Секретная дверь: Почему детские книги – это очень серьезно (fb2)

Секретная дверь: Почему детские книги – это очень серьезно (пер. Наталья Алексеевна Калошина) 954K - Мак Барнетт (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Мак Барнет Секретная дверь: Почему детские книги – это очень серьезно

Научно-популярное издание

Главный редактор: Лана Богомаз

Руководитель проекта: Ирина Останина

Арт-директор: Таня Галябович

Литературные редакторы: Наталья Калошина, Наталья Александрова

Корректор: Зоя Скобелкина

Компьютерная верстка: Ольга Макаренко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Детям

Великая Единая Теория Детской Литературы

Если вы автор и пишете для детей (я – автор и пишу для детей), вас наверняка часто спрашивают, собираетесь ли вы когда-нибудь написать настоящую книгу. Имеется в виду, книгу для взрослых. Задавая такой вопрос, люди^[1], как правило, лучатся благожелательностью. А вы якобы не замечаете, что своим вопросом они сознательно перечеркивают труд всей вашей жизни, а заодно и вековую литературную традицию, изменившую жизни миллионов детей^[2]. И это лишь одно из бесчисленных маленьких унижений, с которыми мы сталкиваемся в нашей прекрасной и в целом благодарной профессии^[3]. За двадцать лет, что я пишу детские книги, я научился отвечать почти без тени раздражения, обычно что-то из следующего: детская литература – это настоящая литература; дети – идеальные читатели книг, особенно художественных; и нет, я не планирую писать книгу для взрослых.

Тем не менее эта моя книга – для взрослых.

Или, если точнее, книга для взрослых о книгах для детей.

Ведь кому, как не взрослым, задумываться о детской литературе? В конце концов, мы с вами контролируем и производство детских книг, и их потребление. Сами дети, согласитесь, так себе потребители. У них нет реальных доходов. Все их сбережения умещаются на дне копилки. Они не могут «забежать по дороге в книжный» – им вообще не положено бегать по городу, особенно в одиночку. Да что там, многие мои читатели даже не могут читать. (А многие книги и предназначены для того, чтобы дети их слушали, а не читали.)

Взрослые пишут детские книги. А также их редактируют, иллюстрируют и издают. Взрослые пишут рецензии на детские книги, и взрослые же эти рецензии читают. Взрослые решают, какие книги будут разосланы по магазинам и библиотекам^[4]. В школе взрослые определяют, что читать в классе, а что задавать на дом. А дома они иногда прячут любимые книги своих детей: ну сколько можно перечитывать одно и то же! Детская книжка проходит множество взрослых рук, прежде чем попадет в руки ребенка. Если еще попадет, потому что – «Эй, это ужасно дорогая книга, смотри не испачкай!».

Вот в чем проблема: издание книг для детей происходит без сколько-нибудь значимого участия детей. К счастью, решение есть – сейчас я внесу смелое предложение, которому и намерен посвятить следующие девяносто страниц.

Надо предоставить детям рабочие места и разрешить водить машины!

Нет, стоп. Это не лучшая идея…

Но, похоже, детская литература – территория, на которой интересы детей и взрослых крепко переплетены. И если мы хотим, чтобы наши дети читали хорошие книги, значит, нам с вами и думать об этих книгах глубоко и серьезно.

Коль скоро мы собираемся провести ближайшие девяносто страниц вместе, обсуждая книги для детей, давайте для начала определим, что мы обсуждаем. Половину своей жизни я пишу детские книги, а размышляю о них даже дольше^[5]. У меня их издано уже более шестидесяти. Я провожу уйму времени в школах, читая детям вслух, и почти столько же – в разговорах со взрослыми о детском чтении. Долго и упорно я работал над точным определением детской книги – или, назовем это так, над Великой Единой Теорией Детской Литературы – и сегодня ночью наконец-то завершил свой труд. Я еще ни с кем не делился этим определением и сейчас с радостью представлю его на ваш суд. Готовы? Тогда приступаю.

Только я, пожалуй, размещу его на отдельной странице, чтобы всем было понятно, какое это большое открытие и прорыв, – как на автошоу сдергивают покрывало с нового «Феррари»:

Детская книга – это книга, написанная для детей.

[А эту страницу я намеренно оставил пустой, чтобы у вас было время оценить мое определение.]

«Мак Барнет, ну нет, это ерунда какая-то, а не определение», – наверное, думаете вы. Или, возможно: «Мак Барнет, зачем писать то, что и так самоочевидно? Мы ожидали большего от книги, которая всего пару страниц назад заявляла о своей серьезности». Или: «Тавтология, Мак Барнет!» – если, конечно, вы из тех, кто употребляет слово «тавтология», даже когда думает про себя.

Но сколько существует детская литература, столько взрослые доказывают, что детские книги должны быть не такими, каковы они есть, и пытаются свести их к чему-то другому – к чему-то меньшему. Книга должна нести детям урок. Ее герои должны быть примерами для подражания. И лучше, если это будут говорящие животные. Желательно зайчики. Допустимы только простые, знакомые детям слова. Эти слова должны рифмоваться. Все события должны быть волшебными и сказочными. А все предметы – из реальной повседневной жизни. В детской книге должны быть картинки. И надо, чтобы они были яркими. И чтобы обязательно была надежда. Книга должна учить ребенка латыни. И доброте. И правилам поведения за столом. И чтобы был счастливый конец.

От всего этого с ума можно сойти!

Определение детской книги должно охватывать такое же огромное многообразие тем, стилей, точек зрения и разноуровневых текстов, какие представлены в литературе для взрослых. На самом деле многообразия в детских книгах должно быть не меньше, чем в жизни детей, которые их читают. Если личный опыт ребенка и его эмоции – даже (и особенно) страхи, печали и гнев – не находят отражения в его книгах, он либо поймет, что с книгами что-то не так, и станет искать другие виды искусства, лучше отражающие его жизнь; либо решит, что что-то не так с ним самим, и начнет стыдиться собственных чувств, которым нет места в литературе. И если первое меня как писателя удручает, то второе – просто убивает.

Дидактизм, извечный враг хорошей книги, по-прежнему процветает в литературе для детей, и происходит это в силу нашей неискоренимой убежденности в том, что детская книга непременно должна учить. Но должна ли? Ведь для ребенка она может стать и убежищем от беспощадной опеки взрослых. У автора детской книги нет обязанности наставлять, побуждать или объяснять. Единственная наша обязанность – рассказывать хорошие истории. Лучшие истории для детей, как и лучшие истории для взрослых, рассказывают правду о том, что значит быть человеком в этом мире. Вот только быть ребенком в этом мире – совсем не то же, что быть взрослым. И детский писатель должен уметь сказать правду так, чтобы ребенок ее услышал.

Признавая важность детской литературы, давайте все же постараемся не угодить в ловушку утилитаризма. Любые заявления о том, что книги улучшают поведение детей, ускоряют их эмоциональное развитие, повышают успеваемость и так далее, в конечном итоге сужают и ограничивают детскую литературу. Искусство не обязано «нести пользу». И на месте ревнителей детской книги я бы не спешил с рисованием солнечных перспектив: «мы растим читателей на всю жизнь… формируем завтрашних лидеров… воспитываем образцовых граждан». Да, конечно, дети – это наше будущее, и через двадцать лет в мире останется жить больше сегодняшних детей, чем сегодняшних взрослых. Но для детского писателя важнее другое: дети – это настоящее. Они – люди здесь и сейчас, со своими надеждами, страхами и богатой внутренней жизнью, с радостями и трагедиями. Они заслуживают увлекательных историй и значимого искусства.

Отмечу, что при всей моей убежденности в том, что великое искусство в детских книгах возможно и дети как никто способны его оценить, я далек от мысли, что детская книга – сама по себе форма великого искусства. И, кстати, не думаю, что создавать великое искусство для детей – наша прямая цель. Да, здоровая детская литература содержит в себе искусство; но в ней всегда можно найти и много мусора, потому что мусор, треш есть побочный продукт создания искусства. И потому что читать его – смешно, а дети имеют такое же право смеяться, как и взрослые.

Эта книга – не очередной эпизод из серии бесконечных литературных баталий, в которых, скажем, автор хоррора и писатель-фантаст сражаются каждый за свой жанр. Хотя бы в силу того, что детская литература – не жанр, скорее некий арсенал книжных форм. Для художественной прозы^[6] это: книги-картонки, в которых мало текста и толстые страницы из нетоксичного картона – малыши могут смело их жевать; книги-картинки, в которых историю рассказывают текст и иллюстрации вместе^[7]; книги для первого чтения – тут более короткие слова и четкий шрифт, а иллюстрации, как правило, поддерживают, а не дополняют текст (все это помогает, когда ребенок учится читать самостоятельно); комиксы – истории из отдельных картинок, расположенных в смысловой последовательности; и детские романы, которые по форме не отличаются от взрослых романов^[8], но для детей часто издаются с иллюстрациями.

Детская литература охватывает все жанры. Есть детское фэнтези, детская научная фантастика, реалистическая проза для детей^[9]. Сходство приемов или сюжетов, общность тематики или проблематики не имеют определяющего значения. Единственным определяющим признаком детской книги является ее аудитория – дети.

Когда литературный пурист не желает признавать потенциал того или иного жанра, его можно обвинить разве что в снобизме. Но пренебрегать детской книгой – значит не признавать потенциал детей. И это уже преступление иного масштаба, не только литературное. Тот, кто не считает детские книги настоящими книгами, в каком-то смысле не считает детей настоящими людьми.

Задумаемся вот о чем: почему мы не ждем совершенства от детской литературы, хотя требуем его от литературы для взрослых^[10]? Никто ведь не спрашивает, встречаясь с педиатром, собирается ли он когда-нибудь «стать настоящим врачом». И не говорит: «Детский психолог? Как мило». От профессионала, работающего с детьми, мы, как правило, ожидаем даже больше, чем от любого другого, – и уважаем его больше. Мы хотим, чтобы детский врач владел всеми необходимыми общемедицинскими знаниями и был грамотным терапевтом, но вдобавок еще разбирался в этапах развития ребенка и специализировался на детских болезнях и детской фармакологии. И в идеале умел бы отлично разговаривать с детьми.

Как педиатр заботится о теле малыша, а детский психолог – о психике и мышлении, так автор детских книг взращивает душу ребенка. И разве плохо, если некоторые из наших самых талантливых писателей посвятят себя созданию книг для детей? Только представьте, каким тогда станет наш мир!

Впрочем, кое-кто уже представил: это городок антропоморфных животных из серии книг Ричарда Скарри, известный всему миру как Бизитаун – он же Город Добрых Дел. Говорят, выросшие на них дети именно таким видят идеальный город^[11]. В книге «С утра до вечера в Городе Добрых Дел» Скарри подробно рисует и описывает, чем занимаются горожане. На первом развороте – большое офисное здание. В левом верхнем окне бульдог в очках и галстуке-бабочке изучает какую-то бумагу. «Многие трудятся в офисах, как, например, этот юрист. Если два человека не могут разрешить спор, юристы помогают им разобраться». В соседнем окне сидит кот за пишущей машинкой. «Писатели пишут обо всем на свете. Самые лучшие писатели пишут детские книги». Пес в блузе стоит перед холстом. «Художники пишут картины. Самые лучшие художники рисуют иллюстрации к детским книгам»^[12]. На этом месте взрослые начинают иронично улыбаться: хватает же нахальства у некоторых авторов так себя пиарить! Но я уверен, что тут нет никакого самопиара, автор сказал ровно то, что хотел сказать. (И дети знают, что он прав.)

И все-таки: почему взрослые ожидают посредственности от детской литературы?

Отчасти это может быть связано с самим процессом взросления. Отвергая то, что любили еще совсем недавно, мы чувствуем, что стали старше. Вспомните, как презрительно дети смотрят на книжки «для малышей»!^[13] Когда я работал воспитателем в летнем лагере, меня всегда изумляло, как мои четырехлетки дружно отворачивались от мелкого бассейна-лягушатника, называя его «малышатником», хотя всего полмесяца назад сами плескались в нем с превеликим удовольствием. А чтобы их рассмешить, мне достаточно было надеть надувные нарукавники для плавания – и весь мой отряд заливался хохотом: «Но это ДЛЯ МАЛЕНЬКИХ!»

То же самое и с книгами.

Подрастая, дети начинают смотреть свысока сначала на свои книжки-картонки, а потом и на книжки-картинки^[14]. «Это я читал, когда был маленький. А теперь нет», – говорит ребенок о книге, которую он раньше любил и, возможно, любил бы и сейчас, если бы не стеснялся ее любить. Ложь, что детские книги нас недостойны, – но, приняв ее когда-то, мы похоронили в своем сердце самые дорогие для нас истории. Такое не проходит бесследно: стыд за предательство любимых книг, верных спутников нашего детства, наверняка аукнется нам и во взрослой жизни.

Но главная причина в целом невысокого мнения о детских книгах еще проще: часто они действительно ужасны. Это известно всем, кто читает детям вслух. Плохих детских книг – море, и каждая плохая книга плоха по-своему: бывают книги слащаво-мимимишные, или нестерпимо назидательные, или просто бессмысленные; бывают такие, которые должны рифмоваться, да не рифмуются; бывают скверно написанные, или неумело нарисованные, или то и другое вместе; пустые книги; скучные книги.

Но у меня есть одно важное замечание: многие книги для взрослых – большинство из них – тоже ужасны!^[15]

Когда взрослые выбирают чтение для себя, они обычно легко справляются с задачей. Опираясь на весь свой предыдущий опыт и используя всевозможные указатели, взрослый читатель как-нибудь разберется, что за книгу он держит в руках, и сможет отнести ее к определенной категории. Дизайн обложки, текст на заднике, имя автора, выходные данные, размещение книги на полке – все эти подсказки помогают нам сориентироваться.

Но, выбирая книгу для ребенка, взрослые находятся на незнакомой территории. Названия на корешках мало что говорят. Указатели другие. На полках детские книги, как правило, располагаются не по жанрам, как взрослые, а либо по возрастам, либо по формальному признаку: в одном разделе – книги с картинками, все скопом, в другом – повести и романы, вперемешку^[16]. Найти книгу, которую ищешь, практически нереально. Смотришь и удивляешься: и это называется литература? То-то некоторым взрослым начинает казаться, что детскую книгу написать легко, хотя на самом деле легко написать только плохую детскую книгу.

В 1958 году писатель-фантаст Теодор Старджон, устав от нападок критиков, никогда не упускавших возможности принизить его жанр, записал свое так называемое «Откровение» – которое теперь, по причинам слишком сложным, чтобы тут в них вдаваться, более известно как «Закон Старджона»^[17]:

Повторю свое «Откровение» – я выстрадал его за два десятилетия, пока защищал фантастику от людей, которые сначала бомбардировали меня худшими образчиками жанра, а потом заявляли, что 90 % фантастики – полная чушь.

Откровение. 90 % всего – полная чушь.

Следствие 1. В научной фантастике можно найти много мусора, это прискорбный факт; но ровно столько же мусора можно найти где угодно.

Следствие 2. Лучшие произведения в жанре фантастики так же хороши, как и лучшие произведения в любом другом жанре.

Так что вместо объяснения (откуда берется столько плохих детских книг) я мог бы просто крикнуть «Закон Старджона!»^[18] и двигаться дальше. Но есть опасение, что процент мусора в нашем цехе может оказаться выше, чем по литературе в целом. Поэтому я предлагаю ввести «Дополнение Барнета» к «Закону Старджона», вот оно: 94,7 % детских книг – полная чушь.

Причина в том, что детские книги, в отличие от большинства других, пишутся людьми (взрослыми), которые не принадлежат к целевой аудитории (детям). Дети во многом отличаются от взрослых, причем эти отличия часто не совпадают с нашими ожиданиями; но и во многом похожи на взрослых – тоже часто не в том, что нам представляется. У детей мозг работает по-другому. И тело работает по-другому. По сравнению с нами они новички в этом мире – по определению. Общество предъявляет к ним другие требования, устанавливает другие правила. Стулья почти всегда для них великоваты, дверные ручки высоковаты. Между детством и взрослостью зияет глубокая пропасть жизненного опыта, и детский автор должен найти способ ее преодолеть^[19].

Еще одно важнейшее различие между детьми и взрослыми: у взрослых есть сила и власть. Да, они гораздо сильнее детей. В детстве человек зависит от взрослых практически во всем. На то есть веские причины – надо, например, следить, чтобы ребенок не попал под машину, и надо, чтобы он нормально поел. Воображение – место, где дети могут ни от кого не зависеть и чувствовать себя по-настоящему автономными. Хорошая детская книга уважает эту зону детской автономии и может даже расширить ее границы. Но многие книги – иногда нечаянно, чаще намеренно – вторгаются в воображение ребенка с целью усилить контроль взрослых. Понимаю, может показаться, что я слишком драматизирую, особенно если это книга о каком-нибудь антропоморфном банане, который учится делиться с друзьями. Но я говорю вполне серьезно: чтобы понять, какое давление взрослые могут оказывать на детей через книгу, стоит вспомнить, как создается литература при тоталитарном режиме. Итак: Тоталитарная Теория Детской Литературы.

Представьте себе диктатуру в некой далекой стране с длинным названием, где все мрачно и опутано запретами, – что-то вроде вымышленных стран, откуда приезжали плохие парни в фильмах про Джеймса Бонда после распада СССР. Жизнь граждан в этой несуществующей стране почти полностью контролируется государством. Одежда и продукты распределяются по карточкам, введен строгий комендантский час. Передвижения граждан ограничены, и чтение, естественно, находится под неусыпным надзором. Государство жестко регламентирует издательскую деятельность. Любая книга, прежде чем она будет напечатана, должна получить одобрение бдительных чиновников.

В нашем воображаемом тоталитарном государстве вся литература распадается на три категории.

Бо́льшая часть из того, что публикуется, – пропаганда, восхваляющая режим и продвигающая его ценности. Но, вопреки всему, появляются и настоящие художественные произведения. Например, они могут быть посвящены предмету, который не представляет явной угрозы для государства, – скажем, красоте деревьев. Другие «проскакивают» случайно – цензор не разглядел их деструктивную сущность. Редко-редко бывает даже, что революционное произведение получает разрешение на публикацию, потому что кто-то в верхах втайне сочувствует крамольным идеям.

Однако протаскивать хорошие книги по официальным каналам становится все труднее, и в конце концов появляется третья категория: самиздат – брошюры, напечатанные в подвалах; или граффити, возникающие будто сами собой в темных переулках.

На эти же три сегмента можно условно поделить и детскую литературу. Самиздат – ее «подпольная» часть, то, что создают сами дети: рисованные от руки комиксы, которые гуляют по классу во время урока; каракули на полях учебников; шутки, анекдоты и загадки, которыми лучше обмениваться на школьном дворе, подальше от учительских ушей. Все это – о запретном и порой содержит изрядную долю грубости и жестокости, но дает возможность выплеснуть мысли и чувства, которых (как предпочитают думать взрослые) у детей не бывает.

Что касается книг, выходящих в детских издательствах, многие из них являются, по сути, пропагандой взрослой жизни. Это замаскированные под истории послания детям, цель которых – внушить нормы социально одобряемого поведения, повысить авторитет взрослых или заставить малышей вовремя ложиться спать. Критики превозносят эти книги за их образовательную ценность и позитивные моральные установки, но есть одно но: такое чтение не дает детям настоящего, глубокого читательского опыта. Книги эти больше нужны взрослым, которые их покупают, – потому что они льстят взрослым и помогают внедрять их правила.

И есть детские книги, которые питают душу, развлекают и отлично сделаны: истории, написанные для детей – таких, какие они есть, а не какими их хотят видеть взрослые. Это хорошие книги. Некоторые из них даже великие. Кстати, возвращаясь ко второму «Следствию» Старджона^[20], я предложил бы такую формулировку: лучшие произведения детской литературы так же хороши, как лучшие литературные произведения, созданные человечеством, точка^[21]. И детские книги, о которых мы сейчас говорим, – не что иное, как искусство.

Разве дети не заслуживают настоящего искусства?

Вот именно.

Ну а теперь главная причина, по которой мы невысоко оцениваем детские книги: мы невысоко оцениваем детей. Мы не хотим признавать книгу для детей формой настоящего искусства, так как считаем, что дети неспособны понимать искусство. Еще со времен Возрождения фигура «ценителя» занимает видное место в западной культуре – ясно же, что к истинному пониманию литературы можно прийти лишь на основе многолетнего и усердного ее изучения. Мы, взрослые, убеждены, что заведомо превосходим детей практически во всех отношениях. Нет, конечно, дети – великое благо, это мы понимаем. И мы любим детей!^[22] Но вот с уважением сложнее. Все-таки дети, как нам кажется, не умеют мыслить по-настоящему глубоко и серьезно, и хотя они испытывают иногда сильные эмоции, но ведь это совсем простые эмоции. И уж точно малыши не могут быть такими же умными и сложными, как мы, взрослые. Как можно надеяться, что дети поймут художественную литературу, если, взглянем правде в глаза, многие из них еще даже не научились завязывать шнурки?^[23]

Но что, если мы неправы?

Что, если дети – наилучшие ценители искусства?

И идеальные читатели художественной литературы?

Что, если на самом деле они лучше нас подготовлены к глубокому погружению в книгу?

И если цель многолетнего усердного изучения литературы – не только научиться чему-то новому, но и возродить притупившуюся восприимчивость?

А способность ценить искусство (если она, конечно, не врожденная) пробуждается у человека в раннем детстве?

Ну что ж. Тогда нам придется как следует постараться, чтобы создать хорошие книги для детей.

Хорошие книги для плохих детей

В детстве меня не интересовало, кто автор: я просто любил читать. Мне было неважно, как появилась книга, которую я читаю, или песня, которую слушаю, или видеоигра, в которую играю, или телешоу, которое смотрю. И все же, хотя я и не думал о том, есть ли у меня любимые писатели, они у меня были: Морис Сендак, автор и иллюстратор многих книг, включая номер один для меня – «На кухне ночью»; и Джон Стоун, главный сценарист и режиссер самых первых выпусков детской образовательной телепрограммы «Улица Сезам»^[24]. Я был зачарован работами этих двух авторов. А несколько лет назад я узнал, что Морис и Джон, оказывается, дружили.

Они познакомились в конце 1960-х на семинаре по раннему развитию детей, организованном командой «Улицы Сезам». Морис Сендак был в числе экспертов – исследователей, педагогов, детских психологов, писателей и кинематографистов, приглашенных обсудить возможности образовательного телевидения. Сендак ненавидел образовательное телевидение. На семинаре, явно скучая, он рисовал. А Стоун незаметно подсаживался ближе и подглядывал. Вот что он увидел:

Рисунки были меткие и острые – скальпель, вскрывающий суть дискуссии, иногда нестерпимо нудной. Больше всего мне понравилась серия рисунков, которую он назвал «Минутка образовательного телевидения», – про обычного, нормального с виду мальчика, который сначала смотрел телевизор, потом зевал, потом показывал телевизору язык, потом начал злиться. Он все больше входил в раж: стучал по телевизору кулаком, бросался на него с топором – а когда наконец телевизор разлетелся вдребезги, мальчик вытащил свой крошечный пенис и описал дымящуюся кучку проводов и обломков.

Стоун влюбился в рисунки Сендака, Сендак в итоге полюбил «Улицу Сезам» – так началась их дружба. Стоун рассказывал, как однажды за ужином они заговорили о том, какие качества определяют хорошего детского писателя. Спустя несколько часов дебатов два мастера – два титана из числа величайших детских авторов всех времен – сошлись на том, что у них нет ответа.

Для детского писателя, как и для любого другого, важны языковое чутье, чувство ритма и динамики, понимание красоты, умение выстраивать образ, выраженная собственная позиция – и так далее. Но, кроме того, детскому писателю необходима связь с детьми – и вот это и есть самое загадочное и необъяснимое.

Все лучшие детские писатели, с которыми я встречался, были на прямой связи с детством: либо со своим собственным, либо поддерживали отношения глубокой симпатии с детьми вокруг себя, либо то и другое вместе – главное, чтобы была эта связь, эта точка обзора, дающая ясный и несентиментальный взгляд на детство.

Любое произведение искусства – это разговор между зрителем и художником. И, значит, детская книга – разговор между ребенком и взрослым. Если вы согласны с Джорджем Сондерсом (я согласен), что «книга есть честная и глубокая дискуссия равных», то вы понимаете, что не так со многими детскими книгами. Дети и взрослые редко дискутируют на равных, и дискуссии между ними обычно не сулят ничего приятного, по крайней мере детям. Вспомните свое детство – как протекали разговоры со взрослыми и как вам бывало неуютно и скучно, хотя случалось и такое, что разговор увлекал и даже доставлял удовольствие. Есть хороший способ разобраться в том, как работают (или, наоборот, не работают) детские книги: для этого нужно вспомнить детство и представить трех тетушек, сидевших за вашим семейным столом. Итак, вот вам новая – новейшая! – литературная теория: Трехтетушковая Теория Детской Литературы.

Первая тетушка при виде ребенка становится совершенно другим человеком – никто не может объяснить, почему так. Пока ты еще только идешь к столу, она ведет себя нормально. Но не успел ты сесть, как она преображается: у нее делаются круглые глаза, громкий голос и широкая – нет, широчайшая улыбка! Которая висит на лице и никуда не девается. Это так странно. Тетушка гладит тебя по голове. Иногда задает вопросы. Но явно не слышит твоих ответов, потому что реакция у нее всегда одна и та же: «Ай, заинька!» Когда она рассказывает что-нибудь за столом, некоторые не очень хорошие слова произносит по буквам, чтобы было непонятнее. «Наша Дениз повесила новые гардины, это такое… – взгляд искоса на тебя, понижает голос, – у-эр-о-дэ-эс-тэ-вэ-о». (На лице та же улыбка.) Если у нее нечаянно пролилось вино, она говорит не «Упс!», как все, а «Упси-вупси!» – и, даже промокая скатерть, не перестает яростно улыбаться. («Кто-нибудь уже подольет мне вэ-и-эн-а?») Нельзя не признать, что в этой тетушке есть что-то притягательное – от нее невозможно отвести взгляд. Буквально. А если ты попытаешься его отвести, она прибавит громкость! Трудно поверить, что это реальный живой человек. Но ясно, что и ты для нее не реальный живой человек. Она разговаривает с тобой примерно как с пуделем – хоть ты и очень милый и сообразительный (для пуделя) пудель, просто заинька.

Вторая тетушка – строгая, холодная и скучная. Она не говорит с тобой, она говорит тебе. Указывает, как правильно вести себя за столом, объясняет, почему ты не должен играть в видеоигры, и настоятельно рекомендует копить деньги на что-нибудь полезное. Ее вопросы звучат как обязательные, как будто они взяты из специального контрольного списка вопросов для бесед с детьми: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?»; «Какой твой любимый предмет в школе?». Твой ответ будет либо правильным, либо неправильным – это ты поймешь по ее тону. Когда она говорит, предполагается, что ты слушаешь. Потому что она взрослый человек, а ты ребенок, то есть должен ей внимать. (Но как же это скучно-то!) Когда она рассказывает о своем детстве – «Я в твоем возрасте…», – ты понимаешь, что она в детском возрасте была уменьшенной копией ее же во взрослом возрасте и твоя задача сейчас – делать ровно то, что делала она тогда. Особой радости от сидения рядом с тобой она не испытывает, но продолжает выполнять свой долг: ведь она обладает мудростью, из которой ребенок извлечет пользу. Все, что она говорила сегодня, важно. (Правда, вряд ли у тебя потом получится вспомнить хоть что-то из сказанного.)

И, наконец, есть крутая тетушка. Возможно, она успела поездить по миру, или играла на гитаре в панк-группе, или однажды видела привидение. А может, она умеет показывать карточные фокусы, или отлично рассказывает анекдоты, или время от времени делится с тобой маленькими подробностями своей личной жизни. Или она знает кое-что о животных, или о космосе, или о магических заклинаниях – а обнаружив, что ты тоже знаешь кое-что о животных (космосе, магических заклинаниях), просит тебя научить ее всему, что ты знаешь. Крутые тетушки бывают очень разные, но у них есть один общий секрет – настолько простой, что даже удивительно, почему эти тетушки встречаются так редко. Все дело в том, что крутая тетушка относится к тебе как к человеку, у которого есть собственные мысли, чувства и мнение и который достоин ее уважения. Она, конечно, и сама интересная личность, но главное – ты ей интересен. Она не только говорит, но и слушает. Она хочет знать, что ты думаешь. Если задать ей трудный вопрос, можешь быть уверен – она ответит правду. А если не знает ответа, то, в отличие от большинства взрослых, скажет тебе об этом прямо.

Книги, которые мы читали в детстве, – как эти три тетушки. Первая тетушка – книги ярко раскрашенные, с причудливыми шрифтами и банальными рифмами, в них написано про то, что «дети обожают» (роботы! щенки! панды! единороги!), но совершенно не важно, почему дети (точнее, некоторые из них) все это «обожают»; книги отчаянно позитивные, агрессивно жизнерадостные, убийственно бодрые, неумолимо оптимистичные, красочные и крикливые – лишь бы никто не заметил, что на самом деле им нечего сказать. Нет ничего дурного в том, чтобы развлекать детей. Мы и должны их развлекать!^[25] Но только не ставя себя выше их. Книга должна быть интересна и автору, и читателю. Когда автор снисходит до того, чтобы написать «что-нибудь детское», книга может быть сколь угодно красочной – но пустой.

Вторая тетушка – скучные, поучительные и напыщенные книги, написанные в уверенности, что всякая история должна быть заточена на достижение некой цели. Желательно остро заточена, чтобы наверняка пригвоздить к этой цели ребенка. Это может быть «образовательная» цель или какая-то идея, которую нужно непременно «донести до юного читателя». Взрослые писатели подобных книг часто начинают с вопроса: «Что бы мне им такое сказать?» В книгах немало детских персонажей, но почему-то не покидает ощущение, что автор никогда не встречался с живыми детьми, да и сам, похоже, не был ребенком. Это книги самодовольные: дети должны их читать, потому что книги, в точности как капуста брокколи, – полезны.

А крутая тетушка – это хорошие книги. Как крутые тетушки, так и хорошие книги бывают очень разными. Но хорошая детская книга не станет говорить с ребенком свысока. Она значима как для читателя, так и для автора. Попробуйте написать что-то, что, как вам кажется, должно понравиться детям, но лично вас не увлекает, – получится заигрывание с читателем, не более. Если же написанное интересно вам, а детям нет – будет по определению скучно.

Если хотите, могу вместо пространной семейно-застольной метафоры предложить вам компактную диаграмму. (Мне пришлось прибегнуть к помощи моего друга Джона Классена, так как он профессиональный иллюстратор и отлично рисует круги.)

И, прежде чем окончательно расстаться с нашими тетушками, вот еще одна мысль, на мой взгляд пугающая: каждая тетушка думает, что она – крутая.

Литература – территория, где взрослый и ребенок имеют редкую возможность встречаться на равных. Равные – не значит одинаковые: конечно, взрослые знают много всего, о чем дети и не догадываются. Но верно и другое: многое из того, что прекрасно знают дети, мы, взрослые, забыли – не только как быть ребенком. Я имею в виду именно знания о мире, в котором мы все живем.

Часто взрослые видят в детях уменьшенные версии себя, разве что поглупее и попроще. Дети, считают они, – это будущие взрослые; хуже всего маленькие дети, но, слава богу, они постепенно умнеют и когда-нибудь все-таки вырастут.

Когда моему сыну было около двух, посторонние люди то и дело выражали мне сочувствие. Похоже, маленькие дети внушают взрослым коллективный культурный страх, будто малыш – какое-то неразумное животное, а не человек. «Ох уж эти двухлетки, – говорили мне, – никакой логики, и никакой на них управы. Но вы держитесь, – говорили мне. – Он перерастет».

Мне повезло: мой сын спокойный и покладистый мальчик. Но я хорошо помню его первую истерику. Он подошел к нашей входной двери и попросился на улицу. На улицу так на улицу, я помог ему обуться и открыл дверь. Но, едва шагнув на крыльцо, он обернулся и опять указал на дверь.

– Туда, – сказал он.

Ну что ж. Я подхватил его под мышки и перенес через порог обратно домой.

Как только дверь закрылась, он снова развернулся к ней лицом:

– Туда.

В общем, вы поняли. Так мы ходили туда-сюда – то на улицу, то домой, снова и снова. Он огорчался все больше. И я огорчался все больше. В конце концов он встал прямо на пороге и зарыдал. А когда я попытался его успокоить, взревел такой белугой, что мне пришлось отступиться.

– Послушай, иди куда хочешь, – сказал я, и это разозлило его еще сильнее.

Я почувствовал себя в ловушке: похоже, он нарочно устроил мне это хождение туда-сюда, просто как повод выплеснуть на меня свою ярость. Бред какой-то. Я утешал себя тем, что он ведь еще малыш.

Но эта история продолжала крутиться у меня в голове. Я не мог забыть, как он рыдает на пороге, стоя одной ногой внутри, другой снаружи. Нет, это была не злость без причины и не бред. Мой сын страдал, потому что желал сразу двух вещей, которые никак нельзя иметь одновременно. И испытывал при этом глубокое отчаяние! И дело не в том, что он малыш, а в том, что он – человек. Та же боль бушует и внутри нас, взрослых, даже если мы обычно не голосим и не выплескиваем так свои эмоции. В тот момент я как отец оказался бессилен, не смог помочь своему сыну. Я сказал ему идти куда он хочет, но это был плохой совет. Попасть туда, куда он хотел, – невозможно.

Страдание, парадокс, невозможность достичь желаемого – все это есть в литературе. (Не говоря уже о том, что книга – единственный известный мне надежный способ оказаться в двух местах сразу.) Относясь к опыту ребенка с уважением и состраданием, детский писатель проникает в суть человеческого опыта.

А что такое «детская восторженность», как не способность смотреть на мир с удивлением и радостью? Но именно этому учит и хорошая литература. Когда малыш глядит во все глаза на мусоровоз, восхищаясь его работой, – он видит лучше, чем взрослые. И когда ребенок взахлеб пересказывает факты о лошадях – какое же чудо, что такие великолепные существа живут на свете! – он прав. Чудо.

Мой сын любит луну. Вечером, как только начинает темнеть, он ищет ее на небе, а найдя, показывает мне: «Луна!» Он следит за тем, как она меняется. Он любуется ею. Луна дарит ему настоящую радость. В этом он похож на многих своих трехлетних ровесников. И совсем не похож на взрослых – не считая поэтов и астрономов, которые, как и мой сын, напоминают нам, что нужно иногда смотреть на небо.

Всякий, кто проводит время с детьми, знает, что порой они задают вопросы – большие, глубокие вопросы, на которые не так легко ответить. Что такое любовь? А у Бога есть лицо? Зачем мы видим сны? Что будет, когда мы умрем? Почему люди болеют? А деревья – чувствуют? Для чего выполнять правила? А собакам бывает смешно? Зачем людям войны? Как работает наш мозг? Почему мой друг вчера был со мной такой добрый, а сегодня нет? Почему я должен убираться у себя в комнате? Но эти же вопросы, век за веком, задают и писатели на страницах своих книг. Дети и писатели заняты решением одной и той же огромной задачи: они пытаются понять, что значит быть человеком в этом мире.

Взрослые, читающие детям книги, будь то родители, учителя, библиотекари или воспитатели, – значимые фигуры в жизни ребенка. Они старше и главнее, у них есть обязанности по отношению к ребенку, которые нужно выполнять. Однако совместное чтение дает таким взрослым возможность отбросить на время привычную иерархию, а то и перевернуть ее с ног на голову. Вам ведь тоже доводилось читать детям вслух? И вы, наверное, удивлялись тому, как ребенок замечает ускользнувшие от вас детали, и смущались, что он успевает уловить суть быстрее вас? Это потому, что дети в среднем восприимчивее и прилежнее взрослых и они целиком отдаются тому, что делают, – так что они читатели получше нас с вами. (Без обид.)

Дети готовы глубже вовлекаться в книги, требующие активного участия читателя, – а именно такие книги мы называем «художественной литературой», иногда «искусством». Знаю, что многие взрослые сейчас пожмут плечами: если уж нам трудно, думают они, то ребенку должно быть еще труднее. Да? Вы уверены? А у кого лучше получается лазить по деревьям? Или придумывать клички для питомцев? То же и с чтением. Гениальность детей – в том, что они изначально свободны, с ними возможен любой, даже небывало смелый полет фантазии. Вот как писательница Маргарет Уайз Браун описывает пятилетнего ребенка:

Ребенок, которому исполнилось пять, представляет собой сумму всего накопленного им опыта и всех своих открытий в новом для него мире. Это и радость от чистого звука и ритма, и упоение собственным маленьким «я», вынесенные им из первых двух лет жизни; и юмор трехлетнего ребенка, его любовь ко всему привычному и к знакомым уголкам его собственного мира; и новые звуки, ритмы и смыслы, освоенные в четыре года, и первые пробные игровые попытки постичь юмор странных и загадочных вещей, про которые он уже понимает, что все не совсем так; и, наконец, – свой, личный живой юмор пятилетнего ребенка, внимательный глаз наблюдателя, умение видеть и слышать все вокруг, острота обоняния, свежесть прикосновений, красота и образность уже собственного языка. Кажется, в этот же период пробуждается интерес к рифме и суждениям. Пятилетний ребенок обладает остротой мышления и пониманием истин, которые, скорее всего, будут потом вытеснены или притупятся. Он только недавно познал силу слова и научился использовать слова́ – и чтобы слушать и понимать, и чтобы описывать все, что дано пятилетнему человеку в ощущениях. Стоя на земле уже достаточно крепко, он может без боязни уноситься в своем воображении куда угодно, присматривается к ситуациям, не совпадающим с его личным опытом, и способен к сопереживанию.

Вот для кого хочется писать^[26].

Маргарет Уайз Браун по праву входит в число великих американских авторов XX века. Она написала больше ста книг для детей. Не в том смысле, что она была великим американским автором, писавшим для взрослых^[27], но сочинявшим время от времени и что-нибудь для детей. Нет, она была именно детским автором. Точнее – автором книг-картинок. Возможно, первым великим автором книг-картинок. Она не иллюстрировала собственные тексты, но довела саму форму иллюстрированной детской книги до совершенства.

Всю свою недолгую жизнь^[28] Маргарет называла себя «ненастоящим писателем» – но она, несомненно, была и настоящим писателем, и большим поэтом. Иллюстрированная книга стала идеальной сферой приложения ее таланта, а дети – идеальными читателями смелых, новаторских и часто странных историй, которые ей нравилось придумывать. Поклонница Джеймса Джойса и Вирджинии Вулф, Маргарет считала, что именно ребенок более всех открыт для восприятия литературы.

Им важен ритм. Важны образы. Даже само звучание слова. Вот почему так интересно писать для пятилетних детей. У этой аудитории не просто чувство языка, но чувство элементов языка. Они легко смогут включиться в игру Джеймса Джойса, Эдит Ситуэлл и Гертруды Стайн, им по плечу Вирджиния Вулф и Суинберн, как и «Библия короля Иакова». Если эту игру и эту способность к сознательному использованию языковых элементов перевести на уровень, доступный пятилетнему ребенку, мы получим аудиторию с таким тонким пониманием ритма и звука, о каком безумнейший из поэтов может только мечтать. Льюис Кэрролл, так же как и анонимные авторы старинных детских песенок, хорошо это знали. Hey diddle diddle the cat and the fiddle… A rose is a rose is a rose…^[29]

Оба приведенных выше фрагмента взяты из эссе «Писать для пятилетних детей» – Маргарет Уайз Браун написала его в конце 1930-х, во время обучения в Бюро образовательных экспериментов, более известном как Школа на Бэнк-стрит^[30]. Маргарет приехала в Нью-Йорк, чтобы стать писательницей, однако дела у нее шли так себе: написанное не публиковалось, новое не писалось. Поработав продавщицей в универмаге, потом няней в богатой семье, она решила вступить в «кооператив начинающих учителей» – Школу на Бэнк-стрит. Маргарет любила детей и хотела их учить.

Школа (или «Лаборатория», как она еще называлась) на Бэнк-стрит была основана теоретиком-экспериментатором Люси Спраг Митчелл, которая ставила перед собой задачу «выяснить, какая среда оптимальна для обучения и развития, создать для детей такую среду и научить взрослых ее поддерживать»^[31]. Помимо углубленного изучения развития ребенка, в программу подготовки учителей входили в том числе танцы, творческое письмо и импровизационный театр. Это была настоящая штаб-квартира прогрессивных образовательных теорий и идеальное место обучения для молодой бунтарки, какой, безусловно, была Маргарет Уайз Браун.

В оценках педагогических перспектив Маргарет все преподаватели на Бэнк-стрит были единодушны: перспективы открывались удручающие. Согласно их отзывам, мисс Браун была не слишком прилежной ученицей; правда, в аудитории она всегда активно включалась в обсуждение, но домашние задания выполняла неохотно. Вот несколько цитат для общей картины: «следует больше трудиться… все занятие где-то витала… доклад по эндокринной системе: не сдано… что часто мешает слаженной работе группы… плохо справляется с практическими ситуациями… анатомия кошек: не сдано».

Из самых моих любимых – отзыв педагога-наставника по имени Дороти Столл, которая оценивала работу Маргарет Уайз Браун в качестве помощника учителя в третьем классе. Я ничего не знаю о Дороти Столл, но как же мне нравятся ее умные, иногда весьма забавные замечания: «Явное несоответствие типажу школьного учителя. Прогрессивное образование – это, конечно, прекрасно, но, боюсь, каждый из нас подпадает под некий типаж».

Видимо, «типаж» у мисс Браун оказался писательский, а не учительский. Записавшись на программу подготовки учителей, Маргарет почти сразу поняла, что она не хочет учить детей: все-таки это не ее призвание. Зато она вскоре убедилась, что хочет для них писать. Пусть она не учитель, но говорить с детьми у нее получалось отлично. И Дороти Столл, как и многие другие педагоги Школы на Бэнк-стрит, завороженно следила за процессом: «Во время обсуждения прочитанной книги или предстоящего школьного спектакля мисс Браун легко удерживает внимание класса в течение тридцати минут».

Читать это сегодня – сплошное удовольствие. Только представьте: давно забыв про план урока, учитель-практикант что-то рассказывает детям, но так увлекательно! Тридцать минут учебного времени потеряны безвозвратно, урок практически сорван, а опытный педагог и наставник не вмешивается: она заслушалась. Мисс Маргарет, конечно, делает не то, что от нее требуется; но то, что она делает, – удивительно, волшебно. На глазах у Дороти Столл творилась история литературы: происходило рождение одного из наших величайших детских авторов.

Неудивительно, что этот машинописный документ на двух страницах под названием «Отзыв о работе учителя-практиканта Маргарет Браун, составленный Дороти Столл, 8 лет педагогического стажа» трогает меня до слез. Я часто возвращаюсь к нему, и не только из исторического интереса. В сущности, этот отзыв Дороти Столл – превосходный ранний портрет детского автора. Те же качества, которые делают Маргарет Уайз Браун неперспективным педагогом, являются сильными сторонами ее как писателя. А как замечательно описаны в отзыве таланты мисс Маргарет! Я бы даже сказал, что Дороти Столл нечаянно сотворила один из самых значительных художественных манифестов в истории детской литературы:

● Слабые стороны: отсутствие группового сознания; непонимание того, что, включаясь в совместную деятельность, индивид должен пересматривать собственные прихоти и желания и что по мере участия в общих делах избегание может требоваться ему все реже и реже. Полное отсутствие интереса ко всему, что делается руками.

● Сильные стороны: чувство красоты, внимание к индивидуальной личности и ее развитию.

● Испытывает трудности в организации групповой работы, так как считает, что при решении групповых задач интересы отдельного ребенка, его личность и иногда права могут игнорироваться.

● Стремится защитить ребенка от всего, что, как ей кажется, ему навязывают.

● Наделена обостренным чувством справедливости по отношению к ребенку – возможно, потому, что хорошо помнит собственное детство и хочет защитить «дух детства» от не понимавших ее взрослых.

● При оценке случаев «мелкого хулиганства» в школе… противится любой попытке «переложить», как она это видит, вину на ребенка.

● Я убеждена, что, хотя мисс Браун выполняет далеко не все требования к работе учителя, особенно академической, полагая их ненужными или неважными, ее духовный вклад в наше маленькое сообщество значительно перевешивает недочеты. Именно это я ценю превыше всего и считаю, что отношение детей друг к другу и ко взрослым, да и сама атмосфера нашей школы сложились во многом благодаря ее присутствию.

Детский писатель – не учитель. Писатель работает с индивидуальным опытом. Дороти Столл уже тогда сумела разглядеть эту истину, которую мы с вами всё еще продолжаем постигать.

В жизни ребенка присутствует множество взрослых людей: родители, дедушки с бабушками и тетушками, школьные учителя, библиотекари, родители друзей, священнослужители, спасатели в бассейне. У каждого из них своя роль. Иногда, хотя и не всегда, роли пересекаются. Между этими ролями могут возникать противоречия^[32] – и это совершенно нормально: детям полезно смотреть на мир под разными углами. Тут всем все понятно.

Но от детской книги взрослые сплошь и рядом ожидают, чтобы она укрепляла авторитет родителей, священников или, скажем, школьных директоров. А авторов зачастую путают с учителями. Существует обширный и шумный контингент взрослых – родителей, учителей, библиотекарей^[33], – которые считают, что хорошая детская книга – та, из которой ребенок непременно почерпнет ясный урок. Нужен урок? Пожалуйста – авторы с издателями всегда готовы продать такие книги заказчику^[34]. А потому дидактизм, извечный враг искусства, в детской литературе продолжает процветать.

Мы знаем, что многие из самых первых детских книг были учебными пособиями – частью средневекового образования для детей аристократов. Это были печатные издания произведений, уже существовавших в рукописном виде, например книга о правилах этикета Stans Puer ad Mensam^[35]. Или The Babee's Book^[36], которая, как хорошо известно^[37], начинается словами O Babees yonge, / My Book only is made for youre lernynge^[38].

Принято считать, что дидактизм был «встроен» в детскую книгу изначально, но что писатели уже много веков работают над тем, чтобы выбраться из этой колеи. В англоязычной литературе идею «повествования вместо поучения» отстаивали даже некоторые викторианские авторы, среди них – Беатрикс Поттер, а также Льюис Кэрролл, чье отвращение к дидактизму прослеживается в сказках об Алисе^[39]. В Соединенных Штатах эта битва была выиграна окончательно и бесповоротно примерно в середине XX столетия, когда наступил золотой век американской детской книги.

Так что, если вы не приверженец дидактизма, вот вам хорошая новость: мы движемся по пути прогресса и избавления от средневековых феодально-религиозно-патриархальных иерархий в пользу радостей литературы.

А плохая новость – в том, что все немного не совсем так.

Со времен изобретения печатного станка детская литература была и остается полем битвы между теми, кто хочет разъяснять детям, что и как им делать, и теми, кто хочет рассказывать детям истории. Существовали, причем с самого начала, и развлекательные книги для детей. Возможно, первой детской книгой на английском языке была The Friar and the Boy^[40] – своего рода средневековый Роальд Даль: ребенок находит волшебный талисман и с его помощью управляет поведением нехороших взрослых, так что с ними происходят постыдные вещи – например, они ни с того ни с сего начинают пукать или разучиваются танцевать.

Впрочем, всякий, кто покупает детям книги, знает, что дидактические традиции по-прежнему сильны. За двадцать лет, что я пишу и публикую книги для детей, предпочтения общества несколько раз склонялись то в одну, то в другую сторону. И я вынужден констатировать, что именно сегодня позиции дидактизма в детской литературе укрепились больше, чем когда-либо на моей памяти.

Прямо сейчас в Соединенных Штатах все всех учат доброте. Причин достаточно, особенно в последнее десятилетие: это и растущий ужас перед жестокостью мира, и усилия, вполне достойные, по искоренению буллинга в школах, – но дальше, как водится, подключилось старое доброе пристрастие американцев к зарабатыванию денег, и все это вместе породило огромный Комбинат Доброты. Футболки. Толстовки. Карандаши. Пуговицы. Силиконовые браслетики. Настенные вымпелы для детской. Да что угодно – предложите любой слоган, восславляющий доброту, и вам продадут его хоть в геральдическом оформлении. «Выбирай добро». «Доброта имеет значение». «Добрые люди – бодрые люди». «Взрасти доброту». (И изображение букетика цветов.) «Добро, а не микробы». (И мытье рук на картинке.) «Будьте добры! Это не так уж трудно». (Гм-м…) Уточняю для ясности: я за доброту! Но я сомневаюсь, что вся эта продукция делает американцев добрее. (Хотя она точно делает некоторых американцев богаче.)

Ну и еще один наш продукт: «Чтения о доброте» – маркетинговое название для книг, в которых добрые персонажи добры друг к другу, разве что изредка встречается недобрый персонаж, который на предпоследней странице внезапно решает стать добрым. А иногда персонажей нет вообще, потому что это стихи примерно такого содержания: «Лучик добра – / и в школу пора! / Гонцы доброты / суперкруты!»^[41]

Эти «Чтения о доброте» пополняют уже весьма внушительный ряд таких же «чтений» – которые не то чтобы книги, а скорее системы быстрой доставки легкоусвояемых, самоочевидных посылов: «Будь собой!», «Маленький человек делает большое дело!», «Вместе мы справимся с любой задачей!». Это прекрасные фразы, каждая из них может стать неплохой наклейкой на бампер. Но не книгой.

Конечно, существует литература мудрости с ее богатыми традициями. Тут же вспоминаются притчи и басни – в книгах для детей те и другие занимают особое место. Но лучшие из них, как правило, содержат поразительные истины о человеческой природе, или ясно излагают сложнейшие мысли, или умудряются описывать мир, не разрушая его загадочности. Даже когда книга чему-то учит, ее всегда следует оценивать по тому, хорошо ли она учит, а не по тому, насколько хорош или важен, с нашей точки зрения, заключенный в ней урок. Мы можем быть целиком и полностью согласны с содержанием урока и тем не менее признавать книгу художественно несостоятельной. В совсем запущенных случаях книга может даже работать против идеи, которую она пытается продвигать.

Каким количеством детских изданий под лозунгом «Не бойся быть другим!» нужно наводнить рынок, прежде чем мы поймем, что создали плоскую, однообразную и скучную литературу? Убеждать детей, что «быть уникальным – круто», отнюдь не «круто», а также не «уникально». Вместо лозунгов нам нужна богатая, полифоничная, смелая по форме литература, в которой будут представлены новые – и разные – голоса, несовпадающие точки зрения и многоплановый опыт. Вот это будет круто!

Дидактизм вредит повествованию, уплощает персонажей и разрушает красоту. В книге остается единственная точка зрения – авторская. Протагонист перестает быть героем и становится примером для подражания^[42]. Прозрения являются ниоткуда, сами собой. Хуже всего, что при таком дидактическом подходе ребенок рассматривается только и исключительно как объект обучения. Есть книги, детские и взрослые, которые и должны обучать, – научно-популярные издания, учебники, справочники, пособия; и есть книги морально-этической направленности – духовные и религиозные тексты, книги цитат и афоризмов, книги по самопомощи, самокоррекции и самосовершенствованию.

Но художественная литература – это другое. Хорошая художественная книга не навязывает мораль, а приглашает читателя к совместному созданию смыслов. Мораль – готовый урок, вложенный в историю ее автором, и так, в готовом виде, этот урок и перетекает в сознание ребенка. Смыслы же создаются сообща: привнося в произведение собственное понимание и личный опыт, ребенок сам решает, что эта история значит для него.

Мы, разумеется, учимся и у искусства, но чему именно и как – сложно и не поддается прямому описанию. В культуре, привязанной к обучению, которая чем дальше, тем больше тяготеет к количественным оценкам, детскому писателю приходится упорно отстаивать невыразимое. Хорошая история бывает многозначной и запутанной, в ней есть место и парадоксу, и конфликту. А самой сильной ее частью может оказаться какая-нибудь «левая» и необъяснимая деталь – мелочь, застрявшая в памяти несуразица, но ты мысленно возвращаешься к ней снова и снова.

Интересно, что хорошую историю трудно сократить. Ее не перескажешь одним предложением, а если попытаешься, это будет сродни насилию. Помню радиопрограмму, в которой Леонард Коэн читал свои стихи, а когда ведущий спросил, в чем смысл этого стихотворения, Коэн просто прочитал то же самое еще раз^[43].

Я не говорю, что хорошую книгу нельзя изучать или обсуждать, – конечно, можно. Но именно в ходе обсуждения нередко выясняется, что каждый вычитал из книги что-то свое.

«Будь добрым» – это отправная точка истории, а не ее конец. Это аксиома, с которой мы как бы соглашаемся заранее. Можно даже представить себе некий условный, предваряющий любую историю пролог:

Мы должны быть добры друг к другу – всегда. Нам это хорошо известно. Но однажды…

Однажды в некотором королевстве завелось чудовище…

Однажды очень голодный мальчик проходил мимо богатого дома, а окно было открыто, и в этом окне остывал черничный пирог…

Однажды один славный мышонок сделал кое-что очень нехорошее…

Детскому писателю незачем повторять детям банальности, которые и так долетают со всех сторон; его дело – открыть читателю те истины, которые можно почерпнуть только из хорошей истории. Это наше призвание, наша уникальная роль, наш, говоря словами Дороти Столл, наставницы мисс Браун, «духовный вклад в наше маленькое сообщество».

Итак, «Баю-баюшки, луна», автор Маргарет Уайз Браун, иллюстратор Клемент Хёрд.

Книга вышла в 1947 году, когда для детской литературы в США начинался «золотой век» (продлившийся несколько десятилетий). Тут сошлось сразу много факторов: в стране уже была развитая сеть публичных библиотек и сформированные традиции библиотечной работы с детьми; в крупных издательствах открывались детские редакции; разрастался средний класс; появились престижные национальные премии для детских авторов и иллюстраторов; и, самое главное, группа потрясающе талантливых людей поставила перед собой задачу создать новую детскую литературу. Их идейный вдохновитель и редактор Урсула Нордстром называла это «делать хорошие книги для плохих детей» – фраза из ее письма автору Мейндерту Де Йонгу. Само это письмо, впрочем, заслуживает более подробного цитирования:

Конечно, я стараюсь себя подбадривать – увы, и редакторам это бывает необходимо. Вы пишете: «Я убедился, что стоит свернуть с привычной колеи, как контролирующие детство библиотекари и педагоги пугаются», – думаю, что вы правы, часто так и происходит, но не всегда. Авторов, подобных Мейндерту Де Йонгу, в списке наших публикаций пока что нет, однако и у нас выходят иногда новые, интересные, небанальные книги, и я просто знаю, что дети примут их и полюбят, – и вот тут появляются влиятельные взрослые, погрязшие в своей взрослости и при этом начисто лишенные воображения. Некие дамы, занимающие высокие посты, видите ли, смущены необычной книгой, они просят чего-нибудь попривычнее, чего-нибудь такого, что не будет их смущать и что не оставит ребенку ни малейшего шанса соприкоснуться с красотой и с реальностью. Это обескураживает и вас – автора и творца, и меня – усердного и преданного своему делу редактора… Я вам не рассказывала, как несколько лет назад руководство Harper^[44], убедившись, что я неплохо справляюсь с выпуском детских книг, пригласило меня на обед и весьма торжественно предложило работу во взрослой редакции? Ну вы поняли: раз я уже научилась делать книжки для детей и даже достигла заметных успехов, значит, могу двигаться дальше (выше!), к взрослым книгам. Я чуть не опрокинула стол прямо на чопорного господина, сидевшего напротив! А потом любезно объяснила ему, что я занимаюсь изданием детских книг и что меня никоим образом не интересуют книги для тупоумных, безнадежных взрослых, а посему спасибо большое, но сейчас я должна вернуться к работе, чтобы сделать еще несколько хороших книг для плохих детей.

Известно, что Урсула Нордстром начинала свои письма авторам и иллюстраторам с обращения «Дорогой гений!». Но она и сама была гением – именно ей в первую очередь американская детская литература обязана своим прорывом середины XX века. Она боролась за право публиковать оригинальные, нестандартные, красивые, полные фантазии – настоящие книги. Борьба эта и сегодня продолжается и будет продолжаться, но тогда Урсула Нордстром вышла из нее победителем. Она отредактировала невообразимое количество детских книг, которые мы называем теперь классикой^[45], и «Баю-баюшки, луна» – одна из них.

Когда Маргарет Уайз Браун начинала писать для детей, книга-картинка как литературная форма только зарождалась. Правда, были прецеденты в английской литературе XIX века, но лишь в XX веке возникло что-то похожее на современную детскую книгу с картинками. Маргарет была максималистом, поэтом и увлекалась модернизмом – идеальный набор качеств для автора, которому интересно играть с новыми формами искусства. Среди ста с лишним написанных ею книг немало шедевров. Даже книги, не имевшие успеха, – изумляют: будто сквозь дымок неудачного эксперимента доносится дуновение гениальности.

«Баю-баюшки, луна» – книга, без которой невозможно представить американское детство, и одна из популярнейших детских книг всех времен; она распродана в количестве уже более пятидесяти миллионов экземпляров, и каждый год число это растет по меньшей мере на миллион. Книга доступна в разных форматах, включая «картонки» для малышей и роскошные коллекционные издания для… если честно, понятия не имею для кого. Молодым родителям надаривают иногда по три-четыре экземпляра. Кажется, нет такой детской книги, которую американцы любили бы больше. Она вызвала к жизни столько посвящений, пародий, откровенных подражаний и подделок, что, похоже, давно перестала быть просто книгой: теперь она – часть исходного кода детской литературы.

И все-таки она остается недооцененной.

Возможно, именно многомиллионные тиражи книги мешают нам разглядеть ее новизну и поэтические достоинства. И все же давайте попробуем. Сюжет^[46], если его можно назвать сюжетом, самый незатейливый: мы перечисляем различные предметы – всё, что внутри и снаружи зеленой комнаты, – а потом желаем им всем по очереди спокойной ночи^[47].

В той зеленой комнате,

В теплой, сонной комнате

Был воздушный шарик —

Летучий, новый…^[48]

«В той^[49] зеленой комнате» – то есть комната, судя по всему, хорошо нам знакома. И какая же это комната! Опишу ее^[50]. Стены насыщенно-зеленые, цвета абсента. Пол ярко-красный. Есть вкрапления синего и желтого. Картины на стенах будто светятся, почти флуоресцируют. И вся палитра, я бы сказал, напоминает галстук продавца подержанных авто.

В кровати зайчонок под одеялом. Рядом на тумбочке – часы (сейчас семь вечера), черный телефон и книга. Если присмотреться к обложке книги, можно разглядеть, что это «Баю-баюшки, луна», и, значит, у нее на обложке должна быть нарисована еще одна «Баю-баюшки, луна», а у той на обложке – еще одна, а у той – еще… портал в бесконечную рекурсию. Маленькая визуальная деталь, на какие взрослые обычно не обращают внимания, а дети, наоборот, смотрят во все глаза и понимают: это для них! В камине огонь. На полу – тигровая шкура. (Тигровая шкура? В доме у зайцев?!)

Над головой зайчонка висит воздушный шарик. Хотя нет, не совсем так, над головой было бы понятно. А этот шарик висит почти под потолком, едва не касается потолка. Ни тут, ни там – буквально. И, чтобы уже закончить с шариком: похоже, его поместили на самое, какое только возможно, неуютное расстояние от верхнего обреза страницы, с полноготка до потолка. И он так и застыл, подвешенный. Как и вся комната. Это тревожит. «Баю-баюшки, луна» – конечно, засыпательная книга, но не колыбельная.

Книга продолжается, и странные вещи, притом не подкрепленные текстом, происходят на картинках: бабушка в кресле – та самая, которая сказала «Тс-с», – появляется, потом исчезает; висевшие на сушилке носки пропадают и опять возвращаются. Откуда-то взялась еще одна картина на стене: взрослый заяц (или зайчиха?) в сапогах стоит с удочкой, на которую насажена морковка, и на эту наживку плывет маленький зайчонок – сейчас он попадет на крючок!^[51]

Текст тоже полон неожиданностей. В начале все понятно и конкретно:

Баю-бай, котята озорные,

И варежки шерстяные…

А в последних строчках история обретает поистине космические масштабы:

Баю-баюшки, звезды,

И воздух ночной,

И весь мир, укутанный ти-ши-ной!

Но самое захватывающее происходит чуть раньше, незадолго до конца книги. Только что все шло гладко и размеренно, в заданном ритме:

Баю, домик-игрушка,

Баю, мышка-норушка,

И огонь, и водичка,

– и изображение уже знакомой зеленой комнаты. А потом мы переворачиваем страницу… и мир распадается. Левая полоса разворота – пуста. Иллюстраций нет. Ничего нет. Только пустота. И одна короткая строка в нижнем углу:

И пустая страничка.

И мы замираем, подвешенные в этой пустоте. Мы как красный воздушный шарик – ни тут, ни там. «Goodnight nobody»^[52] – признание отсутствия. Какая странная, жуткая, прекрасная страница.

Используя все возможности новой книжной формы – неожиданный переход к следующему развороту, продуманное соотношение текста и иллюстраций, – Браун и Хёрд создают эту глубокую, головокружительную паузу… и тут же превращают ее в шутку. На правой полосе мы видим миску с кашей:

И молочный рис.

И бабушкино «Тс-с…».

(Странно желать спокойной ночи молочному рису, но еще страннее, что секунду назад мы были нигде и смотрели в пустоту, и вдруг – каша в миске. И мы смеемся. Это так радостно, и нелепо, и кружится голова – будто вот только что мы соприкоснулись со смертью, но удалось увернуться. Мы живы! И можем даже есть кашу! Как же легко от этого на душе.)

«Баю-баюшки, луна» выдержала испытание временем – она пережила и затмила все существующие детские книги для чтения перед сном. Потому что нет другой книги, которая так точно и узнаваемо передавала бы странность засыпания – этой переходной зоны между бодрствованием и сном, где время растягивается^[53], сны наплывают на реальность, зеленые стены деформируются, исчезает пол, сознание то включается, то выключается, и мы одновременно здесь и не здесь.

В засыпании есть что-то тревожащее. Это ежевечерний, рутинный ритуал – но в то же время путешествие в неведомое. Многих детей (я был в их числе) засыпание пугает.

На двери моей детской висел постер с изображением корриды. Понятия не имею, почему он там висел, моя мама – строгая вегетарианка и осуждает жестокое обращение с животными.

Я ненавидел этот постер.

Часто в момент отхода ко сну мне то ли мерещилось, то ли уже снилось, что бык с красными глазами выскакивает из постера и несется прямо на меня (а спросили бы меня тогда – я бы поклялся, что ничего мне не мерещилось, так все и было)^[54].

Отход ко сну – одно из первых трудных дел, с которым ребенку приходится справляться в одиночку. Уснуть – значит отдаться неведомому. Это немного похоже на смерть^[55]. Эта маленькая книжка содержит в себе все темные течения, скользящие под поверхностью засыпания, – мерцание сознания, страх неведомого, хтонические ритуалы отхода ко сну. Получить подтверждение собственных тревог – от книги, взрослого человека, от кого угодно в этом мире – само по себе дорогого стоит, когда ты ребенок. Но «Баю-баюшки, луна» идет дальше: обтекая эту темноту и заключая ее в оболочку из ритмических и визуальных повторений, она дает надежду. Да, засыпать страшно, и книга это признает, но ее заклинательные ритмы и мягкое «Тс-с…» несут и великое утешение: засыпать – это нормально.

Я понимаю, что последние несколько абзацев могут показаться кому-то чересчур вольной интерпретацией: не надо «вчитывать» в милую детскую книжку то, чего в ней нет. И тем не менее «Баю-баюшки, луна» – шедевр экспериментальной литературы. Именно экспериментальные элементы этой книги – текучесть ее смыслов и необычность формы – составляют ее магию.

Прошло несколько десятков лет, но и сегодня эта странная засыпательная книга кажется детям правдивой и честной, потому что в ней все по-настоящему – как в жизни. Успех первого издания был очень скромным, не сравнить с другими, более популярными книгами Маргарет Уайз Браун. Продажи начали расти лишь в конце шестидесятых, после чего кривая неуклонно ползла вверх – согласитесь, нетипичная траектория для детской книги. Никто не знает, почему так, но у меня есть одна догадка: в книге «Баю-баюшки, луна» самое ценное и интересное относится к сугубо детскому опыту, взрослые этого ценного не разглядели. Или не поняли. Но дети, которым читали эту книгу, не забыли ее и, повзрослев, захотели поделиться ею со своими детьми, а те – со своими детьми, и всё новые поколения детей продолжают встречаться с этим произведением настоящего искусства.

Вот к чему трудно привыкнуть, когда пишешь для детей: они вырастают. И никогда не знаешь, что они возьмут с собой, когда вырастут.

Детский писатель как скрипач на вокзале: все, для кого он играет, – пассажиры, и все они куда-то едут. Одни пройдут мимо, даже не заметив скрипача. Другие остановятся и заслушаются, а когда подойдет их поезд, двинутся дальше.

И все же некоторые из них не забудут эту мелодию. Они уже давно сели в поезд, даже доехали до своего конечного пункта, но и там иногда ее напевают. «Что за мелодия? Где я ее слышал?»

А музыкант продолжает стоять на вокзале и играть для тех, кто всегда едет дальше.

Секретная дверь

Я в детстве, посмотрите:

Это не настоящая книга. Не в том смысле, как кто-то может подумать, что раз книга детская – значит, это не книга. Нет, просто это подделка, реквизит: из коробки в фотостудии я вытащил книгу, а не футбольный или, скажем, баскетбольный мяч, потому что любил читать. Ну хорошо, потому что любил книги. Читать в три года я еще не умел. Только делал вид. Так что фото постановочное.

Когда я был маленьким, мама читала мне каждый день. После обеда мы усаживались с книгой на диван в гостиной. Мама у меня была веселая (она и сейчас веселая), и иногда, когда мы читали смешную книгу с картинками, ей приходилось прерываться, потому что она хохотала до слез и все буквы у нее расплывались. На меня это производило сильнейшее впечатление. Я, конечно, и так понимал, что книга смешная. Но если самому веселому человеку из всех, кого я знаю, так весело – ну, значит, это точно хорошая книга.

Вообще, книги были настолько значимой частью нашего семейного уклада, что лишь годы спустя я с удивлением осознал, что моя мама, оказывается, не любительница читать. К художественным книгам она совершенно равнодушна, разве что иногда вдруг начинает их ругать. (Ох и достанется мне от нее за такие признания! Но правда есть правда.) Однако она считала важным, чтобы у меня было много книг: как мать-одиночка она имела твердое намерение обеспечить сына всем необходимым. А когда стало ясно, что «это работает» – ребенок полюбил книги, особенно истории и сказки, – она купила большой книжный шкаф, хоть он и еле втиснулся в нашу столовую, и расставила все мои книги с картинками на нижней полке, чтобы я мог сам их оттуда доставать и листать когда захочу.

По большей части книги были подержанные, мама добывала их на гаражных распродажах. На страничке с надписью «Эта книга принадлежит …» она старательно замазывала белым имена предыдущих владельцев, чтобы я не задумывался о том, что и от кого мне досталось. Но когда выяснилось, что меня это абсолютно не волнует, мама прекратила долго и мучительно замазывать и стала просто добавлять мое имя к другим. (Почему-то все они были выведены старинными каллиграфическими почерками, в моем представлении так могла подписывать свои книги разве что юная Ширли Темпл.) Мои первые книжки явно перешли ко мне от детей прошлого и позапрошлого поколений – в списке владельцев мое имя значилось иногда третьим или четвертым. Мне повезло: для детской литературы в США 1940–1970-е годы были эпохой революционного новаторства, поэтому дошедшие до меня старые издания не утратили своей свежести и авангардности. (К той же эпохе относилась и моя одежда, тоже купленная на гаражных распродажах, – вот почему на фотографии 1985 года я сижу в матроске.)

Когда я дорос до книг посолиднее, с главами^[56], мама отвела мне еще одну книжную полку, вторую снизу. Больше всего я любил истории, в которых были какие-нибудь секретные двери или порталы, ведущие в другие миры. «Алиса в стране чудес». «Мило и волшебная будка». «Лев, колдунья и платяной шкаф». Я был уверен, что секретные двери на самом деле существуют, и потратил на их поиски уйму времени.

Поиски, впрочем, ничем не увенчались. Платяные шкафы в калифорнийских пригородах особой волшебностью не отличаются, и у меня, к моему великому сожалению, не оказалось чудаковатого дядюшки, который бы всегда запирал свой чердак на ключ. Правда, в шкафу у маминого бойфренда попадалось кое-что интересное – но никаких порталов в другие миры. И все-таки моя вера в волшебство оставалась непоколебленной. Просто, думал я, надо знать, где искать, – можно же съездить в Англию или хотя бы заглянуть в шкаф нового маминого бойфренда.

Когда я начал читать романы – я имею в виду романы для взрослых, – для них тоже нашлось подходящее место: на верхней полке. И к тому времени, как я перешел в старшую школу, вся история моего чтения (наверху толстые романы, под ними книги «с главами», а внизу – «с картинками») была выставлена на обозрение в нашей столовой. Мама никогда не убирала с глаз долой мои детские книжки, и у меня даже мысли не возникало, что это книги второго сорта, «не литература» и что вообще-то я из них вырос. Книги, которые я любил ребенком, важны и ценны, и они достойны стоять в нашей маленькой библиотеке – вот какую истину заключал в себе наш большой книжный шкаф. Я не уверен, что мама так уж стремилась мне эту истину внушить (с местами для хранения у нас было туговато, мама не умела избавляться от вещей), но в каком-то смысле это сформировало меня как писателя – и, значит, если вы начнете расспрашивать, мама скажет, что, разумеется, она действовала осознанно, а как же! Так что предлагаю считать все это маминой заслугой.

Подростком я волонтерил в начальной школе – занимался с детьми, которым не давалось чтение. В классе стоял большой пластиковый контейнер, в котором ученики могли выбирать книги для первого чтения (или «для легкого чтения», как их еще называют), вот только книги эти были ужасны: примитивные, дидактичные и скучные. Типа «Джейн видит собаку». Как-то мой подопечный долго и героически пытался расшифровать одно-единственное предложение и, наконец его одолев, поднял на меня глаза и сказал: «Фигня какая-то». Я кивнул. Фигня, он прав. «А зачем мне это читать?» – спросил он. Я не знал, что ответить. Мы оба просто сидели и тупо молчали. И злились. Не друг на друга. Мы злились, потому что книга нас предала.

Книги для первого чтения появляются в жизни ребенка в важный и ответственный момент. В более раннем возрасте чтение – всегда социальная активность: взрослые, которых ты уважаешь или даже любишь, читают тебе историю, и вместе с тобой ее слушает иногда вся семья или весь класс. Книга становится вашим общим художественным опытом и еще теснее связывает тебя с главными в твоей жизни людьми.

Но приходит время, и взрослые говорят: «До сих пор мы делали это вместе. А теперь давай сам, пора. Увидишь, тебе понравится». Наконец-то юный читатель остался наедине с книгой, сейчас ему откроются бесценные радости литературы! Но, увы, в большинстве случаев ничего подобного не происходит.

Не поймите меня неправильно: встречаются и в этой категории хорошие, даже отличные книги! Но в целом мы не найдем здесь того богатства и разнообразия, которое дети видели в книгах-картинках, пока росли, и которое увидят в романах, когда вырастут. Первые книги для самостоятельного чтения часто тяготеют к нравоучительности (вот она, наша педагогическая миссия: раз мы все равно учим детей читать, почему бы заодно не научить их вести себя как положено?), а также к неоправданному упрощению. Но когда автор упрощает язык, от этого в конечном итоге страдают и содержание, и форма. И нет, это совсем не тот уровень, к какому ребенок уже готов. Дети заслуживают хороших, внятных текстов. Если человек пока еще осваивает чтение, это же не значит, что ему все равно, что читать.

Как бы то ни было, пока я пытался помочь своему подопечному, он увидел, что книги для чтения у него в классе – фигня. И я увидел, что они фигня. Вернувшись домой, я сел на корточки перед книжным шкафом и стал перебирать свои любимые детские книжки с картинками. Каждый взгляд на знакомый корешок или обложку вызывал немедленное узнавание, и я удивлялся тому, как ясно помню и иллюстрации, и целые фразы из книг, хотя не открывал их больше десяти лет.

Наверняка такое случалось не только со мной: думаю, все мы несем в себе безотчетную любовь к прочитанным в детстве книгам, она хранится где-то у нас внутри – в состоянии глубокой заморозки. Но годы спустя, когда наши жизненные траектории пересекаются с траекториями детей, мы воссоединяемся со своими детскими книгами, и тогда лед тает и та старая любовь затопляет нас.

Вам не попадалось видео про парня, который в 1969 году купил в Harrod's, в обычном отделе зоотоваров, львенка? Я и до этого видео знал, конечно, что Лондон второй половины шестидесятых принято называть «свингующим», но не догадывался, какие неожиданные формы этот «свинг» мог принимать. И вот парень растил львенка в подвале своего дома и каждый день ходил с ним гулять на церковное кладбище. Но в конце концов он понял, что лев не должен жить в Лондоне – даже в свингующем Лондоне 1969 года, – и выпустил Кристиана (так он назвал льва) в дикую природу. А два года спустя парень отправился в Кению вместе со съемочной группой, чтобы отыскать своего льва. Вот он, в рубашке и брюках клёш, стоит посреди саванны, и тут на вершине холма появляется Кристиан – теперь взрослый лев с огромной гривищей – и начинает очень-очень медленно, осторожно, крадучись спускаться по каменистому склону. И вдруг замирает. Лев узнает человека. Серьезно, посмотрите в интернете, если не видели. Громадный зверь бросается к старому другу своего львиного детства, человеку в клешах, и обнимает его, и облизывает, и урчит, и все это – поскольку фильм начала семидесятых – под жизнерадостный психоделический фолк-рок.

Вот примерно так и я себя почувствовал, когда спустя годы открыл любимую книгу своего детства «Квак и Жаб снова вместе». Как тот лев.

Когда я принес свои детские книги в класс и предложил их мальчику, с которым занимался, дело пошло веселее, мы начали продвигаться вперед. И это при том, что многие из моих старых книжек-картинок были сложнее школьных «для легкого чтения»^[57], – но зато он честно хотел дочитать их до конца. В награду за свои старания он получил отличные истории. И что дальше? А дальше вот: сегодня этот мальчик – президент Международной ассоциации чтения, та-дам! И психоделический фолк-рок. Ну хорошо, начиная от «дальше вот» – неправда (насколько мне известно). Но ребенок перестал ненавидеть чтение, это факт. Так что вполне хеппи-энд.

Я понял, что хочу писать для детей, когда учился в университете. Я специализировался на изучении литературы, особенно поэзии, особенно очень сложной поэзии, особенно средневековой скандинавской куртуазной поэзии. Меня интересовало, почему люди создают и потребляют литературу, которая так очевидно и намеренно сложна для понимания, – только ли ради ощущения собственной элитарности? Или есть какая-то другая, более высокая цель – возможно, их пленяет сам акт расшифровки сложнейшего произведения искусства?

А летом, когда у меня были каникулы, я работал воспитателем в лагере.

Это был спортивный лагерь для детей четырех-шести лет в Беркли, штат Калифорния. Мне всегда поручали четырехлеток – им требуется больше всего внимания, никто другой просто не хотел с ними возиться. А мне нравилось. К тому же мы подходили друг другу: четырехлетки ведь на самом деле невеликие спортсмены. Ну и я тоже^[58].

Типичное утро проходило так: тренер по футболу расставлял на поле какие-то конусы и показывал, как обводить вокруг них футбольный мяч. Первый ребенок немедленно спотыкался о мяч, падал, стукался о конус и ревел. Тренер свистел в свой свисток и бежал поднимать упавшего. После безуспешных попыток успокоить ребенка – «Ничего страшного, надо пробовать опять, главное – не сдаваться!» – тренер разводил руками и посылал его отдохнуть в тенечке под ближайшим раскидистым деревом, где уже сидел я. (На солнце летом жарко.) Постепенно к нам присоединялось еще несколько потных, измученных четырехлеток, чьи заветные мечты стать профессиональными футболистами только что разбились вдребезги. И тогда я начинал свой рассказ.

Первые истории я сочинял на ходу примерно по такой схеме: в пятницу, вернувшись домой после изнурительной рабочей недели, которую я провел под раскидистым деревом, пока дети усиленно занимались спортом, я решил расслабиться – принять ванну. Но едва я открыл кран, чтобы набрать воду, как раздался телефонный звонок. Звонила королева Англии: кто-то украл все королевские драгоценности! Королева просила, чтобы я помог их вернуть. Я, разумеется, немедленно закрутил кран – и пустился в приключения. Я разъезжал по всему свету, вступал в схватки с ягуарами, а однажды корабль, на котором я плыл, взлетел на воздух, но в последнюю секунду я успел выпрыгнуть за борт. Добыв наконец королевские драгоценности, я возвратился в летний лагерь как раз к утру понедельника. Каждую историю я разбивал на короткие эпизоды, прерываясь в какой-нибудь особенно интригующий момент, – так я заполнял время между спортивными занятиями и развлекал воспитанников в обед.

А потом началось странное. Ко мне подходили дети – я их даже не знал, они были из других отрядов – и спрашивали:

– Ты Мак Барнет, да?

– Да.

– Значит, ты шпион королевы Англии, да?

Я на автомате отвечал:

– Да.

И детей, которые приходили меня послушать, становилось все больше.

Не знаю, почему я тогда не признался, что я не шпион, а всего лишь сочиняю истории. Если честно, мне это даже в голову не пришло. Не хотелось говорить правду. И, наверное, я догадывался, что в глубине души детям тоже этого не хотелось. Мы с ними как бы заключили сделку, которую все писатели заключают со своими читателями. Писатель говорит читателю: «Я сейчас буду врать». А читатель писателю: «О, класс, а я буду верить». Сэмюэл Кольридж, великий английский поэт-романтик и критик, называл это «добровольным отказом от неверия». А дети в таких случаях говорят «как будто». И просто верят.

У меня в отряде была девочка по имени Райли. Каждый день мама давала ей с собой обед, в котором обязательно было что-нибудь полезное – фрукты или ломтик дыни; и каждый день Райли выбрасывала эти полезности в заросли плюща рядом с нашей обеденной зоной, а пудинг съедала. Проследив раза два-три за процессом, я понял, что должен вмешаться и сказать Райли, чтобы она больше так не делала, – в конце концов, я ответственное лицо, это моя работа.

И на следующий день, когда Райли направилась к плющу с куском дыни в руке, я вмешался.

– Райли, – сказал я, – не бросай дыню в плющ.

Теперь я выполнил свой долг и был доволен.

– А почему? – спросила Райли.

Этого я не ожидал. Подумав пару секунд, я ответил:

– Потому что, если ты бросишь ее в плющ, семена разлетятся в разные стороны, и скоро дыни захватят весь наш лагерь.

Кажется, именно в эту минуту я окончательно понял, что я не хочу быть лицом, ответственным за детей, а хочу просто рассказывать им истории^[59].

Райли помотала головой:

– Не захватят.

«Нет? – подумал я про себя. – Точно?»

И вот в пятницу, в последний день смены, я встал пораньше, что в моем случае следовало расценивать как подвиг, зашел в супермаркет и купил самую гигантскую дыню, какую смог отыскать. В лагере я сразу направился к нашей обеденной зоне и спрятал дыню в зарослях плюща.

В обед я невозмутимо спросил:

– Эй, Райли, ты не хочешь проверить, что там с дыней, которую ты выбросила в плющ?

Райли окинула меня строгим взглядом, я окинул ее таким же взглядом, и она отправилась проверять. Несколько секунд Райли медленно шла вдоль плюща, всматриваясь, и вдруг замерла. Глаза у нее округлились. А потом она перегнулась вперед, выпутала из плюща исполинскую дыню и победно подняла над собой:

– Смотрите! – И весь мой отряд ринулся к ней.

Это был такой фурор, что любо-дорого.

– Ух ты, Райли, кру-у-уть!

– Ничего себе!

– Райли, у тебя получилось!!!

(Ясно, что, не будь это последний день смены, моя дынная история должна была неминуемо привести к тому, что и остальные дети принялись бы выбрасывать свои полезности в плющ. Вывод: уже тогда дидактический потенциал моих историй был мне неинтересен.)

Неожиданно повисла пауза, и кто-то из детей спросил:

– А почему на дыне наклейка из супермаркета?

Весь отряд смотрел на меня очень скептически.

И снова за пару секунд я нашел достойный ответ:

– Потому же, почему я всегда вам говорю: ребята, выбрасывайте наклейки в мусорное ведро! Каждая маленькая бумажка разрушает красоту нашей природы.

И дети закивали, соглашаясь, что да, это правильно. Хорошо я объяснил.

Остальную часть дня, куда бы мы ни пошли, Райли гордо несла свою дыню (размером больше ее головы) перед собой, как драгоценный магический предмет. Дыня и была магическим предметом! Это трудно объяснить, но я попробую: Райли знала, что на самом деле она не могла, конечно, вырастить эту дыню за три дня. Но Райли верила, что она ее вырастила. Как будто вырастила. И мы все верили. Вера Райли была так сильна, что к концу дня я и сам поверил.

«Как будто». Какая прекрасная формула активной вовлеченности, без которой не работает художественный вымысел! Чаще всего эти слова звучат, когда дети договариваются об условиях игры. Да, это притворство, но притворство искреннее и от всей души. Новый мир проговаривается вслух – и тут же начинает существовать: «Давайте играть в семью, как будто я мама, а ты папа. А Джефф – наша собака. Стол как будто наш дом, а вон тот коврик – большой-пребольшой бассейн. И у нас есть семейный бизнес: киоск хот-догов. А вилки пускай будут хот-доги». Вот так: раз – и роли переменились, и все вокруг стало по-другому. Предметы трансформировались. Реальность преобразилась просто потому, что все согласны в это верить.

Художественная литература, чтение – своего рода игра в «как будто». У каждой истории собственный набор правил. Некоторые из этих правил присущи всему жанру или литературной традиции, другие относятся только к данной конкретной истории. В этой истории животные умеют говорить, но никто не умеет колдовать. В этой истории люди колдуют, а животные не разговаривают. А тут инопланетяне живут среди людей, и никто этого не замечает. В этой истории не свершилась Французская революция. А в этой все как на самом деле, только можно читать мысли главного героя. Эта история изложена в диалогах, но мы не знаем, кто с кем разговаривает, – чтобы понять происходящее, нужно вычислить, где чья реплика. Читатель должен изучить правила и согласиться с ними, чтобы играть в игру.

Когда мы читаем, мы соглашаемся верить. Нас никто не обманывает, никто не гипнотизирует. Мы сами, внутри себя, принимаем такое решение. И верим в свое «как будто». Мы понимаем, что в книге действуют персонажи, а не настоящие люди, но испытываем к ним настоящие чувства. Мы знаем, что описанные события никогда не происходили, но нам не терпится узнать, что будет дальше. И когда взрослые люди фотографируются на фоне лондонского дома Шерлока Холмса, 221B по Бейкер-стрит, – на котором висит мемориальная доска, установленная в 1990 году, и который находится между домами 237 и 241, – они тоже верят. И неважно, что Шерлок Холмс – вымышленный персонаж и что вообще-то номер 221 не встает между 237 и 241 (я дважды проверял свои расчеты!). Но они верят. Как и поклонники «Улисса», которые едут в Дублин, чтобы в июне, непременно шестнадцатого числа, повторить маршрут Леопольда Блума. Или как читатель, который говорит о персонажах любимой книжной серии: «Я уже с ними сроднился!» Или как другой читатель, который грустит, закрывая дочитанный роман: «Жалко, что уже всё. Я буду скучать по этому миру».

Так что и для нас, взрослых, чтение – такая же игра. Просто детям она дается легче. Во-первых, у них вообще лучше с усвоением новых правил, и не только потому, что дети всегда так играют. Дети всегда так живут. Когда ты ребенок, каждая комната, в которую ты входишь, и каждая новая встреча регулируются новой негласной системой протоколов, которую ты должен быстро разгадать. Любая ошибка может оказаться фатальной: в лучшем случае получишь выговор от мамы, а то и останешься без десерта или просидишь неделю без видеоигр. Ужин дома – одни правила, ужин в ресторане – другие. Ужин дома с маминым новым бойфрендом – опять все не так. Начинаешь рассказывать ту же самую историю, которую рассказывал в первые два ужина и все было нормально, а тут мама вдруг смотрит на тебя ужасными глазами и заявляет: «Мы не говорим об этом при Кевине!» И в этот миг ты понимаешь кое-что про ужин с Кевином, кое-что про маму и кое-что про эту историю заодно. Вот что такое новое сложное литературное произведение: это ужин с Кевином.

Дети гибки, восприимчивы и открыты ко всему, им приходится такими быть. Детство – долгая череда экспериментов: проверка гипотез, внесение корректировок. Точно так же и хорошая детская литература часто экспериментальна. И это естественно: у детей нет жестких представлений о том, какой должна быть книга. Необычная композиция? Новаторский подход? Да пожалуйста, им-то что. Это мы, взрослые, спешим поскорее откреститься от всего непонятного – мы же не любим чувствовать себя глупо. Искусство и литература бросают вызов нашему драгоценному ощущению стабильности, которое неотделимо от «взрослости». Мы взрослые – значит, мы уже взросли. Мы закончили расти.

А дети не закончили, они продолжают и тем горды. Когда им попадается книга, требующая усилий от читателя – чтобы ее понять, нужно думать, чувствовать и подключать воображение, – дети делают то же, что и всегда: они храбро постигают новое.

Читателю-ребенку помогает не только гибкий ум, но и сила воображения. Дети способны на такую искреннюю духовную преданность книге, какая большинству взрослых и не снилась. Элвин Брукс Уайт, эссеист, критик и автор нескольких любимейших книг для детей, писал об этом так:

Дети как маленькие антилопы спрингбок, они легко перескакивают через забор, отделяющий реальность от вымысла. Для библиотекаря такой забор – непреодолимая преграда, для ребенка – ничто^[60].

Не хочется вмешиваться в метафору Уайта, но я все же задаюсь вопросом: а может, дети не перескакивают через забор, разделяющий вымысел и реальность, а перешагивают – и, сделав шаг, находятся там и тут, в двух мирах сразу? Хотя спрингбок, наверное, мелковат, вряд ли у него получится… Может, жираф? Нет, будем держаться антилопы. А гну какого роста?.. Или лучше так: шагнув, ребенок застыл над забором, как гигантская антилопа канна. Вот теперь хорошо. Новая метафора.

Ребенок как будто открывает секретную дверь и переступает порог: одной ногой он в реальности, другой – в вымысле. Детям легко дается пребывание в переходном пространстве, на границе между здесь и там, где все так неясно, неоднозначно и зыбко, – для нас, взрослых, это тяжкое испытание. Но только в этой транзитной зоне и транзитном состоянии, когда мы соглашаемся отпустить свои прежние представления и не держаться так цепко за реальность, мы готовы принять новое. Иногда говорят, что «в хорошей книге можно потеряться». Всё так: потеряться – то есть потерять себя, свое старое «я». Измениться. Увлекательный сюжет, прекрасная фраза или рисунок, ощущение внутренней связи с персонажем – хорошая история и заключенные в ней истины способны поколебать наши вчерашние прочные убеждения. И наступает момент странной, пронзительной неустойчивости, когда расширяются границы возможного. Книга – это секретная дверь, приглашение в другой мир. Его нужно представить, поверить в него, и тогда он станет реальным.

Много лет назад, глядя на Райли, которая несла перед собой дыню, я понял, что дети – идеальные читатели книг, во всяком случае таких, какие мне хочется для них писать. Дети любопытны, чутки и обладают воображением, они всегда будут ждать от нас новых и незаурядных текстов. Благодаря детям я становлюсь лучше как писатель. Но и как читатель тоже. Читательская гениальность детей – вызов всем нам, взрослым. Готовы ли мы смирить свою гордыню и учиться у них? Читать как дети, изумляться возможностям языка, выходить за границы самих себя, меняться – на миг или навсегда. И не заканчивать расти.

И еще кое-что…

Да, у меня есть еще одна история!

За день до того, как закончить финальное эссе этой книги, я проводил презентацию в школе, что недалеко от моего дома в Калифорнии. Я люблю выступать перед учениками, это держит меня в тонусе. Работая у себя в комнате, я иногда представляю, как буду рассказывать свою новую историю детям – целому классу детей или даже целой школе.

Когда начались вопросы (лучшая часть любой презентации!), один мальчик поднял руку и спросил:

– А сейчас над какой книгой вы работаете?

– Вообще-то, – начал я, – это книга для взрослых…

И тут же весь огромный спортзал, где проходила презентация, поскучнел, будто из него вдруг вытекла энергия.

Всем стало неинтересно.

Не то чтобы дети смотрели на книги для взрослых свысока, такого нет. Просто взрослые книги не находят отклика в их воображении и не затрагивают эмоции. Можно даже сказать, что для детей взрослые книги не вполне настоящие.

– …но она о детских книгах! – быстро договорил я.

Мне почудилось, что зал вроде бы слегка оживился.

– Я пишу в ней о том, что взрослым следует больше и лучше работать над книгами для детей, потому что вы – вы все – умные и вдумчивые читатели и заслуживаете отличных историй.

Сейчас, конечно, кто-нибудь обвинит меня в заигрывании с аудиторией, но клянусь, я говорил искренне, и я говорил правду.

Зал ошарашил меня бурными аплодисментами. Дети хлопали почти так же громко и долго, как когда я намекнул, что после взрослой книги собираюсь писать продолжение серии комиксов про кота, который улетит в космос и подружится там с роботом для стрижки ногтей.

А выводы из сказанного такие.

Во-первых, дети ждут хороших книг, но им нужно, чтобы мы, взрослые, относились к ним, детям, серьезно, – ведь это мы определяем, что для них будет написано и опубликовано и что им придется читать.

И во-вторых, я сердечно благодарен вам за время, которое мы провели вместе в размышлениях о детской литературе, но мне не терпится скорее вернуться к работе: хочу написать еще несколько хороших историй для детей.

Каждый день на свет появляются новые дети. Давайте же писать для них новые детские книги!

Благодарности

Важно отметить, что, на каком бы языке вы ни читали сейчас эту книгу, самая первая ее публикация была на итальянском^[61]. Что может показаться странным: я же не говорю по-итальянски. Из-за этого мне часто бывает стыдно. Последний раз – сегодня утром, когда я пытался заказать обед. (Я сейчас в Италии.) Поэтому, узнав, что моя книга выходит в Италии, друзья удивляются: «Мак, ты что, выучил наконец итальянский?» (Я смущаюсь и отвечаю «нет».) Или, если у них возникло смутное, но безошибочное ощущение, что что-то тут не так, спрашивают в лоб: «А почему твоя книга выходит в Италии?» Ответ простой: потому что я написал ее по просьбе Terre di Mezzo, а это итальянское издательство.

И потому что ее редактировали Давиде Муссо и Джулия Риццо – мои бессменные редакторы с первых дней моей писательской карьеры и друзья почти с тех же времен. Два года назад в Милане мы с Джулией после славного обеда бродили по городу и обсуждали, как и всегда, радости и горести детского книгоиздательства. Радостей вспоминалось немало, горестей не меньше, обед был более чем сытный, и мы петляли и петляли кругами, пока Джулия не подвела меня прямо к дверям Terre di Mezzo. Тут меня перехватил Давиде – он устроил мне целую экскурсию и познакомил со множеством умных и увлеченных людей, которым Terre di Mezzo обязан своей репутацией прогрессивного и независимого издательского дома. Когда мы с Давиде вышли в коридор, он посмотрел на меня, воодушевленного и хорошо накормленного, и сказал:

– Есть неплохая идея. Подкинуть тебе?

– Давай, – сказал я.

– Напиши книгу о детских книгах. Для взрослых.

– Давно собираюсь это сделать, – кивнул я.

– Ну так и сделай, – улыбнулся Давиде. А потом добавил, как бы шутя, но серьезно (то, что я называю «классический Давиде»): – Только надо, чтобы первая публикация была на итальянском, в Terre di Mezzo.

И я тоже улыбнулся и ответил как бы шутя, но серьезно:

– Договорились.

Мы пожали друг другу руки. И все. Мне нравится, когда книги рождаются вот так, спонтанно: встретились единомышленники и всё решили – лучше не бывает. Ну и что, что обычно, кажется, договоры заключаются как-то по-другому?

Все время, пока я работал над книгой, Джулия и Давиде оставались моими вдумчивыми, тонкими и щедрыми собеседниками. Больше всего это было похоже на продолжение бесконечных разговоров, которые мы с ними ведем уже больше десяти лет. Я рад, что мы таким образом увековечили нашу дружбу и она продолжается и будет продолжаться еще долго.

Италия – страна, которая формировала меня как читателя, писателя и человека, и я особенно доволен тем, что могу поделиться своими идеями прежде всего с итальянскими читателями. Я благодарен им за гостеприимство и теплоту и обещаю, что скоро выучу итальянский! В конце концов, должен же я прочитать Кальвино в оригинале!^[62] Изначально я даже собирался строго следовать в своей книге за его «Шестью заметками для будущего тысячелетия»; правда, потом все разложилось по-другому, но Кальвино постоянно присутствовал в моих мыслях. И у меня есть маленькая надежда, что искорки его живой игры мелькают иногда и на страницах этой книги.

Как вы уже поняли, я вполне погружен в англоязычную традицию детской книги, но дальние поездки расширили и углубили мое понимание детской литературы. Я благодарен издателям, авторам, иллюстраторам и читателям всего мира за разговоры, которые мы вели. Хотя Америка внесла огромный вклад в развитие детской литературы, но в каком-то смысле мы изолированы от остального мира; и я доволен, что начал свою книгу с вопросов, касающихся любых языков, стран и культур.

Я благодарю Тейлор Норман, Шона Харриса, Карсон Эллис и Джона Классена, которые читали ранние версии этой книги и помогли ее улучшить – так же, как помогали мне и раньше со многими моими книгами.

Стивен Малк – мой агент с первых моих писательских шагов, визионер и гений детской книги; он поддерживает меня всегда и во всем и великодушно прощает мне некоторые вольности (как, например, дружеское итальянское рукопожатие вместо договора). И еще одно огромное везение для меня – сотрудничество с Сесилией де ла Кампа из агентства Writers House.

Моя отдельная благодарность – Джону Муаллему, потрясающе талантливому автору, который хотя и не пишет для детей, зато отлично их понимает. Джон – добрая душа: когда он чувствует, что у меня не все гладко, приходит на помощь без колебаний. Звонки и короткие сообщения от него были большим утешением для меня, пока я писал, а его меткие, точные замечания принесли немалую пользу этой книге. Правда, был один комментарий, которым я не воспользовался, просто не придумал как, – но мысль, которой поделился со мной Джон, и его маленькая история так хороши, что, пожалуй, приведу их тут целиком, без изменений. Это комментарий ко второму эссе, к той части, где я пишу о вопросах детей.

Вопросы – чудо как хороши! Но, возможно, стоило бы еще чуточку развить мысль, добавить буквально пару строк: дети ведь задают не только такие вопросы, которые ни за что не придут нам в голову, или на которые нет простых ответов, или которые ввергают нас в философские бездны… но часто в самих этих вопросах просвечивает совершенно иное понимание мира и его возможностей. Как-то мой племянник подходит к моей маме и спрашивает: «А у лошадей есть пенисы?» В то время пенисы как раз начинали его интересовать. Мама говорит: «Иногда». А он ей: «А прямо сейчас они у них есть?»

По-моему, замечательное напоминание о том, к чему нам следует стремиться: пусть наши вымыслы будут столь же гибки, непредсказуемы, безудержны и свободны, как и воображение людей, для которых мы пишем.

Рим
Пасхальное воскресенье, 2024

И еще благодарности

Переводчик благодарит коллег за любезное разрешение использовать в тексте цитаты из их переводов на русский язык:

1. Марину Бородицкую, переводчика книги «Баю-баюшки, луна» (Goodnight Moon), с. 62–66;

2. Евгения Клюева, переводчика «Алисы в стране чудес» (Alice in Wonderland), с. 52;

3. Тимофея Носова, переводчика книги «С утра до вечера в Городе Добрых Дел» (Busy, Busy Town), с. 18–19.

Издательство благодарит коллег, которые издали эти книги на русском языке: «Розовый жираф», «Самокат» и «Карьеру Пресс» соответственно.

Список упоминаемых в тексте оригинальных произведений

1. Alice in Wonderland («Алиса в стране чудес»), Lewis Carroll;

2. Bedtime for Frances («Франсис пора спать»), Russell Hoban;

3. Busy, Busy Town («С утра до вечера в Городе Добрых Дел»), Richard Scarry;

4. Charlotte's Web («Паутинка Шарлотты»), Elwyn Brooks White;

5. Frog & Toad books (книги про Квака и Жаба), Arnold Lobel;

6. Goodnight Moon («Баю-баюшки, луна»), Margaret Wise Brown;

7. Harold and the Purple Crayon («Гарольд и фиолетовый мелок»), Crockett Johnson;

8. Harriet the Spy («Шпионка Гарриет»), Louise Fitzhugh;

9. Harry Potter books (книги про Гарри Поттера), Joanne Rowling;

10. Il barone rampante («Барон на дереве»), Italo Calvino;

11. In the Night Kitchen («На кухне ночью»), Maurice Sendak;

12. Pinocchio («Пиноккио»), Carlo Collodi;

13. Sacred Emily («Святая Эмили»), Gertrude Stein;

14. Sei proposte per il prossimo millennio («Шесть заметок для будущего тысячелетия», цикл лекций), Italo Calvino;

15. Stevie («Стиви»), John Steptoe;

16. Stuart Little («Стюарт Литл»), Elwyn Brooks White;

17. The Cat in the Hat («Кот в шляпе»), Dr. Seuss;

18. The Claustrophile («Клаустрофил»), Theodore Sturgeon;

19. The Giving Tree («Щедрое дерево»), Shel Silverstein;

20. The Monster at the End of This Book («Монстр в конце этой книги»), Jon Stone;

21. The Runaway Bunny («Как зайчонок убегал»), Margaret Wise Brown;

22. Ulysses («Улисс»), James Joyce;

23. Where the Wild Things Are («Там, где живут чудовища»), Maurice Sendak.

Об авторе

Мак Барнет родился (1982) и вырос в Калифорнии. Окончил колледж свободных искусств в Клермонте (Pomona College). Автор шестидесяти книг для детей и подростков, переведенных на тридцать языков и изданных в количестве пяти миллионов экземпляров по всему миру, Национальный посол детской литературы США (2025–2026). Его книги удостоены множества престижных наград, среди которых две почетные награды Caldecott Medal (премия Ассоциации американских библиотек), три премии New York Times / New York Public Library за лучшую иллюстрированную книгу, три премии E. B. White Read Aloud Awards, Бостонская книжная премия Globe-Horn, китайская Международная детская литературная премия Чена Бочуя (CICLA), немецкая Jugendliteraturpreis, нидерландская Silver Griffel и итальянская Premio Orbil.

Notes

1

Взрослые. Дети тоже люди, но не задают подобных вопросов.

(обратно)

2

Знаю, что и взрослых авторов (их обычно называют просто «авторами») иногда спрашивают, не хотят ли они написать что-нибудь для детей, но, очевидно, это два очень разных вопроса. «Читатели интересуются, не планирую ли я написать детскую книгу, – говорит Мартин Эмис в своем интервью для BBC. – Отвечаю: возможно. Но только в случае серьезного поражения головного мозга». (С Мартином Эмисом мы пересекались лишь однажды, когда нас обоих пригласили выступить на благотворительном мероприятии. Несколько недель я готовился отомстить за себя и своих товарищей по цеху – представлял, как подойду к микрофону и обрушу на недруга поток уничижительного сарказма. Но когда дошло до дела, я струсил. В живом общении Эмис, разумеется, был безукоризненно вежлив; правда, его шутки в тот вечер были плосковаты [а мои – вполне остры], это принесло мне некоторое внутреннее удовлетворение. Как минимум я доказал, что детские авторы умеют быть такими же мелочными, мстительными и злорадными, как и творцы «настоящей» литературы.)

(обратно)

3

Список таких унижений может быть бесконечным, вот некоторые из них: собеседник признается, что ему тоже всегда хотелось сочинить детскую книжку – ну потому что «это же так просто»; или объявляет вас «большим ребенком»; или допытывается, есть ли у вас свои дети, а если у вас их нет, задумчиво произносит: «Странно!»; или: «Детский писатель? Как мило!». «Кстати, это не вы написали "Кота в шляпе"?» – Нет, не я. Это был Доктор Сьюз, он умер в 1991 году. Не знаю, бывали ли в истории времена по-настоящему уважительного отношения к детской литературе, но могу точно сказать, что мы с вами их не застали.

Почти на каждой автограф-сессии случаются два-три взрослых читателя, которые, как правило, подходят за автографом последними и смущенно оправдываются: «Вообще-то у меня нет детей, я просто люблю детские книги…» Эй, прекратите оправдываться! Любить детские книги – это круто!

(обратно)

4

Даже в библиотеках, где – о чудо! – детям позволено самостоятельно бродить вдоль полок и выбирать, кому что нравится, выбранные книги почти всегда приходится предъявлять взрослым – только после этого можно будет унести их домой.

(обратно)

5

Читать детские книги я начал… скажем так: в детстве.

(обратно)

6

Поэзия и научно-популярная литература для детей также активно развиваются и заслуживают отдельного рассмотрения, но, так как меня интересует в первую очередь художественная проза, о ней и пишу.

(обратно)

7

А иногда они бывают без текста – книги-картинки из одних картинок.

(обратно)

8

Или просто «романов», как их обычно называют.

(обратно)

9

Я не собираюсь перечислять все жанры, но назовите любой – и мы, вероятно, найдем соответствующую детскую книгу. А не найдем, так будет хороший повод ее написать.

(обратно)

10

Которую обычно называют просто «литература».

(обратно)

11

Вам не встречался этот мем Ричарда Скарри?

(обратно)

12

По поводу следующей цитаты у меня нет своего мнения, но было бы преступлением ее не привести: «А самые лучшие мойщики окон не роняют свои ведра с водой!» – рядом с этим текстом собака моет окно второго этажа, а ее ведро уже накренилось и сейчас выплеснется на стоящего внизу медведя в униформе охранника. Стоит отыскать эту книгу хотя бы ради того, чтобы полюбоваться глупейшим и отрешенным выражением на медвежьей морде. Немалая часть гениальности Скарри, а также причина, по которой его книги, несомненно, переживут работы его многочисленных подражателей, – в том, как легко он вбрасывает в свой идеальный мир элементы хаоса, злоключений и даже злодеяний.

(обратно)

13

А подростки – на книжки «для детей».

(обратно)

14

Родители и педагоги тоже вносят свою лепту: торопя события, они настойчиво предлагают детям вместо книг с картинками повести и романы «постарше». Взрослые полагают (ошибочно), что толстая книга всегда сложнее и глубже тонкой.

(обратно)

15

Но и ужасные книги бывают хороши! Хотя один из главных моих тезисов заключается в том, что дети имеют право на великую литературу, точно так же они имеют право и на какую угодно ерунду. Мы ведь с вами тоже любим иногда расслабиться и получить удовольствие от плохой литературы (плохой телепередачи, плохого кино), разве нет? Однако радости плохой детской книги взрослым обычно недоступны, и мы искренне недоумеваем: как они могут наслаждаться таким кошмарным, с нашей точки зрения, чтивом?

(обратно)

16

На самом деле от такой перемешанности детские книги даже выигрывают. Граница между «настоящей» и «коммерческой» литературой, которая на взрослом рынке всегда очевидна и строго охраняется, для детских книг выглядит гораздо более размытой: здесь самые яркие и значительные произведения могут оказаться также и самыми читаемыми. Например, последние несколько недель лидерами продаж среди детских книг в США остаются «Там, где живут чудовища» Мориса Сендака (1963) и «Баю-баюшки, луна» Маргарет Уайз Браун (1947) – два странных, по-настоящему экспериментальных литературных произведения.

А можете вы себе представить, чтобы в рейтингах продаж взрослых книг на первых местах появились «Улисс» Джойса и «Собрание стихотворений Эмили Дикинсон»? Они и не появляются, увы. Книги «Там, где живут чудовища» и «Баю-баюшки, луна» давно считаются классикой, и это, конечно, помогает делу. Но, думаю, не менее важно то, что они не простаивают на полке с надписью «Классика». Часто их выставляют рядом с бестселлерами каких-нибудь интернет-звезд или со снеговиком Олафом из диснеевской серии «Холодное сердце». Это делает книгу «Баю-баюшки, луна» не только более доступной для поиска, но и в целом более доступной: ведь «Классика» – ярлык, который одних привлекает, а других отпугивает.

(обратно)

17

Упоминаю об этом исключительно потому, что фанаты научной фантастики славятся особой придирчивостью к подобным деталям (что никоим образом не принижает ни их любимый жанр, ни их самих!)

(обратно)

18

Надеюсь, вы не из тех дотошных фанатов, которые меня сейчас поправляют: «Хм, вообще-то это "Откровение Старджона". А "Закон Старджона", сформулированный впервые в рассказе "Клаустрофил", звучит так: "Ничто не может всегда идти как надо"».

(обратно)

19

Типичный пример плохой детской книги – когда взрослый автор, закоснелый в своей взрослости, пытается докричаться через эту пропасть до маленького читателя.

(обратно)

20

Гарантирую, что это последнее в книге упоминание Теодора Старджона – прямо скажем, не самого популярного фантаста XX века… А, нет, еще кое-что: Sturgeon, как известно, означает «осетр», и эта рыбья фамилия вдохновила Курта Воннегута на создание его знаменитого персонажа Килгора Траута (Trout, как известно, означает «форель») – халтурщика от научной фантастики, плодовитого и неудачливого сочинителя того самого мусора, о котором говорится в «Законе Старджона». Мне всегда казалось, что Траут был задуман Воннегутом как своего рода прививка от уничижительных нападок на фантастику, верх самоиронии и в каком-то смысле полная противоположность воинственного «Закона Старджона». («Ты хотел сказать, "Откровения"!»)

(обратно)

21

Надеюсь, понятно, что детская литература при этом не может быть проводником всех моральных, политических, психологических и сексуальных истин, присущих исключительно взрослой жизни, – нелепейшее требование, однако некоторые люди продолжают настойчиво предъявлять его к детским книгам. Это как требовать от мясницкого ножа, чтобы он идеально резал хлеб. Детская литература не углубляется в подобные темы, поскольку они пока не волнуют ее читателей. Считать взрослые проблемы высшей целью любой литературы – нарциссизм взрослых. По мере взросления человек обретает новые возможности и перспективы, но теряет старые. Мы и растем, и уменьшаемся одновременно. Детская литература должна служить интересам ребенка, взрослые могут эти интересы не разделять. Но могут и разделять. И иногда искренне удивляются смыслам, которые они находят на страницах детских книг.

(обратно)

22

Не считая многих взрослых, которые их не любят, потому что «дети так раздражают, не слушаются, и не поймешь, чего от них ждать», – все это таким тоном, каким можно сказать: «Да ну, я не люблю кориандр».

(обратно)

23

У меня долго не получалось завязывать шнурки. На перемене учительница не выпускала меня гулять во двор, пока я не уяснил, как это делается.

(обратно)

24

Стоун был также автором и иллюстратором «Монстра в конце этой книги» – маленького шедевра, который я перечитывал снова и снова, но на первом месте все равно оставалась пленившая мое воображение «Улица Сезам». Только сейчас, пересматривая старые выпуски вместе с сыном, я осознаю, под каким сильным впечатлением я тогда находился.

(обратно)

25

Мне иногда кажется, это единственное, что мы точно должны.

(обратно)

26

Не знаю, соответствует ли это описание когнитивных, языковых и социальных навыков пятилетнего ребенка современным научным взглядам на детское развитие, и понятия не имею, в какой степени оно отражало представления 1930-х. Я просто знаю, что Маргарет Уайз Браун права. Сам я давно уже перестал читать академические труды по развитию ребенка. Это было увлекательно, но бесполезно и в итоге только мешало моей работе – приходилось слишком много думать о вещах, в которых лучше полагаться на интуицию. Все мои знания о том, что детям понятно или непонятно, что их развлекает и увлекает, что заставляет их переживать, смеяться и задумываться, взяты исключительно из моего собственного опыта: я читал детям вслух и рассказывал истории. Я как тот сельский врач, который научился вправлять кости, пронаблюдав десятки вывихов и переломов на ферме. Только в моем случае помогли не переломы, а поездки в Техас, где я читал свои книги, а шестьсот детей (дело было в спортзале) меня слушали; если бы моя «теория детского развития» оказалась неверна, я бы не выбрался оттуда живым.

(обратно)

27

Таких обычно называют просто «великими американскими авторами».

(обратно)

28

Маргарет Уайз Браун умерла в возрасте сорока двух лет во французской больнице, спустя две недели после несложной операции: решив продемонстрировать, что уже здорова, она резко взмахнула ногой, будто собралась танцевать канкан, – это вызвало отрыв тромба и смерть.

(обратно)

29

Hey diddle diddle the cat and the fiddle… – начало старинного английского детского стишка, в котором появляется кот со скрипкой, а корова прыгает через луну; Rose is a rose is a rose… («Роза есть роза есть роза…») – знаменитая строка-парадокс из поэмы Гертруды Стайн «Святая Эмили». (Прим. перев.)

(обратно)

30

Несколько лет назад, собирая материалы для иллюстрированной книги о жизни и творчестве Маргарет Уайз Браун, я приехал на Бэнк-стрит, где школьный архивариус разрешил мне заглянуть в личное дело Маргарет, – и там, между старыми фотокарточками и напечатанными на машинке отзывами и отчетами, я и нашел это эссе. Я читал его с трепетом, но и с грустью. Эта работа одного из наших величайших детских авторов, нигде не публиковавшаяся, почти сто лет пролежала невостребованной в железном сейфе, в коричневой картонной папке, да, похоже, и сохранилась только благодаря педантичности библиотекарей. Одно из очевидных последствий заниженной культурной оценки детской литературы – оскудение дискурса: у нас нет строгой литературной критики; нет, несмотря на существующие разногласия, серьезного и честного публичного обсуждения; обзоры и рецензии в средствах массовой информации, ориентированных на широкую аудиторию, – великая редкость; и как же остро нам не хватает текстов, подобных этому эссе, в котором выдающийся детский автор излагает свою философию и делится своими подходами! А теперь маленькое сравнение. Помните знаменитую цитату Пикассо: «Каждый ребенок – художник. Трудность в том, чтобы остаться художником, выйдя из детского возраста»? Так вот, выяснилось, что, скорее всего, он этого не говорил. Мы лучше храним то, чего Пикассо, по всей вероятности, не говорил о детях, чем то, что детский автор уровня Пикассо точно о них сказал.

(обратно)

31

Скопировано с сайта Школы на Бэнк-стрит. Школа эта до сих пор существует, мотивирует и вдохновляет.

(обратно)

32

Мы с женой не позволяем сыну смотреть «Полярный экспресс» – анимационный фильм, в котором сгенерированный компьютером Том Хэнкс с мертвыми глазами появляется как минимум в шести разных ролях, включая кондуктора поезда, Санта-Клауса и восьмилетнего мальчика. На наш взгляд, анимация в фильме отвратительная, содержание слащаво-сентиментальное, а всё вместе – полная белиберда и в этическом плане, и в эстетическом. Но как только к нам приезжает моя мама, она немедленно включает внуку «Полярный экспресс». Ну что ж, бабушка на то и бабушка.

(обратно)

33

Хотя исторически именно библиотекари в США всегда давали самый мощный и организованный отпор засилью дидактизма в детской книге.

(обратно)

34

А бывают еще авторы и редакторы, которые делают это по принципиальным соображениям, так как верят в то, что детская книга должна поучать. И это, пожалуй, хуже.

(обратно)

35

«Ребенок за столом». (Прим. перев.)

(обратно)

36

«Книга для детей». (Прим. перев.)

(обратно)

37

Хорошо известно в тех кругах, в которых хорошо известны пособия по этикету XV века.

(обратно)

38

«О дети юные, / Моя книга сочинена единственно для вашего обучения». (Прим. перев.)

(обратно)

39

Кэрролловское «Да что ж это за книга такая, – подумала Алиса, – без картинок и без разговоров?» многие сегодня прочитывают в том смысле, что взрослым книгам Алиса предпочитает детские. Но на самом деле это, конечно, камешек Кэрролла в огород детской литературы – сухой и морализаторской, какой она была в то время. (Теперь моралистов стало труднее отследить: сегодняшние детские книги поучительного содержания часто полны красочных картинок и оживленных диалогов.)

(обратно)

40

«Монах и мальчик». (Прим. перев.)

(обратно)

41

Эти строки я сочинил только что, но меня беспокоит, что, возможно, они уже до меня были кем-то сочинены и вставлены в книгу и теперь ее автор начнет слать мне рифмованные угрозы или придумает еще что-нибудь недоброе.

(обратно)

42

Герой служит истории, которую мы рассказываем, пример для подражания служит обществу. Отношение героя к нормам морали может заключать в себе интригу; отношение примера для подражания к ним же – ясно и так. Я встречал множество людей, которые уверены, что персонажи в детских книгах всегда должны вести себя образцово, потому что – а как же: вдруг читатели начнут подражать нехорошему поведению? Это абсолютное непонимание и ребенка, и детской книги. Дети не подражают просто так всему, что написано в книге. А персонаж, принимающий ужасные решения, – на самом деле двигатель сюжета и одна из глубинных радостей чтения.

(обратно)

43

Вопрос, который после выхода новой книги мне задают чаще всего (еще одно доказательство, что в глазах взрослых роль детского писателя сводится к разъяснению урока), звучит примерно так: «Что, по-вашему, дети должны вынести из этой книги?» Каждый раз мне хочется забросить моего интервьюера в ближайшее озеро (если он, конечно, умеет плавать и при этом вода в озере некомфортно прохладная, а не смертельно холодная). Да, конечно, отпуская от себя книгу, я ожидаю от читателя эстетической и интеллектуальной реакции, даже целого спектра реакций. Но разъяснять детям, что они должны думать и чувствовать, – совершенно не мое дело. Это уже какая-то антилитература. Зачем автору, что бы он ни писал, отвечать на такой вопрос? И зачем читателю его задавать? Ответ только все испортит.

(обратно)

44

То есть издательства Harper & Row. (Прим. перев.)

(обратно)

45

«Паутинка Шарлотты», «Там, где живут чудовища», «Шпионка Гарриет», книжки про Квака и Жаба, «Щедрое дерево», «Стиви», «Гарольд и фиолетовый мелок», «Франсис пора спать» – этот список можно продолжать и продолжать.

(обратно)

46

Маргарет Уайз Браун была равнодушна к традиционным сюжетным построениям. В ее историях встречаются неожиданные и странные изломы повествования, но они завораживают, и иногда невозможно понять почему.

(обратно)

47

Нестандартная, но допустимая в стихах авторская пунктуация (перед обращением нет запятых) позволяет услышать goodnight – «спокойной ночи» как определение к следующему слову, и кажется, что для засыпающего зайчонка это не просто луна, а «спокойноночная луна». Такое маленькое волшебное превращение. [В русском переводе Марины Бородицкой эти запятые стоят, но, если при чтении они не выделяются голосом, луна точно так же превращается в «баю-бай-луну». – Прим. перев.]

(обратно)

48

На этом месте первая страница заканчивается! Текст обрывается так неожиданно, что невозможно не перелистнуть страницу, – этот прием используется во многих книгах-картинках.

(обратно)

49

В авторском тексте тут определенный артикль. (Прим. перев.)

(обратно)

50

Хотя, конечно, лучше взглянуть своими глазами. Картинку можно найти в сети по словам «Goodnight Moon». [Или «Баю-баюшки, луна». – Прим. перев.]

(обратно)

51

Эта картина – иллюстрация из другой книги Браун и Хёрда, «Как зайчонок убегал», в которой мама-зайчиха упорно преследует своего сына (из любви!), а он храбро стремится обрести личное пространство. По-моему, жутковатая история. (Но книга – прекрасная.)

(обратно)

52

Дословно: «Спокойной ночи никто». (Прим. перев.)

(обратно)

53

Стрелки на часах в начале и в конце книги показывают, что прошел час и десять минут.

(обратно)

54

И мне интересно: в зеленой комнате из «Баю-баюшки, луна» действительно висит картина, на которой заяц ловит зайчат на удочку, – или она возникает только в воображении зайчонка?

(обратно)

55

А «засыпательные» стихи Маргарет Уайз Браун – на прощальное слово.

(обратно)

56

Дети так и называют свои первые относительно толстые повести или романы – «книги с главами»: можно сказать, что это американский школьный жаргон. А вот на жаргоне американских издателей «книги с главами» – это совсем другое: маленькие текстовые книжки для самостоятельного чтения, к которым дети переходят сразу после «первого чтения». А книги потолще, от «Пиноккио» до «Шпионки Гарриет» и «Гарри Поттера», издатели относят к категории «для средних классов». (Дополнительную путаницу создает то, что «средние классы» и «средняя школа» звучат похоже, но в среднюю школу в США ходят дети с шестого по восьмой класс, а книги «для средних классов» читают в основном ученики начальной школы, то есть до пятого класса. Ну полная неразбериха!) Оторванность профессионального жаргона от обозначений, понятных самим детям, – еще одно свидетельство глубокого разлада между читателями и создателями детских книг. Мне еще ни разу не приходилось слышать, чтобы ребенок сказал: «Я читаю книги для средних классов». Но книжный бизнес этого либо не замечает, либо не интересуется.

(обратно)

57

Это объяснимо: предполагается, что книжку-картинку детям читают взрослые, поэтому вполне допустимы незнакомые слова и достаточно сложный синтаксис.

(обратно)

58

Догадываюсь, о чем вы сейчас подумали: как так, с раннего детства носил матроску и обыскивал шкафы взрослых дядь в поисках секретных дверей в иные миры – а звездным спортсменом так и не стал?!

(обратно)

59

По иронии судьбы в следующие пять лет (пока я не стал профессиональным писателем) на всех работах я неизменно оказывался лицом, ответственным за детей. Правда, я больше им притворялся, иногда неудачно.

(обратно)

60

Уайт не был противником всех библиотекарей. Но с одним из них – вернее, с одной из них, а именно Энн Кэрролл Мур, влиятельной руководительницей детских служб в Нью-Йоркской публичной библиотеке, у него были большие разногласия. (Энн Кэрролл Мур враждовала и с Маргарет Уайз Браун.) Мур ненавидела книгу Уайта «Стюарт Литл», потому что – в обычной человеческой семье вдруг рождается мышонок, как такое может быть? И что это за финал, если читатель вынужден гадать, что станет с мышонком дальше? Мур считала, что подобные книги – «плод больного воображения», детям нельзя такое читать. Уайт был явно не согласен: «Письмо мисс Мур заключает в себе предположение, что существуют правила, которыми регулируется написание книг для детей, и правила эти столь же строги и незыблемы, как правила большого тенниса. У меня нет в этом уверенности». Время доказало правоту Уайта: во всем мире «Стюарт Литл» считается теперь классикой. Однако спор о «правилах, которыми регулируется написание книг для детей» – битва между жесткой ортодоксальностью и дерзким новаторством – не утихает и сегодня.

(обратно)

61

А если вы читаете ее на итальянском, тогда ура!

(обратно)

62

Когда мы только познакомились с Давиде и Джулией, Давиде сказал мне, что в Италии «Барон на дереве» Кальвино рекомендован для чтения в школе. (Возможно, для вас, если вы читаете мою книгу на итальянском, это не новость, а я вот до сих пор удивляюсь.)

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация

Секретная дверь: Почему детские книги – это очень серьезно (fb2)

Мак Барнет Секретная дверь: Почему детские книги – это очень серьезно

* * *

Великая Единая Теория Детской Литературы

Хорошие книги для плохих детей

Секретная дверь

И еще кое-что…

Благодарности

И еще благодарности

Список упоминаемых в тексте оригинальных произведений

Об авторе

Notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Оглавление