Библиотека :)

Олег Витальевич Хлевнюк   Йорам Горлицкий   (перевод: Николай Валерианович Эдельман)

История   Политика   Публицистика  

Секретари. Региональные сети в СССР от Сталина до Брежнева 4793K   (читать)   (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)
Издание 2024 г.  (следить)
Добавлена: 22.07.2025

Аннотация

÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Как действуют и меняются авторитарные системы? Историки, которые исследуют личную диктатуру в СССР 1930-х годов, часто ищут ответ на этот вопрос, фокусируясь на личности вождя. Однако Сталин не был единственным автократом в СССР: он опирался на значительный корпус низовых руководителей, прежде всего партийных секретарей в республиках, входивших в состав СССР, и региональных структурах. Олег Хлевнюк и Йорам Горлицкий обращаются к механизмам функционирования политического режима в СССР на низовом уровне и показывают, какими методами советские региональные лидеры создавали и консолидировали свои сети лояльности. Прослеживая трансформацию этих сетей на протяжении нескольких десятилетий, от Сталина до Брежнева, авторы книги демонстрируют, как низовые институты диктатуры постепенно превращались в своеобразные партийные губернаторства, основанные на консолидации региональной номенклатуры, принципах партийного старшинства, коренизации кадров, уступок этническому многообразию и недопущения конфликтов.

Олег Хлевнюк — доктор исторических наук, профессор НИУ ВШЭ. Йорам Горлицкий — профессор Манчестерского университета.

÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Во второй половине 1930-х годов в СССР была проведена масштабная чистка номенклатурных руководителей, которую вполне можно назвать кадровой революцией. Герои этой книги — партийные секретари — были одной из первых её жертв. На смену действовавшему в 1920-х — первой половине 1930-х годов поколению местных руководителей пришло следующее. Этих секретарей, прямых выдвиженцев Сталина, с большим основанием, чем предыдущих, можно называть сталинскими.

Массовая ротация кадров, проведённая с помощью репрессий, затронула все слои руководящих работников как в центре, так и на периферии. Эти события, ставшие трагедией для одних и открытием новых горизонтов для других, имели свою специфику в различных звеньях партийно-государственного аппарата, но одинаковую для всех общую предпосылку. Репрессии традиционно рассматриваются как ключевой механизм утверждения и последующего укрепления единоличной диктатуры. Это, конечно, не означает, что масштабы чисток держались на определённом высоком уровне, например заданном в 1937–1938 годах. Чтобы выполнять свою функцию, террор должен быть постоянным, но при этом волнообразным, двигаться от высокой интенсивности к рутинной «умеренности». Иначе раньше или позже он разрушит саму диктатуру и лишит её необходимой базовой стабильности и предсказуемости. Судьба сталинских функционеров, выдвинувшихся на волне террора 1930-х годов, служит хорошим примером этой тенденции. Несмотря на периодические чистки, в целом они сохранили и даже упрочили свои позиции как реальная сила советского политического процесса. Достаточно сказать, что именно это поколение руководителей управляло страной вплоть до 1980-х годов.

В этой главе будет изучаться та часть общей стабилизации сталинской номенклатуры, которая касается корпуса региональных и республиканских руководителей — первых секретарей. В отличие от своих предшественников, большинство из них не только выжили физически, но к концу сталинского правления повторили тот путь консолидации, который прошли секретари революционного поколения, уничтоженные в 1930-х годах. Этот процесс определялся многими факторами, важнейшими из которых были, несомненно, политика Сталина и его представления о необходимом соотношении репрессий и номенклатурной стабильности. Теоретически ничто не мешало Сталину повторить массовую чистку предвоенного периода, но он этого не сделал.

В августе 1946 года в ЦК ВКП(б) поступила жалоба тамбовского коммуниста А. Беспалова на первого секретаря областного комитета партии И.А. Волкова. «Волков превратился сам в диктатора и насадил диктаторство в области», — сетовал Беспалов. «Волков во многом подменил советские и хозяйственные органы… Руководящие работники на работе не закрепляются, сменяемость приняла угрожающий характер… Нет у работников уверенности в завтрашнем дне, на работе они чувствуют себя временными… Принижена, а зачастую и зажимается критика. За критику Волков под всеми предлогами освобождает от работы», — так Беспалов конкретизировал суть своих обвинений[153].

Расследование, организованное аппаратом ЦК, в целом подтвердило обвинения Беспалова[154], хотя Волкову это не причинило особого вреда. Он ещё пять лет пробыл первым секретарём в Тамбовской области, после чего был переведён на аналогичную должность в Орловскую область. Беспалов мог этого и не знать, но поведение Волкова было достаточно типичным. Первые секретари были одной из важных опор системы управления, основанной на жёстком принуждении. Очевидно также, что Беспалов, наблюдая внешние проявления «диктаторства» Волкова, не был осведомлён о многих приёмах и методах, которые Волков использовал в отношениях с областными чиновниками, включая его ближайшее окружение. Однако именно эти политические манипуляции местного значения играли важную роль в формировании региональных руководящих сетей. Собственно говоря, большинство секретарей, подобных Волкову, действовали по двум основным направлениям. На виду у всех они руководили работниками районного уровня, нередко прибегая к угрозам и различным репрессиям. Одновременно они манипулировали своим ближайшим окружением при помощи различных закулисных методов.

Каким образом секретари держали в повиновении своих подчинённых? Насколько они были свободны в своих действиях? Централизованная экономика ставила жёсткие задачи перед должностными лицами всех уровней. Вынужденные выполнять планы, часто не располагая достаточными ресурсами, они нередко нарушали правила и законы. Конечно, руководители областного и краевого ранга обладали относительным иммунитетом: они входили в номенклатуру ЦК, в силу чего могли быть уволены лишь при получении недвусмысленного согласия из Москвы. Однако любой скандал и огласка информации о всех тонкостях и тёмных сторонах положения в регионе мог повлечь соответствующие проверки из центра и разрушить карьеру секретаря. В такой ситуации секретари нуждались в коллегах, которые были бы не только компетентными, но и — в свете рутинного нарушения правил и преодоления многочисленных трудностей — лояльными. Для обеспечения лояльности региональные секретари нередко прибегали к более тонким механизмам, чем прямые преследования или репрессии. К ним, как показывают источники, относились в числе прочего использование компромата, неформальные исключения из сетей и внеочередные повышения. Все эти методы скрытых манипуляций обеспечивали поддержание необходимой стабильности и добровольно-вынужденной солидарности местных руководящих сетей.

Когда Н.С. Патоличева как первого секретаря обкома перевели из Ярославля в Челябинск, его, как отмечает один комментатор, «никто не спрашивал заранее; он просто получил по телефону приказ на следующий день явиться в Кремль»[230]. Такой подход к назначениям опирался на общепризнанные номенклатурные правила. Они позволяли центру достаточно жёстко контролировать перемещения значительной части республиканских и региональных руководителей, однако не предоставляли возможности в такой же степени проникать в глубины местных сетей, где номенклатурная политика получала свои реальные очертания.

Советская система решала эту проблему посредством контролируемого делегирования полномочий. Получателями таких полномочий были прежде всего первые секретари региональных партийных комитетов. В свою очередь, их действия, как мы видели, опирались на различные институты: сбор информации, исключения из партии, социальные исключения, создание собственных кадровых сетей. Впрочем, в институциональной картине советской системы партийные секретари имели на руках не все карты. Они могли столкнуться с вызовом в своей среде, с конфликтующим и амбициозным ближним кругом сотрудников, особенно если они чувствовали слабости секретаря и были готовы ими воспользоваться. Партийный аппарат представлял собой ядро многослойной, хотя и взаимосвязанной властной структуры, охватывавшей многочисленные организации. Министерства и крупные предприятия распоряжались ресурсами, государственные учреждения исполняли административные функции, госбезопасность осуществляла надзор и репрессии. В некоторых случаях даже самый опытный первый секретарь мог столкнуться с противодействием со стороны местных акторов, чьи институты и ресурсы подчинялись ему не в полной мере.

Мы изучаем этих акторов, исходя из того, что основу их влияния составляли не только активы, находившиеся в их распоряжении, но и тесное сотрудничество с региональными руководителями. И те и другие оценивались по одинаковым критериям выполнения планов и указаний центра, а значит, нуждались друг в друге. Более того, в некоторых случаях партийные секретари в этом взаимодействии вынужденно принимали правила, ограничивающие их возможности, больше обычного считаясь с интересами экономических ведомств и предприятий.

Не был абсолютно послушной и лояльной массой актив — многочисленные низовые руководители различных структур местной власти. Акции отдельных «возмутителей спокойствия», писавших жалобы в центр, периодически дополнялись коллективными демонстрациями протестов. Местные чиновники использовали, например, формальные механизмы тайного голосования на партийных выборах, позволявшие посылать в Москву сигналы о своём недовольстве действиями высших региональных руководителей. Руководство страны поощряло такие механизмы обратной связи, видя в них институциональные сдержки, позволяющие оценить эффективность региональных лидеров, а также контролировать их. Ещё более серьёзные последствия для секретарей могло иметь неповиновение ближайшего окружения, если оно играло на слабостях своего формального лидера и предпочитало неформальные способы усиления собственного влияния.

В совокупности такие институты местной власти создавали сдержки и противовесы потенциальным или реальным устремлениям секретарей к единовластию и жёсткому подчинению местной номенклатуры. Эти тенденции нет оснований как переоценивать, так и игнорировать. В совокупности они закладывали некоторые предпосылки для изменений, постепенно происходивших внутри преобладающей модели региональных диктатур сталинского периода.

В августе 1951 года в адрес секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова поступило письмо от Н.Д. Глушкова, партийного функционера из Херсона, призывавшего к пересмотру положения о пенсиях для партийных работников[308]. Предложения Глушкова так и остались пожеланиями, но они дают нам некоторое представление о том, как работники партаппарата воспринимали себя и своё положение в обществе. Ссылаясь на привилегии, имевшиеся у работников МВД, МГБ и ряда экономических структур, Глушков писал:

Да разве может работа в любом из перечисленных ведомств сравниться по объёму и по тяжести, да и по значимости с партийной работой?.. Известно, и всегда так было, что на партийную работу отбирают лучших коммунистов. Причём, в процессе работы в партийном аппарате также происходит отбор, и закрепляются на работе люди, обладающие качествами, достойными работника аппарата нашей партии… Партийная работа, тем более руководящая… не может идти ни в какое сравнение с работой в любом ведомстве и по тяжести, да и по значимости и объёму[309].

Подобно всякому революционному движению, ранний большевистский режим имел в своих рядах известную долю истинно верующих, людей, готовых принести свои личные материальные интересы в жертву революции[310]. По мере эволюции советского государства число истинно верующих неизбежно сокращалось, зато росло количество тех, кто примыкал к правящей партии в поисках карьерных возможностей и соответствующих привилегий. Предложения Глушкова не позволяют нам сказать наверняка, к какой категории он принадлежал. Возможно, он на самом деле считал себя ударником на политическом фронте, участником партийного движения, выполняющим уникальные функции. В любом случае Глушков был типичным примером партийного работника, уверенного в правильности и незыблемости господствующей идеологии, первым и самым главным постулатом которой была руководящая роль партии. Эта идеология являлась языком политических акторов, обеспечивавшим единство правящей элиты[311]. Соответственно, преимущества разного характера партийные функционеры считали справедливым приложением к их статусу.

В этой главе будет показано, какими были общие социально-культурные характеристики местных партийных руководителей, позволяющие судить об их облике в период позднего сталинизма. Мы сфокусируем внимание на том, как представления партийных функционеров об их особости подкреплялись определёнными практиками, какие рычаги материальной поддержки и защиты безопасности и социального статуса подчинённых могли использовать секретари для укрепления своего влияния и поддержания лояльности руководящих сетей.

В предыдущих главах в центре нашего внимания находились преимущественно события регионального уровня. Мы видели, как секретари реагировали на контроль сверху, создавали и укрепляли свои сети. Теперь будут рассмотрены важные перемены, происходившие в центре. Смерть Сталина в марте 1953 года повлекла за собой противостояние в верхах. В ходе этого противоборства выдвигались различные инициативы и программы политического транзита. Историки связывают их прежде всего с Л.П. Берией, Г.М. Маленковым и Н.С. Хрущёвым, наиболее активными деятелями первого послесталинского периода[366]. Объединяемые под зонтичным термином «десталинизация»[367], эти нововведения и реформы всё ещё недостаточно изучены как с точки зрения их неодинакового проявления в разных сферах политического, социально-экономического и культурного развития (включая региональную политику), так и их разрыва/взаимосвязи с позднесталинским периодом.

Современные исследователи справедливо указывают также, что в советском политическом дискурсе понятие «десталинизации» не употреблялось, что, несомненно, отражало и пределы проводимой политики. Скрытые, а затем и открытые атаки на Сталина проходили под лозунгом критики «культа личности»[368]. Речь шла о противопоставлении единоличного правления коллективному руководству, об осуждении злоупотребления властью, особенно чрезмерного использования насилия и репрессий.

На региональном уровне сразу же после смерти Сталина мишенью для многочисленных нападок на «культ личности» были авторитарные первые секретари, которых в целом критиковали за то же, за что и в конце 1940-х годов. После доклада Хрущёва на ХХ съезде партии в начале 1956 года, где впервые публично прозвучала критика, разоблачающая сталинские злоупотребления властью, активисты и функционеры на региональных партийных заседаниях стали чаще следовать этой линии, осуждая Сталина и происходившие при нём репрессии[369]. Однако эти нападки в целом слабо сказывались на динамике региональной власти, на отборе региональных вождей и на составе местных элит[370].

Куда большее значение для региональных сетей имели два других фактора. Первым из них была кампания по наращиванию сельскохозяйственного производства в условиях острого продовольственного кризиса, унаследованного от Сталина. Она в определённой степени изменила критерии оценки деятельности местных руководителей — даже тех, кто работал в промышленных регионах. Вторым стало резкое сокращение репрессивных акций, имеющих политические мотивы, и неявный пересмотр правил политического исключения. Общее количество коммунистов, лишённых партийных билетов, резко сократилось, составив к концу 1950-х годов примерно четверть от уровня последних лет сталинской эпохи[371]. Что касается номенклатурных работников, то после волны репрессий, связанных с делом Берии (1953), они более не подвергались политически мотивированным арестам. Лишаясь должностей по служебным основаниям, функционеры, как это часто бывало и в последние сталинские годы, не обязательно изгонялись из партии, а нередко и из номенклатуры, лишь опускаясь в ней на какое-то количество ступеней. Эта тактика проявилась уже в 1953–1954 годах, когда была предпринята масштабная перетасовка региональных партийных секретарей[372].

Стратегии, к которым прибегали секретари в последние годы жизни Сталина, опирались на определённые ресурсы, которые в изменившихся условиях заканчивались. Новое руководство страны лишило прежнего значения основной метод политического исключения — исключения из партии. Начиная с 1953 года их число стабильно снижалось, достигнув к началу 1960-х четверти от уровня, наблюдавшегося в конце сталинской эпохи. Эта тенденция подавалась как свидетельство приоритета убеждения и воспитания над исключением и принуждением[416]. Сокращались также возможности для предъявления таких традиционных политических обвинений, как сокрытие социального происхождения. Правда, как мы видели в предыдущей главе, появился новый источник компромата, связанный с причастностью к злоупотреблениям и преступлениям сталинских лет, но контроль над этими обвинениями являлся, скорее, прерогативой центра[417]. Наконец, постепенная консолидация системы должностного и личного старшинства затрудняла использование тактики внеочередных повышений, характерной для сталинской эпохи.

В предыдущей главе мы рассмотрели проблему агентства и делегирования полномочий, стоящую перед центром. Сейчас предстоит изучить, как её решали в регионах. Один из самых примечательных аспектов региональной политики середины 1950-х годов заключался в том, что перевороты, связанные с политической десталинизацией, в целом не сильно сказались на формах управления и составе руководителей. Напротив, обращённое к региональным секретарям экономическое требование резкого и быстрого роста сельскохозяйственного производства могло иметь куда более ощутимые последствия. Оно стимулировало масштабные перестановки в секретарском корпусе, ясно дав понять, что пребывание секретарей в должности зависит от их экономических успехов. Такой нажим сверху не мог не вызвать соответствующие административные процессы на местном уровне. Секретари усилили давление на своих подчинённых и прибегали к методам, которые могли либо вызвать осуждение в Москве, либо остаться безнаказанными в случае достижения экономических успехов.

Однако не каждому было дано стать чемпионом. Осознавая риски слишком активного следования амбициозным директивам центра, многие секретари старались не ссориться со своими сотрудниками и активом. Они понимали, что отталкивать от себя членов региональных сетей непомерными требованиями особенно опасно в новых условиях относительной либерализации. Многие секретари начали пересматривать свою стратегию. Это касалось, в частности, консолидации иерархий на основании норм старшинства и заслуг. Хотя такая практика несколько связывала руки секретарям, препятствуя внеочередным повышениям, она имела определённые плюсы. Секретари и сами могли опираться на нормы старшинства как источник лояльности, а также пользоваться информацией, полученной при помощи региональных выборов и других институтов, чтобы оценивать настроения актива и соответственно корректировать свои действия. Таким образом, наряду с традиционным авторитаризмом в региональных сетях все более заметным становилось стремление к компромиссам и тактической гибкости.

Такие понятия, как «этнический», «национальный» и «национализм», включают в себя широкий спектр идентичностей и разновидностей коллективных действий, между которыми порой затруднительно провести чёткие границы[488]. Национальность представляет собой современную, светскую разновидность массовой идентичности, обычно насаждаемую образованной публикой и политиками и обеспечивающую определённую сплочённость, которая позволяет мобилизовать её членов на достижение общих политических целей. Наиболее важное различие между этнической принадлежностью и национальностью заключается в том, что последняя функционирует в рамках современного националистического дискурса — учения, согласно которому человечество разделено на нации, причём лояльность к своей нации подавляет все прочие лояльности. Теоретики национализма не сходятся относительно того, в какой момент национальное строительство или проведение национальной политики перерастает в полноценный национализм. Как считают одни, движение можно называть националистическим, если оно формулирует политические требования, которые рано или поздно с большой вероятностью выльются в призывы к созданию независимого государства[489]. По мнению других, национализм — это процесс. Согласно этой точке зрения, формирование национального самосознания — не меньший национализм, чем призывы к созданию суверенного государства, поскольку формирование независимого государства является национальной целью лишь в той степени, в какой она укрепляет государствообразующую нацию. Однако идея нации сама по себе должна непрерывно пополняться и получать этнокультурное содержание[490].

Первые годы послесталинской эпохи были отмечены рядом кампаний за усиление политической или культурной автономии различных национальных групп — кампаний, которым не хватало только требований о создании полноценного суверенного государства[491]. Поначалу, сразу после 1953 года, эти акции были привязаны к проводившейся центром политике энергичной коренизации, направленной на укрепление этнотерриториальных элит и культур. Впрочем, к 1958 году Москва решила, что некоторые из этих кампаний переступили важную черту, и провела ряд серьёзных чисток в республиках. С точки зрения центра, лакмусовой бумажкой в случае национализма являлась ситуация, когда этнотерриториальная элита противопоставляла свои интересы интересам не только других этнотерриториальных групп, но и Советского Союза в целом.

Одной из причин такой чуткости режима к угрозе этнической мобилизации служила вытекающая из неё потенциально острая проблема авторитарного контроля. Этническая мобилизация подразумевала обращение к титульной этнической группе как таковой поверх голов членов партии. В некоторых случаях это влекло за собой стремительное распространение коллективных действий, исходящих из национальных целей. Самый известный пример такого рода наблюдался в 1956 году в Грузии, где прошли массовые демонстрации с участием десятков тысяч протестующих, представлявшие серьёзную угрозу для общественного порядка, вследствие чего их пришлось подавлять военной силой, направляемой из центра.

У грузинских демонстрантов не было ни явных лидеров, ни сформулированной политической программы. Напротив, в случае двух самых ярких проявлений национализма в 1950-х годах, в Латвии и Азербайджане, главный импульс к переменам исходил из рядов республиканской партийной элиты. В обоих случаях республиканские руководители выдвигали политические цели, которые совершенно однозначно противоречили пожеланиям центра. Это вызывает вопрос: с какой стати опытные партийные вожди данных республик пошли на нарушение одного из ключевых правил советской системы и бросили вызов Москве? Мы полагаем, что их выбор лучше всего объясняется с точки зрения концепций, изложенных в данной книге. В одном случае, в Азербайджане, республиканское руководство обратилось к националистическому дискурсу как к способу решения проблемы авторитарного разделения власти, позволяющему сплотить членов правящей коалиции вокруг национальных принципов. В другом случае, в Латвии, республиканские вожди взяли на вооружение националистическую повестку дня с тем, чтобы смягчить проблему авторитарного контроля путём привлечения на свою сторону в массе своей враждебное и отчуждённое титульное этническое сообщество.

В рамках более чем тридцатилетнего периода, рассматриваемого в данной книге, важнейшей поворотной точкой в отношениях между руководством в Москве и его представителями в регионах была не только смерть Сталина в 1953 году и снятие Хрущёва в 1964-м, но также перелом, пришедшийся на конец 1960 года. Самым заметным внешним признаком этого перелома служила массовая замена секретарей.

Некоторые исследователи рассматривали эти перестановки как следствие борьбы внутри центрального руководства. Согласно этой точке зрения, чистка стала ответом на появившуюся у Хрущёва возможность снимать не устраивавших его региональных секретарей в связи с грядущим XXII съездом партии, назначенным на октябрь 1961 года[571]. Мы же полагаем, что она была итогом более глубоких процессов и кризиса, связанного со стоявшей перед Хрущёвым проблемой агентства. Самым явственным проявлением этого кризиса стала массовая фальсификация отчётов о выполнении планов сельскохозяйственного производства на региональном уровне, всплывшая на свет в конце 1960 года. Особенно тревожным в глазах центрального руководства был тот факт, что в большинстве случаев эти подтасовки производились с подачи людей, которые были самыми верными исполнителями воли Хрущёва.

Моментом истины для Хрущёва стал скандал, разразившийся в Рязанской области, в двухстах километрах от столицы. Благодаря близости к Москве Рязанская область, по словам долго стоявшего во главе её обкома А.Н. Ларионова, была «золотым дном в Подмосковье… богатой кладовой для снабжения трудящихся промышленных центров страны, особенно Москвы»[572]. Хрущёв поднимал Рязанскую область на щит в качестве образцового региона, пример которого давал Советскому Союзу возможность совершить прорыв в сельском хозяйстве, не уступающий тому прорыву, которого добился Сталин в начале 1930-х годов в промышленности. В мае 1957 года Хрущёв заявил, что через несколько лет СССР догонит США по производству молока, масла и особенно мяса[573]. Рязанская область была одним из правофланговых новой аграрной политики. В 1953–1958 годах здесь почти утроилось производство молока. Теперь было нужно добиться того же результата и в производстве мяса[574].

^{Ил. 13. Вручение орденов Ленина на сессии Верховного Совета РСФСР 28 декабря 1958 года. А.Б. Аристов прикрепляет орден к знамени РСФСР. Из фондов РГАСПИ}

^{Ил. 14. Первый секретарь Рязанского обкома А.Н. Ларионов, 1958 год. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)}

В конце 1958 года Хрущёв отправил в Рязанскую область специального эмиссара, чтобы под его присмотром область взяла «социалистические обязательства» — выполнить три годовых плана по мясу, 150 тысяч тонн. За этим последовал широко освещавшийся визит Хрущёва в Рязань в феврале 1959 года и устроенный в том же году роскошный приём для рязанских крестьян[575]. Сделанное 16 декабря 1959 года заявление о том, что Рязанская область втрое перевыполнила план по производству мяса, сопровождалось типичной для СССР пропагандистской кампанией. Передовицы в газетах превозносили рязанскую победу. Большими тиражами выходили брошюры о рязанских достижениях, переводившиеся на языки социалистических стран. Смерть Ларионова в сентябре 1960 года и драматическое фиаско рязанской инициативы и её последователей в других регионах поставили Хрущёва в крайне неловкое положение. Проверки выявили факты крупномасштабных приписок, организацией которых занимались многие региональные секретари и сети.

«Рязанское дело» и последовавшая за ним чистка региональных руководителей ознаменовали серьёзный удар по классической сталинской модели больших скачков, но скандал не лишил Хрущёва веры в организационные панацеи. В ноябре 1962 года он приступил к самой радикальной и в то же время наименее понятой из своих организационных реформ. Его предложение о разделении регионального партийного аппарата надвое имело далекоидущие последствия, так как подразумевало не только разделение обкомов, бюро обкомов и обкомовских аппаратов, но и появление в каждом регионе двух первых секретарей обкомов — одного по сельскому хозяйству и другого по промышленности. Хотя это ни в коем случае не был первый организационный эксперимент Хрущёва, каждая из его прежних административных инноваций опиралась на региональную партийную организацию как на главного проводника перемен. Эту же реформу отличало то, что она била в нервный центр региональной руководящей сети — партийный аппарат. Даже проведённая годом ранее чистка местных руководителей не затрагивала институциональных основ их власти, на что покушалась новая реформа.

В то время как ближайшее окружение Хрущёва откликнулось на его предложения с привычным восторгом и энтузиазмом, в глубинах партийно-государственной бюрократии, судя по всему, царило серьёзное беспокойство. Перемены, как всегда, грозили для функционеров непредсказуемыми последствиями и изменениями в личной судьбе и карьере, и не обязательно положительными. Кто-то мог выиграть, но кто-то в этом случае обязательно проигрывал. О мотивах и намерениях самого Хрущёва судить трудно. Открыто он всегда говорил лишь о необходимости усилить партийный контроль над экономикой. Эту идею о партии как единственной силе, способной соблюдать государственный интерес, подняться над ведомственными влияниями, он развивал, например, незадолго до объявления реформы, на заседании Президиума ЦК КПСС 31 мая 1962 года:

Если у капиталистов прибыль, погоня, разорение, крах, у нас бюрократ этим не страдает, он гарантирован. Поэтому здесь только партия может; если партия ослабит внимание, контроль, свои требования, — значит, может быть застой. Кто должен тут [вмешаться]? Тут административное вмешательство. А в административном — кто? Партия. Не [экономический] аппарат, а партия должна усилить свой контроль[640].

Таким образом, разделение партийного аппарата не означало, что Хрущёв утратил веру в партию. Наоборот, это был его последний и в некоторых отношениях самый отчаянный ответ на кризис партийного руководства, вызванный рязанским и другими скандалами двух предыдущих лет. Хрущёв не был заинтересован в ослаблении роли партии, но он хотел найти способ лучше контролировать местных руководителей. Широкая чистка, проведённая годом ранее, не могла быть постоянным методом решения проблемы и угрожала деморализацией кадров. Разделение партийного аппарата представляло собой неуклюжую попытку добиться результата при помощи альтернативных институциональных методов, используя соперничество между региональными парторганизациями и их отраслевую специализацию для сдерживания влиятельных региональных лидеров и их сетей[641]. Но какими бы ни были намерения Хрущёва, для целей данной книги важнее изучить, какое влияние разделение аппарата оказало на сети и власть секретарей.

Априори очевидно, что реформа формально разрушала прежние сети, а на неформальном уровне заставляла местных руководителей выбирать новые альянсы или сохранять верность прежним. Разделение аппарата стало проверкой сплочённости и устойчивости региональных сетей. Как мы увидим, институциональные перемены нередко получали отпор со стороны влиятельных неформальных статусных иерархий, способных быстро восстанавливаться даже в новом организационном окружении. В то же время появление новых центров власти вынуждало региональных руководителей оттачивать способности к компромиссу и взаимной притирке, приобретённые ими в предыдущее десятилетие.

Можно назвать немало факторов, которые подтачивали власть Хрущёва и вели к очередной перестановке в руководстве страны. Нарастали экономические проблемы. Создание совнархозов не оправдало себя, и реформа была повёрнута вспять. Обещания догнать США в сельскохозяйственном производстве закончились массовыми приписками и закупками импортного зерна. Об обострившейся проблеме авторитарного контроля в большей степени, чем что-либо иное, говорила волна бунтов и забастовок, достигшая кульминации в ходе Новочеркасской трагедии в июне 1962 года. На этом фоне в июле 1962 года Президиум ЦК КПСС утвердил постановление Совета Министров СССР и приказы КГБ и генерального прокурора по вопросам «усиления борьбы с враждебными проявлениями антисоветских элементов»[700]. Хаос, последовавший за разделением обкомов, внёс немалый вклад в недовольство Хрущёвым со стороны региональных руководителей. Нарастая, неурядицы спровоцировали в конце концов открытое выступление соратников против Хрущёва, что привело к его отставке в октябре 1964 года.

Наследники Хрущёва, не тратя времени, воссоединили региональные партийные комитеты, демонтировали систему партийно-государственного контроля, упразднили совнархозы и восстановили центральные промышленные министерства. Итогом этих мероприятий стало воссоздание классической партийной «вертикали», объединявшей московский ЦК, республиканские, краевые, областные и районные комитеты партии и представлявшей чёткую иерархическую структуру, не имевшую разрывов[701]. Несмотря на консервативный характер изменений, многие решения, принятые после 1964 года, были всё же отмечены новизной. Во-первых, отходя от традиции, заложенной при Сталине и продолженной Хрущёвым, надеявшимся избавиться от нехватки продовольствия при помощи недорогих, быстродействующих рецептов, Брежнев пошёл на крупномасштабное вливание ресурсов в аграрный сектор[702]. Во-вторых, честно признавая снижение мотивационных возможностей марксизма-ленинизма, некоторые функционеры из аппарата ЦК обратились к русскому национализму как средству мобилизации. Опираясь на идеологические мотивы позднесталинской эпохи, писатели националистического толка в своих произведениях и полемических статьях, издававшихся в книгах и журналах, имевших обширную аудиторию, утверждали, что сущность российской истории заключается вовсе не в классовой борьбе, а в нескончаемом конфликте русского народа, его ценностей и традиций с Западом[703]. В-третьих, обновился подход к репрессиям. Государственная безопасность, подвергавшаяся давлению в 1950-х годах[704], усилила своё влияние. Создание Пятого управления КГБ и назначение председателем КГБ Ю.В. Андропова (1967) были важными вехами на этом пути. Однако наряду с арестами и судебными преследованиями больше внимания уделялось «профилактированию» инакомыслящих, включавшему «беседы» и различные формы устрашения[705].

^{Ил. 18. Первый секретарь Хакасского обкома А.Г. Данковцев открывает в 1965 году железную дорогу Абакан — Тайшет. Из фондов РГАСПИ}

^{Ил. 19. Секретарь ЦК КПСС Ф.Д. Кулаков вручает орден Ленина Волгоградской области, 8 января 1971 года. Награду принимают первый секретарь обкома Л.С. Куличенко (в центре) и председатель облисполкома Ю.И. Ламакин (справа). Из фондов РГАСПИ}

Сферой, в которой политические предпочтения Брежнева раскрывались особенно ярко, были его отношения с местными руководителями. В этой области он предложил новое, прежде неизвестное решение стоявшей перед властью проблемы агентства. Выше мы показали, как эту проблему решали предшественники Брежнева. Сталин после Большого террора 1930-х годов наделял региональных секретарей административной властью, но вместе с тем прибегал к многочисленным институциональным сдержкам, включавшим ротацию, выборы, различные формы жёсткого контроля и как крайнее средство — выборочные репрессии. Хрущёв отказался от репрессий, снизил административную нагрузку на центр и расширил пределы полномочий своих представителей в регионах. В то же время по примеру Сталина он давил на региональных руководителей, ставя перед ними высокие плановые задания, проводя чистки (впрочем, обходившиеся без арестов) и поощряя ротацию кадров. При всех различиях и Сталин, и Хрущёв отличались склонностью к нажиму на секретарей, сочетающему навязывание трудновыполнимых планов, проведение кадровых перетасовок и периодическую угрозу чисток.

Брежнев избрал иной подход. Отказываясь от принципа назначения «варягов» и переброски из региона в регион руководителей (чтобы те не обрастали сетями и не попадали под местные влияния), брежневская администрация выбирала секретарей из числа местных функционеров и оставляла их в должности на длительные сроки. Такая политика была предпочтительной для высших советских руководителей, которые стремились укреплять принципы коллективного руководства и ограничивать возможности лидера в принятии кадровых решений на местном уровне. Сами региональные секретари, сыгравшие важную роль в снятии Хрущёва, также желали получить гарантии стабильности. Важным фактором была традиционная озабоченность центральных властей стабильностью многонационального государства. Более активно проводя политику коренизации, Брежнев явно давал понять, что лишь те лидеры, которые знакомы с социальными и культурными традициями, обладают навыками общения и социальными связями, требовавшимися для эффективного управления национальными республиками. В немалой степени это касалось не только национальных регионов. Секретарь, опиравшийся на местные нормы и обычаи, имел наилучшие возможности для выстраивания сетей и завоевания авторитета. Местные кадры при таком подходе к кадровой политике имели явные преимущества.

Вместо сколько-нибудь глубоких и последовательных реформ брежневское руководство ограничилось расширением экономических и политических полномочий функционеров на низовом уровне. Под прикрытием заявлений об «уважении» и «стабильности» региональные руководители получили более существенную свободу действий. Если в социально-экономической сфере этот процесс шёл закулисно — например, при помощи неформального перераспределения ресурсов в обход централизованного, — то в политической сфере он происходил у всех на глазах. Провозглашённый на XXIII съезде партии в 1966 году курс «доверия к кадрам», представлявший символ новой политики, стал одним из основных рефренов брежневской эпохи[771].

Тот факт, что новый лозунг строился на идее доверия, не был случайностью. К началу брежневской эпохи различные отношения доверия, в частности так называемый «блат» (использование личных связей при получении ресурсов, согласовании планов и т.д.), были в ходу в советской экономике на протяжении десятилетий, несколько повышая эффективность чрезмерно централизованной экономической системы. Теперь настал черёд политической сферы. Упор на доверие к кадрам сигнализировал об отказе от грубых административных методов сталинского и хрущёвского времени, опиравшихся на сочетание насилия и организационного нажима, в пользу большего значения неформальных договорённостей, выстраивавшихся вокруг личных взаимоотношений.

Лозунг доверия к кадрам ознаменовал собой кульминацию преобразований, начавшихся в последние годы сталинской эпохи. Как и в конце 1940-х годов, региональным вождям приходилось решать проблемы авторитарного контроля и авторитарного разделения власти. Как и прежде, решение заключалось в создании сетей, для чего использовались ресурсы, предоставленные властью партии. Однако изменения, которые претерпело институциональное и социальное окружение секретарей, затруднили применение стандартных стратегий классического низового авторитаризма. Системы, отличавшиеся асимметричностью сетей и активным использованием практики внеочередных повышений, компромата и политического исключения, уступили место новым формам управления на местах.

Всё это серьёзно отразилось на эволюции советской модели, поскольку к середине 1970-х годов первые секретари региональных и республиканских партийных организаций стали важнейшей категорией должностных лиц в СССР. Они представляли собой самую большую по численности группу членов ЦК КПСС — партийного органа, объединяющего несколько сотен наиболее влиятельных функционеров страны. Кроме того, региональные и республиканские партийные секретари играли роль крупнейшего резерва, из которого набирались руководители центрального партийно-государственного аппарата[772]. Прежде чем подняться на самый верх, такие будущие лидеры страны, как М.С. Горбачёв и Б.Н. Ельцин, работали при Брежневе руководителями территориальных партийных организаций: Горбачёв с 1970-го по 1978 год был первым секретарём Ставропольского крайкома, а Ельцин в 1975–1985 годах — первым секретарём Свердловского обкома. Несмотря на значимость проблемы, нам известно не очень много о том, как регионы управлялись при Брежневе. Цель данной главы — отчасти заполнить этот пробел.

^{Ил. 22. Многие из тех, кто при Брежневе руководил обкомами и крайкомами, впоследствии занимали высшие должности в руководстве Советского Союза. На снимке — первый секретарь Ставропольского крайкома партии М.С. Горбачёв выступает на митинге строителей Большого Ставропольского канала, 27 апреля 1972 года. Из фондов РГАСПИ}

В ней анализируется состояние, к которому двигалось большинство местных сетей, хотя это движение не отличалось ни равномерностью, ни единообразием. Выше мы видели, что при Сталине наблюдались признаки поворота от двух основных разновидностей региональных институтов — диктатуры и оспариваемой автократии — к новой, которую мы называем властью партийных губернаторов. Во многих местах эта модель управления сложилась уже к началу брежневской эпохи. Но прежде чем дать ей более полную оценку, мы изучим два «запаздывающих» региона (один из них управлялся утвердившимся автократом, а другой — оспариваемым автократом) и отследим ускоренный переход в них к новой модели регионального управления, сложившейся в краткий период конфликтов в конце 1960-х годов.

(обсудить на форуме)