Библиотека :)

Забудьте свои имена 1238K - Ирина Цветкова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Ирина Цветкова Забудьте свои имена

1975 год.

Варвара Тихоновна долго собиралась с силами, чтобы встать с дивана. Больные ноги почти отказывались держать её большое грузное тело. Она с трудом поднялась и поняла, что дойти до кухни ей будет неимоверно сложно. Держась за стенку, она сделала несколько шагов, остановилась и устало вздохнула. Нужно было пройти ещё три метра, а сил уже не было. Ноги предательски подкашивались. Ей очень хотелось выпить горяченького чаю, но надо было ещё добраться до плиты, чтобы поставить чайник. Сегодня должна была прийти медсестра из Красного Креста, она принесёт продукты и лекарства, это был единственный человек, с кем Варвара Тихоновна постоянно общалась. Девушка стала для неё таким близким человеком, словно была членом семьи. Из-за больных ног она уже давно не могла спуститься со своего третьего этажа на улицу. Правда, иногда по вечерам, когда все сходились домой с работы и учёбы, заходили соседи, интересовались здоровьем, спрашивали, не надо ли чего. Но Варвара Тихоновна очень стеснялась нагружать людей своими проблемами и своим одиночеством, поэтому только улыбалась и отвечала, что у неё всё хорошо и ей ничего не надо. Конечно же, соседи понимали её смущённые улыбки и её постоянный ответ, что она ни в чём не нуждается. И у них совершенно случайно оказывался лишний пакет молока, или булочки, или печенье, или сосиски. Она смущённо отказывалась, но они всё равно оставляли ей продукты.

Сейчас был рабочий день, в подъезде стояла тишина. Все были на работе, на учёбе. Ближе к вечеру в подъезде обычно слышалась суета и движение. Это все возвращались домой. Варвара Тихоновна любила слушать шаги и голоса за дверями, она чувствовала в этом признак того, что вокруг люди, что она не одна. Хотя она прекрасно знала, что из родных у неё никого нет, она одинока и в её дверь никто не постучит и никогда не придёт. Умом она это понимала, а сердцем – всё же ждала свою дочь…

Вдруг раздался звонок в дверь. Он прозвучал так неожиданно и резко, что Варвара Тихоновна вздрогнула. Наверное, Галочка пришла, медсестра. Старая женщина неловко повернулась и, придерживаясь за стенку, с трудом переставляла больные опухшие ноги. Дойдя до двери, она открыла её и изумилась. На пороге стояли пионеры в белоснежных пионерских рубашечках и в красных галстуках. Они ей отсалютовали пионерским салютом.

– Здравствуйте, Варвара Тихоновна! – бойко начал один из них. – Мы – тимуровский отряд, пришли помочь вам, а также записать ваш рассказ о вашей дочери в нашу школьную стенгазету. Мы готовимся к 30-летию Победы и собираем сведения о выпускниках нашей школы, которые были участниками войны.

Варвара Тихоновна почувствовала, как сжалось сердце.

– Заходите, ребятушки. Рассаживайтесь, где кому удобно.

Когда пионеры разместились на стульях, кресле и диване, она спросила:

– Так что вас интересует?

– Расскажите нам о вашей дочери, – сказал серьёзный мальчик, который и начал первым с ней говорить, когда они пришли.

– Вы хотите знать о моей дочери? – переспросила старая женщина.

– Да, да, – со всех сторон послышались детские голоса.

Варвара Тихоновна хотела встать и подойти к фотографии, которая стояла на столе, но сил у неё не было. Поэтому она только показала ребятам на неё:

– Вот это моя Вера. Ей было 20 лет, когда она ушла воевать. То есть, нет, неправильно я сказала, она была заброшена в тыл врага по заданию партии. Она училась в институте иностранных языков, знала в совершенстве немецкий язык, поэтому её направили на подпольную работу в тыл врага. Но она пропала без вести. Никто не знает, как сложилась там её судьба. Я её до сих пор жду, хотя умом понимаю, что слишком много лет прошло, если бы она была жива, то уже вернулась бы… Но ведь и о смерти её не было сообщений. Никто не видел её мёртвой. Поэтому надежда остаётся.

Все ребята повернулись к фотографии, на которую показала хозяйка квартиры. На фото была милая и юная девушка.

– Красивая! – вырвалось у нескольких человек сразу.

– Да, она у меня красавица была, – подтвердила мать. – А была бы она рядом, я бы так не мучалась в одиночестве и беспомощности.

– А мы будем вам помогать, – тут же сказал мальчик в очках. – Мы для этого и пришли сюда.

– Расскажите нам о Вере, – попросила одна из девочек с большими белыми бантами на голове. – Какой она была?

– Какой она была? – повторила Варвара Тихоновна. – Какой была моя Верочка…

* * *

Август 1942 года.

Вера Анисимова шла по своему любимому городу и он казался ей раненой птицей, распластавшей у Волги свои истерзанные болью крылья.

Город Горький был вдали от линии фронта, однако вражеские самолёты залетали и сюда. Вера помнила, как попала под первую бомбёжку города. Это было 4 ноября 1941 года. Тогда на город летели полторы сотни немецких самолётов. Сквозь систему ПВО прорвались всего четырнадцать, но они смогли прицельно бомбить город с малой высоты. Это были «Хейнкели – 111» и «Юнкерсы – 88». Вера тогда просто шла по улице, и вдруг завыла сирена воздушной тревоги, она с непривычки не знала, куда бежать прятаться, а над городом уже летали фашистские самолёты со свастиками. Они летели так низко, что можно было увидеть лица лётчиков. Вера в изумлении смотрела, как немецкий пилот улыбается, машет ей рукой и сбрасывает бомбы… Рядом взрывались фугасные и зажигательные бомбы. Как потом оказалось, в тот первый день было сброшено 100 фугасных и 289 зажигательных бомб. Были большие разрушения и пожары. Особенно пострадали Автозавод, заводы имени Ленина и «Двигатель революции».

После этого была ещё ночная бомбёжка и на следующий день – снова. Но после того были предприняты меры, чтобы не подпускать врага так близко. Авиация и зенитная артиллерия на подступах к городу сбивали большинство вражеских самолётов. Больше прицельных бомбометаний с малой высоты не было, поэтому разрушений и тяжёлых поражений стало меньше. Вскоре были созданы и обучены отряды для тушения пожаров, восстановления разрушений, постройки убежищ и укрытий для населения.

Весь город был замаскирован. Он находился на слиянии Волги и Оки, что давало хорошую ориентировку врагу, который даже ночью мог определиться на местности. Поэтому сделали маскировку путём окраски и изменения контуров, построили макеты деревьев и кустарников, создали ложные объекты-ловушки для отвлечения внимания германских пилотов.

Население затемняло свои окна, закрывало их одеялами и всеми подручными способами. Это была светомаскировка, необходимая для того, чтобы враг не видел, откуда идёт свет, где есть люди и куда можно бросать бомбы. С наступлением вечера город погружался в темноту.

Жизнь в городе изменилась коренным образом. Стала привычной картина, когда ночное небо прорезают лучи прожекторов, ревут моторы самолётов, с крыш бьют зенитки, где-то рвутся бомбы…

Начали быстро формироваться отряды для тушения пожаров. Обычно они дежурили на крышах домов. Чаще всего это была молодёжь, которая училась гасить зажигательные бомбы прямо там, на месте событий. Их гасили в вёдрах и бочках с водой или в ящиках с песком. Тут нужна была расторопность, которая приходила с опытом.

В каждом доме была организована дружина, которая занималась защитными мероприятиями: дежурила на крышах и чердаках, тушила пожары, эвакуировала население в бомбоубежище, оказывала помощь раненым.

Вера тоже «ловила» бомбы на крыше и гасила их. Сначала не получалось, к тому же на крыше было очень страшно во время налётов, но потом привыкла. Человек привыкает ко всему. И Вера вместе с другими девчонками ловко орудовала на крыше, оберегая покой своих земляков.

Мужчины были на фронте, поэтому всё легло на женские плечи. Они работали на заводах, лечили раненых, дежурили на крышах, предотвращая пожары и разрушения от падающих бомб.

Население Горького резко увеличилось. Город заполонили эвакуированные. Им выдавали единовременную денежную помощь, обеспечивали жильём, топливом, решали проблему трудоустройства, детских садов и школ. С линии фронта везли раненых. Больницы, санатории, дома отдыха, школы были отданы под госпитали, которые были переполнены.

С потерей угольных бассейнов Донбасса ощущалась острая нехватка топлива, поэтому Горький стал холодным городом. А ещё была нехватка продуктов питания. Их выдавали по карточкам: хлеб, сахар, кондитерские изделия, крупа, мясо, жиры, керосин. Для рабочих и инженерно-технических работников первой категории выдавали 800 граммов хлеба, служащим – 500 граммов. Для второй категории соответственно – 600 и 400 граммов. Иждивенцы и дети до 12 лет получали по 400 граммов хлеба.

Вера спешила в институт. С началом войны их студенческая жизнь резко изменилась. 22 июня в институте иностранных языков шли экзамены. И вдруг в полдень прозвучало обращение к народу Председателя Совета Народных Комиссаров В.М.Молотова о нападении фашистской Германии на СССР. Уже через час коридоры института наполнились взволнованными студентами и преподавателями, образовался стихийный митинг, где все выразили готовность защищать свою социалистическую Родину.

На следующий день в вузе прошло партийное собрание, итогом которого было решение – мобилизовать все силы на защиту Родины. Студенты и преподаватели массово шли на фронт. Только за первые два летних месяца войны ушло более 60 человек. В первый военный учебный год количество студентов института иностранных языков сократилось почти вдвое – студенты уходили воевать.

Перед войной шло строительство нового учебного корпуса института на улице Минина, но в связи с начавшейся войной строительство было заморожено. Здание на Чёрном пруду было занято военными организациями. Поэтому студенты учились в аудиториях речного техникума, а затем им было предоставлены части помещений педагогического института им. Горького.

Иняз в первый военный год учился во вторую смену, так как в первую смену аудитории занимали учащиеся речного техникума. Суровые реалии войны отразились и на учебных программах – не было ни каникул у студентов, ни отпусков у преподавателей.

Вера вообще-то всегда мечтала быть учительницей младших классов. Она была вожатой в школе, возилась с малышами, была постоянно окружена маленькими октябрятами. Ей нравилось учить малышей писать, читать, считать. А какое счастье потом, спустя много лет, встретить своих бывших учеников, когда они станут врачами, учителями, инженерами, журналистами!.. Вера сама всегда поддерживала связь со своей первой учительницей Галиной Никитичной. Именно она и посоветовала ей поступать в иняз.

– Если ты станешь учительницей младших классов, у тебя будет одна профессия. А если ты закончишь иняз, у тебя будет две профессии: ты сможешь быть и преподавателем и переводчиком. А это даст тебе большие возможности. Ты сможешь и преподавать в школе, и читать лекции в вузе, и переводить книги, и быть репетитором, и встречать иностранные делегации…

Вера решила последовать совету любимой учительницы. Она пошла учиться на немецкое отделение института иностранных языков. И вот теперь, когда война нежданно постучала в их двери, оказалось, что профессия переводчика с немецкого языка очень востребована.

Студентов готовили для фронта. Это было понятно по новым предметам и практическим занятиям, которые появились в их расписании: противовоздушная и противохимическая оборона, строительство блиндажей, рытьё окопов, возведение завалов и надолбов, помощь предприятиям и колхозам. Изменились и учебные программы. Основное время уделялось разговорной практике. В учебных текстах преобладала военная тематика. В текстах и диалогах появились военные термины, а также тексты на тему: «Наступательные бои Красной Армии», «Партизаны», «Допрос пленного» и другие.

Очень большое внимание уделялось военно-физкультурной подготовке. Также был создан специальный радиокабинет на 40 мест для обучения студентов технике радиосвязи. В военном кабинете появились новые пособия по топографии.

Вера, как и её однокурсники, знала, для чего их готовят. Им предстояли суровые испытания. Каждый студент знал, что ему предстоит послужить своей великой Родине, приблизить Победу, которую ждали все и которую каждый из них мечтал приблизить. Пусть даже ценой своей жизни.

Вера прибавила ходу, потому что могла опоздать, а это было не в её правилах. Едва она переступила порог класса, как прозвенел звонок. Вера в мгновение ока успела занять своё место и тут вошёл Витольд Валерьевич. Студенты встали, приветствуя преподавателя.

– Guten Tag! Nehmen Sie bitte Platz, – поздоровался он и предложил своим ученикам сесть. – Was dibt es Neues^[1]? Bitte… – Витольд Валерьевич прошёлся глазами по рядам притихших студентов и остановился на одной из девушек, – Ангелина.

Поднялась Ангелина Захарова, комсорг группы, красивая, высокая девушка. Она была круглой отличницей, поэтому без труда рассказала на немецком языке последнюю сводку Совинформбюро.

– Danke, gut, – одобрительно кивнул головой преподаватель. Потом он перешёл к новой теме и раздал студентам свежеотпечатанные методички «Допрос пленного немецкого офицера». Шиллера и Гёте потеснили, часы, отведённые на их изучение, были сокращены насколько это было возможно, а вместо них вводили предметы военной специфики. Здесь уже звучали другие диалоги, другие слова, появились жёсткие военные термины. Студенты учились спрашивать о калибрах огнестрельного оружия, перемещениях техники, перебросках войск, численном количестве армий. Они разбирались в званиях и рангах и в знаках отличия немецкой армии. На практических занятиях им давались сценки, когда каждый из них мог быть в роли пленного или допрашивающего.

Витольд Валерьевич на сей раз назначил пленным немецким офицером Славу Полуянова, партизаном – Тоню Елизарову, а переводчиком – Веру Анисимову.

– Bitte, – сказал он, предложив им вести допрос и переводить. Остальные студенты должны были следить за происходящим и искать возможные ошибки, если они будут допущены при разговоре и переводе.

Вызванные к доске студенты вели беседу о численности войск и боевых единиц техники, возможности наступления в ближайшее время, направлении силы удара. Остальные притихшие студенты молча наблюдали за происходящим. В аудитории были почти одни девушки, потому что юноши ушли на фронт. Остались лишь те, кого не взяли по здоровью или чья очередь ещё не пришла.

Наверное, при звуках немецкой речи сильнее всех сердец в этой аудитории билось сердце Урсулы Шварц. Она была немкой, её родители, коммунисты, вынуждены были бежать из Германии, когда гитлеровцы начали охоту на инакомыслящих. Урсуле было двенадцать лет, когда однажды её разбудили среди ночи и без лишних объяснений велели вставать, одеваться и уходить в сторону вокзала. Вот так она с родителями покинула Родину. Сейчас она сидела у самой стенки, опустив голову, – Урсула, как никто другой в этой аудитории понимала, что такое борьба с врагом. Она уже видела истинное лицо фашизма. Она помнила фашистские факельные шествия и погромы, устроенные нацистами, аресты инакомыслящих, концлагеря и расстрелы. Но самое страшное, что бороться ей придётся со своими же соотечественниками, с такими же немцами, как она сама. И всё же она сама пришла сюда, изъявив желание защищать свою новую родину, давшую ей кров. Потому что она знала, что немцы и фашисты – это не одно и то же. Её любимую Родину Германию, как и Советский Союз, надо было освобождать от фашизма. И она готовилась к тому, чтобы однажды выйти на передний край битвы, а потому вместе с советскими ребятами старательно учила все военно-специальные предметы.

Рядом с ней зябко куталась в тёплый платок Лена Ларионова. Лена была новенькой, она сравнительно недавно появилась в их учебной группе. Её вывезли из блокадного Ленинграда. Она стеснялась своей неестественной худобы после целого года блокадного голода. А мысли о маме и бабушке, категорически отказавшихся покидать родной город, в котором они родились и выросли, рвали ей сердце. Она ничего не знала о них. Живы ли? Здоровы ли? Увидятся ли они ещё когда-нибудь?… Ей часто снился по ночам родной город, счастливый, довоенный, сытый, с первомайскими демонстрациями, с радостными лицами, с жителями, полными надежд и планов на будущее… А ещё – её любимый балетный класс, где она осваивала науку балета.

– Девочки, встали в первую позицию, – с этих слов начиналась каждая её репетиция. И Леночка старательно выполняла все свои балетные задания, наблюдая за собой и своей группой в огромных зеркалах от пола до потолка, от одной стены до другой. Ей даже удалось участвовать в постановках на сцене, она была среди других таких же маленьких лебедей таким же маленьким белым лебедем, а однажды ей доверили главную партию – она танцевала Жизель. Теперь эти воспоминания казались чем-то нереальным, будто из чьей-то чужой жизни.

Внимательно наблюдала за происходящим и Валя Стадникова. Она была постарше своих сокурсников, потому что успела два года поработать в сельской школе – той самой, которую окончила сама. После выпуска она стала преподавать немецкий язык. Педагогов в деревенской школе не хватало, директор устал ждать из города новых преподавателей. Когда Анна Ивановна, учительница немецкого языка, ушла на пенсию, Вале предложили занять её место. Вообще-то, она собиралась поступать в институт, но когда её позвали учить детишек своей деревни, она с радостью согласилась. Пятёрки по немецкому позволяли ей это. К тому же, не хотелось оставлять родителей, которые стали болеть. Два года Валя поработала в родной школе, но тяга к знаниям пересилила. Она поняла, что её багажа знаний маловато, а ещё ей хотелось попробовать студенческой жизни. Она легко стала студенткой, а теперь вот готовилась к другой деятельности – ей предстояло послужить Родине. А это означало, что впереди её ждут тяжёлые испытания, возможно, придётся рисковать жизнью. Она понимала, что теперь нескоро вернётся в родную деревню, и те ребятишки, которые сейчас учатся в школе, закончат обучение без неё, Вали Стадниковой. Она придёт уже к новым ученикам, которые будут учиться в мирное время, после победы. Придёт она в родную школу, может быть, даже с медалью на груди. Ведь Валя готова совершить подвиг, чтобы приблизить победу. Она даже представляла, как она вернётся после победы в родную школу, как дети побегут ей навстречу, а она с радостью обнимет их всех, прижмёт к сердцу и забудет о своих нелёгких военных буднях…

Саша Томилина, глядя на происходящее, вспоминала родной город и отца. Где он сейчас? Саша была родом из Ялты. Она жила там вдвоём с отцом. Папа её, Андрей Валерьевич Томилин, был секретарём горкома партии. Он был очень занятым человеком, Саша редко видела его дома, даже в выходные ему доводилось уезжать по делам, поэтому с раннего детства девочка была с няней. Тётя Глаша, добрая русская женщина, вырастила её и не покидала их дом, даже когда девочка училась в старших классах – ведь кто-то должен был присматривать за ней, вовремя покормить и проследить, чтобы не связалась с дурной компанией. Но уж если в городе был футбол, то отец и дочь непременно вместе приходили на игру. Саша замечала, что другие мужчины приходят смотреть футбол и болеть за любимую команду с друзьями или с сыновьями, а её папа приходил с ней, со своей дочерью. И она, присутствуя в мужском обществе, глядя на мальчишек с папами, приосанивалась, чувствуя, что пользуется особым доверием своего отца, если он берёт её, девочку, на игру и вводит её таким образом в мир мужчин.

Отпуск отец и дочь всегда проводили вместе. Вся страна ехала отдыхать в Ялту, а они, наоборот, на отдых уезжали из Ялты. Ведь надо менять обстановку, куда-то съездить, побывать в других местах своей огромной Родины, а море – оно и так у них каждый день рядом, можно ходить и купаться даже без отпуска. Им очень нравилось ездить поездом в купе под стук колёс – только так можно было прочувствовать, что они едут в отпуск. Они обходили пешком всю Абхазию, купались в Байкале, побывали в Самарканде и Бухаре, рвали налитые солнцем виноградные гроздья на виноградниках Молдавии, а в предвоенный год побывали в Риге и Таллине. Когда Саша окончила школу, долго думали, куда ей поступать. В Ялте вузов не было. Ехать в Москву, Ленинград было рискованно – ведь в столичных городах большой конкурс при поступлении, там сильные конкуренты. И совместно они решили, что стоит поехать поступать в Горький. Так Саша стала студенткой института иностранных языков. Первый курс она окончила успешно, досрочно сдала экзамены и улетела в Ялту – у папы 23 июня начинался отпуск и они, по традиции, должны были провести его вместе. В этот раз они собирались на озеро Иссык-Куль. Саша прочитала о нём всё, что только можно. Она очень ждала этой поездки. Но 22 июня перечеркнуло все их планы. После сообщения о начале войны Андрей Валерьевич ушёл на работу и очень долго не возвращался. Когда он вернулся домой, разговор их оказался прощальным.

– Уезжай в Горький, Санька, – сказал он дочери, – возвращайся к учёбе. Я тоже уезжаю.

– Куда? – спросила Саша.

– По делам. Я же коммунист, я должен выполнять задание партии.

Они смотрели друг другу в глаза и понимали, что вся их прежняя жизнь навсегда осталась в прошлом. Пришло грубое и беспощадное настоящее, которое не пощадит никого и ничего.

– Я ухожу на подпольную работу, – сказал отец, – больше ни о чём не спрашивай меня. А ты учись, ты должна получить образование и стать достойным человеком, настоящим гражданином нашей страны. Я хочу гордиться тобой. Поэтому возвращайся к учёбе. Окончи вуз, стань хорошим специалистом. Потом – замуж, дети… А я вернусь, буду нянчить твоих детей.

– Пап, – начала она неуверенно, – мы расстаёмся надолго и, кто знает, как дальше может сложиться судьба. Может, хоть сейчас ты расскажешь мне о моей маме?

Андрей Валерьевич задумался.

– Да, Санька, я всегда тебя оберегал от этого, боялся травмировать. Но сейчас и вправду такой момент наступил, может, не свидимся больше. Ушла от нас твоя мама. Бросила тебя и меня. Бросила ради другого мужчины. Тебе тогда восемь месяцев было. Она уехала и ни разу не дала о себе знать. Где она сейчас – не знаю.

Они последний раз обнялись… Потом разъехались в разные стороны. В их доме осталась одна тётя Глаша. Где он теперь, их дом? Что с тётей Глашей? В Крыму сейчас немцы…

А где её папа? Её молодой, энергичный, всегда подтянутый, красивый папа? Его эрудиция всегда поражала Сашу, она могла задать ему вопрос о любом персонаже мировой истории, о любом историческом событии – и он подробно, в деталях, всё ей расскажет и объяснит. Он знал всё – и она так гордилась своим папой! Только сейчас она задумалась о том, что папа так и не привёл в их дом другую женщину. А ведь мог – он был ещё молод и по-мужски хорош собой. Почему же он не женился? Так любил её маму? Или не хотел, чтобы у Саши была мачеха?

Где он теперь, её папа? Кто с ним рядом? На каких дорогах пролегли его пути?… Как ей не хватало его сейчас! Как впрочем, и всегда.

Ровно, как струночка, сидела за учебной партой Инга Скворцова. Она пришла к ним на втором курсе, прибыв из Москвы, к которой рвались захватчики. Когда она появилась в аудитории, красивая, элегантная, ухоженная, с идеальной осанкой и хорошо поставленной речью, её лицо всем показалось очень знакомым, будто где-то видели её.

– Позвольте, так вы та самая Инга Скворцова? – воскликнула Ангелина Захарова, которая первой узнала новенькую. – Это же вы снимались в кино! Я видела вас! Особенно последний фильм мне понравился, я со всеми друзьями ходила на него, раз пять его посмотрела.

– Да, я снималась в кино, – скромно подтвердила Инга.

Первые дни сокурсники не отходили от Инги, всем было интересно общаться со звездой экрана. Она снялась в четырёх фильмах. В Москве она училась на артистку, 21 июня была её свадьба, где гуляло пол-Москвы, а 22 июня её муж уже отправился в военкомат с заявлением о желании уйти добровольцем на фронт. Он отбыл на фронт, но вестей с тех пор от него не было. А враг тем временем подступал к столице. Инга прекратила учёбу в театральном вузе и переехала в Горький, где стала заниматься на отделении немецкой филологии. Её взяли сразу на второй курс, потому что она с детства неплохо знала немецкий – её няня была «из бывших», знала языки и часто говорила с ней по-немецки и по-французски, так просил её отец, он хотел, чтобы девочка знала иностранные языки. И бабушка Инги по материнской линии была немкой, она тоже говорила с ней по-немецки. Инга, кроме того, что сама была артисткой, она ещё была дочерью знаменитого писателя Всеволода Скворцова. В их доме часто собирались писатели, артисты, режиссёры.

– А на лошадях вы сами скакали или это были каскадёры? – дотошно допытывались соученики.

– Когда крупные планы – то сама, а когда издали снимали, как я скачу по степи, то это, конечно, приглашали опытного наездника.

– А пели сами?

– Сама-то я пела, но меня потом переозвучили, вместо меня спела настоящая певица из консерватории.

Однокашники расспрашивали её о съёмках, об артистах и писателях, о московской богемной жизни, Инга отвечала на все расспросы, рассказывала обо всём – она позволяла сокурсникам окунуться в ту, неведомую им жизнь, уводила их в страну грёз, и это так помогало им всем уйти от ужаса нынешней жизни, бомбёжек, светомаскировки, холода, недоедания, похоронок…

Тем временем урок закончился. После немецкого наступила очередь радиокабинета. Там все надели наушники и склонились над рациями. В полной тишине студенты стучали по клавишам своих раций, набивая руку на азбуке Морзе.

После техники радиосвязи наступила большая перемена. Студенты любили такие минуты, потому что это позволяло им свободно пообщаться, поговорить о своих проблемах и предстоящих суровых испытаниях, забыв о войне и об учёбе. Они собрались в конце аудитории, сели потеснее, потому что так было теплее. Говорили обычно о чём угодно из прежней мирной жизни. Тем более что во время перемены особенно остро хотелось чего-нибудь вкусненького, сладенького…

– Расскажите что-нибудь из вашей довоенной жизни, – предложила Оля Зайцева, самая маленькая из девушек, которая на физкультуре обычно стояла последней. – Что-нибудь интересненькое.

– Самое интересное – это бродить по Эрмитажу, – тут же отозвалась ленинградка Лена Ларионова. – Моя мама работает в Эрмитаже. Я всегда любила приходить с ней на работу ещё до открытия и прохаживаться по залам, когда там никого нет. Это особая атмосфера музея, когда можно пообщаться с картинами наедине. Больше всего я люблю живопись эпохи Возрождения. Ну и русских художников, конечно.

Она замолчала, потому что от воспоминаний в сердце неприятно кольнуло и горло перехватило спазмами: Ленинград, Эрмитаж, мама, бабушка – где теперь это всё? Где её счастливое детство? Где её балетный класс, в котором она часами разучивала свои балетные партии? Где вся её прежняя жизнь? Где её одноклассники и друзья – вывезены ли по Дороге Жизни или остались в осаждённом городе у последней черты?

Все поняли, почему Лена вдруг замолчала, поэтому решили деликатно перевести разговор.

– Моя бабушка по маминой линии была немкой, – стала рассказывать Инга Скворцова, – так она была абсолютной аккуратисткой, педантом во всём. Любила вышивать салфетки. А ещё она меня учила, что женщина всегда должна быть такой чистой, что могла бы помыться, а потом из этой воды сделать мужу чай.

Саша Томилина всегда слушала Ингу, затаив дыхание. Ей было интересно всё, о чём она рассказывала. Особенно, конечно, о жизни настоящих артистов, о кино и о съёмках. Саша стеснялась признаться в том, что она всегда мечтала стать артисткой. С детства она участвовала в школьных постановках, декламировала стихи со сцены, даже пробовала петь и танцевать. А главной её мечтой было, чтобы на всех афишах и в титрах фильмов было написано её имя: «Александра Томилина». Чтоб папа гордился ею. А главное, то, в чём она боялась вслух кому-либо (а особенно папе) признаться, – чтобы её мама увидела её в кино, узнала и пришла к ней… Но папа почему-то очень негативно относился к её планам стать звездой экрана – он говорил, что это неприлично, это дешёвое скоморошество, это не профессия.

– Послушай, Санька, вот станешь ты артисткой, – объяснял ей отец, – закончишь вуз, а тебя, допустим, режиссёры не будут брать на съёмки. И что тогда? Ты увидишь, что других берут, а тебя – нет. Что ты будешь делать?

– Пойду в театр.

– Но там тоже борьба за роли. И всё зависит от режиссёра, а не от твоих талантов. Какую роль он тебе даст, какой он тебя увидит, то ты и будешь делать. Ты будешь мечтать о главных ролях, а тебя поставят в массовку. Это очень зависимая профессия, где люди часто не могут проявить свои таланты, потому что им просто не дают этого сделать. Профессия должна давать уверенность в том, что ты сможешь заработать себе на кусок хлеба с маслом, ещё при этом стать уважаемым человеком.

Андрей Валерьевич смог убедить дочь, что прежде всего в жизни надо получить надёжную профессию, которая не даст умереть с голоду. Саша была послушной дочерью, она вняла его советам. Но в душе мысли об актёрстве не оставляла. Хотя и боялась признаться в этом кому-либо – а если и другие мнят это скоморошеством и будут смеяться над ней?

А вот Инга так не считает, с ней можно говорить о ролях, о кино, о съёмках, об артистах – и никто не смеётся и не потешается, всё очень серьёзно, потому что она из того мира, где это считается солидной профессией. Эх, попасть бы в тот далёкий и недосягаемый мир! Но ничего, вот кончится война, тогда и можно будет поговорить об актёрстве. Саша ещё такая молодая, у неё ещё всё впереди. Она всё успеет. Только бы война скорей закончилась.

Студенты, увлёкшись разговором, не замечали, что в аудиторию уже вошла Зинаида Павловна, преподавательница по топографии. Она подождала несколько минут, боясь нарушить их общение и дав возможность им ещё немного побыть в другой действительности, понимая, что молодёжь живёт в суровых реалиях войны, отказывая себе во многом и готовясь к ещё более суровым испытаниям во имя Родины, и что надо дать им хоть немного расслабиться и отойти от всего происходящего. Но потом она постучала указкой по столу и строго сказала:

– Товарищи студенты, звонок уже прозвучал. Рассаживаемся по местам и начинаем заниматься.

* * *

Домой Вера пришла уставшая. Недоедание сказывалось: сил было мало. А впереди ещё ночное дежурство на крыше. Пока что Вера мечтала лишь об одном – добраться до кровати и полежать. Лежать долго-долго и не вставать…

Она зашла в свой подъезд, поднялась на третий этаж, стала рыться в сумке, ища ключи. В этот момент дверь напротив её квартиры распахнулась и оттуда вышел её сосед. Этот был Миша, её друг детства и одноклассник, с которым они ещё в песочнице вместе играли, а потом очень долго дружили, далее их дружба переросла в любовь. Вернее, так думал Миша. Вера тоже так сначала думала, просто она не знала, что бывает, когда молодой человек тебе просто нравится, а потом вдруг приходит настоящая любовь и ты понимаешь, что это совсем другое. Когда Вера начала учиться в инязе, то в её жизни появился однокурсник Юра Зимин. Вот тогда у неё всё внутри перевернулось, она поняла, что Миша был просто другом детства, а Юра – это… это нечто такое, захлестнувшее её с головой, это цунами, это вихрь, это водоворот… Впрочем, свои чувства Вера держала глубоко внутри себя, боясь выплеснуть их наружу. Миша стал для неё просто соседом по лестничной площадке, с которым они вместе выросли. А теперь Юры не было рядом, он ушёл на фронт сразу после начала войны. Вместо него у Веры были только редко приходящие треугольники солдатских писем, которые она читала и перечитывала каждый вечер.

В эти дни суровых испытаний, каждый из которых приносил потери, похоронки, разбитые судьбы, когда люди научились дорожить каждым прожитым днём и каждым близким человеком, Миша был ей теперь как брат. Ведь у них столько общего было, столько детских проказ, совершённых вместе, столько пройдено дорог, столько совместных весёлых и радостных воспоминаний о беззаботных днях детства и юности! Пусть любовь у них не сложилась, но есть нечто другое, связывающее людей, может быть, даже крепче.

– Верочка, я попрощаться хочу. Мне повестка из военкомата пришла. Ухожу на фронт, – сказал Миша.

Вера почувствовала, что у неё отнялась речь. Она уже проводила Юру на передовую, подразумевалось, что и остальные граждане мужского пола рано или поздно отправятся воевать. Но вот теперь, когда наступил этот момент и Миша сообщил, что его призывают, она даже не знает, что сказать.

– Заходи, – она наконец справилась с замком и вошла в квартиру. Миша переступил порог следом за ней.

– Чай будешь?

– Нет, не надо, не хочу, – отказался Миша. Он знал, что в эти военные дни лучше не садиться за стол в чужом доме, ведь у людей это могут быть последние продукты.

– Мишенька, ты береги себя, – сказала Вера. Она судорожно подыскивала какие-то особые для такого момента слова. Но ничего не приходило в голову.

– Постараюсь.

– Тоне уже сказал?

– Нет ещё. Тебе первой, ты всё-таки ближе. Сейчас пойду к ней.

Тоня стала их спасением в сложившейся ситуации. Ей давно нравился Миша. Они все учились в одном классе. Вера и Тоня с первого класса подружились и дружба их продолжалась и после школы – они вдвоём пошли учиться в иняз. Тоне он давно нравился, но она не могла себе позволить встать между подругой и её молодым человеком. Но потом оказалось, что у Веры к нему нет настоящих чувств, у неё появился Юра, с которым она забыла обо всём на свете. А Тоня сблизилась с Мишей, вернее, это Вера их подтолкнула друг к другу, зная, что он давно нравится её подруге. Вот так в этой истории все остались счастливыми и никто не чувствовал себя проигравшим или отверженным. Всё бы хорошо, если бы не война…

Вот теперь парни оставляют их и идут защищать Родину. Они уходят на войну. Один за другим.

– Мишенька, только пообещай мне вернуться живым! – Вера крепко обняла его, обняла так, как не обнимают просто соседа и даже друга детства.

– Обещаю, – сказал он, обняв её за плечи. – Вот разобьём врага, я вернусь, Юрка твой вернётся и сыграем тут, во дворе, две свадьбы. Всех соседей позовём. А вы с Тоней будете у нас самые красивые невесты…

Обнявшись, они чувствовали, как по щеке бежит слеза. Чья она была – непонятно, но от неё были мокрые щёки у обоих. И оба они понимали, что до исполнения сказанного Мишей долгий тяжкий путь, сопровождающийся нелёгкими испытаниями и потерями. Самое страшное было в том, что оба понимали – не все доживут до победы.

* * *

Во время занятий по противохимической обороне раздался пронзительный вой сирен, а затем раздался предупреждающий голос: «Граждане, воздушная тревога!» Это предупреждение звучало по радио, которое было установлено во всех организациях и учреждениях, а также на уличных столбах.

– Товарищи, все в бомбоубежище, – невозмутимо сказала преподавательница Инесса Александровна. Воздушные тревоги стали обычным делом, поэтому студенты спокойно поднялись со своих мест и без паники пошли к выходу. Они уже привыкли к этому и организованно спустились в убежище, чтобы переждать бомбёжку.

Там, в холодном мраке, при неясном искусственном свете они ожидали, когда всё это закончится и можно будет вновь вернуться в аудиторию. Но слишком уж было противоестественно это сидение в подвале, когда в твоём небе хозяйничают враги, когда твой город подвергается растерзанию, а ты просто сидишь и ждёшь, когда всё это закончится. Обычно после таких бомбардировок, когда они выходили наверх, то узнавали о потерях города – разрушенных зданиях и погибших людях. И это было самое страшное. Те, кто ещё несколько минут назад были живы и думали о будущем, теперь лежали на городских улицах, распластанные в луже крови…

Студенты всячески старались гнать от себя мысли о плохом. Сейчас, когда в подвал доносились глухие звуки взрывов, хотелось говорить о чём-то хорошем, чтобы отвлечься от разрывающихся наверху бомбах и гибнущих людях.

– Когда я училась в школе, то несколько лет подряд ездила отдыхать в пионерский лагерь в Анапу, – сказала Лена Ларионова. Она получала путёвки от милиции – её отец погиб при задержании особо опасной банды, когда ей было четыре года. С тех пор коллеги отца заботились о девочке, как и о других детях погибших милиционеров. – Это было так здорово – тёплое море, пионерские костры по вечерам… и кормили нас четыре раза в день.

– Я тоже была в лагерях, – поддержала её Галя Глухова. – Только там давали манную кашу, а я её терпеть не могу.

– А я люблю, – сказала Тоня Елизарова. – Люблю сладкую манную кашу на молоке и чтоб масло плавало сверху…

Полуголодные студенты запротестовали:

– Не надо о еде!

– А я жила в Ялте, – вступила в разговор Саша Томилина, – и никогда не была в пионерских лагерях. Мы просто ходили купаться на море каждый день, даже несколько раз в день искупнёмся и дальше занимаемся своими делами. Детство на юге – это ни с чем не сравнимое счастье! Лучшее детство – это детство, проведённое на юге.

– Зато у нас зима настоящая, – сказал Андрей Игнатьев. – У нас на Урале зимой строят снежные крепости, играют в снежки, а горки какие огромные ледяные сооружают! Поднимешься на самый верх – даже голова кружится, спускаться страшно. Но как только попробуешь, бежишь снова и снова, чтобы слететь с такой высоты вниз – дух захватывает, ветер в ушах свистит!

– А Деда Мороза и Снегурочку каких делают из снега! – поддержала его Люба Зайцева. – Исполинские фигуры, которые стоят всю зиму и которых обожают дети.

– Ох, дети! – воскликнула Наташа Маслова. – Я так хочу детей! Скорей бы война заканчивалась, парни бы наши вернулись домой, мы бы замуж повыходили и детишек бы завели. Я девочек хочу. Пусть бы у меня две дочки были. Я им косы заплетать буду, обожаю, когда у девочек красивые банты на голове.

– И я хочу девочку!

– А я хочу сына!

– А я хочу двух мальчиков и девочку! – слышались отовсюду возгласы.

– Нет, – пробасил Коля Сыромятников, – в семье должно быть три сына. Вот так.

Вот так, в разговорах, время пробежало незаметно и взрывы наверху перестали греметь.

– Всё, отбой воздушной тревоги, всем вернуться в аудитории, – сообщили студентам. Это означало, что можно подниматься из убежища наверх и расходиться по аудиториям.

* * *

Тоня Елизарова была лучшей подругой Веры. Они подружились с первого дня своей школьной жизни, оказавшись за одной партой, и с тех пор были неразлучны. Они были всегда вместе, всегда друг за друга и никогда не ссорились. Говорят, женская дружба проверяется любовью – как только у кого-то из подружек появляется первый парень, на этом их дружба заканчивается. Но они прошли и это испытание. У каждой был свой любимый и все они дружили друг с другом.

Тоня с детства увлекалась чтением народных сказок. Родители приучили её к чтению с четырёх лет. У неё дома были самые разные сказки, сказки многих народов мира. Читая их, девочка убедилась: очень много похожих мотивов присутствует в сказках самых непохожих народов, как будто они друг у друга их переписывали. А вот русские народные сказки привлекали её больше всего. Баба-Яга и Кощей Бессмертный, Елена Прекрасная и Василиса Премудрая, Иванушка-Дурачок и другие персонажи волновали её даже тогда, когда она стала взрослой. Тоня при каждом удобном случае пыталась отыскать какой-нибудь новый вариант похождений Бабы-Яги и Кощея Бессмертного, у неё дома хранилось великое множество различных вариантов сказок. Она очень радовалась, когда находила новую версию народных героев.

– Ведь это народная мудрость! Это наследие наших предков, это то, что они веками собирали по крупицам. Здесь, в этих сказках собраны все подробности старинной русской жизни за много веков. У них не было развлечений, они сами себе их придумывали, хранили, передавали из уст в уста, и наша задача сохранить это и передать дальше, нашим детям, следующим поколениям. Это обязательно надо экранизировать, – делилась она с Верой. – Когда я читаю или слышу сказку, я представляю сумрачный лес, где бродят звери, говорящие человеческим языком, и Баба-Яга, летающая в ступе, живущая в древней скрипучей избушке на курьих ножках, которая поворачивается к лесу то одним боком, то другим. Она варит какое-то волшебное варево, которым может опоить добра молодца, а в соседнем лесу Кощей Бессмертный «над златом чахнет». А Пушкин как написал! – восхищалась она и цитировала:

– Ведь это же надо было так гениально написать! – восторгалась Тоня. – Так хочется попасть в этот старый сказочный лес! Я мечтаю снять фильм про старый русский лес со всеми лешими, русалками на деревьях, невиданными зверями, Кощеем, Бабой-Ягой и другими персонажами.

Тоня неутомимо собирала сказочный фольклор. Если только среди её знакомых или соседей появлялась какая-нибудь бабушка, приехавшая из деревни проведать внуков, она тут же бежала туда с тетрадкой, чтобы узнать что-нибудь новенькое из устного народного творчества той местности, откуда прибыла очередная бабушка. У Тони набралась уже целая стопка исписанных тетрадей, где были записаны неизвестные читающей публике сказки.

– Всё это надо издать, а потом экранизировать, – говорила Тоня. – Не только сказки Афанасьева могут быть интересны народу, мы тоже кое-что раздобыли, это настоящие жемчужины народного творчества!

Вера любила приходить в гости к Тоне. Сама Вера жила с родителями в отдельной квартире, но так как родители всё время были на работе, дома никого не было, не с кем и словом было перемолвиться, а девочке хотелось общения и поэтому она отправлялась к подружке. Тоня жила за два квартала от неё в весёлой коммуналке. Когда Вера переступала порог, её сразу очаровывали запахи. В этой коммуналке пахло щами, сдобой и кипятящимся бельём. Пахло свежеструганными досками, потому что один из соседей, дядя Вася, занимался изготовлением мебели. Он сделал мебель всем соседям, а также и другим людям, которые наведывались в его скромную обитель.

Уже с порога Вера видела, как в коридоре сушится постельное бельё, детские ползунки, мужские и женские вещи и даже некоторые предметы женского белья. Пройдя через строй верёвок с мокрыми вещами, можно было оказаться на просторной, залитой солнечным светом кухне, где у каждой хозяйки была своя плита и свой кухонный стол. Дома всегда кто-то был, кто-нибудь из хозяек всегда готовил что-то на плите или кипятил бельё. Все Тонины соседи знали Веру и с любовью угощали её то пирожками, то блинчиками, а то и щец нальют. Хозяйки их усаживали вдвоём за свой стол и потчевали по полной программе.

– Девчонка-то без родительского присмотру, – приговаривали они, – голодная, небось.

Это относилось как к Вере, так и к Тоне. Мама Тони работала на хлебозаводе, пекла хлеб, а папа был водителем, он этот свежевыпеченный хлебушек развозил по магазинам.

Особенно Вера ощутила поддержку подруги и её весёлой коммуналки после смерти папы. Вениамин Петрович был капитаном, водил по Волге речной пароход. Вера любила бывать у него в капитанской рубке. Иногда они приходили к нему с Тоней. Несколько раз Вера путешествовала с папой по Волге до Астрахани и назад. Она увидела всю красоту великой русской реки и русских городов, стоящих на её берегах.

Её папа умер внезапно, прямо на своём капитанском мостике. Взрослые говорили: тромб. Девятилетняя девочка не знала, что такое тромб. Когда говорили «тромб», ей слышалось «гроб». И так становилось жутко…

Когда не стало папы, Вере стало одиноко не только в своей пустой квартире, но и на всей планете. И она спасалась тем, что ходила в гости к Тоне. Там её, сиротку, тонины соседи окружали такой заботой и вниманием, что она на время забывала о своей потере. Там всегда было весело, кто-то шутил, кто-то напевал, кто-то рассказывал о своих похождениях в молодости, но обязательно детей кормили – все соседки, которые были дома, считали своим долгом накормить их.

Прошли годы, но Вера всё также любила приходить сюда. Эти люди стали близки ей, словно были её родственниками. Конечно, в военное время рацион был уже не тот и кухонные ароматы были скромнее, но задушевность и искренность соседей оставались прежними.

Вот и сегодня Вера постучалась в знакомую дверь. Открыла ей тётя Женя, она была в переднике и с половником в руках, явно с кухни.

– Верочка, – обрадовалась она. – Заходи. Тони сейчас нет дома, подожди её, у меня супчик скоро готов будет. Посидим, поболтаем. Давно ты у нас не была, новостей много накопилось.

– Нет-нет, спасибо, – с сожалением отозвалась Вера. – Мне очень Тоня нужна была, я попрощаться хотела. Уезжаю я, надолго. Жаль, что не застала. Передайте ей, пожалуйста, от меня наилучшие пожелания.

– Куда уезжаешь? – поинтересовалась тётя Женя.

– Далеко и надолго. Больше говорить не буду. Вернусь, тогда и расскажу.

Ей и впрямь нельзя было разглашать сегодняшнюю беседу в военкомате. Её вызвали туда повесткой. Она явилась точно по времени.

– Я Вера Анисимова, вы меня вызывали, – предъявила она свою повестку военкому.

Майор Васильков посмотрел её повестку, потом нашёл её личное дело.

– Анисимова Вера Вениаминовна, – прочитал он. – Заявление о добровольном уходе на фронт подавали?

– Так точно, товарищ майор, – по-военному чётко отрапортовала Вера.

– Ну так вот, Вера Вениаминовна, по вашему заявлению принято решение. Завтра вы должны быть готовы к отправке. В шесть утра за вами придёт машина, вы будете откомандированы в Москву. Там вы получите дальнейшие распоряжения. Брать минимум вещей. О том, что мы с вами говорили, особо не распространяться. С институтом вашим всё будет улажено. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ майор, – отчеканила девушка.

– Ну, тогда до завтра, – совсем не по-военному сказал военком.

Вера вышла, а Фёдор Иванович Васильков тяжело поднялся из-за стола и, опираясь на палку, направился к окну. Ему было совестно, что он сидел в тылу и отправлял воевать вместо себя хрупких девушек. Но ранение в коленную чашечку, которое он получил под Москвой, сделало его негодным к строевой службе. С усилием он подошёл к окну и откинул штору. Он видел, как Вера вышла из здания военкомата, перешла дорогу и пошла по улице. Он смотрел ей вслед и думал о том, что не сказал ей главного: она едет не одна. С ней поедет кое-кто из её однокурсниц, которые тоже писали заявления об отправке на фронт. Но это разглашать пока было рано.

Вера тем временем хотела попрощаться с дорогими её сердцу людьми. Тоню она не застала. Пошла к своей первой учительнице. Она была на пенсии и Вера рассчитывала застать хотя бы её. Она не ошиблась. Седая Галина Никитична отворила ей дверь.

– Верочка! – обрадовалась она. – Как я рада! Проходи, дорогая.

Она обняла любимую ученицу.

– Галина Никитична, я ненадолго, – сказала Вера. – Я попрощаться пришла.

– Уезжаешь? Надолго ли?

– Да, уезжаю. Надолго, когда вернусь – не знаю. На фронт ухожу.

– Деточка моя! – всплеснула руками старая учительница. – Ты, маленькая, хрупкая, – и на фронт?

– Да, Галина Никитична. Это сейчас долг каждого из нас. Ведь это вы нас так воспитали. Вы же знаете, что все мальчишки из нашего класса уже на фронте. Последний, кто оставался в Горьком – Миша Поликарпов, мой сосед, он учился в военной школе радиоспециалистов в Горьковском Кремле, тоже ушёл в армию. Ребята ушли, теперь наша очередь.

– Да-да, все на фронте, – горестно подтвердила учительница. – И даже уже есть похоронки. Коля Веретенников, Илюша Шишкин, Антоша Коробов из вашего класса – на них уж пришли эти чёрные бумаги. Матери плачут, мы все скорбим…

Они ещё немного поговорили и попрощались.

– Девочка моя, ты только вернись, обещай мне, что вернёшься живой, – почти со слезами на глазах просила старая женщина.

Вера пообещала. Она вышла оттуда с каким-то щемящим чувством, которое бывает при расставаниях навсегда.

Она шла по улицам родного города и думала о том, что завтра она покинет его, уедет воевать с врагом, может быть, даже и не вернётся сюда, это её прощальный день в этом городе, но никто не догадывается об этом и ничего в городе не меняется. Облака всё так же плывут над городом, Волга всё так же несёт свои воды в Каспий, солнце всё также светит, люди ходят по Горькому, каждый идёт по своим делам, а она уже завтра уедет отсюда. Она часто представляла этот миг прощания, миг отъезда. Но никогда не думала, что это будет так буднично, так незаметно. Вот даже Тоню не застала, чтобы попрощаться. Это самый обычный рядовой день, который ничем особенным не запомнится горьковчанам, и только она, Вера, будет знать, что в этот день она уезжает защищать Родину, она будет гнать врага со своей земли.

Надо ещё к папе сходить, попрощаться и пообещать бить врага на своей земле и вернуться с победой.

Оказалось, что и с мамой ей не удалось попрощаться. Варвара Тихоновна работала на автозаводе имени Молотова, где выпускали для фронта танки Т-60 и Т-70, сконструированные там же, на автозаводе, танковые моторы, бронеавтомобили, самоходки, миномёты, бронебойные и реактивные снаряды для «Катюш», а также шло производство автомобилей повышенной проходимости с двумя ведущими осями. Прямо с завода полуторки ГАЗ-АА отправлялись на фронт и первыми становились на едва окрепший лёд Ладожского озера, чтобы вывозить ленинградцев из осаждённого города, и последними сходили с него. Именно поэтому автозаводцы были так загружены работой, а также ослаблены недоеданием, что не всегда приходили домой. Кто-то ночевал в цеху, а Верина мама иногда оставалась у своей подруги, которая жила в доме прямо напротив проходной. Так что мама даже не знает, что её единственная дочь уходит на фронт.

Ранним утром Вера оставила маме прощальное письмо, написала ей всё, что хотела сказать за многие годы, но не представлялось случая. Сложила своё письмо вчетверо, потом, наоборот, развернула. Покрутив так и сяк, всё же оставила его открытым на столе.

Посидела в одиночестве перед уходом, помолчала. Потом услышала, что к дому подъехала машина. «Вот и всё», – подумала Вера и шагнула за порог.

* * *

Генерал-лейтенант Осипов говорил девушкам строго и сухо:

– Вы не пойдёте на фронт. Вас отправляют на задание. Нам нужно использовать ваше знание немецкого языка. Вы будете заброшены в тыл врага, в город Псков. Псков – это крупный транспортный узел. Ваша разведгруппа из четырёх человек будет называться «Надежда», это ваш позывной в радиоэфире. Ваша задача – обосноваться в Пскове, сообщать советскому командованию сведения о расположении частей противника, о передвижениях войск и техники. Также вести работу по срыву планов оккупантов по вывозу советской молодёжи в Германию, саботировать германские мероприятия, помогать вызволять наших военнопленных из концлагеря, осуществлять диверсии, распространять листовки с правдой о положении на фронте. Не обязательно всё это делать самим. Вы должны создавать агентуру, находить и вербовать сторонников, которые будут вам помогать, чтобы вы не рисковали лишний раз, потому что ваша основная задача – информирование советского командования. Те люди, которых вы завербуете, не должны знать друг друга и всех вас, каждый должен знать только того, с кем работает в связке, чтобы в случае ареста не выдали друг друга. Вам надо установить связь с партизанами, там очень развито партизанское движение. Только одна из вас должна иметь связь с партизанскими отрядами – опять же для общей безопасности. Кстати, знание немецкого языка лучше не афишировать – так вы сможете бывать среди немцев и слушать их разговоры, они будут думать, что вы ничего не понимаете, а вы можете почерпнуть из их бесед что-нибудь полезное. Впрочем, что касается немецкого языка – смотрите по обстоятельствам. Может быть, вам удастся устроиться переводчицами в какую-нибудь полезную немецкую контору, откуда вы тоже сможете взять нужные сведения. И помните, что Псков – старинный русский город, именно там, на Чудском озере в 1242 году было Ледовое побоище, когда Александр Невский разбил немецких псов-рыцарей и сказал тогда знаменитые слова: «Кто на Русь с мечом придёт, от меча и погибнет!» Там же, под Псковом и Нарвой, 23 февраля 1918 года наши войска побили немцев и день этой победы стал праздником – Днём Красной армии и Военно-морского флота. А по гитлеровскому генеральному плану «Ост» жителей Пскова и окрестностей планируется частично уничтожить, частично переселить в Сибирь. Так что у вас, девушки, сложная и почётная задача – продолжить череду наших псковских побед над немцами и не дать им осуществить их грязные планы. У агрессоров и оккупантов, пришедших на нашу землю грабить и убивать наших людей, должна земля под ногами гореть.

А теперь главное: забудьте свои имена. Забудьте своё прошлое. У каждой из вас новое имя, новая биография. Помните, что если вы забудетесь, если прозвучит ваше настоящее имя, это провал. Вас могут слушать, за вами могут следить, поэтому даже если никого поблизости нет, научитесь себя вести так, как будто рядом есть кто-то, кого надо опасаться. У каждой из вас своя легенда. Вы потом побеседуете с инструктором, вам всё расскажут. А теперь возьмите свои новые документы и привыкайте к новым именам.

Он раздал девушкам паспорта. Они с почти детским удивлением стали разглядывать новые документы.

– Знакомьтесь, – предложил он. – Теперь вы должны знать друг друга по новым именам.

– Полина Изотова, – представилась одна из будущих разведчиц.

– Валерия Силанова.

– Алевтина Косарева.

– Мила Звягинцева.

– Вот и замечательно, – подвёл черту генерал-лейтенант. – Отныне вы будете называть друг друга только так. Старшей в вашей группе назначается Полина Изотова.

Потом, когда девушки попривыкли к этим именам, так и сяк называя друг друга и учась откликаться на них, Аля сказала:

– А вы знаете, я чувствую, что становлюсь другой. С новым именем во мне как будто что-то внутри перерождается, даже характер меняется.

– И у меня тоже!

– И у меня!

Все вместе пришли к выводу, что они стали другими людьми. Что ж, другими так другими. А впереди их ждут суровые испытания.

* * *

Парение в воздухе было невероятным. Аля, как и другие девочки, боялась прыгать, но оказалось, что это страшно только в тот момент, когда стоишь на пороге самолёта, боясь сделать шаг в небо. А потом, когда начинаешь снижаться к земле, уже начинаешь чувствовать себя птицей и хочется продолжать полёт.

Все четверо приземлились благополучно, собрали парашюты, закопали их. Переоделись, прежнюю одежду тоже прикопали. Теперь они были обычными девушками, гуляющими в лесу. Но прежде чем выходить к людям, они должны были спрятать рацию, с которой им потом предстояло работать. На карте была указана заброшенная сторожка лесника, куда они и должны были доставить рацию.

Пока они разбирались по карте, где они находятся и где находится сторожка и как туда быстрее пройти, им вдруг явственно послышались какие-то звуки. Они притаились и стали прислушиваться. Сомнений не оставалось – это немцы искали их. Они видели спускающихся парашютистов и теперь намеревались захватить их.

Немцы шли шеренгой, прочёсывая лес. Их было очень много. Уже стала отчётливо слышна гортанная немецкая речь. И это была не та, которую они учили в институтских аудиториях, здесь говорили чётче, резче, явственнее и отчётливее осознавалось, что это враги. Девушки, знающие немецкий язык, прекрасно понимали, о чём между собой говорили каратели – парашютистов надо найти живых или мёртвых. Найти и уничтожить.

Послышались короткие очереди. Это немцы просто стреляли вглубь леса, надеясь в кого-то попасть или хотя бы спугнуть, чтобы парашютистки выскочили из своего укрытия и побежали. Но они только крепче вжались в землю. Стало страшно. Страх, даже, скорее, ужас, пробирал всё тело до костей. Здесь, за линией фронта, где господствовали враги, звуки стрельбы казались совсем не такими, какими были там, дома, на берегах Волги. Эти звуки здесь были отчётливее, жёстче, беспощаднее и неумолимей. Хотя, казалось бы, второй год войны пошёл, можно было и привыкнуть: ведь Аля уже испытала кошмары бомбёжек, была и на улице под самолётом, летящим над городом на бреющем полёте так низко, что было видно лицо лётчика в кабине, который сбрасывал на их город бомбы; была и на крыше, когда во время бомбёжек ловила бомбы и гасила их в ведре с водой. В любой из этих моментов она могла быть убита, разорвана на части, искалечена, изуродована. Но это был совсем другой страх. Тогда, дома, в Горьком, если бы она погибла на глазах у земляков, её похоронили бы с честью, мама бы плакала у гроба, а старушки у подъезда ещё долго бы вспоминали, какая хорошая девушка жила с ними по соседству и как жаль, что её убили. И в институте повесили бы фотографию… А умереть здесь, вдалеке от родного дома, друзей, родных, знакомых, которые никогда не узнают, как она погибла и где её могила, и при этом не успев выполнить задание, а значит, погибнуть зря, просто так, по-глупому – вот это и есть настоящий страх. И мама не поплачет у её недвижимого изголовья и никогда не придёт на могилку… И соседи не вспомнят о ней, и в институте никто не узнает, как всё произошло…

– Нет уж! Дудки! Умирать мы сегодня не будем! – прошептала Аля скорей для себя, но девушки её услышали и улыбнулись.

– Не будем! – также шепотом почти хором поддержали они её.

Фашисты прошли совсем рядом, не заметив их, и пошли дальше, переругиваясь по пути.

– Ганс, это ты виноват, что мы сейчас бродим по этим лесным зарослям, а скоро начнёт темнеть. Я тебе говорил стрелять по парашютистам, когда они были ещё в воздухе. Они были, как мишени в тире, можно было их всех перещёлкать. А ты: схватить, схватить, они нам расскажут, куда и к кому летят. Вот, пожалуйста, теперь целый лес в твоём распоряжении, ищи их, пусть они тебе расскажут что-нибудь.

– Да ладно тебе, Карл, мы знаем, что их четверо, будем среди местных искать. Если они прыгают с парашютом, то это крепкие мужчины. А мужчин у русских не так много здесь осталось, можно проверить всех, особенно тех, кто появился на днях.

– Не знаю, найдём ли мы их, но скоро уже закат. А лес полон хищных животных и партизан, что, впрочем, одно и то же. Ты хочешь идти ещё дальше вглубь леса?

– Не бойся, Фриц, у нас много оружия. Оно поможет нам и против хищников и против партизан.

Когда немцы ушли на безопасное расстояние, девушки смогли наконец перевести дух. Дыхание опасности и понимание, что это и есть настоящая война и настоящий беспощадный враг, заставило учащённо биться их трепетные девичьи сердца.

– Нам повезло, что у них не было собак, – констатировала Полина Изотова. – Была бы собака, сразу бы нас нашли.

– Послушайте, а вы слышали, что они говорили о парашютистах? – вступила в разговор Валерия Силанова. – Они думают, что мы мужчины. Так что они будут искать мужчин, а нам бояться нечего.

Все согласились с ней. Но всё же эта первая встреча с врагом оставила понимание того, что на войне очень страшно. И каждая из них поняла, что встреча с врагом несёт смерть.

Надо было идти дальше, оставаться на ночь в лесу было нельзя. Но и в любом населённом пункте появляться опасно – комендантский час. Поэтому им оставалось одно – добраться до сторожки и там заночевать до утра.

Они шли по лесу, сверяя свой путь с картой. Чтобы разрядить обстановку и снять стресс после первой встречи со смертью, Аля сказала:

– Мила, ты всю жизнь мечтала оказаться в сказочном лесу. Вот видишь, твоя мечта сбылась. Мы все в лесу. Где-то лешие за кочками прячутся, Баба-Яга за нами по блюдечку наблюдает, русалки на ветвях сидят… А где здесь дуб с котом учёным на цепи?

Все засмеялись, а Полина вымолвила:

– Да уж, впереди нас ждут такие сказки, какие ни одному сказочнику не снились!

Они пришли к сторожке. Это была вполне добротная изба, даром, что безлюдная. Подняв половицы, Полина с Валерией упрятали туда рацию. За окном уже стало совсем темно. Надо было куда-то укладываться спать.

– Пойдём-ка на сеновал, – предложила Полина.

Они поднялись на чердак, устеленный глубоким слоем душистого сена. Уставшие за день девушки опустились на него. Оказалось, что сено пушистое, как перина, девчонки провалились и почти утонули в нём. Послышались восхищённые возгласы:

– Вот это да! Так вот что такое сеновал!

– Век бы лежала здесь!

– Я и не знала, что это так здорово!

– Эх вы, городские! – пробурчала Полина. – Ничего-то вы не знаете! Даже на сеновале ни разу не были! А ведь лучшей постели, чем сено, не найдёшь!

– Потому и любовные свидания назначают на сеновале? – со смехом спросила Мила.

– А то! – ответила Полина, сладко потянувшись. – Эх, мужика бы сюда!

И все вместе они дружно рассмеялись.

* * *

Разведгруппа «Надежда» имела задание обосноваться в Пскове, поселиться на определённой квартире у верных людей. Адреса, пароли, отзывы, явки – всё это было заучено наизусть ещё в Москве, никаких записей быть не должно.

Девушки нашли нужный дом, поселились у надёжного человека. Это был пенсионер Константин Андреевич Кузьмин и его супруга Наталья Павловна.

– Вам надлежит зарегистрироваться в управе и стать на учёт на бирже труда. Немцы ввели трудовую повинность для граждан от 18 до 45 лет, – рассказывали они, – рабочий день длится 15 часов. За малейшую провинность или неповиновение порют розгами.

Девушки обратились на биржу труда, где тут же получили направления на работу. Полина устроилась на шпагатную фабрику, Аля – в офицерский ресторан, Мила – санитаркой в военный госпиталь, а Валерия – уборщицей в немецкую комендатуру. Каждая из них в управе получила справку, где жёстко прописывался путь на работу и с работы, указывалось время передвижения. Всеми жителями должен был неуклонно соблюдаться комендантский час.

У Кузьминых дом был с двумя входами, так что квартирантки заходили с другого хода, что давало возможность не беспокоить хозяев приходами и уходами.

Каждая из них погрузилась в свою работу. Но при этом они не забывали прогуливаться мимо мест скопления немецкой техники или же самих карателей. Они ходили по двое-трое, заглядывались на немецких офицеров, будто бы хотели познакомиться, но обычно их гнали караульные с автоматом наперевес:

– Weg! Weg^[2]! – устрашающе кричали они.

Девицы заливисто хохотали, но уходили. А потом из маленькой заброшенной лесной сторожки в Москву летели донесения: «Квадрат 0884 «Д» в Крестах – аэродром боевых самолётов. Квадрат 0884 «Г» в Крестах – склад авиабомб…»

По этим донесениям советская авиация наносила точные авиаудары и уничтожала боевую мощь противника.

Чаще всего сообщения передавала и принимала Полина. У неё лучше всех была набита рука на азбуке Морзе, она быстрее других устанавливала рацию, отправляла сообщения, принимала ответные и потом складывала её назад в подпол. Поскольку время было главным условием приёма и передачи шифровок – чтобы не успели запеленговать, то Полина считалась лучшей радисткой.

Была установлена связь с партизанами. Партизанские отряды Псковщины были сформированы уже в первые месяцы оккупации. К 1942 году в лесах было несколько партизанских бригад. Вторая Ленинградская^[3] партизанская бригада под командованием Николая Григорьевича Васильева впервые в истории войны сумела создать в глубоком тылу противника Партизанский край. Площадь Партизанского края достигала почти 10 тысяч квадратных километров, там находилось более 400 деревень и была восстановлена Советская власть, работали школы, издавались газеты и листовки. Трижды партизаны не просто отражали атаки карательных экспедиций, посланных на их уничтожение, но и выходили победителями в схватках. В марте 1942 года партизаны совместно с местным населением даже снарядили обоз с продовольствием в осаждённый Ленинград. В блокадный город отправили 223 подводы, которые вышли из деревни Нивки, передвигались группами по 30 подвод по ночам. Каждую группу сопровождал небольшой партизанский отряд. Неприятельские самолёты пытались отслеживать и бомбить обоз, но он всё же вышел без потерь к линии фронта, а оттуда – на Ленинград.

Третья Ленинградская партизанская бригада под командованием А.В.Германа вела рельсовую войну – взрывала рельсы и вражеские эшелоны с техникой и живой силой^[4].

Партизаны имели всенародную поддержку. Иначе и быть не могло – в области фашисты сожгли около 4 тысяч деревень, убили более 7 тысяч мирных жителей. В Германию было угнано более 150 тысяч человек.

С партизанскими отрядами связь держала Мила через своего связника. Самой ей рискованно было часто бывать в отряде, ходить через немецкие посты, поэтому ей помогали в этом местные жители. Впрочем, иногда она и сама наведывалась туда. Они обменивались информацией, делились планами дальнейшей работы. Там Мила получала листовки со свежими сводками Совинформбюро и призывами к населению бороться с захватчиками всеми возможными способами. Эти листовки обычно были расклеены по всему городу к удивлению фашистов, которые были уверены, что все их боятся и в комендантский час носу из дому не высунут.

Работая в немецком госпитале, она улучила момент, когда на кухне никого не было. Она подошла к чану с супом, достала из кармана термометр, аккуратно разбила его о край и отправила ртуть из него в суп. «Guten Appetit^[5]!», – прошептала она и быстро вышла с кухни. Осталось только незаметно где-то выбросить градусник.

Однажды, вернувшись из похода к партизанам, Мила передала Але пакетик с каким-то порошком.

– Скоро Рождество. Когда они соберутся праздновать в твоём ресторане, подсыплешь им.

– А что здесь?

– Да не знаю, хрень какая-то. Партизаны дали поздравить фашистов с Рождеством.

И вправду, на празднование Рождества собралось очень много немецких офицеров, меню заказывали заранее, на празднование ждали даже приезжих высокопоставленных чинов. Немецкое командование собиралось закатить пышное торжество для своих офицеров, которые здесь, в диком краю, уже и подзабыли, что такое настоящий праздник.

Тот день и правда выдался праздничным. Они не занимались работой: не искали партизан и подпольщиков, не выезжали с карательными акциями, не забирали никого в гестапо. Они отмечали Рождество.

Аля была официанткой в этом ресторане. Она принимала заказы, разносила блюда на подносах, а заодно прислушивалась к разговорам за столиками, ведь она прекрасно знала немецкий язык. Подвыпившие посетители говорили о том, что, например, едут на карательную операцию в лес против партизан или выдвигаются на фронт. Всё это становилось достоянием руководства партизанских отрядов или советского командования. Впрочем, официанткой она, как и другие официанты, считалась лишь условно: когда был большой наплыв посетителей, любого из них могли отправить в посудомоечную мыть посуду, так как чистой посуды не хватало. Поэтому они бегали по залу, собирая заказы, по кухне, забирая блюда, и в посудомоечной, где мыли тарелки и столовые приборы. Даже если бы кто-то заподозрил в неудачах запланированных операций немецких частей и соединений кого-либо из официантов офицерской столовой, будто те подслушивают разговоры и передают их куда следует, вычислить виновника было совершенно невозможно, потому что все постоянно перемещались по различным помещениям ресторана.

Аля с пакетиком в кармане долго выжидала удобного момента. Она рассчитала, что нужно улучить миг, когда кастрюли окажутся без внимания, пробежать мимо них и мгновенно высыпать содержимое пакетика. Она даже держала его в кармане надорванным, чтобы не потратить время на его раскрытие.

Когда такой момент настал, ей пришлось действовать очень быстро. Заказы из зала шли непрерывным потоком, повара не успевали оформлять заказы, тут прибежал какой-то высокопоставленный офицер, стал кричать, что они работают медленно, надо быстрее, быстрее и быстрее. Пока все подняли головы и повернулись в его сторону, Аля с бьющимся сердцем мигом проскочила из зала мимо какой-то кастрюли, всыпала туда порошок и оказалась в посудомоечной, где тут же приступила к мытью горы тарелок.

В обстановке хаоса и неразберихи никто не заметил этого. Но уже на следующий день, когда она пришла на работу, заведение не работало, а все сотрудники ресторана сидели и ожидали допроса.

– Вот ещё одна, – сказал штурмбанфюрер, грубо схватив её за предплечье и втолкнув внутрь помещения. Там уже было много военных, настроенных очень недружелюбно.

Начались унизительные выяснения, кто где был вчера, кто что делал. Она через переводчика отвечала на вопросы, как и все – не знаю, ничего не заметила, всё было, как обычно, посторонних в обслуге, кажется, не было.

– Что случилось-то? – поинтересовалась она у того, кто её допрашивал.

– А это не твоего ума дело. Ты должна отвечать на вопросы, которые тебе задают, – жёстко ответил он.

Когда она дома рассказала обо всём, Мила ей сообщила:

– Все они у нас, голубчики. Ещё кто-то дома на постельном режиме. А некоторые даже приказали долго жить. Переполох у них грандиозный.

То, что происходило, не было похоже на игру. Это была жестокая борьба не на жизнь, а на смерть. Юные девушки участвовали в безжалостной битве, в конкуренции, где на кону стояло право на жизнь. Не они затеяли это, они оказались в кровавом молохе войны – они отстаивали право своего народа на жизнь. На счастливую свободную жизнь. И не их вина, что борьба была кровавой и бескомпромиссной. Не они придумали эти правила игры. Они вынуждены были принять навязанные им врагом правила игры и отныне жили по этим правилам.

– Когда всё это кончится, я вернусь домой и буду учительницей младших классов, – сказала однажды Аля. – Как и мечтала всегда. Нет ничего лучше, чем заниматься с маленькими детьми. Они доверчивые, послушные, податливые, ласковые. Буду учить малышей читать, писать и считать. Я навсегда вычеркну из памяти то, что мы сейчас делаем. И немецкий язык тоже забуду.

Валерия драила полы в комендатуре, вытирала пыль, выносила мусор. Сметая пыль со столов в офицерских кабинетах, она видела документы с приказами и планами. Она лицезрела секретные карты на стене в главном кабинете, закрытые легко отодвигаемыми занавесочками, на которых были отмечены направления удара в сторону партизан либо фронта. Тщательно вымывая полы, она слушала разговоры высокопоставленных немецких генералов, содержание которых тут же отправлялось в Москву. Ведь никто не догадывался, что эта нелюдимая девушка, которая всегда старательно моет полы с опущенной головой, великолепно владеет немецким языком.

– Чёрт возьми, где списки? – вся комендатура содрогалась от крика коменданта фон Кнопфа. – Здесь были списки на отправку в Германию! Где они?

Пока все бегали по коридорам, чего-то искали, Валерия спокойно опускала половую тряпку в ведро, тщательно выжимала её, набрасывала на швабру и намывала вестибюль. Разве она признается, что списки на вывоз советской молодёжи на принудительные работы в Германию она во время уборки смахнула в мусорную корзину, вынесла за дом и там сожгла с остальным бумажным мусором?

А приходя домой, она доставала из карманов и аккуратно разглаживала копирки, которые она именно там, за комендатурой, выуживала из бумажного мусора перед сожжением. Дело в том, что приказы и другие секретные документы печатались в двух экземплярах под копирку. По правилам, чёрная копировальная бумага должна была использоваться только один раз. Педантичные немцы именно так и делали, как предписывали правила. В результате после одноразового использования на копирке можно было прочитать всё, что было написано в секретном приказе. Это тоже становилось достоянием советского командования.

Дела у разведчиц пошли вгору. Они умели найти нужные сведения, передать их, сколотили агентуру из верных людей, установили связь с партизанами, распространяли листовки, проводили диверсии. Агентура сообщала, что в цехах граждане осуществляют саботаж и порчу имущества, наблюдается невыход на работу. Как-то уж слишком хорошо всё шло. Ни одного прокола.

– Вы знаете, иногда я боюсь, что мне специально подкидывают эти копирки с фальшивыми сведениями, – призналась Валерия подругам. – Ведь это такой прокол с их стороны. Как они допускают такие ошибки?

* * *

Впереди был день рождения фюрера. 20 апреля предполагалось отметить с большим размахом. К этому готовились все. Огромный портрет Адольфа Гитлера красовался в большом зале ресторана. Аля, каждый раз заходя в зал, смотрела в его бесоватые глаза, нелепые усики под носом, удивляясь, как такое ничтожество могло натворить столько зла на планете.

По сообщениям от партизан, которые принесла ей Мила, в этот день, когда здесь соберётся весь цвет фашистского командования в Пскове, планировалось взорвать ресторан.

Из Москвы они получили задание: убрать немецкого генерала фон Декеля, который приезжает в Псков. На его руках было много крови советских людей. Прибытие его не было анонсировано, всё держалось в секрете. Когда он приедет, сколько здесь пробудет, где будет жить – всё это было загадкой. Разведчицы начали предполагать, строить предварительные планы, где можно было бы его ликвидировать. Потом оказалось, что партизаны тоже подключены Москвой к этому заданию. Они пообещали передать оружие девушкам, так как у них его не было.

Но вот Валерия принесла новость: она разузнала в немецкой комендатуре, что фон Декель прибудет в Псков в дни, когда немцы будут праздновать день рождения фюрера. Естественно, что он тоже будет пить за здравие дорогого фюрера со всеми высшими офицерами.

– Вот как раз их там всех вместе, голубчиков, и накроем, – сказал Миле командир партизанского отряда.

Начиналась подготовка диверсии, надо продумать все детали, все нюансы. Конечно же, немцы будут тщательно проверять здание, контролировать каждый шаг персонала, чтобы не повторилось, как в прошлый раз, когда после массового отравления десятки фашистов оставили вдовами своих жён.

Аля должна была пронести взрывчатку внутрь здания. Основной удар планировалось нанести снаружи – партизаны обещали взять это на себя. Они собирались ночью поставить заряды с установленным временем взрыва.

– У нас такие умельцы есть, так запрячут, что никакая фашистская морда не найдёт, пока не взорвётся, – рассказывали Миле в партизанском отряде. – А ваша задача – сделать так, что внутри взрывчатка сдетонировала от внешнего взрыва и тоже взорвалась. Самое сложное – доставить взрывчатку в зал, где будут собраны все лучшие силы псковского филиала рейха.

– Это Альке нашей задание будет, – ответила Мила. – Сложно, очень сложно. После отравления там такой контроль, так их проверяют, что можно и попасться ненароком.

Пока Аля готовила план, понемногу принося взрывчатку в ресторан и оставляя её в тайном углу, тем временем у них случился большой прокол. Мила с Полиной ходили на сеанс связи в лесную сторожку. Пока Полина передавала шифровку, их радиостанцию запеленговали. Когда они возвращались назад, то попали в облаву. Вернее, они видели немцев, а враги их конкретно не видели, но шли по следу, а когда поняли, что не получится их взять, их цель уходит от них, они просто стали стрелять. Девушки бежали одним им известными натоптанными тропами, которые они уже себе проложили за время сеансов радиосвязи. Они уходили через буреломы, проникали через расщелины. Смерть гналась за ними по пятам. Фашисты, которые сначала были на машинах, не смогли проехать в зарослях, вышли из машин, попробовали преследовать их, но страх перед партизанами и неизвестностью, которая могла поджидать их под любым кустом, остановила их. Они стали беспорядочно пускать им вслед автоматные очереди, которые рассекали лесную чащу.

Девушки бежали изо всех своих оставшихся последних сил, как они не бегали даже на военно-физкультурной подготовке. Дыхания не хватало. Но надо было быстрей. Быстрей бежать туда, где вражеские пули их не достанут. Вдруг Мила почувствовала укол в ногу. Сделав в горячке ещё несколько шагов, она остановилась. Кровь хлестала из места ранения. Полина тоже остановилась. Когда она увидела замешкавшуюся Милу, она вернулась, оглядела рану и перевязала её своим поясом. Надо было остановить кровь, чтобы раненая не истекла кровью и чтобы не осталось кровавого следа, по которому каратели могли бы пойти за ними.

Так они и пришли домой – Полина помогала прихрамывающей подруге. Мила была бледна и молчалива.

– Вот, поймали пулю сегодня, – Полина рассказала всё, что случилось с ними в этот день.

Девушки потрясённо молчали. Это была их первая кровь, первое ЧП. Валерия осмотрела рану на щиколотке, она немного знала о первой помощи пострадавшим. Рану промыли, перевязали.

– Жаль, что не лето сейчас, – сказала Полина. – Так бы подорожник приложили бы, он бы вытянул всё оттуда.

Утром оказалось, Мила не может наступать на ногу. Место ранения опухло, кровь проступала через бинты, поднялась температура. О том, чтобы идти на работу, не могло быть и речи. Вполне вероятно, что немцы ищут раненых, кто мог пострадать в инциденте в лесу. Все вместе договорились, что если кто будет интересоваться, почему Мила не вышла на работу, надо ответить, что она заболела, у неё какая-то сыпь пошла по телу.

– Немцы боятся заразы, сюда не сунутся, проверять не станут, – сказала Валерия.

К концу дня у девушки был жар, который не могли сбить обычным аспирином, а к ночи она начала бредить и впадать в беспамятство. Рана загноилась.

– Наверное, в лесу подхватила какую-то инфекцию в рану, – предположила Полина. – Мы через такие дебри бежали!..

– А пуля? – спросила Валерия. – Может, там и пуля осталась?

Полина пожала плечами. Хоть это и произошло на её глазах, она не знала, вышла пуля или осталась в ноге. Но в любом случае, нужно было искать врача. О том, чтобы обращаться к врачу в городе, не могло быть и речи – это сразу станет известно оккупантам, а они, возможно, ищут пациентов с пулевым ранением.

– У меня есть на примете один медик, фельдшер что ли, – сказала Полина, – через связника на него можно выйти. Это где-то в пригороде или даже в деревне. Надо отвезти туда Милу.

Для перевозки девушки, которая уже лежала в жару и беспамятстве, нужна была подвода. Девушки обратились к хозяину дома Константину Андреевичу Кузьмину, подняв его с постели, с просьбой спасти подругу. Он запряг лошадку, вынес на руках Милу и с превеликими осторожностями они с Полиной отправились к фельдшеру.

– Пройдём секретными путями, – сказал Кузьмин, – мы же местные, знаем все тропинки здесь, о которых оккупанты и не подозревают.

До утра Аля и Валерия не могли заснуть, ждали, когда вернётся Полина с Константином Андреевичем. Только бы было всё хорошо, только бы они не попали в засаду и не нарвались на немецкие посты!

Они уже собирались на работу, когда вернулись Полина и Кузьмин.

– Всё в порядке, сдали на руки опытному лекарю, там ей оказывают помощь, – успокоили они девушек. – Будем надеяться, что молодой организм будет бороться за жизнь.

Где находится Мила, знали только они.

* * *

Аля долго готовилась к этому дню. День рождения фюрера должен был стать днём смерти многих оккупантов, в том числе и высокопоставленных. Прибыл фон Декель, который любил лично расстреливать советских военнопленных и мирных граждан, который устраивал облавы на партизан и вешал подпольщиков. Он имел большой карательный опыт. Ныне он приехал для борьбы с неуловимыми псковскими партизанами, которых никак не могли изловить и уничтожить доблестные гитлеровские войска.

Его встречали с большими почестями, видать, и правда был он большой шишкой в их иерархии.

– Как я жду встречи с партизанами! – воскликнул он на встрече с высшим немецким руководством Пскова. – Эти лесные люди надолго запомнят мой приезд!

Как он был прав! Они действительно потом долго вспоминали тот фейерверк, который устроили немецкому генералу и его приспешникам.

Аля знала, что ресторан заминирован. Она знала время, когда всё взорвётся. И потому строила разные планы, как ей выйти вовремя оттуда, чтобы не попасть под раздачу вместе с фашистами. И приходила ей одна крайне неприятная мысль: ведь может так получиться, что ей не удастся вовремя выскочить. Ей просто могут не позволить этого. Что ж, тогда окажется и она в этом водовороте и поминай, как звали.

Внутренне Аля была готова к тому, что может не успеть уйти. Так и вышло. Вдруг грохнуло вокруг, поползла из-под ног земля, стены стали расползаться в разные стороны, сверху что-то посыпалось, на кухне тоже что-то взорвалось, вокруг был дым, огонь, отовсюду слышались крики…

Аля очнулась и обнаружила, что она в посудомоечной сидит на корточках, закрыв руками уши. Она подняла голову. Оказалось, что она ничего не слышала. Она смотрела, как вокруг оседала пыль, кругом всё было разворочено, бегали гитлеровцы…

Потом немцы пытались её о чём-то расспрашивать, Аля жестами показывала, что ничего не слышит. Хотя к тому времени уже начинала слышать. Она хитрила, что помогло ей в этот день избежать допроса.

Проходили дни за днями. Мила всё также находилась где-то в деревне, Полина навещала её. Однажды, вернувшись, она рассказала о том, как себя чувствует раненая, а потом добавила:

– Думаю, что дело идёт на поправку и скоро мы будем её встречать: она мне сообщила, что нашла в этой деревне новую версию сказки про Бабу-Ягу, которой она ещё не слышала и которой ещё никто не знает.

Все засмеялись, узнавая свою Милу. Раз она думает о сказках, а не о своей ране, значит, и впрямь дело идёт к выздоровлению.

– Милка в своём репертуаре! Она неисправима! С первого класса знаю её, она не меняется, – Аля была безмерно рада, что угроза её жизни миновала и любимая подруга снова стала прежней.

– Надо дождаться, пока рана затянется и она сможет сама ходить, не хромая, – сказала Полина, – тогда и перевезём её сюда. Раньше, чем это произойдёт, возвращать Милу рискованно, иначе немцы могут обратить внимание на неё, а это будет провал.

* * *

Валерия, как обычно, тщательно намывала полы. Она возила шваброй с тряпкой по полу, таскала за собой ведро, делая всё это низко опустив голову. Сотрудники комендатуры давно привыкли к этой странной молчаливой девушке, которая ни на кого не поднимала глаз. Она молча работала и уходила. Её просто не замечали, не считая ровней себе, ведь они – высшая раса, а тут какая-то одна из этих… ну которые недочеловеки. Она была для них словно мебель, неодушевлённый предмет. Поэтому при ней свободно, без опаски, говорили даже о секретных вещах, не догадываясь, что девушка прекрасно знает немецкий язык и всё понимает. И обо всём услышанном сразу узнают партизаны и советское командование в Москве.

После взрыва в ресторане был большой переполох, который закончился приездом высокого начальства из Берлина. Прибыла целая комиссия, которая намеревалась выяснить, почему в Пскове у гитлеровцев происходит прокол за проколом.

Из кабинета коменданта города доносились гневные и яростные возгласы:

– Почему советская авиация безошибочно бомбит и уже разгромила аэродром с самолётами и склады с боеприпасами? Кто дал наводку? Почему они беспрепятственно проникают в ресторан, травят наших офицеров? Почему весь город обклеен советскими листовками? Наконец, как вы могли допустить, что был взорван ресторан с нашими офицерами, где погиб сам фон Декель? Это предательство или безалаберность?

В ответ звучали какие-то нечленораздельные оправдания генерала фон Кнопфа. Валерия старательно мыла полы возле его приёмной, но расслышать ей ничего не удалось. Лишь когда она пошла мыть коридор и вестибюль, двери приёмной распахнулись и все вышли оттуда. Они продолжали разговор, но уже не в таком запале. Они спокойно говорили, что надо искать врагов, проверять каждого, подозревать всех в измене. Особенно усердствовал молодой штурмбанфюрер. Ему ни по возрасту, ни по званию не пристало так разговаривать с псковским комендантом, но он позволял себе повышать голос и поучать солидного генерала. Пока Валерия тщательно вымывала углы, она прислушивалась к их разговору и ей подумалось, что молодой выскочка ведёт себя так, потому что он сынок какого-то высокого чина, которого все здесь боятся, и потому он позволяет себе больше, чем ему положено.

– Вы должны проверить всех! – утвердительно говорил он. – Каждого! Изменник среди вас!

– Да проверяли же, – оправдывался комендант. – Никого просто так не берём на службу, никому не доверяем без проверки.

Валерия, как обычно, не поднимая головы, усердно натирала полы шваброй. Она очень прилежно это делала и вдруг её швабра упёрлась в чьи-то ноги. Сначала она увидела немецкие до блеска начищенные армейские сапоги. Потом – брюки от германской формы. Потом она увидела немецкий мундир со знаками отличия и крестом. Медленно поднимая глаза вверх, она увидела лицо человека и поняла, что это как раз тот задиристый молодой офицер.

– Извините, – пробормотала она, – я уже ухожу.

Она хотела тут же ретироваться, но прозвучал резкий окрик:

– Стоять! – скомандовал он. – Это кто? Что она здесь делает? Почему она находится тут при разговорах офицеров рейха?

– Да ну, это местное быдло. Моет себе полы и пусть моет. Она же не знает немецкого языка.

Молодой офицер своей холёной, почти женской, ладонью с дорогим перстнем взял её за наклонённый подбородок и резко поднял его.

– А ну в глаза мне смотреть! – приказал он. Он держал девушку за подбородок, это было неудобно и унизительно. При этом он буравил её своими глазами так, что ей становилось жутко от этого взгляда.

– Кнопф, вы проверяли её? Вы продолжаете утверждать, что это местное быдло? Как её имя?

– Не знаю, как-то там её звали… Как тебя зовут? – спросил он у Валерии. Она пожала плечами и замотала головой, мол, не понимаю.

Вызвали офицера, который вёл хозяйственные дела в комендатуре. Он, заглянув в свой гроссбух, прочитал:

– Валерия Силанова.

Молодой офицер-задира, всё так же держа в своих руках её подбородок, торжественно объявил присутствующим:

– Так вот я вам сообщаю: это никакая не Валерия Силанова. Это наша с вами соотечественница Урсула Шварц, её родители были коммунистами и сбежали в Советский Союз. Мы учились с ней в одном классе и даже сидели три года за одной партой! Теперь она работает на коммунистов, на наших врагов! И она прекрасно знает немецкий язык! Она слушала ваши разговоры, когда вы об этом и не догадывались, она видела секретные карты и имела доступ к секретным документам! Это вы так проверяете людей? Это мне надо было приехать из Берлина, чтобы найти среди вас предателя? Рядом с вами засланка коммунистов, а вы болтаете при ней, что ни попадя. Да за такое можно под трибунал загреметь!

Офицеры стояли навытяжку, поняв свой прокол.

– Взять её! – распорядился молодой немец.

На запястьях Урсулы-Валерии щёлкнули наручники. Её отправили в гестапо.

* * *

Полина ушла проведать Милу, возможно, даже привезти её домой. Але нужно было срочно передать в Москву сведения, которые принесла Валерия из комендатуры. Сегодня она шла в лес одна, чтобы передать шифровку. Рацию уже перенесли в другое место. Домик-сторожка стал опасным.

Аля пробралась через заросли кустов и отрыла рацию там, где она была припрятана. Азбукой Морзе она стала настукивать: «Гитлеровское командование планирует соорудить по берегам реки Великой и Псковского озера оборонительный рубеж – линию «Пантера», где будут оборудованы бетонные доты, минные поля, врытая в землю техника – танки и пушки».

Быстренько отправив сообщение, она завернула рацию и прикопала её в том же месте. Всё надо было делать очень стремительно, чтобы опять не попасться тем, кто слушает эфир.

Возвращаясь из лесу, она шла окольными путями, специально проторёнными ими и только им известными, чтоб не встретиться с патрулём и не нарваться на немецкий пост.

Она уже подходила к знакомой улице, когда услышала негромкий оклик:

– Стой!

Аля от удивления остановилась и оглянулась. Её жестом звал к себе старичок из двора, мимо которого она шла.

– Иди сюда, – почти шёпотом сказал он.

Она с опаской подошла – мало ли чего можно ожидать от незнакомца.

– Ты, милая, из дома Кузьминых? Не ходи туда. Там гестапо. Всех забрали – и хозяев и девчонок твоих. Ищут что-то, обыск проводят, весь дом перевернули. Беги отсюда, спасайся. Мог бы тебя к себе позвать, да боюсь, что найдут. Уходи отсюда как можно скорее, пока они не напали на твой след!

Аля глянула в сторону своего дома. И впрямь там была какая-то суета, детальнее разглядеть было невозможно, потому что было очень далеко.

– Спасибо, дедушка, – пробормотала обескураженная Аля, обняла старика и помчалась назад, в лес.

* * *

Первым делом Аля хотела сообщить в Москву, что девушки арестованы, и просить дальнейших инструкций. Но оказалось, что во время сеанса связи их успели запеленговать и даже прибыть на место и найти рацию. Подходя к тому месту, где ею была запрятана рация, она увидела копошащихся там фашистов. Она прислушалась к их разговорам. Оказалось, что они заминировали рацию. Это означало, что рация потеряна. И Аля бегом кинулась бежать от того места, где были фашисты.

Собственно, деваться ей было некуда. Родных здесь у неё нет, знакомые были только те, кто был связан с ней подпольной работой. Но к ним нельзя – если начались аресты, надо быть втройне осторожным, она может привести за собой «хвост» и этим провалить всю организацию.

В населённых пунктах, там, где есть немцы, ей тоже нельзя появляться. Она сразу поняла, что если к ним пришли с обыском и арестами, то это означает, что искать будут всех, в том числе и её.

Но что же там произошло? Кто провалился? Или их предали? Вопросов без ответов была масса, и эта неизвестность разъедала душу. От мыслей о том, что её подруги сейчас находятся в гестапо и подвергаются пыткам, вообще не хотелось жить. Но они ещё в самом начале договорились: если в случае провала кому-то из них удастся уйти, спастись, избежать ареста, то так тому и быть. Ведь кто-то должен остаться в живых и рассказать обо всём.

К тому же, Аля не знала точно, кого арестовали. Очевидно, Валерию. А вот Полина должна была уехать к Миле, а назад они могли вернуться вдвоём. Но это ещё не было решено окончательно. Поля три дня не была у Милы и не знала, зажила ли рана или нужно ещё время, чтобы всё затянулось. И успела ли вернуться сама Полина? Сосед сказал об арестованных девушках во множественном числе, но мог ли он достоверно видеть издалека?

Аля шла по лесной чащобе, понимая, что тут ей безопаснее, чем там, за пределами леса, среди людей. И даже возможность столкнуться здесь, в лесной глуши, на одной тропинке с диким зверьём не так пугала её, как встреча с гестаповцами или эсэсовцами. Она даже нашла какие-то ягоды, которые обобрала с куста и сунула в рот, только потом подумав, что не знает этих ягод. Может, это волчьи ягоды? А, шут с ними, ей так одиноко, холодно, страшно и хочется есть, что теперь уже всё равно. Отравится так отравится. Ведь ей было нестерпимо, невыносимо знать, что её подруги арестованы и подвергаются жестоким пыткам, а она осталась на свободе. От одних только попыток представить, что происходит сейчас с подругами, ей хотелось рыдать.

Ночь в лесу наступает рано. Сумерки сгущаются здесь раньше, чем в городе. Солнечный свет перестаёт проникать сквозь ветви хвойных деревьев. Когда стало темно и не видно неба со звёздами, Аля поплакала немного под лиственным деревом, в темноте не разобрала, каким именно, свернулась калачиком и попыталась согреться и уснуть.

* * *

Аля ещё два дня бродила по лесу, не понимая, куда и зачем идёт. Поначалу она искала партизан. Но из-за конспирации путь к ним знала одна лишь Мила. Аля не знала, куда идти и где их искать. Лес был большой, плутать там можно было бесконечно. То есть не бесконечно, а пока не закончатся твои жизненные ресурсы.

Ей повезло, что не пришлось встретить ни медведя, ни волка. Лишь однажды всполоханный зайчонка выскочил прямо из-под её ног. Другого зверья она, к счастью своему, не видела. Слышала пение птиц, они пели на разные голоса. Хорошо им, не надо прятаться от гестапо и искать партизан в необъятном, бесконечном лесу.

На третий день Аля вновь шла по лесу, уже ни на что не надеясь. Хотелось есть и пить. Она набрела на малинник, стала собирать ягоды, оцарапала себе все руки, но ягоды оказались зелёными. Тем не менее Аля проглотила их, даже не почувствовав вкуса. Идя дальше, она увидела лужу. Её уже давно мучила жажда, поэтому она приникла к ней и напилась из лужи. Потом поднялась и пошла дальше. Неужели опять пройдёт день, наступит ночь, придётся искать ночлег под деревом, где нет муравейника? А потом наступит новый день и опять она будет бродить по этому дремучему лесу в поисках еды, воды и партизан?…

Силы её были на исходе. Она чувствовала, что если не вырвется из этого леса, то сойдёт с ума. Эх, была бы тут Мила, она бы стала искать здесь Кощея Бессмертного, лешего и избушку на курьих ножках с Бабой-Ягой, она вспомнила бы все известные ей версии сказок про Бабу-Ягу. Мила во всём нашла бы плюс. Сама бы придумала новую сказку. Одним словом, не дала бы скучать и падать духом. Но её нет рядом, а у Али уже нет сил бродить по лесу. Мила, Мила, где ты? Как тебя сейчас не хватает! Как, впрочем, и остальных девчонок.

Обессиленная, Аля опустилась возле раскидистого дуба. Она уже привыкла ночевать под деревьями и потому сидеть на земле под деревом стало для неё привычным делом. Подняв голову, Аля увидела, что по ветвям дуба прыгают белочки. Она заворожено наблюдала за ними. А те деловито сновали с ветки на ветку, у них была своя жизнь, им дела не было до неё, Али.

Посидев немного, Аля собралась с силами, поднялась и снова пошла. Куда она идёт, она не знала, она давно заблудилась и потеряла все ориентиры в лесу, она шла, надеясь на авось. Впрочем, она смотрела на деревья и шла на север – туда, куда указывал мох на деревьях, он был с северной стороны. Почему-то Аля решила, что партизаны должны находиться где-то севернее. Но так ли это на самом деле, она не знала. А выйти из этого леса она уже не могла – она так далеко углубилась в него, что ни за что бы не нашла пути назад.

Она шла столько, сколько несли ноги. А они почему-то уже начинали заплетаться и плохо слушались. «Когда же это всё закончится?» – отчаянно подумала Аля.

Вдруг из-за елей вышли парни с автоматами наперевес.

– Кто такая? Куда идёшь? – жёстко и воинственно осведомились они.

– Я… Я ищу партизан… – у Али уже не было сил скрываться, она напрямую сказала то, что вообще-то надо было скрывать от первых встречных, ведь она не знала, с кем разговаривает. После нескольких дней блуждания по лесу ей было уже всё равно. Расстреляют так расстреляют.

– А зачем тебе партизаны?

– Нужно. Если вы и есть партизаны, отведите меня к своему командиру.

Они обыскали её, и, не найдя ничего подозрительного, повели в партизанский лагерь. Подошли к блиндажу, сделанному из брёвен. Один из них вошёл внутрь и оттуда донеслись слова:

– Николай Иванович, поймали тут одну на подходе к нашей территории, она возле дуба нашего крутилась, в дупле которого мы шифровки оставляем. Просит вас. Разберитесь с ней.

– Ну, давайте, заводите её сюда, – послышался мужской бас.

Парень вышел из блиндажа и махнул автоматом, этим жестом он показал, что можно войти. Аля вместе с сопровождающими её вооружёнными людьми вошла внутрь. Там было темно с улицы, глаза долго привыкали. Потом Аля разглядела людей за столом, где лежали топографические карты, горела керосиновая лампа.

– Ну, давай, рассказывай, что тебя привело сюда, – сказал один из сидящих за столом. Это был комиссар отряда Степан Гаврилович Кудряшов.

Аля стала сбивчиво говорить. Когда она сама себя слушала, то догадывалась, что понять её невозможно. После голода и холода, долгих блужданий по лесу она перескакивала с одного на другое и теряла нить своего повествования.

– Ничего не поняли, – сказал тот, который просил её говорить.

– Вот что, Гаврилыч, не гони лошадей, – вступил в разговор другой человек. – Девушка, вы, наверное, голодны? – спросил он, видя её физическое истощение и несвязную речь.

Аля закивала головой. Она уже чувствовала запах еды и это совершенно отвлекало её от общения с этими людьми.

– Вася, скажи там, на кухне, чтобы принесли порцию супа, – распорядился он.

Але принесли горячего супа. Она жадно набросилась на него, мигом опустошила миску и чуть было не облизала ложку, но вовремя остановилась, видя, что мужчины наблюдают за ней. Она смутилась, отставила миску и стала рассказывать о том, что находится на спецзадании и прислана сюда Москвой, о своих подругах, о том, как она возвращалась домой и её предупредили не ходить туда, потому что их арестовали. И о том, что она толком не знает, кого именно арестовали, кто был дома на тот момент.

– Мила наша была на секретной квартире, которую знала только Поля. Она поехала туда в этот день, могла её забрать, но могла и не забрать, так что я не знаю, вернулась ли домой на момент ареста Полина, приехала ли с ней Мила. Очевидно, что арестована Лера. Возможно, что и девочки тоже. Возвращаться мне в Псков нельзя. Мне надо выйти на связь с Москвой, сообщить, что они арестованы и получить дальнейшие указания.

– Милу мы знаем, – сказал Николай Иванович Серебров, командир отряда, – она была у нас. Она рассказывала, что она не одна, с ней живут девушки, которые тоже выполняют задание. Что ж, оставайтесь, будете пока в партизанском отряде, потом получите дальнейшие распоряжения от своего командования.

Когда они с политруком вышли из блиндажа, он обратился к одному из подчинённых:

– Присматривай незаметно за ней. Какая-то мутная история. Всех арестовали, она одна спаслась. Толком не может объяснить в подробностях, что и как произошло, будто бы какой-то дед её предупредил, чтобы не шла домой, потому что тех арестовали. И не может сказать точно, кого взяли, кого – нет. Девушка, которая держала с нами связь, будто бы арестована, а будто бы и нет. Зато эта никогда здесь не была, а нашла нас в лесу. Непонятно всё это. Пока не знаю, какая её роль в этой истории, но понаблюдать за ней нужно. Делаем вид, что верим ей, но контролируем каждый её шаг.

* * *

Аля сызнова рассказывала в партизанском блиндаже свою историю. Она уже поняла, что это не просто любопытство с их стороны. Это допрос. Её очень внимательно слушало несколько человек, это было руководство партизанского отряда: командир, комиссар, ещё некоторые люди, которых она не знала по именам и должностям, но часто их видела в блиндаже.

– Я ушла в тот день в лес, у нас был сеанс связи с Москвой, надо было срочно передать сведения в Москву. Я пошла в лес, а Полина поехала к Миле, – снова в подробностях она рассказывала всю историю сначала, – Мила была ранена в ногу, пошло заражение, Поля отвезла её куда-то в деревню к фельдшеру, это были её связи, мы не знаем, куда она её отвезла. Это держалось в тайне в целях конспирации. В тот день Поля сказала, что если всё хорошо с Милой, то она её привезёт назад, а если ещё не совсем, то пока она там останется. Я не знаю, привезла ли она её или нет, не знаю, успела ли Поля сама вернуться к тому времени. Поэтому не знаю точно, кого именно арестовали. Думаю, что Леру точно взяли.

– А с чего вы взяли, что у вас дома произошёл арест? Ведь вы же не заходили домой?

Але было очень неприятно это недоверие, она чувствовала себя униженной, ведь ей опять приходилось пересказывать свою историю, но она сама понимала, что всё это выглядит не совсем понятно.

– Когда я возвращалась домой из леса после сеанса связи, то, выйдя на нашу улицу, услышала голос соседа. Он сказал не идти туда, там всех арестовали и проводят обыск. Мне издали было видно, что там кто-то стоит, какое-то скопление людей возле дома, но разобрать было невозможно. Я ушла в лес, при этом увидела, что мою рацию немцы обнаружили и заминировали.

Верят ли они ей? А если не поверят?… Подруги арестованы, она осталась на свободе и пришла в отряд. Вдруг её посчитают засланным казачком?

В это время в блиндаж быстрым шагом зашёл, почти забежал молодой партизан Ваня Фёдоров.

– Посмотрите! Николай Иванович! – он отдал сидящим за столом какую-то бумагу. Але не было видно, что это. Но её внимательно все рассматривали, читали и передавали друг другу. Потом дали и ей посмотреть. Это было сорванное со столба объявление. Там было её фото и сообщалось, что данная особа является особо опасной преступницей, обвиняется в покушении на жизнь офицеров Рейха, на её счету отравленные и взорванные в ресторане. За информацию о ней сулят 30 тысяч рейхсмарок.

– А чего так дешёво? – невольно вырвалось у Али. – Лучше бы 100 тысяч пообещали, – смеясь, сказала она.

– Да уж, за 100 тысяч мы бы сами тебя сдали. А за 30 – нет, маловато будет, – пошутил кто-то из присутствующих.

– Такими объявами весь город с пригородами завешен, – сообщил Ваня. – Ищут вас там, – обратился он к Але, – так что вам туда нельзя.

Это была реабилитация. После объявления о розыске вопросы к ней отпали. Больше её не мучили расспросами.

* * *

Прошло ещё какое-то время. Аля раззнакомилась с партизанами, помогала на кухне и в медсанчасти отряда. Она не знала, временно ли такое её положение или так будет постоянно. Она ждала нового задания, но понимала, что засветилась и находится в розыске, а это делало опасным её появление в городе. Нужны были новые документы. Впрочем, ведь необязательно продолжать свою деятельность здесь, в Пскове. Можно перебраться в другой регион. Она ждала приказа из Москвы. Но его пока не было.

Однажды командир отряда вызвал её к себе. Аля забежала в блиндаж оживлённая и разгорячённая – была такая хорошая погодка, поэтому настроение было отменным.

– Садись, Алевтина, – предложил Николай Иванович тоном, по которому она поняла, что её не ждёт ничего хорошего. В руках у него была газета. Он подержал её, словно сомневался, отдавать её собеседнице или нет, потом всё же протянул её. Аля взяла немецкую агитационную газетёнку и увидела фотографии двух девушек. Поначалу она даже не узнала их – они были избиты до неузнаваемости. Опухшие лица были в синяках и кровоподтёках. Далее она прочитала, что эти две партизанки были расстреляны в пригороде Пскова.

– Что это? – не веря своим глазам, переспросила Аля.

– Местные жители подтвердили. Немцы их расстреляли и уехали, а местные их захоронили. Ну что ты, не надо плакать, – командир подошёл и приобнял Алю, – ты же сейчас боец. А бойцы не плачут.

Он прочитал в газете имена казнённых девушек:

– Валерия Силанова и Полина Изотова. Надо сообщить в Москву. Пусть там знают, что они героически погибли.

Аля подумала, что уже нет смысла скрывать их подлинные имена, им это уже не повредит:

– Их настоящие имена – Валентина Стадникова и Урсула Шварц. Урсула была немкой, бежала с родителями из Германии от гитлеризма, а он здесь её достал. Они были студентками горьковского иняза.

– Ну всё, не плачь, не надо, – Серебров пытался утешить Алю, понимая, что это бесполезно. – Теперь вопрос в том, где Мила.

Где же Мила, вылечилась ли она от ранения? Знает ли она, что девушек арестовали? Если не знает, то может прийти в дом, где её ждёт засада. А если знает… Куда она пойдёт в таком случае?

* * *

В Москве шёл неспешный разговор. Генерал-лейтенант Осипов обращался к девушкам:

– Вы будете отправлены на задание. Вас забросят через линию фронта в тыл врага. Вас откомандировывают в Винницу. Там есть некий секретный объект – объект особого назначения. Вы должны выяснить всё о нём. Если окажется возможным – попасть туда. Впрочем, помимо этого там полно дел. Нам очень нужно ваше знание немецкого языка. Вы там встанете на учёт как фольксдойче – как этнические немки. А теперь самое главное: из других кандидатур мы выбрали вас троих не просто так. Вы из непростых семей, вы знали хорошую жизнь, обучены хорошим манерам, играете на фортепиано, разбираетесь в живописи, знаете этикет – за столом пользуетесь ножом и вилкой, разбираетесь, какой вилкой брать салат, мясо или рыбу, из какого бокала что пить. Одним словом, вам надо показать себя, что вы – дамы из высшего общества, войти в доверие к немцам, а затем внедриться в высшие офицерские круги. Там получать нужную секретную информацию, а также между делом давать им сведения, которые мы вам будем подкидывать. Вам понятна ваша задача?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, – нестройно ответили все сразу.

– Забудьте свои имена. Вам будут предоставлены новые документы. Легенда будет у каждой своя, вы будете ознакомлены. А сейчас вам выдадут ваши новые паспорта. Знакомьтесь друг с другом заново.

Молодой старший лейтенант вынес и выдал девушкам новые бумаги. Они с интересом открывали их, рассматривали и делились впечатлениями.

– Гизела Крауэр.

– Сабина Винтер.

– Элеонора Тейблер. Как здорово, что я – Элеонора! Меня ведь мама и бабушка хотели назвать Элеонорой, а папа не разрешил.

– А почему я Гизела? Мне не нравится это имя!

– Ну что вы, это очень красивое имя, благозвучное, чисто немецкое, – генерал-лейтенант попробовал примирить разведчицу с её новым именем. – Серёжа, скажи, это же красивое имя? – обратился он к молоденькому лейтенанту.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, красивое благозвучное имя, – согласился тот с ним.

– Ну что ж, дорогие и уважаемые девушки, привыкайте называть друг друга новыми именами, – завершил разговор генерал-лейтенант. – Старшей в вашей группе назначается Гизела Крауэр. Что ж, желаю вам удачи.

И он торопливо покинул кабинет, оставив девушек заново знакомиться и восторженно обсуждать их новые имена и фамилии. Ему хотелось многое сказать им на прощание – чтоб им сопутствовала удача, чтобы у них всё хорошо сложилось, чтобы вернулись живыми. Но почему-то ком встал в горле и он поспешно ушёл, чтобы девчонки не видели его взволнованным. Ведь он многих вот так провожал на опасное задание, говорил хорошие напутственные слова. И он уже знал, что многие из тех, кого он вот так же провожал и говорил напутственные слова – они уже не вернутся никогда.

* * *

Три девушки вошли в ресторан. Они барственно скинули шубы на руки поймавшему их швейцару. Все немногочисленные посетители сразу обратили на них внимание: они производили впечатление очень состоятельных и обеспеченных. Несмотря на войну, они были одеты дорого и с хорошим вкусом, за ними тянулся шлейф благоухания дорогих духов, золотые ювелирные изделия отблёскивали на них, затмевая свет ламп в помещении. Откровенные декольте сверкали жемчугами и золотыми отблесками, зазывая и привлекая к себе внимание. Клиенты ресторана, а это были в основном немецкие военные и их прихлебатели-полицаи, а также зажиточные граждане, которые могли себе позволить обеды в ресторане, не сводили с них очей, такими соблазнительными выглядели эти незнакомки. Девицы были чудо как хороши.

– Ist diese Tisch frei^[6]? – услышали насторожившиеся немцы, которые уже готовы были, как охотничьи собаки, броситься в атаку.

– Ja, ja^[7], – поспешил к ним официант.

– Bedienen Sie hier? Herr Ober bitte die Speisenkarte^[8].

– Was kann sofort serviert werden^[9]?

– Gibt es noch warme Speisen^[10]?

Весь зал прислушивался к разговору. Но никого не интересовало, что говорил им официант, что он им предлагал и что отвечал. Главное было то, что говорили сами дивы небесной красоты. У них была блестящая неиспорченная литературная немецкая речь и хорошее произношение. Откуда в этой русской глуши такие красавицы да ещё и с отличным знанием немецкого языка?

– Ich nehme Forelle^[11].

– Ich möchte Braten und Kaffee mit Schlagsahne^[12].

– Bringen Sie mir bitte Schnitzel und Tee mit Zitrone^[13].

Официант принёс заказ.

– Ich möchte etwas Erfrischendes trinken. Haben Sie alkoholfreie Getränke^[14]? – обратилась одна из них.

Официант с бабочкой перечислил все имеющиеся в наличии напитки.

– Mineralwasser bitte^[15], – сделала выбор посетительница.

Они посидели за столом, заказали ещё мороженого. Казалось, они весело болтают между собой, а на самом деле за непринуждённым застольным разговором они наблюдали за клиентами ресторана и за их погонами, обращая внимание на то, кто его посещает.

Через некоторое время к их столику подсели несколько отчаянных немецких офицеров, всё время наблюдавших за ними. Эта компания не сводила глаз с девушек и не отказала себе в удовольствии познакомиться. Они встали из-за своего столика, оставив там лишь одного своего побратима, который не пошёл с ними.

– Gestatten Sie, daß ich mich vorstelle^[16]… – начал было самый дерзкий из них.

– Nein! Auf Wiedersehen^[17]! – резко оборвали его девушки.

Те вынуждены были ретироваться за свой столик. Их друг, который не пошёл вместе с ними знакомиться, стал откровенно смеяться над ними.

А девушки тем временем позвали официанта:

– Bitte zahlen! – попросили они счёт, расплатились и красиво и соблазнительно покинули зал ресторана. Очень многим, провожающим их взглядом, хотелось бежать за ними, проводить их до дома, а там, глядишь, и…

Тем временем девушки шли по улице, весело обсуждая свой поход в ресторан:

– Мы заинтересовали их собой. Вы видели, как все пялились на нас?

– Да, с нас просто глаз не сводили!

– Мы не просто заинтересовали их, мы ещё и показали, что мы серьёзные барышни. Как мы отшили этих нахалов, которые в первый же день пришли знакомиться! Пусть все знают, что мы недоступны. Не так-то просто пробиться к нашим сердцам!

* * *

Элеонора, Сабина и Гизела встали на учёт как фольксдойче, вошли в «Список германских граждан» в Центральном регистрационном бюро. Организация «Фольксдойче Миттельштелле» выдала им фолькслист (сокращённо DVL). Это был документ, заменяющий паспорт и удостоверяющий чистоту расы. Им присвоили IV категорию. Всего было четыре категории граждан немецкого происхождения:

Категория I: лица германского происхождения, предложившие свои услуги Рейху до 1939 года.

Категория II: лица германского происхождения, оставшиеся пассивными.

Категория III: лица германского происхождения, этнически частично смешавшиеся с местным населением (например, путём вступления в брак).

Категория IV: лица с германскими предками, которые были культурно едины с местным населением, но поддерживающие германизацию.

Наличие фолькслиста давало возможность еженедельно получать картофель, овощи, фрукты, мёд, мармелад, 1 кг сыра, 150 г жира, 4 яйца, соль и многое другое. Также обладателям фолькслиста помогали с квартирой, трудоустройством, решали многие бытовые вопросы.

– Вам повезло, фройляйн, – говорил им при выдаче DVL штандартенфюрер Битнер. – Раньше у нас с этим было очень строго, а теперь вышло послабление. Отныне, с 1943 года, наши чиновники стали менее разборчивы. Поэтому такие очаровательные немецкие фройляйн без нервотрёпки получили свои законные документы. Поздравляю вас! Мы теперь с вами в одной лодке. Будем ждать победы нашего рейха и великого фюрера.

Наговорив ещё массу комплиментов красавицам, он наконец распрощался с ними, призвав обращаться в случае чего.

– Если какие проблемы возникнут, сразу ко мне, – настойчиво рекомендовал штандартенфюрер. – Мы решим все ваши проблемы.

Девушки, счастливо рассыпаясь в благодарностях, спрятали в свои сумочки новые документы и вышли из кабинета. Некоторое время они молчали, но когда отошли на достаточное расстояние, то Сабина не выдержала:

– Какой он навязчивый! Еле дождалась, пока он закончит свои дифирамбы.

– Привыкай, дорогая. Теперь нам надо быть со всеми милыми и приветливыми, даже с такими навязчивыми, как он, – ответила Гизела.

А Битнер в это время вызвал подчинённого.

– Оберштурмфюрер Греф, поручаю вам не сводить глаз с этих козочек. Где бывают, с кем встречаются, чем занимаются – о них всё надо знать. Что-то меня в них настораживает. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь, идёт война, я стал слишком подозрительным и даже в безобидных фройляйн вижу опасность. Дам вам ещё двух человек. Хотя бы первое время надо понаблюдать за ними, а там видно будет.

* * *

Они успели обзавестись кругом хороших знакомых среди немецких офицеров. С кем же общаться благопристойным девушкам с немецкими корнями? Конечно же, с такими же немцами, как и они сами. А немцы здесь только военные, других нет. К тому же, девушки сразу стали очень популярными, потому что имели уважаемых предков. По легенде, они вернулись в Винницу к своим семейным корням. Три подруги ушли от советской власти, перешли линию фронта, чтобы жить на земле, где когда-то жили их деды и прадеды. Дед Сабины был известным врачом, он умер ещё до первой мировой войны. У Элеоноры дед был кондитером, который кормил всю Винницу всякими вкусняшками. В его кондитерскую приходили все: гимназисты, служащие банков, мамочки с детьми, влюблённые, домохозяйки, счастливые семейные пары… Во время гражданской войны его кондитерская была разгромлена и разграблена. Он не выдержал такого удара и вскоре умер.

Но самым богатым и влиятельным был дед Гизелы. Он был местным магнатом.

– Мой дед Готлиб Крауэр имел здесь хорошую торговлю, владел многими магазинами и ателье. В центре города у него был хороший дом, – рассказывала Гизела.

– Мы всё вернём, – пообещал ей гебитскомиссар Штерн. – Только назовите, мы тотчас же отдадим вам всё, что принадлежало вашему дедушке. Где его дом?

– Боюсь, что дом моего дедушки вы точно не отдадите, – замялась она.

– Вернём всё, – уверенно сказал гебитскомиссар. – Назовите адрес.

– Дело в том, что… как бы это сказать… там теперь комендатура.

Штерн смутился. В таком случае он и вправду не сможет отдать наследнице дом деда.

– Тогда мы сможем дать вам замену. Выберите себе любой дом, мы его освободим и поселим вас там.

Гизела поняла, что нельзя дальше развивать эту тему – чего доброго, они и впрямь выкинут кого-нибудь на улицу ради того, чтобы поселить их туда.

– Ах, оставьте. Если дом моего деда невозможно вернуть, то чужой мне даром не нужен. Я хочу жить там, где жили мои предки, а в чужом доме жить не буду.

– Что ж, это тоже позиция, уважаю, – согласился немец. – На сегодняшний момент у вас есть жилплощадь?

– Да, конечно, мы снимаем жильё, квартира зарегистрирована в Жилищной Конторе и в Отделе Службы Порядка. Так что у нас всё в порядке.

– Это хорошо. Узнаю немецкую аккуратность. Все дела и документы всегда должны быть в полном порядке.

Вскоре один за другим Гизела получила магазины и ателье своего деда. Она никогда не занималась торговлей, не вела финансы, а тут вдруг ей пришлось осваивать эту науку. Поначалу она растерянно сидела над пасьянсом из счетов и накладных, глядя на огромное количество цифр, которые прыгали у неё перед глазами.

– Ничего не понимаю! Продам, продам эти чёртовы магазины!

– Не горячись, – успокаивала её Элеонора. – Если продашь, чем мы будем заниматься? Попробуй сейчас работу найти. А так мы все пристроены в твоих магазинах. И там удобно встречи с агентурой устраивать.

– Я не купчиха, я творческий человек! Я не могу! Это не моё. Я никогда ничем подобным не занималась. В моей семье не было торгашей.

– Главное – разобраться, а потом всё пойдёт, как по маслу, – советовала ей Сабина.

– Ты попробуй разобраться в этих иероглифах! Я ничего тут не понимаю!

– А хочешь, я возьму на себя ателье? Меня мама и бабушка научили шить. Я это дело люблю, – предложила Элеонора.

– Да забирай его себе!

Гизела была в отчаянии. Она совершенно не была способна заниматься торговлей. Она почти плакала над платёжными документами, понимая, что не в состоянии всё это осилить. Поплакав два дня и две ночи, она сгребла в кучу все счета и стала каждый из них внимательно изучать.

– Пожалуй, начнём с ревизии, – пробормотала она. – Надо сделать ревизию товарных запасов.

* * *

Начались трудовые будни разведчиц. Для них это были ужины в компании немецких офицеров, развлечения в ресторанах и офицерском клубе, долгие застолья и задушевные разговоры. Им нужно было стать своими, чтобы немцы им целиком доверяли и не боялись при них вести свои разговоры. Непринуждённая обстановка в ресторане делала своё дело. Девушки заранее решили, что романов заводить не будут, поскольку если каждая из них будет с каким-то мужчиной, то остальные отойдут от них. То есть разведчицы потеряют их для себя. А им нужно было пребывать в центре внимания, чтобы вокруг всегда были восторженные мужчины, каждый из которых может стать объектом для их деятельности. Они должны быть одиноки, чтобы каждый немецкий офицер мог мечтать завоевать их, а девушкам станет удобнее подбираться к их тайнам.

Вальяжно развалившись, офицеры германского рейха рассматривали полуголых девиц, танцевавших для них. Периодически они бросали какие-нибудь фразы, означавшие, что им нравится. Присутствие за столом девушек-фольксдойче сдерживало их от порывов сделать что-нибудь неожиданное. Хотя выпивка делала своё дело. Они становились развязнее. Но как только что-нибудь непристойное слетало с уст кого-либо из них, штурмбанфюрер Зауэр ту же останавливал его:

– Господа, с нами женщины! Будьте корректны.

Когда танцовщицы завершили танец и упорхнули, возникла пауза. Когда всем показалось, что она слишком затянулась и слышались лишь нетрезвые голоса и стук вилок и ножей о тарелки, Элеонора поднялась и подошла к роялю. Она давно не играла. Для начала она немного размяла пальцы, пробежавшись гаммами по клавиатуре, потом – арпеджио. Надо было не только дать зарядку пальцам, отвыкшим от игры, но и приноровиться к новому для себя инструменту. Кажется, гаммы звучали несколько дольше, чем их готовы были слушать. Она услышала за спиной насмешливо-хмельное:

– Больше ничего не умеешь?

Пальцы вновь были послушны ей, они бегали по клавиатуре быстрее, чем её мысли успевали осознать происходящее. Она помнит эту лёгкость, с которой она выступала в музыкальной школе на экзаменах, когда музыка уносила её, парила в поднебесье. Казалось, это чувство уже никогда не вернётся. Но вот сейчас, здесь, среди немцев, Элеонора снова испытает это чувство парения с музыкой.

Мощные аккорды ворвались в пространство. Все притихли. Они узнали эту музыку.

– Боже мой! – прошептал оберфюрер Киршнер. – Это же Вагнер! Любимый композитор фюрера!

Элеонора играла мощно, вкладывая все свои чувства в свою игру. Вспоминая блокадный голодный и холодный Ленинград; себя, маленькую советскую девочку, выполняющую у балетного станка хореографические упражнения; потом чуть подросшую себя за фортепиано в музыкальной школе; маму и бабушку, оставшихся в Ленинграде… Она играла «Кольцо нибелунга», отрывок из последней его части «Гибель богов». «Вот вам, гады, получите, всем вам погибель придёт, хоть и считаете себя богами сейчас, но расплата настанет и сдохнете все», – зло думала она, вкладывая всю силу своих эмоций в пальцы, бьющие по клавишам рояля.

Слушатели, позабыв обо всём, с трепетом слушали пианистку. Вложенные ею чувства они восприняли по-своему – думали, что она так переживает то, что написано автором. На самом же деле Элеонора вложила в свою игру всю ненависть, накопившуюся к врагу.

– Бра-во! Бра-во! Бра-во! – стоя скандировали все присутствующие, когда она закончила играть. Любимого композитора вождя немецкого Рейха можно было приветствовать только так.

Элеонора стушевалась, она не ожидала такого приёма своей публики. Она смущённо протиснулась к своему столику. При этом все, мимо кого она шла, пытались схватить её за руку, кто пожать, кто поцеловать.

– Вы были непревзойдённы! – восхищались вокруг. Элеонора наконец пришла в себя и благосклонно принимала комплименты.

– Это же надо – здесь, в этой глуши, так далеко от Берлина мы услышали Вагнера!

– Так это же немецкая фройляйн! Чему тут удивляться!

– Да уж какая там немецкая фройляйн, – недовольно пробурчал штурмбанфюрер Беккер. – Все они советские, все они пропитаны сталинской пропагандой.

Впрочем, его мало кто слышал. Все восторгались её игрой, её талантом, её красотой.

– Изумительно! Как вы играли! Это было бесподобно! Волшебно! Упоительно! – неслось со всех сторон.

– Где вы так научились играть?

– В музыкальной школе. Я ещё и балетом занималась в балетной школе, – ответила Элеонора.

– Так это то, что нам нужно! – воскликнул оберфюрер Киршнер. – Нам нужна солистка в немецкий клуб. Там есть одна, поёт, танцует, но она старовата, нам бы хотелось помоложе. Я делаю вам официальное предложение – занять место солистки в офицерском клубе.

– Спасибо, я подумаю, – скромно ответила Элеонора.

* * *

Дома у них вышли целые дебаты.

– Я не пойду туда! – решительно отказывалась Элеонора. – Я не настолько подготовлена, чтобы вести целый вечер программу. И так каждый день. И надо будет периодически обновлять программу. Вряд ли я смогу это делать. Гизела, может ты? Это же твой хлеб, ты у нас артистка, ты умеешь работать на камеру, выступать перед людьми…

– Вот именно – перед людьми! А не перед фашистами! Нет, никогда я не буду выступать перед ними. Я могу сражаться с ними, могу быть партизанкой, подпольщицей, буду драться с ними до последней капли крови, но быть шутом перед ними – извините. Не буду я там выступать, – отказывалась Гизела. – К тому же, на мне наши магазины. Я не могу оставить их без своего управления. Разворуют всё.

– Но нам нужен офицерский клуб, – сказала Элеонора. – Чтобы мы приходили туда не как посетители, а как свои люди. Нам нужно там иметь своего человека, поскольку в клубе собираются сливки немецкого высшего офицерского состава. Кому-то из нас надо туда пойти.

– Ну давайте я попробую, – несмело предложила свои услуги Сабина. – Я всегда мечтала быть актрисой, выступала в школьной самодеятельности, пела и танцевала. Папа не хотел, чтобы я стала артисткой, он был очень против, тогда я его послушалась, а теперь может сбыться моя мечта…

На том и столковались. Сабина, решили они, будет работать в немецком офицерском клубе.

– И будешь ты теперь настоящей Матой Хари – танцовщицей и разведчицей, – пошутили подруги.

* * *

Объект, который так интересовал Центр, находился под Винницей у села Стрижавка. Как удалось выяснить разведчицам, это была сверхукреплённая крепость площадью 4 квадратных километра. Вокруг неё находились вышки с пулемётами и дзоты, всё пространство простреливалось, поэтому ни о каких попытках подойти ближе не было и речи – мгновенно стреляли на поражение. От местных жителей они узнали, что стройка шла с сентября 41-го до апреля 42-го. Строили её более 10 тысяч советских военнопленных, а также тысяча местных жителей. Приезжали зарубежные высококлассные специалисты, которые вели строительство. Было их полторы тысячи, среди них были лучшие инженеры Европы. Конкретно источник утвердительно сообщил, что видел среди них итальянцев. Пленные жили в конюшнях и коровниках, из-за чего две тысячи из них умерли от холода и голода. После окончания строительства всех, кто участвовал в строительстве и знал устройство бункера и коммуникаций, расстреляли. В том числе и иностранных инженеров.

Поначалу никто не знал, для чего предназначен этот объект. Но потом местное население с трепетом узнало, что в их забытую Богом глубинку прибыл сам Адольф Гитлер^[18]! Построенный бункер был восточной ставкой фюрера под названием «Верфольф» – оборотень.

Сверхсекретный объект охранялся так надёжно, что девушки не могли даже поинтересоваться им как бы между прочим у своих приятелей по ресторанным посиделкам – это тут же вызвало бы подозрения и могло стать крахом их деятельности.

Обо всём этом они доложили в Москву. Так же сказав о том, что подобраться каким-либо образом к невероятно укреплённому бункеру «Вервольф» не представляется возможным.

* * *

Сабина Винтер пришла в клуб устраиваться на работу. Её оформили без лишних проволочек, поскольку уже было договорено с высшим начальством, что придёт новая артистка.

– Завтра вы сможете приступить к работе? – спросил её директор офицерского клуба.

У Сабины перехватило дух. Она много раз мечтала выходить к публике, увлекать её с собой в мир музыки и танца, ловить на себе восторженные взгляды, получать букеты от благодарных зрителей… Она так мечтала об этом, мечта была так далека от неё, почти недостижима, поскольку дочь секретаря горкома партии не может прыгать по сцене и драть глотку перед толпой, как это представлялось уважаемым людям. А вот пришёл момент, когда она свободно может делать то, что хочет, выходить к публике, петь, танцевать, развлекать её – и вдруг стало страшно.

– Прямо завтра? – дрогнувшим голосом переспросила Сабина. – Мне нужно репетировать…

– Вот и будете завтра репетировать. А мне надо уволить прежнюю артистку. Она всё делала хорошо, претензий к ней нет, но ей уже за 40, она старовата для сцены, наши люди хотят видеть молодое лицо, юное тело…

Когда она вышла из кабинета директора клуба с документами в руках, она, проходя по лестничному пролёту, увидела какую-то промелькнувшую тень. Почти интуитивно она поняла, что это была та, прежняя, артистка, пришедшая за увольнением. Сабина ничего о ней не знала, никогда её не видела и не представляла, как та выглядит, но ей почему-то стало не по себе – она заняла чьё-то место.

* * *

– Фройляйн, откуда у вас такой замечательный берлинский акцент? – поинтересовался штурмбанфюрер Зауэр. – Не у каждого немца можно услышать такой говор.

Девушки переглянулись. С улыбкой, которая никогда не сходила с их уст, они почти одновременно ответили:

– Из семьи.

– Мы же немки, – объяснила Элеонора, – а потому нас воспитывали, как самых настоящих немецких женщин.

– Да, – подхватила Гизела, – моя бабушка всегда меня учила, что женщина должна быть такой чистой, что могла бы помыться, а потом из этой воды сделать мужу чай.

– Да, да, – закивали вокруг немцы, – это наша национальная черта – чистоплотность.

– Сразу видно, что вы немецкие фройляйн, хоть и росли вдали от великой Германии. Но сейчас у вас появилась наконец возможность стать частицей её, вернуться к своим истокам, соединиться с великим германским народом, – сказал оберфюрер Киршнер.

Тем временем Элеонору пригласили на танец. Молодой офицер из-за соседнего столика попросил разрешения у сидящих на её столом пригласить девушку на танец. Ему вежливо ответили, что если фройляйн не возражает, то и они тоже против ничего не имеют. Так Элеонора оказалась почти на целый вечер ангажирована этим молодым офицером. Он несколько раз подряд приглашал её на танец, она не отказывала ему, охотно шла с ним. При этом у неё было впечатление, что она его где-то видела.

– Я помню ваш триумф, когда вы играли Вагнера в этом зале и вам аплодировали стоя, – сказал он.

– Ах, я много чего могу играть, не только Вагнера, – игриво ответила она. – Я окончила музыкальную школу. А ещё я в балетной школе занималась, могу танцевать балет.

– Правда? – изумился её партнёр.

– Истинная правда! Я даже танцевала партию Жизель в учебном спектакле.

– Ох, простите! Мы не представлены друг другу! Я даже не знаю, как вас зовут. Меня зовут Альберт.

– А я Элеонора, – скромно представилась она.

– Прекрасное имя! Но вы для меня теперь будете Жизель, – сказал он.

Уже вечером, дома, девушки пытались вспомнить, откуда им знакомо его лицо. И вдруг Сабину осенило.

– Вы помните первый день, когда мы приехали и пошли в ресторан? И к нам подсели немцы, которые хотели познакомиться? А он был с ними, они сидели за одним столиком, но он остался, когда все встали и пошли знакомиться с нами.

Теперь все вспомнили, что это так и было.

– Значит, не нахальный, – сделала вывод Гизела. – А это уже плюс.

– Да ну, – разочарованно сказала Элеонора, – неперспективный, он всего лишь оберштурмфюрер^[19]. Зачем нам такой? Какой с него толк? Какие секреты он может знать? У него вряд ли есть доступ к чему-нибудь секретному.

– Мы никого не сбрасываем со счетов, – сказала Сабина. – Нам пригодятся все. Пока что заводим дружбу со всеми, а там видно будет. Отбраковывать будем по ходу дела.

* * *

Элеонора сняла мерки с клиентки, записала их и передала вместе с тканью в зал, где работали портнихи.

– Завтра приходите на первую примерку, лучше во второй половине дня, – сказала она.

– Спасибо вам, – ответила женщина и попрощалась до завтра.

Пока не было других посетителей, Элеонора прошла в зал. Она смотрела, как работают портнихи, проверила готовые изделия, висящие отдельно. Внутренние швы были безупречными, модели стильными. Элеонора гордилась собой – она сумела организовать работу ателье, хотя никогда прежде не занималась этим. Часто она помогала клиентам выбрать фасон, когда те сомневались. Журналы с новейшими моделями регулярно поступали из Берлина и Парижа и лежали тут же, на столике для посетителей.

Элеонора удовлетворённо отметила про себя, что дела у неё идут прекрасно. Ателье процветает и пользуется успехом у клиентов. Для швей есть работа, они могут быть спокойны за своих детей – им есть чем их накормить.

– Элеонора, к вам пришёл посетитель, – сообщали ей.

Она тотчас же отправилась встречать его. Это оказался мужчина, который пришёл укоротить брюки.

– Сегодня замечательный день, не правда ли? В такой день можно открывать охоту на уток.

Это был пароль!

– Разве можно девушкам предлагать охоту? – ответила она. Это был отзыв.

Это был связной от партизан. Его давно ждали. Элеонора должна была установить связь с партизанским отрядом, но сама не могла этого сделать, потому что она всегда на виду.

– Очень хорошо, что вы пришли, – тихонько говорила Элеонора. – Встречаться будем здесь. У нас уже есть кое-какие связи.

Она передала ему шифровку. В ней сообщалось о немецких офицерах, с которыми удалось завести знакомство. Также были имена полицаев, которые работали на оккупантов.

– С полицаями будьте осторожны. Среди них есть наши люди, специально к ним внедрённые. Но из-за конспирации даже я не знаю, кто именно из них наш.

Эти сведения были для партизан. Также в отряде была рация, поэтому сегодня же эта информация должна быть передана в Москву.

В этот момент в помещение, где они беседовали, зашла одна из сотрудниц.

– Галочка, возьми брюки и передай девочкам, пусть укоротят, – обратилась Элеонора к ней. Потом сказала посетителю: – Сейчас всё будет готово.

И правда, не прошло и нескольких минут, как ему вынесли готовые брюки.

– Спасибо, спасибо, – говорил мужчина, потому что их слышали посторонние, – я теперь часто буду к вам приходить. Я ведь старый холостяк, обо мне некому позаботиться. Буду приходить к вам, у вас так мило, уютно, вы поможете мне, одинокому мужчине, выглядеть респектабельно.

– Мы будем счастливы вам помочь! – ответила Элеонора. – Приходите непременно!

В дверях связной едва не столкнулся с посыльным. Тот доставил корзину цветов.

– Элеонора Тэйблер?

– Да, я.

– Пожалуйста, распишитесь в получении.

Элеонора расписалась в графе получателя, поблагодарила курьера. Потом увидела карточку, спрятавшуюся в гуще цветов. Розы прислал Альберт.

* * *

В один из дней двери ателье распахнулись и внутрь уверенным шагом зашли три военных. Элеонора их не знала.

– Фройляйн Элеонора, собирайтесь, поедете с нами, – сказал один из них.

У неё нехорошо ёкнуло внутри. Первая мысль была о том, что они пришли арестовать её. Мысленно пробежавшись по всем событиям последних дней, Элеонора нашла, что проколов у неё не было. И всё же ей ничего не оставалось делать, кроме как собираться и ехать с незнакомцами.

Судя по тому, как ей деликатно помогли сесть в автомобиль, она поняла, что это не арест.

Куда её везли, она не знала. Спросить не решалась. Вокруг мелькали городские окраины, потом и вовсе пошли пустыри и хвойные леса. Они выехали за город.

– Фройляйн, вы должны выступить перед некоторыми людьми, – нарушил наконец тишину один из сопровождающих. – Слух о том, как замечательно вы играете Вагнера разнёсся далеко. Поэтому вас очень хотят видеть. И слышать.

Когда впереди замаячили контуры строений, а потом машина остановилась перед въездом в хорошо укреплённый пропускной пункт, Элеонора уже поняла, куда она прибыли. Это был «Вервольф».

Их тщательно проверили, обыскали и впустили внутрь. Она успела заметить на территории много зданий. Здесь были гестапо, телефонная станция, 12 домов для генералитета и столовая для генералов, отдельно – столовая для офицеров, спортзал, душевые – всего 81 постройка. Было также три железобетонных бункера. Это была уменьшенная копия ставки Гитлера в Восточной Пруссии.

Очевидно, придётся играть Вагнера гитлеровским генералам и офицерам, подумалось Элеоноре.

Её провели в зал, где она должна была играть. Это было сравнительно небольшое помещение. Здесь пребывало несколько человек.

– Разрешите представить вашему вниманию, господа, наша местная знаменитость Элеонора Тейблер. Эта фройляйн – фольксдойче, она наша и она потрясающе играет Вагнера.

Пока её представляли, она пробежалась глазами по своим зрителям. И вдруг – о Боже, что это? Характерные маленькие усики под носом, жиденькая чёлочка набок… Неужели?… Да, в центре зала, прямо перед ней сидел Адольф Гитлер. Это ему она должна сейчас играть?

Вот он, виновник всех бед в Европе, источник мучительной смерти миллионов людей, и он сидит совсем близко от неё, чуть дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, и ждёт её игры на рояле.

Элеонора едва смогла справиться с эмоциями. Все поняли это по-своему: увидеть фюрера – не каждому такое счастье выпадает, вот и разволновалась девушка.

– Я… Я счастлива быть здесь и играть для вас, мой фюрер, – запинаясь, сказала разведчица, сделав книксен.

Потом она подошла к инструменту, открыла крышку, села перед ним, разминая пальцы, пробежалась ими по клавишам. Она снова стала играть Вагнера «Гибель богов» – то, что так понравилось немцам после её первого публичного выступления. Ленинградская девочка играла фашистам музыку об их гибели. «Вот вам, гадам, за Ленинград!», – думала она про себя, терзая клавиши рояля.

Элеонора играла, как в последний раз. И снова вставал перед глазами осаждённый Ленинград, где люди падали от голода и холода в блокадном городе, в изнеможении ползли к полынье за водой, но не сдавались на милость врага. А главный враг – вот он, сидит перед ней и внимает её музыке.

Когда она закончила играть, Гитлер в восхищении встал и стал восторженно аплодировать. Всё его окружение немедленно тоже вскочило и тоже стало хлопать в ладоши.

– Браво! Браво! – Адольф Гитлер был очарован пианисткой и её игрой. – Давно я не слышал такого исполнения! Вам здесь повезло, – обратился он к военным, которые были расквартированы в Виннице, – что вы можете слушать эту музыку в таком прекрасном исполнении.

Потом принесли шампанское, Элеонора взяла бокал и выслушала восторженный тост Гитлера в свой адрес. Фюрер восхвалял её талант и её красоту.

– За вас! – он поднял бокал.

– Ну что вы, мой фюрер, – она стыдливо опустила глазки. – За музыку!

Потом её отвезли домой. Там, ещё не веря в произошедшее с ней в последние часы, она заговорщически сказала подругам:

– Девки, вы не представляете, где и кому я сегодня играла! Никогда не угадаете!

Они попробовали угадать, но не вышло. И тогда Элеонора, наслаждаясь произведённым эффектом, сказала, делая паузу между словами:

– Я была в «Верфольфе»! И играла самому Адольфу Гитлеру!

В тот же день шифровка об этом ушла в Москву.

* * *

Штандартенфюрер Битнер принимал доклад оберштурмфюрера Грефа.

– Герр штандартенфюрер, мы тщательно наблюдали за объектами. Ничего подозрительного не заметили.

Далее Греф перечислил места, где бывали девушки-фольксдойче. Где, с кем, что делали, как проводили время – ничего такого, что можно было бы истолковать не в их пользу, не замечали. Под конец Греф добавил главную деталь:

– Гизела Крауэр частенько ходит с цветами на кладбище, где похоронен её дед. Она заходит в их семейный склеп, оставляет там цветы. Больше ничего особенного не находили.

Штандартенфюрер Битнер встал и подошёл к окну. Раз одна из них ходит на могилу деда, значит, она действительно его внучка. Если бы они были чужими людьми, она бы туда не ходила. Ну если бы подозревала, что за ней следят, могла бы раз сходить на могилу, сыграть на публику. Но ходить туда часто – вряд ли молодая особа стала бы шастать по кладбищам ради чужого человека. Следовательно, всё, что они говорили о себе – правда, и его подозрения несостоятельны.

А теперь, после того, как одной из них рукоплескал сам фюрер, они вообще стали неприкосновенными. Тень подозрений не может падать на тех, кем восхищается вождь нации.

Разум говорил Битнеру, что всё в порядке, девушки чисты перед Рейхом, никаких подозрений быть не может – ведь их проверили. Но какой-то червячок сомнений грыз его изнутри. Что-то ему не нравилось в них, что-то его настораживало. Он долго молчал, борясь внутри с собой, потом наконец произнёс:

– Главное в этой истории, что внучка ходит на могилу деда. Выходит, фройляйн действительно те, за кого себя выдают. Я снимаю наблюдение.

Но червячок всё же остался. Он продолжал грызть его.

Когда Греф уже шёл к выходу из кабинета, Битнер сказал ему вслед:

– Впрочем, будьте готовы к тому, что в любой момент придётся возобновить слежку.

Если бы Греф и его люди не только ходили по пятам за Гизелой, которая приходила на могилу деда, но и следили бы за самой могилой, то заметили бы, что потом туда приходит связник от местного подполья, забирает шифровку, оставленную ею, и оставляет там свою – для неё.

* * *

Связник, местный житель Иван Николаевич Старов, с которым Элеонора встретилась в своём ателье и который передал шифровку из Центра, на словах передал:

– «Хозяин», узнав о том, что Гитлер находится в «Вервольфе», улыбнулся и сказал, что пусть подольше там сидит и только бы его никто оттуда не спугнул.

«Хозяин» – это Верховный Главнокомандующий Иосиф Сталин. Элеонора удивилась:

– Почему? Разве это не повод начать охоту на этого зверя?

– Эх, молодёжь! Ничего-то вы не знаете! Местные граниты содержат радиации в пятьсот раз больше нормы. А как раз из этих гранитов и построен «Вервольф». Они, конечно, пытались снизить её фон, привезли сто тысяч кубометров гальки из Одессы, добавляли её в бетон для впитывания радиации. Я, конечно, не специалист по этому делу. Не могу сказать, помогло им это или нет, а только радиация своё возьмёт по-любому.

В шифровке из Москвы, помимо прочего, значилось: оберштурмфюрера Альберта фон Лаубе взять в разработку. Войти в доверие, установить доверительные контакты. Об этом они говорили дома.

– А парнишка-то, видать, не из простых, зря мы его чуть в тираж не списали, – пошутила Гизела. – Что-то в нём есть, чем-то он заинтересовал Москву. Так что готовься, Элечка, к долгому роману. Придётся поиграть в любовь. Будешь изображать влюблённую барышню.

Элеонора не очень была рада такой перспективе.

– А почему обязательно влюблённую? Разве нельзя иначе с ним общаться? Как-то по-другому? Просто дружить, ходить в ресторан одной компанией, выезжать на пикники?

Гизела и Сабина засмеялись.

– Да если бы ты видела со стороны, как он на тебя смотрит! Он же глаз с тебя не сводит! Он на другие отношения не пойдёт, ты ему нужна как любимая, а не как подруга.

– Так и что же мне теперь с ним делать? Я не умею кадрить мужиков, которые мне не нравятся.

– А что, совсем не нравится? – поинтересовалась Сабина.

– Совсем. Ну, может, если чуть-чуть. В том смысле, что он очень воспитан, культурен, он джентльмен во всех отношениях.

– Эх, Элька, не понимаешь ты своего счастья! Тебе задание из Центра пришло – с мужиком пофлиртовать. Не амбразуру грудью закрыть, не в партизанском отряде среди болот с мошками и комарами жить, а всего лишь подыграть ему, сделать вид, что он тебе интересен. А ты нос воротишь, – сказала Гизела. – А как по мне, так он очень даже и ничего, красивый, видный, опять же, как ты говоришь, джентльмен – чего тебе ещё надо? Внукам потом расскажешь, мемуары напишешь, как задание Родины выполняла, вражеского агента на любовь разводила.

– Вот и бери его себе, раз он тебе нравится!

– Так я ему не нужна! Ему нужна ты!

– Но мы же договаривались не заводить романов!

– Так ведь это же задание Москвы!

– Вообще-то, правильно всё вы говорите, но… Не могу я, если мужчина не нравится. Вот не нравится он мне и всё тут.

Элеонора кривила душой. Всё-таки он был ей симпатичен. И где-то в глубине души, совсем в самой глубокой её глубине, она полагала, что именно таким и должен быть её избранник – вот только если бы он не был офицером гитлеровской армии. Но признаться в своей тайной симпатии она не могла. Ведь он враг. Разве можно признаться в том, что тебе нравится фашист?

Гизела решила взять всё в свои руки.

– Вы помните, что я назначена старшей в группе? Так вот, слушайте приказ, – она повернулась к Элеоноре, – Эля – Альберт фон Лаубе в полном твоём распоряжении. Надо выполнять задание Центра. Раз он им нужен, значит, мы должны его приручить. Он сам к нам прибился, так что, Эля, берись за дело. Выполняй задание Родины.

– Есть, товарищ командир, – пробурчала Элеонора. – Я вам потом тоже что-нибудь придумаю в отместку. Придёте ещё ко мне в ателье. Я вам карманы вместо воротника пришью.

* * *

Сабина репетировала до седьмого пота. Выступление на сцене оказалось тяжелейшим трудом. Она работала в стиле ревю – пела и танцевала одновременно. На репетициях надо было отрабатывать танцевальные па бесконечное количество раз, чтобы была лёгкость в движениях. И при этом ещё и петь. Не хватало дыхания, не хватало сил всё это выдерживать – утром изнурительная репетиция, а потом целый вечер с улыбкой скакать по сцене и петь, изображая абсолютное счастье, чтобы потом едва живой возвращаться домой. Бывало, что она едва притаскивала ноги. Первое время она стала думать, что папа был прав – профессия актрисы не для неё. Но раз уж взялась, то отступать было нельзя. И она снова и снова отчаянно репетировала до изнеможения. И спустя какое-то время Сабина уже получала удовольствие от своего занятия – будь то в репетиционном зале или на сцене. Она уже не представляла свой день без танца, без репетиции, без выступления. Тело требовало нагрузки. Даже в собственный выходной она продолжала дома свои репетиции.

Сабина была погружена в свой репетиционный процесс. Она придумывала новые танцевальные движения, использовала в рисунке танца какие-то свои находки. Смотрела фильмы с участием немецкой звезды Марики Рёкк «Люби меня» и «Танец с кайзером» и старалась чем-то быть похожей на неё. Даже просила гримировать себя под неё, чтобы быть ближе к немцам и чтобы они принимали её за свою, подсознательно больше ей доверяли. Её усилия были достойно вознаграждены: каждый вечер её встречали овациями и заваливали цветами.

В один из дней после тяжёлой репетиции Сабина зашла в свою гримёрку. Она так устала, что не было сил даже переодеться. Она посидела перед зеркалом, собираясь с силами, и, едва только хотела собираться домой, как кто-то несмело постучал.

– Войдите, – сказала Сабина. Очевидно, какой-то поклонник, решила она, к ней, бывало, заглядывали любители пообщаться. Но на пороге стояла незнакомая женщина. Она попросила разрешения войти.

– Да, конечно, заходите, – пригласила Сабина, – располагайтесь.

Незнакомке было явно не по себе. Она присела и, теребя ручки своей сумки, заговорила:

– Меня зовут Наталья. Видите ли, я… я тут раньше выступала… до вас… Это моя гримёрка…

Сабина замерла. Она не ожидала такой встречи.

– Дело в том, что меня уволили, взяли вас на моё место. Нет, я ничего против не имею, вы не подумайте. Просто у меня никого нет, я совершенно одна и помощи мне ждать неоткуда. Я осталась совсем без средств к существованию. Работу найти невозможно. Мне нечем платить за жильё. Меня не сегодня-завтра выставят из квартиры. А у меня ничего нет… Я умру с голоду…

Сабина совершенно растерялась.

– Чем я могу вам помочь?

– Мне нужна хоть какая-нибудь работа. Хотя бы уборщицей в этом клубе. Со мной здесь уже не хотят говорить. Может вы попросите их? Вы, я знаю, немка, фольксдойче, вы для них своя.

«Да какая же я немка, я русская, такая же, как ты», – рвалось из души Сабины, но вслух она сказать это не могла.

– Я прошу помочь мне, потому что мне больше не к кому обратиться. Я голодаю. Вы, наверное, не знаете, что это такое? Ведь у вас, помимо жалованья, есть ещё и немецкий продуктовый паёк…

Сабина чувствовала себя сейчас не только танцовщицей, занявшей её место в клубе. Но и единственным представителем Советской власти в этом оккупированном городе – ведь её же сюда делегировала Москва, а значит – Советская власть. Поэтому она должна позаботиться о судьбе несчастной женщины.

– Послушайте, ведь вы были здесь примой, а теперь хотите быть уборщицей? Нет, этого не будет! Я поговорю со своей подругой, у неё есть магазины, думаю, она вас возьмёт туда. И явно не уборщицей. А по поводу немецкого пайка – мы сейчас пойдём ко мне домой, я дам вам продукты, у нас их много, мы все получаем их и не успеваем оприходовать. Нам хватает с избытком. Они всё равно пропадут, – приврала она. – Я буду вам помогать, если у вас никого нет, то я возьму над вами шефство, – уверенно сказала Сабина. Продовольствие у вас будет всегда, как бы ни сложилась дальше ваша судьба, будет ли у вас работа или нет, но свой паёк я буду отдавать вам. Раз уж так пересеклись наши судьбы, если я невольно заняла ваше место, то с моей стороны было бы некрасиво оставить вас в беде.

Наталья хотела схватить руку Сабины и поцеловать, но она вырвала её.

– Не надо, – сказала она.

– Я вам очень благодарна, – еле слышно проговорила Наталья.

* * *

Элеоноре не то чтобы не нравился Альберт. При его появлении её сердце начинало биться чаще. Но разве это что-то означает? Немного он ей всё же был симпатичен, но она не хотела признать этого при подругах и даже себе не могла сказать, кто он для неё. Она сама себе боялась признаться в этом, боялась увлечься, зайти дальше, чем можно. Он был очень красив и ухожен – а это минус для мужчины, считала она. Мужчина не должен быть красавцем. А то он будет всем нравиться, набегут всякие девицы и уведут его.

А главное – он враг! Он представитель оккупационного режима. Разве могут быть симпатии к такому мужчине?

И всё же она должна была проводить с ним время, ходить на свидания, узнавать его ближе, погружаться в его внутренний мир. В другой шифровке из Центра было сказано, что отец Альберта и его дядя – высокопоставленные сотрудники абвера, работают с самим адмиралом Канарисом, поэтому надо войти в доверие и через Альберта постараться черпать информацию. Например, куда-то зачем-то поехали в командировку. Или заняты какой-то проблемой, о которой мог бы рассказать Альберт. Это уже была сверхзадача. Как можно держать их под наблюдением, если те находятся в Берлине? А Альберт может оказаться малоразговорчивым или вовсе не знать, куда ездят и чем занимаются его родственники в столице.

Элеонора собиралась на свидание. Она привела себя в порядок, нарядилась, одела красивые бусы, надушилась, подкрасила губки. Девушки периодически помогали советами или предлагали ей что-нибудь своё. Они очень переживали за неё. Но и радовались – всё-таки она идёт на свидание, а не на встречу со связником, которая может окончиться перестрелкой, преследованием или арестом.

Это свидание было очень важным. Как впрочем, и любое другое. Элеонора «приручала» Альберта. Он должен был доверять ей, как самому себе.

Её не было целый вечер. Сабина оттанцевала в своём клубе и вернулась домой, а Элеоноры всё не было.

– Будем ждать её или ложимся? – спросила Гизела. И тут распахнулась дверь и в квартиру залетела Элеонора. Она забежала в спальню, упала на свою кровать и разрыдалась. Она рыдала так, что всё её тело содрогалось от рыданий. Девушки поняли, что произошло нечто непоправимое. Они стояли над ней, не решаясь спросить, что же всё-таки стряслось.

Когда наконец рыдания поутихли, они нерешительно поинтересовались:

– Провалилась?

– Изнасиловал?

Она яростно замотала головой и ещё исступлённее уткнулась в подушку и вновь зарыдала. Девушки сели рядом и стали дожидаться, пока Элеонора успокоится. Гизела держала в руках стакан воды, чтобы дать ей попить, но та лежала лицом в подушку и не хотела даже смотреть в их сторону.

Когда она подняла заплаканное лицо со спутанными мокрыми от слёз волосами, они спросили в надежде, что хоть сейчас она им ответит:

– Что случилось?

Элеонора, пытаясь справиться с собой, кривящимися от плача губами произнесла лишь одно слово:

– Влюбилась…

Девушки облегчённо вздохнули. Значит, ничего страшного из того, что только что роилось в их мыслях, не произошло.

– Так чего же ты рыдаешь, глупенькая? Влюбилась так влюбилась, это дело житейское, – сказала Гизела.

– Он враг! Я работаю против него! А он такой хороший, такой милый… Вы даже не представляете, какой он! – Элеонора снова плакала и пыталась побороть свой плач. – Но он за Гитлера. Как мне быть? Что мне делать? Он мне так нравится, а у меня задание Центра на его разработку. Как я могла влюбиться в гитлеровца?…

– Задание ты не должна провалить, – твёрдо сказала Гизела. – А любовь – это прекрасно. Но, бывает, любовь проходит. Особенно, когда узнаёшь человека поближе. Так что продолжай ваши отношения, а про задание не забывай.

Потом Гизела, глядя куда-то в окно, бесцветным голосом сказала:

– Я всего одну ночь побыла замужней женщиной. А где теперь мой муж – не знаю, и увидимся ли мы ещё в этой жизни – тоже не знаю. Любишь – люби. И береги своё чувство. Второй раз такого в твоей жизни может не случиться.

* * *

Гизела оформляла новое поступление товара в свой ювелирный магазин. Золотые и серебряные изделия она тщательно рассматривала, писала цену на них. Но особое удовольствие ей доставляли драгоценные и полудрагоценные камни. Её мать и особенно бабушка-немка научили её обращаться с камнями и любить их. Камни, в отличие от бездушного, холодного металла (будь то золото, серебро или платина), живые, они знают хозяина, чувствуют его и преданы ему. Даже недрагоценные камни любят своего хозяина.

Гизела рассматривала ожерелье из розового кварца и розового топаза. Очень красивое украшение, к тому же эти камни помогают в любви и во многих других делах. А ей очень нужна помощь, пусть и магическая, ведь она так давно ничего не знает о своём муже… Впрочем, это из другой жизни и нельзя сейчас об этом вспоминать. Нельзя совмещать ту жизнь и эту, а то начнёшь путать и можно нечаянно проговориться, назвать не то имя, сказать то, чего нельзя говорить ни в коем случае.

Гизела приложила ожерелье к себе, покрутилась перед зеркалом. Взять ли его себе или пустить в продажу?

Тут её взгляд упал на бусы из кошачьего глаза. Камушки в них были разноцветные. Это очень мощный амулет. Кошачий глаз всегда защищает своего хозяина и хранит от всяких бед. Пожалуй, это то, что ей нужно в её нелёгкой доле подпольщицы. И девчонкам надо взять на подарок, им тоже не помешает, только надо, чтоб были разные камушки по цвету и форме, чтобы не были они похожи у всех.

А вот ещё тоненькая ниточка граната. Это тоже, между прочим, нужный камень – даёт власть над людьми. Это то, что необходимо им сейчас. Тоже пригодится.

А уж авантюрин в их ситуации сам Бог велел иметь. Они ведь сейчас авантюристки, работают в тылу врага. Привезли два вида авантюрина – «Золотой песок» и «Ночи Каира». «Ночи Каира» – тёмно-синий с золотыми точечками, словно ночное небо со звёздами, а «Золотой песок» был песочного цвета с вкраплениями золотых точечек. На солнце эти камни сверкают золотом. Тоже очень красиво.

Гизела полностью погрузилась в свои торговые дела. Девушки уже начали подначивать её, дескать, частная собственница. А ей и правда стало очень занятно вести торговлю. К ней приходили интересные люди, которым она могла посоветовать, что купить, дать померять всё, что они хотели. Те, кто нуждался в её советах, заходили в её кабинет, который был в каждом её магазине. Так проходили встречи со связными. У девушек дома не было своей рации, Центр посчитал это слишком опасным, так как немцы могли заходить в гости и случайно обнаружить рацию. Девушки были слишком ценными сотрудниками, поэтому рисковать ими никто не собирался. Их радистка была из местных, шифровки ей передавали через связных и ответы получали тоже через них. Она передавала нужные сведения, получала задания. А общение Гизелы с клиентурой ни у кого не могло вызвать подозрений.

Она стала строгой начальницей. Сама от себя не ожидая, она вдруг оказалась акулой бизнеса и вела дела очень жёстко. Впрочем, обращаясь жёстко со всеми, она всегда шла навстречу тем из её подчинённых, кто нуждался в помощи. Они, оставшиеся на оккупированной территории, вынуждены были зарабатывать себе на кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду на радость оккупантам.

Сейчас рядом с ней была её сотрудница Мария, молодая женщина из местных. Она делала ценники на товар, а сама мялась, поглядывая на хозяйку. Ей явно что-то хотелось сказать или спросить, но она не отваживалась. Мария наблюдала, как Гизела любовалась камушками, как их любовно перебирала, как рассматривала каждый из них. Она долго не решалась нарушить эту идиллию. Наконец, после продолжительных терзаний Мария обратилась к своей хозяйке:

– Фройляйн Гизела, а вы так похожи на одну артистку. Ну просто одно лицо. У нас все так говорят.

– Правда? – Гизела даже не знала, что ответить на это.

– Конечно! Её зовут Инга Скворцова. Я все её фильмы видела! И по многу раз! Вы не родственница ей случайно?

– Нет, артистов у меня среди родни сроду не бывало.

– Жаль! А то мы с девчонками уже думали, может, вы близнецы, вас разлучили при рождении. А потом одна из вас стала знаменитой артисткой…

Гизела рассмеялась.

– Нет, так не бывает, – ответила она. – Глупости всё это.

– А вам уже кто-нибудь говорил, что вы очень-очень похожи на Ингу Скворцову?

Гизела что-то неопределённое хмыкнула в ответ. То ли да, то ли нет. Она не знала, что сказать.

– Говоришь, все здесь болтают об этом? Забудьте эти глупости. Я не хочу быть ни на кого похожей. Я – Гизела Крауэр и не надо меня сравнивать ни с кем. Тем более, с какой-то вертихвосткой на экране. А кто будет болтать лишнее, тому языки прищемлю.

После этого разговора ей было очень тяжело на душе. Она не хотела, чтобы светлый образ Инги Скворцовой был запятнан торгашкой и немецкой прихлебательницей Гизелой Крауэр. Надо ещё раз поменять причёску, а макияж накладывать так, чтобы сместить акценты и изменить черты лица.

* * *

Уве фон Лаубе прибыл в город неожиданно. Он никогда никого не предупреждал о своём приезде. Такова была специфика его работы. Он приезжал туда, где нужно было провести проверку, выявить врага или же, наоборот, обезопасить секретные визиты высокопоставленных фигур Великого рейха. Так случилось и на этот раз. Но говорить вслух об этом пока было нельзя. Уве будто бы приехал проведать своего кузена Альберта, который завёл интрижку с какой-то девицей. Простодушный Альберт написал домой, что встретил девушку всей своей жизни и намерен жениться. Дома все переполошились: виданное ли дело – истинный ариец привезёт домой неизвестно кого. Правда, Альберт сообщил, что его избранница – фольксдойче. Но это ещё надо проверить. Мало ли кто кем себя называет. Тем более, идёт война, кругом неразбериха, в документы может вкрасться ошибка или, хуже того, злой умысел. В любом случае, надо выяснить, что это за девица.

– Дядя и тётя переживают, – говорил он Альберту. – Просили меня посмотреть на твою избранницу. Познакомлюсь сегодня с ней и напишу им всё, как есть.

– Ты не представляешь, какая она! Это моя Жизель! А как она разбирается в искусстве! Она знает всё о художниках, нет такого художника, которого бы она не знала и не могла бы рассказать его биографию, нет такой картины, которой бы она не знала и не могла бы рассказать историю её написания! Она запросто рассуждает о достоинствах и различиях севрского и саксонского фарфора. Второй такой нет на целом свете! Уверен, родители её примут, – ответил Альберт.

– Ну, я бы на твоём месте не был так твёрд в этом заблуждении, – парировал Уве. – Это не твой уровень – подбирать каких-то девиц в порабощённом крае. Ты пришёл хозяином на эту землю, теперь все эти люди твои. Они все наши рабы. Ты можешь развлекаться с ней, использовать её, как тебе нужно, но никак не жениться на ней.

– Ты не знаешь её, – настаивал на своём Альберт, – она – фольксдойче, она балерина, танцевала Жизель. Более того! Она прекрасная пианистка и играла для самого фюрера! И он ей рукоплескал!

Это произвело неизгладимое впечатление на Уве.

– То есть как для фюрера? Когда? При каких обстоятельствах?

Альберт рассказал, что Элеонору возили в ставку Гитлера «Вервольф» в то самое время, когда он был там собственной персоной.

Уве был потрясён – как можно было постороннего человека пустить на сверхсекретный объект? Особенно это его возмущало сейчас, когда он в обстановке строжайшей секретности готовил новый визит фюрера в «Верфольф».

– Не бери на себя слишком много, – сказал Альберт, – не один ты – сотрудник абвера, есть и другие люди, которые принимают решения, соответствующие обстановке. А фюрер был чрезвычайно удовлетворён её выступлением.

Что ж, если эта девица уже успела покрутить хвостом даже в ставке Гитлера, тем более, что он ей аплодировал – тут уж никак не попрёшь против неё. Придётся смириться.

* * *

Уве и Альберт были единственными сыновьями у своих отцов. Их отцы были родными братьями. Так складывались обстоятельства, что мальчики росли вместе и часто находились в их родовом доме в Саксонии, пока их отцы занимались делами службы. Уве был старше на два года, потому справедливо считал себя не просто старшим, а главным. Альберт с детства подчинялся ему в их детских играх, а потом и во всём остальном. Уве привык к послушанию брата, поэтому его несколько покоробило, когда Альберт отстаивал свою точку зрения, а не прислушался беспрекословно к его мнению. Ну что ж, посмотрим, что за невесту он нашёл в этом диком краю, решил Уве.

Он был заводилой в любой компании. Вот и сейчас, приехав познакомиться с невестой двоюродного брата, он был на высоте. В отличие от скромного Альберта, Уве много и удачно шутил, ухаживал за девушками, подливая им шампанского. Он без умолку рассказывал разные интересные случаи из своей жизни и службы, изредка бросая взгляды на золотое колечко с ярко-красным рубином на пальчике Элеоноры, которое подарил ей Альберт в знак помолвки.

Уве в этот вечер раздваивался. С одной стороны, он сотрудник германских спецслужб и должен быть, как говорится, застёгнут на все пуговицы. С другой стороны, он молодой холостой мужчина, а тут такие аппетитные привлекательные девушки, от которых не хочется отводить взор. Ему хотелось контролировать ситуацию, быть хозяином положения, слушать их высказывания, их интонацию, он ведь продолжал оставаться тружеником абвера, которые всегда и везде ищут измену, высматривают, вынюхивают… Но, увидев красивых девиц, он, как и любой другой мужчина, захотел распушить перед ними хвост и показать себя во всей красе.

После шампанского и шнапса он уже почти забыл о своём профессиональном долге. Он видел только милые лица Элеоноры и её подруг. Уве совсем распалился, раздухарился, он хотел, чтобы всё внимание было обращено только на него.

– А вот ещё был случай, – рассказывал он, – начались неприятности в одном… ну не будем уточнять. То партизаны нападали, то Советы бомбили наши объекты, то проваливалась наша операция против партизан. Понятно, что был «крот» среди наших. Они никак не могли вычислить его. А я приехал и сразу нашёл. У них в комендатуре была девчонка одна, уборщицей работала. А я глянул на неё и тотчас узнал её – это была Урсула Шварц. Мы учились с ней в одном классе и даже сидели за одной партой! Она наша, немка, её родители были коммунистами и они удрали от нас в Советский Союз. И теперь она была советским агентом против нас. И я поймал эту изменницу!

Всё-таки служба в абвере давала о себе знать: даже изрядно захмелевший Уве заметил перемену в девушках. Они застыли с вилками в руках и смотрели неотрывно на рассказчика. Уве показалось, что это неспроста.

– А чего это вы так реагируете? – поинтересовался он. – Даже есть перестали.

– Да ничего особенного, – опустила глаза Гизела, – просто как-то маловероятно это кажется. Как в романе каком-то. Сидели за одной партой, а потом через много лет встретились и оказались по разную сторону баррикад. Вы, наверное, это прочитали где-то, а теперь нам пересказываете, будто бы это с вами было?

– Ну что вы, – обиделся Уве, – неужели вы мне не верите?

– И чем дело кончилось? – спросила Сабина как бы между прочим. – С этой вашей… забыла, как вы её назвали. С одноклассницей вашей.

– Расстреляли её. Она не одна там оказалась, их целое кодло было. Ну, это уж я не знаю тех подробностей, там местные власти с ними разбирались, а я вернулся в Берлин.

Девушкам стоило больших усилий в этот вечер продолжать веселиться и изображать радость.

* * *

– Не поддерживаю я твой выбор, – поделился потом Уве с Альбертом. – Ну красивая – и что дальше? Не немецкая она женщина – слишком самостоятельная. Ты же помнишь, какие интересы должны быть у немецкой женщины: дети, платья, кухня, церковь^[20]. Твоя избранница не такая.

Уве не мог толком объяснить, что именно не нравится ему в Элеоноре. Это было что-то подсознательное. Не принимал он её. Тем более, не мог он смириться с тем, что она станет членом их семьи. Если просто девушка Элеонора – то тогда ладно, красивая, уверенная в себе, хорошая пианистка и модельер одежды. А если Элеонора-жена его брата – тогда категорически нет. Он даже не скрывал своей антипатии.

– Зато ей аплодировал сам фюрер, – парировал Альберт. – А вот нам с тобой пока не выпало такое счастье.

С этим утверждением было трудно не согласиться.

Перед отъездом Уве они снова собрались в ресторане. Он отметил про себя, что нахальная девица уже вошла в роль, сидит слишком близко к его брату и даже позволяет ему обнять себя в обществе. Его раздражало в ней всё – и голос, и смех, и улыбки, и обожание её Альбертом, и даже её золотое колечко с рубином, подаренное им. Само её присутствие выводило его из себя. Альберт же при этом был безмерно счастлив и не сводил глаз со своей избранницы. Уве хотелось кричать ему: «Открой глаза, слепец! Посмотри, кто рядом с тобой! Она недостойна тебя! Не разменивайся на таких, как она! Она принесёт тебе беду!» Что-то подсознательное отвращало его от Элеоноры, а что именно, он и сам понять не мог. Она была красива, элегантна, умна, обладала хорошими манерами. Казалось бы, чего ещё надо? Уве сам не мог объяснить, чем не нравится ему Элеонора. Скорее, не то что бы не нравится, а чем-то настораживает она его. Может, это его профессиональное в нём заговорило?

А Альберт тем временем ни на секунду не выпускал руки Элеоноры, чем несказанно раздражал своего кузена.

– Моя Жизель, когда мы поженимся, ты будешь сидеть у окна и ждать меня с войны, – с улыбкой говорил он, не сводя глаз со своей очаровательной невесты.

– Да, милый, – в тон ему отвечала Элеонора, – я буду ждать тебя у окна, а когда ты вернёшься с войны, каждый день буду готовить тебе немецкие блюда: пумперникель^[21], тушёную капусту с колбасками, запечённую свинину с овощами, печень по-берлински с яблоками.

Хоть они и дурачились таким образом, Уве не мог спокойно смотреть на этих двух голубков, которые вели себя так, как будто никого вокруг не было. Чтобы нарушить идиллию, он решил перевести разговор на другую тему. Ему хотелось уколоть Элеонору хоть как-нибудь:

– А ты хоть в чём-нибудь ещё соображаешь, кроме пумперникелей и печени по-берлински? Ты хоть где-нибудь была, что-нибудь видела, о чём-то можешь судить, кроме немецких колбасок? Ты хочешь жить в великой Германии, а заслужила ли ты такую честь? Достойна ли ты находиться в нашем городе, в нашей стране? Ведь тебя стыдно будет людям показать. Ты, советская лапотница, имеешь ли ты право жить в Германии? Что ты знаешь о нашей великой Германии? Что ты знаешь о нашем Дрездене, городе, где вырос твой жених? – кажется, он начинал противоречить сам себе. Ведь ещё вчера он говорил двоюродному брату, что жизнь немецкой женщины не должна выходить за рамки четырёх «К». – Альберт не посмеет тебя в свет вывести, потому что в этой забытой Богом стране, в этой своей захудалой провинции вы тут все дикари и ты даже не знаешь, что такое настоящая цивилизация и подлинная культура, потому что ты даже не слышала о саксонском фарфоре и о жемчужине нашей картинной галереи.

Элеонора до боли сжала руку Альберта, чтобы он не реагировал – словами или кулаками – на речи кузена. А сама с милой улыбкой парировала:

– И почему же это я не знаю? Майсенская фабрика фарфора была основана в 1710 году после открытия секрета производства твёрдого фарфора саксонским алхимиком Бёттгером и учёным фон Чирнхаузом. Основные компоненты саксонского фарфора – каолин (фарфоровая глина) и китайский камень (вид полевого шпата). Знаю и вашу знаменитую картинную галерею «Alte Meister^[22]», в которой находится живопись 15–18 веков, а более поздние работы находятся в другой галерее. Это самый популярный музей Германии. В этой галерее выставлены произведения эпохи Возрождения Тициана, Боттичелли, Рафаэля, Веронезе, Корреджо и других. Также там можно увидеть творения голландцев и фламандцев – Рембрандта с учениками, Рубенса, Ван Дейка, Йорданса. Есть в собрании картины кисти французских мастеров – Дюрера, Веласкеса, Гольбейна, Мурильо, Лоррена и других.

Галерея была основана в 1560-м году как дворцовое собрание курфюрстов Саксонских, в 1831 году она была национализирована и стала общедоступной. Здание в стиле неоренессанса, в котором ныне находится картинная галерея, строилось с 1847 по 1855 год.

А что касается жемчужины вашей картинной галереи, то это «Сикстинская мадонна» Рафаэля. Холст имеет размеры 256 сантиметров на 196 сантиметров. Картина была написана около 1516 года (в датах есть разночтения в различных источниках) для монастырской церкви Святого Сикста в Пьяченце в честь победы над французами, вторгшимися в Ломбардию, и последующего включения Пьяченцы в состав Папской области. Приобретена Дрезденской картинной галереей в 1754 году за 20 тысяч цехинов.

Альберт, Гизела и Сабина победно смотрели на Уве.

– Я достаточно полно ответила на ваш вопрос? – лукаво спросила Элеонора.

Уве молчал, только кадык его дёрнулся, когда он нервно сглотнул.

– А я тебя предупреждал, что с Элеонорой лучше не тягаться в знании искусства и живописи, – удовлетворённо сказал Альберт.

* * *

Сабина после репетиции зашла в кафе выпить чашечку кофе. Она села за столик и заказала кофе. Спешить ей было некуда, она задумчиво сидела с чашечкой в руках. Вспоминала детство, родной город, море и набегающий к ногам прибой, отца… Почему-то вдруг вспомнилось, нахлынуло. Потом вышла из кафе и пошла домой. Вдруг в спину, словно удар ножа, послышалось: «Сучка!» Она даже не стала оглядываться. Ей всё было понятно. Это ей за то, что танцует и поёт в немецком офицерском клубе. Только ведь не знают люди, что она там – засланный агент и работает на свою советскую Родину. То есть она за них всех, в том числе и за тех, кто бросает ей в спину обидные слова. Сабина даже про себя подумала, что молодцы эти люди, которые говорят ей плохие слова, они же, по сути, как и она, против оккупантов и ждут изгнания врагов и победы над ними. «Наши люди», – удовлетворённо подумала она.

Она вдруг увидела перед собой гауптштурмфюрера Гюнтера Фишера. Она знала его по своему клубу, он крутился вокруг неё и других танцовщиц её балета. Часто она видела его там навеселе. Однако сейчас он был трезв, как никогда.

– Добрый день, фройляйн Сабина! Как я рад вас видеть, вы даже себе представить не можете! Увидел вас, идущей по улице и тотчас же решил подойти к вам. Вы мне очень нужны. Дело в том, что нам нужно срочно допросить партизана, а наш переводчик уехал в другое место. Поэтому очень надеюсь на вашу помощь, думаю, вы не откажете офицеру Рейха в такой малости.

– Гауптман, да вы в своём уме? Как вы смеете предлагать мне такое? Вы вообще понимаете разницу между нами? Я не работаю в гестапо, как вы, я творческий человек, я не могу принимать ваши предложения. У вас такие методы работы, что при женщинах подобное не принято даже пересказывать, а у вас язык поворачивается приглашать меня на допрос?

– Послушайте, фройляйн Сабина, я бы никогда вас не пригласил на допрос, если бы не безвыходная ситуация. Я же говорю вам – уехал наш переводчик, а нужно срочно допросить пойманного диверсанта, он может многое рассказать.

«Проверка! Это может быть проверка», – пронеслось в мозгу у девушки. Хотят посмотреть, как она будет себя вести на допросе врага немецкого Рейха. Их предупреждали ещё в Москве, что противник может их испытывать по-разному, потому нужно быть готовым к этому. К тому же, подумалось Сабине, возможно, при ней партизана не будут бить. По крайней мере, она этого не позволит.

Поторговавшись для вида, она всё же согласилась ради великого Рейха присутствовать на допросе.

Когда она вошла в комнату для допроса, то едва не отшатнулась. Перед ней сидел залитый кровью человек. Лицо невозможно было увидеть, потому что оно было в крови, которая кое-где уже запеклась и стала коркой.

– Вот он, наш герой, – издевательски сказал гауптман, – скажите ему, пусть он говорит только правду, потому что его всё равно расстреляют, а перед смертью нельзя лгать – ведь ему предстоит предстать перед Всевышним, а Он строго с него спросит за ложь и за вред, который он причинил армии великого Рейха.

Пленный партизан в упор смотрел на Сабину из-под окровавленных бровей. Его взгляд буравил её насквозь. Она почувствовала себя виноватой, ведь она пришла сюда с немецким офицером, а значит, она с ними. Но ведь она не с ними, не с немцами! Она русская! Она с ним, с этим партизаном! Но сказать это нельзя, это означает провалить их миссию и подставить других девчонок под удар.

– Вы что с человеком сделали? Как можно так обращаться с людьми? – Сабина была вне себя. Она обращалась к немцам, которые присутствовали в кабинете, а глаза поворачивались к несчастному арестованному. Что-то её влекло к нему. Что-то было в нём знакомо ей. Поначалу залитое кровью лицо не давало возможности узнать этого человека. И вдруг, вглядевшись, она узнала его! Она едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Это был её отец.

Они смотрели друг на друга. Что он о ней подумал? За кого он её принял? Ведь он теперь будет думать, что она предательница, сотрудничающая с врагом! Сабина была готова провалиться на месте от стыда. Ведь он её такому не учил. Он сам пошёл бороться с врагом и вдруг встретил в стане врага свою единственную дочь. Но главное сейчас, чтобы он промолчал. Ведь если он скажет, что они знакомы, что это его дочь, то это будет провал. И тогда уже Сабина с Элеонорой и Гизелой будут сидеть здесь, в гестапо, с такими же залитыми кровью лицами. «Молчи! Не узнавай меня!» – кричали её глаза, когда она смотрела в глаза родному отцу. Она боялась не только собственного провала, но и провала девушек, которые пострадают из-за неё. И тогда не будут выполнены задания Центра. Как много людей окажутся под ударом из-за того, что она сейчас может быть опознана собственным отцом!

А вокруг – немцы, враги. Они наблюдают за ней. Они только и ждут её ошибки. Ей нельзя оступиться. Слишком много стоит на кону, в том числе и дорогие её сердцу люди, которые не должны пострадать.

Почему их свели вдвоём? Это случайность или нет? Сабина мучилась этими вопросами.

– У вас хорошие духи, фройляйн, – наконец через силу сказал пленный.

– Да, французские, – машинально ответила она. Только бы он сейчас не сказал, что прежде она любила ленинградские ароматы!

Он молчал. Она тоже. Потом немцы стали задавать вопросы, она переводила, а он всё так же молчал.

– Придётся немного поучить этого мужика, что неприлично молчать в ответ, когда тебя спрашивают, – глумливо произнёс гауптман.

– Не смейте бить его! – воскликнула Сабина. – Иначе я уйду, будете сами с ним разговаривать.

– А как же иначе с ними говорить? Они другого языка не понимают.

– Вы что себе позволяете? – не выдержала Сабина, с бранью набросившись на гауптмана Фишера и других немцев, находящихся в кабинете. – Вы для чего меня сюда позвали? У меня сегодня выступление вечером, мне надо петь и танцевать, веселиться и веселить других. Вы хотите, чтобы я сорвала выступление после всего увиденного? Как мне работать сегодня, если на моих глазах такое происходит? А если у меня голос пропадёт? Если я не смогу улыбаться после ваших ужасов? Вы представляете, в какую ужасную ситуацию вы меня ставите?

– Фишер, отпускайте её, – сказал штурмбанфюрер Шульц. – Видишь, у неё истерика. Гестапо – это не для женщин. Слишком это тяжело для женской психики. Пусть идёт в свой бордель и скачет там.

Это не было проверкой. Им действительно в этот день нужен был переводчик.

Сабина вышла на улицу и едва сдерживала рыдания. Она всё ещё боялась, что за ней наблюдают. Нельзя показать врагу свои чувства. Но мысли об отце и его дальнейшей судьбе уже не покидали её. Ей было страшно подумать, что они виделись последний раз. А ещё страшнее – если он не выдержит пыток и проговорится супостатам о ней.

* * *

Подполье работало. В городе постоянно появлялись листовки об истинном положении дел на фронте, о разгроме немцев в Сталинграде, о том, что война покатилась в обратном направлении. На заводах и фабриках совершались диверсии, саботировалась работа, чтобы оккупанты не получали продукции этих предприятий. Взрывались железнодорожные пути и пускались под откос эшелоны противника с вооружением и живой силой. Выводились из строя линии связи. Уничтожались гитлеровцы и предатели-полицаи. Из двух винницких концлагерей для военнопленных бежали узники. Срывалась отправка молодёжи на принудительные работы в Германию.

Во всех этих делах принимали самое активное участие три хрупких девушки. И пусть им в спину время от времени летели ругательства и бранные слова – они научились не замечать их. Благодаря своим связям они узнавали о намерениях фашистов, они знали сроки, даты, факты. Сообщали об этом подпольщикам и партизанам, которые превращали намерения оккупантов в пыль и прах.

И лишь летний однодневный визит Адольфа Гитлера в ставку «Вервольф» был словно не замечен подпольем. Хоть его и невероятно охраняли, но никто не собирался на него покушаться. Как говорится, добро пожаловать в радиоактивный бункер.

В этот раз Элеонору не звали играть для фюрера. Не до того ему было. И ей тоже. Сейчас у неё другое было на уме. Она понимала, что слишком заигралась в любовь. Да, это было задание Центра, да, он ей нравился, да, она влюбилась по-настоящему. А теперь это стало уже совсем сложно: она уже не могла без него жить, не могла без него дышать. Она понимала, что он – враг, фашист, гитлеровец, и однажды, когда кончится её задание, они должны будут расстаться. Навсегда. Но это было невозможно. Она так прикипела к нему душой, что, казалось, что если его не будет рядом, она будет чувствовать себя так, будто с неё сняли кожу. Элеонора боялась задуматься о будущем. Она знала, что Альберт – тот единственный мужчина, которого она встретила один раз и на всю жизнь. Но что бы на это сказали её мама и бабушка, которые умирали от голода в блокадном городе? Что бы на это сказал её отец, которого она почти не помнит, который погиб, очищая Ленинград от банд и к которому она ходила на могилу и клялась быть достойной его? «Простите меня, – думала она, мысленно обращаясь ко всем своим родственникам, – простите меня все. Я не знаю, как это получилось. Но вот так вышло. Я не знаю, что будет дальше…»

Когда Альберт сделал ей предложение, она обещала подумать. В Москву ушла шифровка об этом. Ответ был краток: Центр заинтересован в этом браке. Если Элеонора сочтёт возможным, пусть выходит замуж и отправляется к нему на родину в Германию – там найдутся для неё дела.

И вот что теперь делать? Выйти замуж за гитлеровца и предать этим своих соотечественников, своих родственников и друзей? Не выходить замуж, отказать ему и навсегда потерять Альберта? Нет, только не это! Она никогда не сможет с ним расстаться! Он любимый, ласковый, единственный… Как он нежно касается губами её лица, как он называет её «моя Жизель», как он целует её пальчики – так никто никогда не обращался с ней и вряд когда-нибудь ещё такое с ней будет. И вовсе он никакой не фашист, он не участвует в карательных акциях, не арестовывает и не пытает…

А выйти за него замуж всё равно означает расставание – таков приказ Центра. Надо его выполнять. Надо склонить Альберта к тому, чтобы он отправил её домой к своим родителям.

Именно поэтому Элеонора была удручена. Выйти замуж за любимого и единственного для неё означало разлуку.

Пришли домой Гизела, потом Сабина. Она была чернее тучи, на ней лица не было. Девушки решили ни о чём её не спрашивать, пока сама не захочет рассказать.

– Сегодня при большом скоплении народа казнили подпольщика, – сообщила Гизела. – Мне это было видно из окна моего магазина.

– Вот гады! – не сдержалась Элеонора. – Пришли на нашу землю, устанавливают тут свои порядки, ещё и убивают наших людей.

– Это был мой отец, – глухо сказала Сабина. – Я его узнала.

– Как? – потрясённо воскликнули девушки почти в один голос. – Твой отец был здесь? И ты не рассказывала?

– Я сама этого не знала. Случайно получилось.

И она поведала об их встрече в гестапо. Под конец она уже не выдержала и расплакалась.

– Что он обо мне подумал? Неужели он принял меня за предательницу? Ведь он увидел меня среди врагов!

Сабина плакала всё сильнее, уже не сдерживаясь и не стесняясь своих слёз.

– Я осталась совсем одна, у меня больше никого нет…

Девушки обняли её.

– А мать? У тебя же где-то должна быть мать?

– Я ничего не знаю о ней. Не знаю, в каком она городе живёт, не знаю даже, как её зовут…

* * *

Элеонора дала согласие на брак с Альбертом фон Лаубе. Они быстренько оформили свои отношения. Потом молодой муж сказал:

– Обстановка на фронте напряжённая. Меня могут в любой момент откомандировать туда. Здесь тоже неспокойно, партизаны шалят. Я бы хотел, чтобы ты поехала в Германию к моим родителям. Там ты будешь в безопасности. И все вместе дожидайтесь меня.

Элеонора приникла к его груди. Да, она согласна. Даже если это означает долгое расставание.

Альберту поначалу дали отпуск, чтобы он смог отвезти жену в Германию, но потом отменили – обстоятельства изменились, вести с фронта шли неутешительные, поэтому немецкие офицеры не могли покидать своих позиций.

Через несколько дней Элеонору все провожали на вокзале. Она уезжала в Германию выполнять новые задания Центра.

* * *

Лес был нескончаем. Мила бежала напролом. По трескавшимся под ногами сухим сучьям, через валежники, сквозь полоснувшие её по лицу еловые ветки она убегала от преследователей. Вслед ей неслись короткие автоматные очереди. Возможно, её спасало только то, что те, кто за ней гнался, были в полной боевой амуниции и не могли проявить ловкости и сноровки.

Это был её родной любимый лес, населённый всякими сказочными существами. Она так мечтала о нём, записывала все известные сказки о лесе и лесных обитателях, придумывала новые сказки, населяла лес волшебством и чудесами. А теперь Мила по лесу убегала от смерти, от пуль, от врагов. А в висках стучало:

Где вы все, лешие лесные, кикиморы болотные, русалки на ветвях, где Баба-Яга и Кощей Бессмертный – вы все, хозяева этого леса, где вы? В ваш лес пришли враги, они, незванные-нежданные, пришли сюда убивать. Встаньте же вы, хозяева леса, на защиту своего леса, на защиту правды и справедливости!

Мила бежала из последних сил, задыхаясь от бега. Неужели не выдержит? Неужели она сдастся? Неужели они её поймают?…

Когда, казалось, уже не было сил бежать дальше, вдруг открылось второе дыхание, и она, аки горная лань, снова летела вперёд через лесные дебри и чащобы.

Она слышала где-то далеко позади себя немецкую речь и свист пуль над головой. Она видела, как некоторые пули резко и глухо впивались в стволы деревьев. Эти пули были предназначены ей. А приняли их на себя деревья.

Русский лес! Помоги русской девочке, защити её от врагов, укрой своими ветвями, спрячь её в своей чащобе! Лесные обитатели, выйдите из своих убежищ, встаньте на пути у супостатов, не дайте им владычествовать в своём краю, вступитесь за ту, которую гонят и преследуют вороги!

* * *

Аля шла по дороге. Впереди был немецкий пост. Ей нужно было благополучно миновать этот пост. У неё были новые документы на имя Надежды Кошкиной, деревенской жительницы, которая ищет хоть какой-нибудь заработок. Под этим предлогом она могла бродить по территориям, где располагались немецкие военные части, и высматривать то, что ей нужно: расположение и количество вооружения, чтобы затем передавать эти сведения партизанам. Сейчас у неё была задача попасть на явочную квартиру, а там ей помогут устроиться в городе для дальнейшей подпольной деятельности.

Аля изменила причёску и завязала платок на голове, чтобы её не узнали. Её портреты до сих пор ещё кое-где висели на столбах и заборах. Она была одета непонятно во что, в какие-то деревенские лохмотья. Это было для конспирации – если немцы встретят, примут за дурочку, меньше цепляться будут.

– Halt^[23]! – приказал ей караульный на посту. Она остановилась. – Ausweis^[24]!

Аля повела плечами, дескать, не понимаю. Хотя она прекрасно поняла немца и нехороший холодок пробежал по её спине.

Подошёл другой немец, потом ещё один. Уже стало понятно, что они требовали её удостоверение личности. Она достала паспорт и предъявила немцам. Они стали дотошно изучать его. Аля внимательно следила за ними. Что-то им не понравилось. Они дулами автоматов стали подгонять её, чтоб она зашла в их будочку. Аля скривила губы, будто собираясь заплакать:

– Дяденьки, отпустите, я ни в чём не виновата! – она продолжала играть роль дурочки.

Её завели в маленькое помещение. Из их разговоров Аля поняла, что в её паспорте нет какой-то отметки. Она внимательно слушала то, что говорят немцы. Они достали и стали пересматривать стопку объявлений, среди которых Аля вдруг узнала своё – увидела себя на фото, это было то самое объявление, где сообщалось о её поимке и обещалось вознаграждение. Они смотрели на фото, на неё, снова на фото, снова на неё…

– То ли похожа, то ли нет, – сказал один из них.

– А по-моему, это просто одно лицо, – сказал другой.

– Что вы мучаетесь, давайте позвоним в гестапо, пусть они её заберут и сами выясняют, она это или не она, – вступил в разговор третий.

Они позвонили в гестапо.

– Мы задержали одну подозрительную личность. Приезжайте, разберитесь с ней, а то нам некогда, мы тут не для этого стоим, у нас своя служба. И побыстрее, пожалуйста, нам её держать негде и охранять некому – мы на посту.

Совсем скоро, буквально через несколько минут за Алей приехала машина. Это прибыли сотрудники гестапо. Ей надели наручники, посадили в машину и увезли в застенок.

* * *

Сабина никогда не думала, что профессия артистки настолько тяжела. Папа, как всегда, был прав. Как только закончится это всё, она вернётся домой и никогда-никогда-никогда не выйдет больше на сцену.

Сейчас, когда она потеряла отца, единственного близкого и родного человека в этом мире, когда хотелось плакать (да что там плакать – выть день и ночь), когда на её лице застыла скорбная маска, когда хотелось закрыться от всего мира, чтобы её никто не видел и рыдать, биться головой об стену, в это самое время ей надо было выходить на свою сцену, радостно прыгать там, петь, изображать радость и счастье. Улыбка не должна была сходить с её уст, ведь никто не должен догадаться, что она скорбит по казнённому партизану – своему отцу.

Больше всего Сабина боялась, что её счастливая улыбка станет оскалом. Ведь она просто «надевала» на себя эту улыбку и чувствовала физически, что эта улыбка чужда ей, она, как маска, может слететь с неё и тогда публика увидит её страдающее лицо. Но этого невозможно допустить – артист не имеет права показать зрителям свои личные переживания. А в её случае это был ещё и шаг к провалу. Поэтому Сабина собрала все свои чувства в кулак и зажала их где-то глубоко-глубоко внутри.

Иногда, если слёзы неожиданно подступали в к глазам на репетиции или перед выступлением, она говорила окружающим, что у неё появилась аллергия на какой-то из компонентов грима и поэтому слезятся глаза.

В тот день она отработала изнурительную репетицию и вернулась в свою гримёрку. К ней осторожно постучали.

– Войдите!

Это была Наталья. Сабина ждала её – приготовила ей целую сумку продуктов. Она сама была счастлива от того, что помогает несчастной одинокой женщине. «Если бы не я, кто бы ей помог? – думала Сабина. – Хорошо, что мы встретились, а то бы она могла погибнуть от голода в этом городе». Хорошие дела всегда приятно делать и осознавать, что твоя помощь помогает кому-то выжить в этом жестоком мире.

Они перемолвились о чём-то незначительном. Сабина заметила, что гостья чем-то удручена. И вдруг Наталья стала говорить:

– Вы знаете, Сабина, вы для меня сейчас самый близкий человек. Только вы поддерживаете меня в трудной ситуации. У меня нет подруг, я в этом городе чужая. К тому же работала на немцев, танцевала в их клубе, так что со мной даже соседи не здороваются. Только с вами могу поделиться – у меня большое горе случилось. Моего мужа недавно расстреляли…

В этом порыве откровенности Сабина едва удержалась, чтобы и самой не поделиться тем, что и у неё отец расстрелян на центральной площади города. В последний момент она прикусила себе язык – это нельзя говорить, об этом никто не должен знать. И тут же её осенило:

– Подождите, как муж? Вы же говорили, что вы совсем одиноки?

– Да, да, правильно, – закивала головой гостья. – Я очень одинока. Это был мой бывший муж. Или настоящий… Мы ведь развод так и не оформили, по документам он оставался моим мужем. Здесь я его случайно увидела, шла на рынок и стала невольной свидетельницей казни. Я его узнала в последний момент… У нас была большая любовь. А потом я встретила другого человека. Закрутилось… Мой муж всё время был на работе, мне мало времени уделял, а мне хотелось внимания, поклонения, подарков… Я ведь артистка, мне нужно поклонение. Появился другой человек. Мой бывший муж не хотел, чтобы я выступала на сцене, и я покорилась ему. Выйдя замуж, я ушла из театра. А мой новый любимый пообещал мне помочь с карьерой, он был известным режиссёром. И я уехала с ним. Я очень виновата перед своим мужем. Я оставила его с нашей восьмимесячной дочерью.

Сабина не верила своим ушам. Неужели?…

– Больше всего я виновата перед дочерью. Где она, что с ней – не знаю. Выросла уже, взрослая она совсем. Боюсь, что не простит. Я потому и не давала им о себе знать – боялась, что они считают меня предательницей и не захотят меня видеть. К тому же, он мог привести в дом новую жену и моя дочь могла называть мамой другую женщину. И я не решалась вторгнуться в их жизнь, чтобы не поломать их уклад жизни. Даже когда мой режиссёр отправил меня в отставку и поменял меня на новую пассию, гораздо моложе меня. Сейчас не могу себе этого простить. Андрея расстреляли. У кого мне теперь спросить о дочери? Только через него я могла её найти. Какая она стала?

С замирающим сердцем Сабина спросила:

– А как звали вашу дочь?

– Сашенька, – с улыбкой ответила Наталья. – А Андрей называл её Санькой. Такая милая девочка была… Они в Ялте жили. А теперь война, всё перемешалось в этом мире, теперь и вовсе никого не найдёшь…

У Сабины перехватило дыхание. Перед ней сидела её мать, которую она ждала всю жизнь и которую после смерти отца она отчаялась найти! Но нельзя, нельзя показать этого ни словом, ни делом. Нельзя проговориться, потому что это может стоить ей жизни. Она – Сабина Винтер, немка, фольксдойче – и никак иначе.

– А вы хотели бы, – спросила она одними губами, – чтобы ваша дочь была похожа на меня?

– Сабиночка, я была бы просто счастлива!

Сердце, уймись в груди и не разорвись от горя, когда твоя мать поднимается со стула, берёт свою сумочку, шагает к выходу, открывает дверь, переступает порог и исчезает за закрывающейся дверью. Она уходит, а Сабина не может кинуться ей вслед, не может окликнуть, позвать, обнять и ощутить её объятия, не может, не имеет права признаться, что она и есть её дочь…

* * *

После отъезда Элеоноры у штандартенфюрера Битнера были развязаны руки. При ней он не мог даже подступиться к ним, потому что она играла перед самим фюрером и его незримая тень охраняла девушек-фольксдойче. Теперь её не было, а это означало, что путь к ним свободен. Битнер не оставил попыток вывести их на чистую воду.

– А вы знаете, фройляйн Гизела, что я хочу вас неимоверно обрадовать? Я нашёл вашего родственника! И я вас познакомлю. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

Гизела развела руками.

– Понятия не имею. Насколько я знаю, никого из родственников в живых нет.

Она судорожно пыталась вспомнить то, что ей рассказывали в Москве о семье Готлиба Крауэра. Там уверили её, что родных у него никого нет и никто к ней не явится с признаниями в родстве. Сам Готлиб Крауэр умер в 1916 году. У него было два сына. Один из них был инвалидом от рождения, он умер вскоре после отца, не оставив после себя наследников. Они и похоронены вместе в семейном склепе. Второй сын, Густав, был повеса, мот, игрок, прожигатель жизни. Его обвинили в растрате казённых средств и отправили в Сибирь. По дороге бежал. Снова был пойман и водворён в камеру. После февральской революции 1917 года все узники получили амнистию и были выпущены на свободу. Густав вышел из тюрьмы с чахоткой. Он продолжал свою деятельность, сотрудничал с новой властью, успел побыть в разных городах во главе городских советов, при этом не побрезговал запустить руку и в эти карманы. Но чахотка его доконала и он умер. Инструктор в Москве показывал ей фотографию могильного камня Густава Крауэра в Астрахани. То есть его не было в живых, это не подлежало сомнению. Женат он не был, детей не оставил. Но кого мог найти Битнер из её «родственников»? Может, какая-то дальняя родня выискалась? Это плохо. Потому что об остальных родичах Крауэров ей не рассказывали.

– У меня никого не осталось в живых, – сказала она, – отец умер, когда мне было полтора года. Я его не помню, знаю о нём только из рассказов матери, а его родственников она вообще никогда не видела, ей известно о них лишь с его слов.

По легенде, Густав женился на поволжской немке Грете Карловне Оттль, в результате чего на свет появилась она, Гизела Крауэр. Конечно же, никакой Греты Карловны в природе не существовало, она была лишь выдумкой разведчиков, придумавших эту легенду. И тем не менее, Гизела должна была повторять эту легенду даже в бреду, во сне и под пытками.

– И всё же у меня есть для вас сюрприз, – с улыбкой сообщил он.

– Я не могу знать никого из родственников моего отца, потому что не имела возможности быть с ними знакомой. Моя мать тоже не была знакома с родственниками моего отца. Он рассказывал ей только о своей семье – отце и брате. Мать у них умерла ещё раньше.

«Девчонка начала юлить», – подумал Битнер. Это убедило его, что он на правильном пути.

Гизела внешне была спокойна, не показывала своего волнения, но внутри была близка к панике. Что делать, если действительно придёт человек из рода Крауэров? Но он может и не знать о том, будто Густав завёл семью и ребёнка. Скорее, так: он не может знать об этом. Время было бурное, неспокойное, гражданская война, почта работала кое-как, а то и вовсе не работала, а Густав вряд ли любил писать письма. Она почти успокоилась.

– Вот интересно, признает ли он вас? – с издевательской улыбкой говорил Битнер, глядя девушке прямо в глаза.

Насладившись своим садизмом, он объявил:

– А теперь Густав Крауэр собственной персоной! Ваш отец!

Распахнулась дверь и вошёл пожилой лысоватый мужчина. Он впился в неё глазами.

Она видела настоящего Густава, а этот не был похож на того, чьё фото показывали ей в Москве. Может, они там что-то напутали?

– Вы кто? – спросила она. Потом обратилась к Битнеру: – Кого вы сюда привели? Это не мой отец. Я к своему отцу на могилу ходила. А этого человека я не знаю.

Не зря Гизела была разведчицей. Она уловила, что новоявленный папаша помалкивает и ждёт её реакции. Битнер молча следил за происходящим. Она тоже замолчала и ждала дальнейшего развития ситуации.

– Ну-ка, расскажи, чья ты дочь, – нарушил молчание пришедший. – На ком я женился? Кто такая Грета Карловна Оттль? Что-то не припомню я тебя и твою мамашу. Поведай, освежи мне память, может, я забыл чего.

Ситуация принимала опасный оборот. Неужели это действительно Густав Крауэр?

– Я вас не знаю и не буду с вами разговаривать, – твёрдо сказала она. – Мой отец похоронен на кладбище в Астрахани, мы с матерью ухаживали за его могилой. А кто этот человек, я не знаю.

Битнер внимательно следил за её речью, за руками, спокойно лежавшими на сумочке, за её глазами.

– Может, фройляйн, вы вовсе не внучка Готлиба Крауэра? И магазинчики его присвоили незаконно? Кто вы тогда? И с какой целью пробрались в этот город и назвались потомком уважаемого человека?

– Ах, оставьте, Битнер, свои штучки, – гневно сказала Гизела. – Где документы этого типа? Покажите мне их! Кто он? Где доказательства, что он сын моего деда Готлиба Крауэра?

Штандартенфюрер пропустил мимо ушей её слова о документах. Это дало ей надежду, что незнакомец на самом деле всё же самозванец и никакой он не Крауэр.

Битнер заметил, что Гизела начала наступать. Промолчав о документах, он лукаво глянул на неё и достал какой-то большой лист из письменного стола.

– А вот это что? – спросил он, передав ей этот лист.

Она взяла его в руки. Это была афиша одного из её фильмов. Главное, что там была её крупная фотография. Кто бы мог подумать, что эта афиша, которая раньше призывала зрителей идти в кинотеатр, сыграет с ней злую шутку. Когда-то она гордилась, что её изображения есть на этих афишках и в журналах, что её фото красуются на улицах, возле кинотеатров. А теперь это может стоить ей жизни.

– Что это вы мне дали? – спокойно спросила она у Битнера.

– А вам не кажется, что тут изображены вы?

– Да вы в своём уме, Битнер? Вы в поиске шпионов совсем спятили! Как я могу быть на этой фотографии? Она совсем на меня не похожа. Нос не такой и глаза. И причёска у неё другая. Вы что думаете, артисты прибежали бы сюда к вам магазины чужие делить? Да сталинские артисты все сейчас в Ташкенте, их эвакуировали туда по его приказу, об этом ещё в начале войны говорили, а потом русские стали выпускать фильмы, снятые в Ташкенте. И эта свистулька с афиши тоже, наверное, давно там.

Штандартенфюрер забрал афишу, аккуратно сложил её в свою папку, потом поднял глаза на Гизелу и сказал:

– Ну что ж, фройляйн Гизела Крауэр, будем считать, что проверку контрразведки вы прошли. У меня были большие сомнения насчёт вас.

– Так это была проверка? Ну знаете ли, штандартенфюрер…

– Поймите, фройляйн, обстановка того требует. Вы же видите, что творится на фронте, а здесь партизаны не дремлют, наносят нам удар за ударом. Надо проверять всех, даже самых надёжных людей. Это мой долг перед Германией и перед фюрером.

– Ну уж нет, штандартенфюрер, не прикрывайтесь теперь Германией и фюрером! Не ожидала я от вас такого!

Она с возмущением резко поднялась и стремительно покинула его кабинет.

* * *

Дрезден был столицей Саксонии и располагался на реке Эльбе. Он был построен в стиле барокко. За красоту архитектуры Дрезден называли Флоренцией на Эльбе. Элеонора готова была бродить по этому чудесному городу не только часами, но даже и днями напролёт. Когда она ходила по Альтштадту – Старому городу, историческому центру Дрездена, по этим старинным улочкам, и ей казалось, что она вернулась в свой родной Ленинград. Нет, это был не Ленинград, Элеонора это понимала, но тут было такое же величие и неповторимость, как и у её родного города. Это был город-музей с барочным замком, картинной галереей, храмом святой Марии, техническим университетом, хором и оперой. Здесь не было войны, бомбёжек и голода; здесь бюргеры, никуда не спеша, вальяжно прогуливались по тротуарам; здесь непуганые голуби спокойно вышагивали рядом с людьми, а те с удовольствием подкармливали их.

Здесь не знали ужасов войны, где были сожжения целых деревень вместе с их жителями, публичные казни партизан, комендантский час, голод и холод. Здесь румяные бюргеры планировали своё будущее, не делая поправок на войну. Даже наметившийся коренной перелом в войне не трогал этих людей. Они были уверены, что война далеко и к ним она никогда не придёт. Здесь пахло сдобой, копчёными сосисками, запечённым гусем… А если кому-то приходили скорбные послания с Восточного фронта о гибели их мужа, сына, отца, брата – ну что ж, бывает и такое.

Здесь можно было запросто пойти на прогулку, не опасаясь, что начнётся облава, будут стрелять или с неба начнут лететь бомбы. Именно поэтому Элеонора часто гуляла по городу, особенно она любила бывать на Театральной площади. В центре её находилась Дрезденская опера, или, как её называли местные, Земперопера – оперный театр, построенный архитектором Земпером. Направо от оперы была резиденция саксонской династии Веттинов, огромный комплекс, построенный в стиле ренессанс. Налево от оперы был Цвингер – дворцово-парковый комплекс из четырёх зданий. Конечно же, главной достопримечательностью всего этого была картинная галерея.

Родители её мужа, Генрих и Элиза фон Лаубе, приняли невестку с распростёртыми объятиями. Они скучали без своего единственного сына, поэтому приняли его выбор без колебаний. Они окружили Элеонору отеческой заботой и вниманием.

Но не просто так они приняли её, как родную. Они наблюдали за ней, глядя на её манеры, её утончённый вкус, стиль одежды, поведение в обществе. Было ясно, что краснеть за невестку им не придётся. Она с удовольствием ходила с ними в оперу и в картинную галерею. Дрезденская картинная галерея была особым местом для Элеоноры. Она много читала сама и много слышала от мамы, которая ей рассказывала о картинах и художниках из собрания Дрезденской галереи. Она давно мечтала побывать здесь и увидеть всё это своими глазами. Мечты сбываются! Кто бы мог подумать – она здесь, в этом собрании великих полотен!

Галерея представляла собой трёхэтажное здание с главными экспозиционными залами на втором этаже и центральным залом под куполом.

При этом Элеонора вместо экскурсовода потихоньку в залах галереи рассказывала им шёпотом о художниках и о картинах. И откуда она всё знала?

Сама Элеонора была потрясена «Сикстинской мадонной» Рафаэля – ступающая по облаку дева с младенцем. Она давно мечтала увидеть воочию этот шедевр, однако когда его увидела, то потеряла дар речи. На эту картину можно было смотреть бесконечно. Именно поэтому она не раз приходила в Дрезденскую картинную галерею, чтобы постоять у великого полотна.

Её новые родственники были очарованы такой невесткой.

Однако Вольф фон Лаубе, родной брат Генриха и дядя Альберта, не разделял их взглядов на новую родственницу. Он демонстрировал своё отношение к ней презрительными взглядами и ухмылками, не снисходя до разговоров с ней. Ничего более радикального он позволить себе не мог: его сын Уве поведал ему, как Элеонора удостоилась аплодисментов фюрера. Поэтому она была неприкосновенна. Вольфу очень хотелось вышвырнуть нахальную приживалку из их дома, но этого сделать было нельзя. Если она пришлась по душе самому Адольфу Гитлеру, то никто не мог ущемить её прав в их доме. А вот Вольфу она совсем не понравилась. Вопреки распространённому германской пропагандой мнению о безмозглых славянах, он видел в ней опасную хищницу, которая притворилась невинной маленькой кошечкой, но непременно ещё запустит свои коготки в горло их семьи. Он пытался поговорить об этом с братом, но тот не хотел ничего слышать. Дескать, раз сын привёл в дом такую девушку, значит, так тому и быть.

Вольф фон Лаубе просто так не смирится с этим. Да, он уступил Генриху на словах. А на деле решил подключить свою контору для наблюдения за Элеонорой. Всё-таки он служил в абвере, который занимался разведкой и контрразведкой, шифрованием и радиоперехватом. Они приложат все усилия, употребят все свои умения, чтобы вывести эту девицу на чистую воду.

* * *

Семья фон Лаубе жила на два города. В Дрездене был их отчий дом, их семейное гнездо, которое построил ещё их прадед. В этом старинном роскошном особняке жили оба брата с семьями. Впрочем, в последние годы тут им приходилось бывать меньшую часть времени, поскольку основное время они проводили в столице. Оба брата были членами НСДАП (национал-социалистской рабочей партии Германии) с 1933 года. А это означало, что им были доверены особо важные партийные и должностные дела, поэтому всегда были погружены в работу.

В Берлине, где они по делам службы находились большую часть времени, у каждого было своё жильё. Каждый из них там жил своей жизнью, у каждого была своя служба и свои должностные секреты. Из-за Элеоноры Вольф и Уве перестали бывать в их дрезденском доме. А в Берлине, живя в разных квартирах, они не виделись.

Элеонора заметила, что Вольф живёт без жены. Все её попытки узнать, где супруга Вольфа и мать Уве, не увенчались успехом. Никто ничего ей не сказал. Это была какая-то семейная тайна, в которую её никто не собирался посвящать, хотя она уже была членом их семьи.

Элеонору ввели в высшее общество. Генрих и Элиза фон Лаубе представили невестку в лучших домах Германии. Отныне она могла бывать на светских вечеринках, где собирался цвет нации. На одной из таких вечеринок Элеонора познакомилась с актрисой Ольгой Чеховой. Чехова была подругой Евы Браун и жены Геринга актрисы Эммы Зоннеман, близко общалась с Гитлером, Гиммлером, Герингом, Геббельсом, Кейтелем, Муссолини. Она была вхожа в их дома, в их семьи, но особое покровительство ей оказывал фюрер. Ни один из имперских приёмов не проходил без участия любимицы Адольфа Гитлера. Фюрер считал её величайшей актрисой и всегда усаживал её рядом с собой. Однажды он преподнёс ей в подарок собственный фотопортрет в серебряной рамке с подписью: «Фрау Чеховой – откровенно восхищённый и удивлённый».

Случайным знакомство Элеоноры и Ольги не было, Центр рекомендовал и ей и Чеховой сойтись ближе. Ольга Константиновна Чехова, примадонна нацистского экрана, была агентом советской разведки в логове врага, связной самого Берии. Благодаря связям в Рейхе она могла узнавать самые секретные сведения и передавать их на Родину. Недавно она сообщила в Центр о дате начала операции «Цитадель».

Операция «Цитадель» планировалась немцами для окружения и уничтожения советских войск в районе Курской дуги – выступа на Курском плацдарме. Используя момент внезапности, на узком участке фронта они собирались нанести массированный удар, и осуществить наступление в наиболее возможном быстром темпе (опять блицкриг?). Вермахт планировал нанести удары с севера и юга, а при отходе советских войск нанести рассекающий удар с вершины курского выступа. Они не сомневались в своей победе, это должно было им вернуть инициативу в войне, которую они потеряли после Сталинграда. Но советская разведчица Ольга Чехова разрушила их планы: она сообщила в Москву о готовящейся военной операции и назвала дату её начала – 5 июля 1943 года^[25]. В результате немецкие войска потерпели под Курском сокрушительное поражение.

В тот вечер Элеонора с родителями Альберта прибыла на дачу Геббельса в Ланке, в предместье Берлина, по приглашению хозяина. Это было чудесное загородное поместье, куда собиралось проводить время высшее германское общество.

Йозеф и Магда, владельцы поместья, на широком крыльце вместе любезно принимали прибывавших гостей. Здесь были Генрих Гиммлер, Герман Геринг с женой Эммой, Бенито Муссолини, Вильгельм Кейтель^[26], среди приглашённых была даже чешская актриса Лида Баарова, любовница Геббельса. Хозяин дома отлично справлялся с ролью примерного отца семейства, изменяя при этом жене.

Элеонору знакомили с промышленниками, которые производили вооружение для фронта; с генералами, которым посчастливилось в эти военные дни оказаться в тылу; с политиками, имена которых знал каждый немец; с артистками, которые блистали на немецких экранах.

– Познакомьтесь, это Ольга Чехова, ваша бывшая соотечественница, а теперь наша примадонна. Поклонником её таланта является сам фюрер! А это Элеонора фон Лаубе, очаровательная невестка герра фон Лаубе.

Ольга Чехова была любимой актрисой Адольфа Гитлера и за свой талант получила от него звание Государственной артистки Германского Рейха. У неё была яркая внешность, выразительное лицо, решительность жеста. Она была очень обольстительна и пленяла мужчин своей красотой.

– Я очень рада знакомству, – сказала Элеонора, – я видела вас в «Пылающей границе» и в восторге от вашей работы в этой картине!

– Спасибо, – скромно улыбнулась Ольга.

Им удалось выйти в сад и остаться наедине. Они прохаживались по аллеям среди деревьев, надеясь, что никто их не слушает.

– Ольга, а вы – родственница писателя Чехова? – спросила Элеонора, не зная, с чего начать разговор.

– Как вам сказать, – Ольга улыбнулась, – хоть я ему и двойная родственница, но не кровная. Я прихожусь племянницей жене Чехова, а мой бывший муж Михаил Чехов – племянник самого Антона Павловича. Здесь, в Германии, мне советовали взять свою девичью фамилию Книппер, ведь мой отец немец, но я осталась верна фамилии Чехова.

– Понятно, – сказала Элеонора. – У меня была подруга по институту из Ялты, она много рассказывала о музее Чехова в Ялте, в доме, где он жил. Как там, интересно, сейчас его «Белая дача»?

– Нормально, – ответила Ольга, – С ней всё в порядке.

Элеонора обратила на неё вопросительный взгляд. Откуда она знает, почему она так уверенно об этом говорит? Элеонора насмотрелась на «художества» оккупантов, на их алчность, когда разворовывалось и вывозилось всё, что только можно было вывезти. Наверняка раскурочили «Белую дачу», и мебель вывезли, и всю утварь, и…

– Я была там. Да-да, как только немецкие войска заняли Ялту, я летала туда и договорилась с местной властью, что «Белую дачу» не тронут. Там поселился некий майор Баакс с адъютантом, но прожили они там всего неделю. Потом их выставили оттуда и музей продолжал свою деятельность.

– Вы спасли музей Чехова в Ялте!

– Ну, можно считать и так, – скромно согласилась Чехова. – Я ещё и в Таганроге была, там тоже уладила дела, чтобы память об Антоне Павловиче никто не осквернил.

– Так вам цены нет! Вы же заботитесь о русской культуре!

Пора было возвращаться. Тем более что там был виден какой-то переполох. Слышались взволнованные голоса, бегали охранники. Когда они подошли ближе, всё стало ясно. На дачу Геббельса прибыл сам фюрер.

Но боже мой, что это? Элеонора помнила его после той их памятной встречи в «Вервольфе» – то был хоть и худощавый, но крепкий мужчина, с моложавой осанкой и резкими движениями, уверенный в себе, он хорошо говорил. Теперь же это был совершенно другой человек. Красные уставшие глаза выдавали в нём гипертоника, замученного головными болями. В руках наблюдался лёгкий тремор. Он неуверенно вышел из машины и направился в самую гущу людей. Он понимал, что ему надо скрыть своё состояние от окружающих, и фюрер отчаянно пытался это сделать.

– Что это с ним? – не сдержалась Элеонора. – Я же видела его раньше, он был совершенно другим!

– Да, я тоже давно его знаю и довольно близко общаюсь, – согласилась с ней Ольга. – Надо сказать, что в жизни, в быту он робкий и неловкий. Только когда выходит к многотысячной толпе, то преображается и становится пламенным оратором, трибуном, ведущим за собой свой народ. А с некоторого времени с ним происходит что-то необъяснимое. С весны этого, 43-го, года он болеет и стареет. Живёт на таблетках и уколах. Принимает по 120–150 таблеток в день. Эскулапы его поддерживают, но пока не ясно, что с ним.

– Его болезнь называется «добро пожаловать в «Вервольф», – сказала Элеонора.

– Что? – не поняла Ольга.

– Он приезжал и подолгу жил в бункере «Вервольф» под Винницей, который построили специально для него, а потом расстреляли всех, кто имел отношение к строительству ставки фюрера. Но дело в том, что построена она из радиоактивного гранита. Поэтому была дана команда партизанам и подпольщикам не охотиться за ним. Результат его пребывания в «Вервольфе» уже очевиден.

Фюрер между тем уже стоял среди окруживших его людей. Все торопились выказать свою преданность ему.

Когда Ольга и Элеонора подошли ближе, толпа, зная особое отношение Гитлера к знаменитой актрисе, расступилась и их пропустили к нему. Он оглянулся и, увидев любимую актрису, радостно поприветствовал её. Ольга Чехова в ответ тоже улыбнулась и поздоровалась, потом представила ему свою спутницу.

– А мы знакомы, – сказала Элеонора, протягивая руку фюреру, – я играла вам Вагнера в «Вервольфе».

Гитлер напрягся, вспоминая свои дни, проведённые в ставке под Винницей, и вдруг оживился:

– О, да, это было великолепно! Я помню, как вы играли! Может, вы порадуете нас и сейчас?

Только этого не хватало! Элеонора совсем не была готова и даже не желала играть перед этим зверинцем, где собрались все виновные в том, её Родина была истерзана. Но вокруг со всех сторон уже неслись многочисленные восклицания:

– Сыграйте нам! Мы ждём!

Раздались хлопки. Все ждали её выступления.

– Пожалуйста, исполните нам то, что вы играли тогда. Мне очень понравилось. Подобного дивного исполнения я ещё не слышал, – произнёс фюрер.

Элеоноре пришлось идти к роялю. Она уже начинала ненавидеть Рихарда Вагнера за то, что ей приходится играть его перед фашистами, врагами и мучителями своей Родины.

И вот она снова играет Вагнера, на этот раз – высшему военному и светскому обществу Германии. И снова это была так полюбившаяся немцам «Гибель богов». Это была четвёртая часть оперы «Кольцо нибелунга». Элеонора вспоминала свою ленинградскую музыкальную школу, уроки музыки, преподавательницу Евгению Васильевну, которая рассказывала им на уроках музлитературы, что эта опера писалась 26 лет, общее время её звучания 15 часов, состоит она из четырёх частей: «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид» и «Гибель богов».

Гном Альберих завладел золотом Рейна. Вотан похитил у него золотое кольцо, дающее богатство и власть над людьми. Разгневанный карлик проклинает владеющего кольцом. Вотан отдаёт его великанам Фафнеру и Фазольту за возведение замка Валгалла. Великаны ссорятся и Фафнер убивает Фазольта. Вернуть золото может бесстрашный герой Зигфрид, он убивает Фафнера, который превратился в дракона. Но его предаёт коварный Хаген и убивает его. Чертог богов Валгалла сгорает. Боги, допустившие столько преступлений, сгорают в огне. Проклятие сбылось.

«Так и ваша чёртова Валгалла сгорит, разрушится до основания, и вы все вместе сгорите с ней!» – зло думала Элеонора.

Она помнила, как горели Бадаевские склады с продовольствием в самом начале блокады. В результате бомбёжки люфтваффе тысячи тонн продуктов сгорели, расплавленный сахар тёк по городу, впитываясь в землю… Тогда ещё никто не знал, что ждёт ленинградцев зимой (которая оказалась аномально холодной, а отопление не работало), что будут пайки по 125 граммов хлеба из муки, перемешанной неизвестно с чем^[27]. Захватчики хотели поставить на колени Ленинград, заставить ленинградцев сдаться на милость победителя, а потом уничтожить город^[28]. Однако Ленинград не только не сдался, несмотря на холод и голод, но и продолжал функционировать: работали заводы для фронта, дети занимались во дворцах пионеров, проходили концерты – композитор Дмитрий Шостакович в блокаде написал свою Седьмую Симфонию и оркестр радиокомитета в концертном зале при полностью включённых люстрах несмотря на бомбёжки и светомаскировку играл её слушателям в осаждённом городе, хоть перед этим 15 музыкантов оркестра умерли от голода, их заменили другими. Из концертного зала велась прямая трансляция, её слышали в том числе и на немецкой стороне. Оккупанты думали, что там, за кольцом блокады, мёртвый город, а он оказался не только сопротивляющимся и сражающимся, но и создающим музыку. Тогда многие фашисты, слушая концерт из взятого в клещи города, поняли, что им этот народ не победить.

Её мама, как и другие сотрудники Эрмитажа, осталась в блокадном городе. И хоть более двух миллионов экземпляров хранившихся в коллекции музея ценностей были эвакуированы на Урал, а подвалы Эрмитажа стали бомбоубежищами, они продолжали вести научную работу и читали лекции по искусствоведению. Город жил своей жизнью, несмотря ни на что и вопреки всему.

…По окончании исполнения фюрер восторженно рукоплескал ей. Он даже встал. Все его прихлебатели, внимательно следившие за его реакцией и увидевшие, что ему понравилось, тут же подобострастно вскочили и тоже стали яростно аплодировать. Это был успех Элеоноры в Берлине, да что там в Берлине – в Рейхе: она была принята всеми высокопоставленными людьми Рейха. Она стала своей в этом сообществе. И не как невестка семейства фон Лаубе, а как любимица фюрера.

И только один человек не был доволен её успехом. Вольф фон Лаубе издали со злобной ухмылкой смотрел на то, как принимают Элеонору. То, что он видел, означало одно – она теперь и здесь неприкосновенна и её трогать нельзя.

* * *

Элеонора пришла в гости к Ольге Чеховой не просто так. Та обещала её познакомить с интересным человеком.

Когда Ольга представила ей своего гостя, Элеонора не удержалась от восклицания:

– Игорь Миклашевский! Боже мой, вот уж кого не ожидала здесь увидеть!

Ольга Константиновна в недоумении смотрела на них.

– Вы знакомы? Вы знаете друг друга?

– Кто же в Ленинграде не знает Игоря Миклашевского! Это же наш знаменитый чемпион города по боксу! Мы ходили болеть за вас всем двором, – обратилась она к Игорю.

– Спасибо, приятно слышать, – со скромной улыбкой ответил он.

– Сюда-то вы каким ветром оказались занесены? – поинтересовалась Элеонора.

– У-у, тут такие ветра дули, ураганы настоящие, – отшутился Игорь.

На самом деле Игорь Миклашевский был заброшен Центром в тыл врага. Для этой цели был инсценирован его побег через линию фронта и сдача в плен. Он прошёл тщательную проверку абвером. Миклашевский блестяще знал немецкий язык, к тому же оказался родственником Всеволода Александровича Блюменталь-Тамарина. Это был муж его тёти, сестры отца, который перешёл на сторону немцев, после поражения их под Москвой он, живший в Подмосковье, ушёл вместе с ними. Находясь в осаждённом Киеве, Блюменталь-Тамарин выступал по радио, имитируя голос Сталина, призывал советских солдат сдаваться, а население – покориться захватчикам и сотрудничать с ними. За подобные заслуги был даже назначен фашистами главным режиссёром Киевского русского драматического театра.

Блюменталь-Тамарин находился не только на оккупированной территории СССР, но и частенько приезжал в Берлин, где уже имел свою квартиру. Здесь и поселился Игорь Миклашевский. Заботливый дядя знакомил его с выдающимися людьми рейха, вводил его в высшее общество. Так, на одной из премьер он познакомил племянника с Ольгой Чеховой, с которой был знаком ещё до войны. Она сразу же сообщила в Центр о его благополучном прибытии в Германию.

Сам Игорь тоже обзаводился полезными знакомствами. Например, он близко сошёлся с Максом Шмелингом, чемпионом мира по боксу. У двух боксёров было много общих тем для разговора. Макс, как и Ольга Чехова, был вхож в нацистские круги, куда ввёл и советского разведчика Игоря Миклашевского. Миклашевский стал своим в фашистской среде. Ему доверяли безоговорочно.

– Ребята, я вас позвала сюда не зря, – сказала Ольга, разливая чай по чашкам. – Будем готовить ответственную операцию. Надо убрать «объект № 1».

«Объект № 1» – это Адольф Гитлер. Как много крови было на руках этого малохольного неврастеника и сколько людей на земле мечтало расквитаться с ним за эти безвинные смерти!

– Разработанный сценарий таков: я приглашу его на премьеру. Он прибудет в театр и займёт определённое место. Во время спектакля кресло под ним должно взорваться. Желательно, чтоб его свита тоже попала под действие заряда. Самое главное – пронести в театр взрывчатку и установить её так, чтобы нацистские ищейки её не нашли. Очевидно, придётся его вмонтировать внутрь сиденья или спинки. Но так, чтобы никто не видел, как мы это делаем, и чтобы это было незаметно, когда будут проверяться зрительские кресла. Вот такая у нас задача.

Она подливала им чай в чашки из саксонского сервиза и говорила:

– С нами будет ещё князь Януш Радзивилл. Да-да, именно тот самый, из тех знаменитых Радзивиллов.

После чаепития у Ольги Игорь и Элеонора вышли на улицу и неспешно прогуливались по Унтер-ден-Линден, знаменитой берлинской улице «Под липами».

– Когда я учила немецкий язык, у нас была тема: страна изучаемого языка и, конечно же, столица, – стала говорить Элеонора, – и в том числе мы проходили и улицу Унтер-ден-Линден. Так что я о ней много знаю. В 1647 году здесь по приказу Фридриха Вильгельма здесь были высажены тысяча лип и тысяча ореховых деревьев. А в настоящее время на этой улице расположены, – и она стала перечислять всё, что учила когда-то в немецких текстах, – Бранденбургские ворота, университет имени Гумбольдта, дворец кронпринцев, Берлинская опера, гостиница «Адлон», кафедральный собор. Не верится, что я сейчас иду по той улице, о которой знала лишь по учебникам. А теперь могу видеть воочию всё, что учила прежде.

– Вот так бывает в жизни, – отозвался Игорь, – я тоже в школе учил немецкий, но никогда не думал, что окажусь в Берлине, да ещё в такой роли!

Они остановились возле здания цейхгауза. На портале здания было множество аллегорических фигур, которые можно было рассматривать бесконечно.

– Это старейшее в Берлине здание, – Элеонора снова стала делиться своими познаниями, – оно построено по приказу прусского короля Фридриха I, которого мы видим на главном портале. Две богини Победы несут его герб. «…На страх врагам, во имя охраны своего народа и союзников – Фридрих», – написано там. – А вот эти четыре женские фигуры у главного входа символизируют пиротехнику, арифметику, геометрию и механику.

– А я ещё добавлю кое-что к вашим сведениям об этом здании, – сказал Игорь, – возможно, когда-нибудь это тоже войдёт в учебные тексты по немецкому языку: в этом здании было запланировано покушение на фюрера. Оно должно было состояться 21 марта 1943 года. Вместе с ним хотели убрать Геринга, Гиммлера и Кейтеля. Начальник разведгруппы армий «Центр» штандартенфюрер Рудольф-Кристоф фон Герсдорф готов был пожертвовать собой, взорвав на себе мину замедленного действия. Но Гитлер пробыл на выставке совсем немного, гораздо меньше, чем планировалось, и быстро уехал. Покушение не состоялось.

– Это что же они, сами своих готовы убивать? – удивилась Элеонора. – Ну и ну! Они же присягу своему фюреру давали!

– Мы исправим ошибку, – сказал Игорь. – Выполним то, что не сумели сделать немецкие офицеры.

И они пошли дальше гулять по Унтер-ден-Линден.

– А всё-таки Берлин очень красивый город, – сказала Элеонора. – Уж мы-то, ленинградцы, толк в красивых городах знаем.

* * *

Как только в Берлин прибыл князь Януш Радзивилл, он тотчас же примкнул к заговорщикам. Впрочем, когда они сходились вместе, казалось, что князя тяготит его миссия, он вовсе не хочет здесь быть и делать то, о чём они тут толкуют. Он нетерпеливо посматривал по сторонам с отсутствующим взглядом, иногда вставал со стула и начинал ходить по комнате, поигрывая тросточкой. Создавалось впечатление, что он отрабатывает какую-то повинность.

Князь был похож на персонажа из старой книги. Он ходил в двубортном пиджаке, непременно в цилиндре и с тростью, а ещё у него были усы, как у Чапаева. Князь Радзивилл был крупнейшим польским магнатом, парламентским деятелем и другом Геринга. Понятное дело, что втянувшись в авантюру с покушением на Гитлера, он рисковал слишком многим. Его вполне устраивала жизнь в одном из своих отдалённых поместий, вдали от всех этих политических игр. Тем более, что это была игра со смертью.

В группу вошли также три опытных разведчика, прибывших из Югославии. Это были бывшие офицеры Белой Армии. Подпольщики распределили обязанности и с этого дня началась подготовка к важнейшей операции. Было продумано всё до мельчайших деталей. Связь держали через «мёртвые почтовые ящики», верные люди извлекали оттуда послания и передавали их через Швецию в Москву.

Но, когда всё было готово, едва ли не накануне готовящегося взрыва Москва отменила операцию. Лично Сталин запретил её проводить. Ему стало достоверно известно о попытках высшего германского генералитета выйти на переговоры с английским и американским командованием, об их усилиях заключить с ними мир, чтобы они не воевали против Германии. А это означало, что в случае смерти Гитлера англичане и американцы могут объединить свои усилия с Германией против Советского Союза. Это не могло устраивать советского лидера, поэтому он решил, что пока Гитлер у власти выгоднее, чем тот, кто может прийти ему на смену.

К тому же, Сталину гораздо интереснее было заполучить Гитлера живым.

После несостоявшегося покушения на Гитлера Элеонора вернулась в Дрезден. За это время город изменился. Он стал городом госпиталей. Сюда везли раненых с Восточного фронта. Можно было встретить на улицах, в театрах или в галереях перебинтованных, загипсованных, хромающих, идущих на костылях людей, которым врачи позволяли выйти из своих палат подышать свежим воздухом или же они желали приобщиться к культуре.

Теперь и здесь уже чувствовалось дыхание войны. Но никто из горожан не хотел верить, что она может прийти в их город. Да они ещё и не знали, что такое война. А Элеонора уже знала. И понимание того, что рано или поздно взрывы и бомбёжки начнутся и в этом городе, приводило её в смятение – а как же «Сикстинская мадонна»? Неужели и этот шедевр рискует погибнуть под бомбёжками?

После отъезда из Советского Союза Элеонора приехала сюда и словно оказалась в другом мире, том, где не было войны. Она отдохнула душой после всех ужасов, которые довелось пережить. Тогда здесь было относительно спокойно. Но теперь и тут повисла в воздухе какая-то тревога. Восточный фронт откатывался назад, он возвращался туда, откуда началась война. Нет, немцы не верили, даже предположить не могли, что война может прийти сюда, в их размеренную жизнь. Они были уверены, что чаша сия их минует. Но уже какие-то нотки в их разговорах менялись. Кое-кто уже позволял себе усомниться в правильности политики фюрера. Правда, сомневаться он мог лишь у себя дома, в кругу семьи, будучи уверенным, что никто на него не донесёт.

Элеонора, живя среди немцев, чувствовала, что они стали задумываться: а стоят ли их многочисленные жертвы того, чего хочет их фюрер? И нужно ли им всем то, чего он добивается? Зачем лично им те цели, которые он ставит перед нацией?

Элеонора устала от войны. Ей хотелось, чтобы поскорее всё закончилось и она вернулась бы домой, в Ленинград. К маме и бабушке. Если они, конечно, живы… Ведь блокада Ленинграда продолжалась.

И только одно «но» было в её мечтах о скорейшем возвращении домой – Альберт. Она часто думала о нём, вспоминала их встречи, перечитывала его письма: «Моя милая Жизель!..» Она очень скучала по нему, ждала их встречи, но понимала, что их любовь не может быть вечной – она не останется в Германии. Она всё-таки вернётся домой.

Элеонора стояла у окна, глядя на засыпающий Дрезден, когда один за другим гасли окна домов. И вот уже весь город погрузился в сон. Лишь она одна не спала, оставаясь у тёмного окна. На запотевшем от её дыхания стекле она старательно выводила пальчиком букву «А» – Альберт. «А ведь я оставлю тебя, Альберт, – думала она, – прости меня, мой Альберт, я, наверное, предательница, но я вернусь домой. Мы из разных миров и мы не сможем быть вместе. Наше счастье было коротким. Ты найдёшь себе другую, настоящую немку, и будешь счастлив с ней. Прости…»

* * *

Элеонора получила новое задание из Центра – разузнать о новом оружии немцев. Они готовили некое «оружие возмездия». При этом упоминалось, что её свёкор имеет непосредственное отношение к производству этого оружия.

Задача была не из лёгких. С чего начинать? Если Генрих фон Лаубе имеет к этому отношение, то могут ли быть дома какие-нибудь бумаги по этому оружию? Логика ей говорила, что высокопоставленный сотрудник абвера не может приносить домой секретные документы. А руки уже тянулись к его сейфу. Ведь он мог для подстраховки держать дома документы. Пока дома никого нет, можно воспользоваться моментом. Она осмотрела металлический ящик со всех сторон. Нет, не просто так люди становятся разведчиками! Кое-чему их учат перед этим.

Элеонора с некоторыми усилиями смогла открыть сейф и увидела папку с бумагами, на которой было написано: «V-2»^[29]. Она открыла папку и стала рассматривать документы. Тут были чертежи, которые мало ей о чём говорили, а также другие бумаги. Из них она узнала, что «Фау-2» – это одноступенчатая ракета, созданная для уничтожения мирных жителей. Завод по производству ракет «V-2» «Миттельверк» находится на южном склоне горы Конштайтн. Работают на нём узники концлагеря Дора. Это подземное производство, которое находится в прорубленных в горе тоннелях. Работают там 30 тысяч человек.

Увлёкшись, она не заметила, как дверь тихонько отворилась и кто-то вошёл в комнату. Лишь когда он встал прямо перед ней, она подняла глаза и вздрогнула от неожиданности. На неё с усмешкой смотрел Вольф фон Лаубе, дядя Альберта.

– Интересно? – издевательски поинтересовался он. – Вот ты и попалась, птичка. А ведь я специально сделал так, чтобы эти документы оказались здесь. Я знал, что ты ими заинтересуешься. Не нравишься ты мне. С первого дня не понравилась. Я тебе не доверяю. И я оказался прав. Профессиональное чутьё помогло. Пусть Альберт меня простит, что я сделаю его вдовцом. Но, думаю, он долго горевать не будет, найдёт себе настоящую немецкую жену.

Вольф забрал из рук Элеоноры папку. И, наслаждаясь собственными словами, он стал говорить ей:

– Сейчас я вызову гестапо. Тебя отвезут в тюрьму Моабит. Если повезёт, тебя пытать не будут, казнят быстро. Впрочем, нет, не повезёт. Тебя будут пытать долго и жестоко, пока не расскажешь всё: кто тебя послал, кто твои сообщники, как ты подцепила моего племянника и каковы были твои дальнейшие планы. Ты расскажешь, с кем ты имела связь здесь. А потом тебя повесят. Или сожгут. Как ведьму.

Всё, что могла сделать Элеонора в эти минуты, это сохранить самообладание. Это ей удалось. Главное было – не показать свой страх и даже ужас.

– Хорошо, герр Вольф, я согласна. Я поеду в гестапо, но там я расскажу, что у вас жена сумасшедшая, что она по полгода тайно лечится в клинике под чужим именем и вымышленным диагнозом, потом два-три месяца находится у вас дома под замком, а затем снова попадает в клинику. Да, вы не выполнили указания нашего любимого фюрера – очистить страну от душевнобольных. Вы обманули фюрера, обманули страну, обманули партию, обманули своё начальство в абвере, обманули весь немецкий народ, который очищается от скверны. Конечно же, вашу жену сразу же утилизируют, пустят в расход, а вас с позором погонят со службы. Это в лучшем случае. А в худшем – устроят вам автокатастрофу и с почестями похоронят. А ведь у вас есть сын, которому надо делать карьеру, у которого впереди открываются блестящие перспективы. Конечно же, перед ним сразу же закроются все двери. Он же сын сумасшедшей! Мало того, ваша жена ещё и еврейка. Потому вы так старательно её прятали от общества. Значит, в жилах вашего сына течёт иудейская кровь! И этот человек работает в абвере! Вы не только сохранили жизнь сумасшедшей, к тому же еврейке, но вы ещё продвинули своего сына-еврея на секретную службу! Это совсем никуда не годится. Ваш Уве – сын сумасшедшей и сын еврейки. Двойной дефект. Такие дефекты лечат газовыми камерами и печами. Так что сжигать будут не меня одну, а вместе с вашим сыном.

Вольф не ожидал от неё таких разоблачений. Она сделала паузу, дав возможность ему прийти в себя.

– Ну, вы ещё не передумали вызывать гестапо? – с улыбкой поинтересовалась она.

– Да я же тебя прямо здесь удавлю сейчас, – захрипел он.

– Зря, – парировала она. – Ваш брат очень расстроится. И Альберт никогда вам этого не простит. А о ваших семейных проблемах в случае моей неожиданной смерти всё равно сообщат куда следует – есть такие люди. У нас всё предусмотрено.

Вольф уже понимал, что проиграл. Он не мог поставить под удар своего единственного сына.

– Кому интересны наши семейные дела? – обескураженно заговорил он. Он говорил так, что Элеоноре даже стало жаль его. – Да, я люблю свою жену, какая бы она не была, что бы с ней не происходило, и менять её не собираюсь. Она просто больной человек. Никого не должно интересовать, что происходит в моей постели. А мой сын честно служит Рейху и фюреру, а какая кровь течёт в его жилах, не имеет значения.

«Да, когда других расстреливаете, то не думаете, что их тоже кто-то любит, что кому-то эти люди тоже дороги. А для себя другие законы придумываете, своих не даёте на растерзание, для своих находите оправдание», – подумала она, но не стала говорить это вслух, потому что здесь и сейчас это было неуместно.

Вольф показал папку, которую только что забрал из её рук.

– Хорошо, будем считать, что я ничего не видел. И ты ничего не знаешь. Я буду молчать о тебе, а ты ничего не говори обо мне и моей семье. Договорились?

Элеонора кивнула.

Лишь когда звуки мотора его автомобиля затихли вдали, она обессиленно упала на кровать, потому что трясущиеся ноги уже не держали её. И только теперь она почувствовала, что дрожит всем телом.

* * *

Роскошный «Опель-капитан» остановился перед воротами концлагеря Дора. Оттуда вышла изящная молодая особа. Она прошла к начальнику лагеря.

– Элеонора фон Лаубе, – протянула она ему руку для знакомства.

– Пожалуйста, – он показал рукой на стул. – Чем обязан вашему визиту?

– Видите ли, мне нужны работники в хозяйство. Работы у нас много, настоящей, тяжёлой мужской работы. Я уже брала людей в других лагерях, но там они замученные совсем, откармливать их надо долго, уж не дождёшься, чтобы они хорошо работали. А тут у вас, я слышала, хорошие работники есть, крепкие мужчины, толковые, нам в хозяйстве как раз такие нужны.

– Видите ли фрау фон Лаубе, у нас есть такие работники, но они… как бы это сказать… нельзя нам их давать.

– Почему? – искренне удивилась Элеонора.

– Понимаете ли, у нас такое производство… У нас государственной важности заказ и мы не имеем права раздавать людей.

– Ох, как жалко! – расстроилась она. – А я так надеялась сегодня же решить все наши проблемы…

– Не переживайте, – успокоил её начальник лагеря, – не так уж хороши наши работники. Не знаю, кто вам там что наговорил, но они же не арийцы, они у нас тупые, ленивые и гнусные – не выполняют дневную норму, ломают агрегаты, саботируют работу. Не хотят трудиться.

– Что вы говорите! – воскликнула Элеонора. – Неужели и здесь такие же, как везде?

– Да, да, именно так, – согласился начальник лагеря. – Все, кто не арийцы, вот такие. Так что можете в любом другом лагере набирать людей – результат будет одинаков.

С видимым сожалением она распрощалась и уехала.

А в Москву в тот же день полетела шифровка. В ней было всё, что Элеонора смогла узнать и увидеть, побывав в лагере: о подземном производстве в прорубленных в скалах тоннелях, где работало 30 тысяч человек, о том, что узники саботируют производство нового германского оружия и ценой своей жизни спасают жизни жителей Парижа и Лондона^[30].

* * *

Они переходили через линию фронта, сквозь нескончаемую стрельбу, канонаду орудий, разрывавшиеся под ногами снаряды, под ночным небом, ярко освещённым вспышками выстрелов и взрывов, становясь при этом яркими мишенями на белом снегу. Было очень страшно. Особенно, когда по чёрному ночному небу растекались фейерверки, выпущенные работающей артиллерией. Тогда становилось светло, как днём, а они чувствовали себя совершенно беззащитными, потому что их могли видеть все – и враги и свои.

Им надолго приходилось вжиматься в землю, лежать на холодном снегу, когда над головами свистели пули. Артобстрел был перекрёстным и обидно было бы умереть от своей же пули.

– Вот ещё не хватало нам, чтобы после всего пережитого нас здесь убило совсем рядом с нашими, – сказала одна из них.

– Хоть почувствуем, что такое война, – ответила вторая. – Это не с немцами в клубе время проводить.

В перерывах между обстрелами, когда они могли быстро передвигаться в сторону советских войск, они слышали в тишине голос, который на немецком языке обращался к немецким воинам. Неведомый диктор рассказывал солдатам и офицерам о положении дел на фронтах, о массовом наступлении советских войск, отходе немецких, о провальной политике Гитлера, и призывал их сложить оружие.

– Похоже, это женский голос.

– Да, точно, женский.

Когда они сумели наконец попасть на территорию, занимаемую советскими войсками, их тут же взяли в оборот.

– Стой! Кто такие? – красноармейцы стояли с автоматами, направленными на них.

– Мы это… мы сбежали оттуда… – девушки не знали, можно ли говорить пусть и советским воинам, но всё же первым встречным о том, какую миссию они выполняли. – Мы хотим к советскому командованию.

– Вань, отведи их к командиру, – небрежно сказал один из них.

Тот, который Ваня, махнул стволом автомата, показывая, в какую сторону идти. Они пошли все вместе и вскоре оказались в блиндаже. Там было тепло, в печи мирно потрескивали поленья, и пахло чем-то съедобным. После сумасшедшей ночи, когда они переходили линию фронта замёрзшие и перепуганные, им, измученным тяжёлым переходом, показалось здесь нереально уютно и хотелось остаться здесь навсегда.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться? Вот, доставил вам пойманных девушек, говорят, с той стороны пришли.

– Вольно, свободен, – ответил полковник, отставив в сторону чай в стакане с красивым подстаканником. Потом обратился к девушкам: – Кто такие? Как оказались здесь, в зоне боевых действий?

– Меня зовут Инга Скворцова.

– А меня – Александра Томилина.

– Мы выполняли задание на территории врага, а теперь вернулись к своим.

– Ваши документы, – попросил предъявить полковник.

– Нет у нас документов, – стушевались они, – мы перед тем, идти через линию фронта, уничтожили их.

Они не хотели так сразу говорить, что документы у них были лишь немецкие – фолькслисты с немецкими именами и фамилиями, свидетельствующие о том, что они фольксдойче. С такими документами здесь их могли бы сразу пустить в расход.

– Документов у вас нет? А кто же может удостоверить ваши личности? Придётся вами заниматься СМЕРШу.

И вдруг сзади раздался глуховатый женский голос:

– Я могу удостоверить их личности.

Все оглянулись. В дверях, прислонившись к притолоке, стояла уставшая девушка в ватнике.

– Это мои однокурсницы из Горьковского иняза, – сказала она, – мы вместе учились.

Приглядевшись, Инга и Александра тоже узнали её.

– Ангелина! Ты? Это же наш комсорг группы, – наперебой стали говорить они.

Ангелина Захарова тем временем вошла в блиндаж, усталым движением скинула с себя ватник и села за стол.

– Чайку мне принесите, – попросила она, – и девчонкам моим тоже. И покормить их надо, они, наверное, голодны.

Всем принесли солдатской каши и горячий чай.

– Я вскоре после вас ушла на фронт, – стала говорить Ангелина, – сразу попала в Сталинград. Занимаюсь агитацией и пропагандой для противника. На передовой через мощный усилитель рассказываю им о положении дел на фронтах, призываю сдаться. Потому что их всё равно убьют, а Германия всё равно проиграет. Пишу тексты листовок, их потом разбрасывают над их позициями. Это имеет результат – фрицы сдаются добровольно, не хотят быть пушечным мясом для Гитлера. На допросах говорят, что не поддерживают его политику, хотят сидеть дома со своими фрау и киндерами, а фюрер пусть сам воюет, если ему так хочется.

– Мы, когда пробирались сюда, слышали тебя. Только не знали, что это ты, – сказала Инга.

– Да, это была я. Устала и замёрзла, холодно там стоять на ветру, ещё и говорить непрерывно на чужом языке. А вы-то как? Куда вас направили? Или об этом нельзя рассказывать?

– Мы вели подпольную работу, получали разведданные и передавали их партизанам и в Центр, – осторожно стала рассказывать Саша. Пожалуй, говорить сейчас о том, что они были завсегдатаями немецких ресторанов и клубов и везде появлялись в компании немецких офицеров, не стоит – чревато последствиями. Здесь могут этого не понять.

– А давайте-ка за встречу примем наркомовские сто грамм, – сказала Ангелина.

– Ты разве пьёшь? – удивилась Саша. Их комсорг всегда была правильной советской девушкой и никогда прежде ничего подобного себе не позволяла. Впрочем, они уже заметили некоторую огрубелость в манерах их бывшего комсорга, чего раньше за ней не замечалось. Она изменилась.

– Если бы вы прошли через то, через что прошла я, вы бы тоже пили. Я ведь ещё и курю. Я видела столько смертей, когда человек вот он жив, а через секунду уже его нет. И какие люди погибают! Какие! Я стольких боевых товарищей перехоронила! И любимого… Я столько видела крови, грязи на этой войне! Ведь они не просто умирают, их разрывает на куски, их внутренности выходят наружу, а они бывают ещё живы… Когда они просят о жизни, умоляют их спасти, потому что дома дети, которых надо поднимать, а уже всё, он умирает… Когда я приехала на войну, в мой первый день в Сталинграде туда же прибыли из Сибири выпускники школы лейтенантов – пацаны по 20 лет. Их было тридцать человек. Это был наш первый день войны – у меня и у них. После первого же дня их осталось трое. Из тридцати. В первый же день. Я видела, как фашисты на них пустили танки, я видела, как этих пацанов живьём наматывало на гусеницы…

Все потрясённо молчали. Да, конечно, находиться в логове врага и постоянно рисковать собой, ходить под угрозой провала – это одно, а вот так воевать, находясь постоянно под артиллерийским огнём, когда любая шальная пуля может оборвать жизнь – это совсем другое.

– Давайте за павших выпьем стоя, – предложила Ангелина.

Все молча выпили. Потом пили за победу. За живых. За тех, кто ждёт дома.

– Ну что же, – сказал полковник Никонов. – Вам надо отдохнуть, отоспаться, а потом мы отправим вас в Москву. Вам надо отчитаться о выполнении задания. Кто знает, может быть, для вас на этом война закончится, будете в тылу приближать победу.

* * *

Элеонора была приглашена на очередную светскую вечеринку у промышленника Круппа. Помимо высших чинов Рейха, которые прибыли на вечеринку и с которыми она привычно поздоровалась, там была звезда немецкого кинематографа Марика Рёкк. Элеонора впервые увидела воочию эту знаменитую артистку. Только что вышел её новый фильм «Девушка моей мечты^[31]», который пользовался невероятной популярностью. Когда их познакомили, Элеонора не смогла сдержать восторга:

– Очень рада познакомиться с вами, я просто счастлива! Я по нескольку раз смотрела «Люби меня» и «Танец с кайзером», а теперь вот «Девушка моей мечты»! Это непревзойдённо!

– Спасибо, – бесхитростно приняла её восторги Марика Рёкк^[32].

Среди гостей была и Ольга Чехова. Они уединились и, как всегда, пошли прогуливаться аллеей, чтобы никто не подслушал их разговора.

– Будь очень осторожна, – предупредила её Ольга. – За всеми следят. Всех прослушивают, мой телефон тоже на прослушке. Я говорю на четырёх языках: русском, немецком, французском и итальянском. Это напрягает моих «слушателей», ведь им, слушая меня, нужно держать переводчиков со всех этих языков.

– Неужели и за вами следят? – удивилась Элеонора. – Ведь вы же звезда этой страны, подруга Гитлера и всех высших бонз!

В ответ Ольга заливисто засмеялась.

– Подожди, я тебе ещё главного не рассказала. Меня приходили арестовывать!

– То есть как? – Элеонора даже остановилась и недоумённо смотрела на собеседницу. – Даже до вас их руки дотянулись?

Ольга смеялась.

– Да, только вот руки у них оказались коротки. Мне сообщили достоверные сведения, что меня хотят арестовать. И что Гиммлер уже послал людей за мной. Я тут же звоню Гиммлеру, мы же с ним на короткой ноге, и говорю ему: «Генрих, я всё знаю. Я знаю, что ты хочешь меня арестовать. Я тебя прошу только об одном: позволь мне выпить чашечку утреннего кофе. Ты же знаешь, как я люблю по утрам выпить чашечку этого ароматного напитка, а если я окажусь в тюрьме, то надолго лишусь такого удовольствия. Не откажи старой подруге в последней просьбе, я же от вас никуда не денусь». Он согласился ради старой дружбы. Когда утром они пришли за мной, то увидели, что я спокойно пью кофе. А рядом за столиком сидит Адольф Гитлер и тоже вместе со мной пьёт кофе. Он недоумённо смотрит на них, спрашивает: «Ребята, вы чего-то хотели?» Они – нет, мол, ничего, так, мимо проходили, и пятятся, пятятся назад, к двери… Так и ушли несолоно хлебавши, рады, что унесли оттуда ноги и фюрер не стал разбираться, чего это они с утра вломились к его любимой актрисе. Больше меня никто не трогал и не пытался арестовать после того.

Ольга и Элеонора посмеялись от души.

– Замечательная история, – сказала Элеонора. – Это надо использовать в каком-нибудь фильме, будет очень интересно.

– А фюрер наш сдаёт, – сказала Ольга. – Живёт только на химии. Таблетки, уколы, вливания, гормоны… У него началась эйфория, временами кажется, что он не совсем адекватно воспринимает действительность. Именно поэтому вести с фронта для него не являются реальными, он не верит в наступление Красной Армии, он ещё думает, что всё можно повернуть вспять. На этой почве у него частые нервные всплески.

– Сколько он ещё протянет? Кажется, это неразрывные понятия – Гитлер и война: не будет Гитлера, не будет и войны. Когда же, наконец, это всё закончится? Идёт 44-й год, три года войны для нашей страны…

– Думаю, он ещё протянет какое-то время. Вся медицина работает на него.

Они вернулись к остальным. Когда разносили шампанское, они взяли себе по бокалу. И тут объявили, что прибыл фюрер.

– Неужели? – удивилась Ольга. – Он давно не бывал на светских мероприятиях.

Гитлер приехал с Евой Браун. Элеонора поразилась происшедшим с ним переменам. Он очень постарел, у него заметно тряслись руки, он уже не мог этого скрыть. Публика подобострастно встречала своего фюрера, а он равнодушно прошёл мимо них всех, ни на кого даже не глянув. Элеонора чувствовала, что он мельком посмотрел на неё, но, кажется, не узнал. Это хорошо, подумалось ей, хоть сегодня не заставят её играть для Гитлера.

Им – фюреру и его спутнице Еве Браун – тоже поднесли шампанское. Они взяли бокалы и тут ещё более явственно стало видно, какой тремор у Гитлера – шампанское в его бокале едва ли не расплёскивалось. Но когда он начал говорить, то моментально преобразился. Исчезло дрожание рук и неуверенность в движениях. Его глаза горели, стан выпрямился, сам он словно помолодел. Это вновь был пламенный трибун, который своими зажигательными речами вёл массы вперёд. Именно таким Элеонора видела его прежде в военной хронике. Словесами он мог вести за собой людей, которые верили ему и готовы были отдать жизнь за своего фюрера.

Смысл его речи можно кратко передать такими словами: мы самые лучшие и всё равно Германия победит. Все бурно стали ему хлопать и со всех сторон послышались одобрительные восклицания.

– Так выпьем же за победу! За нашу победу! – завершил свою речь Адольф Гитлер.

Ольга и Элеонора посмотрели друг на друга и тоже произнесли:

– За победу! За нашу победу!

И только они вдвоём знали, за чью победу они пьют.

* * *

У Элеоноры на душе кошки скребли. Было нехорошо и никуда от этого деться нельзя было. Ей надоело быть тут, в стане врагов, говорить на чужом языке, хотелось домой, к своим, чтобы её поддержали, подбодрили…

К тому же, приезжал Альберт. Его отпустили всего на неделю. Они были вдвоём целых семь дней. Она была примерной женой. Как и обещала, готовила ему печень по-берлински с яблоками, запекала индейку, свинину и гуся с тушёной капустой, подавала ему колбаски и пумперникели. Элеонора понимала, что, возможно, они видятся в последний раз: война закончится и она уедет домой. Если раньше такие мысли смущали её – можно ли предавать любовь? – то теперь она чувствовала, что что-то между ними сломалось. Год разлуки сказался. Уже не было той близости, какая была там, на советской земле, когда они были вместе всегда. И у Элеоноры вроде бы должно полегчать на душе – она уже может не чувствовать себя предательницей, может не винить себя в том, что предаст свою любовь – любовь уходит сама. Но именно от этого становилось всё больнее и больнее. Жаль было уходящую любовь. Она не ушла совсем, она ещё была, ещё болела, но уже было ясно, что того, что было, уже не будет.

От хандры, от плохого настроения, от любой напасти есть одно целебное средство – делать хорошие дела, от которых поднимается настроение и начинаешь уважать себя и гордиться собой. Потому что ты кому-то помог, а кроме тебя этого никто бы не сделал.

Она вызвала водителя Курта и приказала ему готовить автомобиль. Они поехали в концлагерь.

Отто Шнайдер, начальник лагеря, уже знал эту машину. Даже не глядя на номера «Опель-капитана», он безошибочно угадал, что прибыла Элеонора фон Лаубе. Другие сотрудники лагеря тоже не сводили глаз с гостьи. Её безупречный вкус и умение одеваться всегда привлекали мужские взгляды. Изящная шляпка с маленькой сеточкой, длинный пиджак, подчёркивающий линию талии, обтягивающая длинная юбка, парижские чулки, высокие каблуки. И чёрные перчатки на руках. Офицеры и солдатня, соскучившиеся по женскому обществу, открыто пялились на неё, думая про себя, как счастлив тот, кому принадлежит эта женщина.

– Добрый день, фрау фон Лаубе! Вы, как всегда, за товаром?

– Как вы догадливы, Шнайдер! Мне нужны работники в хозяйство. Я возьму четырёх человек. Только я хочу сама выбрать. Мне, как всегда, из Советского Союза.

– Пожалуйста, как вам будет угодно. Только будьте так любезны, зайдите ко мне в кабинет, выпьем по чашечке кофе, пока подготовят товар, выстроят это быдло на плацу.

Элеонора уже не раз и не два приезжала в концлагерь за работниками. Это было обычным делом в Германии – любой немец мог прийти сюда и взять себе рабов, которые будут работать на него. Элеонора тоже брала здесь узников для работы в своём поместье – на самом деле она просто спасала людей от смерти. Она выбирала тех, кому требовалась безотлагательная помощь и кто нуждался в неотложном спасении, и отправляла их в поместье. Там они на свежем воздухе и при хорошем питании приходили в себя. Потом они потихоньку начинали разворачивать свою деятельность, совершая диверсии на военных объектах в тылу у немцев и оставаясь при этом незамеченными. Такой себе маленький партизанский отряд. А когда придёт Красная Армия, они смогут достойно встретить её, оказав с этой стороны сопротивление фашистам и ослабив их силы. Так сказать, местный второй фронт.

Отто Шнайдер удивлялся выбору Элеоноры: почему она берёт самых доходяг, если можно выбрать мужчин покрепче. Да и славянки есть кровь с молоком, но она почему-то выбирает других. Однажды он задал ей этот вопрос. Элеонора, напустив на себя арийскую спесь, ответила:

– Эти будут преданными мне. Они же, как собаки, – они не забудут, что я спасла их от смерти.

Шнайдер понимающе закивал головой. Ход её мыслей был ему понятен.

После кофе Элеонора со Шнайдером и другими надсмотрщиками лагеря вышли на плац. Там уже были выстроены заключенные лагеря. Она уже не первый раз вот так идёт мимо строя измождённых, измученных людей и чувствует неимоверную вину, что не может взять их всех, не может спасти каждого из них.

Вот и сейчас она шла и руками в перчатках иногда дотрагивалась до людей, беря их за подбородок, смотрела им в глаза, словно пыталась там найти ответ на вопрос: ты ещё держишься? Тебя уже надо спасать или есть ещё кто-то, кому хуже, чем тебе?

Немцы её манеру выбора одобряли. Им нравилось, как она берёт унтерменша за подбородок и крутит во все стороны, рассматривая его хорошенько. Так и должен настоящий ариец выбирать себе рабов!

В руках её была тонкая деревянная палка, которой она указывала на того, кого хотела забрать с собой. Полосатые лагерные робы, коротко стриженые головы, чтоб не заводились паразиты, обессиленные от голода, непосильного труда и невыносимых условий содержания люди – как можно спокойно на это смотреть? А она идёт мимо них, вся ухоженная, довольная жизнью, чистенькая, сытая, красивая…

Элеонора уже выбрала двух мужчин из военнопленных. Она шла дальше, уже мимо женской колонны. И вдруг ей показалось что-то знакомое. Она уже прошла дальше, но вернулась назад. Она смотрела в осунувшееся лицо с заострившимся носом, торчащими скулами и коротко стриженым ёжиком на голове. Видно было, что эта молодая девушка совсем измождена от голода и как раз подходит к её критериям отбора. Но кто же это? Элеонора внимательно вглядывалась в самую глубь её бездонных голубых глаз. И понимала, что эта девушка тоже смотрит на неё не так, как смотрят на впервые встреченных людей. Было ясно, что это девушка из её прошлой довоенной советской жизни. Элеонора вдруг поняла, что девушка узнала её и может сейчас здесь нечаянно сказать что-нибудь неосторожное, например, назвать её настоящее имя, что поставит её на грань провала. Надо срочно вспомнить, кто это, пока не случилось непоправимого. Но сложно было в этом истощённом теле узнать кого-то, кто был знаком ей в её довоенной жизни. Глазами она умоляла узницу: «Молчи, молчи, только молчи сейчас!» И вдруг она поняла, кто перед ней! Это же была её однокурсница по инязу Верка Анисимова!

– Вот эту я беру, – ткнула в неё палкой Элеонора и пошла дальше выбирать себе ещё одного работника. Конвоиры грубо выволокли Веру из строя.

– Грузите их всех, – распорядился Отто Шнайдер.

Трёх выбранных узников Элеонора распорядилась везти в загородное поместье, а девушку взяла с собой.

– Эту я возьму для городского дома, мне прислуга нужна, – сказала она.

И лишь когда они остались одни, за стенами городского дрезденского дома, в комнате Элеоноры они обнялись от всей души.

– Сейчас ты примешь ванну, тебя накормят, а потом ты мне расскажешь всё о себе, – сказала Элеонора. – Снимай свои лохмотья, я их выкину. Иди в ванную, а я пока найду что-нибудь из своих вещей, а потом купим тебе всё новое.

Ей так приятно было встретить человека из прошлой своей жизни, говорящего по-русски, с которым много общих знакомых и общих воспоминаний!

Они долго сидели за большим столом, рассказывая друг другу всё, что случилось с ними за это время. От глаз Элеоноры не утаилось, что Вера собирает все крошки со стола. Когда у неё что-нибудь крошилось, Вера тут же аккуратно пальчиками подбирала маленькие крошки и отправляла их в рот. «Как же они там голодают!» – подумала Элеонора, а вслух сказала:

– Не надо собирать крошки, я сама смету их потом со стола. А ты ешь, отъедайся, ты здесь голодать не будешь.

Вера осторожно держала в руках чашку. Это был нежнейший фарфор. После грубых концлагерных мисок он казался ей необычайно хрупким, она боялась уронить и разбить это произведение искусства.

– У тебя такая красивая посуда, – сказала она, – я в концлагере уже отвыкла от такого.

– О, да, – согласилась с ней Элеонора, – это майсенский фарфор, здесь, в Саксонии, недалеко отсюда фабрика находится. Я часто хожу любоваться – в магазинах стоят сервизы на любой вкус. Саксонский фарфор очень ценится, даже в Эрмитаже у нас есть коллекции из Майсена. Вот видишь, – она перевернула чашечку и показала на дне две скрещённые сабельки, – это эмблема майсенского фарфорового завода. У нас дома тоже дома был сервиз «Шоколадница», его моей бабушке на свадьбу подарили. Она его очень берегла, всё было в целости-сохранности, ничего не разбито. Но когда в Ленинграде наступил голод, пришлось его обменять на продукты… Когда всё закончится и мы будем уезжать домой, купим себе по сервизу. А сейчас расскажи, как ты попала в концлагерь.

Вера рассказала о том, как они действовали в Пскове, о том, что погибли Урсула Шварц и Валя Стадникова, а о Миле ничего не известно.

– Меня взяли на КПП. У меня были документы на имя Надежды Кошкиной. Я, кстати, в лагере тоже под этим именем числилась. В аусвайсе какой-то отметки не было. Пытались они выяснить, что я – именно та самая Алевтина Косарева, которая отравила офицерьё в ресторане и устроила там взрыв. Судили-рядили, искали свидетелей, а потом решили, что лучше меня не вешать – толку от этого для Рейха мало, а отправить меня в лагерь, чтобы работала на благо их любимого Рейха. Вот так я и оказалась здесь.

– Вот и хорошо, – ответила Элеонора. – То есть, хорошо, что жива осталась. Отъедайся, отращивай шевелюру и будешь моей связной.

Она вкратце рассказала о себе, о том, как стала фрау фон Лаубе и как оказалась в Германии. И о том, что не просто так тут сейчас живёт.

– Мы ведём разведывательную деятельность и подпольную работу в тылу у немцев, – говорила она. – Ослабляем их позиции. Будешь с нами?

– Конечно, куда же я денусь. Пока идёт война, пока мой народ воюет за свою свободу, буду и я стоять до последнего. Тем более что у меня теперь с ними свои счёты: Валя, Урсула, концлагерь…

И всё же, всё же…

– Но как же я устала от всего этого! – воскликнула Вера. – Нас в концлагере бомбили американцы: почему-то цеха, в которых мы работали, они не трогали, а вот на наши бараки сбрасывали бомбы. А нам и спрятаться некуда. Прижмёмся друг к другу в бараках и сидим, трясёмся – обидно погибнуть перед самой победой, ещё и от рук союзников. Когда придёт этому конец? Я хочу домой, к маме! В свою комнату, в свою кроватку…

– Я тоже хочу домой, к своей маме. Ленинград уже свободен, блокада снята. Только живы ли мои мама и бабушка – не знаю. После зимы 41–42 годов очень много людей умерло, это была самая холодная зима за всё время наблюдений, а отопления не было, продуктов не было – Бадаевские склады разбомбили, выдавали по маленьким кусочкам хлеба, по 125 граммов. Люди падали от голода на улицах, умирали^[33]… Поэтому они отправили меня оттуда, чтобы хоть я осталась жива, а сами – ни в какую.

– Когда же весь этот кошмар закончится?

– Думаю, уже скоро, – ответила Элеонора. – Наши активно наступают. Они уже в Польше. До победы осталось меньше, чем прошло. А пауки в банке уже начали жрать друг друга. 20 июля было покушение на Гитлера. Участвовали в нём высшие чины Рейха. В его ставке «Вольфшанц», в Восточной Пруссии, было назначено совещание. Одним из участников его был граф Клаус фон Штауффенберг, начальник штаба армии резерва. Он принёс взрывчатку в портфеле и оставил его, а сам вышел, сославшись на телефонный звонок. Отойдя на приличное расстояние, он увидел взрыв в ставке и решил, что Гитлер убит. Штауффенберг вылетел в Берлин и стал всех убеждать, что фюрера нет, тут же взял бразды правления на себя, начал арестовывать преданных Гитлеру людей. Однако тот оказался жив, взрывом ему разорвало в клочья одежду и он оказался без штанов. Погибли четыре человека, было много раненых, а сам Гитлер пострадал незначительно: у него обгорели волосы, была легко обожжена правая нога, частично отнялась правая рука и были повреждены барабанные перепонки. После этого он в истерике кричал, чтобы нашли виновных, а он будет любоваться, когда их повесят на крюках, как мясные туши.

Штауффенберга арестовали в тот же день, а с ним ещё несколько человек. Чтобы они много не рассказали, их в полночь расстреляли. Но аресты всё равно продолжались. Было схвачено более семи тысяч человек. Потом начались казни. Смертный приговор получили около двухсот человек, среди них 1 фельдмаршал, 19 генералов, 26 полковников, 1 министр, 2 посла^[34], 7 дипломатов иного уровня, 3 госсекретаря, 1 начальник криминальной полиции… Напрасно военные рассчитывали, что согласно их табели о рангах их достойно расстреляют. Одних вешали в подвале на рояльных струнах, другие были подвешены за грудную клетку на крюках, которые были взяты у мясников и на которых прежде вешали свиные туши. Всё это снималось на плёнку и было передано Гитлеру. Смерть заговорщиков была мучительной и позорной. Впрочем, некоторым повезло – их расстреляли, а кого-то отправили на гильотину^[35].

– Ну что ж, переиначивая известную поговорку, можно сказать: фашистам – фашистская смерть, – сказала Вера. – За то, что они творили в нашей стране, им ещё мало.

– Членов их семей тоже хватали и бросали в концлагеря. Я даже стала переживать за своих абверовских родственников, потому что это отразится и на мне. Там у них вообще какая-то неразбериха идёт. Адмирала Канариса, руководителя абвера с 1935 года, с которым работал мой свёкор и его брат, отстранили от должности ещё раньше, в феврале. Когда случилось покушение на Гитлера, его сразу арестовали и начали расследование. А он у нас всегда был званым гостем, когда в доме фон Лаубе организовывали приёмы, и они к нему всегда были званы на приёмы. У них неразрывная связка с Канарисом. Если братья фон Лаубе каким-то образом причастны, могу пострадать и я. Но пока тихо. Доказать причастность Канариса к заговору не удалось.

– Да пусть бы они поскорее сожрали все друг друга, перестреляли, перевешали! – не сдержавшись, воскликнула Вера.

– К тому идёт, – ответила Элеонора. – Сейчас у них противостояние между СС^[36] и остальными военными. СС получили безраздельную власть и неограниченные привилегии. Военным вермахта^[37], кригсмарине^[38] и люфтваффе^[39], привыкшим к определённым военным порядкам и традициям, не нравятся эти выскочки, выучившие лозунги национал-социализма и делающие на этом свои карьеры. Бывшие лавочники надели генеральские мундиры, чем оскорбили настоящих генералов, получивших свои звания в сражениях. Они считают, что у СС-овских генералов лишь огромные амбиции, но совсем нет профессиональных знаний. В результате страной правят дилетанты, не имеющие ни опыта, ни заслуг. Поэтому между ними идёт борьба за власть. Покушение на Гитлера было именно проявлением этой борьбы, военные считают, что убрав Гитлера, они отстранят от власти и СС, а тогда уже сами начнут вести войну и уж в своей-то компетенции они не сомневаются, считая, что бездарное руководство Гитлера и его сподвижников ведёт Германию к катастрофе, а вот они-то смогут победить. Но чем больше они противостоят друг другу, тем скорее будет наша победа.

* * *

Февраль 45-го. Красная Армия наступает по всем фронтам. В Германии уже ни у кого не оставалось сомнений в том, что однажды советские войска ступят и на их землю.

Дрезден был забит беженцами. Немцы в панике убегали от наступающей Красной Армии, боясь, что советские солдаты будут поступать с ними так же, как поступали германские солдаты на советской земле с советскими людьми. Город, в котором было своих 650 тысяч жителей, принял 1,5–2 миллиона беженцев (точнее тогда сказать никто не мог). Город превратился в один всеобщий вокзал, где был сплошной водоворот людей, машин, чемоданов…

Дрезден прежде был городом культурных ценностей и госпиталей. Теперь он стал ещё и городом беженцев. Лавины их всё прибывали и прибывали. Их уже негде было размещать, а количество их с каждым днём только увеличивалось. И уже давно превысило численность постоянного населения Дрездена.

13 февраля Элеонора через связника получила шифровку из Берлина. В ней сообщалось, что адмирал Канарис^[40] был переведён в концлагерь Флоссенберг, а через несколько дней обнаружены его дневники, где он нелицеприятно отзывался о Гитлере. Помимо нелестных оценок фюрера, там, очевидно, была ещё какая-то информация, потому что начали хватать всех, кто упоминался в этих дневниках, вместе с их семьями. Родственников без разговоров отправляли в концлагеря, а самих виновников – на пытки в гестапо. Подступала агония гитлеровского режима – чем ближе конец, тем злее становились его представители и они уже уничтожали не только врагов, но и друг друга, своих же соратников и единомышленников. Братья Лаубе, а с ними и Уве Лаубе уже были арестованы. Гестапо очень заинтересовала их новая родственница, прибывшая из Советского Союза. Поэтому Элеоноре предлагалось немедленно покинуть город и исчезнуть, чтобы не оказаться в концлагере. Да уж, обидно, когда победа совсем близка, оказаться на фабрике смерти.

Надо было срочно уезжать из города. В этой неразберихе легко было затеряться в толпе беженцев. Элеонора имела план отхода – он был заранее разработан на случай провала. Нужно было уйти незамеченной из Дрездена, а потом двигаться к границе, где у неё было «окно» и она могла беспрепятственно покинуть Германию и уйти в Швейцарию.

Веру она накануне отправила с шифровкой в Берлин. Она сейчас где-то в пути. Возможно, благодаря этому опасность ареста её минует – наверняка её там до победы оставят на конспиративной квартире. Если бы она была рядом, то они бы вместе двинулись к границе. А так Элеоноре надо быстро оставить город, чтобы не оказаться в концлагере за делишки клана фон Лаубе.

Уже вечерело, когда она быстро собрала нехитрые пожитки, необходимые для дальней дороги, взяла свои сбережения, вызвала водителя Курта и они двинулись в путь на её «Опель-капитане». Элеонора планировала выехать за пределы Саксонии, а потом отпустить водителя (чтобы он не знал её путь и не мог даже под пытками в гестапо рассказать, куда она двинулась). Дальше ей надо было передвигаться к границе своим ходом.

Но едва Элеонора выехала на пригородную трассу, как тут же оказалась в заторе. Все дороги из города были забиты беженцами. Кто на машинах, кто пешком шли, ехали, спасались, уходили от приближающейся линии фронта.

Автомобиль их застрял и надолго. Элеонора сначала сидела внутри, потом вышла, увидела, какое количество машин стоит впереди и какое уже образовалось сзади, и поняла, что ждать придётся долго, теперь отсюда не выбраться ни туда, ни назад, возможно, лучше оставить машину и идти самостоятельно. Но куда идти? Ни назад, ни вперёд двигаться уже было невозможно, они застряли в пробке. Идти не имело смысла – людской водоворот был настолько плотным, что мог поглотить её и просто растоптать.

Перевалило за полночь. Вернуться назад, домой? Рискованно, там может быть засада. Что делать? Провести ночь здесь, в автомобильном заторе, будучи плотно затёртыми людскими толпами – незавидная перспектива.

Вокруг стоял гомон из человеческой речи. Кто-то с кем-то разговаривал, плакали дети, кто-то кого-то искал, звал по имени, у кого начиналась истерика. И вдруг в этом гаме людских страстей послышались какие-то другие звуки. Элеонора прислушалась. Это был гул приближающихся самолётов. Она встрепенулась. Но нет, это были не наши. Это был другой авиационный звук. За годы войны она научилась различать звуки советской и немецкой авиации. Но это был совершенно другой звук. Прежде Дрезден не бомбили, поэтому она не сразу поняла, кто летит на город и зачем. Но когда они пролетали прямо над ними, Элеонора подняла голову и увидела, что это были боевые самолёты Королевских Военно-воздушных сил Великобритании и Военно-воздушных сил США. Это были союзники, но что они здесь делают? В городе не было военных объектов и заводов, работающих для фронта. Насколько знала Элеонора, в Дрездене были две крупные табачные фабрики, завод «Сименс» выпускал противогазы, на «Цейсе» делали оптические приборы, несколько небольших предприятий, производили радиоэлектронные компоненты и комплектующие для авиационной промышленности. Но всё это было на окраинах. Бомбардировщики же летели к историческому центру старинного города, где расположились старинные особняки в стиле барокко. Впереди летели осветители.

Когда упала первая бомба, Элеонора машинально глянула на часы. На циферблате был 1 час 23 минуты, это было 14 февраля 1945 года.

515 самолётов начали бомбить безоружный город. Было сброшено 1500 тонн фугасных и 1200 тонн зажигательных бомб. Для борьбы с мирными жителями была выработана особая тактика бомбардирования. Фугасными бомбами разрушали крыши и обнажали деревянные конструкции зданий, потом сбрасывали зажигательные бомбы, устраивая пожары (только зажигательных бомб было сброшено около 650 тысяч за ночь). А затем снова падали фугасные – для затруднения работы пожарных. В результате такой изощрённой бомбардировки образовался напалм – огненный смерч с температурой внутри 1500°. Ураган адского пламени был высотой 6 километров и диаметром 3 километра. Пожар втянул в себя весь кислород, дышать было нечем, у людей разрывались лёгкие.

Вокруг бушевал огонь, кричали дети и взрослые, горел и взрывался город. А Элеонора вдруг увидела, как она играла Вагнера перед гитлеровцами. Она слышала музыку, которую тогда играла, это была «Гибель богов», в которой всё сгорало – чертог богов Валгалла сгорает в адском огне. По сюжету проклятие сбывалось. Теперь же наяву вокруг был адский пожар, в котором живьём горели живые люди. «Вот и сбылось проклятие… Вот всё и сбылось…» – прошептали её уже не слушающиеся губы. Она чувствовала, что ей нечем дышать, ей не хватало воздуха, она задыхалась…

Когда она очнулась, было уже светло. Было уже утро. Она встала и побрела куда-то, сама не зная, куда. Кажется, наступила тишина. Или она перестала слышать? Да, кто-то что-то вокруг говорил, к ней обращались, но она ничего не слышала и куда-то шла. Куда, зачем? Она ещё и сама не знала.

Вдруг в небе опять появились самолёты союзников. Это был новый налёт. Им мало было ночной бомбёжки. 450 «Летающих крепостей» летели добивать израненный город, их прикрывали 72 «Мустанга». В этот раз бомбардировщики сбросили 500 тонн фугасных и 300 тонн зажигательных бомб. И снова люди погибали под обломками рухнувших зданий, горели заживо в адском огненном торнадо, умирали от того, что от отсутствия кислорода у них лопались лёгкие…

После бомбёжки налетели 37 истребителей и стали обстреливать, поливать смертью дороги, ведущие из города и забитые беженцами. Тактика англо-американской авиации была рассчитана на то, чтобы в живых не оставить никого.

После бомбардировки Дрездена 14 февраля 1945 года в городе зона полных разрушений в четыре раза превышала зону полных разрушений в Нагасаки после атомной бомбёжки США.

Точное число погибших установить не представляется возможным. Называется цифра в 200 тысяч человек, но вряд ли она реальна. В 1939 году в городе проживало 642 тысячи жителей (это был седьмой по численности город Германии), после бомбёжки осталось 369 тысяч. А ведь в городе ещё пребывали нигде не учтённые 1,5–2 миллиона беженцев, среди которых было много детей.

Это было ничем не оправданное убийство мирных жителей Дрездена, такое же военное преступление, как и преступления гитлеровцев.

9 мая 1975 года

У Вечного огня застыли в минуте молчания жители города Горького. Здесь, на территории Кремля, собрались все жители города, от мала до велика, чтобы поклониться Великой Победе и тем, кто её приближал.

После минуты молчания к Вечному огню стали подходить люди, которые возлагали цветы. Это были очень разные люди – взрослые и дети, убелённые сединами и совсем юные, студенты и пенсионеры, мужчины и женщины.

С двух сторон от Вечного огня стояли две стелы – на одной были позолоченные венки, символизирующие пропавших без вести, на другой изображены два солдата и указаны даты войны. С обратной стороны были указаны имена всех погибших жителей города. На одной из стел были выбиты слова: «Вечная память горьковчанам, погибшим в боях за свободу и независимость нашей Родины».

На другой стеле были выбиты слова поэта В.Половинкина:

Людской поток был нескончаем. В день 30-летия Великой Победы над самым страшным и коварным врагом в самой кровавой в мировой истории войне каждый хотел выразить свою благодарность тем, кто сражался с врагом. Люди шли, шли, шли и несли цветы к Вечному огню, к памятнику танку Т-34. Дети, заметив ветеранов войны с орденами и медалями, бежали им навстречу и вручали свои букеты.

Пионеры с пионерским салютом возложили цветы к Вечному огню. Затем подошли ветераны войны. У каждого из них на груди красовались государственные награды.

Постояв в молчании у Вечного огня, глядя на его переливающиеся блики, которые отражались в их глазах, они отошли, давая возможность другим отдать дань памяти погибшим.

– А теперь все в институт! – сказала одна из них. – Там нас ждут. Вспомним былое.

– Так точно, товарищ командир, – шутливо ответил ей кто-то из мужчин. – Есть идти в институт.

– Ангелина Степановна, тебя не узнать, – отозвался другой ветеран. – Кто бы мог подумать, что ты станешь проректором нашего иняза.

– А чего удивляться? – возразил ещё один из их компании. – Ангелинка была у нас комсоргом, боевая девчонка была, потом воевала, Сталинград прошла, вот и стала проректором, чего ж тут удивительного?

Бывшие студенты иняза, участники Великой Отечественной войны пришли в свою альма-матер. Некоторые из них не были здесь с тех самых пор, как со студенческой скамьи ушли воевать. Другие, вернувшись с фронта, пришли сюда доучиваться. Но у тех и у других перехватило дыхание, когда они переступили порог родного вуза. Сразу подступили воспоминания, они стали вспоминать студенческие будни, несданные экзамены, прогулянные лекции, своих сокурсников и преподавателей – а особенно тех, кто ушёл отсюда на фронт и не вернулся, так и оставшись юным.

Сначала было общее мероприятие в актовом зале. Руководство вуза поприветствовало своих бывших студентов, потом помянули павших минутой молчания. Потом бывшие студенты-фронтовики, бряцая орденами и медалями, разбрелись по аудиториям.

Ангелина Степановна завела свою группу в кабинет немецкого языка. Бывшие студенты оживились, стали всё рассматривать:

– Вот это да! Как тут всё по-новому, по-современному! При нас такого не было.

– Да, это современный лингафонный кабинет. Каждый студент слушает в наушниках текст или песню и может работать индивидуально. Теперь такое даже в школах практикуется, – ответила Ангелина Степановна. – А вы рассаживайтесь на те места, на которых вы сидели прежде. Наконец-то мы видим наших мальчиков, а то во время войны здесь были одни девчонки в аудиториях.

– Да уж, «мальчики», – засмеялись и стали подтрунивать присутствующие. – Седые, побитые жизнью «мальчики».

– Для нас вы всегда будете мальчиками, – сказала Галина Ивановна Александрова, бывшая Глухова. – Нам вас так не хватало тогда!

Ангелина Степановна раздобыла в архиве журнал той своей довоенной группы. Она решила провести перекличку по журналу.

– Анисимова Вера, – назвала она первую фамилию в списке и подняла голову.

– Нет её, – ответил Юрий Николаевич Зимин, фронтовик с орденскими планками. – Пропала без вести. Когда я вернулся с фронта после победы, долго искал её, надеялся, мы с её мамой писали запросы в разные инстанции, даже в Международный Красный Крест обращались, но безуспешно, никаких следов не нашли. У неё сосед был по лестничной клетке, Миша Поликарпов, друг детства, он тоже, когда вернулся с фронта, искал её по своим каналам, но результатов не было. Поначалу мы договорились с ним, что будем присматривать за мамой Веры, Мишке удобнее было, он же рядом жил, но потом он женился, уехал из Горького. Я иногда навещал Варвару Тихоновну, помогал ей чем мог. Пытался заменить ей Веру.

– Была бы жива, уже вернулась бы… Тридцать лет прошло, – сказал кто-то из присутствующих.

– Её мама умерла недавно, – сказал Юрий Николаевич, – я заходил к ней, обещал помочь ей выйти на парад в день 30-летия Победы, она совсем не ходила, ноги у неё были больные. Но вот зашёл навестить Варвару Тихоновну, а её уже нет. Не дожила до 30-й годовщины Победы, за которую отдала жизнь её дочь…

После переклички проректор Ангелина Степановна констатировала:

– Всех знаем, кто жив, кто погиб. Вера единственная, чья судьба нам не известна.

Потом бывшие студенты стали расспрашивать друг друга, у кого как судьба сложилась, у кого сколько детей.

– Ангелина, ты наш комсорг, так что давай первая отчитайся о своих достижениях, – с улыбкой сказал один из фронтовиков Владимир Петрович Одолин.

– Ну что вам сказать, – начала Ангелина Степановна, – то, что я проректор в нашем родном вузе, вы уже знаете, по совместительству веду наш институтский музей, отслеживаю судьбы наших студентов и выпускников, так что многое знаю о вас. Написала учебник по немецкому языку, он выдержал несколько изданий. Муж мой тоже здесь работает, он профессор философии. У нас двое детей. Сын Сергей окончил лётное училище, он лётчик-испытатель. Женился, есть маленький внучок Данилка. Дочь Татьяна учится на последнем курсе мединститута.

Потом каждый рассказывал о своей жизни, делясь своими успехами и первыми итогами прожитого.

Дошла очередь и до двух женщин, сидевших за одной партой, которые давно не виделись и были очень рады встрече.

– Александра Андреевна Томилина, в замужестве Гончарова, – напомнила своё имя одна из них, – работаю в «Интуристе» переводчиком. Была главным редактором нескольких изданий русско-немецких и немецко-русских словарей и разговорников. Мой муж – главный инженер мостостроительного управления, они строили мосты по всему Союзу и даже за рубежом. У нас две дочери. Алла окончила факультет журналистики и работает в редакции «Комсомольской правды», там же работает и её муж. У них подрастает доченька Вероника. Вторая моя дочь Юлия – стюардесса, летает по Советскому Союзу и за границу. Знает не только немецкий, но ещё и французский и испанский.

– Инга Всеволодовна Скворцова, – представилась её соседка по парте. – Вот уж не думала, что буду называть себя по отчеству, у нас, артистов, это не принято. Но с тех пор, как я стала преподавать во ВГИКе, это стало приемлемым для меня. Муж мой, с которым мы сочетались браком 21 июня, накануне войны, благополучно вернулся с фронта, он оператор на съёмках, мы с ним много картин сделали. У нас есть сын Виктор. Долго мы с ним мучались, мы-то с мужем фронтовики, серьёзные испытания прошли, а его интересовали больше гулянки, девочки, шмотки импортные… Я только начну ему говорить о том, как мы жили и что мы с отцом делали в его возрасте, а он: «Мама, как ты наскучила со своими нравоучениями! Сто раз слышал про ваши военные подвиги, надоело уже! Мы живём в мирное время». И ведь способный же парень, поступил к нам во ВГИК с первой попытки, но пропускал занятия, потом даже на экзамены не являлся. Забросил учёбу полностью. Отчислили его, даже я, профессор ВГИКа, не смогла ничего сделать. Это был его выбор. Тяжело было признать, что сын балбесом вырос. Я его не раз предупреждала: «Витька, смотри, ты сам кузнец своей судьбы. К чему ты придёшь с таким отношением к жизни?» Бесполезно. Тогда мы с мужем решили, что надо с ним что-то делать. Взяли его сниматься в военных фильмах. Один, второй, третий… Роли давали ему самые трудные – ползать по мокрой земле, тонуть в болотах, в окопах сидеть в мороз и слякоть, в атаку идти под палящим солнцем… И, знаете, сумели мы его вернуть в нужное русло. Стал рассудительным, понял многое в этой жизни, когда увидел, чем его сверстники занимались, как победу добывали. Восстановился во ВГИКе, окончил его, сейчас много снимается, у режиссёров он нарасхват. Жениться пока не хочет, работает на своё имя. А писем от поклонниц приходит уйма – почтальоны мешками приносят.

– Да уж, красавчик он у тебя, у моих девчонок его фотографии из «Советского экрана» повсюду висят в их комнатах, – сказала Александра Андреевна.

В это время дверь распахнулась и на пороге появилась ещё одна их однокурсница.

– А вы думали, что я не приеду? А я приехала! Я была у нас в Ленинграде на торжественных мероприятиях, а потом самолётом сразу сюда.

Это была Елена Сергеевна Ларионова. Едва она вошла в аудиторию и заняла своё место, как все сразу начали наперебой расспрашивать о её жизни.

– Работаю в Эрмитаже. Вожу экскурсии для иностранцев из германоязычных стран. Защитила диссертацию по искусствоведению, перевожу путеводители по Эрмитажу на немецкий язык. Со мной работает мой сын Игорь, он реставратор, его специализация – реставрация старинной мебели. Пока холостой. Есть невеста, замечательная девушка, мы с ней сразу нашли общий язык, но они пока не спешат с этим.

– Всё-таки ты в Эрмитаже? – сказала Любовь Владимировна Стукалина, бывшая Зайцева. – Ты тогда прямо жила этим. Помню, ты рассказывала нам о картинах, о художниках. Это было так интересно!

– Ещё бы! – воодушевилась Елена Сергеевна, она, что называется, села на любимого конька. – Вы не представляете, как это здорово – заниматься искусством!

– А как у тебя сложилось после войны, когда ты вернулась в Ленинград? – поинтересовалась Наталья Ивановна Белова, бывшая Маслова. – Твои живы были?

– Когда я вернулась, оказалось, что мои мама и бабушка живы, пережили блокаду и мама дальше продолжала свою деятельность в музее. А нам привезли туда на реставрацию «Сикстинскую мадонну». Это целая история с этой картиной. Когда наши войска наступали, немцы куда-то вывезли сокровища Дрезденской картинной галереи. Бойцы I Украинского фронта два месяца искали следы этих картин. Нашли их в 30 километрах к югу от Дрездена в сырых известковых шахтах, фашисты готовы были их взорвать и уничтожить для человечества. Из-за бомбёжек Дрездена и пожаров часть коллекции погибла, из более чем двух тысяч экспонатов уцелело не более четверти. «Сикстинская мадонна» находилась в ящике в товарном вагоне, стоявшем на рельсах в заброшенной каменоломне. Конечно же, все картины, а особенно «Сикстинская мадонна» очень пострадали. Она требовала немедленной реставрации. Нам в Эрмитаж её и доставили. Так что моя мама принимала участие в реставрации. А потом её, обновлённую, отдали немцам назад, она снова красуется в Дрезденской картинной галерее. Саму галерею восстанавливали 19 лет – с 1945-го по 1964 год.

– Ленка, ты же в Германии была? – поинтересовался один из их сокурсников Николай Георгиевич Перфилов, его грудь была вся в орденах, он прошёл всю войну с первого дня – ушёл добровольцем в тот же день, когда объявили о нападении на СССР. – Я слышал, ты самого Гитлера видела?

– Да, – сказала Елена Сергеевна. – Видела Гитлера и не раз, и не только его. Весь зверинец лицезрела. Когда-нибудь напишу воспоминания, это будет автобиографический роман, тогда и расскажу обо всём и обо всех. Много чего видела, многое знаю и многое могу рассказать, поделиться своими впечатлениями. Фашистов видела, нормальных немцев знала, наших тоже видела, как они себя вели в Германии. Про спасение коллекции Дрезденской картинной галереи я уже вам рассказала. И вот ещё один пример приведу. После капитуляции Германии пошла речь о репарациях и контрибуциях, которые она должна была выплатить Советскому Союзу за ущерб, нанесённый войной. А, как вы знаете, в Саксонии, неподалёку от Дрездена, есть городок Майсен, который производит всемирно известный фарфор. Директор этого завода сбежал с отступающими фашистами. В Дрездене в то время был главным генерал-лейтенант Михаил Катуков^[41] – командующий Первой танковой армией. Он ездил по городу на машине Геббельса, она была бронированная, пуленепробиваемая, одна дверь весила 250 килограммов. Так вот, инженер майсенской фабрики фарфора, заменивший сбежавшего директора, решил обратиться к генерал-лейтенанту Катукову с просьбой не ликвидировать фабрику в счёт репараций. Однако самого генерал-лейтенанта не застал, беседовал с его женой. Объяснил, что уникальную местную глину, из которой делается всемирно известный фарфор, всё равно вывезти не удастся, людей, специалистов по производству саксонского фарфора, тоже. Он просил выделить 100 граммов сусального золота (так как на фабрике уже не осталось своего) на ободки к посуде и обещал сделать 50 уникальных сервизов для СССР в счёт репараций. Жена Катукова внимательно его выслушала, потом передала мужу этот разговор. Тот рассказал об этом Сталину. Сталин распорядился дать им 300 граммов сусального золота, чтоб они сделали 100 сервизов. Уникальная фабрика была сохранена. После этого директор прислал ей цветы. А на здании фабрики появилась табличка: «Фрау Катукова спасла фабрику». Вот так, ребята, в Саксонии было две всемирно известные достопримечательности: картинная галерея, в которой главным раритетом была «Сикстинская мадонна» и майсенский фарфор. И обе эти достопримечательности мы им спасли. И это после того, что они сделали с нашей страной, как они разрушали наши города, грабили наши музеи, убивали наших людей.

– А ведь у тебя, кажется, муж немец был? – полюбопытствовал Николай Георгиевич.

Елена Сергеевна улыбнулась.

– Почему был? Он и есть. Мы поженились во время войны, так нужно было для моего задания, чтобы попасть в высшее общество Германии. Что сказать, я тоже в него влюбилась, но понимала, что с ним не останусь, потому что никогда не смогу жить вдали от Родины. А потом он оказался в плену. Я поехала его навестить. И мы оба поняли, что никогда не расстанемся. Так с тех пор и живём вместе в Ленинграде. Сына вырастили.

Видно было, что она сама с удовольствием рассказывает о своей семье, потому что говорила она об этом со счастливой улыбкой на лице. И вдруг Елена Сергеевна встрепенулась:

– Кстати, я там, в Германии, встретила кого бы вы думали? Веру Анисимову! Я вытащила её из концлагеря. Она стала у нас связной. Но потом она пропала. Однажды я отправила её в Берлин с важным донесением, это было как раз накануне бомбёжки Дрездена, мы ведь тогда в Дрездене находились. Наши доблестные союзнички решили бомбить мирный город, который никому ничем не угрожал. Погибла масса людей. Может, 200 тысяч, может, ещё больше. Подсчитать невозможно, потому что многие просто сгорели бесследно в адском огне, превратившись в пепел, разнесённый ветром. Вообще, поведение союзников странное. Они не бомбили военные объекты и работающие для фронта предприятия, потому что хотели после победы захватить всё это для себя. Зато бомбили жилые кварталы, нанося непоправимый ущерб городам, уничтожая исторические здания, убивая ни в чём не повинных мирных людей. Мне рассказывали узники концлагерей, которые работали на заводах, производивших военную продукцию, что английские и американские самолёты, летая над ними, бомбили не заводы, оберегая производственные цеха для себя, а бросали бомбы на бараки с узниками. Они, бедные, сидели там, обнявшись, и ждали смерти. Самое обидное, говорили они, умереть перед победой, ещё и от рук наших союзников.

– Да, это верно, – поддержал её Иван Петрович Никулин, – я до Берлина дошёл, на Рейхстаге расписался. И потом ещё два года служил там после победы. Я много чего знаю, насмотрелся всякого. Вот, например, 2 мая 1945 года американская армада «летающих крепостей» Б-17 полетела бомбить уже взятый советскими войсками Берлин. Они решили нам показать, кто тут хозяин. Но в небе дежурил наш доблестный лётчик Кожедуб. И он им показал, кто тут настоящий хозяин. В первом же заходе он снёс три «летающих крепости». После этого остальным расхотелось бомбить Берлин и они улетели, не солоно хлебавши.

Елена Сергеевна печально покачала головой.

– Увы, так всё и было. Я сама тогда, в Дрездене, 14 февраля 45-го, попала под бомбы союзников, потом долго лежала в госпитале, лечилась. Главное, что Верочку перед этим я отправила из города, так что она не попала под эту бомбардировку. Но с тех пор ничего не слышала о ней, что с ней случилось, не знаю. Так и пропала она.

– Человек не может сгинуть бесследно, – сказал Михаил Анатольевич Андреев, тоже прошедший горнило войны от первого до последнего дня. – Что-то где-то должно остаться. Просто мы не видим, не знаем, где искать её следы.

– Вот это и есть само печальное, – согласилась она. – Мы просто не знаем, где искать. А про Тоню Елизарову что-то известно? Мне Вера рассказывала, что они были вместе засланы в Псков, это была разведгруппа «Надежда». Валю и Урсулу расстреляли после пыток в гестапо, Верочка была в концлагере, потом она пропала и судьба её неизвестна. А что с Тоней?

– За Тоней Елизаровой немцы долго охотились, – стала рассказывать Ангелина Степановна, которая знала обо всех, – она была в розыске, тогда её имя было Мила Званцева, за неё фашисты обещали большое вознаграждение. Но им так и не удалось её поймать. Когда пришла Красная Армия, Тоня пошла в действующую армию. Мы с ней виделись под Берлином, вот есть даже снимок, – она достала из папки и пустила по рядам фотографию красивой улыбающейся девушки в шапке с красной звёздочкой и шинели, которая была ей очень даже по фигуре. – Она погибла на Зееловских высотах…

Возникла тягостная пауза, когда бывшие студенты ещё раз ощутили болезненную потерю своих сокурсников, которых невозможно вернуть и оживить, которые так и остались молодыми и которые не смогут рассказать о своих неродившихся детях и внуках.

– Если Вера за тридцать лет так и не объявилась, выходит, вся разведгруппа «Надежда» погибла? – то ли спросила, то ли предположила Елена Сергеевна.

И снова ответом было гробовое молчание. Никто не решился вслух подтвердить очевидное.

Они почтили память своих оставшихся молодыми сокурсников минутой молчания.

– Ребята, а теперь все в ресторан, – сказал Ангелина Степановна. – Я заказала зал. Отметим победу и помянем наших соучеников, не вернувшихся с войны, наркомовскими ста граммами.

Эпилог

2012 год

Олег Петрович Савельев прибыл в Дрезден по делам службы. Это была очень выгодная для него поездка. Он мог проведать старшего сына Артёма, который учился здесь, а также он взял с собой младшего Дениса, чтобы показать ему город.

В перерывах между своими служебными обязанностями Олег Петрович пытался приобщить сыновей к культуре, выводил их в музеи. Но если младший ещё подчинялся его воле, то старший уже не хотел бродить с отцом по музеям и выставкам. Артём ходил с наушниками в ушах, слушая музыку, или сидел в интернете. Он старался быть таким, как все. Как все те, кто окружал его здесь. «Потерянное поколение», – думал про себя Савельев. Он всё же сумел вытащить сына в картинную галерею, но тот и там ходил с наушниками в ушах, демонстративно не слушая гида. Олег Петрович понимал, что это возрастное, что это пройдёт, как только Артём повзрослеет и поймёт, что для самоуважения вовсе не нужно быть такими, как все.

Сейчас Артёму вроде как было неуютно ходить с папой, ему хотелось активно демонстрировать, что у него своя жизнь, свои друзья и свои интересы. Своим друзьям он хотел показать свою взрослость, что он уже не ходит за ручку с папенькой. Он всячески хотел самоутвердиться в глазах друзей, показывая, что они, друзья, важнее ему, чем папа с мамой.

Зато Денис ещё прислушивался к слову отца. И надо было этим пользоваться.

Олег Петрович привёл его в исторический музей, где они ходили из зала в зал, слушая рассказ экскурсовода. И вдруг его внимание привлекла записка, выставленная под стеклом и написанная на русском языке: «Я Вера Анисимова из Горького. Меня арестовало гестапо и везут в тюрьму. Мама, прощай! 13 февраля 1945 г.»

– Что это? – спросил он у гида Моники Зайферт.

– Эту записку обнаружили совсем недавно, когда сносили старое здание и она там была между кирпичами. Она пролежала много лет, но хорошо сохранилась.

Почему-то у него вдруг ёкнуло сердце.

– Дело в том, – Олег Петрович ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу воротника, – что я сам родом из города Горького, теперь он называется Нижний Новгород. Поэтому меня так взволновала эта записка. А что известно об авторе этих строк?

– Абсолютно ничего, – ответила Моника. – Все архивы сгорели во время бомбардировки Дрездена англо-американскими военно-воздушными силами. Поэтому мы выставили её на всеобщее обозрение, может быть, кто-нибудь найдётся из наших посетителей, кто прольёт свет на эту загадочную историю.

– А что с этой девушкой было дальше? Известна её судьба?

– Увы, да. Во время той бомбёжки погибли все узники, все те, кто находился в тюрьме. От неё не осталось камня на камне.

Олег Петрович не мог понять, почему его так взволновала история этой неизвестной девушки, его землячки. Он никогда не видел её, он даже не знал, кто она такая. Но почему-то ему казалось, что он что-то знает.

Денис смотрел на отца и видел, как тот взволнован. Мальчик ждал, что папа сейчас должен что-то сказать.

Но Олег Петрович сам не знал, что он должен сказать. Ему почему-то казалось, что ему откуда-то известно это имя, где-то он его слышал. Откуда-то из глубин памяти ему что-то навевалось, будто что-то всплывало, но он не мог понять, что именно. Нет, определённо среди своих знакомых такой истории он не помнит. И всё же, всё же… Он мучительно пытался понять, откуда ему известно это имя. Он места себе не находил.

И вдруг, словно озарение, он увидел далёкий 1975 год и старую, больную, одинокую женщину, которую пришли навестить пионеры-тимуровцы в красных галстуках. И себя, в ослепительно белой наглаженной пионерской сорочке с красным галстуком. Женщина сказала, что её дочь Вера Анисимова пропала без вести во время войны. А он, Олег Савельев, звеньевой их пионерского звена, попросил её рассказать им о своей дочери, о своей Вере…

Примечания

1

Что нового?

(обратно)

2

Прочь! (нем.)

(обратно)

3

Псков в то время был составной частью Ленинградской области.

(обратно)

4

Всего на территории Псковщины воевало 29 партизанских бригад численностью 57 тысяч человек. Более 6 тысяч партизан погибло.

(обратно)

5

Приятного аппетита! (нем.)

(обратно)

6

Этот стол свободен?

(обратно)

7

Да, да.

(обратно)

8

Вы здесь обслуживаете? Господин официант, дайте, пожалуйста, меню.

(обратно)

9

Какие блюда можно получить сразу?

(обратно)

10

Что вы можете ещё предложить из горячих блюд?

(обратно)

11

Я возьму форель.

(обратно)

12

Я хотела бы жаркое и кофе со взбитыми сливками.

(обратно)

13

Принесите мне, пожалуйста, шницель и чай с лимоном.

(обратно)

14

Я хотела бы выпить чего-нибудь освежающего. Что у вас есть из безалкогольных напитков?

(обратно)

15

Минеральной воды, пожалуйста.

(обратно)

16

Разрешите представиться, я…

(обратно)

17

Нет! До свидания!

(обратно)

18

А.Гитлер трижды посещал «Вервольф»: с 16 июля по 31 октября 1942 г., с 19 февраля по 13 марта 1943 г., 27 августа 1943 г.

(обратно)

19

Оберштурмфюрер – старший лейтенант.

(обратно)

20

У немцев это называется принципом четырёх «К»: Kinder, Kleide, Küche, Kirche.

(обратно)

21

Пумперникель – ржаной хлеб с вкраплениями неперемолотых зёрен. Обычно добавляют семена подсолнуха или тыквы.

(обратно)

22

«Старые мастера».

(обратно)

23

Стой!

(обратно)

24

Документ!

(обратно)

25

Вермахт планировал провести операцию под Курском с 5 по 16 июля. Однако бои шли до 23 августа. В них принимали участие около 2 миллионов человек, 6 тысяч танков, 4 тысячи самолётов. Немецкая группировка была полностью разгромлена, ликвидирован занимаемый ею плацдарм. Удар с вершины курского выступа немцы так и не смогли нанести. Это был коренной перелом в войне, инициатива окончательно перешла к Красной Армии. После Курской битвы, которая закрепила победу под Сталинградом, война окончательно покатилась туда, откуда началась.

(обратно)

26

Именно В. Кейтель подписал Акт о капитуляции Германии 8 мая 1945 г. и был казнён в 1946 г. по приговору Нюрнбергского трибунала.

(обратно)

27

В самую страшную зиму 1941–1942 г.г. паёк ленинградцев был таков: воины, защищавшие Ленинград на передовой получали 500 граммов хлеба в день; рабочие, производящие продукцию, – 250 граммов; служащие, иждивенцы и воины не на передовой – 125 граммов хлеба. Сам хлеб был смесью ржаной, ячменной, соевой муки с добавками (в разное время) льняного и хлопкового жмыха, отрубей, обойной пыли, мучной сметки, вытряски из мешков кукурузной и ржаной муки. Эти практически несъедобные примеси составляли до 50 % блокадного хлеба.

(обратно)

28

Президент Финляндии Ристо Рюти 11.09.1941 г. заявил немецкому послу в Хельсинки: «Ленинград надо ликвидировать как крупный город».

(обратно)

29

Буква V в немецком языке читается как фау, поэтому «оружие возмездия» вошло в историю под названием Фау-2.

(обратно)

30

«Фау-2» сбрасывали с «Летающих крепостей» на города Франции и Великобритании. В первую бомбёжку Лондона 8.9.1944 года было убито 2700 лондонцев. Благодаря саботажу пленных, которые вместо 13 тысяч экземпляров сделали всего 5946, многие жизни мирных людей были сохранены. Сами же узники за саботаж были казнены.

(обратно)

31

Советскому зрителю этот фильм был известен именно под этим названием, в оригинальной же версии название звучит так: «Die Frau meiner Träume» – «Женщина моих грёз».

(обратно)

32

По имеющимся сведениям, Марика Рёкк также была агентом советской разведки, в 1937 году была она завербована советским разведчиком Яном Черняком (1909–1995). Он в середине 20-х годов создал разведсеть «Крона». К началу войны его агенты занимали видные позиции в фашистской Германии, в том числе в вермахте, гестапо, абвере. Информация от них стратегического и военного характера имела самую высокую оценку в Москве. Ни один из агентов за 18 лет работы группы не был разоблачён. До сих пор на документах о разведсети «Крона» стоит гриф «секретно», поэтому имён всех членов группы назвать невозможно (есть предположения, что Ольга Чехова тоже входила в разведсеть «Крона»). Сам Ян Черняк, уроженец г. Черновцы (в то время Австро-Венгрии), в 20 лет знал 7 языков (русский выучил позже), с первого прочтения запоминал до 10 страниц текста на любом знакомом ему языке, запоминал расположение 70 предметов в помещении. Передавал информацию о новейших танках «Тигр» и «Пантера», артиллерийских орудиях, вооружении, разработках химического оружия, радиоэлектронных систем, об атомных исследованиях в Англии. Только в 1944-м он передал свыше 12,5 тысяч листов технической документации и 60 образцов радиоаппаратуры. Есть предположение, что Ян Черняк был прообразом Штирлица. Во всяком случае, Юлиан Семёнов при написании «17 мгновений весны» встречался с ним.

(обратно)

33

В Ленинграде находился Всесоюзный институт растениеводства, который имел гигантский уникальный семенной фонд. За время блокады 28 сотрудников института умерли от голода, но ни единого зёрнышка не взяли, семенной фонд полностью сохранился.

(обратно)

34

По делу о покушении на Гитлера был казнён и бывший посол Германии в СССР Фридрих-Вернер Эрдманн Матиас Иоганн Бернгард Эрих граф фон Шуленбург (20.11.1875-10.11.1944), который находился на этом посту на момент нападения Германии на СССР.

(обратно)

35

Все дела о покушении на Гитлера рассматривал судья Роланд Фрейслер. Он безжалостно выносил смертные приговоры. Но и сам он ненадолго пережил тех, кого отправлял на смерть, судьба тоже вынесла ему смертный приговор: 3 февраля 1945 года он был убит во время бомбёжки Берлина авиацией США.

(обратно)

36

СС (нем. Schutzstaffel), – охранные отряды. Поначалу были созданы для личной охраны фюрера, затем получили в своё ведение концлагеря. СС – основные организаторы террора и уничтожения людей по расовой и политической принадлежности в Германии и оккупированных странах. Носили чёрные галстуки и чёрные фуражки с изображением черепа и костей.

(обратно)

37

Вермахт – вооружённые силы.

(обратно)

38

Кригсмарине – военно-морской флот.

(обратно)

39

Люфтваффе – военно-воздушные силы.

(обратно)

40

Вильгельм Франц Канарис (1887–1945) был приговорён к смерти и 9 апреля повешен.

(обратно)

41

М.Катуков – одна из ключевых фигур сражения на Курской дуге, будущий маршал танковых войск. Имел награду «За боевые заслуги» от английского короля Георга, в сопроводительном письме значилось «За спасение Англии».

(обратно)