно скоро сделает мастер Веналайнен, – Юми нетерпеливо тряхнул головой. – Но просто знай: капитан не настолько плох, как о нем говорят. Однажды он спас меня из рыболовной сети. А я…

Юми прикусил губу.

– А я после этого предал его. Теперь единственное, что я могу – это, пусть и запоздало, отплатить Сигварду добром, убедив тебя не убивать его.

– Да почему ты вообще думаешь, что я собираюсь его убивать?!

– Потому что тебя позвали именно за этим.

И Юми нырнул в воду.

Вот чертова рыбина! Интересно, все речные обитатели в этом мире – такие мастера интриг?

Мои мысли тотчас перенеслись к Феликсу. Я захотел написать ему о своих успехах, но телефон был дома. Даже одной мысли о том, чтобы подняться на ноги, хватило для того, чтобы мне подурнело – и я опять провалился в сон.

***

Моё следующее пробуждение случилось оттого, что меня… чувствительно приложили головой о балку над лестницей.

Я заорал и задрыгался, в ответ на что кто-то рявкнул:

– Не дергайся!

А снизу заорали:

– Если вы оттуда рухнете, у меня будет два трупа, а мне такого не надо, понятно вам?!

Оказалось, Клугге Айземанн тащит меня на своей спине на второй этаж, а Веналайнен – наблюдает снизу.

У Клугге явно не было большого опыта таскания людей. Он не рассчитал, что моя голова в таком положении окажется выше его. Теперь к ране на руке прибавилась багровая ссадина на лбу.

– Спи дальше, ты потратил очень много сил, – велел Айземанн, сгружая меня на матрас. И, посмотрев на мою голову, добавил: – А я ещё раз позову травницу.

Что ж. Клугге из тех людей, которых хочется слушаться. Чёрным Псом называют его, но, как по мне, хорошими мальчиками рядом с ним оказываются окружающие. Я покорно закрыл глаза.

***

А вот на следующий день я чувствовал себя бодрячком.

В мессенджерах нашлась куча непрочитанных сообщений от Феликса.

Предпоследнее из них гласило: «Так, ладно, меня пугает, что ты не отвечаешь: я напишу Клугге. Если он после этого начнёт обзывать меня Курицей-Наседкой, я тебе этого не прощу, ясно? А то он давно ищет повод припаять мне какое-то дурацкое прозвище…»

А последнее: «Хорошо, что всё хорошо».

Из зеркала на меня смотрело то еще чучелко с повязкой на лбу и торчащими над ней волосами. Я с осторожностью размотал сначала её, потом – бинт на ладони. Рана уже зажила; травница знала свое дело. Руна слегка проглядывала под кожей.

Жесть. Всего за полтора месяца в магическом мире я приобрел больше отметин, чем за всю жизнь до этого. К черным цифрам «29» на левом запястье я уже привык, хотя меня пробирало холодным потом при мысли о том, как я буду объяснять матери эту татуировку. Плюс: огромный перстень от херувима с синим камнем, который я ношу 24/7. А теперь еще и руна на ладони…

«Привет, мама, не злись, но в Петебурге я стал местным авторитетом по кличке Повелитель Проклятых! Не-не, на лбу я ничего себе набивать не буду. Ну, надеюсь. И уши не проколю!».

Спустившись вниз, я обнаружил, что Клугге и Веналайнен тренируются в саду.

Ух ты. Это выглядело так впечатляюще, что вокруг даже собрались зрители: несколько детишек из деревни и гномы-огородники. (Оказывается, они назывались именно так).

Клугге призвал короткий теневой кинжал. Он сжимал его левой рукой, заведя правую за спину, и нападал с ним на Веналайнена, орудующего длинным посохом. Эта уступка стража, призванная сократить разницу в их физических силах (хотя ни у кого бы не повернулся язык назвать Веналайнена слабым) делала бой очень зрелищным. Старик умудрялся по ходу тренировки делать воспитаннику отнюдь не лестные замечания: с Клугге он вел себя куда более жёстко и одновременно инфантильно, чем со мной. К каждому ученику свой подход, да?

Тренировка закончилась вскоре после того, как они увидели меня.

Веналайнен якобы недовольно разогнал детишек (на самом деле сунув им в руки по ириске), а потом сладко потянулся.

– Самое время мне рассказать вам о работе, ради которой я вас, дармоедов, и пригласил. Идёмте.

[1] ᛖ – эваз, девятнадцатая руна рунического алфавита футарка. Олицетворяет магию и магическое сознание, а также неподчинение эгрегориальным системам. По словам Веналайнена, которые я не стал проверять, она является моей руной судьбы: он высчитал это по дате и месту рождения. Эваз так эваз.

28. Дело Юхана Сигварда. Часть 1

Мы устроились в мастерской Веналайнена, представлявшей собой поразительно эклектичное зрелище. Здесь красный угол, посвященный скандинавским богам, соседствовал с православными иконами и шаманским бубном на стене, а идолы какого-то явно полинезийского происхождения стояли рядом с синтоистскими фигурками ками.

Меня всё еще поражало, как в магическом мире в гармонии уживаются самые разные верования, религии и традиции. Поражало и… радовало. Неужели Изнанка – это то самое идеальное место, где нет дискриминации и твердолобого убеждения в том, что возможна лишь одна истина?

Как по мне, истины в принципе не существует. Есть миллиарды уникальных миров – по количеству душ – и лучшее, что мы можем сделать, это научиться сосуществовать, не мешая, а помогая друг другу.

Мы сели в центре комнаты, и Веналайнен раскрыл кейс с драгоценностями. Магия полилась от них прохладной рекой. Я тотчас вспомнил амулет Юми. И вчерашние слова русала о том, что меня позвали для убийства капитана. Точно! Из-за горячки они как-то вылетели у меня из головы…

Между тем, Веналайнен подошел к окну и наглухо закрыл ставни. Комнату заволокла темнота, и я сразу же услышал бестелесный шепот.

«Лжец! Вернись! Сдержи слово, помоги мне, как обещал! Не смей обманывать меня!..»

Это говорили драгоценности.

– Вы когда-нибудь слышали о сокровищах волхвов Ладожского озера? – спросил Веналайнен, открывая ставни обратно: шепот тотчас утих.

Мы с Клугге кивнули. Что же, Феликс не зря гуглил информацию накануне моего отъезда.

– А о капитане Юхане Сигварде?

Клугге кивнул по-прежнему уверенно. Пять баллов, Айземанн! Я же уже с некоторым сомнением повел головой. Если я слышал только имя – это считается? Веналайнен хохотнул над моими неловкими телодвижениями и рассказал легенду о Летучем голландце Ладожского озера.

История началась в 1930-х годах, когда в городе Приозерске (тогда он назывался Кексгольм) поселился шведский капитан по имени Юхан Сигвард. Этот нелюдимый, мрачный мужчина не был ласков ни с кем, кроме своего огромного чёрного пса. Чужак объявил, что приехал сюда за сокровищами волхвов. Над ним бы посмеялись, если бы он так не пугал людей своим характером и физической мощью. Юхан Сигвард купил мотобот, на борту которого написал цифры 666, чем мгновенно вызвал гнев церкви. Вскоре в Приозерск приехало еще несколько шведов – верная команда Сигварда. Каждую ночь они уходили в плавание по Ладожскому озеру, каждое утро возвращались ни с чем.

Месяц от месяца Сигвард становился всё злее. Теперь он ругался с командой и даже пса как-то раз прилюдно пнул.

– Свалил бы ты отсюда, – однажды, не выдержав, сказал ему дровосек Ермолай.

– Как найду сокровище – так сразу свалю: делать мне нечего, среди свиней жить, – прорычал Сигвард.

Жители города только и надеялись, что Юхан поскорее бросит свою затею. Уедет прочь; бородатый чужак, отчего-то верящий в сказки.

А потом, в полнолуние, у одной молодой мамы пропал младенец, и был свидетель, сообщивший, что тем вечером на её пороге стоял высокий бородатый мужчина с огромным псом.

На следующее утро вновь ушедший по озеру мотобот не вернулся. И не вернулся уже никогда.

Священник сказал, что, видимо, капитан Юхан нашёл свое сокровище, но для этого ему пришлось принести кровавую жертву. Мать ребёнка прокляла его и покончила с собой. И, судя по всему, её проклятье подействовало: потому что никто не слышал о внезапно разбогатевшем шведском капитане, зато на озере с тех пор регулярно встречали корабль-призрак.

Точнее, «встречают» – в настоящем времени. Потому что это происходит до сих пор.

Корабль всегда появляется глубокой ночью, выныривая из тумана. На его борту видно лишь одного человека – рослого, бородатого. Куда делась команда Сигварда? Никто не знает. Как-то раз на мотобот наткнулась лодка с лихими рыбаками, один из которых вознамерился залезть на призрачный корабль. Как бы его ни отговаривали, он сделал это. Зашёл с киля, тогда как капитан Сигвард всегда стоял у штурвала. Забрался по верёвке. И... Товарищи того рыбака заикались, рассказывая о его предсмертных криках.

«Меня кто-то ест. Спасите. Меня кто-то ест».

Последний раз корабль видели несколько лет назад. Но больше к нему не приближался. А теперь…

Мастер Веналайнен разложил перед нами карту Ладожского озера и указал ногтем н несколько точек по очереди.

– На берегу озера неподалеку от Кирьявалахти начали появляться эти драгоценности. Наткнувшиеся на них поначалу радовались своей удаче. Но как только наступала ночь, украшения начинали шептать… Люди были в ужасе. Они стали относить их местному священнику, а тот уже связался со мной – так эти драгоценности оказались здесь. Плюс, я сам нашел одно из них: знали бы вы, как отчаянно оно шептало «вернись» и «помоги» из зарослей прибрежной осоки!.. Клугге, Женя, я позвал вас, чтобы вы узнали, в какую неприятность попал призрачный корабль, черт бы его подрал! А то когда злодеи смеют просить о помощи, у меня начинается мигрень.

Айземанн кивнул, подтверждая, что цель миссии ему понятна. Боже, мне все чаще кажется, что он не человек, а просто высокоэффективная машина.

– Но… Почему именно нас? – спросил я растерянно.

Веналайнен фыркнул.

– Как ты думаешь, кто находится на корабле, помимо капитана Юхана? Подсказка: их никто не видит, но они съедают людей, поднявшихся на борт.

– Проклятые?

– Именно. А ты у нас с ними на короткой ноге. Призови их, малыш. Без тебя Клугге пришлось бы потратить страшно много времени просто на то, чтобы дождаться подходящей туманной ночи и случайно встретить корабль…

Айземанн вдруг тихо хмыкнул, и Веналайнен тотчас обернулся к нему, круто изломив бровь – недвусмысленно требовал объяснения таким звукам.

– Вы остались таким же хитрым лисом, каким были всегда, мастер, – Клугге был сама почтительность. – Вы сказали Феликсу, что просите нас раскрыть дело в оплату за обучение Жени… Но на самом деле все наоборот: вы обучили его исключительно для того, чтобы он смог выполнить нужную вам работу.

– Ой, иди ты, умник хренов! – тотчас вскинулся Веналайнен. – Тебе ли не знать, что я могу брать учеников по самым разным причинам?

Неизвестно отчего, но Клугге в ответ на это замечание побледнел. Да так заметно, что я испугался.

– Прости меня, – неожиданно совсем другим тоном сказал старик. – Это не имело отношения к тебе.

– Конечно, мастер, – сдержанно ответил Айземанн.

Я посмотрел на лицо одного, затем – на лицо второго. Неужели еще одна тайна?..

– В общем, отправляйтесь сегодня вечером, – велел Веналайнен и вышел из мастерской.

***

Это была яркая звёздная ночь.

Такая красивая, что у меня замирало сердце. Глядя на Клугге, отвязывавшего от мостков старую деревянную лодку, я мечтал о том, чтобы вместо него тут был другой Айземанн. В смысле, другая. Было не так уж сложно представить вместо Черного Пса Ингу, если слегка расфокусировать взгляд. Те же удлиненные черты, темные волосы, изящество.

Фантазируя, что меня ждёт прогулка по озеру в компании самой прекрасной девушки всех миров, я счастливо вздохнул. И сам не заметил, как, сняв куртку, зачарованно пошёл с ней к Айземанну, твердо намереваясь заботливо набросить ее ему на плечи.

– Что такое? – почувствовав моё приближение, Клугге обернулся. И, поскольку я продолжал пялиться на него, нахмурился: – У меня что-то на лице?

Я тотчас вернулся в реальность.

– Э, нет, прости, я просто задумался.

Как хорошо, что он не умеет читать мысли.

Вслед за Айземанном я запрыгнул в лодку, стараясь сделать это элегантно. Получилось не очень: плоскодонка закачалась, Клугге едва слышно вздохнул, а я приземлился на скамью с грацией мешка картошки.

Мы отчалили. Минут через двадцать впереди показался остров – тёмное пятно на жемчужно-чернильном полотне ночи. Именно отсюда мы собирались вызвать корабль. Так безопаснее: меньше шансов, что какая-нибудь случайная пара влюблённых, решившая полюбоваться ночным озером, внезапно столкнется с ожившей сценой из фильма ужасов.

– Если не справишься – ничего страшного, – вдруг сказал Клугге. – Попробуем в другой раз.

– Думаю, справлюсь, – протянул я, хотя внутри тотчас зашевелились сомнения.

– Хорошо. Я помню, что у меня тоже не сразу получилось овладеть теневыми техниками.

Я поднял бровь. Клугге завёл разговор? Сам?

Он пришвартовал лодку и, убрав руки в карманы, пошёл вверх по берегу, ища для меня относительно ровную площадку.

– А во сколько лет ты начал учиться магии? – я карабкался вслед за ним, иногда оскальзываясь.

– В пять.

Ну конечно. В пять. А я в пять лет ещё в песочнице куличики лепил.

– Это норма для магического мира? Все так начинают? – не унимался я. – И как это вообще происходит: родители нанимают репетитора или…

Спина Клугге вдруг напряглась, пальцы глубже ушли в карманы.

– Это не норма. Обычно начинают в двенадцать-четырнадцать, когда просыпается дар. Но мой и Инги был открыт принудительно. Так что не ориентируйся на нас.

– В смысле – принудительно? Зачем? – я замер.

Но коммуникативный порыв Клугге уже иссяк. Он повернулся, указывая на плоский выступ скалы.

– Давай вызывать корабль оттуда.

Я достал перстень. Рояль материализовался в облаке синих искр, и я, уже смирившись со своим новым, слегка театральным обликом, положил пальцы на клавиши. Мелодия полилась над водой.

И вот – озеро ответило. Сначала поднялся лёгкий туман. Потом раздался рокот бензинового мотора – звук, которого по идее не должно было быть в наших фэнтези-декорациях. И наконец, из седого сумрака выплыл он.

Не романтичный парусник, но обшарпанный рабочий мотобот. На корме виднелись выцветшие цифры 666, а на рубке, у штурвала, стоял капитан.

Юхан Сигвард: высокий, широкоплечий, в промасленной куртке, с бородой, спутанной, как рыболовные сети, и с презрением, читаемым в поджатых губах. И – с винтовкой в руках.

А вокруг Сигварда кишмя кишели проклятые – незримые для обычных людей, нам с Клугге они беззастенчиво демонстрировали свои телеса. Чудовища толпились на палубе, цеплялись за борта и свисали с крыши рубки, как гроздья гнилых плодов. Все – разные, непохожие друг на друга, но отвратительные в своей уникальности. Длинные, костлявые конечности одних тварей, будто собранные из сломанных ветвей – и против них опухшие животы и желейная жирность других. Рты, растянутые в неестественных ухмылках. Глаза – десятки глаз, растущих на телах, на руках, среди волос. Когда корабль приблизился, стали слышны разрозненные стоны и шепоты проклятых.

Клугге напрягся:

– Их больше, чем я думал.

Тени обвили его предплечья, и в руках стража материализовался черный лук. Он навёл его на огромную тварь, похожую на покрытого шерстью человека-мотылька. Этот проклятый забрался на борт и, кажется, собирался оттолкнуться и полететь в нашу сторону.

– Не стреляй, – попросил я.

А потом усилил мелодию, вплетая в неё низкие, гудящие ноты, и велел – так, как учил меня мастер Веналайнен:

– Замолчите.

Шёпоты стихли.

– Замрите, – приказал я следом, и твари застыли, словно в детской игре о волнующемся море.

Я почувствовал, как на моей правой ладони разгорается руна эваз.

– Повинуйтесь этому приказу, пока от меня не поступит следующий. Сколько бы времени это ни заняло.

(Веналайнен настоял на разучивании такой формулировки, и теперь я понимал, что старик был чертовым гением).

– Кажется, всё получилось. – Прекратив играть, я посмотрел на Клугге, и с огромным удовольствием увидел в его глазах что-то вроде уважения.

Хотя нет. Скорее даже, это было похоже на гордость. Я вдруг подумал, что Клугге стал бы для меня идеальным старшим братом. Или папой. Да. От Феликса я не жду уважения, а вот от Айземанна – очень даже. Ну, в те моменты, когда не умудряюсь представлять на его месте Ингу.

– Ты молодец, – спокойно сказал Клугге, и, ей-небо, если бы у меня был хвостик, я бы им завилял.

Айземанн повернулся к кораблю.

– Теперь мне надо поговорить с капитаном. Если хочешь – подожди здесь.

Конечно, я предпочел пойти с ним. Мы заранее не обговаривали, как будем попадать на борт проклятого корабля, но я представлял себе что-то вроде веревочной лестницы или обращенных к Юхану Сигварду вежливых просьб сбросить трап.

Однако все оказалось куда эпичнее.

Боевой лук Клугге исчез, и вместо него страж, подойдя к самому краю утеса, сотворил из тени… Меч.

Огроменный, широченный меч длиной несколько метров.

Он материализовался перед Клугге. Здоровенная гарда лежала на земле. А лезвие – тянулось от нее к озерной глади, проходило над ней и перекидывалось корабль, аж покачнувшегося от такого веса. Парочка застывших проклятых чуть не выпала за борт.

У меня натурально отвисла челюсть.

Айземанн серьезно сделал мост из меча?!

– Моя особая техника позволяет мне сплетать из теней только оружие, – пояснил мой временный старший напарник. – Но никто не ограничивает его размер. Дальше – дело исключительно фантазии.

Мне показалось, в его строгом голосе промелькнула легкая шутливость.

– Ого, – только и сказал я, вслед за ним ступая на магическое лезвие.

Капитан Сигвард встретил нас недобрым взглядом и почти звериным оскалом. Среди замерших проклятых он выглядел, словно посетитель музея, в котором решили смешать коллекцию мадам Тюссо и оммаж Лавкрафту.

– Кто вы такие и какого дьвола сделали с моими тварями? – прорычал Юхан, наставляя на Клугге винтовку.

Вблизи стало видно, что тело капитана немного прозрачное. А вот оружие – вполне себе материальное. Значит, он полтергейст.

Айземанн двинулся так, чтобы скрыть меня за своей спиной.

– Я так понимаю, – проговорил он, – что вы не рассчитывали на то, что кто-то найдёт выброшенные вами драгоценности – раз так не рады тем, кто явился на их зов о помощи.

Юхан невольно подался вперёд.

– Они взывали не к вам, а к Танасию! – Его оскал стал еще страшнее. – Или вы заодно с этим демоническим отродьем? Если так – я убью вас прямо сейчас, чтобы он понял, что придется явиться сюда самому и отдать мне обещанное…

Капитан сделал два шага вперед и попробовал упереть винтовку прямо в грудь Клугге – но страж перехватил ее за дуло и отвёл его в сторону. Судя по исказившемуся лицу Сигварда, тот пытался сопротивляться – но сила Айземанна была велика.

– Один мой легкомысленный друг сказал бы, что вы очень плохой переговорщик, капитан. – Клугге смотрел с укором и даже некоторым разочарованием. – Как ни крути, решение убить нас – опрометчивое. В любом случае, мы не заодно с кем-либо. Мы – колдуны, стражи на службе Ордена Небесных Чертогов, прибывшие, чтобы выяснить, что происходит. Ведь брошенные на берегу драгоценности – слишком необычное явление для того, чтобы просто проигнорировать его. Расскажите нам обо всём.

Поколебавшись, Сигвард опустил винтовку.

– Хорошо, – мрачно произнёс он.

И, буркнув что-то о том, что не может пригласить нас внутрь – там всё кишит проклятыми, мы втроем просто не влезем – он рассказал нам свою историю прямо на холодной палубе мотобота.

То, что мы уже знали о Юхане Сигварде, соответствовало действительности. Он и впрямь искал сокровище волхвов. У него были пёс, верная команда и бесчисленное множество безуспешных попыток найти волшебные драгоценности.

И – да. В ту ночь он и впрямь принёс в жертву младенца. Украл его у матери и обменял на сундук у озерных духов.

Услышав это признание, я тотчас вспомнил слова русала Юми: «Капитан не так плох, как о нем говорят».

И поэтому осторожно спросил:

– Обменяли?.. Возможно ли, что ребенок выжил и вырос, просто на озерном дне, как дитя волхвов?

Юхан посмотрел на меня так свирепо, что я невольно вздрогнул, а Клугге поднял руку, преграждая капитану путь на случай, если тот решит ударить меня.

– Ты дурак, что ли? – прорычал капитан. – По-твоему, дети могут дышать под водой? Они не могут! – его голос стал громче, надсаднее. – Младенец нужен был духам оттого, что горячая кровь новорожденных вкуснее всего! Я убил его, ясно?! Прямо там, где ты стоишь – я убил его, чтобы он умер от моих рук, а не в пасти духов, и бросил его в пучину! Моя команда умоляла меня не делать этого; обещала, что мы найдем другой способ достать сокровище; мой пёс скулил и поджимал хвост – но я не послушал никого и исполнил свой план! И он удался, да, удался…

Глаза Сигварда бешено засверкали, он ощерился.

– Поглотив дитя, вода взбурлила и взревела, озарилась алым цветом, а после на палубе неожиданно появился сундук – моя плата за жертву! И всё было бы хорошо, но…

Капитан на мгновение прервался, прежде чем мрачно продолжить:

– Но мать того младенца накинула на шею петлю – и, прежде чем спрыгнуть в ней, прокляла меня. Сила ее предсмертного мстительного желания была так велика, что оно сбылось. На моем корабле сначала явился ее призрак и объявил мне приговор. А после – его начали заполонять проклятые твари. Они воплотились из страха и ненависти, что питали ко мне жители Приозерска, а также из боли и отчаяния, что сопровождали жизнь всех местных матерей, когда-либо потерявших младенцев. Все они хлынули на палубу, словно прорвалась ткань бытия. Они сожрали мою команду, моего пса и меня. Но проклятье той матери запрещало мне уйти на круг перерождения так просто. Она хотела, чтобы я мучился – и, конечно вечная тюрьма после страшной гибели хуже, чем просто страшная смерть. Поэтому я остался в виде призрака здесь, на корабле, полном проклятых… И сокровищ.

Он судорожно вздохнул. Сквозь гнев на его лице на мгновение проступила печаль.

– Уже восемьдесят лет я блуждаю по озеру на этом дьвольском мотоботе, в окружении тварей.

– Почему вы стали бросать амулеты на берег? – спросил Клугге.

– Потому что нашелся тот, кто обманул меня! – призрак оскалил зубы. – Две недели назад ко мне в темноте подплыла лодчонка. Я думал, внутри – очередной дурак из тех, кто попробует забраться на мотобот – и погибнет. Но в лодке сидел демон.

– Продолжайте.

– Он сказал, что его зовут Танасий, и предложил мне сделку. Обещал, что исполнит одно моё желание в обмен на нужный ему артефакт из сундука. Сначала я не поверил, но… В итоге согласился. Он убедил меня, что украшение нужно ему срочно, это дело жизни и смерти. Поэтому он отдал ему Маску Предателя, которую он попросил, и он на крови поклялся здоровьем своего хозяина, что вернется через пару дней, исполнив моё желание. Но он не вернулся.

«Видимо, не так уж этот демон ценит своего хозяина» – подумал я. А вслух спросил:

– Хозяина – то есть Мавета из Сумрачного Города?

– А мне почем знать? – рявкнул Юхан. – Когда я понял, что демон обманул меня, я пришел в отчаяние и ярость! Мне не было жалко Маску Предателя, сокровища давно потеряли для меня всякую ценность, но Танасий не сдержал своё слово – и я не мог простить этого! Поэтому я понадеялся, что смогу припугнуть его… И стал бросать на берег другие украшения, взывая к этому демону. Но на зов откликнулись вы, а не он.

Мы с Клугге переглянулись.

– Как вы догадываетесь, теперь у нас будет еще несколько вопросов, – сказал Айземанн. – Первый: что такое Маска Предателя?

Оказалось, что Маска Предателя была одним из самых серьезных артефактов в сундуке сокровищ. Она вынуждала людей говорить то, что причиняло им боль. Надев её на кого-то, можно было заставить человека выдать самые мучительные секреты, которые он хотел бы скрыть. И она усиливала саму себя – чем больнее человеку становилось от собственных слов, тем более жестокие вещи маска заставляла произносить. Нередко случалось, что люди, на которых она была надета, начинали причинять себе вред или и вовсе решали покончить жизнь самоубийством. С ее помощью в екатерининские времена мучали предателей. Но затем маску бросили на дно Ладожского озера в год свадьбы одного дворянина, чтобы обменять ее на благословение языческих богов.

Рассказ об этом диковинном орудии пыток заставил меня удивленно расширить глаза.

Ведь не так давно я слышал о другом подобном артефакте – Сабле Тысячи Порезов, которую украли в Небесных Чертогах. И, кстати, там тоже был задействован демон!

Поколебавшись, я решил не вспоминать это вслух, пока Клугге ведёт допрос, но обязательно сказать ему позднее.

– Зачем Танасию нужна эта маска?

– Не знаю. Мне было плевать, – горько бросил капитан.

– Тогда опишите мне демона.

А вот тут, пожалуй, я уже не удивился, когда выяснилось, что Танасий – зеленоволосый, «ублюдски лохматый», клыкастый и выглядит в своей мешковатой одежде так, «будто его мамка голодом морила». Это определенно был тот же демон, что в Зале Мириадов Эха. Только там он показался мне весьма приятным симпатичным, а вот у Юхана Сигварда вызвал сожаление о вырождении моды и культуры.

Я уже буквально елозил на месте. Что это за странный парень, которые крадёт легендарные орудия пыток?

– И последний вопрос, капитан, – Клугге пытливо посмотрел на Сигварда. – Что вам пообещал Танасий и в чём нарушил своё слово?

И тут Юхан, чьи эмоции прежде сводились к ярости, сарказму, самокритике и презрению, вдруг словно постарел на двадцать лет. Его плечи опустились, он отвёл взгляд.

28. Дело Юхана Сигварда. Часть 2

– Этот ублюдок пообещал… – голос капитана стал гораздо тише, чем прежде, словно кто-то развеял пепел его былого гнева над холодными водами Ладоги. – Пообещал, что отыщет в архивах Кёксгольма фотографии моей команды и пса.

Корабль заскрипел, будто вторя тоске Юхана Сигварда.

– Я уже не помню ни лиц, ни имен, ничего о них, – Сигвард тяжело сглотнул.

Я кивнул. Я уже знал из энциклопедий, что у всех призраков очень плохая память: они помнят только предыдущие несколько лет. Поэтому нередко привидения, живущие в уединении, даже не знают, кто они такие.

– Если бы я раньше знал, что призраки так быстро всё забывают!.. – продолжал Сигвард. – Я понял, что моя память слабеет, уже когда было поздно, не получилось бы вести дневниковые записи: мне удавалось вспомнить лишь то, что у меня была команда, и что мне были важны эти люди. Обрывки смеха, блеск глаз в свете зари, теплое дыхание пса у ног – все это кануло в Лету. Осталась только ноющая пустота там, где раньше были лица. Проклятье той молодой матери не даёт мне забыть о своём преступлении и о сценах их смертей, но о самих товарищах я не помню ничего. Это мучительно. Я хочу вспомнить – напоследок.

– Напоследок?.. – Клугге прищурился, его обычная непроницаемость на миг дала трещину, пропустив искру интереса.

– Да. Потому что вторая часть обещания Танасия заключалась в том, что он освободит меня от проклятья.

– То есть убьёт.

Я судорожно вздохнул.

– Верно, – кивнул капитан Юхан Сигвард.

Черт. Это было… очень логично. Но бесконечно грустно. И как-то опустошающе, что ли: как осенний дождь, бьющий по пустому причалу.

Между нами повисла тяжелая, как мокрая рыбацкая сеть, тишина.

– Хотите, мы найдём фотографии в архиве? – неожиданно предложил я, чувствуя, как слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать, подгоняемые внезапным порывом. – Приозерск не так далеко от Кирьявалахти. Я думаю, я вполне могу съездить туда.

Сигвард уставился на меня из-под кустистых бровей, словно пытаясь разглядеть в моём лице подвох. Я тотчас смутился.

– В смысле, конечно, есть шанс, что это долгая работа, и, может быть, демон вообще-то не обманул вас, а до сих пор ищет информацию – и тогда я просто встречу его в архиве, и мы придём к вам вместе с ним, и…

Я тарабанил, как чокнутый, потому что вдруг понял: сказал «А», говори и «Б». Пообещал фотографии – пообещай и освободить капитана. А решение об очищении корабля стоило принимать явно не мне, а Клугге – человеку, чьи глаза сейчас были холодны, как лезвие меча перед замахом.

С легким вздохом Айземанн перебил мои жалкие лепетания. Он снова посмотрел на Сигварда, и в его взгляде уже не было прежней отстраненности – только спокойная решимость.

– Вторую часть обещания демона мы тоже сможем взять на себя, – твердо сказал он.

И тогда я вздрогнул, а Сигвард тихо, с облегчением вздохнул и закрыл глаза.

***

По дороге обратно в Кирьвалахти озеро казалось тихим и умиротворенным. Я извинился перед Клугге за то, что, фигурально выражаясь, полез поперек батьки со своими предложениями помощи капитану.

– Это было единственным правильным решением, – пожал плечами тот. – Нас с тобой наняли, чтобы мы разобрались с проблемой проклятого корабля, и мы это сделаем.

Я зажмурился от облегчения. Ура-ура, Айземанн не считает меня врагом или идиотом!

– А как поступим с Танасием? – приободрившись, спросил я и сразу же, пока Клугге даже не успел ответить, вывалил на него всю информацию насчет зеленоволосого демона.

– Хм. Об этом мне нужно будет сообщить в Небесные Чертоги, ведь следствие уже открыто – и должно остаться в их юрисдикции.

Когда мы вернулись, Веналайнен спал – его могучий храп разносился на весь дом. Клугге пожелал мне доброй ночи и удалился к себе.

Я же чувствовал, что мне нужно отправиться в другое место. А именно – к реке. Что-то подсказывало, что стоит провести еще один разговор, прежде чем я смогу с чистой совестью лечь спать.

Утро уже подкрадывалось к Кирьявалхти.

Проснулись птицы: пели так витиевато, словно вышивали серебряными нитями-голосами на полотне малинового неба. Деревушка еще дремала, укутанная в переливающийся перламутром шелк тумана, но первые лучи солнца уже золотили кончики острых крыш, будто припудривая их волшебной корицей. Воздух пах мхом, мёдом и чем-то таким древним, название чему можно было найти разве что в забытых языках.

Я увидел Юми издалека.

Голубая макушка русала, как поплавок, торчала над рекой, и я подумал: а ему вообще не холодно? И что он и ему подобные делают зимой, которая на Ладожском озере и в окрестностях явно не отличается мягким климатом? Вопрос почти такой же дурацкий и, в то же время, захватывающий внимание, как проблема уток в Центральном парке, поднятая Холденом Колфилдом[1].

Отчего-то Юми вместо того, чтобы дождаться меня, с плеском махнул хвостом и поплыл прочь – хотя он явно ждал моего появления. Орать «эй, погоди!» в рассветной тишине показалось мне кощунством, и я просто последовал за ним, позволяя русалу стать моим проводником. Надеюсь, не Виргилием.

Он уплывал всё дальше, а утренняя волшебная фауна Кирьявалахти постепенно заступала на смену вместо ночной. Пропали светящиеся бабочки, зато появились крохотные пучеглазые феечки, источающие аромат лесных ягод и карамели, одну из которых я по ошибке чуть не прихлопнул, приняв за комара. Они с любопытством летали вокруг меня, оставляя в воздухе золотистую пыльцу. Цветочные феи? Радует, что их не отпугивает мой запах «проклятой твари», замеченный мастером Веналайненом.

Наконец Юми остановился, поднырнув под поваленным стволом дерева и выплыв в небольшое озерцо, окруженное плакучими ивами. По берегам цвели нежно-голубые незабудки.

– Это мой дом, – сказал русал, когда я приблизился.

И достал из дупла дерева две глиняных чашки, чайник с ароматным травяным чаем и тряпичный кулёк, в котором нашлось рассыпчатое печенье.

Сказать, что я был удивлен – ничего не сказать.

– Я ждал тебя и заранее приготовил нам завтрак, – немного заискивающе улыбнулся русал. Он явно нервничал. – Ну… Попросил, точнее. Мне иногда дают еду местные жители, если я жду гостей. Сам-то я чаще ем рыбу и водоросли.

– Спасибо, Юми, – с теплотой в голосе сказал я, по-турецки садясь на мягкую, влажную от росы траву и принимая чашку с чаем.

А потом, не выдержав разлитой в воздухе тревоги, из-за которой было сложно дышать, быстро выпалил:

– Чтобы ты знал, меня сюда позвали не за тем, чтобы я убил Юхана Сигварда. Но он… сам просит лишить его жизни.

Юми вскрикнул и закрыл лицо руками.

– Черт! – жалобно взвыл он мгновение спустя и ненадолго ушел под воду. – Черт! Ну почему?!

Это было похоже на истерику очень расстроенного подростка.

Я начал объяснять, что Сигвард устал от своего проклятья. Думаю, мой голос звучал слегка механически, потому что в глубине души я не мог поверить в то, что можно находиться в своём уме и хотеть добровольно покинуть этот мир.

Как там? Сытый голодного не разумеет. И вроде понятно, что движет Юханом, а все же появляются возражения вроде – да ладно, капитан, если мы с Клугге убьём тварей, ты же будешь куда более свободен! Найди себе хобби! Найди новый смысл жизни! Найди… я не знаю… работу! Зачем уходить? Пусть ты веришь в «круг перерождений» – зачем заводить новую игру, если эта еще не закончилась? Неужели ты такой слабак?

Схожие мысли озвучивал и Юми, который почему-то пытался убедить меня, что Сигвард совершает ошибку. Словно у меня было право решающего голоса.

– Скажи об этом ему сам, – посоветовал я. – Поплыли в следующий раз с нами.

– Я не могу! – мгновенно побледнел русал. – Я же предал его; я не смею взглянуть ему в лицо!

– Как именно ты его предал?

Юми опустил голову. А потом указал пальцем на мою чашку и нарочито увлеченно защебетал:

– Ой, смотри, у тебя фея сидит на каемке. Осторожно – не выпей её вместе с чаем; а то все остальные на тебя ополчатся и подговорят цветы испускать ядовитый пар – вся деревня поляжет, как миленькая!

– Ты тему не переводи! – нахмурился я, но, тем не менее, на всякий случай отставил чашку на землю. – Юми! Посмотри мне в глаза и скажи, что у вас случилось с Юханом Сигвардом?

Русал, весь из себя такой болтливый и игривый, сейчас был похож на поникший цветок.

– По правде говоря, я предал его дважды, – Юми стал нервно заплетать свои длиннющие влажные волосы в косы. – Первый раз – когда покинул его. Я же сказал тебе, что он спас меня из рыбацких сетей, верно? После этого я долгое время плавал вслед за кораблем. Капитан Сигвард ругался на меня, обзывал «липучкой», но в то же время всегда подсказывал, где лучше ловить рыбу, и учил всему понемногу. Помню, как он сбрасывал мне веревки и показывал мне узлы, ворча, что у меня вместо пальцев – лапша. Или как мы спорили о звездах, и он рассказывал морские байки, от которых захватывало дух. При этом он почти ничего не знал о магическом мире; тут я поведал ему обо всём. Мне казалось, что в какой-то момент мы стали почти семьей. Я даже начал называть его «дядей Сигвардом», и, хотя он неизменно ворчал, мне казалось, что все же ему приятно. Обычно я звал его, чтобы поболтать, но всё чаще он сам окликал меня и заводил беседы о чем-либо. Я так привык к нашим разговорам и тому, что всегда могу получить совет, что чувствовал себя почти в такой же безопасности, как в бытность икринкой – даже несмотря на то, что населявшие корабль твари всегда смотрели на меня и облизывались, надеясь, что однажды я поднимусь на палубу – и она меня сожрут. Все было хорошо. Но однажды капитан вдруг начал гнать меня прочь. «Хватит уже околачиваться подле меня и мешать мне спокойно жить, глупая ты рыба! У меня уже уши в трубочку сворачиваются от твоей болтовни! Уплывай отсюда, и чтобы я больше тебя не видел! Где ты там хотел побывать? В Сумрачном Городе? Поесть токпокки[2]? Вот и катись к демонам!»

Юми с хрустом почесал макушку и тяжело вздохнул.

– Знаешь, Женя, я, конечно, не самый острый карандашик в пенале, но даже моего ума хватило на то, чтобы понять – капитан прогоняет меня из заботы. Наверное, у меня слишком загорались глаза, когда я рассказывал ему о мире, о своих мечтах и планах. Вот он и решил, что я зря трачу с ним время. Я не был согласен. Я объяснял, что мы, русалы, живём очень долго, что я вполне могу позволить себе еще несколько лет провести с кораблем! Но знаешь, что сказал Сигвард?

– Что?

Порыв ветра прошелестел ветвями плакучих ив, и в воздухе закружились зеленые листья, похожие на лепестки.

– Он сказал: «Однажды ты возненавидишь меня, глупая селедка, если потратишь свою молодость на этот корабль. А меня и так ненавидели слишком многие. Так что уплывай отсюда и не заставляй меня снова и снова переступать через себя, пытаясь вырастить в себе благородство!»

Юми обхватил себя руками за плечи. Его зубы застучали, словно его лихорадило.

– И тогда я уплыл, – почти беззвучно произнёс он.

И, нервно хихикнув, снова на какое-то время ушел под воду. Я смотрел на то, как его голубые волосы всплывают на поверхности, пряча его словно под веером, и думал: почему Юхан Сигвард в разговоре с нами даже не упомянул русала?

Господи, я надеюсь, не оттого, что он его забыл.

Меня пробило холодом при этой мысли.

Вынырнувший Юми протёр глаза.

– Ведь несмотря на то, что мне было больно оставлять капитана, я действительно хотел пожить, понимаешь? – сказал он виновато. – И поэтому уходил с предвкушением, которое занимало даже больше места в моём сердце, чем грусть. Я успокаивал себя тем, что так заложено природой – птенцы покидают гнездо, дети уходят от родителей. Это нормально. Но всё же так горько!.. А с учетом того, что у капитана не было возможности жить дальше, мой уход для него был гораздо более сильной потерей, чем это обычно происходит для взрослых. Я много думал об этом. Его история и его проклятие – не моя ответственность. Я не был виноват в его неверных решениях и не должен был лишать себя будущего ради него. Даже сыновий долг не подразумевает, что дети кладут себя на жертвенный алтарь ради родителей – наоборот ведь, жизнь должна двигаться вперед, а не замыкаться в себе. То есть всё вроде бы правильно, но… Я всё же думаю, что я именно предал капитана Сигварда. Потому что, уходя, я больше всего боялся, что он крикнет мне в спину: «Нет, Юми, подожди! Я передумал; останься со мной, пожалуйста!». И тогда я…

Русал кулаком вытер выступившие слезы.

– И тогда я изображу, что не услышал этих слов. И всё равно уйду.

У меня на сердце стало так тяжело, словно всё это произошло со мной. Я не понаслышке знал, как чувствовал себя Юми. Я думаю, это было одно из тех универсальных, горьких чувств, знакомых каждому – и которым мы действительно не может ничего противопоставить, потому что таково правило жизни.

Однажды ты уходишь от старших.

Уходишь, потому что так заведено природой. Ты можешь любить их, ты можешь чувствовать вину перед ними, ты можешь мечтать навсегда остаться малышом в их объятиях – но это невозможно. И либо ты уйдешь, либо росток жизни, данный каждому человеку при рождении, просто сгниёт в твоих ладонях.

– Юми… – пробормотал я сочувственно и погладил плачущего русала по голове.

Конечно, он не был предателем. Да он и сам знал это. Но иногда проще разозлиться на себя: проще думать, что у тебя был выбор и ты сделал неверный ход, нежели смириться со своим бессилием против правил жизни.

Но ведь жизнь не только жестока.

Она еще и прекрасна.

Природа, в отличие от человека, никогда не отличалась бессмысленным злом. Лев убивает зебру, потому что хочет есть и ему нужно накормить маленьких львят. Цветы на персиковых деревьях увядают, чтобы на их месте родились сочные плоды.

Что-то заканчивается, что-то начинается.

Из всего царства природы один лишь человек видит в этом трагедию, потому что воспринимает всё через призму собственной личности. Научись он по-настоящему чувствовать единство всего и вся, боль бы ушла, а он бы поднялся до уровня бодхисаттвы[3].

Другое дело, что, на мой взгляд, интереснее быть человеком во всём его фейерверке чувств, среди которых найдётся и немало боли, чем быть невозмутимым бодхисаттвой, который остается на земле только ради других.

Я имею в виду, что для меня единственной причиной того, что наши души приходят на землю, может быть желание поиграть в человеческую жизнь. А игра включает в себя испытания и эмоции. Прийти, чтобы сразу растворить свое эго в единстве с миром и затем лишь помогать другим… Кому-то это может понравиться: быть сотрудником на аттракционах. Это достойная работа. Но я хочу покататься сам.

Наверное, я пока что ужасно молодая душа.

Поэтому с моей стороны было бы лицемерно утешать Юми, говоря что-то вроде того, что «всё есть во всём», «порядок не плох и не хорош, это просто порядок» – в общем, было бы лицемерно пытаться подарить ему душевное спокойствие, убедив его, что уход от капитана Сигварда – это просто факт, не черный и не белый.

Нет-нет. Моя несовершенная личность была согласна с негативной оценкой его поступка.

Но я все равно мог утешить русала. Для этого нужно было просто дать противопоставление. Вместо того, чтобы «обесцвечивать» его уход, отказываясь от концепта контрастов, я мог сказать: «Да, тут чертовски темно, Юми, но знаешь что? У меня есть хорошенький фонарь – и сейчас я нажму на нем кнопку».

Ведь фонарь у меня действительно был.

– Эй, Юми, – сказал я, ложась на траву, чтобы наши головы оказались на одном уровне.

Перемена положения слегка вернула русала к реальности из мира собственных переживаний.

– Но ведь ты ушел не просто так, верно? Ты ушёл, чтобы исполнить свои мечты, узнать мир и создать что-то новое. Скажи, тебе удалось найти что-то, что оказалось достойно твоего восхищения?

– Да, но…

– Пока не возражай, просто отвечай, хорошо? Ты ведь смог побывать в Сумрачном Городе? Попробовать там самые необычные демонические блюда? Поплавать в настоящем море? А смог найти кого-то, кто стал для тебя дорог?

Русал говорил «да» в ответ на каждый из моих вопросов. На последнем из них он сначала засомневался, а потом, махнув хвостом в стиле: «Окей, признаю!» – тоже кивнул.

– Все эти события – какого они для тебя размера?

– Размера?.. – сначала непонимающе переспросил русал, а потом, подумав, широко раскинул руки. – Большие, конечно. Больше этого озера.

– А теперь представь, какой огромной и черной была бы дыра на их месте, – я обвел взглядом утренний лес. – Ты точно ушёл не зря, слышишь? Если уже сейчас этих событий так много, то представляешь, сколько еще будет у тебя впереди? Каждая твоя радость, каждое твое открытие, каждая исполненная мечта – они работают не только на тебя, но и на мир в целом. И даже на Юхана Сигварда, потому что всё-таки все мы связаны воедино. Останься ты с ним – ты бы ничего не создал, понимаешь? И он, и ты – всё было бы зря. Просто тихое умирание. А так – ты пошёл дальше. И ты что-то нашёл. И твоя цель теперь – продолжать жить и продолжать искать. Вокруг тебя – немыслимые богатства. Смотри вперед. Смотри на них. Лучшее, что ты можешь сделать для капитана – это сказать ему, что ты его любишь, а потом поделиться с ним своей радостью от этих сокровищ. Всё. У тебя нет другого варианта. Ты не можешь ни спасти его, ни изменить его прошлое, но ты можешь дать ему понять, что он ценен для тебя – и показать, что тебе дорого то, куда ты смог прийти благодаря тому, что он однажды спас тебя и подарил тебе жизнь. А чтобы это было искренне, ты должен действительно любить ее. Познавать. Изменять. Чувствовать.

Юми смотрел на меня, как на какого-то проповедника.

– Ты не предал его, а принял его дар, – с нажимом сказал я. – А теперь продолжай его использовать. Понял?

Русал судорожно вздохнул. А потом кивнул:

– Да.

Голос у него слегка осип после плача, но даже так звучал мелодично, словно звон колокольчика на заре. А глаза – снова сияли в обрамлении темно-синих ресниц.

Этот парень быстро приходил в себя.

Я чувствовал себя изможденным. Мне казалось, все мои слова прошли сквозь самого себя и оставили по себе болящие, как после тренировки, мышцы. Я бы с удовольствием объявил: «С вас пять тысяч и булочка за успешный психологический сеанс», но моя работа еще не была окончена.

– Ты сказал, что предал Юхана Сигварда дважды, – напомнил я, мысленно готовясь ко второму раунду. – С первым разобрались. Что было вторым?

Я боялся, что русал снова разрыдается. Но, видимо, самое болезненное мы проговорили. Вырвали с корнем; теперь оставались только поверхностные работы.

– Второй раз был недавно, – Юми шмыгнул носом и снова стал заплетать волосы в косы. – Я рассказал своему другу, как призвать проклятый корабль.

Оказалось, для этого не обязательно нужно было быть мной, умеющим зачаровывать проклятых.

Вызвать капитана на разговор можно было, проведя ритуал с участием тринадцати куриц, пентаграммы и несметного количества свечей. Сигвард научил Юми этому ритуалу, чтобы тот всегда мог найти его, если с русалом случится что-то непоправимое. «А просто так не смей тревожить мой покой» – добавил он.

Русал ни разу не воспользовался ритуалом. Но рассказал о нём своему другу – вместе с информацией о том, что среди сокровищ волхвов имелась некая Маска Предателя.

Мне казалось, что мое отражение в воде вот-вот и превратится в изображение охотничьего пса. Так вот что чувствуют сыщики, вставая на след!

– Твоего друга зовут Танасий? – сурово спросил я.

Русал скорчил извиняющуюся рожу. Понятно без слов, что да.

– Зачем ему Маска Предателя?

– Я не буду рассказывать тебе о нём, Женя, не проси! – Юми зашлепал хвостом по воде и замахал руками, поднимая тучу брызг. – Я же знаю, что ты передашь всё господину Айземанну, а тот – астиномам! Я не хочу, чтобы Танасий оказался в тюрьме, и точно не буду способствовать этому!

– Но ты же понимаешь, что он преступник? – я снова сел со скрещенными ногами.

– У всех свои недостатки! – выпалил Юми, и в его голосе прозвучала неожиданная твердость, даже вызов.

Мне не хотелось давить на больное, однако я всё же нахмурился:

– А еще ты говоришь, что предал Сигварда тем, что направил к нему Танасия. Значит, ты понимал, что демон обманет капитана, верно? Почему… Почему тогда ты все равно сделал это?

Губы у русала задрожали. Он цепко обнял себя руками.

– Потому что Танасий мой друг, ясно? – выдохнул он долгие полминуты спустя. – И он… Он не обманывал капитана! Я называю свой поступок предательством, потому что выдал Смертину тайный способ призвать корабль и рассказал про маску. Но об обмане речи не шло!

Юми даже не заметил, как проговорился.

Смертин, значит.

Получается, полное имя нашего зеленоволосого демона – Танасий Смертин. Нужно будет сообщить об этом в Чертоги.

– Значит, Танасий обманул и тебя тоже? – спросил я, чувствую, как буквально вгоняю этим вопросом нож в доброе и наивное сердце Юми.

Тот неожиданно сердито плеснул в меня водой.

– Нет! У него просто не получилось исполнить просьбу о фотографиях, ясно?! Он собирался сделать это, но не смог!

– Почему? Неужели демоны не умеют работать в архиве?

– Не веди себя, как язвительный злодей, Женя!

Сейчас Юми стал напоминать мне какую-то маленькую, но смелую птичку, защищающую своё гнездо от глумливого человека. Он весь как-то надулся. Несмотря на ситуацию, его возмущение выглядело почти трогательно.

– Ты просто ничего не знаешь; вот и осуждаешь Танасия! У него… сложная ситуация. Но тебя она не касается! Просто забудь о нём, ясно? Я всё равно ничего не расскажу, как бы ты ни просил! Еще одного предательства на моём счету точно не будет!

Я колебался. Юми так яростно встал на сторону Танасия, что теперь я сомневался в своей первой мысли о том, что тот – просто сукин сын из тех, кто всегда находит оправдания своим поступкам, и умело дурит головы окружающим. Но начинать сочувствовать преступнику на пустом месте я тоже не собирался.

Я помнил, как бодро и весело зеленоволосый демон пытался убить меня, запустив один из своих ядовитых шипов. Какой хитрож… хитрой была его подельница с даром создавать сюрикены. И вообще: он крадет орудия пыток. Орудия! Пыток! Это звучит ужасно опасно.

Какая такая сложная ситуация заставляет Танасия Смертина быть преступником и придурком?

Но, как бы я ни продолжал давить, Юми наотрез отказался рассказывать мне что-либо о своём друге. В какой-то момент он даже по-настоящему набрал в рот воды, чтобы доказать мне серьезность своего молчания. Я смотрел на нахохлившегося русала и качал головой, но знал, что не натравлю на него ни Клугге, ни мастера Веналайнена, чьи допросы наверняка были бы эффективнее моих.

Почему-то мне хватило пары бесед с Юми, чтобы начать видеть в нем младшего брата, которого у меня отродясь не было. Я, конечно, тот еще сентиментальный дурак.

Солнце уже неплохо просматривалось сквозь деревья. Нужно было идти домой: оставалось не так-то много времени до момента, когда придется вставать и ехать в Приозерск, в архив.

Я пожелал русалу хороших снов и поднялся, кое-как разогнув затекшие ноги.

– Эй, Юми, – вспомнив кое-что, оглянулся я напоследок. – Я серьезно: тебе стоит попрощаться с капитаном Сигвардом. Хотя бы письмом. Хорошо? Не оставляй все так.

Его огромные глаза снова заблестели от слез – и, пока те не хлынули водопадом, русал поскорее ушёл под воду.

***

Я долго ворочался в кровати: сон никак не шел, и яркий свет в окно отнюдь не исправлял ситуацию. Тяжелый вздох вырвался из моих легких. Я не был экстравертом, но сейчас мне очень, очень хотелось поговорить с кем-то и поделиться пережитым.

На часах – семь утра. Каковы шансы, что Феликс не спит?

«Ты тут? Мы с Клугге вернулись с проклятого корабля», – отправил я ему смску.

В ответ Рыбкин взял и перезвонил. Ох! Кажется, я своей недавней жаркой защитой телефонных звонков породил болтливого монстра!

Но, черт возьми, я был рад этому монстру.

– Я специально не ложился, чтобы узнать твои новости, – похвастался Рыбкин. – Так что рассказывай скорее, а то меня уже давно вырубает.

– Чем же ты занимался?

– Играл в приставку, – он зевнул. – Вернёшься – покажу новый шутер. Тебе понравится. Хотя, надо сказать, в жизни я встречаю чудовищ поинтереснее, чем там.

Я рассказал ему о событиях сегодняшней ночи. Узнав о том, что здесь замешан тот же демон, что был в Зале Мириадов Эха, Феликс присвистнул.

И тотчас посетовал: жаль, что Танасий Смертин уже второй раз подряд творит дичь не в нашей зоне ответственности! Непонятно, как к нему подобраться: а ведь дело про орудия пыток интересное.

То, что я не смог вытянуть из Юми информацию о Танасии, не вызывало у Феликса осуждения. Хотя я боялся, что он заставит меня вернуться и устроить русалу жесткий допрос.

Конечно, нельзя выдавать своего друга всяким чужим типам. Да, даже если друг – козёл, а типы условно попадают под категорию «героев», работающих ради условного «общего блага». В данном вопросе, считал Феликс, Юми не заслуживает ничего, кроме понимания.

Это мнение шло в разрез с той моралью, которой меня когда-то учили книжки, зато соответствовало желаниям моего сердца. Хотя заставляло задуматься о том, где должна пролегать граница между сохранением тайн друга-козла и его выдачей «героям».

– Но вообще надо как-то разобраться с этим Танасием, – было слышно, как Феликс барабанит пальцами по стеклянной поверхности столика в гостиной. Наверняка на нем у него сейчас стоит чашка с крепким молочным улуном и блюдце с каким-нибудь необычным десертом вроде баттенберга[4]. – Может, мне под каким-нибудь предлогом выклянчить у Чертогов еще какой-нибудь пыточный артефакт и положить у нас дома, чтобы, если что, Танасий украл его отсюда?..

– И часто ты так делаешь? – я, лежа на животе, подпер подбородок ладонью. – Провоцируешь преступников?

– Иногда, – весело засмеялся Феликс. Его смех был заразительным, и я почувствовал, как напряжение покидает меня. – Такие игры с негодяями бодрят и держат в тонусе мои охотничьи инстинкты.

– Ненавидишь кошек, а сам играешь с людьми, как с мышками.

– Фу, не упоминай кошек, буэ.

– Со мной тут, кстати, живёт одна, – я почесал по толстому пузу Кафку, который этим утром внезапно сменил гнев на милость и пришел ко мне спать.

– О, Боже, я надеюсь, ты как следует помоешься перед возвращением домой…

– А все рыбки-оборотни боятся кошек? – я прижал свободное ухо к мягкому животу и насладился утробным и мягким «мрррр».

Я был морально готов получить когтями по лицу за такие нежности, но у Кафки, видимо, было замечательное настроение, и он безропотно воспринял нарушение личных границ.

– Так я на самом деле не боюсь их, я их просто не люблю, – было слышно, как Феликс поморщился. И, прежде чем я возразил, он добавил, явно закатывая глаза: – Да-да, обычно я говорю, что боюсь – потому что так гораздо проще. Не любить кошек в нашем мире – это почти что грешно. Ужасный репутационный провал. Многие думают, что не любить их – значит расписаться в отсутствии вкуса и бездушности. Но меня кошки бесят. Во-первых, тем, что они, блин, везде. В каждой третьей рекламе, квартире, названии чего угодно, книге, метафоре… Типа камо-о-о-он. Можно уже полюбить кого-то другого? Как насчет щенят? Во-вторых, мне не нравится то, что котов считают королями и при этом радостно превозносят, а не пытаются свергнуть и указать им их место. Почему собака – верна, а кошка своевольна? Почему люди умудряются это своеволие одобрять? Вам нравится быть рабами? Мне – не очень. У меня нет склонностей к мазохизму, и я предпочитаю тех, с кем мы на равных, либо тех, кто любит меня. Я не хочу никому служить, и меня раздражает, что другие на это охотно идут. В-третьих, я, наверное, завидую этим тварям. Они ничем не заслужили такую огромную любовь, но она у них просто есть. Это нечестно. А еще те, кто их любит – будто выиграли золотой билет. Говоришь что угодно про кошечек, показываешь их или ластишься – и получаешь одобрение. Ужасно раздражает! Ну и в-четвертых, у меня аллергия.

И Феликс, закончив эту отповедь, шумно засопел. Его тирада была настолько страстной и нелепой, что я не смог сдержать смех.

– Ты умираешь от зависти к кошатникам и кошкам, – тихо хохотнул я.

– Ты серьезно из всего монолога услышал только это?!

Недовольный бубнеж в исполнении Рыбкина – это великолепно.

– Это очень мило.

– Не называй меня милым, ты офигел? И вообще, убери от телефона эту блохастую тварь, я чувствую ее сквозь динамик! Что там за звуки вообще? Что происходит?

Происходило то, что я зарывался носом в кошачью шерсть и делал «ац-ац-ац», будто кусая. Кафка блаженствовал.

– Буэ, всё, я вешаю трубку, – отнюдь не восхитился этому Феликс. – Извращенец.

– Когда ты говоришь «буэ», ты делаешь это ровно так, как делают коты, выплевывая комочки шерсти, – поддразнил я, и Феликс с воплем возмущения нажал «отбой».

Я сфоткал нас с Кафкой и скинул в чат, а в ответ получил эмодзи с закатанными глазами.

И, чуть погодя, сообщение: «Спать ложись. Помнится, до отъезда у тебя был нормальный режим. Клугге плохо о тебе заботится, зараза такая! И вообще, возвращайся скорее. Оказывается, жить с соседом веселее, чем одному. Ну, если он – ты».

Я улыбнулся. Легкое, теплое чувство разлилось по телу. На этом длинный, очень длинный день наконец-то подошел к концу.

Я уснул с котом под боком.

29. Живи хорошо

Казалось, время в Архивной библиотеке Приозерска остановилось лет эдак пятьдесят назад, и с тех пор ничего не менялось. Каталожные ящики советской модели. Подписанные вручную карточки. Пожилая дама за стойкой, похожая на черепаху – в очках с толстенными линзами, за которыми ее глаза казались какими-то инопланетянскими.

– Иностранец? – кивнула она в сторону Клугге, когда мы с ним подошли к стойке.

– С чего вы взяли? – растерялся я.

Но со стороны моя растерянность, видимо, была скорее похожа на презрение. Мол, «ты почему такие глупости говоришь, челядь»? Библиотекарша потемнела лицом, оскорбленная.

– А нечего тогда тут с кофе шататься, если русский язык понимаете.

Клугге, который действительно сжимал в руках стаканчик с американо, извинился. Казалось, что может дать извинение, если ты нарушаешь правила? Но, произнесенное Айземанном Великолепным, оно мгновенно изменило настроение женщины.

– Я подумала, что вы иностранец, потому что вы выглядите, как голливудская звезда, – дружелюбно сказала она, принося запрошенные материалы. – Мало ли: вдруг кто-то уже додумался наконец снять сериал про наш город и пригласил красавчика из Лос-Анджелеса. Тут у нас всякое бывало. Есть о чем рассказать.

Мы отправились к столам. В библиотеке никого больше не было, и следующие пару часов мы мирно провели за чтением. Наконец, необходимые фотографии оказались у нас на руках.

Судя по ним, Юхан Сигвард совершенно не изменился. То же суровое, обветренное лицо, взгляд, в котором застыла вечная буря. Его пес, судя по фото, был кем-то вроде алабая. Команда состояла сплошь из бородатых мужчин разной степени угрюмости.

– А, легендами интересуетесь? – прокомментировала библиотекарша, когда я попросил ее сделать сканы. – Точно не сериал снимаете? Жаль. А может, и не жаль. А то в сериале этих извергов наверняка бы героями выставили, как и принято в современном обществе. Вечно черное обелить пытаются! А знаете, почему? Потому что легче романтизировать всякую дрянь, чем собрать силу воли в кулак и самому измениться. Трудно быть достойным человеком, нелегко и опасно. У молодежи одна цель: жить покомфортнее. Вот злодеев героями и выставляют. Так можно ничего не делать и всё равно чувствовать себя молодцом. Тьфу.

Я только криво улыбнулся, забирая сканы.

Возможно, в чем-то она и права.

***

Ночью мы Клугге снова приплыли к нашему островку на Ладожском озере, и там я вновь призвал призрачный корабль – и приказал проклятым застыть.

Капитан Сигвард ждал нас, скрестив руки на груди, но во всём его облике сквозило нетерпение, смешанное с надеждой и страхом разочароваться.

– Всё получилось! – крикнул я ему еще с середины пути по мосту-мечу, вновь призванному Айземанну. – Мы нашли фото!

Сигвард судорожно вздохнул и сжал кулаки:

– Спасибо, – сказал он, когда мы шагнули на палубу. Его глаза были обращены к стопке фотокарточек у меня в руках.

Я протянул ее ему, однако капитан покачал головой.

– Сначала давайте покончим с проклятыми.

– Что вы имеете в виду?

Юхан свёл кустистые брови, явно удивленный моим непониманием.

– Мой мотобот полон проклятых тварей, – он обвел палубу рукой. – Неужели вы, колдуны, не собираетесь уничтожить их? Я не смогу покинуть этот мир, пока они здесь. Они опасны.

Его голос становился громче с каждой фразой. Под конец он буквально отчитывал меня.

– Ты что, юнец, думал, что всё так и останется?! Что корабль, полный смерти, будет сам по себе плавать по озеру?! Ты совсем идиот?!

– Тише, – Клугге со значением положил руку на плечо капитана. – Оставьте нас на минуту, мы обсудим, как лучше поступить с проклятыми.

– В смысле, как? – Юхан был зол и изумлен одновременно. – Пусть он просто прикажет им сдохнуть, раз они слушаются его, и всё!..

– Господин Сигвард, – голос Клугге стал ниже. – Насколько я понимаю, вы собираетесь вскоре покинуть этот мир. Я понимаю, какой раздрай сейчас у вас в душе. Пожалуйста, уделите внимание себе накануне такого… события. А мы пока разберемся со своей работой.

Сигвард захлопнул рот.

– Вы правы.

Эти слова явно нелегко дались гордому капитану. Он еще раз отверг неловко протянутые мной фотокарточки и ушел в каюту.

Клугге обернулся ко мне.

Сильный ветер, гулявший над озером, выбил несколько тёмных прядей у него из прически, и теперь они стегали его по лицу. Темно-синие глаза стража смотрели на меня внимательно.

Вокруг нас были монстры, сплошные монстры. Уродливые и беспощадные. Жадные и вечно голодные. Их было даже больше, чем вчера: сегодня они выбрались наружу также и из внутренних помещений. Те, чьи морды оказались обращенными в нашу сторону, смотрели на меня в немом обожании. «Ты сыграешь нам еще, папа?»

Находясь здесь, на проклятом корабле, я чувствовал сердцебиение каждого из них. Они не двигались, но я все равно слышал их шепоты и мольбы. Они были счастливы. Вторую ночь подряд их переполняла радость, потому что раньше они не знали, что в этом мире есть музыка, и что у них есть Отец.

А теперь я тут, и это перевернуло их мир. Мир, который сейчас погрузится во тьму, ведь я собираюсь отдать им последний приказ. Глагол «умрите» на протогерманском – из числа тех, что я разучил с Веналайненом.

– Я не знаю, почему я не понял, что их надо будет убить, – выдавил я виновато. – Я просто… не подумал об этом, Клугге.

– Я понимаю.

Клугге неожиданно положил руку мне на макушку, будто ребенку.

– На будущее: про проклятых говорят не «убить», а «уничтожить», Женя.

Взгляд Айземанна был куда теплее, чем предполагали произнесенные им слова.

– Учту, – сглотнул я. – Дай мне пару минут. Я соберусь с силами и всё сделаю.

Я действительно должен это сделать. Должен – и, черт возьми, хочу. Ведь моя цель – овладеть своей силой по-настоящему. Так какого черта я пасую при первой же сложности? Слабак! Рохля!

«Давай рассуждать логически, Женя, – мысленно говорил я сам себе. – Ты всегда жалел примерно всё, что существует в нашем мире, так? Червячка, кузнечика, личинку – какими бы некрасивыми они ни были. Ты оттаскиваешь гребаных улиток на обочину дороги, чтобы не раздавили. Но у них есть смысл присутствия в этой жизни, есть свое место в природном цикле. А какое место у проклятых?»

Я помню, что прочитал об этом в одной книге, которую на прошлой неделе позаимствовал у Инги (я пришел к ней под предлогом «отдаю тебе розовый парик» и провел в ее обществе полтора блаженных часа, полных сердечек в моем взгляде, после чего она убежала на работу).

В книге говорилось, что смысл существования проклятых – это облегчение участи людей. Если бы их эмоции не сцеживались вовне, конденсируясь в чудовищ, люди бы просто взрывались. То, что психологи называют «проживанием эмоций», на самом деле, и является отпусканием этих эмоций вовне.

Поэтому в круговороте живой природы проклятые не участвуют. Они – мусор. Я – повелитель мусора. Так какого хрена я сейчас его жалею?

– Женя. – Голос Клугге донёсся как из другой вселенной. – Посмотри на меня.

Я весь трясся, словно какой-то перепуганный хомяк. Тогда Айземанн взял меня рукой за подбородок и поднял мое лицо, заставляя взглянуть себе в глаза.

– Я не вижу ничего плохого в доброте, даже ошибочной доброте к проклятым. И я не буду заставлять тебя уничтожать тварей.

– Клугге, а вдруг эта жалость к чудовищам – признак того, что я действительно стану злодеем из пророчества Инги? Тем, кто принесет тысячи смертей?

– Сомневаюсь. Злодеи не плачут над теми, кого должны уничтожить. Они наслаждаются своей силой. Твои жалость и доброта – это кое-что другое.

– Что?

Айземанн какое-то время помолчал, прежде чем отчеканить:

– Твои жалость и доброта – это надежда. Надежда на то, что весь мир заблуждается, и проклятые – не просто продукт человеческих эмоций, а такие же живые, равноправные существа, как люди, ангелы, демоны и остальные. Она ошибочна, Женя, – он внимательно, с грустью, посмотрел на меня. – И в своё время ты поймешь это. Но лично я рад, что в самом начале своего пути ты совершаешь именно такую ошибку: жалеешь тех, кого не стоит. А не наоборот.

Клугге убрал руку и сделал шаг назад.

Я стоял, потрясенный. Слова Айземанна были пронизаны таким глубоким сочувствием и сопереживанием, которого я никак не ожидал услышать от обычно равнодушного, замкнутого стража. Где-то там, под маской строгости и рациональности, жило настолько доброе сердце, что мне захотелось кричать.

В ладонях Клугге сгустилась тьма, превращаясь в теневые клинки.

– Сегодня я сам ликвидирую чудовищ. И господину Юхану тоже помогу я.

– Но…

– Никаких «но», Фортунов, – голос Клугге стал строже. – Я – твой старший коллега. Относись ко мне уважительно и не мешай мне выполнять работу. А сейчас… – Он оглянулся, оценивая окружающее. – …Прикажи своим подданным отмереть, чтобы они смогли постоять за себя.

Благородный страж Клугге Айземанн не хочет убивать безоружных.

Я посмотрел на Клугге и тварей, что нас окружали. Их было чертовски много. Если я сниму свой приказ, позволю им жить, как обычно… Они навалятся на Айземанна всей толпой. Я не прощу себе, если он умрёт из-за моей слабохарактерности.

– Не надо, Клугге. Пожалуйста, разберись с ними так.

– Ты уверен? – спросил он. – Не запомнишь ли ты эту дату как ночь, когда твой коллега-страж беспощадно перебил несколько десятков обездвиженных проклятых, которые не принесли никому вреда? Как мне кажется, это скорее может сделать тебя злодеем.

Это могло бы прозвучать как шутка, но Клугге был чертовски серьезен.

– Нет. Я запомню эту дату как ночь, когда мой коллега-страж позволил мне не взрослеть слишком быстро, – пообещал я. – Ты… Можешь начинать. Серьезно.

Он не стал спорить дальше. Любой участливости есть конец, а Клугге и так оказался куда более понимающим, чем утверждали все вокруг. Возможно, его так упорно называли либо безэмоциональным, либо стервецом как раз оттого, что он был добр; слишком добр; и эта доброта вкупе с рыцарским кодексом чести и спокойствием делала из Айземанна супергероя наяву, в которого был сложно поверить. Спокойнее устроить всемирный заговор и обзывать его «выскочкой», чем бесконечно благоговеть перед слишком большим набором его достоинств.

– Заткни уши, – велел Айземанн.

И метнулся вперед, в самую гущу тварей – только блеснул в призрачном свете черный клинок.

Я сел прямо на палубу, обнял колени и прижался спиной к борту.

«Не моргай, – велел я себе. – Ты должен смотреть, должен привыкнуть к этому, раз теперь ты страж».

Клугге беспощадной стремительной птицей, ожившим клинком скользил по кораблю. Он разил тварей направо и налево. Их кровь била фонтанами. Полная тишина. Только легкий плеск воды за бортом, свист клинков, удары от падающих на палубу тварей.

Я сжал виски руками, потому что в голове у меня вдруг начал слышаться плач. «За что? Папочка, за что?»

«Прекратите!» – мысленно заорал я. А потом так же мысленно – запел.

А затем – запел вслух, стараясь перебить эти крики. Старинную британскую колыбельную, которую мне перед сном в детстве напевала мама.

Услышав мой голос, Айземанн на мгновение замедлился и обернулся. Его лицо было покрыто багровой и черной кровью проклятых, глаза сверкнули. Поймав мой взгляд и убедившись, что это не взгляд безумца (хотя бы до какой-то степени!), он продолжил казнь.

Удары и кровь, удары и кровь, плач в ушах и мой голос, негромко поющий.

Баю-бай, малыш, на вершине дерева,

Ветер дует – колыбель качается.

Ветка сломается – колыбель упадёт,

И полетит вниз малыш, колыбель и всё.

Наконец всё было кончено.

Палубу наполняли мёртвые туши тварей, исходящие горячим паром. Клугге стоял в центре, опустив руки. Его грудь вздымалась от того, как тяжело он дышал. С клинков капала кровь.

– Я пойду умоюсь, – хрипло сказал он, отворачиваясь.

Он прошёл мимо капитана Сигварда, как раз вышедшего из каюты. Юхан осмотрел палубу.

– Спасибо, – в его голосе прозвучало странное облегчение. – Я рад, что этот проклятый корабль наконец-то очищен от грязи.

Я молча встал и подошёл к капитану Сигварду. Он выглядел свежее и бодрее, чем прежде.

– Подождите, – он поднял ладонь. – Я сейчас думал, чего я хочу перед тем, как уйти? Помимо того, чтобы очистить этот корабль и вспомнить лица своих товарищей. И я понял, что у меня остается еще одно неоконченное дело. Я должен пристроить драгоценности. Поэтому я хочу взять обещание с вас и вашего коллеги. Поклянитесь, что заберете сундук с сокровищами и оставите его у себя.

– У себя? – не понял я.

– Да. Я ненавижу политику, ненавижу всякие инстанции. Мне будет приятнее думать, что сокровища возьмут те, кто помог мне. Считайте этой моей прихотью пополам с благодарностью.

– Но…

– Никаких но. Это последняя воля призрака, задержавшегося тут слишком надолго.

Делать было нечего: я кивнул. И наконец-то протянул Юхану стопку добытых днём фотокарточек.

***

Сигвард молча взял фотографии. Его пальцы, полупрозрачные, чуть дрожали. Он долго перебирал их, низко опустив голову. А затем вернул мне всю стопку. На верхней карточке я увидел мокрое пятнышко от упавшей слезы. Одна слеза – за восемьдесят лет одиночества и вины.

– Спасибо, – голос капитана звучал глухо. – Думаю, теперь я готов уходить. Теперь я не один.

– У меня есть еще кое-что для вас, – я достал письмо. – Вы сказали, что за всю жизнь не сделали ничего хорошего, и потому заслужили свою участь. Однако в этом письме – доказательство, что как минимум один добрый поступок на вашем счету есть. Однажды вы спасли раненого русала, запутавшегося в сетях, и защищали его от озерных хищников до тех пор, пока он не выздоровел.

– Вы говорите о Юми?.. – Сигвард изумленно расширил глаза.

Слава небу, он помнит его.

Я молча кивнул и протянул ему конверт.

– Прочитайте, пожалуйста.

Я знал содержимое, ведь это мне сегодня пришлось писать его под диктовку русала. В нём Юми рассказывал капитану, как жил все эти годы. Как был благодарен ему за спасение. Как назвал в Сумрачном Городе одного лохматого пса в его честь. А еще, конечно, просил прощения за то, что сказал Танасию Смертину о том, как призвать призрачный мотобот с помощью ритуала с тринадцатью курицами.

«Спасибо вам за всё, дядя Сигвард. Я люблю вас».

– Чертов русал, – пробормотал Сигвард, дочитав письмо и бережно сложив его. – Раз так благодарен, пришел бы попрощаться сам! Треска трусливая!

В его ворчании слышалась нежность.

Я развернулся и перевесился через борт корабля.

– Эй, Юми! Тебя зовут.

– Что это значит?! – воскликнул Сигвард, подскакивая ко мне и изумленно вскрикивая в следующий же момент.

Из воды на нас виновато смотрел голубоволосый русал. Он выглядел несчастным и побитым, словно провинившийся щенок.

– Здравствуйте, дядя Сигвард! – почти пискнул он.

А потом вслух взволнованно повторил примерно все то же самое, что и было в письме.

Юхан слушал его, с силой, до белых костяшек, сжимая поручни. Его лицо было непроницаемо, но что-то в его фигуре смягчилось.

– Может… может, вы все-таки останетесь? – с отчаянной надеждой спросил русал под конец. – Я могу пригласить вас в Сумрачный Город! Там всегда найдется место новому призраку. Я буду навещать вас! Каждый день!

– Я устал, Юми. Я больше не хочу быть здесь. Но я очень рад, что ты пришёл попрощаться. Я не думал, что увижу тебя на прощанье.

– Вы… не злитесь на меня за то, что я ушел?

– Нет. Живи дальше, Юми. Живи хорошо.

И тут русал зарыдал. Он вопил, как ребенок, утирая слезы кулаками, и его крик разносился далеко над гладью озера. Сигвард что-то сурово говорил ему, но Юми лишь рыдал и рыдал до тех пор, пока капитан в итоге не наорал на него хорошенько, велев ему перестать распускать нюни и лучше прожить отличную жизнь без всех этих соплей. А вот то, что он назвал пса в честь Сигварда – это здорово, это Юми, оказывается, не полный дурак. Это была их странная, колючая форма прощания.

Я же между тем отвлекся на Клугге. Изумительный Айземанн вернулся из дальней части лодки, где приводил себя в порядок после бойни. Он смыл кровь с лица и волос, а рубашку снял, повязав на поясе. Голый торс Клугге вызвал у меня тяжкий вздох, спровоцированный острым приступом зависти.

Айземанн посмотрел на меня с таким подозрением, будто думал, что это мои крики и рыдания разносятся над водой. Убедившись, что это не так, он одобрительно кивнул. Его временый младший напарник не окончательно съехал с катушек – можно будет вернуть Феликсу в целости и сохранности и, следовательно, не огрести.

Капитан Сигвард оглянулся на Клугге.

И уже ему он твердо повторил:

– Я готов.

В правой руке Айземанна из теней соткалась катана. Он провел левой ладонью по лицу, будто стирая воду и усталость, и, дождавшись последнего подтверждающего кивка от капитана, сделал три быстрых шага к нему.

Черное лезвие беззвучно вошло в грудь капитана Сигварда.

Юми вскрикнул где-то там, внизу.

С дерева на островке с шорохом вспорхнула стая птиц.

– Прощайте, – сказал капитан. – И спасибо.

И стал рассыпаться седым пеплом. Медленно, невесомо, словно старая фотография, обратившаяся в прах под лучами времени. Ветер подхватил пепел и понес над озером, растворяя последнюю память о проклятом капитане.

Какое-то время мы все молчали. Воздух звенел от тишины и невысказанных слов. А потом я понял, что плохо вижу – все размывается из-за слез, заливающих глаза.

Клугге низко поклонился праху, оставшемуся от капитана – дань уважения не грешнику, но душе, нашедшей свой путь к покою. Затем Айзменн повернулся ко мне. Его брови свелись на переносице, когда он увидел, какое жалкое зрелище из себя представляет будущий Повелитель Проклятых.

Мгновение или два Айземанн колебался. А потом со вздохом убрал меч и сделал приглашающий жест ладонями.

– Иди сюда.

Мне не надо было спрашивать, что он имеет в виду. С трясущимися губами я обнял Клугге и зарыдал у него на груди.

– А… Ю… Юми? – пробормотал я вскоре.

– Рыбу я обнимать не буду, – Клугге был непреклонен. – Но о нем забывать и впрямь не стоит. Лучше вы пообнимайте друг друга. Отвлечетесь.

И не успел я сказать что-либо, как он оторвал меня от себя за шкирку (и зачем было приглашать, спрашивается) и… бросил за борт.

– Обязательно вылови стража, русал! – успел я услышать его приказ до того, как уйти под воду.

[1]Холден Колфилд – герой «Над пропастью во ржи» Сэлинджера.

[2] Токпокки – это популярное корейское блюдо, состоящее из рисовых клецек в остром соусе, часто с добавлением других ингредиентов, таких как рыбные пирожки, яйца, овощи и т.д

[3]Бодхисаттва в буддизме – это существо, достигшее просветления, но отложившее уход в нирвану, чтобы помогать другим существам в достижении того же.

[4] Баттенберг – британский десерт. Бисквит, в разрезе выглядящий как розовые и желтые клетки, расположенные в шахматном порядке.

30. Блистательный Алан

Следующий день был таким ослепительно солнечным, словно бог случайно пролил на Кирьявалахти стакан апельсинового сока.

Веналайнен в благодарность за помощь приготовил на всех вкуснейшую пшенную кашу с ягодами смородины и медом, чей умопомрачительный аромат разносился по дому. Клугге поблагодарил его, но после этого молча прошел к плите и пожарил себе яичницу с беконом.

– Невоспитанный ученик!!! – орал шаман, возмущенно скачал за ним и размахивая посохом. – Надо есть, что дают!

– Старый мастер научился этой мудрости у свиней? – невозмутимо поинтересовался Клугге.

Краешек рубашки, в которой он был вчера на корабле, виднелся из мусорного бака. Сегодня Клугге был облачен в футболку поло с какой-то маленькой вышитой эмблемой на груди.

Я подумал, что, возможно, мне надо пересмотреть свой гардероб. Я всегда презирал поло. Но, может, зря?

– Мы посовещались с Женей и решили оставить сокровища волхвов вам, – сказал Клугге.

– С чего это?! – старик так опешил, что перестал скакать, что было почти что чудом. – Где подвох? А? Где подвох, спрашиваю?!

Подвоха не было. Тогда Веналайнен сказал, что обязан подарить нам что-то в ответ. Он бескомпромиссно сунул мне в руки уныло-флегматичного кота Кафку.

– Забирай.

– Э-э-э, не могу, Феликс не любит кошек…

– А ты бери это, – игнорируя мои возражения, Веналайнен повернулся к Айземанну и сунул ему в руки посох. Вернее, попробовал.

Потому что обычно невозмутимый страж вытаращил глаза и отскочил назад так шустро, что его ударили током.

– НЕТ, МАСТЕР! – раздув ноздри, воспротивился он. – Вы не всучите мне эту дрянь. Ни за что. Никогда!

– Еще как всучу!

– НЕТ!

– Да!

– Вы сейчас добьетесь того, что я еще восемь лет не приеду!

– Ах ты поганец!!!

До меня не сразу дошла подоплека этой перебранки. А когда дошла, я тихо рассмеялся.

Точно. Мастер Веналайнен же говорил, что этот посох передается по наследству от одного хранителя Кирьявалахти к следующему. Вручить его Клугге – это обречь того на работу шаманом в глухой деревне, а самому бодренько отправиться на пенсию и беззаботно обжираться эклерами.

– Ой, да иди ты в баню! – Наконец разочарованно сдался Веналайнен. – Придётся мне себе еще личных учеников брать. С тобой, я так погляжу, не договоришься, а о деревне кому-то в будущем всё же нужно будет заботиться.

– Здравая мысль, мастер. Идея про баню, между тем, тоже не так плоха, – неожиданно сказал Клугге, и судя по тому, как загорелись глаза у старого шамана, он мгновенно простил «горе-ученичку» его нежелание жить в деревне.

Я в баню не пошёл. Вместо этого я нашел Юми и попрощался с ним.

– Спасибо, что помогли дяде Сигварду, – глаза русала все еще были красными после вчерашнего.

– Может, ты все-таки расскажешь мне о Танасии Смертине? – опять попробовал подступиться я.

Юми покачал головой. Время было, так что мы болтали о том о сём. Начиная с книг – оказывается, русал обожал заставлять разных людей читать ему их вслух, удивительно даже, что меня минула чаша сия, – и заканчивая путешествиями.

А потом русал улыбнулся:

– Что-то мы засиделись, мне пора. Ну, бывай, Женя! Скоро увидимся!

Я высказал сомнение в этом, ведь завтра я вернусь в Петербург, но Юми только рассмеялся.

– Магический мир далеко не такой большой, как ты думаешь! Мы точно еще пересечемся. Кстати, как бы ты ни упирался, теперь я еще сильнее верю в сплетню о том, что ты – родственник Мавета! Ну не сын, конечно, но хотя бы брат, пусть внешне вы и не похожи.

Я изумленно округлил глаза.

– Почему ты так решил?!

– Он тоже, когда смеется, касается волос и отводит взгляд. Точь-в-точь как ты!

– Что?.. Откуда ты знаешь? Ты с ним знаком, что ли?

Вместо ответа Юми только подмигнул и, в прыжке перевернувшись через себя, скрылся под водой. Только хвост мелькнул на прощанье. Я стер с лица брызги и растерянно заморгал.

***

Пьяный Клугге Айземанн – это что-то с чем-то.

Он нашёл меня на лесной поляне, где я, наколдовав фортепиано, играл Пахельбеля[1]. Нормальная музыка, написанная нормальным композитором – никакого вызова проклятых, просто моя тяга к искусству.

Я бы и не заметил Клугге, увлекшись фугой, если бы не его равномерные аплодисменты по завершении.

При взгляде на стража я поперхнулся.

– Клугге, с тобой все хорошо? – испуганно поинтересовался я, потому что Айземанн изволил припереться в длинном шелковом халате морковного цвета, с распущенными волосами и глиняной бутылкой в руке.

Зрелище скорее пугающее, чем чарующее, ибо – какого черта?

– Да, – сказал он очень внятно. – После сливовых настоек мастера Веналайнена у всех всё хорошо. Это один из законов Кирьявалахти.

– Ох… Может, вернёмся домой?

– Не оскорбляй меня предположениями о том, что могу вести себя или выглядеть неподобающе, Женя.

– Хорошо, – смирился я.

Нет, в принципе, вёл себя Клугге ничуть не хуже, чем обычно, только нос задирал чуть выше. А выглядел… Э… Кхм… Наверное, находись мы среди людей, мне пришлось бы отдирать от него визжащих фанаток, а так – неба ради, шелковый халат так шелковый халат. Пусть развлекается.

– Тебе сыграть что-нибудь? – предложил я, но Клугге покачал головой.

Он сидел на бревне, лучи медленно опускающегося за лес солнца били ему в спину, заставляя ткани халата выглядеть еще огненнее, а черные волосы делая чуть ли не синими.

– Я хочу рассказать тебе свою историю, – сказал он. – Мне кажется странным, что подробности моей биографии знает каждый второй из тех, что слышит мою фамилию, но не ты. При том, что мы с тобой явно еще не раз будем работать вместе, а еще ты живёшь с безмозглой рыбиной, которой я подарил свою любимую серьгу, и планируешь ухаживать за моей сестрой. Считай, мы почти родственники.

Фига себе у него критерии. Мы что, минуя стадию дружбы, в семью превращаемся?!

А Клугге могуч.

Айземанн протянул мне глиняную бутылку, и я, помедлив глотнул. Господи помилуй!!! У меня глаза чуть не выпали из орбит от крепости и сладости настойки.

Клугге хлопнул меня по спине, и я, откашлявшись, сел рядом с ним на бревно. От стража пахло березовыми вениками и можжевеловым маслом из хорошо протопленной бани.

– Всё, что я скажу – не секрет, – повторил Айземанн. – Если бы сегодня ты чуть внимательнее читал газеты в библиотеке, то в статье о самых известных детоубийцах века прочитал бы заметку не только о Юхане Сигварде, но и об Алане Айземанне. То есть о нашем с Ингой отце.

У меня отвисла челюсть.

– Что? – тупо переспросил я.

Клугге пожал плечами.

А потом, изредка отпивая настойку, поведал мне историю семьи Айземанн.

Алан Айземанн был наследственным колдуном-аристократом с Изнанки, обладателем такой же, как у Клугге, колдовской техники. Он питал слабость к русской культуре, поэтому с удовольствием переехал в Петербург, а затем стал стражем Центрального района.

У Алана было всё: любимое дело, ум и талант, несметные богатства, допуски к порталам, позволявшим ему путешествовать по всему миру, и женщина, которую он без памяти любил. Когда она сказала, что беременна, не было человека счастливее Алана Айземанна. Александра – так её звали – настояла на том, чтобы рождать в человеческом госпитале. Алан с подозрением отнесся к этой идее, но он боготворил супругу, и поэтому согласился.

Возможно, зря.

Потому что при родах Александра умерла. Несовершенные человеческие врачи не смогли спасти ее. И что еще страшнее – они сказали, что оба близнеца родились с больными сердцами. Это нельзя исправить. Даже у современной медицины есть предел возможностей.

Алан Айземанн забрал детей и отправился в Небесные Чертоги. Ангелы тоже не могли помочь. Тогда Алан потребовал, чтобы из высших сфер позвали кого-нибудь, способного вылечить его детей. Ему ответили, что это невозможно.

«Мои дети умирают» – сказал он. «С людьми такое случается» – посочувствовали ему.

Высшие сферы не вмешиваются в дела Земли, кроме как в случаях, когда инициатива исходит оттуда, либо же отправляется официальный запрос, который рассматривается от полугода.

Близнецам врачи дали всего два месяца – в лучше случае.

Тогда Айземанн бросился к своему наставнику – шаману по имени Веналайнен, который всегда казался ему почти всемогущим. Веналайнен был готов вырвать из груди своё старое сердце ради малышей, но, увы, даже это не помогло бы. Алан оставил детей старику и куда-то уехал.

Говорят, он всю жизнь был похож на вихрь, оживший смерч – а в те дни особенно.

– Веналайнен до сих пор корит себя в том, что не понял, что замышляет его любимый ученик, – поделился Клугге, глядя на свои пальцы, белеющиеся в спускающейся темноте. – Ведь очевидно было, что отец не сдастся. Что он не медитировать ушел, а искать другие выходы. Но Веналайнен тогда пребывал в таком шоке – этот старик, Женя, куда добрее, чем кажется, – что только нянчился с нами и сам лихорадочно пытался придумать, как быть. Странное дело – такая могущественная магия, такие огромные деньги, всего два крохотных тельца с двумя дырками в сердцах там, где их не предполагается – а сделать ничего нельзя.

В общем, неудивительно, что Алан Айземанн, когда ему отказали небожители, отправился к демонам. Хозяин Сумрачного Города сказал, что не может помочь. Зато нашлась одна старая демоница, чья особая техника позволяла ей обменивать жизни одних на жизни других – конечно же, в очень плохой пропорции.

– Тридцать свежих детских сердечек, Айземанн, – сказала она. – И твои малыши останутся в этом мире.

– Насколько детских?

– Не старше пяти лет.

И тогда Алан Айземанн пришел в детский сад, в котором, будучи стражем, регулярно отлавливал проклятые порождения ребяческих ночных кошмаров. Его там обожали, иногда он вел занятия, как приглашенная знаменитость.

Алан поздоровался с нянечкой, сказал, что ему нужно кое-о-чем сообщить детям, прошел в класс. Запер за собой дверь, призвал теневые клинки и убил всех, кто находился внутри.

Получилось даже больше тридцати детских сердец.

Плюс трое взрослых.

Когда Алан Айземанн с пропитанным кровью мешком, за которым тянулся дух свежей смерти, снова явился на порог Веналайнена и велел отдать ему близнецов, старый шаман уже понял, что его любимый ученик сделал нечто ужасное.

Нечто непростительное.

Что душа Айземанна отныне искажена; что за синими глазами нет больше ничего, кроме пустоты.

– Я не могу пустить тебя, Алан, – сказал Веналайнен. – Что ты натворил?

Когда тот в ответ молча всадил ему клинок в грудь и старый шаман сразу осел на пол, он почувствовал огромное облегчение. Ведь он боялся, что придется сражаться, и что – самое страшное – он может победить. А ведь это был его любимый ученик, черт возьми.

Любимый и талантливый настолько, что смог попасть мечом в ту самую точку, которая обездвижила Веналайнена и создала у астиномов впечатление, будто Алан хотел убить шамана, но промахнулся.

Но вот в чем загвоздка: если бы Алан хотел, он бы убил.

– Прощайте, наставник, – поклонился Айземанн-старший и вместе с плачущими в люльке близнецами и мешком, полным чужих сердец, ушёл во тьму.

Его арестовали через пару месяцев.

А близнецов нашли только через пять лет – Алан пристроил их к одной ведьме в Сумрачном Городе.

Они были живы и здоровы. Вот только ведьма не удержалась от любопытства и насильно пробудила магические дары детей, когда им было всего по пять лет – чтобы понимать, чего от них ожидать в будущем. И, возможно, в дальнейшем найти им более полезное применение, чем «счастливая спокойная жизнь», за которую заплатил их отец.

Жадность губит. Все знают это. Но некоторые все равно почему-то попадаются на крючок.

Это опрометчивое решение – насильственная инициация – и сгубило ведьму. Испуганные, близнецы сбежали. Их вскоре нашли; ведьму – тоже, и, будучи сообщницей Убийцы Детей, она тоже оказалась в тюрьме. Только не в Беззвёздной для особо опасных преступников, а в обычно-магической.

Перед Небесными Чертогами встал вопрос: что делать с близнецами?

За жизни Клугге и Инги было заплачено чужими жизнями. Блистательный страж Алан Айземанн, пример для других колдунов, поклявшийся посвятить свою жизнь защите людей от чудовищ, устроил кровавую бойню. Чтобы спасти двоих, без сомнений убил три дюжины.

Что это значит теперь? Ведь время вспять не повернешь. Как быть с близнецами? Просто – как? В какой мере дети должны расплачиваться за грехи отцов?

В конце концов, Инга и Клугге не понесли никакого наказания за деяние Алана. Никто не ограничивал их права, не ставил условий, не выдвигал требований.

Они были свободны.

Но Инга Айземанн всю жизнь совалась в передряги, из которых было больше шансов выйти мертвой, чем живой, и, будучи наследницей огромного состояния, упрямо работала на нескольких работах, всё время чувствуя, что она в страшном долгу, от которого ей никак не избавиться.

А Клугге Айземанн, как две капли воды похожий на своего отца, никогда не смеялся на людях, чтобы никто, глядя на него, не увидел в нём и тени балагура, красавца и весельчака Алана. Чтобы никто не подумал, что он, в своем-то положении, имеет наглость улыбаться.

Нет, Айземаннов простили не для того, чтобы они радовались жизни. А чтобы были полезными.

Им никто об этом не говорил. Но, к сожалению, так чувствовали сами близнецы.

***

Я сидел, оглушенный.

История Айземаннов была страшнее любой сказки о проклятых. Я вдруг по-новому взглянул на Клугге. Его ледяное спокойствие и отстраненность оказались не фигуральными темными очками суперзвезды, а щитом, выкованным из одиночества.

– Если бы не Феликс, в Академии мы бы поехали кукухой, – сказал Клугге, заливая в рот последние капли настойки.

Слова «кукуха» в его исполнении звучало почти по-французски.

– Потому что до поступления мы, по сути, учились индивидуально. А там впервые оказались среди огромного количества сверстников. Ты уже знаешь, что Рыбкин к своим семнадцати годам успел прославиться в определенной сфере.

Я кивнул. Самый молодой наемный охотник на проклятых и, в некотором смысле, плохой парень колдовского мира. Мой сосед буквально вышел из young adult романа.

– У нас с Ингой наоборот, – Клугге создал из тени дротики и начал от нечего делать бросать их в ствол ближайшей сосны. Выпитая настойка не сказалась на его меткости. – Мы до Академии жили настолько тихо, что я даже не представлял, что бывает иначе.

Новый дротик вонзился прямо в предыдущий, расколов его пополам. Какая-то белка на верхних ветках сосны с негодованием наблюдала за действиями Айземанна и судорожно сжимала орех. А потом и вовсе сунула его за щеку. Стресс. Надо заесть.

– Многие полагают, что я замкнут и молчалив потому, что пытаюсь создать интересный образ, – Клугге прикрыл глаза. – Но на самом деле я, по собственным меркам, я тот еще болтун. Мне чаще приходится уговаривать себя сказать что-либо, нежели промолчать. Будь моя воля, вообще бы не разговаривал – за редкими исключениями.

– Большое спасибо, что общаешься со мной так долго, – серьезно поблагодарил я.

Клугге только кивнул, явно слегка изможденный общением.

И мне бы оставить его в покое, но я не мог. Еще один вопрос вертелся на языке:

– Клугге… А среди колдунов вообще есть хоть кто-то не сломанный?

Айземанн приоткрыл один глаз и посмотрел на меня лениво, как разбуженный взбалмошным хозяином пёс.

– Пока что на такого человека сильнее всего похож ты, Женя. И я надеюсь, что ты и останешься таким впредь.

Затем он неожиданно поднялся с бревна.

– Пойдем. Я научу тебя драться на мечах.

– Э-э-э, прямо сейчас? – опешил я.

– А зачем откладывать?

***

В итоге к тренировке присоединился и мастер Веналайнен, после чего она резко перестала быть безопасной: по итогу мне пришлось отправиться к травнице, которая имела честь впервые за все эти дни лечить меня, пока я в сознании.

Также старый шаман дал мне еще около миллиарда советов на тему того, как управлять проклятыми; и следующие два дня мы упражнялись в Бездне. Нам не удалось изменить ситуацию с тем, как много времени требовалось мне на само первичное зачарование проклятых. С этим объективно мало что можно было поделать: пока достану рояль, пока сяду, пока сыграю хотя бы несколько аккордов… В остальном Веналайнен очень хвалил мой прогресс даже к нынешнему моменту.

– Ты добрая душа, Фортунов, но знай: рано или поздно тебе придется научиться применять все приказы, которые мы изучили. Понял? – Веналайнен уставился на меня исподлобья.

– Понял, – сказал я.

И снова порадовался тому, что мне не пришлось сделать это на проклятом корабле. Клугге тогда сказал, что мои жалость и доброта к проклятым – это ошибочная надежда на то, что чудовищ можно исправить.

Я доверял Айземанну. Но еще я думал, что на пустом месте надежда не возникает, верно? Так что я пока держался за нее.

А на следующий день мы вернулись в Петербург. Клугге подбросил меня до дома, но отказался заходить, сказав, что общение с Рыбкиным после недели в компании Веналайненом – это комбо, которое его точно убьёт.

Не успел я повернуть ключ в замке квартиры, как с той стороны раздался вопль:

– Закрой глаза, прежде чем заходить!

Я подумал, что Феликс устроил мне сюрприз-вечеринку в честь моего возвращения.

Ага, щаззз.

Когда я зашел, в меня вдруг начали чем-то яростно прыскать. Завоняло спиртом.

– Это еще что?! – завыл я, вслепую мечась по прихожей.

– Дезинфекция! Я же говорил, что не потерплю тут кошачьего духа! А теперь давай, раздевайся. Да, прямо там. Отдавай вещи! Всё в стирку! Немедленно!

– Феликс! Ты долбанулся?! – заорал я, потому что это голубоглазое чудовище реально попробовало меня раздеть.

Сосредоточенное сопение Феликса переросло в хохот.

Да. Он точно чокнулся. По ходу, нельзя его так надолго оставлять одного.

– Ладно, шутки в сторону, – отмахнулся Рыбкин, отцепляясь и внимательно оглядывая меня с ног до головы. – Что ж, поздравляю с первой самостоятельной миссией! Выглядишь потрепанным, но целым. Даже как-то крепче, что ли? Вернуться от Веналайнена и Черного пса без нервного тика способен только настоящий герой. Я горжусь тобой.

– Нервный тик у меня может случиться только из-за тебя… – вздохнул я, вслед за Феликсом проходя в гостиную и падая на диван. – Я так устал. Меня вчера весь день гоняли то с мечом, то с магией. Не говоря уж о том, что было прежде. Мне кажется, я не скоро приду в себя.

Рыбкин и не вздумал меня пожалеть. Только хитро прищурился.

– Хочешь, я верну тебе бодрость всего двумя фразами?

– Э-э-э, смотря какими.

– Хорошими, – пообещал он.

И, присев передо мной на корточки, доверительно сообщил:

– Сегодня вечером к нам в гости придёт Инга. Я обещал показать ей один новый сериал и, так и быть, случайно выбрал для этого дату твоего возвращения.

Я ахнул, резко садясь обратно и начиная экстренно приглаживать волосы.

– Феликс, ты лучший!

– Кто бы сомневался, – фыркнул он.

[1] Иоганн Пахельбель – выдающийся немецкий композитор и органист эпохи барокко.

31. Особая миссия

«Архангел Михаил призывает вас в свой дворец на встречу. Незамедлительно» – белоснежная голубка с таким посланием села мне прямо на макушку, пока я плыл на эскурсионном теплоходике по Фонтанке.

Я хотел провести этот погожий летний денек как турист, но судьба сочла, что мне подобная роскошь не позволена.

Когда птица с курлыканьем села мне на голову, туристы вокруг заахали. Девушки запищали и возжаждали пощупать «милую птаху». Кто-то стал кричать, что мне надо ко врачу, ведь голубки – переносчики заразы. Гид проигнорировал ситуацию, ни на мгновение не сбившись с отрепетированной речи, а я стал растерянно озираться.

Срочно – это срочно.

Но как мне добраться до ближайшего портала, если я нахожусь посреди реки? И, как бы ни ратовали городские власти за чистоту вод Фонтанки, они всё еще оставляют желать лучшего: спрыгнуть и поплыть – паршивая идея. Более того, недавно Инга рассказала мне, что здесь на дне живут водяные, крайне раздосадованные тем, что у них над головой постоянно гудят моторы. Водяным не хватает сил навредить кораблям, поэтому они «отрываются» на дураках-туристах, зачем-то залезающих в реку поплавать.

Чего я точно не хотел, так это того, чтобы меня за ноги схватил зеленокожий монстрик с выпученными глазами и, клацая зубами, потащил с собой на дно.

– Простите, когда мы причалим? – с голубкой на голове и под прицелом камер я по проходу добрался до гида.

– Наша экскурсия рассчитана на полтора часа, а прошло всего десять минут, – ответил тот, отведя от губ микрофон и щурясь на слепящем солнце. – Что-то случилось?

«Да, библейский персонаж зовет меня на аудиенцию в облаках».

Так себе ответ. Мне не хотелось лгать, что мне стало плохо или что-то такое: я суеверный. Подставлять всех этих милых людей, запоров им экскурсию, я тоже не собирался.

Я сел обратно на место и отправил сообщение Феликсу с объяснением ситуации.

«Да, я тоже получил приглашение Михаила. Скинь свою геолокацию и будь готов», – сразу ответил он. К чему надо быть готовым Рыбкин, конечно же, не уточнил.

Прошло несколько минут, наполненных моими обновлениями геолокации и задумчивым поглаживанием голубки. Я честно пытался «поделиться» ею с симпатичными девушками на соседних креслах, но ангельская посланница в ответ так разоралась (я и не знал, что птицы умеют ругаться!), что пришлось вернуть её себе на колени.

А потом сзади раздался гул мотора. Более громкий, чем обычно бывает слышен на реке. Все отвлеклись от потрясающего зрелища Спаса на Крови, чьи купола сверкали, как драгоценности, и стали с любопытством оглядываться.

Нас с дикой скоростью догоняла маленькая моторная лодка. Воды пенились под её хищно-плавными бортами, с гулом гоночного болида она рассекала реку. Лодка с ветерком обогнала предыдущий экскурсионный теплоходик – в погожие июньские дни в Петербурге их множество, и они плавают вереницей, как утята за мамой-уткой.

За штурвалом стоял Феликс, сияющий, словно Аполлон, управляющий колесницей волшебных коней. Уму непостижимо, как он умудрялся держаться ровно при том, сколь лихо катер скакал по волнам. Золотая серьга в ухе бликовала, темные очки загадочно скрывали глаза, волосы игриво завивались, а знаменитый бежевый плащ (погожий денек не значит теплый!) кинематографично развевался.

Представьте себе лица туристов, когда катер почти прижался к нам сбоку, и Рыбкин, приспустив на носу очки, ткнул в меня пальцем:

– Хей, ты, в чёрном! Прыгай ко мне. Я тебя похищаю.

– Ой, а можно меня? – тихо ахнула одна из моих соседок.

– Эээ, как ты себе это представляешь?.. – опешил я, тогда как наш гид, покраснев, как малинка, уже мчался к нам, пытаясь разобраться в ситуации, а все вокруг традиционно делали видео для соцсетей.

– Берешь – и прыгаешь. Женя, мы опаздываем.

Что ж.

Я сделал это.

Мой черный кардиган надулся пузырем, воздух стеганул по лицу, а сердце на мгновение остановилось, потому что уже в полёте я подумал, что надо было как-то рассчитать траекторию, скорость движения судов и прочие умные вещи, прежде чем послушно сигать навстречу Рыбкину.

Но всё обошлось. Кажется, мой напарник успел шепнуть какое-то заклинание – не уверен – но моё приземление оказалось куда мягче, чем должно было, исходя из законов физики.

– Вау, – ахнул я, а Феликс хмыкнул и поддал газу.

Мы умчались на катере вперед. Вслед неслись свисты пополам с проклятьями, голубка догнала нас и теперь с чувством выполненного долга сидели на штурвале, а тополя на берегах шумели.

***

То, что Михаил сердился, было понятно даже мне, хотя я видел его всего лишь второй раз в жизни, а глава Небесных Чертогов обладал безупречным самообладанием.

Раздражение прорывалось в крохотных жестах. В том, как раздувались ноздри, как между бровей то и дело появлялась морщина, как он качал мыском и как крепко обхватил колено ноги, которую перебросил через вторую, сев на низкий диван.

Мы снова находились в его дворце. И снова были только втроём в помещении размером с футбольное поле.

– Вам известно, что Беззвёздная Тюрьма, предназначенная для особо опасных преступников – это самое охраняемое пенитенциарное заведение в мире, – без предисловий сказал Михаил тоном, который не предвещал ничего хорошего.

– Конечно, – в голосе Рыбкина зазвенело напряжение. – Только не говорите, что оттуда кто-нибудь сбежал.

– Не «кто-нибудь», а больше трёх дюжин заключенных – сегодня ночью. Такого массового побега у нас не было никогда в истории. Более того, считалось, что он в принципе невозможен.

Я невольно прикрыл рот рукой.

Несколько секунд шокированной тишины: такой звонкой, что я услышал шум крыльев бабочки, влетевшей сквозь распахнутое арочное окно. Возможно, она была из тех, что вызывают ураганы на другом конце земли.

Феликс пробормотал что-то себе под нос. Потом прищурился и окинул взглядом мирную панораму летающих островов за окнами. Было видно, как пара ангелов-садовников ухаживает за гортензиями в саду. Какой-то маг беспечно болтал с птицей сирин, висящей в воздухе и крепко обнимающей явно библиотечную книгу.

– Понятно, – он нахмурился. – Шеф, а вы… предупредили небожителей?

– За кого ты меня принимаешь? – черные брови Михаила взлетели. – Естественно. Но никто из преступников не ступил в Небесные Чертоги: едва случился побег, мы усилили защиту города и сейчас видим каждого, кто переступает наши границы. Беглецы отправились на другие территории. Астиномы, экзигеты, кустоды и остальные уже занимаются ситуацией. Общее собрание с колдунами Изнанки состоится у меня через полчаса, а с магами Земли – в середине дня. Вас вдвоем я пригласил отдельно, потому что для вас у меня особая миссия.

Михаил устало помассировал точку межбровья.

– Дело в том, что Сумрачный Город, куда наверняка отправились многие из них, – вне нашего контроля. Я попросил содействия у Мавета. Он сказал, что потенциально готов помочь, но…

Желваки наметились на челюсти Михаила. Говоря следующие фразы, он явно еле сдерживался от гнева.

– …Но ему нужны детали, которые он предпочитает узнать из личного разговора. В последние пару дней у него болит голова из-за непогоды, и он очень избирателен в том, с кем разговаривать – плохой собеседник может вызвать мигрень. И свободного времени у Мавета практически нет: он может выделить всего один час сегодня после заката. По его словам, единственный из Небесных Чертогов, кто удовлетворит его в качестве компаньона в такой непростой ситуации – это юный страж Евгений Фортунов. Поэтому вам вдвоем сегодня предстоит отправиться в Сумрачный Город. И там… – глава Ордена тяжело вздохнул. – Поужинать с Маветом.

Мы с Феликсом переглянулись.



КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА



Дорогие читатели, привет! Представляю, как вы удивились, увидев эту жирную плашку выше :)

Для меня самой это тоже оказалось в некоторой степени неожиданное решение, ведь изначально я хотела сделать "Стражей" однотомником – но потом, в том числе после разговора с редакцией, поняла, что не стоит торопиться. Женя, Феликс и вся компания хороши тем, что с ними приятно жить))) Так что впервые у меня как у автора появится не однотомник и не дилогия, а... новелла, разбитая на тома. Привет, новый опыт!))



Что сейчас будет происходить?



1. Недели 3 я буду править этот том. Предупреждаю: я внесу некоторые значительные изменения в сюжет и некоторые арки персонажей. О характере этих изменений кратко расскажу перед тем, как начну писать и публиковать второй том, чтобы вы не подумали, что сошли с ума, раз ничего не сходится, ахахаха. Я поставлю книге на АТ статус "завершена", уже когда внесу изменения в текст.

2. После этого рукопись полетит в издательство, а я начну писать тут второй том (думаю, в конце июня). Он будет под такой же обложкой, просто с цифрой "2" в названии, не пропустите))

3. Хочу сказать ОГРОМНОЕ спасибо тем, кто писал комментарии по ходу дела! Я читала и перечитывала их. А уж тем, кто делал арты по ребяткам - вообще низкий поклон! Иногда только ваши отклики и держали меня на плаву, честно)) Потому что я из тех авторов, кто вечно в себе сомневается и думает, что всё плохо. Так что дорогие комментаторы, дорогие мои друзья и семья, а также редактор Даша, вселившая в меня веру в то, что "Стражи" – классные, – спасибо вам огромное! Теперь с новым удовольствием берусь за переработку первого тома и дальнейшее путешествие по этой истории)))

4. А вы видели, что у книги появился анимированный тизер от Er_KeyD? (Обложка от нее же). Он тут: https://www.youtube.com/watch?v=YIOOnyFtq3U&ab_channel=ER_keyD



Если есть вопросы, задавайте)) Можно тут или в телеграме @antoninacrane (под любым постом)

Оглавление

Стражи восемнадцати районов

1. Очень странный сосед. Арка туманной ночи

2. Феликс приподнимает завесу тайн и задирает футболку. Часть 1

2. Феликс приподнимает завесу тайн и задирает футболку. Часть 2

3. Дар, о котором я не просил

4. Битва Древних

5. Добро пожаловать в Небесные Чертоги! Арка проклятого зеркала

6. Всё не так просто

7. Разведка

8. Зачем ты отправляешь меня туда одного?

9. Ночь в особняке Брусницыных. Часть 1

9. Ночь в особняке Брусницыных. Часть 2

10. Байронический тип. Арка Полуночного замка

11. Бал в волшебных владениях

12. Теперь ты наш, только наш

13. Предложение

14. Разговор в корнях старого вяза

15. О прогулках на небесах и разбитых аквариумах. Арка Небесных Чертогов

16. Оказывается, меня отвергли

17. В Зале Мириадов Эха

18. Контракт, госпожа и её дворецкий

19. Тебе это ближе. Арка войны банд

20. Тигриная Голова

21. Муладхара

22. Вставай!

23. Прощание у моря

24. Утешение красотой. Арка призрачного корабля

25. Путь в Кирьявалахти

26. Разве это не очевидно?

27. Бездна Дремлющих. Часть 1

27. Бездна Дремлющих. Часть 2

28. Дело Юхана Сигварда. Часть 1

28. Дело Юхана Сигварда. Часть 2

29. Живи хорошо

30. Блистательный Алан

31. Особая миссия