Библиотека :)

Запрещенные слова. Том 1 1704K - Айя Субботина (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Запрещенные слова. Том первый Айя Субботина

Пролог

10 лет назад

Свадьба в самом разгаре. Воздух наполнен смехом, звоном бокалов и музыкой, которая то и дело сменяется пьяными тостами. Гости уже слегка разгорячены, официанты снуют между столами, подливая шампанское, а Юля сияет в центре внимания — ее белоснежное платье вспыхивает в свете люстр, глаза горят, и она, совершенно точно, сегодня самый счастливый человек если не на всей планете, то в этом зале — точно.

Она замечает мой взгляд, машет рукой и в шутку хмурится, когда жестами даю понять, что в танец я пока точно не готова идти. Моих сил на этом торжестве хватает ровно на то, чтобы не развалиться от отчаяния.

Надо просто… улыбаться.

Я же ее лучшая подруга. Никто не должен знать, как сильно это отдается болью внутри.

На мне нежно-розовое платье, легкая ткань красиво струится при движении. Идеальный образ подружки невесты. Я должна радоваться, поэтому я радуюсь — или делаю вид, что радуюсь. Уже не знаю, где заканчивается одно и начинается другое.

— Ты выглядишь слишком хорошо для человека, который искренне радуется.

Оглядываюсь на Наташу и в ответ на ее реплику улыбаюсь одними губами. Она становится рядом, на минуту задерживает взгляд на принимающей очередную порцию поздравлений Юле. Поворачивается спиной и косится на меня своим фирменным «меня-ты-не-проведешь» взглядом.

— Я выгляжу ровно так, как должна выглядеть одна подруга на свадьбе у другой, — отвечаю, поднимая бокал к губам, чтобы скрыть слишком резкое движение подбородка.

— Май… — она накрывает мою руку своей, но я лишь усмехаюсь и отстраняюсь.

— Не надо, Наташ. Все в порядке. Честно.

Она не верит, но ничего не говорит. Я благодарна ей за это.

— Иди лучше поводи с Юлей хоровод, — стараюсь, чтобы мой смех выглядел непринужденно, — пока она не решила, что мы с тобой дружим здесь против нее.

Наташа закатывает глаза, снова, на этот раз одним взглядом, спрашивает, все ли хорошо, и я снова моргаю в знак согласия.

Все хорошо.

Просто мой Сашка женится на моей лучшей подруге. Это примерно как Хиросима у меня в сердце, но какое это имеет значение, если все хорошо?

«Улыбайся, Майя, ты одинаково любишь их обоих».

— Ну что, Пчелка, как тебе праздник? — знакомый голос заставляет меня обернуться.

Слишком резко, так, что шампанское выплескивается из бокала и проливается на тыльную сторону ладони.

Саша стоит рядом, с привычной легкой улыбкой, но в глазах — что-то мягкое, слишком внимательное. Он всегда так смотрел на меня, но сегодня выносить этот взгляд особенно трудно.

Костюм жениха — черный, модный, — сидит на нем безупречно, галстук слегка ослаблен, а на запястье поблескивают часы, которые я ему подарила. Тогда, когда все еще было иначе.

— Великолепно. Ты счастлив? — мой голос звучит ровно, без намека на дрожь.

— Очень, — он чуть склоняет голову набок, изучая меня чуть пристальнее. — Юля уже успела сосватать тебя за Игоря. Ты в курсе?

Игорь? Мне нужна секунда, чтобы сообразить, о каком Игоре речь. Саша приходит на помощь — кладет руку мне на плечо, разворачивает немного влево, фокусируя мое внимание на симпатичном темноволосом парне. Ах да. Игорь, шафер.

— Кстати, не помню его среди твоих друзей, — потому что правда не помню.

Ладонь Саши жжет кожу даже через одежду. А еще мне кажется, что пока его пальцы лежат на моем плече — на нас пялится вся Юлькина родня. И не важно, что это она стала женой моего любимого мужчины, важно — что сейчас ее муж дотрагивается до своей бывшей у всех на виду.

Мягко веду плечом и ладонь Саши медленно сползает вниз.

Мы смотрим друг на друга. Он сжимает и разжимает пальцы. Улыбается с оттенком грусти.

— Вообще-то, мы с Игорем вместе летаем. Два года уже.

Я знаю, на что он намекает. На весь наш последний год, когда я слишком много работала, а он — слишком долго летал. Но ковырять сейчас эту рану — слишком энергозатратная задача, даже для бесконечного ядерного реактора моего самообладания. Поэтому, я делаю вид, что все эти глубинные смысли не для меня и просто смеюсь. Кажется, даже вполне естественно.

— Где я — а где замуж. У меня на эту жизнь другие планы.

— Ах да, работа, — кивает он. Делано задумывается. — Снова работа. И, вроде бы, еще работа? Ничего не забыл?

Я пью ставшее горьким шампанское и киваю.

— Ты всегда говорила, что у тебя слишком много амбиций.

— И я не врала, — пожимаю плечами. Саша говорил то же самое, а потом оказалось, что я говорила правду, а он — просто говорил.

«Мне была нужна женщина, всегда была нужна женщина», — сказал Саша в тот день, когда я вернулась после очередной рабочей субботы и он решил во всем сознаться.

Саша молчит секунду, затем негромко говорит:

— Ты выглядишь… слишком хорошо, Пчелка.

Я поднимаю на него взгляд. В глазах Саши все то же мягкое внимание, чуть больше, чем просто дружеское. Он смотрит на меня с этим его вечным терпением, будто ждет, что я признаюсь. Но я не признаюсь.

— Оставь, Саша, — бормочу я. — Не надо вести себя со мной так… деликатно. Мы ведь все выяснили.

Он качает головой, на его губах появляется легкая усмешка.

— Не знаю, о чем ты, Пчелка.

— Знаешь, — я смотрю прямо ему в глаза. — Все уже в прошлом. Ты женился, у тебя, вон, прекрасная новая жизнь. Мы просто друзья. Не надо больше так сильно стараться.

Саша чуть улыбается, но в глазах читается что-то другое — может быть, легкая печаль. А может, мне просто хочется так думать?

— Раз ты так говоришь… — произносит он, а затем вдруг протягивает руку. — Потанцуешь со мной, Пчелка?

Смотрю на его протянутую ладонь, потом вверх, в его глаза.

Глаза у него совершенно невероятные — как нагретый на солнце янтарь. И сам он такой же теплый с выгоревшими чуть волнистыми каштановыми волосами и идеальным контуром губ.

Я так люблю его, господи. Боль на секунду становится такой невыносимой и ее так много, что, кажется, она лезет из меня наружу острыми окровавленными шипами.

Музыка вокруг плавная, медленная, и я понимаю, что если соглашусь, то этот танец будет напоминать нам обо всем, что было. О вечерах, когда мы танцевали на крохотной кухне нашей съемной «однушки», смеялись, целовались, как он стал моим первым мужчиной на ужасно неудобном скрипучем диване, как мы приютили старую глухую кошку, как строили грандиозные планы на будущее. Одно на двоих.

И как потом все сломалось.

Я очень хочу с ним потанцевать. И вижу, что он тоже хочет. Даже если без ума от Юли — сейчас ему нужна именно я. Возможно, просто чтобы в очередной раз заглушить голос совести, показать мне, что думает обо мне даже на собственной свадьбе.

Мы решили этот вопрос цивилизованно — какое-то время я держала дистанцию от их с Юлей счастья, а потом как-то стерлось, смазалось, Юлька попала в больницу, я привезла ей огромный пакет ее любимых кукурузных палочек, мы поплакали и решили, что наша дружба стоит второй попытки.

Ладонь Саши все еще «ждет» в подвешенном состоянии.

Музыка играет, гости танцуют.

А за его плечом, чуть вдалеке — Юля с мамой и бесконечной женской родней. И все смотрят на нас.

«Нет, Саш, уделить бывшей пять минут вежливости — это одно, а танцевать — это уже запрещенная статья».

Я открываю рот, чтобы вежливо ему отказать, но в этот момент в клатче начинает «орать» мой телефон.

Черт. На экране висит приговор на эти выходные — Борисова.

Саша замечает мою резкую смену настроения. Чуть поднимает брови вверх, но ничего не говорит. Терпеливо ждет.

— Прости, мне нужно ответить. Это по работе.

— Даже на свадьбе, Май?

— Даже на свадьбе.

Он усмехается, но в глазах мелькает сожаление. Делает шаг назад, давая мне пространство, но прежде чем я ухожу, негромко говорит:

— Если вдруг планы изменятся… я все еще жду этот танец.

Я замираю на мгновение, прежде чем покачать головой в ответ.

— Не изменятся, Саша. Планы больше никогда не изменятся. Прости.

И, развернувшись, выхожу из зала, сжимая телефон в руке так, будто от этого зависит моя жизнь.

За дверью тишина, контрастирующая с весельем, которое осталось позади. Я прижимаюсь спиной к стене, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Все в порядке. Все идет по плану. Никаких воспоминаний, никаких сожалений. Я выбрала этот путь, и отступать не собираюсь.

Но внутри что-то сжимается. До сих пор чувствую на себе этот взгляд — мягкий, немного печальный, полный какого-то невыраженного чувства. Я знаю его так хорошо, как будто он отпечатан у меня в сознании. Я знаю, как Саша смотрит, когда хочет что-то сказать, но не говорит. Я знаю, что он пытался сказать этим последним предложением.

Я знаю, что в другой жизни я бы протянула руку и позволила себе забыть о своих планах хотя бы на один танец.

Телефон продолжает вибрировать в руке, возвращая меня в реальность. Я открываю глаза, стряхиваю с себя эту минутную слабость и отвечаю.

— Да, слушаю. — Голос звучит ровно, будто это не я только что отвергла человека, до сих пор, конечно… люблю.

На другом конце голос моей начальницы. Работа. Именно она теперь важнее всего. Она спасет меня от ненужных эмоций, от воспоминаний, от этой мягкости, на которую я не имею права. Ради нас троих.

— Да, я разберусь. — Киваю, хоть никто не видит. — Через час буду в офисе.

Звонок завершается. Я смотрю на телефон, еще секунду держу его перед собой, прежде чем закинуть обратно в сумочку. Свадьба в полном разгаре. Смех, музыка, звон бокалов.

Я могла бы вернуться.

Я могла бы найти Наташу, выпить с ней шампанского, смеяться над ее шутками. Я могла бы потанцевать с кем-то из гостей, позволить себе на пару часов забыть о том, что было. Я могла бы… но не хочу.

Оттуда, из зала, доносится смех Юли. Она счастлива. Это главное.

А мне пора двигаться дальше.

Глава первая

Настоящее

Я выхожу из офиса в начале восьмого, когда вечернее солнце уже медленно тонет за линией горизонта. В стеклянных фасадах соседних зданий отражается оранжево-розовый свет, а в воздухе витает запах теплого асфальта и кофе из соседней кофейни. В голове еще крутятся рабочие вопросы, но я позволяю себе на секунду замедлить шаг, осознать, что впереди выходные.

— Майя Валентиновна! — окликает меня голос, и я оборачиваюсь.

Это Вера из отдела кадров, за ней — Максим, наш новый менеджер по продажам. Оба выглядят слегка нервным.

— Простите, что задерживаем, но у нас вопрос по трудовому договору для нового ведущего специалиста, — быстро говорит Вера. — Он настаивает на дополнительных бонусах, хотя мы уже вышли за рамки бюджета

— Что именно он хочет? — я опять переключаюсь в рабочий режим.

Максим заглядывает в планшет.

— Дополнительный процент с продаж и компенсацию транспортных расходов. Хотя у него уже есть служебный автомобиль.

Я пожимаю плечами.

— Если он такой ценный кадр, пусть докажет это на деле. Базовый процент остается. Компенсацию обсуждать не будем. Если не согласится — предложите место следующему кандидату. Мы не благотворительная организация.

Вера кивает, делая пометки в планшете.

— Спасибо, Майя Валентиновна. Хорошего вечера!

Я киваю, шагая дальше. До парковки остается всего ничего, но в кармане вибрирует телефон. Я вытаскиваю его, мельком бросаю взгляд на экран. Elyon Motors.

— Франковская, слушаю.

— Майя, добрый вечер, — раздается знакомый голос Романа, менеджера по развитию дилерской сети Elyon Motors. — Нам нужно согласовать программу обучения для новых сотрудников LuxDrive. Мы можем отправить специалистов на тренинг в ваш офис на следующей неделе?

— Какой состав группы? — В голове проверяю расписание встреч на следующей неделе.

— Пять человек: два технических тренера и три специалиста по продажам. Они проведут двухдневный интенсив по новым моделям и адаптации под клиентов премиум-класса.

— Хорошо. Пусть отправят программу обучения и список участников на мою почту. Я подтвержу завтра утром.

— Отлично, спасибо. Жду вашего ответа.

Я сбрасываю звонок и наконец дохожу до машины. В голове прокручиваю список дел на понедельник: согласование новых вакансий, обновление KPI для менеджеров, встреча с моей командой по кадровым вопросам. Ах да, новый генеральный.

Пока его личное дело закрыто для большинства сотрудников, даже для меня. Знаю только, что он столичный, и его кандидатура была согласована на уровне совета директоров. Интересно, с каким человеком придется работать дальше?

Я проверяю время: уже почти половина девятого. Работа всегда вмешивается в личные планы. Я уже завожу двигатель, когда звонит Юля.

— Ты где? — в ее голосе смесь веселья и укоризны.

— Выхожу из офиса. Немного задержалась.

— Все как обычно. Мы с Наташей уже заказали. Есть шанс увидеть тебя хотя бы к десерту?

Я усмехаюсь.

— Думаю, успею к основному блюду. Буду через двадцать минут.

— Ладно-ладно, ждем.

Я заканчиваю разговор, но едва успеваю тронуться с места, как звонит Амина — моя ассистентка.

— Майя, прости, но тут срочный вопрос. Контракт на наём сотрудников для нового филиала еще не подписан, а клиент требует гарантии.

Я сжимаю руль. Вздыхаю. Разворачиваю машину обратно в сторону офиса.

— Пять минут, и я буду на месте.

В офисе уже почти никого нет, только дежурный персонал. Я захожу в свой кабинет, включаю ноутбук, пролистываю документы. Проблема оказывается в том, что один из пунктов контракта не соответствует новым условиям трудового кодекса, и его нужно срочно пересмотреть.

— Свяжись с юристами и отправь правки клиенту, — говорю ассистентке. — Нам нужно закрыть этот вопрос до понедельника.

— Поняла, — Амина делает пометку в планшете.

— Амина, это нужно сделать сегодня, — уточняю с легким нажимом. Она исполнительная, но я предпочитаю расставлять акценты на всех важных вопросах.

Закрываю ноутбук. Снова смотрю на часы. Девять вечера. Завтра суббота, но я знаю, что часть выходных опять уйдет на дела. Но, как бы странно это ни звучало, мне нравится такой ритм. Спокойные выходные на диване перед теликом, наверное, вызовут у меня приступ депрессии.

Но на сегодня даже я почти исчерпала свой энергетический ресурс.

Вкусный ужин, легкое вино и болтовня с подружками — то, что его восстановит.

***

Пятничный вечер в разгаре, ресторан полон, и шум голосов смешивается с легкой живой музыкой. За нашим привычным столиком у окна — Юля и Наташа. Я подхожу, едва сдерживая улыбку: все та же сцена из месяца в месяц, уже столько лет, что даже страшно иногда вспоминать, сколько всего пережила наша дружба.

— Майка! — Юля тычет мне «опоясанное» часами запястье, едва я успеваю стянуть пиджак и повесить его на спинку стула. — Ты продула. И снова опоздала!

— Кто бы говорил, — я сажусь напротив, беру меню. — Вспомни, кто из нас опоздал в прошлый раз.

— Я не опаздываю, а создаю эффектный выход, — Юля кокетливо поправляет волосы, после чего хитро улыбается. — Кстати, у меня теперь есть еще один повод для эффектного выхода.

— О, начинается, — закатывает глаза Наташа и отпивает из бокала. — Юль, не начинай опять! Я уже слышала!

— Нет уж, Майя еще не в курсе. Пусть тоже послушает! — Юля триумфально берет со стола брелок от машины, трясет у меня перед глазами.

— Знакомый логотип… — Делаю вид, что удивлена.

— У меня новая машина! — триумфально заявляет Юля и начинает танцевать за стулом. — И не просто машина, Elyon Nova! Сашка устроил сюрприз, привез прямо к дому, с бантом и прочими милыми глупостями. А у меня даже не День рождения! Черная тачка, кожаный салон, панорамная крыша… Ты представляешь?!

— Конечно, представляю. — Поглядываю на Наташу, которая только сокрушенно качает головой. — Мы же их продаем.

Сашка позвонил мне две недели назад, сказал, что ему нужна красивая надежная машина для Юли. Так что ее «эффектный повод» выбирала и укомплектовывала я. Но и этот секрет пойдет на кладбище моих личных тайн.

Юля на секунду теряется, но быстро приходит в себя.

— Неважно, все равно у меня эта машина особенная! — она делает вид, что не замечает наши смешки. — Кирюха в восторге, все спрашивает, когда я его покатаю с открытым люком.

— А Саша? — лениво интересуется Наташа. — Тоже в восторге?

— Естественно! Мы с ним — идеальная команда, — Юля делает глоток вина. Как бы невзначай оттопыривает безымянный палец, на котором теперь два кольца — обручальное с дорожкой бриллиантов, и перстень с камнем побольше. — Он так старается ради нас с сыном. Мне ужасно грустно, что его теперь так мало дома, но когда возвращается из рейса…

Юля делает такое лицо, что понять многозначительность недосказанности как-то двояко просто невозможно.

Я киваю, но ничего не говорю. Мы все знаем, что у нее самая лучшая в мире семья, идеальный муж, самый невероятный сын, дом — полная чаша, и в конкурсе на «Жену года» у Юли просто не могло бы быть конкуренток.

— Ладно, хватит обо мне! — вдруг переключается она. — Майя, ну а у тебя что?

— А чего сразу я? — пытаюсь в шутку отгородиться от ее вопроса планшетом меню, но Юля решительно его складывает и убирает на свой край стола.

— Как твой жутко деловой сантехник? Немецкие фильмы не врут?

— Кто? — Я пытаюсь вспомнить, о ком вообще речь.

— Ты писала, что у тебя потек кран… — приходит на помощь Наташа.

— Боже, да он приехал, сделал работу и уехал. — Смеюсь и подзываю официанта. — Я даже не знала, что должна была составить о нем какое-то мнение и взять материал для анкеты.

— Ну вот, — Юля разочарованно вздыхает.

— Ну прости, что у меня все скучно и ничего нового. Работа, встречи, переговоры.

— И никакого мужика при таком богатстве? — Юля делает преувеличенно огорченное лицо.

— Может, я просто слишком хороша, чтобы быть с кем-то одним? — отвечай лениво, скользя взглядом по винной карте.

— А можно мне самооценку как у нее? — «заказывает» все еще стоящему возле нас официанту Наташа и смеется. — Ну а если серьезно?

— А если серьезно… — Я прошу принести мне пасту с индюшатиной и трюфельным маслом, запеченный камамбер с орехами и изюмом, и белое полусладкое итальянское вино. Этот ресторан, конечно, с заоблачными ценниками, но вино здесь просто отменное. Отпускаю официанта и снова натыкаюсь на застывшие на лицах подруг любопытство. — Серьезно и на постоянке меня трахает только работа.

Юля фыркает, Наташа заливисто хохочет. Но, к сожалению, их вопросы это не остановит.

— Господи, Майка, ты продаешь дорогущие тачки упакованным мужикам! — Юля говорит это как будто нарочно громко, я даже замечаю, что одна из «голов» за соседним столиком дергается в нашу сторону. — Ни в жизни не поверю, что не из кого выбрать.

— Если не себе, то хотя бы одной своей холостой и не такой привередливой подруге, — добавляет Наташа, тем самым тоном, который с одинаковой долей вероятности может быть и правдой, и шуткой.

За эти десять лет она дважды побывала замужем, но любит говорить, что все ее дивиденды от мужиков — пятилетняя дочь Катя и цинизм.

— Ну, был один датчанин. — Наша с ним история закончилась полгода назад. Я не люблю сильно распространятся о своей личной жизни, но сейчас этот эпизод уже в прошлом, и о нем можно потрещать с подружками.

— Датчанин? — удивляется Юля.

— Был? — сразу вычленяет главное Наташа.

— Матиас. Двухметровый викинг. — Прикрываю глаза, вспоминая Мэтта исключительно и только с теплом, и легкой щекоткой в области живота. — Мы пересекались в командировках. Время от времени.

— Не густо, — констатирует Юля. Для нее все, что не превращается в звонки друг другу трижды в день — не отношения.

— Не обращай на нее внимания, — отмахивается Наташа, подпирает щеку кулаком, занимая слушательную позу. — Ну и как обстоят дела с содержимым датских трусов?

— Он был очень красивый, высокий, с отличными манерами, — я улыбаюсь, вспоминая его легкий акцент и утренние разговоры за чашкой кофе. — Умел делать мне приятно и не задавал лишних вопросов.

— Ну а в трусах-то что?!

— В трусах максимальная комплектация с прекрасным тюнингом и отличной ходовой.

— Че-е-е-е-ерт… — стонет Наташа под аккомпанемент Юлькиного «фу быть такими пошлячками!» — Мне срочно нужен новый вибратор.

— И ты его тоже бросила — Юля выглядит разочарованной.

— Юль, ты глухая? — Наташа закатывает глаза. — Он — датчанин.

— Ну и что? Майка вполне могла перетащить его к нам.

— «Майка» могла, но не захотела. — Пожимаю плечами. — Потому что сначала это было удобно, а потом это перестало быть удобным. А от мужского пола в моей жизни мне требуется исключительно это.

И я не то, чтобы сильно утрирую. Не сказать, что мне не хотелось бы чего-то более долгоиграющего, но времени на поиски категорически не хватает. Работа, без преувеличения, забирает всю меня без остатка.

— Ну и ладно, — Юля машет рукой. — Может, твой мужчина где-то рядом, просто ты его не замечаешь?

Я снова усмехаюсь. Вряд ли. Но спорить смысла нет. В конце концов, пятница — не время для тяжелых тем.

— Кстати, Майка. — Юля наклоняется ближе, заговорщически понижая голос. — Ты же в курсе о существовании сайтов знакомств? Это очень удобно и по-современному: сидишь себе дома, фильтруешь кандидатов, выбираешь, кто нравится…

— Да-да, а потом идешь на свидание, терпишь неловкие паузы и слушаешь истории про бывших, — ухмыляется Наташа, изображая лицо бывалой. — Или узнаешь, что ты должна как земля агроному, первое, третья, пятое и десятое, а у него — писечка. И мамины котлетки.

Я благодарю ее «кивнув» глазами. Вот поэтому ноги моей там не будет.

— Ну, не все такие! — возмущается Юля. — Просто Майя у нас слишком привередливая.

— А ты бы хотела, чтобы я не была привередливой? — приподнимаю бровь.

— Нет, но… — Юля тут же машет рукой, как делает абсолютно всегда когда своими же вопросами сама себя загоняет в угол. — Ну должен же найтись хоть кто-то!

— Или не должен, — вставляет Наташа. — Блин, да ты посмотри на нее? Ходячая реклама пользы одиночества!

Я смеюсь и киваю, мол, вот именно. Я не страдаю от статуса холостячки — я им наслаждаюсь. С годами пришло понимание: любовь бывает разной. В моей жизни есть карьера, есть друзья, есть свобода. Мне не нужно заполнять пустоту кем-то, потому что этой пустоты нет.

— И все же — что не так с датчанином? Он был женат?

— Прости ее, ибо не ведает что несет, — мрачно говорит Наташа.

— Нет, ничего такого, насколько мне известно. — Хотя тяжело оценить семейный статус человека, с которым видишься пару раз в месяц причем в половине случаев — на своей территории.

— Не хотел чего-то серьезного? — Юля точно не успокоится, пока не добьет эту тему.

— Мы оба не хотели. — Безразлично дергаю плечом и выдерживаю драматическую паузу, пока официант наливает вино. Беру бокал за ножку, делаю маленький глоток, наслаждаясь легким вкусом. — Это было… как бокал хорошего вина после тяжелого дня. Приятно, расслабляюще, но не жизненно необходимо.

— Ну не знаю, — Юля скептически морщит нос. — Я бы так точно не смогла.

— А я за такое, пожалуй, даже выпью, потому что звучит как лучший тост в моей жизни! — Наташа «чокается» с моим бокалом, и Юля тут же присоединятся к нам. — Боженька, если ты существуешь, дай мне мужика, как Майка — чтобы был трудоголиком, ездил на крутой спортивной тачке и у него было такое же чувство юмора!

Глава вторая

Я приезжаю в офис немного раньше обычного. Часы на приборной панели показывают семь сорок. Парковка еще полупустая, только несколько машин топ-менеджеров стоят на привычных местах. Я выхожу из своей новенькой «Elyon Medusa», сжимая в руке бумажный стаканчик с американо. Сегодня мне точно потребуется больше кофе, чем обычно. Раза в два больше, чем обычно.

В холле тихо, слышно только, как сотрудница на ресепшене листает какие-то документы. Я прохожу к лифту, нажимаю кнопку. В голове прокручиваю список дел: подготовка к презентации нового генерального, последние корректировки кадровых отчетов, пересмотр бюджета на обучение сотрудников. Все под контролем, но я хочу убедиться еще раз.

На пятом этаже уже больше движения. Сотрудники отдела продаж пьют кофе, переговариваются, обсуждают выходные. Когда прохожу мимо, разговоры приглушаются, некоторые переглядываются — напряжение перед встречей с новым генеральным чувствуется в воздухе как гроза. Неудивительно. За последние три года это уже третий человек на этой должности. Два предыдущих не продержались и полутора лет, и ни один из них не оставил после себя ничего, кроме раздражения.

Как тут не вспомнить Виктора Громова, который пришел с громкими обещаниями «вывести компанию на новый уровень», а через восемь месяцев тихо уехал в столицу, оставив после себя хаос в отчетах и нелепую систему показателей эффективности, которая не работала ни в одном отделе. После него пришел Ермаков, специалист по «жесткому менеджменту» — в первый же месяц сократил персонал вдвое, но так и не смог объяснить, как справляться с увеличившимся объемом работы. Он продержался дольше — целый год, но его увольнение никого не удивило. И абсолютно точно — не расстроило.

Я захожу в свой кабинет. На столе аккуратно разложены документы, папка с отчетами по кадрам, список сотрудников, которые должны присутствовать на встрече. Все на месте. Ставлю кофе на стол, включаю ноутбук и быстро пролистываю почту. Никаких срочных сообщений, кроме одного от юристов: «Договор с партнерами подписан, изменения учтены». Хорошо.

В кабинет заглядывает моя ассистентка. Вид у нее загадочный.

— Доброе утро, Майя. Ну и как он тебе?! — Амина делает шаг внутрь, прикрывая за собой дверь.

— Кто?

— Новый генеральный директор!

— А он уже на плацу? — Еще раз бросаю взгляд на часы, чтобы убедиться, что сейчас еще нет и восьми, а рабочий день у нас начинается в восемь тридцать. Обычно, если это не какое-то важное мероприятие, как сегодня, самая ранняя ласточка в офисе «LuxDrive», не считая службы безопасности — это я.

— Майя, да он же в паре шагов всего от тебя был!

Я с каким-то опозданием соображаю, что парковка генерального действительно рядом с моей. Вроде бы там действительно стоял большой черный внедорожник, но мне почему-то даже в голову не пришло рассматривать его с лупой.

— В общем, — Амина подходит ближе и, не встречая в моем взгляде осуждения, занимает стул с другой стороны стола, — он… очень даже ничего!

Мне это уже не нравится. Я предпочла бы узнать, что наша «новая метла» под завязку напичкан гениальными идеями и способен на компромисс. Оба его предшественника были напрочь лишены этих добродетелей.

— Но тебе не понравится, — тут же добавляет Амина.

— Мне с ним детей не крестить.

— У него борода.

О боже.

Если спросить меня, какие мужчины мне нравится, то я сходу могу назвать не меньше десятка качеств — умные, вежливые, в меру настойчивые, но без фанатизма, амбициозные, открывающие дверь женщине. Я могу минут пять без заминок перечислять список качеств, но в плане внешности у меня только три табу — никакого заплывшего живота, неопрятных ногтей и, боже упасти, с бородой. Наверное, если бы у меня было времена разобрать эту странную прихоть, у нее нашлись бы какие-то уходящие глубоко в детство корни. Но мне в принципе все равно. Слава богу, в мире полно мужчин, которым для самовыражения брутальности достаточно трехдневной щетины.

— Это все? — бросаю короткий взгляд на Амину и снова переключаюсь на почту.

— О новом генеральном? Его зовут Владимир Эдуардович Резник. — Амина зачем-то понижает голос, хотя в кабинете только мы вдвоем. — Ходят слухи, что в столичном офисе он просто в клочья разнес пару отделов, которые, по его мнению, не приносили пользы компании.

Я поднимаю бровь. Так РЕзник или РезнИк?

— Интересно. Еще что-то? — показываю сдержанный интерес.

Амина не самая лучшая кандидатка на эту должность — уж я-то точно в этом разбираюсь. Но она наделена исключительным качеством каким-то образом узнавать и приносить мне в клювике самые свежие сплетни еще до того, как они превратятся в наш офисный «мейнстрим в курилке». Само собой, бОльшая часть этих сплетен просто бессмысленный белый шум, но иногда попадаются настоящие жемчужины, которые я обыгрываю себе во благо.

— Вроде бы он за дисциплину и эффективность, — продолжает Амина. — Жесткий, без сантиментов. В Elyon Motors один из менеджеров рассказывал, что его команда в прошлом году чуть ли не ночами работала, потому что Резник считает, что нормальный рабочий день — это как минимум двенадцать часов. Ну и сам он тоже трудоголик.

Я усмехаюсь и делаю глоток кофе.

— Отлично. Только корпоративного диктатора нам и не хватало.

Амина энергично кивает в знак согласия.

— У нас все готово? — бросаю взгляд на часы. Пытаюсь понять, нервничаю ли. Нет, спокойна и сконцентрирована, как всегда.

— Да. — Она бросает взгляд в планшет. — Презентация в одиннадцать. Зал уже подготовили, техника работает. Но люди нервничают.

— Ну, немного зуда в заднице нам всем не помешает, — я перевожу взгляд на окно, где за стеклом город покрывается первой позолотой нового дня. — Скоро узнаем, что нас ждет.

В конференц-зале царит нервное ожидание. Все топ-менеджеры и ключевые сотрудники LuxDrive уже на местах, тихо переговариваются, кто-то нервно листает телефон.

Я прохожу по длинному коридору между стульями, занимаю свое место между двумя другими «топами». Антон Костин, ответственный за логистику, привычно поворачивается ко мне всем корпусом и улыбается как будто у нас с ним пять минут времени на свиданиях вслепую.

— Вы во мне дыру протрёте, Антон, — смотрю строго перед собой, но позволяю мимолетную улыбку.

— Да я каждый раз на вас смотрю, Майя Валентиновна, и думаю, где, блин, мои тридцать пять!

Шутка в том, что на самом деле ему тридцать шесть и разница между нами всего четыре года. А еще он говорит это буквально в каждую нашу встречу, видимо считая себя чертовски остроумным.

— А может по кофею после работы? — Он использует перекрещенные колени в качестве «подставки» под локоть. — В двух кварталах такое место открыли — просто закачаешься.

На этот раз я все-таки удостаиваю его мимолетным взглядом, и снова смотрю строго перед собой.

— Это то, в которое вы Марину Сенцову из кадров водили, Антон Сергеевич?

Снова на него посматриваю, улыбаясь на этот раз уже с открытой издевкой.

— Это была исключительно деловая встреча! — врет и не краснеет.

— Антон Сергеевич, почему бы вам не подкатить ваши «фаберже» к кому-то менее… осведомленному о том, как вы проводите внеурочное время? Я все-таки занимаюсь персоналом, работаю с людьми и знать все обо всех — моя прямая обязанность.

— Майя Валентиновна, ну я же не виноват, что смотреть на вас у меня глаза…

Закончить он не успевает, потому что за нашими спинами из глубины зала раздается характерный звук открывшейся и захлопнувшейся двери. Головы присутствующих синхронно поворачиваются. Мне тоже хочется посмотреть, но я продолжаю смотреть перед собой.

Шаги приближаются.

По шагам о человеке можно тоже кое-что сказать. Один из предшественников Резника ходил очень быстро, как будто все время боялся куда-то опоздать — как потом оказалось, работал он точно так же. Был большим любителем сначала внедрить, а потом — искать голову, на Которую можно безнаказанно свалить последствия.

Новый «генерал» идет уверенно, энергично, но явно никуда не спешит. Я бы сказала, что его туфли отбивают вполне очевидное: «Я пришел — и все изменится».

Когда он проходит мимо, я непроизвольно с шумом втягиваю носом воздух.

Даже в этом огромном зале, невозможно не «поймать» этот сумасшедший острый перец, который как будто плавает в бокале выдержанного, безумно дорогого сорта виски. Мне кажется, это настолько… сексуально, что почти неприлично.

Смазано провожу ладонью возле носа, дохожу до запястья, вдыхаю собственный парфюм, чтобы хоть немного перебить аромат «о_боже_какой_мужчина!»

— Доброе утро, коллеги, — слышу его твердый, уверенный, резкий голос. — Резник. Владимир Эдуардович. Любить и жаловать себя не прошу — говорят, это задача со звездочкой.

Шутка, на которую зал реагирует гробовой тишиной

Я все-таки поднимаю голову.

Генеральный стоит всего в паре метров, но каким-то образом ему удается занять как будто все свободное пространство, которого там хватило бы еще на десять человек.

Сразу отмечаю, что темно-синий костюм на нем сидит идеально, сшит по последней моде. Из рукавов выглядывают белоснежные манжеты с лаконичными серебряными запонками. Он бросает короткий взгляд на часы — дорогой хронометр, больше чем годовая зарплата рядового сотрудника — потом смотрит на всех нас. Задерживает взгляд чуть больше, чем это может быть комфортно. И в его темных глазах нет ни капли дружелюбия.

Темные волосы лежат волосок к волоску.

Тонкий нос кажется слишком острым, но он как будто создан, чтобы подчеркивать его хищный образ.

Но, черт, борода у него и правда внушительная.

Не лопатой аки «финский лесоруб», но на ладонь ниже подбородка. Абсолютно ухоженная, идеальная, я бы сказала — «царь-борода». И, возможно, я бы даже пересмотрела свое мнение насчет этого на мой вкус совершенно лишенного сексуальности атрибута мужской внешности, но в эту секунду генеральный фиксирует взгляд на мне. Я чувствую желание одернуть пиджак, хотя он сидит точно так же идеально, как и тот, что на Резнике.

Ему лет сорок, вряд ли сильно больше.

Все его предшественники были старше пятидесяти.

И я спиной чувствую, что вся женская часть зала уже тянет к этому определенно выдающемуся экземпляру сильной половины человечества, свои грязные мыслишки.

Резник не тратит времени на любезности и не собирается устраивать вводную лекцию о командной работе и единстве. Он смотрит на аудиторию, словно командир, оценивающий состояние войска перед боем.

— Давайте сразу расставим точки над «i». LuxDrive — крупная и уважаемая компания, но в последнее время мы теряем позиции. На рынке появился сильный конкурент, и если мы не будем действовать жестче и умнее, нас обойдут.

Зал замирает. Такого вступления не ожидает никто. Вероятно, кроме меня, хотя даже после краткого разбора Амины, к такому даже я не была готова. «Генерал» нас этой парой фраз задорно отходил по щам, как зеленых.

— В прошлые годы было много ошибок, — продолжает рубить Резник. Не старается понравиться, не произносит дежурных фраз о том, какая замечательная команда здесь работает. Сразу обозначает проблему. — Отсутствие стратегии, неэффективные управленческие решения, слабый контроль. Мы стали медлительными, неэффективными и не готовы к конкуренции. Это неприемлемо. Это необходимо исправить. Я не обещаю, что будет легко, но если вы здесь, значит, готовы работать.

Некоторые сотрудники заметно напрягаются. Кто-то отводит глаза, кто-то начинает перебирать ручку в руках.

А я продолжаю внимательно за ним наблюдать, держа руки расслабленно сложенными на колене. Анализирую, пытаюсь понять, проговаривает ли он просто заготовленную пугалку или действительно с какой-то его колокольни наш рост настолько… посредственный. Я, конечно, в отчеты финансового отдела на заглядываю, но на планерках ничего о нашем упадническом положении точно не звучало. Хотя конкурент действительно появился. Но все это уже было в прошлом году, и еще пару лет назад — тоже. Я пришла в LuxDrive пять лет назад, можно сказать, что отношусь к старожилам. На моей памяти были времена и похуже, когда конкуренты не просто существовали в сферическом вакууме, но почти что дышали нам в затылок. Я сторонник трезвого взгляда на вещи, даже где-то слегка драматического, но больше всего в своей работе я не люблю панику и «всепропальщину».

Хотя, нужно отдать Резнику должное — паники после его мрачного прогноза в воздухе не наблюдается.

Резник продолжает говорить уверенно, четко, но не повышает голос — в этом нет необходимости. В каждом его слове и так есть вес, и он знает, что его слушают.

— С сегодняшнего дня компания меняется. Будет пересмотрена вся структура управления. Останутся только те, кто приносит реальную пользу. Разговоры о лояльности меня больше не интересуют — меня интересуют результаты. Кто не готов работать по-новому — может уйти сразу, без лишнего драматизма. — Позволяет себе усмешку, едва заметную, но злую и полностью лишенную тепла. — И без выходного пособия.

Вижу по лицам, что шутку никто не оценил, зато еще несколько человек нервно заерзали в креслах.

— Мы будем оптимизировать процессы, сокращать ненужные издержки и избавляться от балласта, — продолжает отповедь Резник. — Будут новые стандарты работы, и да, они будут жесткими. Но только в таком случае мы сможем выйти на новый уровень. И только в таком случае конкуренты сломают об нас зубы.

Я чувствую, как зал наполняется напряжением. Одни испуганы, другие — раздражены, третьи уже прикидывают, на чьей стороне лучше оказаться. Я ловлю несколько взглядов, скользящих в мою сторону, словно кто-то ожидает, что я отреагирую.

Но я молчу, продолжая наблюдать.

Резник продолжает говорить о планах. В его словах есть логика, пусть и жесткая. Он не дает пустых обещаний, не увлекается пафосом. Говорит коротко, по делу.

Вынуждена признать — это производит впечатление.

— После обеда я хочу встретиться с топ-менеджерами, — Резник бросает взгляд в первый ряд, но не смотрит на кого-то конкретно. — Готовьтесь. Будем разбирать ситуацию в деталях. Я так же жду от вас вопросы и предложения.

Ловлю себя на мысли, что пытаюсь прикинуть, каким будет мое с ним рабочее взаимодействие. Очевидно, этот мужик не терпит возражений, но и на любителя принимать «высокоэффективные» скоропалительные решения тоже не похож.

Производит впечатление человека на своем месте.

Это первое впечатление, но я привыкла ему доверять. Ничего подобного я не думала ни о разведшем болтологию Громове, ни об абсолютно непробиваемом Ермакове.

— На этом пока все, — заканчивает знакомство Резник. Кажется, самое короткое за все время, что я здесь работаю. — Если ко мне нет никаких вопросов.

Зал «отзывается» гробовой тишиной. Я бы очень удивилась, если бы у кого-то хватило смелости в принципе открыть рот.

Резника такое положение дел, как будто, полностью устраивает. Он кивает, давая понять, что собрание окончено, и без дальнейших церемоний выходит из зала. За ним — его заместитель и несколько человек из головного офиса, явно входящих в команду.

В зале мгновенно начинается оживленное обсуждение. Кто-то шепчется, кто-то уже строит теории, к чему приведет новая власть.

Остается понять, какую роль в этой игре предстоит сыграть мне.

Я, погруженная в свои мысли, выхожу из зала.

Замечаю Амину, ее вопросительный и слегка ошарашенный взгляд.

— Ну и ну… — наконец выдыхает она, когда я оказываюсь рядом. — Это что было?

— Новый порядок вещей, — стараюсь изобразить спокойную улыбку. — Дыши, Амина. Это всего лишь первый день.

— Да, но… Он же… Он такой… — Она запинается, не находя нужного слова. — Энергичный?

— Жесткий?

Так получается, что мы произносим слова в унисон.

Я хмыкаю. Да, пожалуй, энергичный и жесткий — это очень о нем.

— Он не кусается, — пытаюсь приободрить ее шуткой. — Ну, по крайней мере, пока.

Амина нервно хихикает, но все еще выглядит растерянной.

— Майя, думаешь, он правда будет делать все, что сказал?

— Думаю, он не просто будет делать, а уже начал. — Я киваю на группу сотрудников, напряженно обсуждающих услышанное. — Навел шороху. Чую, в ближайшее время куковать в офисе после «отбоя» буду не только я.

Оставив свою помощницу приходить в себя, направляюсь в сторону туалета, чтобы умыться и привести мысли в порядок. Захожу внутрь и тут же слышу голоса двух женщин у раковины. Так увлечены обсуждением Резника, что меня не видят почти в упор. Я делаю заметку, что обе — из бухгалтерии. Беру обеих «на карандаш». Понятное дело, что в большом коллективе чего только не обсуждают, но нужно же иметь совесть, а не полоскать трусы нового «генерала» в наглую посреди бела дня. Если когда-то встанет вопрос прополки кадров — эти две кумушки будут первыми на вылет со своими «желтыми карточками».

— Ты часы его видела? Они стоят как моя квартира! — говорит первая, прищелкивая языком.

— Я вообще не на часы смотрела, если честно, — смеется вторая. — Просто тупо пялилась. Красивый мужик. Такой…

— Бодрящий? — подсказывает первая.

— Да уж. Я думала, привезут нам старого брюзгу из которого песок сыпется, а выписали целого племенного быка. Ну, ты понимаешь.

— Удои слюней теперь точно повысятся.

— Не завидую тем, кто будет с ним работать. Хотя почти жалею, что мне на моей должности «отчет генералу» на коврике в его кабинете точно не светит. Но, боже, какой мужчина…

Мне надоедает слушать этот переходящий все грани разумного женский трёп, и я, обозначив свое присутствие покашливанием, заканчиваю сразу за обеих:

— Что-то мне подсказывает, что Владимир Эдуардович вряд ли оценит, что две его подчиненных, вместо обсуждения рабочих моментов, обсуждают содержимое его кошелька.

Обе моментально кудахчут извинения и их сдувает из туалета меньше, чем за секунду.

После обеда я возвращаюсь в конференц-зал, где уже собираются топ-менеджеры. Народ напряженный: кто-то перебрасывается короткими фразами, кто-то молча просматривает документы, другие просто сидят, скрестив руки. На часах четырнадцать ноль ноль, и Резник появляется ровно в назначенное время.

Уверенно заходит в зал, кивает, не теряя ни секунды, и сразу переходит к делу:

— Добрый день. Надеюсь, вы все хорошо пообедали, потому что теперь нам предстоит более сложная пища для переваривания.

Некоторые нервно хмыкают. Он проходит вдоль стола, оглядывая присутствующих.

Я на секунду задерживаю дыхание, чтобы его парфюм не спутал все мои планы воевать за свой кусок работы до победного.

— Давайте сразу к сути. Я потратил последние недели, изучая отчеты, анализируя работу компании, и вот что я вижу: конкурент наступает нам на пятки. Нужно переходить от обороны к нападению, иначе потерям кусок рынка.

Напряжение в зале растет. Он делает паузу и затем продолжает, переходя к конкретике.

— Антон Сергеевич, — первым под раздачу попадает Громову, — ваши показатели по доставке машин дилерам оставляют желать лучшего. В прошлом квартале средний срок поставки увеличился на четыре дня. Это недопустимо. Что вы можете сказать по этому поводу?

Громов нервно поправляет галстук.

— У нас возникли трудности с поставщиками…

— У всех возникают трудности, — перебивает Резник. — Вопрос в том, как вы их решаете. И пока я вижу, что никак. К следующей неделе жду конкретные шаги по оптимизации сроков.

Громов кивает, не рискуя возразить.

Резник переводит взгляд на Костина, директора по продажам.

— Господин Костин, вы наверняка в курсе, что показатели по премиальным моделям упали на пятнадцать процентов за квартал?

— Да, но это связано с…

— Это связано с тем, что у конкурентов более агрессивная маркетинговая стратегия, а у нас — топтание на месте. Какие шаги предпринимаете?

Костин запинается. Точнее. Он выглядит как полностью провалившее краш-тест авто.

— Мы разрабатываем…

— У вас есть две недели, чтобы положить мне на стол новый план. В противном случае, придется искать того, что будет готов предоставить работающий план.

Некоторые переглядываются. Похоже, он действительно настроен серьезно.

Наконец, он переводит взгляд на меня.

— Майя Валентиновна?

Я внутренне собираюсь.

— В кадровой политике тоже необходимы изменения. Я планирую внедрение новых принципов работы с персоналом. В частности, пересмотр системы мотивации, новую систему адаптации сотрудников и более жесткие критерии отбора.

Я напрягаюсь. Резник заходит на мою территорию. Причем так быстро и нагло, что на этом фоне замашки его предшественников начинают выглядеть как детские шалости.

— Мы уже используем проверенные методы… — пытаюсь ответить.

— … которые не работают в текущих условиях. — Резник перебивает меня так ж безапелляционно, как и предыдущих. — Я уверен, что вы профессионал, и поэтому надеюсь, примете эти изменения как вызов, а не как угрозу.

Не в моих правилах нарушать субординацию, но мне не нравится, что этот важный индюк никому из нас даже слова не дал вставить. Какого черта? Он точно такой же наемный сотрудник как и я, только с более солидной заплатой. Однако это не дает ему право чихвостить нас как малых детей.

— Разве корпоративная этика предполагает войну между нами? — вставляю реплику. — Общая лодка, одно дело… Вы что-то такое говорили утром, Владимир Эдуардович.

Головы моих коллег поворачиваются ко мне. На их лицах читается одновременно и непонимание, и сочувствие.

Резник тоже поднимает голову. Скользит по мне взглядом сверху вниз.

От лица по шее, ниже, по ногам, которые я элегантно заложила на бок.

Возвращается к лицу.

Изучает его хватким пристальным взглядом насквозь.

Выдержать его достаточно трудно, но у меня получается.

— Майя Валентиновна, не в моих правилах воевать с женщинами.

— Я не женщина, я — директор по персоналу.

«И если бы ты меньше пялился на мои ноги, то обратил бы внимание на этот маленький факт».

Но вслух, по понятным причинам, ничего не произношу.

Венка на его виске нервно дергается.

Что такое, Потрошитель, в твоем мире женщины существуют только чтобы исполнять команду «фас»?

Он делает небольшую паузу, оглядывая всех.

— На этом пока все. В течение недели жду от каждого инициативу по исправлению ошибок. Собрание окончено.

Он встает, давая понять, что все свободны.

Я задерживаюсь в кабинете дольше остальных. Собрание закончилось, но ощущение беспокойства не проходит. Нужно поговорить с Резником. Возможно, это не лучшая идея, но если он всерьез собирается влезать в мою зону ответственности, лучше сразу застолбить границы.

Резник стоит у окна, просматривая какие-то документы.

Меня он даже не замечает, а я все равно непроизвольно разглядываю его лицо, прикидывая, что там у него под этим «богатством». При всей моей не любви к кустистому доказательству мужественности, некоторые мужчины без бороды похожи на маленьких дрожащих собачек — обнять и плакать.

Проходит минута, две. Резник заглядывает в телефон.

Понимаю, что если никак не обозначу свое присутствие — он меня попросту не заместит.

Или просто намеренно игнорит, после моей «цыганочки с выходом» без одобрения?

Откашливаюсь в кулак.

Генеральный, наконец, бросает на меня еще один взгляд, на этот раз не опускающийся ниже губ, ухмыляется.

— Все сбежали, а вы остались. Уважаю смелость.

— Я не сбежала, потому что мне есть что сказать, — отвечаю я, стараясь держаться уверенно.

Он жестом предлагает сесть, но я остаюсь стоять. Если честно, меня немного раздражает его странная манера «повелевать», но я профи, поэтому мои истинные чувства не выдает абсолютно ничего.

— Значит, хотите поговорить о кадрах? — Резник откладывает бумаги и полностью поворачивается ко мне. — Догадывался, что вы не останетесь в стороне.

«Какая прозорливость», — отвечаю мысленно, сцеживая в это ехидство всю желчь.

Чтобы ее точно не осталось в голосе.

— Владимир Эдуардович, вы предложили перестроить кадровую политику. Я не против перемен, если они обоснованы. Но ваш предшественник уже пытался сделать что-то подобное. Итог: ценные кадры ушли, работать стало некому, пришлось срочно искать замену. Потратили время и деньги. И ради чего? Ради того, чтобы через полгода вернуть все обратно.

Резник слушает меня внимательно, но в его взгляде сквозит легкая усмешка.

— Майя Валентиновна, вы пытаетесь убедить меня, что проблемы у кого-то другого, а именно у вас все работает идеально?

— Нет. Я хочу сказать, что необдуманные реформы могут обойтись слишком дорого. Ровно о том же самом я предупреждала вашего предшественника.

— Он, я так понимаю, не послушался? — А вот это звучит как издевка. Генеральный делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. Чертовски сильно ее сокращая для моих бедных обонятельных рецепторов, почему-то слишком остро реагирующих на его «чили в стакане виски». — Майя Валентиновна, я уже изучил ситуацию. Ваш отдел работает хорошо, но мог бы работать лучше. Я видел статистику по текучке кадров. За последние два года вы потеряли нескольких сильных специалистов.

— Мы потеряли их не потому, что плохо работали, а потому что предыдущий генеральный директор создавал невыносимые условия, — парирую я. — Ермаков давил на всех, не оставлял выбора. Люди не выдерживали и уходили. Хотите героически повторить его путь, Владимир Эдуардович?

Резник усмехается:

— Нет. Я хочу сделать так, чтобы мы сохранили каждого ценного сотрудника. Но это не означает, что они — священные коровы и могут без дела протирать штаны. Все работают на общее дело.

Я прищуриваюсь, пытаясь понять, насколько он серьезен. Этот человек явно привык к тому, что его слово — закон в бесконечной степени. И абсолютно точно не любит, когда ему возражают.

Умница, Майя, ты умудрилась потоптаться сразу по всем его табу.

— Похоже, работать в одной команде нам будет непросто, — замечаю я.

— Это точно, — он улыбается уголками губ, но взгляд, сфокусированный на моем лице, остается резким. — Но если бы мне были нужны покладистые люди, я бы нанял других.

Его фраза звучит почти как предупреждение.

— Тогда остается выяснить, насколько мы совместимы. — Я прикусываю язык, только через секунду соображая, насколько недвусмысленно прозвучала это вполне понятная и уместная фраза. — В работе, конечно.

— Само собой, — хмыкает Резник. Готова поспорить, он только что записал себе одно победное очко в нашей первой перепалке.

Прежде чем ответить и вновь взять документы со стола, смотрит на меня долго и пристально. Когда, наконец, «отпускает», я испытываю некоторое облегчение от прервавшегося зрительного контакта.

— Узнаем в ближайшее время, Майя Валентиновна, насколько вы игрок в моей команде. Свободны. — Последнее бросает уже как будто откровенно посылает.

— Обычно, прежде чем выпроводить человека из кабинета, спрашивают, не осталось ли у него больше вопросов, — не могу смолчать, хотя мысленно уже ругаю себя за переизбыток резких слов. — Банальная вежливость.

— Я не трачу время на банальности.

Это я как раз уже успела понять.

Хорошо, пусть будет ноль один в его пользу. Буду считать это разведкой боем, сделаю выводы и учту на будущее.

Разворачиваюсь, иду до двери, но голос Резника останавливает меня в ту минуту, когда я уже кладу ладонь на ручку.

— Может быть, у вас еще есть вопросы ко мне, Майя Валентиновна?

Я спиной чувствую выраженную на его губах иронию.

Мысленно обзываю козлом.

И выхожу, не сказав ни слова и даже не оглянувшись.

Глава третья

После встречи с генеральным, возвращаюсь в кабинет слегка на взводе. Но моя умница Амина уже обо всем позаботилась — на столе меня ждет чашка американо с долькой лимона, распечатанная копия нового договора для специалиста в отдел логистики и еще документы по мелочи. Ничего так быстро и эффективно не отвлекает меня от дурного разговора, как порция работы для мозгов и порция бодрящего кофеина. Не знаю, как это работает, но именно с лимоном он действует на меня особенно эффективно.

Так что Резник со своими замашками корпоративного Наполеона может идти по известному маршруту.

И слава богу, я почти сразу перестаю о нем думать, просто делая пометку в голове, что независимо от его хотелок и «оптимизаций», я буду биться за каждую «голову» в LuxDrive. Если надо — я и до собственников дойду, и с акционерами найду о чем пошептаться.

Не на ту напал, Потрошитель!

Через полчаса, когда разгребаю основную кучу бумаг и делаю финальные пометки для исправления, взгляд падает на распечатку явно не из нашего корпоративного почтового ящика. Это про подготовку рекламы для новой модели Elyon Motors — семейного электрокара. Подробно описан концепт на утверждение: мужчина и женщина лет тридцати пяти и двое их детей — мальчик семи-десяти лет, и девочка примерно лет пяти.

— Амина? — зову свою ассистентку, прекрасно зная, что обычно она не ошибается, когда приносит документы мне на рассмотрение.

Машу распечаткой, она секунду хмурится, а потом, спохватившись, объясняет:

— Я тут кое с кем поболтала, всех моделей уже утвердили, а девочки еще нет. А у тебя же племянница как раз подходящего возраста. — Пожимает плечами, даже не пытаясь делать вид, что вообще-то такие вещи не очень этичны.

С другой стороны — у меня правда есть племяшка Ксюша как раз четырех лет, и если она придет на кастинг наравне со всеми, то причем тут, собственно, я?

— Спасибо, Амина, — улыбаюсь и она тут же испаряется из кабинета.

Ксюша и семилетний Андрей — дети моей старшей сестры, Лилии.

С которой у нас, мягко говоря, не самые теплые отношения.

Только поэтому я немного торможу, прежде чем набрать ее номер — нужно собраться с силами и заранее подготовить парочку «умолятельных» слов. Потому что так всегда получается, будто мне больше всех нужно, чтобы у Лили появились хотя бы какие-то деньги.

Трубку Лиля, как обычно, сразу не берет.

И не перезванивает, так что через пять минут приходится набрать ее еще раз.

— Привет, прости, не слышала, — говорит скороговоркой, прикручивая громкость орущей на заднем фоне музыки. — У меня тут генеральная уборка.

— Лиль, есть возможность записать Ксюху на участие в кастинге для рекламы.

— Рекламы? Чего рекламы? Какого-то очередного продуктового мусора?

Я мысленно закатываю глаза, напоминаю себе, что все это предвидела еще до того, как нажала на вызов, и сейчас нужно просто перетерпеть ради племяшки, которую я очень люблю.

— Реклама семейного авто, Лиля, все сертифицировано и даже колеса без ГМО.

— Очень смешно, Майя, — огрызается сестра.

Блин, ну я все понимаю, не осуждаю никого ни за какие убеждения, даже стараюсь спокойнее относится к ее вегетарианству, которое Лиля так же активно насаждает детям. И я даже почти_соглашаюсь, когда на мою очередную попытку сказать, что, возможно, она не очень права, лишая растущий детский организм животного белка, Лиля говорит коронное: «Вот своих роди — и делай с ними, что хочешь!» Но я терпеть не могу ее пафосный тон в ответ на каждое мое предложение о работе, как будто у нее очередь от работодателей до самой Луны.

После рождения Андрея, Лиля так и не вышла из декрета. Зато вышла из брака с его отцом — тем еще махровым говнюком. Потом вышла замуж за отца Ксюши, у которого и до Ксю было еще четверо детей от двух предыдущих жен и одной сожительницы. Через год развелась и с ним. В общем, последние восемь лет Лиля работает, как она сама выражается, матерью двоих детей. Живет на алименты, за которые регулярно воюет со всеми инстанциями, подключая во все это дерьмо еще и меня. А мои попытки пристроить ее на хорошее место с моими личными рекомендациями, отшвыривает, как будто написанные с ошибками челобитные.

— Сколько они заплатят? Какие условия? Я хочу увидеть контракт, Майя, чтобы не тратить зря время.

— Лиля, ты в своем уме?! Какой контракт? Это просто пробы, не факт, что Ксю их пройдет, но можно же попытаться.

— То есть ты хочешь чтобы я тратила свое время и тащила дочь непонятно куда ради призрачной перспективы за три копейки изводить ее разными идиотскими ужимками?!

— Да, Лиля, хочу. — «Потому что может быть, мне просто надоело оплачивать аренду твоей квартиры, думать о содержимом твоего жутко правильного и вегетарианского холодильника и следить за тем, чтобы мои племянники ходили в хорошие платные кружки и не носили одежду из сэконда?» — Моя ассистентка может хоть сейчас записать Ксю на пробы.

— Ну если ты у нас такая важная, то может просто сделаешь так, чтобы ее взяли без проб? — фонтанирует сарказмом сестра.

Дурацкая была затея.

Как обычно.

— Ладно, Лиль, проехали. Извини, у меня много работы.

— Да да, твой типичный ответ, когда дело доходит до того, что ты действительно могла бы сделать для своей семьи.

Я нажимаю в красный «кружок» завершения разговора.

Перевожу дыхание.

Напоминаю себе, что я делаю все это не для Лили, а потому что правда люблю своих племянников, и стараюсь быть им хорошей тетей.

Выжидаю еще пять минут, надеясь, что как раз сегодня случится чудо и моя оторванная от реальности сестра, наконец, одумается. Но чуда не случается, поэтому я набираю номер Наташки.

— Слушай, тут кастинг будет, нужна девочка лет пяти. Как ты насчет попробовать Катю? На общих условиях, само собой, тут ничего не могу гарантировать, но могу записать на пробы хоть сейчас.

— Май, блин, да я конечно! Реально, правда реклама?!

— Да, жутко дорогого семейного электрокара. — Я выдыхаю, расслабляюсь.

Наташа за любую движуху, и я знаю, как тяжело ей достается каждая копейка, при том, что с отца своей дочери не получает ни гроша, потому что даже на алименты не подавала. Сказала как-то, что не хочет, чтобы однажды ее ублюдочный папаша затребовал за свои жалкие гроши «опеку и содержание на старости».

— Я тогда записываю, и скину тебе время и место. Ну и что там еще надо будет.

— Май, ты чудо! Блин, Катюха будет до потолка прыгать!

Я прошу Амину отправить все контакты мне на личную почту, а потом сама сбрасываю их Наташе.

Пашу до самого вечера как проклятая, разбирая ту гору работы, которую приходится делать в перерывах между постоянно что-то накидывающим Резником. Кажется, я близка к тому, чтобы поверить в теорию заговора о том, что из главного офиса его к нам тупо сплавили, чтобы передохнуть. Около половины седьмого звонит мама.

— Майя, ты забрала лекарства для отца?

У моего папы — диабет второй степени. Я знала, что это тяжелая и не очень приятная для организма болезнь, но понятия не имела, что подобрать правильный инсулин настолько сложно. Папа начал колоть его последние тринадцать лет и первое время мы буквально бились за каждый минус глюкозы в его крови. Пока, наконец, не нашли импортный, который приходится заказывать через специальную аптеку. Мой отец — доктор исторических наук, светило и умница, мама — школьная медсестра на пенсии. И хоть пенсии на двоих не нищенские, обязанность покупать инсулин лежит на моих плечах. По моему личному желанию, потому что это — мои родители, и я должна о них заботиться.

Но мама, мягко говоря, иногда забывает, что говорить «спасибо, доченька» — это не невесть какой труд, а мне будет приятно. Впрочем, мой чудесный папа всегда благодарен за двоих.

— Мам, я заеду в аптеку, где мне по-твоему хранить ампулы?

— Ты успеешь? Или снова как в прошлый раз?

«Прошлый раз» — история трехлетней давности, когда я действительно была настолько загружена на работе, что пришлось звонить Лиле и просить ее забрать лекарства. Оказалось, она не может, потому что «только помыла голову, а фен сгорел». У мамы был приступ мигрени. Меня тогда очень выручила Амина — сама поехала и сама отвезла инсулин моим родителям. Но мама до сих пор вспоминает «прошлый раз», как будто из-за того, что лекарство привезла не лично я, оно испортилось.

— Мам, я успею.

— Когда ты будешь?

Я бросаю взгляд на часы, потом — на открытые на экране монитора документы. В принципе, основную часть работы я сделала. Ничего срочного и «горящего на вчера» точно нет. А самое главное — рабочий день уже закончился. Это просто моя дурная привычка вечно сидеть до победного, которая за годы превратилась не в очень здоровую (я это прекрасно осознаю) тенденцию корить себя даже за то, что ухожу через час после «звонка», а могла бы работать и до восьми. Дома все равно никто не ждет — даже повесившаяся в холодильнике мышь.

— Через полчаса выхожу, мам.

Она говорит «хорошо», и через пару минут присылает сообщение со списком продуктов, которые нужно купить.

Из офиса я выхожу чуть позже семи.

На пульте охраны получаю порцию комплиментов от Ларина — вот умеет мужчина сказать женщине приятно так, чтобы хотелось улыбнуться и кокетничать даже с отцом троих румяных пацанов. Хотя жену свою он любит безумно, но угодник дамский тот еще.

Совсем как мой бывший муж, с пометкой, что «безумно» у нас не было ни в любви, ни в постели, нигде.

На стоянке с удивлением замечаю стоящий рядом внедорожник. Да ладно? Потрошитель еще на рабочем месте? На фоне его здорового по-мужски брутального «сарая» моя красненькая «Medusa» кажется почти что игрушечной. Но я всегда хотела спортивный кабриолет, а когда пару лет назад «элианы» представили тройку электрокаров именно в спортивном варианте, я поняла, что самое время немого злоупотребить своим служебным положением и выбила некоторые «финансовые послабления». И вот уже полгода катаюсь на этой красотке, испытывай кайф каждый раз, когда сажусь за руль. В конце концов, зачем мне, одинокой и бездетной, большое вместительное авто? Возить сумку, рабочий портфель и изредка пакет с продуктами вполне хватает.

Включаю ближний свет и выруливаю со стоянки, машинально проверяя боковые зеркала. На дороге на удивление пустынно, несмотря на среду — традиционно, «горячий» экватор недели. Собираюсь пересечь перекресток, когда с боковой улицы, не глядя, резко вылетает другая машина. Все происходит за доли секунды — я инстинктивно кручу руль вправо, чувствуя, как машину бросает в сторону. Раздается хруст удара, но, к счастью, не сильного.

Я замираю на секунду, перевожу дыхание и медленно выдыхаю. Осматриваю пространство перед собой — все в порядке, даже не сработали подушки безопасности.

Вдох-выдох.

Выхожу из машины.

Фара буквально в хлам. Да блин, за что мне это?!

Виновник аварии уже вылезает из своего авто. Молодой парень, лет двадцати пяти, в черном свитере и с выражением лица «я ничего не сделал». Оглядывает свою тачку (у него только пара царапин на бампере) и тут же разворачивается ко мне с уверенной физиономией.

— Ну ты и влетела! — прет уверенно и нахраписто. — Вы вообще смотрели по сторонам?

Я моргаю, пытаясь осознать степень его наглости.

— Прости, что?!

— Ты на меня выехала! — Начинает активно размахивать руками. — Я уже на перекрестке был! Вот же правду, блядь, про баб за рулем говорят!

Я делаю глубокий вдох.

Майя, помни — поговорки про член за рулем тоже существуют.

Злость неумолимо закипает, но я не даю ей выплеснуться наружу сразу — сначала расфигачу этого козла по фактам.

— Значит так, — говорю спокойно, но твердо, глядя прямо ему в глаза. — Ты не был на перекрестке, ты вылетел с боковой улицы без остановки и без поворотника. Я только чудом увидела тебя в последний момент и успела свернуть!

Он хмурится, явно не ожидал такой уверенности.

— Ну… — нервно чешет затылок. — Ладно, может, я и… но ты все равно ехала быстро.

— Серьезно, блин?! — Закатываю глаза. — Камеры наблюдения здесь есть, хочешь проверить, кто был не прав?

Олень смотрит на меня, потом на свою машину, потом снова на меня. Видимо, соображает, что меня нахрапом «на виноватую» прогнуть не получится, и что я запросто приглашу полицию. В таком случае записи с камер точно будут не в его пользу.

Пацан вздыхает и делает шаг назад.

— Окей, ладно, не хотел ругаться…

— Вот и отлично. Обменяемся номерами, оформим ДТП по правилам.

В аптеку после всех этих приключений, оформления и страховой, приезжаю почти впритык.

У родителей, как обычно, не работает лифт. На каблуках, с двумя здоровенными пакетами прусь на седьмой этаж.

Мама открывает дверь с осуждением на лице.

На заднем фоне замечаю Лилю, жующую пирожок.

Так и вертится на языке парочка ласковых, но я не успеваю склониться к какому-то одному варианту, потому что звонит телефон.

Я переступаю через пакеты, быстро иду по коридору. У моих родителей три больших комнаты в просторной «сталинке». Одна комната когда-то была нашей с Лилей — туда и иду, прикрываю дверь изнутри.

— Франковская, зайдите ко мне, — слышу голос генерального.

В смысле?! Я на всякий случай тру свободной рукой глаза, смотрю на настенные часы, чтобы убедиться — нет, у меня не поехала крыша, сейчас действительно начало девятого.

«Владимир Эдуардович, вы на время вообще смотрели?!» — хочется крикнуть.

Но сдерживаюсь. Понятия не имею, на каких ресурсах — после нервотрепок и разбитой фары моей новенькой машинки, кажется, каждый нерв в моем теле тлеет как бикфордов шнур.

— Мой рабочий день, согласно правилам внутреннего трудового распорядка, заканчивается в восемнадцать ноль ноль, Владимир Эдуардович. Ваш, кстати, тоже.

Пауза.

Такая затяжная и зловещая, что хочется просто тупо положить трубку.

— Я ждал вашу служебную записку, Майя Валентиновна. Надеюсь, не стоит напоминать, о ее содержании?

— У меня нет пробелов в памяти, Владимир Эдуардович. — «Спокойно, Ипполит, спокойно…» — успокаиваю себя цитатой из любимого фильма. — Разве срок был «до конца дня»?

— Если я прошу что-то сделать — это нужно сделать максимально быстро.

Это уже форменное издевательство, потому что он выкатил всем «топам» портянку с таблицей, часть полей в которой требовала таких данных, которые невозможно собрать за день за пару часов. А теперь, внезапно, оказывается, что это нужно было сдать «еще вчера».

— Она будет у вас завтра во второй половине дня, Владимир Эдуардович, — цежу сквозь зубы.

— Очень на это рассчитываю, Майя Валентиновна. Логистика и финансы уже у меня на столе.

Я мысленно закатываю глаза, прекрасно понимая, что мои коллеги пошли по пути наименьше сопротивления — просто взяли какие-то около потолочные цифры. Но сказать это вслух мне не позволяет профессиональная этика.

— Владимир Эдуардович, буду очень благодарна если в будущем, вы будете отправлять подобные задачи на мою корпоративную почту с четкой фиксацией конечных сроков сдачи. Чтобы потом БИМсы не запороли мне квартальную премию.

— Большое спасибо за ценное указание, Франковская.

Почти слышу, как он там скрипит зубами, видимо, тоже сидя на коротком поводке профессиональной этики.

— Всего доброго, Резник, — отзеркаливаю я и быстро, пока он не брякнул еще что-то, заканчиваю разговор.

Секунду спускаю пар.

А потом, подавшись импульсу, заношу его номер в телефонную книгу.

«Потрошитель» — и даже ради такого «особого случая», ставлю на его звонок замогильный вой. Ну а что, не одной мне страдать, когда он будет донимать меня звонками!

После разговора с генеральным нужно перевести дыхание.

Потому что за этой дверью у меня еще как минимум недовольная моим почти_опозданием мама и сестра, которой мне прямо от души хочется высказать. Блин, если она здесь, то почему в магазин после работы, должна была ехать я?!

Присаживаюсь на кровать, упираю взгляд в стену напротив. На полках — наши с Лилей фото. В разные периоды жизни. Но в том месте где раньше на маленькой полочке висели все мои школьные медали и ленты за выигранные конкурсы красоты, теперь стоят фотографии моих племянников. Я в принципе не чувствую себя обиженной — точно не из-за того, что мои ленты с наполовину рассыпавшейся позолотой теперь, скорее всего, лежат в картонной коробке из-под обуви черт знает где. Особняком, на моем письменном столе — наше с Костей свадебное фото. Если меня спросить, была ли я замужем, я сначала уверенно отвечу «нет», и только через секунду вспомню, что была. Это все, что нужно знать о моем браке. Мы поженились когда мне было двадцать восемь, а Косте — на год больше. Наши история была банальной до невозможности — тиндер, симпатия, секс на третьем свидании, общее съемное жилье через три месяца, свадьба через полгода, и развод — через столько же. Мы не ссорились, не изменяли друг другу, просто однажды, сидя за ужином и глядя каждый в свой телефон, кто-то вслух озвучил давно назревавшее: «А давай разведемся?» После развода Косят просто исчез из моей жизни, а я — из его. Где он и что с ним — мне не интересно, хотя мама периодически пытается влить мне в уши полученные через троюродных теток ее внучатых племянников сплетни о нем. Я всегда жестко ее пресекаю, но это все равно почти никогда не работает в долгую.

— Ну и долго ты тут будешь прятаться? — Открыв дверь без стука, заходит Лиля. И снова с пирожком. — Снова твоя жутко важная работа?

— Если бы ты сходила в магазин, а потом затащила сумки на седьмой этаж, Лиль, у тебя не осталось бы сил подслушивать, — огрызаюсь я, потому что ее замечание действует как красная тряпка на быка.

— Ну конечно, кому как не мне, с больной спиной… — Она кривит рот.

Моя племяшка была так перевита пуповиной, что врач сразу сказал Лиле — только и категорически кесарево. Я нашла хорошего врача, частную больницу, позаботилось об эпидурной анестезии. И хоть все прошло хорошо, но спустя пару лет у Лили начались ее «страшные боли в спине».

— Можно было и два раза сходить, Лиль. Ты не сильно перенапрягаешься.

— Ну да, у нас же только ты одна зарабатываешь!

— Да, — смотрю прямо ей в глаза, надеясь, что хотя бы на этот раз она додумается закрыть рот. — В нашей семье, Лиль, зарабатываю только я.

Она громко меня посылает и закрывается в ванной.

Андрей и Ксюша сидят в гостиной, смотрят мультики. Если бы я знала, что они тут, то обязательно бы купила какие-то сладости, но в пакете есть фрукты и йогурты. Поворковав с племянниками пару минут, заглядываю в спальню к родителям. Она большая, разделан на две зоны, одна из которых отделена под папину рабочую зону. Он как всегда сильно сутулится, когда что-то набирает на ноутбуке. Более-менее освоил его только пару лет назад. С улыбкой замечаю на полочке у него за спиной — мои медали.

— Пап? — Зову осторожно, и чуть громче еще раз: — Папуля, но чего снова без очков?

Он отрывается от своего занятия, замечает меня и его уставшее, покрытое уже глубокими морщинами лицо, наполняется теплом. Иду к нему, обнимаю, утыкаюсь в плечо и получаю свою порцию поглаживаний по голове.

— Маюшка, дочура, поздно уже, ты когда спишь вообще?

— Да я на пять минут заскочила и домой.

Достаю из верхнего ящика его стола футляр с очками и уверенно водружаю их ему на нос. Грожу пальцем с наигранным строгим выражением лица.

— Как дела, родная? Ты у меня такая принцесса. — Всегда любуется как будто мне до сих пор шесть и я в платье Золушки читаю стих детсадовском утреннике.

Я немного рассказываю ему про работу. Ничего такого, что его бы огорчило. Да у меня, по сути, ничего такого на ней и не происходит. Не ябедничать же на генерального, который меня успел заковырять в первый же рабочий день.

И только потом иду на кухне, мысленно уговаривая себя не вестись ни на какие провокации. Пять минут вежливости — и домой.

Мама встречает меня своей фирменной «деревянной спиной» и чашкой чая с малиновым вареньем на кухонном столе. Ничего не говорит и не спрашивает, только немного быстрее начинает смазывать еще одну порцию пирожков яичным желтком.

— Мам, в следующий раз пусть Лиля сходит за покупками.

— У тебя машина, — отвечает спиной.

— И работа, после которой мне нужно хотя бы немного выспаться и встать по будильнику в пять тридцать.

Можно было бы поспать еще минут сорок, но с утра у меня пробежка, а через день — спортзал и йога. Я держу себя в хорошей спортивной подтянутой форме, потому что хочу нравится себе в зеркале. И потому что когда стонешь полтора часа под тяжелым «железо» — на работу по любому приезжаешь уже в тонусе и без лишнего мусора в голове.

— Даже не хочу спрашивать, как ты в таком случае собираешься устраивать свою личную жизнь.

— Никак. — Спорить на эту тему с ней тоже бессмысленно. Уже сколько раз говорила, что замуж и дети меня пока не интересуют. Уж точно не в контексте «чтобы маме сделать приятно».

— Валентина работает в роддоме, ты же помнишь?

— Мам, не надо…

— Ты знаешь, какие осложнения у первородок после тридцати? А сколько детей рождаются с разными… — Она изображает непонятный знак в воздухе.

— Мне все равно, мам.

— А мы с отцом внуков хотим!

— У тебя уже есть внуки, — нарочно говорю только про нее, потому что папа ни разу меня этими идиотскими претензиями не донимал. — Может быть ты, в таком случае, купишь Андрею новые кроссовки, куртку и заплатишь за его кружок английского? А Ксене платье на утренник? Как раз через три недели, праздник осени у них в саду.

Я ухожу до того, как она придумает, что ответить.

Каким-то образом ей это всегда удается сделать особенно болезненно.

Глава четвертая

На следующий день вместо обеденного перерыва лечу в техцентр «Elyon Motors».

Меня там не то, чтобы прямо знают как свою в доску, но парочка парней (даже тех, кому под полтинник) точно в курсе, кто я. Надеюсь выторговать себе максимально быстрый ремонт. Хотя там фара и вмятина, и царапина, и в общем, не так, чтобы на пять минут работы. Но на всякий случай скрещиваю пальцы, когда загоняю свою бедную «раненную» малышку в просторный светлый павильон. У них даже техцентр по самому высшему стандарту, потому что для премиум-класса.

Выхожу из машины, снимаю солнцезащитные очки и смотрю сразу на двух спешащих в мою сторону техников в фирменных джинсовых комбинезонах цвета хаки. Просто показываю на безобразие у меня в боку и прошу как-то побыстрее, до конца обеда. Это, конечно, шутка, но тот, что помладше не теряется и тоже в шутку начинает выразительно хлопать себя по карманам в поисках фары.

А потом мой взгляд цепляется за силуэт.

Справа. Я даже не сразу понимаю почему, но когда он проходит вперед, к белому здоровенному внедорожнику, все становится на свои места.

Он просто очень высокий. Это парень.

У меня личный кинк на высоких, наверное потому, что мой папа, хоть и доктор наук, но дубинушка — метр девяносто в высоту. Я всегда на автомате выхватываю среди прочих самые высокие головы в толпе.

Взгляд к этому просто приклеивается. Одет он как и остальные сотрудники — форменный комбинезон, белая футболка, только его рукава закатаны «валиками» так высоко, что отлично видны красивые мускулистые дельты. А еще эти руки полностью покрыты татуировками, без просветов, с переходами на тыльные стороны ладоней. И прическа у него — а ля «Топ Кнот», с выбритыми коротко затылком и длинным хвостом чуть ниже макушки. Волосы чуть темнее русого, с тем самым пепельным оттенком, за который женщины обычно душу голову продать дьяволу.

— Что? — переспрашиваю только что обратившегося ко мне одного из ремонтников, того, что постарше.

— Фара — это полбеды, — говорит он, — у вас тут вмятина на крыле, плюс краску задело. Придётся оставлять машину.

Чуда не случилось.

— Это ещё надолго?

— Дня на два минимум, — он пожимает плечами, явно не испытывая никакого сочувствия к моему положению. — Если лакокрасочное не затянет.

Я перевожу взгляд на того, третьего — он как раз присоединяет белый внедорожник к диагностическому сканеру. Понятно — он у них по электронике. Типа, элита, как летчики в армии.

— Хорошо, давайте оформлять, — сдаюсь.

— Вы пока…

Я замечаю кофейный автомат в той же стороне, что и парень с татухами.

— Я кофе сделаю, работает?

Не дождавшись ответа, иду мимо.

Нарочно не очень спешу, делая вид, что на каблуках стою второй раз в жизни.

Парень занят делом — по сторонам даже на смотрит.

Хмурится, сосредоточенно выбивает что-то на ноутбуке.

Осознаю, что уже почти откровенно пялюсь, но все равно не могу притормозить. Сколько ему лет? Около тридцати? Где-то внутри царапает чуйка, что нет, как будто бы меньше. Или так только кажется из-за пирсинга на его лице? Колечко в центре нижней губы, две штанги в правой брови, проколы в обоих ушах — в них вставлены лаконичные широкие черные колечки, вплотную прилегающие к мочкам. Никакой цыганщины, все очень стильно, все очень в этот образ «бэдбоя».

Дохожу до автомата, пытаюсь перевести дыхание.

Ну и горячий, блин.

Ему бы на красную дорожку, «Оскар» и речь толкать: «Спасибо моей мамуле, что я такой охуенный!»

***

Пока автомат очень неторопливо делает мне американо, продолжаю поглядывать на парня. Мне кажется, что уже более откровенно «стрелять глазами» просто невозможно. Осталось только подойти, треснуть по лбу и сказать: «Ты почему на меня, красивую, не смотришь?!» Между прочим, все мои выигрышные ленточки за конкурсы красоты — именно за красивые глаза, в данном случае — почти в прямом смысле этого слова. Никогда не испытала недостатка в мужском внимании. И если уж на то пошло, то Сашка был самым красивым пилотом в академии, за ним девушку табунами бегали, а он бегал за мной.

Наверное, впервые за десять лет мысли о Саше приходят вовремя, потому что только это тормозит мой слишком острый порыв взять инициативу в свои руки и подойти к жутко серьезному красавчику.

«Вот зачем вы, девочки, таких красивых рожаете? — Делаю глоток не самого вкусного, но достаточно крепкого кофе, грею стаканчик в ладонях, продолжая разглядывать техника. — Вы пару часов мучаетесь, а они нам потом каждую ночь снятся».

Замечаю за его спиной обращенный в мою сторону вопросительный взгляд другого техника, который шутил про фару. Мысленно вздыхаю и все-таки иду заполнять документы на ремонт. Но на этот раз все-таки удается мазнуть взглядом по бейджику с именем красавчика: «Дубровский В». Ох ты господи, надеюсь, он не Владимир? Один офисный тиран с таким именем у меня уже есть.

И как по закону подлости — он вспоминает обо мне именно в эту секунду.

Телефон из кармана пиджака «оживает» замогильным воем.

Оборачивается, кажется, не только весь штат сотрудников, но и оборудование.

Кроме «Дубровского В». Он смотрит в проклятый сканер как будто не кучу железа (пусть и премиального) диагностирует, а делает сложнейшую операцию на сердце. Вот ей-богу — выражение лица точно такое же.

Смотрю на имя Потрошителя на экране, но не сбрасываю.

У меня по времени еще обед, отвечать я не обязана.

Делаю шаг к стойке, где меня уже ждет форма для заполнения.

Снова смотрю на татуированную красоту.

Телефон замолкает. На пару секунд — и снова затягивает.

И на этот раз Дубровский все-таки отрывается от своего занятия. Поднимает взгляд на меня. Я смаргиваю первую гипнотическую реакцию, потому что глаза у него такие светло-серые, что кажутся прозрачными. И все это — в бахроме длинных густых, заметно темнее его цвета волос, ресниц.

Мы мгновение смотрим друг на друга.

— У вас телефон звонит, — говорит он.

Капитан Очевидность, блин. Но хотя бы рот открыл — уже прогресс.

Ловлю себя на мысли, что прямо сейчас не смогла бы со стопроцентной уверенностью сказать, зацепил ли меня он сам или его безразличие. Но делаю шаг навстречу, и кажется, что все-таки он. Внутри уже начинает ковырять прагматизм — в тридцать я пообещала себе, что мужчин младше тридцати у меня не будет. Матиасу вообще сорок было, но датчанин был прям хорош-хорош!

— Не хотите ответить? — Дубровский выразительно заламывает бровь практически одновременно с дергающимся вверх правым уголком рта. А я почему-то прилипаю взглядом к колечку в его нижней губе. Ловлю себя на мысли, что чисто из спортивного интереса охота попробовать как оно — целоваться с парнем с пирсингом в губе? И дальше уже совсем отбитое — а есть ли у него пирсинг под одеждой?

Но вой «генерального», к счастью, отрезвляет.

— Это работа, — отвечаю на вопрос Дубровского.

— Злоебучий кто-то? — явно намекает на рингтон.

— Чрезмерно, — вздыхаю

И, поняв, что Резника игнором в обеденный перерыв не успокоить, прикладываю телефон к уху. Так и хочется первым делом сказать: «Владимир Эдуардович, как же вы мне… дороги!», но в рамках этики делового общения просто здороваюсь.

— Франковская, вы в курсе, что Колесник увольняется?

Конечно, я в курсе, когда увольняется один из лучших менеджеров в отделе продаж, у которого два крупных клиента. А еще в курсе, что этот «нехороший человек» объявил о своем решении буквально вчера, сказав, что уже в понедельник не выходит на работу, потому что у его жены грандиозное перспективное повышение и они всей семьей отчаливают из страны на другой континент.

— Он, фактически, работает еще два дня и в понедельник уже не выходит, — говорю спокойно, хотя тон Резника явно напрашивается.

— Когда вы начнете искать замену?

— Я уже, Резник. У меня два кандидата: Ткаченко или Лазарев. Оба готовы к повышению, Ткаченко в компании дольше, но Лазарев амбициознее. Он сможет легко перехватить клиентов Колесника. Собеседование с обоими проведу завтра. По результату к концу дня у нас будет новый «продажник».

Потрошитель аж запинается.

То есть в ответ на мой отчет — просто берет паузу, и я даже ни звука с той стороны связи не слышу. Пользуясь передышкой, украдкой посматриваю на Дубровского, но тот уже снова переключился на работу. Еще и стул повернул так, чтобы сидеть спиной ко мне. Вроде бы и порадоваться надо — у наших главных эксклюзивных партнеров такие ответственные, полностью отдающие себя работе кадры. Но радоваться почему-то совсем не получается.

— Хорошо, Майя Валентиновна, это все, что я хотел услышать.

— Всегда рада быть на своем месте, Владимир Эдуардович, — нарочно подчеркиваю, что обратила внимание на «милостиво возвращенное» мне имя и отчество. — Даже в заслуженный обеденный перерыв.

Готова поспорить, что прежде чем закончить разговор, генеральный от души чертыхается.

Больше с Дубровским мы взглядами так и не пересекаемся.

Я трачу минут десять на оформление документов и другие формальности, и все это время другой парень «фара в кармане» буквально как плющ вокруг меня вьется, иногда прямо сильно заплывая за берега с точки зрения профессиональной этики. А вот Дубровский даже голову не пытается повернуть.

Не могу вспомнить, было ли у него кольцо на пальце. Как-то даже мысли не возникло, что он может быть женат или в принципе не свободен. Но сейчас оба этих варианта полностью оправдывают его безразличие.

Из техцентра выбираюсь уже на своих двух, до работы еду на такси.

Вспоминаю, что пока оформляла машину, телефон немилосердно «пикал» входящими из мессенджера. По работе пару сообщений от Амины, ничего важного — просто напоминания. Зато в нашей с Юлькой и Наташей болталке — оживленненько.

Юля: Я посмотрела, короче, прогноз. Это последняя теплая неделя в этом месяце. С понедельника уже первые заморозки будут. Так что гоу к нам с Сашкой загород!

Ната: Я уже думала, что ты зажала нам дрова на шашлыки…

Потом Юля тэгнула меня с вопросом, какие у меня планы на выходные.

Пока перечитываю их переписку, пальцы набивают сообщение.

Я: Я за любой блэкджек с рок-н-роллом))

Юля: Узнаю Майку!

Ната: Организовать стриптизеров, ударница автопрома?

Я: Да, пожалуйста, двухметровых (ставлю пускающий слюну смайлик)

Юля: Фу, пошлячки!

Ната: Между прочим, нас холостячек двое против тебя одной, так что твое мнение значения не имеет))

Юля: Напоминаю, что это вообще-то МОЙ загородный дом)))

Я: Только я осталась без машины…

Пока они засыпают меня вопросами и предположениями, что случилось с моей «красоткой-медузой», прилетает сообщение от моей коллеги в офисе «элианов», спрашивает по работе. Она молоденькая девочка, но карьеристка такая, что смотрю — и прямо вспоминаю себя десятилетней давности. Я ей с удовольствием помогают там, где это не будет выходить за рамки. Вот сегодня — вполне обычный вопрос, но мой мозг сразу почему-то сигналит: можно заехать к ним, зайти к Томке, она у них в кадрах, и попросить по старой дружбе профиль «Дубровского В».

Я секунду кручу эту мысль в голове. Пытаюсь найти причину, почему так делать не нужно. Хотя, в общем, плохо пытаюсь, потому что причина просто вот здесь — плавает на поверхности, и называет «злоупотребление служебным положением».

Даже почти с ней соглашаюсь.

Но потом вдруг прошу таксиста ехать по другому адресу.

А в наш «Шуршалка», пишу, что пока не на связи, но заранее подписываюсь на все.

У Elyon Motors красивое большое здание — полностью под них.

Мне нужно на пятнадцатый — сначала к Ане, помочь разобраться в статистике. Это занимает максимум десять минут. От кофе отказываюсь, подмигиваю, говорю, чтобы не стеснялась обращаться, потому что чем лучше будет у них — тем больше заработаем мы, и выхожу в коридор. Иду в конец. Заглядываю в кадры. Меня тут в принципе знают, обмениваюсь шутками, щедро сыплю комплименты.

Иду к Томе.

Хорошо, что у меня всегда в сумке разные «презенты» — дорогой шоколад или крафтовые конфеты, от поклонников. Сладкое я люблю, но строго держу себя в рамках своего спортивного КБЖУ. А вот кругленькая Тома сразу в улыбке расплывается при виде белого шоколада с лавандой и хлопьями кешью.

— Тома, я хотела попросить об одной деликатной услуге, — мурлычу кошечкой.

— Все что угодно, дорогая. — Смахивает шоколадку в ящик стола. Это же просто так, к чаю, ничего криминального.

Открываю рот — и вдруг понимаю, как это глупо будет звучать.

«А покажи мне профиль Дубровского, а то прямо кушать не могу — так интересно, почему он меня заигнорил»?

Тома вопросительно поднимает бровь, потому что время идет — а я продолжаю молчать.

— Дубровский, — все-таки произношу я.

Тамаре Леонидовне за пятьдесят, так что она быстро понимает что к чему. Лукаво прищуривается, потом выразительно моргает.

— Не женат, — говорит заговорщицким голосом, пряча улыбку хорошей сплетницы. — За ним девки табунами да мимо. Очень серьезный. Далеко пойдет.

Это совершенно иррационально, что похвалу незнакомого «Дубровского В.» я почему-то воспринимаю с легким вкусом гордости. С другой стороны, хватаюсь за это как за повод. Так себе, но хоть какое-то прикрытие своего откровенно не очень правильного любопытства.

— Вот и мне показалось, что парень умный, — сочиняю на ходу историю с машиной, «приукрашивая» ту часть, где он якобы предложил провести диагностику моей «медузе». Почти стыдно. — Я всегда за хорошие кадры бьюсь — за ваши, за наши. Нам все время приходят от партнеров запросы на переквалификации…

Я сейчас очень сильно тяну сову на глобус.

Но Тома отвечает коротким: «Скину».

Поболтав еще пару минут приличия, прощаюсь, ухожу.

Пока дохожу до выхода, телефон пищит входящим от нее. Внутри — прикрепленный документ.

Так любопытно, что открываю прямо на лестнице, пока идут до такси.

Господи, как же чертовски неудобно без своих «колес».

В профиле у Дубровского типовое фото на документы: со всем его пирсингом, с той же прической. Но вид у него здесь суровый, как будто стояла задача этим фото пугать трепетных дев.

Веду взгляд в строку ФИО: Дубровский Вячеслав Павлович.

«Вячеслав…» — мысленно кручу его имя на языке.

Вячеслав — это как? Слава?

Сла-ва.

Прыгаю в такси, и уже злюсь на себя за то, что это «сла-ва» заело в голове как испорченная пластинка. Его брутальному виду подошло бы что-то другое, потому что вот это Сла-ва — как будто… слишком… щекочется? А с другой стороны, ну блин — он же и правда Слава-Вячеслав.

— А можно сделать погромче? — прошу водителя подкрутить музыку, надеясь, что идиотский мотив современной попсы, выколотит имя Дубровского из моей головы.

Скольжу взглядом дальше по строчкам.

Это ни на что, конечно, повлиять не может, но все равно скрещиваю пальцы, прежде чем посмотреть в графу даты рождения.

А, черт.

Двадцать восемь ему исполняется двадцать пятого октября, через две недели.

А мне в феврале — тридцать три.

Пять лет.

Я закрываю документ, смахиваю сообщение, чтобы больше и не смотреть.

Ему на два года меньше моей самой минимальной планки. И в принципе он на пять лет младше меня.

Пять лет, Май.

Все, забудь. Как в том фильме: «Да мало ли в Бразилии — Педров…»

Но когда снова заглядываю в «Шуршалку», первым делом спрашиваю:

Я: 25 октября — это какой знак зодиака?

Не потому, что верю в гороскопы, астрологию и сопряжение сфер. Как раз абсолютно далека от всей этой мистическо-предсказательной чепухи. Но хочется хоть за что-то зацепиться. Узнать, что моя водолейская натура ему подходит просто как «Ах!»

Ната: Скорпион, кажется?

Юля: Ага. Точно, скорпионище махровый.

Юля: У тебя на горизонте появился кто-то ядовитый?!)))

Я: Ага, новый клиент)

Говорить про Дубровского нет смысла, потому что история с Дубровским — все.

Глава пятая

Наконец-то пятница.

Рабочий день закончился уже давно, я все еще в офисе. В этот раз даже Амина ушла раньше. Ее последний взгляд, полный сочувствия и легкого осуждения, говорил: «Майя, завязывай с этим». Я отмахнулась. Слишком много всего навалилось за день, и мне нужно было хотя бы частично разгрести завалы, прежде чем уходить домой.

Но ощущение конца этой сумасшедшей недели, наконец, сваливается горой с плеч. Неужели пережила и кукуха не поехала?

Закрываю ноутбук и потягиваюсь, разминая шею. На часах почти восемь. В здании давно тихо, лишь приглушенный гул вентиляции напоминает, что оно еще живет. Ощущение странное — словно после шторма.

Сегодняшний день был настоящим хаосом. Резник решил, что он теперь хозяин положения, и устроил перестановки, даже не уведомив меня. Я не привыкла к такому. Все, что касается персонала, проходит через меня. Это не просто должностные обязанности — это порядок, алгоритмы, которые я любовно настраивала месяц за месяцем на протяжение нескольких лет. И теперь, когда в мое святое и неприкосновенное вламываются чьи-то грубые руки, чувствую, как внутри разгорается праведный гнев.

И даже если я, кажется, начинаю понимать, куда Потрошитель рулит наш лайнер, это никак не отменяет того факта, что в моменте все это превращается в хаос. Я сегодня полдня в пустую спустила, потому что все задачи были перепутаны, люди нервничали, клиенты чувствовали, что что-то идет не так. На этом фоне посыпались вопросы, которые раньше даже не поднимались. Кто теперь за что отвечает? Почему мой отдел узнает обо всем последним?

Но кое-как упорядочила хотя бы свою зону ответственности. Потому что я — молодец.

Я выключаю настольную лампу, подхватываю сумку и направляюсь к выходу. Лифт доезжает до первого этажа, двери медленно раздвигаются, и я оказываюсь в полутемном холле. Единственный источник света — тусклое свечение монитора на посту охраны.

— Опять засиделись, Майя Валентиновна? — окликает меня дежурный, приподнимая бровь.

— Как всегда, Петр Васильевич, — усмехаюсь, подходя к турникету. И что тут смешного? Мне самой хочется застонать от усталости.

— Новый генеральный, кстати, тоже любит засиживаться, — замечает он, щурясь, как будто сливает корпоративную тайну. — Так что вы теперь не единственная пчела в нашем улье.

Я фыркаю.

— Вот так и знала, что он и на мой значок Почетной трудоголички покусится!

Смеюсь, прохожу через турникет.

И только на крыльце вспоминаю, что по прежнему без машины.

А льет просто как из ведра еще с обеда. И мои попытки вызвать такси превращаются в — как там Резник говорит? — задачу со звездочкой. Такое чувство, что все эти машины, запросто организовывающие пробки в час-пик, на время дождя просто растворяются в пустоте. Пробую и дозвоном, и через приложение. Самое ближайшее такси ждать сорок минут.

— Франковская, — голос сзади заставляет меня рефлекторно развернуть плечи в ровную линию, как на кастинге. — Все еще тут?

Потрошитель.

Выходит из дверей. Становится рядом, поднимает воротник короткого темно-серого пальто. Страшно модного, страшно дорого — я это даже мельком вижу, просто по тому, как сидит и как красиво «играет» качественная шерсть. Хочется отрастить себе жабры, чтобы не дышать носом и не чувствовать запах, но не чувствовать — не получается.

Отмечаю, что я снова просто «Франковская», потому что сегодня мы с ним буквально по острию ножа ходили. Я в конце прямо в лицо ему бросила, что он — самодур. В ответ он просто так дернул бровью, что слово «самадура» буквально материализовалось в моей голове, как телепатия.

— Хотите внести еще какие-то новшества в мою работу, Резник? Запретить мне засиживаться на работе?

Встречаюсь взглядом с его карими глазами.

Сейчас он абсолютно спокойный, как будто даже слегка расслабленный, но все еще ощущается, что у Потрошителя абсолютно все и всегда под контролем.

— Нет, — он достает сигарету, прикуривает от красивой бензиновой зажигалки, сцеживает дым в противоположную от меня сторону. Ну надо же, заботушка. — Но вдруг в вашем ведомстве еще и работа лампочек находится?

— На лампочки я не претендую — можете забирать без боя. — Позволяю себе немного иронии.

Резник смотрит перед собой, задумчиво курит.

— Где ваша машина, Франковская?

— Получила в глаз, зализывает раны.

Он секунду морщится. Перехватывает сигарету… и тихонько смеется.

Улыбка ему идет.

Делает лицо мягче, хотя где Резник — а где мягкость. Мне кажется, это слово его в принципе боится.

— Я вас подвезу, Франковская, — кивает в сторону своего «сарая».

— О, не утруждайтесь. Я тут просто еще… — бросаю взгляд на часы, — тридцать пять минут собираюсь дышать воздухом. А в ваши должностные обязанности не входит подвозить нерадивого «эйчара».

— Бросьте ваши фокусы, Франковская, — снова переключается на мой «любимый» рабочий тон с диктаторскими замашками. — Вечер, вы одна, такси могут попадаться всякие… сомнительные.

— Это цивилизация, Резник, а не Дикий запад, — я еле сдерживаю улыбку.

— Я думаю, что вам стоит хотя бы раз согласиться на предложение, которое вам делают без задней мысли, — говорит он, явно с намеком на наши офисные войны. Так почему-то все время получается, что именно мы с ним бодаемся особенно выразительно. Кажется, еще неделя такой «любви» — и о нас начнут ползти вполне однозначные сплетни.

Я качаю головой, будто всерьез обдумываю его слова.

— И что мне придется за это сделать? Подписать новый контракт с мелким шрифтом? Послушать еще одно ваше внушение о моей никчемности?

Его лицо становится вдруг очень серьезным, между густыми, но вполне идущими его грубоватым чертам лица бровями, залегает морщина. Мне мгновенно делается не по себе.

— Я не считаю вас никчемной, Франковская. Зарубите себе это… где-нибудь.

И, видимо устав ждать мой ответ, подходит, кладет ладонь мне на талию и подталкивает спуститься со ступеней к парковке. Нам навстречу с раскрытым зонтом уже спешит его водитель. Резник галантно распахивает для меня заднюю дверцу, подает руку, чтобы мне было обо что опереться. Обходит машину сзади и садится рядом. Вопросительно смотрит, пока назову адрес и машина трогается с парковки.

Салон мгновенно наполняется его запахом.

Так и чешется язык спросить, что это за парфюм и приобрести в свою огромную коллекцию просто в качестве экспоната. Что поделать, коллекционировать парфюмерию — моя почти что единственная страсть в жизни, кроме работы. Я «носом» даже кое-что могу угадать со стопроцентным попаданием, но чем пахнет Резник — даже не представляю.

— Ну и что за трагедия случилась с вашей машиной? — заводит тему Резник.

— Небольшая авария, — нехотя отвечаю.

— По вашей вине?

— А вам бы хотелось, чтобы по моей? — не могу не зашипеть. Все-таки отголоски нашего с ним сегодняшнего «разгуляя» из меня так просто одним красивым жестом не выветрить.

— Мне бы хотелось быть уверенным, что вы внимательны за рулем, Франковская.

— У меня за плечами семь лет водительского стажа, Резник, и это — первая авария. Которая, раз уж вам так любопытно, случилась потому что один олень решил, что можно перестраиваться без поворотников и зеркал.

— Надеюсь, без последствий? — Его взгляд становится еще внимательнее, он даже слегка наклоняется вперед и разглядывает мое лицо.

Я инстинктивно подаюсь назад, потому что его габаритов слишком много, чтобы заполнить собой сразу все свободное пространство вокруг меня.

— Для меня — да. — Тянусь рукой к волосам и Резник тут же резко возвращается на место. Выдыхаю с легким облегчением. Надеюсь, не слишком очевидным. — Для машины — не совсем. Вот теперь жду, когда сделают. Собиралась на выходные за город… и тут такое.

— За город? Только не говорите, что по выходным вы так же самоотверженно поднимаете сельскохозяйственную отрасль нашей страны, как и ее автопром.

— Вы упомянули меня и «самоотверженность» в одном предложении, — не могу не поддеть. — Где моя медаль за похвалу от «генерала»?

Он собирается что-то сказать, но его перебивает звонок телефона. Он внимательно изучает экран несколько долгих секунд — я вижу это боковым зрением, но мне хватает такта, а главное — здравомыслия, открыто не таращиться в его телефон. Но Резник все-таки сбрасывает, еще секунду сжимает губы, а потом снова переключается на меня.

— Так что у вас за городом, Франковская?

— Никакого неучтенного земельного участка и живородящей картошки нет! — сразу поднимаю руки, изображая готовность каяться во всем. — У меня даже дачи нет. Но у подруги есть прекрасный дом в тридцати километрах отсюда: все удобства, закрытый поселок и вся земля засеяна газонной травой. Нас она приглашает туда исключительно предаваться безделью.

— Что б я так жил! — смеется Резник.

И я ловлю себя на мысли, что уже второй раз за очень короткий промежуток времени вижу его смеющимся. Улыбка ему все же очень идет, хотя и она не в состоянии превратить лицо этого хищника в милого котика.

— Что? — Он замечает мой любопытный взгляд.

На языке вертится сказать ему комплимент, но вместо того, чтобы похвалить, зачем-то брякаю:

— Вот бороду бы сбрили — цены бы вам не было, Владимир Эдуардович.

— Бороду? — Проводит по ней ладонью. — Сбрить?

— Что, на святое покушаюсь?

— Чем вам борода не угодила, Майя?

Еще секунду назад готова была до самого дома с ним в шутку остро пикироваться, но это его внезапно совсем не формальное «Майя» вдруг лишает дара речи. На мгновение, но голове надо переварить, как это он так резко вдруг перепрыгнул сразу с «Франковской» на «Майю». Хотя, конечно, мы уже не в офисе, рабочий день давно закончился и можно слегка «послабить» деловой тон.

— Я просто не люблю вот этот первичный половой признак на мужском лице. Но вам совершенно не о чем беспокоиться, Владимир Эдуардович, — я выбираю более комфортную для меня форму обращения, — все мои к ней претензии лежат исключительно в плоскости личных отношений, и никак не повлияют на наши с вами офисные битвы.

— Вас в детстве обидел Дед Мороз? — подначивает Резник.

— Не в детстве, а чуть-чуть позже, — щелкаю языком, — когда вместо красивого принца положил под елку пластикового Кена.

— Так до сих пор и не принес то, что нужно?

Возможно, я что-то себе придумываю, потому что в полумраке салона тяжело рассмотреть точное направление его взгляда, но почему-то кажется, что он только что мазнул взглядом по моему безымянному пальцу. Хотя зачем? Моя-то анкета, в отличие от его, открыта, и у него есть к ней доступ.

— А почему ваша анкета закрыта? — нарочно «пропускаю мимо ушей» его вопрос, и атакую своим интересом.

— Потому что имею печальный опыт разного рода… недоразумений. — Резник намеренно берет небольшую паузу перед последним словом. Почему-то кажется, что туда просится другое, но какое — нет ни единой идеи. — А вы любопытствовали, я так понимаю?

— Моя работа — знать все обо всех, — не вижу смысла это скрывать.

— Спрашивайте, — он делает приглашающий жест подбородком, достает еще одну сигарету, вопросительным взглядом спрашивает разрешение закурить. Получив — снова очень аккуратно дымит в полуоткрытые окно. — Постараюсь вас удовлетворить, Майя.

Мы перекрещиваемся взглядами.

В горле слегка першит от двусмысленности.

И в отличие от моего первого прокола, когда я действительно ляпнула не подумав, от души, а не подбирая слова, интуиция подсказывает — он-то как раз прекрасно знал, что и как говорит.

И снова использовал мое «голое» имя.

— Как вам теперь живется здесь у нас? — выбираю самый нейтральный вопрос.

— Имеете ввиду не в столице?

Киваю.

— Еще не решил. А пока решаю — буду на выходные кататься домой.

На языке вертится закономерное: «К кому?», но я не спрашиваю. С другой стороны, пока генеральный снова смотрит в окно, чтобы выпустить дым, изучаю взглядом его правую руку — кольца на стратегически важном пальце тоже нет.

— Почему не остались в столичном офисе? Там же наверняка навар жирнее, — задаю следующий вопрос.

— Люблю вызовы, — признается вполне откровенно. И очень как будто в его духе. Ждет, когда еще спрошу, но после затянувшейся паузы, перехватывает инициативу: — Ну а как вам удается наладить баланс между личной жизнью и работой?

— Баланс? — Я позволяю себе токсичный смешок. — Боюсь, мой баланс — это отсутствие личной жизни.

Снова с опозданием понимаю, что наш разговор настырно движется в какую-то запрещенную зону.

Но машина, слава богу, подъезжает к моему ЖК.

Я торопливо выхожу, прошу не заезжать на территорию, но Резник выходит следом и подстраивается под мой шаг, держа над нами зонт.

Идем молча до самого подъезда.

Поднимаемся на крыльцо.

Я чувствую себя ужасно неловко из-за того, что этот вежливый галантный жест воспринимаю слишком интимно. Мне его теперь что — еще и на чай пригласить? Боже.

Или я просто слегка одичала, потому что чертовски давно ходила на обычные свидания? После Мэтта прошло уже десять месяцев, да и наши с ним отношения точно исключали свидания и провожания. А до этого был Кирилл — финдир сети банков, такой же трудоголик, как и я, и на свидания у нас вечно не хватало времени.

— Не дергайтесь, Майя, в гости я напрашиваться не собираюсь, — как будто угадывает мои мысли Резник. А мне вдруг становится жутко стыдно, что все они просто слишком очевидно читались на моем лице. — В котором часу вам завтра нужна машина?

— Что? — не понимаю, о чем он.

— Вы же там к подругам собирались, сокрушались, что без авто. Я пришлю водителя.

— Оу, — выдыхаю удивление через губы-трубочкой. — Нет никакой необходимости, я вполне могу…

— И я вполне могу, — перебивает своим начальственным тоном.

— В семь тридцать. — Бодаться с ним еще и за пределами офиса нет сил. И просто не хочется — почему я должна отказываться от поездки с комфортом на этом чертовом дорогущем внедорожнике, в конце концов?

Резник кивает, желает мне хорошего вечера и приятных выходных с подружками.

И уходит.

Глава шестая

Загород к Юле я всегда собираюсь как настоящий, прости господи. Мужик. Потому что готовка и все остальные женские вложения — это вообще не мое. Готовить я умею на уровне «крепкая троечка»: знаю с какой стороны держать сковороду, как не сжечь яичницу и могу мастерски настрогать оливье. Все остальное — это уже сильно по вдохновению и исключительно в отпуске. И ущербной себя по этому поводу никогда не чувствовала, справедливо рассудив, что если боженька дал мне мозги, то этими мозгами я заработаю себе и на еду, кроме всего прочего. А время после работы лучше потрачу на отдых — на все остальное его вряд ли хватит.

Я еще раз проверяю корзинку, чтобы убедиться, что ничего не забыла.

Точно, чуть не оставила в холодильнике очень привередливый сыр. Его кладу в специальный термобокс. Ну и куча разных деликатесов из итальянского магазинчика. Обычно, мы начинаем с этого, а на следующий день хочется простого земного — картошки с костра и мяса с углей. А еще Наташа наверняка притащит свои фирменные хычины — получила рецепт и технологию приготовления от какой-то из своих бабушек, и за столько лет ни разу не поддалась на Юлькины уговоры выдать секрет.

Ровно в семь тридцать, как раз когда завязываю кеды, звонит телефон.

— Майя Валентиновна? — из динамика раздается вежливый мужской голос.

— Слушаю.

— Доброе утро, я от Владимира Эдуардовича. Подъехал к вашему дому.

Я на секунду удивленно моргаю. Не то, чтобы я несерьезно отнеслась к словам Резника — как к нему в принципе можно относиться не серьезно? — но, честно говоря, была уверена, что он просто забудет. В конце концов, кто я такая, чтобы ради меня так стараться. Подумаешь, всего-лишь заноза в заднице его наполеоновских планов.

Выхожу — и под подъездом действительно стоит его черный «сарай».

Кстати говоря, королевский английский бренд, против моей «медузки» ценник прямо солиднее и выше, но я и не того поля ягода, чтобы разъезжать на таких авто. Вчера ливень лил — а сегодня с утра машина чистенькая, сверкает на солнышке. Водитель вежливо открывает для меня заднюю дверь, придерживает корзину, пока я забираюсь в салон.

Первую секунду меня снова вводит в ступор оставленный Резником его фирменный аромат «перец в виски», а когда взгляд машинально скользит на то место, где вчера сидел «генерал», слегка офигеваю.

Во-первых, от роскошного букета пионовидных кремовых роз, перевязанных шелковыми лентами. Сразу понимаю, что именно их запах слегка перебивает послевкусие алкогольного парфюма Резника.

Во-вторых — рядом с букетом внушительных размеров соломенная корзинка с фруктами и двумя бутылками «Вдовы Клико». С любопытством заглядываю внутрь — кроме очевидного (бананы, ананасы, киви), фрукты явно не по сезону — персики, дыня, черешня, клубника. Я не завтракала, и прямо сходу утаскиваю сочную, еще мокрую черешню, размера примерно как мои почти что выкатившиеся из орбит глаза.

Вкусная!

Такая сочная и сладкая, как будто только что с дерева.

Подумав, беру еще парочку.

Водитель выруливает на дорогу, включает ненавязчивую босса-нова.

Я продолжаю трескать черешню и таращиться на цветы.

Это точно тот самый Резник, который меня одним своим взглядом вчера на «летучке» чуть не распял?

Беру телефон, чтобы набрать и поблагодарить, но вовремя вспоминаю, который час.

Убираю телефон.

Жую клубнику.

Снова беру телефон, нахожу его номер и пишу: «Королева в восхищении!»

Ну не отправлять же ему, в самом деле, банальное «Ой, спасибо, ой, как неожиданно и приятно!»

Собираюсь снова отложить телефон, думая, что раньше обеда генеральный мое сообщение все равно не прочитает, но с удивлением вижу, что оно отмечено двумя зелеными «галочками», и в строке под именем статус: «печатает…»

Потрошитель: Я так понимаю, Майя, вы добрались до клубники?

Я: Добралась, но на самом деле — до черешни. Черешню я люблю больше. В следующий раз можно просто целую корзинку черешни, Владимир Эдуардович!

Потрошитель: Наглость — второе счастье.

А хоть бы смайлик поставил, ну или скобку какую-нибудь, а то так и не поймешь — шутит или отчитывает.

Я: А скромность — удел некрасивых женщин, Владимир Эдуардович))

Я вот люблю всякие эмоции добавлять к сухим буковкам, так сразу появляется интонация, и нет ощущения разговора с каким-нибудь ботом обслуживания.

Потрошитель: Я учту ваши гурманские пристрастия, Майя.

Он теперь всегда будет называть меня по имени или только за пределами офиса?

Я: А можно окончательно обнаглеть и попросить в офис эту же версию? Она меня черешней кормит, а не моральными издевательствами))

Потрошитель: У этой версии борода еще длиннее.

Я: Да что ж такое-то!))))

Я отвлекаюсь от нашей переписки, потому что водитель притормаживает на светофоре и вдруг ловлю себя на мысли, что как будто… ну, вот так получается, что я с ним болтаю почти игривым тоном. Хотя у меня и в мыслях не было как-то с ним флиртовать. Просто, хотела сказать «спасибо» не тривиальным способом, а в итоге все это вылилось в переписку, которая даже с самой большой натяжкой не тянет на неформально общение начальника и подчиненной.

Да у него, наверное, от желающих вот так же «поболтать» телефон по швам трещит. Ладно я не люблю бородатых, но в наше время многие женщины от таких кипятком писают. Не говоря уже о том, что Резник реально красивый видный мужик, явно в отличной физической форме, модник и с солидным «приданым».

Снова возвращаюсь к телефону, на этот раз уже со слегка «остывшей» головой и быстро, пока вижу, что он тоже что-то пишет, настукиваю: «Спасибо, Владимир Эдуардович, это очень красивый жест».

Вот так, спокойно, почти официально, как и надо было после его первой фразы.

Печатать генеральный перестает.

Как будто пару минут думает, а потом присылает короткое: «Хороших выходных Майя».

Делаю глубокий вдох, успокаиваю себя тем, что в понедельник мне за эту фривольную письменность не придется огребать в два раза больше, и позволяю себе немного отвлечься вообще от всего. Откидываю голову на спинку сиденья, прячу руки в рукава своей необъятной толстовки и прикрываю глаза.

Удивительно, но даже задремать удается.

Вздрагиваю только когда слышу негромкий вопрос водителя, куда свернуть после знака.

Объясняю.

Через десять минут внедорожник притормаживает около красивого двухэтажного дома за высокий кованным забором. Вот так с дороги и не скажешь, что тут живет семья скромного пилота международных рейсов — на лицо прямо все атрибуты олигарховского гнезда. Юля любит хвастаться, что только благодаря ее стараниям всегда находить лучшее за небольшие деньги, их дом лучший если не во всем поселке, то на улице — точно. Впрочем, у Юли вообще все лучшее, даже то, что ей пока не принадлежит.

Водитель помогает мне выйти, забирает корзинки и несет к дому.

Я разминаю затекшие плечи и почти одновременно слышу звук мотора за спиной. Оборачиваюсь и вижу, как следом за нами к дому подкатывает серый внедорожник. Паркуется всего в нескольких метрах от нас. Пока наблюдаю, как открывается водительская дверь, успеваю заметить мелькнувшие на солнце золотистые полосы на рукавах летной формы.

Сашка.

Он выходит из машины, по привычке поправляя китель. Григорьев как обычно с загаром — просто идеальным. Он всегда есть, от сезона к сезону меняется только оттенок. Светло-каштановые с золотом волосы играют на солнце. Они у него чуть длиннее, задевают воротник и обрамляют лицо мягкими волнами, делая его похожим на молодую версию Джерарда Батлера.

Первую секунду Сашка изучает «сарай», на котором я приехала, потом замечает меня и на его губах появляется широкая улыбка. С ямочками. Глубину которых я помню до сих пор. Даже если сейчас от этих воспоминаний уже не больно. Почти.

— Ничего себе, — поглядывает на водителя, который, вернувшись, желает мне хороших выходных, дает букет и выруливает обратно. Саша провожает машину пристальным взглядом. Снова переключается на меня. — Я думал, ты уже и не приедешь, Пчелка. Юля сказала, у тебя какой-то аврал на работе и новый начальник…

— Я не круглосуточно на дежурстве, знаешь ли. Тоже иногда отдыхаю, — отшучиваюсь, стараясь не думать, что зачем-то всплываю в их семейных разговорах за столом. Хотя, что тут такого? Мы, как любит говорить Наташа, все вместе — одна шведская семья. — Где ты этот загар подцепил, Григорьев? Я тоже туда хочу!

— Неплохой бонус, — Сашка кивает за спину, вслед уже скрывшемуся из виду автомобилю Резника. Как будто вообще не услышал мой вопрос.

— Прелести работы до полуночи, — отвечаю уклончиво, надеясь, что он не будет углубляться в детали.

Но он углубляется.

— И кто же это такой щедрый? — Сашкин взгляд становится острее, голос — прохладнее. — Я что-то пропустил, Пчелка? У тебя роман на работе?

— Прекрати, пожалуйста. — Краем глаза замечаю мелькнувшую где-то за калиткой Юлю.

— А это, — он «выстреливает» взглядом в цветы, — тоже надбавка за труды «до полуночи»?

Я знаю, что он не имеет ввиду ничего такого, но звучит странно.

— Саш, — я прикладываю ладонь «козырьком» ко лбу, чтобы закрыться от слепящего солнца, — тебя это не касается. Но если хочешь поговорить о личном, как насчет обсудить, за какие свои «косяки» ты делаешь жене такие подарки?

Ответить ему не дает подлетающая к нам Юля.

Становится рядом, слегка разряжая пусть и не критичное, но неприятное напряжение. Сашку целует в щеку, тянется что-то сказать на ухо, но он не поддается — не дает себя согнуть. Продолжает смотреть на букет у меня в руках. Юля его тоже замечает, делает круглые глаза и вываливает кучу вопросов: про водителя, про машину, такую огромную, что она видела ее даже через двухметровый забор, про корзину с фруктами и дорогущее игристое.

— Так, Майка, пока не покаешься, кто это тебя так танцует» — шашлыка не получишь! — как всегда Юлю несет сразу с места в карьер.

— Я в душ, Юль, — отстраняется Григорьев. — Сразу с рейса сюда полетел.

— Тебе еще мангалом заниматься, — напоминает она, снова его целуя. — Раз ты в нашем цветнике единственный мужчина.

— А вот и нет! — Из калитки несется не по годам высокий мальчишка, бросается на Сашу. — Пап!

Только после этого лицо Сашки смягчается.

Он моментально переключается на сына и уходит вместе с ним, на ходу рассказывая какую-то очередную «полетную» историю. Я украдкой наблюдаю за Юлей, которая даже спустя десять лет, смотрит на мужа теми же влюбленными глазами. Готова поклясться, что на свадьбе у нее было ровно такое же мечтательное выражение лица, только тогда на нем было чуточку меньше морщин. Хотя из нас троих Юля единственная, кто исправно ходит на сеансы к косметологу уже целую кучу лет.

— У меня выкидыш был, Майка, — говорит тихонько, и контекст ее фразы абсолютно никак не вяжется с мечтательным выражением лица.

— Что? Когда?

— В августе. На третьем месяце.

Я почему-то перебираю мыслями весь месяц, а потом — вообще все лето.

Не помню ни единого намека от Юли на эту тему. Хотя, Юля и секреты — это абсолютно несовместимое. О том, что забеременела Кириллом, она нам сказала чуть ли не в первую же неделю. Кажется, я вообще была первой, кому она прислала фотку положительного теста. А тут каким-то образом продержала в секрете целых два месяца.

— Юль… — Я чувствую себя ужасно неуютно. Понятия не имею, что говорить.

— Саша очень расстроился, — продолжает она. — Мы решили, что пойдем за дочкой, когда Кирюхе стукнуло пять. Вот, до сих пор никак не дойдем.

— А что сказал врач? — Не знаю, будет ли уместным спрашивать о прогнозах.

У Юли все еще странно задумчивое выражение лица, абсолютно невозможно понять, что именно она думает в данный момент — переживает все заново или успела остыть и просто делиться тем, что уже не болит.

— Врач сказал, что я абсолютно здорова, и что выкидыш был из-за резус-конфликта, — говорит она. Из-за маски безразличия все-таки проглядывает грусть. Но это просто потому что я слишком хорошо ее знаю. — И что через пару месяцев мы можем начать пробовать снова.

Я кладу руку ей на плечо.

Юля накрывает мои пальцы своей ладонью, прижимается к ней щекой.

Кажется, я погорячилась, когда ужалила Сашку опрометчивым «подарком за «косяк».

Теперь понятно, ради чего он так расстался.

— Наташа не знает?

Юля отрицательно мотает головой и просит не рассказывать.

А потом, мазнув по лицу, подбирается, мгновенно сбрасывает меланхолию. Упирает руки в боки и, ткнув подбородком в сторону моего букета, снова бомбит вопросами: кто, откуда, почему? Я смеюсь и со словами «не дождешься!» бегу в дом. От этого глумления меня спасет только Наткин пирог!

До вечера мы, как обычно, валяемся в шезлонгах, поглощая деликатесы и фрукты. Хотя с фруктами со скоростью гусениц-плодожорок разделываются дети. Я, поборовшись с порывом отправить генеральному пару сочных фото нашей «поляны», так ничего ему и не скидываю. Более того — мысленно вешаю здоровенный амбарный замок на любые переписки не по делу. Потому что Сашка прав — никакие романы на работе мне точно не нужны. Тем более, с бородатым мужиком. Я пять лет перла на эту вершину не для того, чтобы свалиться с нее из-за глупых слухов.

Вместо этого, сломив внутренне сопротивление, еще раз изучаю профайл Дубровского. Списываю это на два бокала игристого. Как там говорится? «Ну меню-то я могу посмотреть, правильно?»

Оказывается, в профиле Славы-Вячеслава парочка интересных нюансов. Например, одну из разработок в электронику одной из «сестричек Горгон», помогал разрабатывать Дубровский. А еще у него какие-то там поощрения на техформумах в Берлине и Токио. Теперь понятно, почему Томочка называла его перспективным и далекоидущим. А я снова испытываю совершенно иррациональную и беспочвенную гордость.

— А парень на пять лет младше — это сильно зашквар? — говорю в паузу, когда рядом нет малышни.

— Да по фигу, лишь бы секс был хороший, — рационально выдает Наташа.

— Почему сразу только секс? — вмешивается Юля.

— Потому что сначала хороший секс — а потом уже можно и об остальном подумать. Поверь, я два раза была замужем!

Я поддерживаю ее, салютуя «вдовушкой».

— А что за кадр? — Юля не стесняется, наливает себе еще. Подсаживается ближе. — Ты послушала мудрую подружку и подцепила мажора?

— Автомеханика. — Замечаю заметно поблекшее воодушевление на ее лице и добиваю: — А еще у него татухи, пирсинг на лице. Колечко в нижней губе. Длинный хвост, виски бритые.

Пока перебираю в памяти косточки «Дубровского В», хочется зажмуриться и помечтать, что у него под футболкой, и существует ли пирсинг на его теле за пределами лица.

— Фу, Майка, — фыркает Юля. Она у нас любительница классических «диснеевских» принцев, я другой реакции и не ждала. — А от кого винишко?

Про презент от Резника я точно не скажу. Я и про Славу-Вячеслава бы ничего не сказала, просто на нем все равно уже стоит большой основательный «крест».

Так и не вытянув из меня ни слова, Юля дуется и тянет Наташу в парилку. Я в сауны и бани не хожу никогда — у меня там случается не паровой оргазм, а кровь из носа и обморок. Собираю остатки еды, отношу в дом и быстро перемываю посуду. Делаю чай детям и отрезаю по большому куску фирменной Юлиной запеканки с изюмом и разрешаю посмотреть мультики.

Выхожу на веранду и замечаю сидящего в ротанговом кресле Сашку.

Он тоже ведет головой в мою сторону. Очень пристально смотрит.

Подумав секунду, подсаживаюсь в соседнее кресло, предлагаю ему чай, который сделала для себя. Саша отказывается вымученной улыбкой.

— Саш, прости. — Обхватываю чашку ладонями, чтобы немного согреться. Вечером сейчас уже и правда ощутимо прохладно.

— Я дурак, Пчелка, — он качает головой с видом самого виноватого в мире человека. — Это, конечно, не мое дело, что у тебя и с кем.

— Я про другое. Юля сказала. Про выкидыш. Извини, что так тупо ляпнула насчет подарка.

Сашка морщит лоб, разворачивается ко мне всем корпусом, подается вперед.

— Выкидыш? — переспрашивает с таким звенящим раздражением, как будто впервые об этом слышит. — Выкидыш, блядь?! Год назад я сказал Юле, что хочу развод, а она решила срочно спасать наш брак вторым ребенком!

Я чувствую себя так, словно меня только сейчас догнал основной удар того придурка, который разбил фару моей «Медузы». С размаху — в бетон.

В смысле — развод?

Нет, конечно, я не настолько наивна в свои почти тридцать три, чтобы безоговорочно верить в тщательно вырисованную Юлей картину семейной идиллии. В отношениях, даже самых хороших, всегда бывает все, тем более — в отношениях с десятилетним стажем. Мы с Сашей вместе были полтора года, и даже несмотря на то, что последние шесть месяцев пересекались все реже и реже, все равно умудрялись иногда «кусаться». Потом мирились, а потом, спустя какое-то время, снова что-то у кого-то дергало. Я не верю в то, что люди могут жить друг с другом под одной крышей и ни разу ни о чем не поскандалить.

Но я даже в мыслях не допускала, что у них может дойти до развода.

— Саш, какой развод? — У меня даже рот как будто немеет — так не хочет произносить это слово. — Саш, ты чего?

— Я заебался, Пчелка, — он откидывается на спинку кресла, устало прикрывает глаза. Я пытаюсь убедить себя в том, что круги под ними — это просто тень от его длинных ресниц, но эта сова на глобус никак не тянется. — Я заебался жить как в каком-то блядском телешоу, где Юля двадцать четыре на семь ведет борьбу за роль лучшей матери, лучшей жены, лучшей хозяйки. Она когда выдает очередную пафосную словесную конструкцию, у меня реально ощущение, что читает хорошо отрепетированный текст. «Где камеры, Юль?!»

Он вскидывает руки в пустоту.

Понятия не имею, что говорить. И нужно ли…?

— Я, наверное, сам все просрал. — Саша приоткрывает глаза, сглатывает. Я ловлю себя на том, что все еще слишком хорошо помню, какого размера у него кадык и с какой скоростью он двигается под кожей, когда Сашка из последних сил держит себя в руках. Медленно, как у очень голодной и поэтому слишком осторожной акулы. — Думал, что она просто… вот такая. Слишком хорошая. Что она так самовыражается, а мне все равно ничего не стоит потерпеть.

— Разве не так должен вести себя мужчина? — рискую вставить свои пять копеек, и в ответ получаю закономерный не злой, но токсичный смешок.

— Пчелка, только не говори, что ты тоже считаешь всю ее показуху пиздец какой нормальной.

— Она моя подруга.

Сашка поворачивает голову, смотрит на меня тем же непонятным для меня взглядом.

Я хорошо его знаю. Когда-то во мне еще теплилась надежда, что если очень постараться, я смогу забыть его привычки, научусь не понимать интонацию, перестану считать настроение по положению бровей на лице. Но с возрастом стало ясно, что память так устроена — нам легче забыть тех, кто был после, чем самого первого. Поэтому, просто махнула рукой.

Но сегодня я уже дважды проваливаюсь в вот такое выражение на его лице — совершенно новое, не считываемое.

— Знаешь, сколько раз я мечтал, что однажды вы посретесь? — Саша дергает уголком рта. Его красивые губы кривятся в злой улыбке. — Что ты перестанешь… наконец…

— Саш, чего ты от меня хочешь? Я и так не бываю у вас дома. У меня кроме Юльки и Натки никого больше нет. Они мне почти как сестры. Хочешь, чтобы я благородно отошла в сторону, потому что моя рожа будит в тебе угрызения совести?

Я даже не злюсь.

Спасибо Резнику — весь азарт остался в офисе, и на этот разговор не осталось ни капли.

— Прости, Пчелка, я совсем не это имел ввиду. Прости, малыш.

Сашкина рука свешивается с края кресла, я замечаю, как дергаются пальцы пока его взгляд изучает мои ладони.

Инстинктивно крепче обхватываю чашку.

— Я сказал, что хочу развод. Я честно в глаза ей это сказал. Что буду заботиться о Кирюхе, потому что он мой сын. Что я отдам ей вообще все — квартиру, машину, этот дом. Что готов даже ей деньгами помогать, пока она не устроится на работу или не выйдет замуж. Я попросил просто_дать_мне_уйти. И видеться с сыном. И знаешь что?

«Она сказала «нет», — говорю в своей голове одновременно с тем, как Саша произносит то же самое «нет». Кажется, даже в схожей тональности.

— Я ей ни разу не изменял, Пчелка. Ни единого грёбаного раза, хотя, блядь, хотел. Вот такой я хуевый мужик!

— При мне вот только не нужно этого показательного самосожжения, — пытаюсь сказать, что не маленькая и у меня нет иллюзий насчет кризиса в отношениях, и что мужчина, женившись, резко становится слепым и глухим. Вопрос на самом деле лишь в том, что у одного мужчины в приоритете его личный выбор, а у другого — выбор его члена.

— Но сразу после того, как родился Кирилл, я чуть ли не каждый день слышу про каких-то баб, — Сашка скрипит челюстями. — Я замахался доказывать, что не верблюд. Я хочу покоя, Пчелка. Я хочу развод.

— А ребенка в Юльку сквозняком надуло? — Я не хочу грубить, но рот просто открылся — и случились эти слова.

Саша распрямляется, подбирает длинные ноги.

На минуту идет в дом, а возвращается с пледом и сигаретами. Секунду как будто медлит, а потом просто протягивает его мне. Я быстро заворачиваю плечи и поглядываю в сторону парилки, надеясь сбежать до того, как Юля и Натка застукают нас за задушевной беседой. Хотя, конечно, в бОльшей степени меня волнует только реакция Юльки.

Сашка стоит ко мне спиной, закуривает.

Делает это очень редко — я знаю. По «праздникам».

— Мы договорились, что я снимаю квартиру и какое-то время поживу отдельно от них с Кирюхой. — Выпускает дым тоненькой струйкой, глядя ровно в ту же сторону, что и я — на парилку. — Что сыну мы пока ничего не будем говорить. Что нам надо побыть врозь. Потом Юлька напилась, завалилась в «гости», чтобы навести шмон и проверить, нет ли у меня на полках бабских принадлежностей.

Судя по интонациям — он почти в точности копирует фразу из этого их диалога.

— Я, как ты понимаешь, отказал.

— Почему? Если скрывать нечего.

— Пчелка, не надо, — он нервно смеется. — Ты меньше всех женщин в мире похожа на ту, которая поступила бы так же.

Я молчу, но все равно примеряю ситуацию на себя.

Проверять телефоны, карманы и трусы я бы точно не стала. Не из слепого доверия или королевской глупости, а потому что это унизительно. Если отношения достигли отметки, после которой нужно искать доказательства измены — это мертвые отношения.

Но вслух я ничего такого не произношу.

В конце концов, как любит говорить моя старшая сестра: «Не тебе, бездетной холостячке, рассуждать о том, что правильно, а что — нет».

— Она подкараулила меня после рейса, — продолжает Саша и его голос постепенно полностью леденеет, — устроила безобразную сцену ревности только потому, что я разговаривал с одной из стюардесс. Потом закатила истерику. Потом начала плакать. Сказала, что просто хочет посмотреть, убедиться, что у меня никого нет. Что ей нужно доверять мне и тогда она согласиться на развод.

Он снова глубоко и жестко затягивается.

Я инстинктивнее плотнее кутаюсь в плед.

На секунду кажется, что окошко в парилке только что кто-то протер ладонью с обратной стороны, но на улице уже так темно, что, скорее всего, это просто игра моего воображения.

— Саш, слушай… — Я не хочу продолжать этот разговор. Чувствую себя между молотом и наковальней.

— Она моя жена, Пчелка. И я когда-то… действительно… ее любил.

— И поэтому вы переспали. Ок, так бывает. — Встаю, случайно придавливаю край пледа и он падает на кресло. А вместе с ним — и моя уверенность в том, что просто слушая Сашку, я не предаю дружбу с Юлей.

Господи, как не вовремя сломалась моя машина.

— Она принимала таблетки. Ну, по крайней мере я так думал, — Сашка и сам понимает, насколько все это нелепо. — Потом, когда Юля через три недели прискакала с тестом, я понял, что меня поимели. Я сказал, что ок, готов заботиться о двух детях вместо одного, но это никак не влияет на мое желание подать на развод. Мои косяки, хули там.

— Саш, я…

— Не было никакого выкидыша, Пчелка. И аборт я ее тоже не просил делать. Юля сама его сделала. Решила, что так мне будет больнее. Типа, вот такое я чмо — вынудил ее убить собственного ребенка. Спорим, такую Юлю ты не знаешь?

Он позволяет себе оглянуться, несколько долгих секунд изучает взглядом мое лицо.

Хочу ответить, что мне абсолютно нечего сказать, но дверь, парилки, наконец, открывается, и я с огромным облегчением сбегаю в дом.

Глава седьмая

К счастью, в воскресенье на удивление теплая и солнечная погода. Натка достает свой старенький, но еще вполне себе «на ходу» зеркальный Никон, и тащит нас фотографироваться на реку. Саша остается отсыпаться.

Я практически ночь не спала после нашего разговора.

Почему-то приняла очень близко к сердцу, хотя не нашла этому ни единого разумного объяснения. Меня два развода родной сестры так не впечатлили, как те десять минут его душевной обнаженки. Возможно, потому что это действительно была история о той Юле, о существовании которой я в самом деле не догадывалась.

Даже сейчас, пока она с широкой улыбкой почти профессионально позирует для прыгающей вокруг Наташки, я с трудом могу связать в своей голове эту семейную домашнюю теплую красотку — с той, о которой рассказал Саша. Хочется пойти наперерез всем собственным правилам, встряхнуть ее и потребовать рассказать правду.

Но это, конечно, просто эмоции.

Дорога в никуда.

Чужая семья — потемки.

А мне просто трусливо не хочется выбирать сторону, на которой я останусь, когда эти двое разведутся.

Если разведутся.

После обеда погода резко меняется и Сашка предлагает отчаливать.

Я чувствую себя загнанной в угол, когда понимаю, что мне в любом случае придется ехать с кем-то из них — или с ним, или с Юлей. Хотя, конечно, это я очень оптимистична, потому что после всего услышанного, что-то мне подсказывает, что если я сяду в его машину — это станет концом нашей с Юлей дружбы.

В подтверждение моих слов, Юля гостеприимно распахивает для меня дверь рядом с водительским сиденьем.

— Ну раз ты эти машины продаешь, то тебе в ней и ехать!

Я быстро запрыгиваю в салон. Кирюха — на заднее сиденье, хотя и ворчит, что уже достаточно взрослый, чтобы ездить впереди.

— А папа мне разрешает, — добавляет с чисто детским упрямством.

Боковым зрением замечаю, как Юля крепко стискивает челюсти. Улыбается, но я как будто даже слышу, как тяжело ей это дается. Или мне так только кажется, и после Сашиной «исповеди» я начинаю видеть то, чего нет?

На трассу первыми выезжаем мы.

Юля сначала звонит маме — рассказывает, что уже едут домой и про фотосессию. Мне немного неуютно от того, что они разговаривают по громкой связи и я слышу, как моя подруга нахваливает выходные и в очередной раз — машину, и Сашу, который так ее балует.

Даже не сразу понимаю, что слова «Я решила выйти на работу» обращены уже ко мне.

— Что? — вздрагиваю, когда ловлю на себе ее мимолетный, на секунду оторванный от дороги взгляд. — Это… очень неожиданно.

Из нас троих Юля была единственной, кто всегда честно признавала, что ей нравится быть домохозяйкой, посвящать себя мужу, сыну и дому. Всегда хвасталась тем, что Кирилл не успел в первый класс пойти — а уже самый лучший по успеваемости. И его синий пояс по карате — тоже исключительно ее заслуга. Мне даже в голову не могло прийти, что она вдруг захочет выйти на работу по доброй воле.

— Надоело сидеть дома. — Юля небрежно дергает плечом. — Я ведь могу и больше, чем просто быть лучшей в этом мире мамой и женой.

— Ну все, берегись Илон Маск, — пытаюсь пошутить, — Марс она колонизирует первой.

— Майка, я тут подумала. Может, ты найдешь мне место где-то у себя? Ты же можешь это устроить?

Я всей душой ненавижу того придурка, который разбил фару моей «Медузы».

— Юля, я не думаю, что…

— Я уже несколько недель перечитываю весь материал, — перебивает Юля. Она точно заранее готовилась к разговору, собрала аргументы. — Помнишь, я же была тоже одной из лучших. Ну, после тебя, конечно, но закончила с красивой зачеткой.

— Юля, десять лет прошло, — пытаюсь выбрать максимально мягкую формулировку.

— Ну все же с чего-то начинают. Ты можешь… ну, не знаю, взять меня своей помощницей?

— У меня есть помощница. Юль, и она прекрасно справляется со своими обязанностями.

— Хорошо, я согласна на любую младшую должность, Майка. Ты же знаешь, что я всегда все делаю отлично. Мне просто нужен шанс!

— Пойдешь работать на ресепшен в автосалон? Будешь отвечать на звонки и предлагать кофе?

— Ты шутишь? — Юля пару раз отрывается от дороги, чтобы посмотреть на меня с медленно сползающей с лица улыбкой. — Майя, я прошу помочь мне устроится к тебе в офис, а не делать меня девочкой на побегушках! Для тебя же это все равно ничего не стоит.

— Проблема в том, что после получения диплома ты проработала меньше года, и последние девять лет не работа нигде вообще. Тебе не кажется, что это не очень честно по отношению ко мне — шантажировать меня нашей дружбой только потому, что я не спонсирую трансляцию с твоих розовых очков?

— Какие розовые очки, Майя? Я всего-лишь прошу свою лучшую подругу о помощи! — Юля почти со скрипом проворачивает ладони на руле. — Ты знаешь, что я всегда и всего добиваюсь, мне просто нужна поддержка и дружеское плечо!

Я мысленно уговариваю себя посмотреть на ситуацию под другим углом. Если на носу у Юли действительно маячит развод, логично, что она хочет подстраховаться и найти способ зарабатывать самостоятельно. В конце концов, если я предложила Наташе привести дочь на кастинг — почему не могу помочь Юле примерно таким же способом?

— Я пришлю тебе список свободных вакансий, — озвучиваю свое предложение. Оно кажется разумным. — Посмотришь требования, выберешь, что тебе подходит. Составишь резюме. Я прослежу, чтобы оно точно попало на стол к профильному специалисту. Если ты подойдешь — тебе на почту придет приглашение на собеседование.

Радует только то, что Кирилл на заднем сиденье уже воткнул наушники и играет во что-то на телефоне. Хотя обычно Юля допускает его до такой роскоши чуть ли не пятиминутными дозами в день.

— А если не подойду? Предлагаешь становиться на биржу труда? — уже откровенно ёрничает Юля.

— Да, — пожимаю плечами. — Я тоже ходила на собеседования. Ничего смертельного и стыдного в этом нет.

— Ясно, — она нервно смеется и трясет головой. — Я так и знала, что как только мне понадобится поддержка и помощь — меня все кинут. Даже ты!

Она переключается на сына, строго требует отложить телефон.

Оставшуюся часть дороги мы едем молча. Уже когда оказываемся в черте города, мне звонят из техцентра «элианов» и вежливый мужской голос сообщает, что моя машина готова. Я прошу Юлю высадить меня около ТЦ «ДЕПОт» — оттуда до них пешком минут двадцать, и я должна успеть до закрытия, иначе это будет катастрофа. Погода ужасная, но мне точно нужно остудить голову.

Юля очень сдержано просит прощения, что завела этот разговор, бросает «пока» и так резко газует с места, что скрип шин об асфальт еще несколько минут неприятно шаркает по моим барабанным перепонкам.

До салона иду с полной головой мыслей, которые оттуда не выветривает даже промозглый октябрьский ветер. Проверяю телефон, сама не зная зачем. Просто вдруг хочется, чтобы там взялся какой-то симпатичный мужик, который пригласит меня на кофе с вкусняшкой, просто поболтать. У меня есть парочка таких в контактах — кому я позвоню и кто прилетит даже на край света. Но звонить им не хочется.

Уже когда подхожу к техцентру, вдруг понимаю, что вид у меня самый что ни на есть «спальный» — джинсы, длинный объемный пуловер, кеды, на которых, несмотря на все мои попытки отчистить, остались пятна грязи после прогулки у реки. На голове — высокий растрепанный пучок. Наверное, у меня еще и документы попросят предъявить, потому что в таком виде я меньше всего похожа на хозяйку спортивного кабриолета.

А если там «Дубровский В» и он, наконец, повернет голову в мою сторону — это будет, без преувеличения, провал года. Смешно, но сейчас мне меньше всего на свете хочется, чтобы он там был.

Захожу внутрь — и сразу натыкаюсь на того улыбчивого парня с «фарой в кармане». Он сразу ведет меня к моей машинке, демонстрирует работу.

— Выглядит как ничего и не было, — умиляюсь.

— Профи знает свое дело, — задирает нос. Протягивает мне планшет и просит поставить подпись. А потом вдруг говорит: — Можно я вас кофе угощу, Майя?

Я как никогда близка к нервному смеху, но переключаюсь на маячащую за спиной парня знакомую рослую фигуру.

Слава-Вячеслав.

Он уже успел переодеться, и сегодня на нем гранжевые, потертые черные джинсы и джинсовая куртка цвета ржавчины. Под ней черная подранная (так сейчас жутко можно) футболка. На ногах — тяжелые как будто отжатые у байкера ботинки.

За секунды в моей голове окончательно складывает пазл «бэдбоя».

И, хоть это жутко стыдно, я не могу не проводить его взглядом до самого выхода. Мой интерес настолько очевиден, что парень «с фарой» выразительно вздыхает. Свое предложение он уже явно не повторит.

Меня Дубровский снова не заметил.

Ну, вроде, я этого и хотела?

Выруливаю машину на стоянку возле автосалона и вдруг замечаю, что он все еще здесь: стоит рядом с не новым, но вполне приличным и, главное, чистым «Джип Патриот».

Стоит не один.

С симпатичной темноволосой девушкой, одетой в ультра-короткое узкое платье с пайетками и в высоченных ботфортах на каблуках. Она что-то ему говорит, Дубровский забрасывает руку ей на плечо. Красотка в ответ обнимает его за талию.

Неудивительно, что он абсолютно не смотрит по сторонам.

Вдвоем они смотрятся просто как чертовски идеальная парочка.

Я зачем-то жду, пока Слава-Вячеслав усадит ее в машину. Не завожу мотор даже когда «Патриот» выруливает с парковки и теряется в потоке машин. Просто сижу в своей «Медузе» и думаю о том, что самое время включить дворники, потому что ливень, наконец, пустился в полную силу.

Кажется, теперь у меня есть железобетонный повод придавит тот жирный крестик еще и основательным болтом.

Глава восьмая

Всю следующую неделю на работе я кручусь как белка в колесе.

Сваливается сразу столько дел, что некогда даже лишний раз заглянуть в телефон — делаю это только вечерами, когда приползаю домой совершенно разбитая и уставшая.

Список с вакансиями я в кадрах все-таки взяла. Бегло посмотрела, но даже невооруженным взглядом было видно, что ничего подходящего для Юли там не было. В один из салонов действительно требовалась девушка на ресепшен, но после того, как Юля так категорично отбрила этот вариант, я сомневалась, что она будет рассматривать его всерьез.

Но все равно отправила ей текстовый документ, с припиской, что прежде чем отправлять резюме на профильную почту — допускаю, что из принципа она вполне может так сделать — лучше сначала прислать его мне. Но Юля так ничего и не ответила. И в нашей «Шуршалке» тоже практически не появлялась.

Резника всю неделею я тоже не видела. Не считая случайного столкновения в коридоре, по пути в зал для совещаний — у него была назначена встреча с финансовым отделом, а я как раз выходила после заседания с кадрами.

Мы обменялись взглядами.

Ни единого намека на то, что неделю назад он прислал мне цветы и более, чем не_формально озаботился моим комфортом, на его лице я не нашла. Там была только хорошо знакомая мне глубокая складка между бровей, обычно, не предвещающая ничего хорошего. К счастью, «ничего хорошего» на этот раз меня миновало — насколько я знаю, Потрошитель всю неделю разносил бухгалтерию и продажников. Я мысленно перекрестилась и порадовалась, что во всем рабочем аврале меня миновала хотя бы эта участь.

С понедельника у нас новый контракт с «элианами».

На почту сыпется столько документов, что Амина едва успевает распечатывать и приносить мне на ознакомление. Не все из этого касается напрямую моей работы, но я люблю быть плюс-минус в курсе всех происходящих в компании дел. Просто чтобы понимать, что даже если на этом корабле я ответственная за сытые животы гребцов, мы все плывем куда нужно.

В стопке распечаток глаз цепляется за один, описывающий новый проект Elyon Motors: разработка экспериментальной модификации спорткара. Для работы над ним формируется команда, отбор идет внутри компании. Есть список требований к кандидатам. Я не то, чтобы сильно разбираюсь во всех этих страшных технических словах, но кое-что кажется смутно знакомым. Что-то про трансмиссии.

Открываю на телефоне профайл Дубровского. Тот самый, который уже дважды обещала не открывать под страхом смертной казни. Кажется, пора признать, что когда дело касается Славы-Вячеслава, все мои обещания превращаются в пыль.

Листаю до строчек с «глубокая экспертиза в спортивных и гоночных трансмиссиях», «опыт работы с прототипами».

Возвращаюсь к распечатке проекта «элианов», но там явно не хватает страниц.

— Амина, — выхожу в приемную, — ты можешь еще раз распечатать проект «Falcon»?

Моя помощница быстро заглядывает в почту, находит нужное письмо, немного озадачено вскидывает брови. Ничего удивительного — это точно не мой профиль работы. Я просто утвердительно киваю в ответ на ее вопросительный взгляд, правильно ли она все поняла. Вытаскивает из принтера восемь еще теплых листов. Вот теперь точно все.

На последних двух страницах — перечень кандидатов.

Перепроверяю дважды — Дубровского там нет.

И я даже, кажется, понимаю, почему. Все кандидаты — на десять и больше лет старше его. Типичная «ловушка» в работе с людьми — кажется, что чем человек старше, тем он умнее, опытнее и пригоднее для выполнения сложных задач. В свое время мне пришлось крепко повоевать с этим предрассудком, потому что людям в больших кабинетах казалось, что в двадцать восемь лет я еще слишком «не битая жизнью», чтобы занимать должность топ-менеджера в одной из самых крупных диллерских автосетей страны.

Я еще раз изучаю список кандидатов.

Возвращаюсь к файлу Дубровского.

Мне категорически не нравится вертящаяся в голове мысль. Точнее — поступок, на который она меня толкает. Один раз из-за этого парня я уже переступила через свои принципы, даже если доступ к его личному делу — это почти что детские шалости. Но то, что я собираюсь сделать, на шалость не тянет даже с натяжкой.

Верчу в руках телефон.

Думаю, думаю, думаю.

Нет, такие вещи точно не стоит обсуждать по телефону.

— Амина, а у меня случайно никаких встреч на сегодня у «элианов» не назначено?

В сумбуре новой рабочей недели я начала забывать, пила ли кофе в обед, так что остается только молиться на мою все записывающую и помнящую помощницу.

— Сегодня нет, — появляется в дверях моего кабинета, — а завтра в девять тридцать встреча с Гречко по поводу сертификации сотрудников.

Елена Гречко — их HR-директор, моя коллега.

Отлично, именно она-то мне и нужна.

Я приезжаю в своем лучшем настроении, радуясь тому, что утром дел в офисе нет и можно сразу рулить к «элианам». Везу ей стаканчик кофе и обмениваюсь парой фраз, пока готовят кабинет. Примерно полчаса уходит на формальности и обсуждение. Все это за годы совместной работы мы проходили и не раз. Но когда собрание заканчивается, нарочно задерживаюсь у стола, наблюдая за тем, как Елена собирает бумаги.

— Я слышала, в разработке новый электрокар? — забрасываю удочку. Не очень изящно, но я так и не придумала блестящую подводку к нужной мне теме, поэтому решила идти напрямик. — Фалькон?

— Идея, как всегда, грандиозная, — улыбается и закатывает глаза. — Но явно не одного дня.

— Продажи «Горгон» до сих пор не сдают позиции, — намекаю на то, что три спортивных машинки, которые вышли из-под их «пера», уверенно конкурируют с более старыми, именитыми брендами.

— Ну, команду собирают такую, как будто собираются строить космическую ракету, — шутит Гречко.

— Кстати, — поправляю пиджак, очень надеясь, что в эту минуту мой голос достаточно небрежен, — я видела команду.

Елена вопросительно поднимает бровь.

Я секунду колеблюсь.

Наверное, моя карьера была бы более стремительной и не такой тернистой, если бы в свое время кто-то вот так же между делом упомянул мое имя в нужное время и в правильном месте. И личная жизнь красавчика Дубровского — точнее, тот факт, что у него есть с кем зажиматься — не повод закапывать потенциально хорошего специалиста.

— Я не видела в списке Дубровского.

— Дубровского? — Гречко хмурится, вспоминая. — Знакомая фамилия.

— Мне показалось, он подходит.

Не откладывая в долгий ящик, Елена вызывает помощницу и просит его личное дело.

Я типа_задерживаюсь, потому что допиваю кофе, пока на улице страшный ливень.

— Действительно, хороший кандидат, — говорит Гречко чуть позже. — Странно, что не в команде. Он уже работал с нашими, помогал разобраться в баге с электроникой.

— Кажется, все дело в графе «дата рождения», — поднимаюсь со стула с чувством полного удовлетворения. Шалость удалась.

— Ну да, ему же еще нет солидных сорока пяти лет! — подхватывает Елена и сокрушенно качает головой. — Ох уж эти великовозрастные столпы.

Мы обмениваемся понимающими взглядами.

«Ну, Слава-Вячеслав, я сделала для тебя все, что могла — дальше сам».

Хотя что-то мне подсказывает, что он не упустит шанс.

В любом случае, все будут в выигрыше — парень продвинется по карьерной лестнице, а мы в перспективе, через пару лет получим на продажу новое эксклюзивное авто.

В среду, пока я в свой законный обед разделываю в «ЛаБар» свой любимый индюшиный шницель и салат «Цезарь», звонит Юля. С той поездки загород прошло дней десять и это первый раз, когда она дает о себе знать.

— Я подала резюме в Elyon Motors! — визжит в трубку так громко, что мне приходится отодвинуть ее подальше от уха. — И мне назначили собеседование, представляешь?!

Я секунду перевариваю ее слова.

Элианы?

Но она ведь хотела работать у меня?

Почему вдруг «элианы»? Это что за блажь?

— Поздравляю, — стараюсь придать своему голосу радостные нотки.

— Майка, спасибо! Ты тогда так меня осадила, я поняла, что вела себя просто как сука! Мне и правда нужно было попробовать самой! Майка, спасибо, спасибо!

Я ковыряюсь в себе в поисках ответа, почему не могу порадоваться за подругу.

— И что за должность?

— Помощница директора по персоналу, прикинь?!

То есть, она пойдет к Гречко? Вспоминаю, что у ее теперешней девочки, когда та приносила ей документы на Дубровского, под одеждой уже хорошо просматривался беременный живот.

— Я написала, что обожаю их автомобили, что сама езжу на таком, и про стандарты качества и все такое, — сбивчиво перечисляет Юля. — Представляешь? Просто написала как думала — и завтра иду на собеседование! Блин, Майка, самой не верится! Слушай, а ты же ее знаешь? Что она за человек? Не мегера, надеюсь?

— Нет, очень милая женщина, — отвечаю на автомате, потому что голова до сих пор не в состоянии переварить эту новость. Не знаю, почему. Я скидывала ей список вакансий у себя, но подсознательно держала в уме, что Юля все равно не подойдет ни под одну из них. А тут она вдруг решила пойти к «элианам». — А как ты с Кириллом будешь совмещать? У него же кружки и школа…

— Завтра приезжает мама, — быстро расписывает Юля, — поживет у нас два-три недели. Пока я не вольюсь в рабочий ритм и не пойму что и как. А потом подстроюсь. Продленка в конце-концов есть.

— А что сказал Саша? — ненавижу себя за этот вопрос. Это ведь от него я знаю, что у них не все гладко. Юля о разводе ни полсловом не обмолвилась.

— Ты же его знаешь — он во всем меня поддерживает, — как ни в чем не бывало, говорит она. — Только заранее пообещал страшно ревновать!

О том, что они живут раздельно, Юля по-прежнему не говорит.

Или уже не живут? Саша вернулся?

Почему, блин, «элианы»?

— Юль, солнце, прости, — никогда в жизни так не радовалась, что через полчаса у меня рабочая «летучка», — мне правда пора. Давай потом созвонимся — расскажешь подробнее, ладно?

Я заканчиваю разговор, бросаю телефон в сумку.

Аппетит пропал.

Расплачиваюсь за наполовину не съеденный обед, иду к машине. Пока перебегаю на другую сторону дороги — успеваю промокнуть.

Сажусь в салон. Прокручиваю ладони на руле, пытаясь понять, что меня так ужасно триггерит. Просто боюсь, что у нее все получится? Я ведь тоже когда-то начинала с должности помощницы. Правда, начальницей так и не стала, но это была лучшая профессиональная школа в моей жизни и бесценный опыт.

На «летучку», к стыду своему, забегаю самой последней, потому что с дуру, задумавшись, пролетаю свой поворот, и приходится делать крюк через три квартала. Сажусь на свободное место в противоположной части стола, кладу перед собой блокнот.

— И так, господа и дамы, — в уши вторгается знакомый резкий голос Потрошителя, — к нам идет внешний финансовый аудит.

Зал эту новость встречает, ожидаемо, «бурной радостью».

Теперь понятно, почему всю прошлую неделю он так гонял всех, кто так или иначе причастен к финансовым потокам.

Пока он раздает указания, я сижу уткнувшись носом в блокнот, делаю короткие заметки. Меня это касается в меньшей степени, но документы и всю отчетность о сертификациях, нужно еще раз перепроверить. И держать под рукой все платные мастер-классы, которые мы проводили — практика показала, что докапываться могут даже к тому, что стоимость для слушателей якобы не соответствует квалификациям лекторов. В прошлом году мы что-то подобное уже проходили.

Когда Резник дает слово сотрудником финансового сектора, я закрываю блокнот и, наконец, поднимаю голову.

Он сидит напротив, но через весь длинный стол.

В темно-синем костюме, голубой рубашке.

Смотрит прямо на меня.

Выгибает бровь.

Медленно, как будто задумчиво, проводит ладонью по подбородку.

Бороды там больше нет. Остался только темный ободок, больше смахивающий на слегка запущенную щетину.

Я несколько раз моргаю, в особенности когда вдруг доходит, что эта вопросительно вздернутая бровь — именно мне. Как и телефон, который он вдруг берет в руки и вертит, как будто ждет сообщение.

Он избавился от бороды, потому что я сказала, что терпеть не могу бородатых мужиков?

Серьезно?!

Я тоже заглядываю в телефон — ничего.

Резник продолжает гнуть свою чертову бровь.

Я фиксирую, что у него красивый контур губ, резкие углы челюсти — очень маскулинные, очень притягательные, как будто провоцирующие очертить углы пальцем, проверить остроту. И без бороды он вдруг стал таким… сексуальным. Просто мачо-мэн какой-то.

Он ждет, что я отреагирую? Уже слишком выразительно — кажется, это замечают вообще все присутствующие — сверлит взглядом телефон в моей ладони.

Захожу в нашу переписку, закончившуюся обменом выхолощенных фраз недельной давности.

Пишу: «Так значительно лучше, Владимир Эдуардович», но отправить не решаюсь. Мы правда собираемся обсуждать его внешний вид на собрании, посвященному предстоящему аудиту?

Пока я раздумываю — на экране загорается входящее сообщение.

От него.

Потрошитель: Ну скажите уже что-нибудь, Франковская.

Я нервно сглатываю. Чтобы справиться с сухостью во рту, делаю глоток из бутылки с минералкой.

Я: Только не говорите, что моя болтовня подтолкнула вас к этому акту самобичевания…

Потрошитель: Решил лишний раз не усложнять наше с вами и без того напряженное общение.

Я: Вам так значительно лучше, Владимир Эдуардович.

Откладываю телефон и силой заставляю себя не смотреть в его сторону, а сфокусироваться на выступающем. Как будто меня вдруг стали изо всех сил интересовать сухие статистические данные наших финансистов.

А когда «летучка» заканчивается, чуть ли не самой первой выбегаю из зала для заседаний. Захожу к себе и прошу у Амины таблетку от головы, потому что она явно не вывозит две таких сногсшибательных новости — собеседование Юли у «элианов» и тот маленький факт, что под бородой Резника обнаружился чертовски сексуальный брутал. Назвать его как-то иначе даже язык не поворачивается.

Пытаюсь сосредоточиться на работе, но взгляд то и дело падает на телефон.

Он напишет еще что-то? Или уже забил, потому что я не выдала ожидаемый фонтан восторга?

Потрошитель молчит.

А к концу дня у меня вдруг не оказывается работы, потому что та чертова таблица данных, которую мы все с таким трудом заполняли в первый раз, оказалась неожиданно очень эффективной. Мы все видели каждый кусок работы, видели, где нужно подтягивать, а где — очевидный провис, и вовремя исправляли.

— Круто, да? — словно читает мои мысли Амина, когда я прошу распечатать свою часть, чтобы пришпилить перед глазами у себя на календаре. Теперь там целый кусок по предстоящему аудиту. — Пару раз мышкой щелкнула — и готово.

Я только киваю и ловлю себя на мысли, что теперь все упоминания Резника заставляют меня нервно вздрагивать.

И что когда я выхожу с работы — впервые за долгое время так рано — мой взгляд цепляется на стоящую «плечом к плечу» с моей «Медузой» его здоровенную тачку. Рядом с моей малышкой она кажется просто Халком.

Вспоминаю цветы на заднем сиденье. Натка позвонила мне в воскресенье вечером, сказала, что я забыла забрать букет — она взяла его с собой. Я предложила ей оставить букет себе, рассудив, что это был не особенный подарок, а просто «знак вежливости» — галантный, приятный, но определенно не стоящий того, чтобы лить по нему слезы.

— Хотите еще раз прокатиться? — неожиданно слышу голос Резника за спиной и непроизвольно шарахаюсь, налетая на его грудь.

С размаха тараню затылком подбородок.

Когда проходит первая вспышка боли, понимаю, что ничего этого не случилось бы, стой он не так близко.

Поворачиваюсь, стараясь одновременно держать ровно зонт и свое сконфуженное лицо.

Черт, а можно вернуть того, бородатого, потому что этого как-то сразу… слишком?

— Хотела еще раз поблагодарить вас за цветы, Владимир Эдуардович, — ляпаю первое, что приходит на ум.

Он перехватывает ручку зонта, подвигается ближе, хотя его плеч слишком много, чтобы они вмещались даже под моего английского «клетчатого красавца» на целых шестнадцать спиц. Я почему-то смотрю, как капли дождя вразлет отскакивают от ткани его пальто — сегодня не по погоде светло-серого, на котором уже сейчас остаются темные потеки.

— И за вашу таблицу, — бормочу уже почти шепотом, совершенно сконфуженная его задумчивым молчанием. — Она, представьте, пригодилась.

— Да что вы говорите, — слегка иронизирует. — Собираетесь признаться, что ошибались на мой счет, Майя?

— Боюсь, одного удачного внедрения для этого недостаточно.

— Вы всегда стоите до конца, — констатирует как факт.

— Пришлось научиться держать позиции.

— Поужинаете со мной? — спрашивает в лоб. Слегка хмурится. — У нас завелась «крыса», Майя. Как вы понимаете, это вопрос не для обсуждения в офисе. И мне нужно с вами переговорить, прежде чем давать службе безопасности команду «фас».

«Крыса»? У нас?

— Садитесь, — открывает дверцу машины, как бы ставя точку в отведенном мне времени на размышления.

Я забираюсь в салон, до сих пор не в состоянии переварить услышанное. Да ну в смысле — «крыса»? Сто лет такого не было. Еще когда я только пришла в LuxDrive, буквально через пару месяцев развернулся грандиозный скандал с тем, что наши конкуренты каким-то образом стали предлагать клиентам аналогичные условия. Было длинное и грязное разбирательство, но в итоге все сошлось на вполне мелкой сошке, которую по тихому выперли с «волчьим билетом» а промышленный шпионаж.

Тем не менее, я до сих пор с ужасом вспоминаю царящую в офисе атмосферу напряжения и подозрения. Когда все смотрели друг на друга с нескрываемым: «А может это ты — шпион? Отчасти, вина на этом лежала на тогдашнем HR-директоре, которая не смогла сохранить высокий уровень конфиденциальности. Тот факт, что Резник настроен на максимальную конфиденциальность — так мне по крайней мере кажется — не может не накинуть еще пару очков в копилку его профессионализма.

В салоне пахнет уже знакомой мне кожей, перцово-алкогольным парфюмом и еще чем-то, что я начинаю ассоциировать с ним. Резник устраивается рядом, кивает водителю, и машина плавно трогается с места.

— «La Luna Rossa» вас устроит? — интересуется Резник, когда машина трогается с места.

— Что? Разве вы не собирались обсудить заведшегося в нашем коллективе грызуна?

— Именно, и так как это будет не самый приятный разговор, считаю своим долгом не делать это под аккомпанемент вашего урчащего живота.

И мой живот как назло издает длинный голодный рык. Ну логично, я ведь из-за Юлькиной новости о собеседовании у «элианов» так толком и не пообедала.

Резник достает сигарету — отмечаю, что на этот раз не утруждается получением моего хотя бы формального согласия. Просто закуривает.

Мы едем примерно минут двадцать, и почти все это время Резник разговаривает по телефону. Я отворачиваюсь к окну, стараясь делать вид, что ничего не слышу, хотя даже в таком огромном автомобиле это нонсенс. Я буквально в курсе, о чем и с кем он говорил, и знаю, что в его столичной квартире какая-то проблема с трубопроводом и он в три горла чихвостит нерадивых ремонтников, которые что-то напутали с трубами. И что-то мне подсказывает, что Потрошитель еще сильно сдерживается, чтобы не оскорбить мой слух.

Так что, когда мы, наконец, подъезжает к ресторану, он демонстративно переводит телефон в беззвучный режим, выходит, обходит машину и сам держит надо мной раскрытый зонт.

Нас уже ждет заказанный стол — один из официантов проводит на второй этаж, показывает наши места: у панорамных окон, с видом на ночной город. Я заглядываю в меню.

— А если бы я отказалась? — рискую задать не критичный, но мучающий меня вопрос. — Вы же заказали ресторан до того, как «обрадовали» меня чудесными новостями.

— Я знал, что вы не захотите остаться в стороне, — отвечает Резник, без особо интереса разглядывая меню. — Давайте сделаем заказ и проговорим предметно? Вино?

Я выбираю куриное филе с соусом Марсала, баклажаны пармиджана и бокал белого Пино Гриджио. Резник просит тоже самое.

— У нас утечка от «продажников», — наконец, озвучивает Резник, когда официант ставит перед наим тарелки и моментально растворяется. — Работает схема, которая приносит кому-то неплохие деньги. И мне нужно ее остановить, пока мы не начали терять больше, чем просто клиентов.

Я молча жду продолжения, и он не заставляет себя долго упрашивать

— Каким-то образом конкуренты узнают детали наших сделок еще до их подписания. Причем не просто цифры — они знают точные условия, скидки, нюансы, о которых осведомлены только несколько человек внутри компании. В результате клиенты получают аналогичные предложения в других местах, иногда даже с более выгодными условиями.

— Откуда у вас эта информация? — не могу не спросить. Его слова звучат настолько убедительно, как будто он лично присутствовал при одной из таких сделок.

— Я давно в этом бизнесе, Майя. — Резник откидывается на спинку стула, где теперь висит его пиджак. — У меня есть много старых связей и некоторые… полезные контакты.

Несколько секунд перевариваю его слова.

— Проще говоря, Владимир Эдуардович, у вас у самого есть парочка прикормленных «крыс» у наших конкурентов.

— Вот поэтому, Майя, я и решил взять вас в союзники прежде чем запускать маховик внутреннего расследования. — Обвинение в том, что он сам тот еще подпольный «крысовод» его как будто вообще не смущает. — Вы не похожи на человека, который боится испачкать белые перчатки.

— Это вы так заранее предупреждаете, что собираетесь извалять мою репутацию в грязи?

— Возможно, пытаюсь вывести ее из-под удара? — говорит с легким нажимом.

— Что? — Ушам своим не верю. — Каким боком я касаюсь утечки от «продажников».

— Лазарев, — называет только одну фамилию.

Я прекрасно помню, блин, что Лазарев. Что несколько недель назад от нас уволился старый проверенный «продажник» и мне пришлось срочно искать ему замену. Оба кандидата. Одним из которых была Лазарев, работали у нас больше года. К их работе не было нареканий, и единственная причина, по которой я выбрала Лазарева — он показался мне более энергичным, заряженным достичь результата любой ценой, а именно эти качества на такой должности всегда в приоритете.

— Я так понимаю, — делаю глоток вина, чтобы запить неприятное послевкусие намека, — вы уже провели какое-то расследование? Потому что если нет — ваши голословные обвинения оскорбляют и мой профессионализм, и те пять лет, которые я вложила в LuxDrive.

— Майя, я ни в коем случае не хотел вас задеть, — хотя тон у Резника скорее констатирующий, чем извиняющийся. С другой стороны — я вообще не представляю его с искренним раскаянием на лице. — Просто делюсь информацией.

— То есть я автоматически попадаю под подозрение только потому, что проводила собеседование и подала его кандидатуру? Что дальше, Резник? Предлагаете мне выплачивать алименты всем беременным сотрудницам, только потому что я их одобрила?

— Не заводитесь.

— Да что вы говорите?!

Потрошитель откидывается на спинку стула, занимает более расслабленную позу.

Но взгляд все равно остается цепким.

— Каждый раз, когда я думаю, что мы с вами сможем нормально существовать в одной плоскости, Владимир Эдуардович, вы очень убедительно доказываете, как сильно я ошибаюсь.

— Мы не на работе, Майя, можно просто Владимир, — предлагает он. Уже чуть мягче, но все так же с позиции «вверху».

— Предпочитаю не разделять, — отбриваю его подачку.

— Лазарев сливает информацию нашим конкурентам, Майя, — Резник возвращает разговор к его заглавной теме. — Завтра начнется внутреннее расследование, и я хочу, чтобы вы были готовы к некоторым вопросам от «эсбэшников». Я просто вас страхую.

Если отбросить неприятный подтекст, то Резник сильно рискует, вскрывая карты. Нужно это признать. Я ведь могу в любой момент предупредить «подельника» и он сможет выйти сухим из воды.

— Я… даже не знаю, что сказать, Владимир Эдуардович. — Вздыхаю немного нервно и так же смеюсь. — А можно мне уже следующий день? В этом слишком много впечатлений.

— Если вдруг вам нужны свободные уши — мои к вашим услугам, — галантно предлагает Резник, снова возвращаюсь к столу, но на этот раз чуть ближе, сокращая дистанцию между нами до более интимной.

Вот так, со стороны, мы сейчас наверное похожи на парочку, а не на босса и подчиненную.

Это странно волнует.

Возможно, потому что я давно не ходила на свидания.

Возможно, потому что мужской харизмы Потрошителя слишком много.

Возможно, потому что без этой чертовой бороды он слишком… самец, как бы странно это не звучало? И в нашем деловом общении за кадром существуют знаки внимания, которые это деловое общение рубят под корень?

— Нет, Резник, — я делаю еще один глоток вина, надеясь, наконец, расслабиться и перестать слишком много анализировать. — Душу перед вами изливать я точно не буду — хочу сохранить хотя бы остатки гордости.

— Бросьте, Майя, мы ведь просто ужинаем.

— Разве? А мне показалось — обсуждаем, как спасти мою шкуру.

— Вот сейчас вы драматизируете. — Он улыбается, и эта улыбка, блин, чертовски ему идет. Как щепотка того самого перца в блюдо, чтобы оно, наконец, стало полностью идеальным. — Я не дам вас в обиду.

— Будете обижать сами? — слишком опрометчиво быстро парирую.

Это что вообще такое? Мы… флиртуем? Или просто слегка нарушаем границы?

Резник прищуривается.

Изучает мое лицо. Только взглядом, но я буквально чувствую кончики его пальцев на коже. Почему-то кажется, что они твердые, слегка шершавые, но не грубые. Хотя грубым этот мужик определенно тоже умеет быть. Во всех аспектах своей жизни.

Майя, ну-ка давай назад. Вот здесь уже точно запрещенная территория.

— Простите, Владимир Эдуардович, это просто нервная шутка, — не люблю оправдываться, но в данном случае приходится — косяк-то мой.

— Я плохо знаю город, — он делает глоток вина, не отрывая от меня взгляд, пока его губы «целуют» край бокала. — Давайте погуляем в субботу? Покажете мне ботанический сад.

— Там сейчас уже почти не на что смотреть, — говорю слегка «на тормозе», потому что он, кажется, на рамки вообще забил.

— Тогда в Аркадию?

— Владимир Эдуардович, правильно я понимаю, что вы планируете в эту прогулку вскрыть мне еще парочку корпоративных секретов?

— Я планирую насладиться обществом красивой женщины, Майя, — признается в лоб. Открыто. Без обиняков.

— А если я откажусь — сживете меня со свету?

— Вы слишком высококлассный специалист — я не разбрасываюсь такими кадрами. Так что всего-лишь очень сильно огорчусь.

Если бы он не был моим начальником — я бы с радостью приняла приглашение. В Резнике, нужно признать, есть все те качества, которые я хотела бы видеть в мужчине: он властный, энергичный, умеет «рулить», правильно доминирует — и при этом остается вежливым и внимательным к деталям. Умеет так поигрывать мускулами, что за этим приятно наблюдать.

Но мы — коллеги.

Более того — я у него в прямом подчинении. Любые личные отношения поставят крест на годах упорной работы, карьере и репутации. Слухи обязательно поползут — даже если мы будем встречаться на другой планете.

Ты должна оставаться профессионалом, Майя.

Даже если этот мужик, определенно, настоящий подарок судьбы для закоренелой холостячки. Даже если мне, как обычной женщине, вдруг хочется прикинуть, какие на вкус его губы и какой он в сексе. Так же берет нахрапом? Подавляет, подчиняет?

Прежде чем ответить, допиваю вино.

Жаль, что алкоголь ударит в голову чуточку позже.

— В таком случае, Владимир Эдуардович, давайте просто держать дистанцию, — отчеканиваю, как мне кажется, вежливо и предельно категорично. — Не думаю, что кто-то из нас готов поставить на кон свою карьеру.

Я почти уверена, что он окатит меня какой-то порцией раздражения или злости — генеральный не похож на человека, который так легко соглашается с поражением. Но он только дергает уголком губ, салютуя мне бокалом. Это считывается как «с'est la vie», как констатация факта и ничего более.

— Ну раз уж мы все равно здесь — давайте хотя бы ужином насладимся? — предлагает Резник. Деликатно, а не как это часто после отказа делают «обиженки».

Хотя о чем это я?

Это ведь мужик высшего сорта.

Глава девятая

В середине ноября «элианы» презентуют Falcon.

Презентация проходит в одном из флагманских шоурумов компании — огромном, наполненном светом пространстве с панорамными окнами и зеркальными стенами. В центре зала большая сцена, на которой установлен гигантский экран. Пока он темный, но все ждут момента, когда на нём появится главное действующее лицо вечера — первый концепт будущего премиального спортивного автомобиля.

Среди гостей, конечно же, весь состав топ-менеджеры Elyon Motors и LuxDrive, журналисты и потенциальные инвесторы. Атмосфера трещит от предвкушения. Бармены разносят шампанское, в воздухе витает легкий гул голосов, но все ждут главного момента — когда начнется официальная часть.

Я по такому случаю надела длинное, в пол, черное платье из тонкой шерсти, сидящего по фигуре как «перчатка». Стильное и строгое, с маленькой провокационной деталью — широким воротом «лодочкой», обнажающим края плеч. Внутри немного прохладно и в чем-то более закрытом мне было бы комфортнее, но почему-то именно сегодня мне захотелось быть вот такой — яркой и женственной, подобрать волосы в высокий пони-хвост и украсить шею тяжелый бронзовым чокером ручной работы.

Отворачиваюсь, когда замечаю вертящегося рядом фотографа.

Амина реагирует мгновенно: степенно, по памяти, диктует программу мероприятия, делая акцент на то, что для фотосессий предусмотрено отдельное время. Я благодарю ее улыбкой и мы чокаемся бокалами — «элианы» все и всегда делают с размахом, так что сегодня здесь только лучшие сорта игристого, устрицы, икра и закуски с морепродуктами.

Я веду взглядом по залу, останавливаюсь на компании мужчин в костюмах — ТОПы «элианов» и Резник. Стоит в пол-оборота ко мне, держа руки в карманах брюк. Несмотря на высокий уровень мероприятия, форму одежды оставили на усмотрение посетителей, так что в основном мужчины с обычных костюмах, и Резник — не исключение.

Когда кажется, что он замечает мой взгляд и собирается повернуться, быстро кручусь на сто восемьдесят градусов.

Натыкаюсь на стоящую прямо передо мной Юлю.

Она уже месяц работает личной помощницей Гречко, постоянно пишет о работе в нашей «Шуршалке» и ни одни наши «пятничные» посиделки не обходятся без ее рассказов о том, как бесконечно она счастлива в своей новой жизни.

А я вот уже месяц никак не могу осмыслить это странное совпадение, что теперь мы с ней практически коллеги. И что по работе видимся чаще, чем виделись даже когда были просто подругами.

— Майка, господи, ты просто офигенная! — выпаливает Юля, восторженно прохаживаясь по мне взглядом. — Блин, все, я записываюсь на фитнес! Мне срочно нужны такие же «песочные часы»!

А что еще тебе срочно нужно из того, что есть у меня?

Я тут же корю себя за эту грубую мысль. Это же Юлька, моя лучшая подруга, которая саму себя считает чуть ли не Мисс Вселенная. Отвесить мне такой комплиментище ей явно было нелегко.

Нет ничего страшного в том, что теперь мы практически работаем плечом к плечу. За этот месяц Юля ни разу не обратилась за какой-то протекцией или помощью, наоборот — хвастается, что перечитывает кучу материала, переучивает английский и Гречко настолько начала ей доверять, что иногда поручает решать какие-то небольшие, сугубо личные вопросы. Юля как будто собирается покорять еще одну вершину, под названием «Лучшая Помощница года».

Пока я туплю с ответным комплиментом, подруга подвигается ближе и заговорщицки шепчет:

— Я, кажется, поняла, про какого механика ты тогда говорила.

Меня словно током простреливает.

Черт.

Я же тогда просто так сказала, потому что настроение было дурацкое. Мне и в голову не могло прийти, что через месяц с небольшим Юля тоже будет вариться в этом котле. И уж конечно ей не составить труда вычислить того самого автомеханика, после того, как я более чем подробно его описала.

— Пару раз пересекались, — продолжает шептаться Юля, потягивая шампанское с видом типа_случайно проболтавшейся разведчицы. — И сегодня он тоже здесь, с остальной командой.

Выразительно тычет взглядом в перекрытую баннерами часть зала.

— Ты же знаешь — это вообще не мой тип, но, блин, он реально горячий!

Мне отчаянно хочется сказать, что я видела его, тискающим красотку явно на пару лет его младше, настолько эффектную, что даже я засмотрелась. Хочется обломать Юлькины слова. Так сильно хочется, что во рту становится горько от этого необоснованного приступа желчи.

— Ну, удачи тебе с ним, — бросаю слишком отрывисто. И через секунду уже жалею, что поддалась импульсу.

— Майка, совсем что ли сдурела? — Юля смотрит на меня широко распахнутыми офигевшими глазами. Тычет под нос безымянный палец с кольцами. — Я вообще-то замужем, Май. Просто пошутила, чего ты взъелась?

А точно еще замужем, Юль?

Она до сих пор ни разу, ни единым словом не обмолвилась о том, что они с Сашей разъехались. Она ведет себя так, будто ничего не случилось — все так же нахваливает сына, который совершенно спокойно принял тот факт, что теперь у мамы меньше времени на него, восторгается Сашей, который сейчас ее главная опора и поддержка. Снимает все же бесконечно красивые ролики своих быстрых красивых завтраков (теперь обязательно с какими-то мотивационными цитатами) и пишет посты о работе (в рамках допустимого, тут вообще не к чему придраться). Единственное, что хоть как-то подтверждает слова Саши — в Юлькиных сторисах он практически отсутствует. Появлялся там пару раз, как-то мельком, одетый и обутый. Но если бы не тот наш с ним разговор — я бы даже значения этому не придала, потому что вся Юлина «красивая жизнь» осталась ровно на том же месте, где и была.

С одной стороны я понимаю, что она не признается до последнего. Для нее развод — то все равно, что подпись под раскаянием в совершении всех смертных грехов.

С другой — возможно, я чего-то не вижу, потому что как-то автоматически приняла Сашу версию событий?

Мне было бы гораздо спокойнее, если бы Юля сама завела разговор на эту тему, но лучше бы когда-то потом. Когда меня перестанет так жутко дергать то, что из моей лучшей подруги-домохозяйки, Юля вдруг стала лучшей подругой-карьеристкой.

— Прости, — я осторожно пожимаю Юлькину ладонь. В самом деле — чего я так? Какая разница, с кем будет Дубровский, если существует аксиома «Со мной он не будет точно»? — У меня была тяжелая неделя. До сих пор подтягиваю хвосты по аудиту.

Юля не лезет в бочку — широко улыбается в ответ и тут же сбегает под крыло к Гречко, на ходу подшучивая, чтобы я не смела выходить замуж до конца вечера, по крайней мере — без ее одобрения.

— Она милая, — озвучивает свой вывод Амина, все это время стоявшая неподалеку. Не хочу ломать голову еще и над тем, слышала ли она о чем мы шептались. — Такая… бойкая.

— Всегда такой была, — констатирую факт.

Не могу сказать, что мы с Юлей когда-то напрямую конкурировали. Просто так получалось, что там, где я медленно и упрямо долбила гранитную скалу на пути к моей цели, Юльке каким-то образом всегда удавалось ее перескочить. И если уж быть до конца честной, то она могла бы быть сейчас на моем месте, если бы не сошла с карьерной дистанции.

Ненавижу себя за это мерзкое чувство раздражения.

Я не завидую.

Мне просто… ужасно не по себе.

О том, что начинается официальная часть, сначала объявляет ведущий, а потом, как по взмаху волшебной палочки, начинает медленно гаснуть свет.

Начинается официальная часть.

На сцену выходит глава отдела разработок «элианов», коротко говорит о будущем электромобилей, о важности инноваций и представляет команду, работающую над проектом. Среди них — Вячеслав Дубровский. Он выходит вместе с группой инженеров, и, пока ведущий рассказывает о технологических особенностях Falcon, мои глаза невольно цепляются в этого красавчика, как будто именно для этого и созданы. Сегодня он, как и остальные, в черном пиджаке, но без галстука, волосы завязаны не в бандитский хвост, а в аккуратную петлю, но несколько непослушных прядей все-таки выбились наружу. Он держится уверенно, но как будто слегка отстраненно, пока все остальные наслаждаются шоу.

Проводит взглядом по залу — пристальнее, но тоже без интереса.

На экране загорается первый концепт Falcon.

Плавные переходы слайдов показывают эскизы кузова, аэродинамические расчёты, 3D-моделирование деталей. Камера приближает изгибы будущего спорткара, подчёркивает тонкие световые линии, эффектные вентиляционные отверстия, инновационные материалы. Гармония технологии и дизайна.

Зал на секунду замирает, а затем раздаются аплодисменты.

Я чувствую, как рядом Амина восторженно охает.

— Боже, какая красота…

— Да, — соглашаюсь я. Но на будущую, наверняка, такую же продаваемую тачку, как и «Горгоны», мне в этот момент абсолютно наплевать, потому что на этой сцене лично для моих глаз есть что-то несоизмеримо более офигенное.

Хорошо, что в ту минуту когда мне кажется, что взгляд Дубровского, после очередной «прополки» зала, натыкается на мой откровенный интерес, у меня хватает сил и реакции отвернуться.

Делаю маленький глоток шампанского, чтобы просто смягчить внезапно полностью пересохшие губы. Я уверена, что Дубровский не поймал мой взгляд, но так же уверена и в том, что в эту минуту ощущаю его внимание где-то между лопатками. Это настолько очевидно, что непроизвольно веду плечами, пытаясь сбросить некомфортный и слишком пристальный интерес. Даже если мозгом понимаю, что это не так. С чего бы вдруг я стала центром Вселенной его интереса, если до этого он меня игнорил даже после того, как я переступила через гордость и первой проявила инициативу.

Хочется оглянуться, убедиться, что сама себя накручиваю.

Они уже, судя по всему, спустились в зал — официальная часть закончилась, можно уделить внимание инвесторам и просто поболтать с желающими. Здесь много важный людей из мира автопрома — никогда не поздно завязать полезные знакомства.

Я все-таки допиваю шампанское, ставлю бокал на высокий столик, мысленно себя одергивая себя.

Хватит, Майя, ты взрослая женщина, а не школьница, влюбившаяся в звезду школьной рок-группы. Этот парень не в твоей зоне интересов.

— Как поживает раненая «Медуза»? — раздается ровно у меня над головой, и по коже пробегает едва ощутимый разряд тока.

Слишком близко. Слишком знакомо.

Я поворачиваюсь, стараясь заранее собраться с мыслями.

Ни черта не получается.

Дубровский. Стоит напротив, держа в руках стакан с прозрачной жидкостью, в которой плавает один большой квадратный кусок льда. Взгляд серебряных глаз четко сфокусирован на мне, как и весь его интерес. Вот теперь уже точно — пристально.

— «Медуза» в порядке, не болеет, — говорю первое, что приходит в голову.

И кажется, что большую глупость даже сморозить нельзя. Дубровский молчит и тупо смотрит на меня сверху вниз, с высоты своего роста. Он выше моего папы. Твою мать. И вот так вблизи, кажется очень крепким, поджарым, как очень породистый скаковой жеребец.

Отлично, Майка, супер. Что дальше? Будешь фантазировать про ТТХ содержимого его штанов?

— Отличное представление проекта, — пытаюсь разорвать крайне дискомфортную тишину, которую Дубровский как будто намеренно нагнетает подчеркнутым разглядыванием моего лица, шеи и в эту конкретную секунду — обнаженного плеча.

— Да ну? — тянет он с легкой небрежностью. — Ты разве смотрела на слайды?

Я чувствую себя пирамидой для игры в «Дженгу», из которой Слава прицельно, одиночными ударами вышибает именно те блоки, на которой держится баланс ее устойчивости.

Хочется отморозиться, сказать, что я не понимаю, о чем он, но интуиция подсказывает, что я только еще больше выставлю себя на посмешище. Да блин, я чувствую себя так, будто это не он на пять лет младше, а я — сопливая малолетка, по уши втрескавшаяся в лучшего папиного друга. Внутри разворачивается невидимая дуэль. Он пытается меня вывести на эмоции — просто потому, что может. И я, блин, должна бы пресечь это на корню.

Должна. Но вместо этого произношу:

— Мы разве переходили на «ты»?

— А я должен был спросить разрешения?

— Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

— Ну вот, — он прикасается губами к краю стакана, я слышу характерное металлическое звяканье колечка от стекло, и этот звук сам по себе выколачивает еще один блок моего внутреннего баланса, — уже перешли.

Я на автомате беру еще один бокал шампанского у проходящего мимо официанта.

Изучающие серебряные глаза следят за тем, как я делаю глоток за глотком.

Меня раздирает совсем не от обычной жажды. Черт.

— Ты со всеми такой… прямолинейный?

— Только с девочками, которые морозятся и делают вид, что не пялились на меня весь вечер.

Он меня только что «девочкой» назвал?

С опозданием понимаю, что шампанское в бокале закончилось и мой рот глотает пустоту.

— Майя, да? — вдруг решает уточнить мое имя Дубровский.

Киваю.

Я никогда не теряюсь с мужчинами.

Я давным-давно не невинная девочка, у меня было достаточно любовников, чтобы я не набивала себе цену дешевыми ужимками или теряла голову от дурных комплиментов. Но этот парень просто какая-то квинтэссенция наглости и доминирования.

Такой самоуверенный, что я даже послать его не могу, потому что в шоке.

— Давай ключи от тачки, Би, — протягивает руку ладонью вверх, — в тебе два бокала шампанского, а во мне только минералка. Я тебя отвезу.

Я собираюсь сказать ему, что он может покомандовать в другом месте.

Но мое тело абсолютно и категорически с этим не согласно, потому что послушно и почти мгновенно вкладывает в его пальцы ключи от «медузы».

Он просто выносит меня из зоны комфорта.

Не дает ни единого шанса восстановить контроль.

— Тебе еще нужно сделать круг почета? — Дубровский отдает стакан официанту. — Или можно валить с чистой совестью?

— Эм-м-м… — У меня просто нет слов.

— Отлично. — Он вообще не парится, трактует этот звук так, как ему интереснее.

Берет меня за локоть, разворачивает в сторону выхода, подталкивает.

Его прикосновение длится секунду, но я чувствую долбаный ожог на коже, даже через одежду.

Последнее, что я успеваю заметить — сильно удивленный взгляд Амины, которым она провожает меня до тех пор, пока мы не исчезаем из поля зрения.

В раздевалке Дубровский снова протягивает руку. На этот раз без слов, но я опять таки послушно вручаю ему свой номерок. Набрасывает пальто мне на плечи, на этот раз как будто нарочно избегая между нами любого физического контакта. Я только надеюсь, что он не считал мою предыдущую реакцию и не принял это слишком сильно на свой счет.

На стоянке безошибочно находит мою машину.

Открывает дверцу со стороны пассажирского сиденья.

Я чувствую себя так обескураженно, как будто сажусь в его машину.

Дубровский секунду медлит.

Присаживается на корточки.

Перехватывает слишком длинный подол платья, которое свешивается через порог.

В разрезе выглядывает край моей лодыжки в простых капроновых колготках цвета «голая кожа».

И я, мать его, чувствую, как Дубровский сначала беззастенчиво лапает ее взглядом, а потом поглаживает костяшками пальцев, вызывая под кожей огненные судороги.

Я слишком трусливо пытаюсь отвести ногу. Взамен получаю совершенно заслуженный насмешливый взгляд в глаза.

Я. Абсолютно. Не. Понимаю. Что. Происходит.

Дубровский мягко захлопывает дверцу, обходит машину и через пару секунд оказывается за рулем. Снимает пиджак, забрасывает его назад. Расстегивает манжеты белоснежной рубашки, закатывает рукава до локтей. Я смотрю на его смуглые, полностью «забитые» руки, пытаюсь сосредоточиться, угадать перекатывающиеся один в другой рисунки, но взгляд все равно расфокусируется.

Это шампанское, Май. Два бокала на голодный желудок.

Дубровский подается ко мне.

Так близко, что я задерживаю дыхание, когда он протягивает руку куда-то вперед, к моему плечу.

Внутренней стороной предплечья, там, где у него какая-то страшная окровавленная пасть, скользит над грудью. Я уже ненавижу себя за то, что не надела лифчик, потому что под такой тонкой тканью он портил бы весь вид. А сейчас весь этот «вид» натягивает ткань слишком очевидно, чтобы это не бросалось в глаза.

Дубровский пристегивает меня ремнем безопасности.

Всего лишь. Ничего такого.

Возвращается обратно в кресло. Еще минуту тратит на то, чтобы подключить к аудиосистеме свой телефон.

Салон заполняет тяжелый рок. Что-то агрессивное, с хриплым мужским вокалом, гитарными рифами, напором.

— Не слишком? — лениво спрашивает он, внаглую поднимая звук еще выше.

— Ты про музыку или про свою бесцеремонность?

Ухмыляется. Спрашивает адрес.

Я не хочу говорить, но знаю, что все равно скажу.

Машина срывается с места.

Слава ведет уверенно, слишком легко, будто чувствует этот автомобиль так же, как свое тело. Его манера вождения отличается от той, к которой я привыкла.

Он рулит дерзко, агрессивно. И моя маленькая спортивная машинка как будто, наконец, почувствовав свободу в руках правильного «всадника», задорно ревет, когда на одном из пустых перекрестков Слава резко ускоряется перед светофором, пролетая на мигающий зеленый.

Я жду, что меня окатит страхом как кипятком.

Я, блин, никогда так не летаю!

Я терпеть не могу быструю езду!

Но в этом конкретном моменте, меня, как высоковольтный провод, коротит от адреналина.

Впереди крутой поворот с моста направо.

Дубровский и не думает сбрасывать скорость.

Я не знаю, зачем открываю рот — чтобы заорать на него благим матом, или чтобы просто дышать.

За десять метров до точки невозврата, Слава небрежно бросает ладонь на ручку переключения скоростей, сбрасывает, выкручивает руль вправо, как долбаный Шумахер и моя малышка абсолютно идеально вписывается в поворот.

— Расслабься, Би, — бросает он, не отрывая взгляда от дороги. — Я знаю, что делаю.

— Ты больной?!

Дубровский только усмехается. Спокойно и расслабленно, как будто я сейчас не визжала, а просто спросила, как у него дела.

— Может быть, — бросает короткий взгляд в мою сторону. — Но тебе же нравится.

Я открываю рот, чтобы сказать ему все, что я о нем думаю, но не успеваю — машина резко ускоряется. Меня буквально вжимает в сиденье.

— Дубровский! — мой голос срывается, а он, черт возьми, смеется.

Настоящий, низкий смех, который проходит по моей коже горячей дрожью до самых кончиков пальцев на ногах. Я чувствую, как они пожимаются прямо в туфлях.

— Давай уже по имени, Би, — предлагает он, как будто мы ведем светскую беседу, а не летим на бешеной скорости.

Я с опозданием понимаю, что произошло.

Я назвала его по фамилии.

Хотя официально он так и не представился, просто уточнил, Майя ли я.

Черт.

Господи боже.

— Сбрось скорость, — прошу я, сцепив зубы от страха ляпнуть еще что-то разоблачающее. Во мне слишком много адреналина и непонимания происходящего, и никакие защитные механизмы, которые всегда спасают меня от опрометчивых решений, не работают. — Сбрось скорость, придурок!

— Боишься быстрой езды?

— Да, блин, боюсь! — Хочется зажмуриться, потому что кажется — в следующий крутой поворот мы точно не впишемся.

— Спортивные тачки ржавеют, если их не ебать нормальными скоростями, — небрежно бросает он.

Я чувствую, как внутри что-то резко опускается. Как он это сказал. Грязно. Легко. Как будто мы с ним всю жизнь так разговариваем.

И снова мягко выкручивает руль просто раскрытой ладонью.

Как в тех долбаных фильмах про ночных гонщиков.

Я делаю глубокий вдох, потому что на этом повороте аэродинамика вдавливает мою грудную клетку.

— Дыши, Би, — гад просто посмеивается.

Я пытаюсь, честно.

Даже мысленно уговариваю себя, что наградой за этот треш мне будет урок на всю жизнь — почему, блин, никогда нельзя отступать от своих правил! Не связываться с малолетками! Не вестись на татуированных пирсингованных красавчиков!

Когда Слава вдруг резко сбрасывает скорость, я не сразу соображаю, что мы уже подъезжаем к моему дому. На шоу «элианов» я ехала минут сорок, а Дубровский довез меня, кажется… за десять? Интересно, сколько штрафов за превышение скорости мне придется заплатить за позерство этого придурка?

Машина плавно останавливается, но воздух в салоне и в моей груди дрожит от напряжения.

Я хватаюсь за ручку двери быстрее, чем думаю, и практически выпрыгиваю наружу.

Сердце бьется где-то в горле. Холодный ноябрьский вечер бьет наотмашь по щекам. Это должно привести меня в чувство, но после раскаленного салона холод буквально оглушает. На мгновение просто теряю ориентир, еще кажется, что земля под ногами продолжает двигаться.

Фигура Дубровского вырастает передо мной, заставляя шарахнуться назад.

Очень опрометчиво, потому что теперь я заперта в крохотном пространстве между машиной и его телом. Хочу сделать шаг в сторону, но он бесцеремонно кладет ладонь мне на талию.

Скользит вниз, по бедру.

Впивается пальцами в тазовую косточку, растирает ладонью и это почему-то настолько остро приятно, что я начинаю мотать головой как безумная, упрашивая, кажется, только одними губами: не надо, пожалуйста… не надо…

Он перехватывает мою подбородок, зажимает и фиксирует между большим и указательным пальцами.

Властно дергает вверх до отказа, заставляя смотреть прямо на него.

Серебряные глаза прищуриваются, опаляют чем-то токсичным.

Они похожи на ртуть.

Я почти чувствую, как моя кровь подхватывает этот яд и стремительно накачивает им сердце. Цепляюсь руками в его запястье, но так до конца и не понимаю, зачем. Чтобы оторваться? Чтобы не упасть, потому что асфальт под ногами стремительно превращается в зыбучий песок?

— Мокрая, Би? — спрашивают его идеальные с пирсингом губы.

— Что? — Я понимаю его вопрос, но не понимаю, почему он звучит так быстро.

— Потекла? — чуть жестче, изгибая рот в ухмылке.

— Отвали, — все-таки пытаюсь сбросить с себя хотя бы ту его руку, которая держим меня за лицо.

Но вместо этого Дубровский только чуть сильнее надавливает мне на щеки и когда я рефлекторно приоткрываю губы — накрывает их своим ртом.

Не целует — просто надавливает, втравливает в меня свое дыхание.

Он на вкус солоноватый и с кислинкой.

Минералка с лаймом, да?

А потом в мой рот проскальзывает язык.

Абсолютно наглый.

Горячий кончик смело бежит по краешку зубов, толкается внутрь.

Пальцы надавливают на щеки сильнее, я шире открываю рот… и стону.

Твою мать, у него что — штанга в языке?!

Я чувствую тяжелый железный шарик, который Дубровский катает по моему языку.

Офигеть…

Нахальная рука на моем бедре требовательно забирает платье вверх.

До разреза.

Ныряет в него, сразу между ног.

Я пытаюсь их сдвинуть, дергаюсь, как девственница, которую впервые изучает мужская рука.

Язык Дубровского вылизывает мой рот настойчивее.

Пальцы трогают между ног.

Я хнычу и вытягиваюсь на носочки.

— Блядь, ёбаные колготки, — ругается мне в губы Слава. С досады прикусывает мою нижнюю губу, отстраняется. — Би, ключи давай, или я тебя разложу прямо на капоте «Медузы». И в общем, похую — меня такой вариант тоже устроит. А тебя?

Я достаю ключи из кармана пальто.

Блин, как куколка — послушно делаю, что он говорит.

Голова так сильно кружится.

— Где у тебя еще пирсинг? — спрашиваю шепотом, пока он ставит машину на сигнализацию и за руку заводит в подъезд.

— Попробуешь угадать? — вопросом на вопрос, не поворачивая головы.

— У меня язык не повернется такое… вслух…

Заходим внутрь, до лифта.

Дубровский бьет кулаком по кнопке, берет мое лицо в захват ладонями, дразнит губы кончиком языка. У него там реально штанга.

— В члене пирсинга нет, Би, не дрожи, — хрипло смеется. — В мошонке тоже.

Я застываю, пытаясь угадать, где в таком случае. Соски? Что еще можно проколоть на теле?

Двери лифта разъезжаются, Дубровский обнимает меня за талию одной рукой, легко переставляет в кабинку. Вопросительно гнет бровь.

— Четырнадцатый, — называю этаж.

Нажимает кнопку.

Секунду изучает мое лицо.

— Ничего у меня больше нигде не проколото, Би, просто у тебя было такое лицо, как будто тебе бы очень этого хотелось.

— Ты точно больной, — пытаюсь вернуть себе хоть каплю контроля, потому что его последние слова звучат как откровенное издевательство.

Но, кажется, делаю еще хуже, потому что Слава раскручивает меня за руку, как юлу, толкает к противоположной стенке лифта.

Кладет мои ладони на перила.

Надавливает на поясницу.

В зеркале, в которое я смотрю прямо перед собой, он стоит у меня за спиной — здоровенный, хищный, обезбашенный. Мы перекрещиваемся взглядами.

В эту секунду я четко осознаю, что у нас будет секс.

Эта мысль заставляет нетерпеливо переступить с ноги на ногу.

Дубровский сдирает с моих плеч наброшенное пальто, бросает себе на руку, еще сильнее давит на поясницу, вынуждая прогнуться в почти бессовестной позе.

Перехватывает бедра.

— На меня смотри, — приказывает моему отражению в зеркале, улавливая малейший намек на то, что мне страшно хочется закрыть глаза и спрятаться от собственного стыда.

Послушно смотрю.

Он резко вдавливает пах в мою задницу, нажимает очевидным стояком.

Я всхлипываю.

— Ебабельные булки, Би, — посмеивается, продолжая выразительно «трахать» меня короткими толчками, каждый из которых выколачивает из меня новую порцию стонов. — Прям зачетные. Приседаешь?

— Пятьдесят… килограмм, — бормочу как припадочная, — четыре по двенадцать.

— Отлично, Би, значит, выебу раком.

Его маты уже почти через слово.

Или совсем вместо них?

Двери лифта разъезжаются, Дубровский за руку выуживает меня в коридор.

Я с трудом нахожу силы, чтобы показать направо.

С моими замками он справляется вообще без проблем, как будто делал это сотню раз.

Снова приподнимает и переставляет меня через порог.

Второй рукой толкает дверь. Она закрывается с легким щелчком.

Гостиная наполняется приглушенным теплым светом, а мне отчаянно хочется, чтобы было темно, чтобы он не видел, как у меня горят щеки. Как у меня, блин, все везде горит.

Мое пальто Слава стряхивает на пол.

Опускается передо мной на одно колено, снимает с меня туфли, ведет ладонями вверх, под платье, находит край колготок.

Сдирает к черту вместе с бельем.

Я с трудом дышу, во рту комок слюны.

Целоваться с ним хочу — просто пипец. Как будто одного раза было достаточно, чтобы стать зависимой от стального шарика в его языке.

— Платье снимай, Би, — командует снизу, пока ладони властно скользят по ногам, закручиваются внутрь, до развилки.

Я подхватываю края, тяну вверх.

Тонкая шерсть послушно соскальзывает с кожи.

Бросаю куда-то.

Слишком поздно осознаю, что стою перед ним уже абсолютно_голая.

Пальцы Дубровского раздвигают мои складки.

— Ты, блядь, мне на руку течешь, Би. — Проглаживает ребром ладони, задевая клитор и влажный вход. — Пиздецкая девочка. Охуеть тебя задорно ебать будет.

Поднимается, подавляет своим ростом.

На секунду кажется, что сейчас снимет рубашку, но он перехватывает мои запястья, разворачивает спиной к себе, растягивает мои ладони по стене. Разводит коленом мои ноги, нажимает на живот, подбрасывая мои бедра выше.

Я плавлюсь только от осознания, какой у него вид на меня сзади.

А потом — когда понимаю, что этот гад нарочно поставил меня к зеркальной панели.

И я отлично вижу, как он достает из брюк квадратный фольгированный пакетик, зажимает его зубами. Расстегивает ремень, лениво тянет вниз ширинку, приспускает боксеры.

Я это скорее понимаю по звукам, по хищному выражению офигенно красивого лица.

Сдирает край с пакетика, раскатывает латекс.

Хватает меня за бедра, не давая ни секунды на передышку.

Нажимает на вход.

Твою мать, он… большой?

Только слегка надавливает, а ощущение такое, будто раскрывает до предела.

Я сконфужено зажимаюсь.

В мое отражение смотрит дьявольское порочное серебро.

Цокает языком.

Поднимает мои бедра выше, подстраиваясь, насколько возможно, под нашу разницу в росте.

Я пытаюсь вильнуть.

Зря.

Член таранит меня сразу на всю длину.

Я вскрикиваю от неожиданности.

Господи… боже… черт…

Слава держит паузу в несколько секунд.

Дает привыкнуть.

Выскальзывает, помогает вдохнуть — и толчком снова жадно и жестко.

Наращивает темп, без сбоев, заставляя меня рвать горло от крика уже практически сразу.

Член входит глубоко, наши тела смыкаются с пошлыми влажными звуками.

Бедра горят под его пальцами, кожа натянута до предела везде — на болезненно торчащих сосках, на бедрах, где точно останутся синяки, вокруг его члена.

Я понимаю, что кончаю по тому, как в отражении у меня напрягается горло.

Запрокидывается голова.

Оргазму лупит в промежность чем-то раскаленным и острым.

Ведет и плавит, размазывает.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не орать слишком сильно, но Слава дергает мои запястья, заламывает обе руки назад, перекрещивает над поясницей и продолжает трахать.

Моя грудь подскакивает в такт грубым ударам члена как будто прямо мне в живот.

Он сменил угол — и продолжает накачивать собой, как машина.

Потом разворачивает.

Опускает на пол на колени.

Нагибает.

Вдавливает мою голову вниз.

И когда снова вгоняет член до упора, я вдруг понимаю, что до этого были просто шалости.

Горло саднит от сдавленного стона.

Так глубоко, господи!

— Блядь, ты тугая… — сцеживает воздух через зубы.

Длинные пальцы находят мой клитор.

Растирают смазку, которая бесстыже течет по моим ногам.

Надавливает, заставляя меня упереться лбом в пол.

Поясницу простреливает новая приятная вспышка.

Член Дубровского как будто становится больше.

Я хочу потянуться, хочу чтобы снова поцеловал, но он не дает.

Трахает до упора.

Растирает клитор восьмерками, именно так, как мне нужно.

Секунда, две, три…

Меня прошивает бесконечно острая дуга.

Чувствую, как его член во мне каменеет.

В ответ на мой оргазм, Дубровский швыряет рваное, бесконтрольное:

— Пиздец… Классно тебя… ебать… пиздец…

И медленно «глушит двигатель».

Останавливается.

Поглаживает мои ягодицы кончиками пальцев.

Всего несколько секунд.

А потом резко отстраняется.

Я чувствую себя соломенной куколкой из которой вытащили стержень. Кажется, еще секунда — и распластаюсь на полу. Колени предательски дрожат. Нет, я вся дрожу, продолжаю скручиваться с отголосках двух оргазмов.

Подбираю ноги, поворачиваюсь.

Господи, почему он меня хотя бы не обнимет?

Что…?

Дубровский стоит надо мной. Уже успел снять презерватив, завязать его и небрежно бросить на столик. Поправляет одежду, сосредоточенно застегивает ремень.

— Понравилось, Би? — спрашивает каким-то совершенно сухим голосом, пока я никак не могу собрать себя хотя бы в какую-то форму.

— Ты… — Я пробегаю языком по искусанным губам.

Обхватываю грудь руками.

Слава богу, пальто валяется на расстоянии вытянутой руки и мне хватает сил подтянуть и накинуть его на плечи.

— Слава, что… — Сглатываю приступ легкой саднящей боли между ног.

— Мальчик отработал твою протекцию, дофига важная крутышка? — Он не издевается, он просто интересуется. Таким же роботическим голосом, которым обычно спрашивают о качестве оказанных услуг.

Протекцию? Мой мозг просто не понимает, что он говорит.

Господи, у меня было два самых лучших оргазма за всю мою жизнь.

Какая еще протекция?

— Знаешь, как правило тёлки просто подваливают, суют в карман визитку с номером телефона и адресом, — он дергает плечом, говоря об этом так обыденно, словно такие вещи — часть его ежедневной рутины. — Но обычно за бабки. Типа, у меня, блядь, на лбу написано, что я ебаный альфонс. А ты прямо молодец — проявила изобретательность.

— Слава, я не… понимаю, — выдыхаю из легких что-то очень вязкое и горькое.

— Не переживай, Би, я не ебусь с кем попало, — кривит свой идеальный рот. — Ты у меня, блядь, первая! Корпоративная, на хуй, солидарность! И рот буду держать на замке. Подружке только передай, что она пиздец стремная — у меня на нее не встанет.

Меня размазывает.

Я закрываю лицо ладонями, беззвучно прошу его уйти.

Прошу даже когда за ним закрывается дверь.

Я поднимаюсь по стенке, прилипаю ладонями к гладкой поверхности, потому что иначе просто не встану.

Руки дрожат, кожа горит так, будто по ней проехались наждачной бумагой.

Делаю два шага.

Спотыкаюсь, падаю на колени. Между ногами до сих пор скользко от нашего секса.

Перекрещиваю колени, чтобы выдавить из себя все это.

Снова встаю. Захожу в ванну. Запираюсь изнутри, хотя живу сама и у меня даже кошки нет.

Включаю воду. Самую горячую, какую только выдерживает тело, и захожу под стену пара.

Звук воды оглушает, но мне все равно недостаточно. Хочу заглушить им слова, которые все еще отдаются гулким эхом в голове.

«Мальчик отработал твою протекцию?»

«Ты у меня, блядь, первая!»

Меня выворачивает, как от сильнейшего отравления.

Я сажусь прямо на холодную плитку, поджав колени к груди, и зажимаю рот рукой. Слезы приходят не сразу. Сначала только обжигающий ком в горле, он царапает изнутри, давит так, что кажется — просто не смогу дышать. Потом все-таки прорываются — сразу градом. Я трясусь в мелкой дрожи, глушу всхлипывание в собственных ладонях.

Господи, как же больно.

Тру кожу мочалкой. Раз за разом. Вода смывает пену, но ощущение его рук, его запаха не уходит. Как будто Дубровский вцепился в меня, в мои нервы, оставил под кожей свои метки, и я понятия не имею, где они и как их стереть.

Горячая вода не помогает. Растертая почти до крови кожа все еще помнит слишком много. На бедрах чувствуются синяки от его пальцев.

Я чувствую себя использованной. Более использованной, чем небрежно брошенный им презерватив.

Я никогда не позволяла мужчинам так с собой обращаться. Никогда не позволяла себе поддаваться. Но с ним все пошло не так.

Ему я поддалась.

У меня после Сашки никогда и ни от кого так не кружилась голова.

Я сама дала ему ключи. Сама его впустила.

Раздвинула для него ноги.

И он просто…

Я жестко залепляю рот ладонями, потому что ору от боли слишком отчаянно и громко.

— Забудь! — прорывается сквозь пальцы чей-то чужой голос.

Стонущий, как у банши. Кровоточащий.

Но единственное, что заполняет мои мысли — его голос.

«Пиздец… классно тебя… ебать…»

Я зажмуриваюсь и снова тру кожу до жжения.

Просто исчезни, пожалуйста. Просто исчезни…

Глава десятая

Я впервые за много лет иду на больничный.

На следующий день утром просыпаюсь с температурой тридцать девять. Никаких других симптомов у меня нет.

Прошу Амину организовать мне три дня платных отгулов.

На ее встревоженный вопрос, что случилось, ничего не отвечаю.

Она видела, что я уходила с того вечера в компании Дубровского. Мы с ней больше двух лет работаем плечом к плечу и моя ответственная помощница в курсе, что я не из тех женщин, которые забьют на работу ради романа.

Но через десять минут она перезванивает и говорит, что дело сделано. Спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь. Отказываюсь и забираюсь под одеяло с головой, планируя провести в позе эмбриона все эти семьдесят два часа.

Но меня не берет даже ядреное успокоительное.

Точнее, пара таблеток, запитых остывшим чаем, притупляют физические реакции тела. У меня даже кожа наощупь становится примерно такой же грубой, как у носорога. Но картинки в голове никуда не деваются.

Дубровский торчит там.

И проклятая память, чтобы не делать мне еще больнее, начинает как ластиком стирать все, что было после двух моих оргазмов. Там остается только он — жутко красивый, высокий, сексуальный. И ощущение маленького металлического шарика во рту, который я до сих пор чувствую — стоит только прижать язык к верхнему нёбу.

Я стараюсь ни о чем не думать.

Вечером, когда мне все-таки удается немного поспать, начинает звонить телефон.

Он лежит на прикроватной тумбочке, но дотянуться до него мне так же сложно, как будто совершить подъем на Эверест. Только когда становится ясно, что звонящий явно не отделается парой пропущенных, нахожу в себе силы сесть в кровати и, щурясь в полумраке комнаты, разглядываю слишком яркий для моих глаз экран.

Мама.

Я не хочу ни с кем разговаривать, но это — моя семья. А у отца в прошлом году уже были проблемы с сердцем, которые буквально уложили его на больничную койку.

— Что-то случилось, мам? — стараюсь придать своему голосу хотя бы какие-то живые интонации.

— У Андрея аппендицит! — кричит в трубку так громко, как будто у моего племянника обнаружили какую-то неизлечимую болезнь.

Я шмыгаю носом, сажусь, придерживая вес тела на одной руке, потому что меня заваливает обратно. Прокручиваю еще раз ее слова. Я люблю своих племянников, я беспокоюсь за них.

— Врач смотрел? Это точно?

— Майя, ты меня слышишь?! Они с Лилей сейчас по скорой поехали в больницу!

— Мам, слушай, я…

— Ты должна поехать! — она не дослушивает, сразу переходит на мой «любимый» приказной тон. — Ты же знаешь эти больницы! Сейчас заставят практикантов делать операцию и бог знает что может случиться!

— Мам, я думаю, что семилеток не отдают на растерзание практикантам.

— Майя, ты уже собираешься?!

Я прикрываю глаза, делаю глубокий вдох.

Пару лет назад, когда Андрей очень неудачно упал и распорол ногу, Лиля в больнице закатила истерику и даже не могла толком ответить ни на один вопрос врача. В итоге всем пришлось заниматься мне.

— Хорошо, мам, — сбрасываю ноги с кровати. — В какую больницу?

Я успеваю сходить в холодный душ и взбодриться, прежде чем телефон снова начинает звонить. Точнее — выть, потому что это Резник. На часах уже начало седьмого, но он вполне может быть до сих пор в офисе и дергать меня по рабочим вопросам. А раз уж я все равно вынуждена забить на своих законные три дня страдания, то перевожу телефон на громкую связь, пока натягиваю джинсы.

— Что у вас стряслось, Майя? — без «прелюдии» интересуется он.

— Иногда даже лошади падают, — не очень весело шучу.

— Судя по вашему голосу, это не очень большое преувеличение. Вы заболели? Какие-то проблемы? Из вашей чертовой помощницы двух слов не выдавишь — хранит ваши секреты как цербер!

— Спасибо за это маленькое уточнение — обязательно выбью ей дополнительный денежный бонус.

— Если что — я у вас под окнами, и избавиться от меня у вас не получится.

Я вытаскиваю из воротника свитера запутавшиеся волосы, иду на кухню — здесь окна выходят во двор. Действительно, «сарай» Резника стоит прямо у меня под подъездом.

— У меня племянник в больнице с аппендицитом, Владимир Эдуардович, — мне даже немного совестно, что приходится прятаться за беспомощным ребенком, но не рассказывать же ему про то, что я чувствую себя примерно как шлюха после бандитского «субботника». — Вы можете меня подвезти? Я сейчас за руль точно не в состоянии.

— Конечно, Майя. Спускайтесь.

Я собираю волосы в хвост, накидываю пальто, обуваю кроссовки.

Вызываю лифт — но когда кабинка открывается, несколько секунд смотрю на свое отражение в зеркале напротив, и на поручень.

Вспоминаю вчера.

Делаю два шага назад и сворачиваю на лестницу.

Пока спускаюсь, делаю себе эмоциональную лоботомию — нахожу вчерашние воспоминания и вырезаю из памяти невидимым куском стекла. Отсекаю прямо по нервам. Препарирую как раковую опухоль, которая обязательно разрастется снова если останутся метастазы.

Кажется, что за мной остается дорожка из кусков собственной плоти.

Но когда выхожу на крыльцо — внутри максимальный штиль. Тихо и хорошо, как в глубокой могиле.

Резник ждет меня возле машины, сам открывает дверцу.

Я игнорирую его вежливо протянутую руку.

Внутри беру телефон, перезваниваю и спрашиваю маму, куда их отвезли. Потом прикрываю динамик рукой и называю адрес водителю.

По дороге мы с Потрошителем даже не разговариваем.

Только когда приезжаем к детской больнице, я выдавливаю из себя что-то вроде вежливой улыбки и благодарю, что подвез.

— Я с вами, — он решительно выходит следом.

— Владимир Эдуардович, это просто удаление аппендицита. Я не думаю, что может понадобиться грубая мужская сила…

А еще там моя семья и мама, которая, конечно же, не упустит случая моментально выдать меня замуж за этот, определенно, подходящий экземпляр. Но Резник даже слова не дает вставить — просто обгоняет меня на шаг, открывает дверь, легко, почти не касаясь, кладет ладонь на талию и ведет по коридору.

Мама уже здесь, Лиля, ожидаемо, в соплях и истерике на диванчике рядом.

— Как фамилия племянника, Майя? — так, чтобы слышала только я, спрашивает Резник.

— Винник Андрей.

— Я узнаю, что к чему. Кофе хотите? Вид у вас как раз самый подходящий.

Я молча киваю и выдерживаю паузу, пока Резник уходит к регистратуре. Он не родственник, но я даже не сомневаюсь, что получить всю необходимую информацию и навести суету ему не составит труда.

— Это кто? — сразу спрашивает мама.

— Как Андрей? — нарочно игнорирую ее вопрос.

— Его отвезли на операцию! — слишком драматично выкрикивает сестра. — Мне даже ничего толком не сказали!

— Лиля, успокойся. Это же просто аппендицит. Их здесь каждый день вырезают. Все будет хорошо.

Хотя, наверное, если бы я не выжгла в себе напалмом абсолютно все эмоции, я бы тоже не была такой спокойной. Любая операция — это всегда риски. И кто знает, какой я буду, когда дело будет касаться моих детей. Хотя конкретно в эту минуту мысль о таком кажется такой же далекой как Млечный Путь.

Резник возвращается через пару минут. Выдает по фактам: с Андреем все хорошо, никаких осложнений нет, операция абсолютно стандартная, оперирует завотделением.

Мама и сестра смотрят на него раскрыв рты.

Я с благодарностью беру бумажный стаканчик с кофе.

— Спасибо, Владимир Эдуардович. Я что-то… немного расклеилась.

— Но ведь не из-за племянника? — Он как будто спрашивает, но звучит это скорее как констатация факта.

Я пытаюсь вспомнить, где он был, когда я позволила Дубровскому увести себя с презентации. Мог ли он видеть, что мы ушли вместе?

В голове мелькают мысли о том, что если Дубровский распустит язык…

Хотя нет, он будет молчать. Не потому что вдруг проявит заботу о моей репутации, а потому что точно так же, как и я, попытается как можно скорее все это забыть.

Что он там сказал? «Ты у меня первая»? Звучало так, будто его реально тошнит от бесперебойного потока женщин, желающих получить его член за все деньги мира.

Мысли о том, кому я должна быть благодарна, нарочно очень жестко давлю в зародыше.

Потом. Сейчас еще слишком больно.

— Я просто неважно себя чувствую. Бывают такие дни. — Я перехватываю плечи руками, потому что чувствую легкий озноб от вновь нахлынувших воспоминаний.

Резник набрасывает мне на плечи свой пиджак.

Перед глазами проносится флешбек, где Дубровский снимал пиджак в моей «Медузе» и бросал его назад. Он, наверное, так и остался там лежать? Почему-то сейчас ощущение, что все это случилось полвека назад, а больно мне до сих пор.

— Вам совсем не обязательно быть здесь до конца, — пытаюсь придать своему голосу вежливые нотки, чтобы не обидеть Резника за все его старания.

— Я в курсе, Майя, но если вы не против — я подожду. Простите, но вы не производите впечатление женщины, которая, в случае чего, сможет быстро решить какую-то сложную задачу.

— Говорите честно — я произвожу впечатление размазни. — Мысленно машу рукой вообще на все и плотнее заворачиваю плечи в его теплый пиджак. Воображаю себя под крылом черного дракона и непроизвольно дергаю губами в вымученном подобии улыбки.

— До размазни вам еще бы постараться, — осторожно шутит Потрошитель.

У него начинает звонить телефон. Наверное, ремонт в его столичной квартире продвигается теми же черепашьими темпами, потому что он раздраженно поджимает губы, извиняется, что должен выйти поговорить, чтобы не оскорблять мой слух возможными «крепкими выражениями» и уходит на крыльцо.

Я даже кофе глотнуть не успеваю, потому что мама оказывается тут как тут.

— Кто это? — задает тот же вопрос, что и десять минут назад.

— Мой генеральный директор.

— Он старый для тебя, — выносит вердикт. У нее с этим быстро.

Я могла бы сказать, что в наше время женщине после тридцати старым может казаться разве что мужчина сильно за пятьдесят, а девять лет разницы — это вполне нормальная практика, но в таком случае мать обязательно вцепится в мои слова мертвой хваткой. Вместо этого говорю, что мы просто коллеги.

— И если ты скажешь еще хоть слово на эту тему — я просто уеду, и вам с Лилей придется самим где-то брать деньги на все медицинские расходы.

Эта угроза почти всегда действует на нее отрезвляюще.

Но не долго, поэтому я потихоньку иду вслед за генеральным. Стараюсь держаться подальше, чтобы не выглядело так, будто я выскочила подслушивать. Но он замечает меня, вопросительно вскидывает бровь и затягивается. Я качаю головой, отхожу к парапету и, немного поерзав, опираюсь на него бедрами.

Захожу в нашу «Шуршалку».

Стискиваю зубы, чтобы не поддаться мгновенному искушению вывалить туда сразу все.

Скрупулезно листаю переписку за два дня. Как всегда — солирует Юля.

Особо не вчитываюсь. Взгляд цепляется за кучу фото со вчерашнего мероприятия, которые она бросала, кажется, просто подряд без разбора. Штук пятьдесят — не меньше.

Сжимаю одновременно губы и пальцы вокруг телефона.

Собираюсь с силами и пишу:

Я: Юля просто была звездой вечера))

Натка отзывается почти сразу — спрашивает, куда я пропала и почему не появлялась в сети со вчерашнего утра.

Юля: У нее вчера был о-о-о-о-очень интересный вечер)))))

Я перечитываю ее ответ столько раз, сколько нужно, чтобы мозг окончательно зафиксировал — она в курсе, насчет моего вчерашнего «вечера». На минуту я все-таки допускала мысль, что когда Дубровский говорил о «подружке», он мог иметь ввиду Гречко, хотя мы абсолютно точно не тянем даже на приятельниц. Но сбрасывать такой вариант со счетов заранее не стала.

Я: А ты за мной следишь что ли?))

Старательно жму на кнопку со скобочкой, изображая веселье.

Поглядываю на Резника, который продолжает дымить и о чем-то хмуро разговаривать по телефону вполголоса. Подумав немного, подхожу к нему и жестами прошу поделиться сигаретой. Он сначала удивляется, потом молча протягивает пачку и прикуривает от бензиновой зажигалки. Смотрит несколько секунд, как будто хочет убедиться, что я делаю это не первый раз в жизни.

Нет, не первый.

Но пару раз случались черные полосы, которые с сигаретой оказалось пережить гораздо легче. Зависимости от этой дряни у меня нет. А порция горького дыма во рту, в зависимости от состояния, помогает либо сосредоточиться, либо расслабиться.

Возвращаюсь обратно к парапету, читаю переписку.

Юля настрочила десяток сообщений, в которых почти в лоб признается, что видела, как мы уходили с «красавчиком-механиком» и что когда у меня спадет эйфория, она рассчитывает на свою порцию благодарности.

Ната: Ты заделалась свахой?

Юля: Просто иногда нужна одна лучшая подруга, чтобы кое-кто (не будем тыкать пальцами!) попала в фокус правильного внимания!

Она, блядь, чертовский собой гордится.

Я закрываю переписку, потому что градус внутреннего дерьма поднимается почти под горлышко. Затягиваюсь еще, и обращаю внимание, что Потрошитель тоже закончил разговор, но подходить не спешит, видимо, как и я нуждаясь в паузе, чтобы дать перегореть плохим новостям.

— У вас есть дети? — спрашиваю я, когда он подходит и присаживается рядом.

— Нет. — Краем глаза замечаю, как дергает плечом. — Как-то не случилось.

— А у меня двое, — иронизирую, кивая на вход в больницу. — Формально, родила их моя сестра, но ощущение, что мои.

— У меня нет ни братьев, ни сестер, — говорит Резник. — Отца не стало когда я еще учился в школе. Он был пожарником, случился несчастный случай на работе. Мама только пару лет назад снова вышла замуж. К счастью, внуков не требует, говорит, что в шестьдесят еще не готова становится бабушкой.

— Святая женщина! — улыбаюсь и выпускаю дым в противоположную сторону. Верчу между пальцами сигарету, решая, хочу ли докуривать. Прихожу к выводу, что хочу. — Моя считает, что я — проказа и бесплодная ветка на нашем родовом дереве.

— Почему-то мне кажется, вы вполне в состоянии пережить этот досадный факт, — говорит Резник.

— Слезы уж точно не лью.

— Майя, что у вас произошло?

Мы смотрим друг на друга, и я пытаюсь еще раз угадать, видел ли он, что я уходила с Дубровским. Почему-то кажется, что если бы этот «маленький факт» попал в поле его зрения, Резник не стал бы темнить и сказал в лоб. Хотя, конечно, это было бы максимально не деликатно. Но и на расшаркивающегося принца он не похож.

— Совершила одну очень неприятную ошибку, — озвучиваю ровно столько, сколько в принципе готова сказать вообще. Даже странно, что этот максимум я готова разделить только с ним. — Расплачиваться за нее буду еще долго.

— Я могу чем-то помочь?

— Нет, но спасибо за участие, Владимир Эдуардович. Пожалуй, я переименую вас во что-то менее кровожадное.

Резник вопросительно поднимает брови и я, поддавшись импульсу, показываю как он записан у меня в телефоне.

— Знал бы — в жизни бы не сбрил бороду! — Он пытается казаться рассерженным, но это такое напускное, что самому же смешно.

— Вы мне за это еще спасибо скажете — на вас теперь весь отдел кадров слюни пускает, даже Марта Карловна.

— Звучит как серьезная заявка. Кто такая Марта Карловна?

Вместо тысячи слов я показываю безразмерный бюст и высокую прическу. Резник нервно дергает уголком рта и говорит, что он еще слишком молод, чтобы потянуть такую «роскошную женщину».

Когда мы возвращаемся в зал, как раз приходит доктор.

Операция прошла хорошо, Андрей в порядке.

Резник решает оставшиеся вопросы — я даже не пытаюсь что-то ему запретить, просто даю мужчине делать то, что он, очевидно, умеет делать абсолютно блестяще.

В конце предлагает отвезти меня домой — в больнице мне уже точно делать нечего, хотя вид у мамы такой, будто я совершаю тяжелое предательство.

В машине мы с Резником почти не разговариваем, не считая пары рабочих вопросов, которые я решаю уточнить на всякий случай. Дела у меня обычно подогнаны так, чтобы, в случае чего, не случился аврал, но вероятность, что он все-таки может произойти, всегда существует.

— Майя, с вашей работой все в порядке, отдыхайте. Может, хотите в отпуск?

— Отпуск? Что? Зачем? — Я сама удивляюсь, почему простой вопрос вызвал у меня такой шок. Еще утром была уверена, что даже после трех дней отгулов не смогу взять себя в руки. А сейчас мысль о том, чтобы торчать в четырех стенах целый отпуск, вызывает паническую атаку. — Я не хочу в отпуск. В этом нет необходимости.

— Хорошо. — Он смотрит на меня как-то очень пристально. — Значит, буду ждать вас в понедельник.

— Завтра я буду в строю, — озвучиваю только что принятое решение.

Какого черта? Работа меня всегда успокаивает. Лучше, если что, пару раз сходить в курилку, чем еще два дня бесконечно переливать и пустого в порожнее. Сейчас это уже все равно ни на что не повлияет.

— Майя, совсем не обязательно…

— Я в порядке, Владимир Эдуардович, спасибо, что очень вовремя поиграли мускулами — сама бы я не справилась.

Я знаю, что нет ничего предосудительного в том, чтобы пригласить его на кофе.

Это будет просто жест вежливости. Резник, скорее всего, откажется — я почти ничем не рискую. Но все равно не приглашаю.

Поднимаюсь к себе снова пешком. Просто отпускаю это дерьмо, надеясь, что рано или поздно на автомате нажму кнопку, зайду в кабинку и пойму, что меня больше не триггерит. А пока нет ничего страшного в том, чтобы побегать немного пешком.

Дома засучиваю рукава — бросаю белье в стиралку, загружаю посудомоечную машину.

Заказываю на завтра клининг.

Отпариваю свой любимый темно-вишневый костюм из шерсти, нахожу туфли с каблуком на один сантиметр выше, чем допускает офисный дресс-код.

Варю свой любимый латте и достаю из холодильника сырную нарезку.

Нахожу в телевизоре фильм про шпионов.

И даю себе клятву — Дубровского в моей голове больше никогда не будет.

Глава одиннадцатая

Работа меня и правда взбодрила.

В офис я приехала на следующий день. В первую минуту казалось, что о случившемся знают все, кто был на презентации, но потом пришлось справиться с внутренней паникой и напомнить себе, что между мной и Дубровский ничего такого на виду не происходило. А вдобавок сильно выручила Амина, которая при первой же возможности заперлась со мной в кабинете и распечатала первую порцию сплетен: кто, с кем, когда и как, после официальной части презентации. Оказалось, что желающих раздвинуть рамки «деловых отношений» и без меня было предостаточно. Я с увлечением случала и к моменту, когда закончились ее истории, вдруг поняла, что ничего страшного не произошло. Все совершают ошибки. Я не исключение.

В конце концов, если отбросить слишком резкое «до» и слишком грязное «после», секс с Дубровским был просто фантастическим.

Во второй половине дня на совещании Резник снова накидал работы.

Мне даже показалось, что он сделал это специально, чтобы мне и нос некогда было поднять. И в целом я была изо всех сил за это благодарна, потому что до вечера пятницы на работе практически жила, а домой приезжала только принять душ и обнять подушку до утра.

Пару раз звонила мама — чтобы поставить меня в известность, что Андрей поправляется и что им ничего не нужно, что врачи очень любезные, и другую, совершенно уже лишнюю информацию. Но на самом деле она просто еще раз напомнила, что «тот начальник» для меня слишком старый и что я сама всегда была против романов на работе. Я, шутки ради, сказала, что варить его все равно не собираюсь и предложила лучше присмотреть Лиле какого-нибудь интерна, если вдруг сорокалетние мужчины стали для нее «слишком непригодными». На этом ее желание обсуждать со мной (в который раз) мою личную жизнь, иссякло. Жаль, что только на время.

В субботу утром я иду на тренировку, а потом — завтракать в своих любимые ресторации, наслаждаясь компанией книги. Делаю пару красивых кадров с летней веранды, кайфуя от последних теплых деньков, и выкладываю в сторис с припиской: «Лучшие дни после бури — случаются».

У меня в Инстаграме практически весь контент такой — я не люблю выставлять «себяшки» или как-то более глубоко светить свою жизнь. У меня в принципе весь контент появляется только по настроению. Обычно мне даже почти никто не пишет — в основном, бросают молчаливые сердечки мои бесконечные случайные подписчики, и «огонечки» — разные залетные особи мужского пола. Я уже давно даже не пытаюсь изучать, кто и что — обычно это либо совсем обрюзгшие мужики, либо ноунеймы с явно стыренными фото качков.

Но сегодня мое внимание привлекает практически сразу всплывшее в ответ на фото с книгой сообщение: «Любишь щекотать нервы драмой, где все — умерли?»

Я откладываю в сторону кусочек брускеты, который собиралась откусить, но раздумала.

Обычно мало кто вот так сходу включается в обсуждение книги.

Тем более — книги, которая написана давно и чей пик популярности уже отшумел и затих.

Я читаю «Английского пациента». Второй раз. И фильм тоже смотрела раза четыре, и все равно каждый раз реву над финалом как белуга. Но все равно пишу в ответ: «Для людей, которые спойлерят, в аду есть отдельный котел».

Замечаю, что мое сообщение прочитано мгновенно, и собеседник под ником Hornet и аватаркой, на которой изображена скелетоидная рука с намотанной на пальцы красной лентой, уже что-то пишет в ответ.

Hornet: Этот вывод очевиден с первых строк.

Я: Сочувствую.

Hornet: ???

Я: С такими талантом предвидения, нелегко, наверное, читать книги и смотреть фильмы.

Несколько секунд молчания. Потом три точки, которые обозначают, что он печатает. Исчезают. Появляются снова.

Hornet: Это не предвидение. Это очевидность. Мужчина бросил женщину умирать в пещере и ушел спасать себя.

Оу.

Я откидываюсь на спинку стула, удивленно несколько раз перечитывая его сообщение. Обычно, если кто-то и решает обсудить книгу, то разговор сводится либо к восхищению красотой языка, либо к эмоциям, которые вызывает сюжет. Но чтобы вот так — переходить сразу к осуждению героев? Еще и так глубоко…

Я беру бокал со своим «эксклюзивным» безалкогольным аперолем, делаю маленький глоток и набираю ответ.

Я: Он не бросил ее. Он сделал единственное, что мог — пошел через пустыню за помощью.

Hornet: Оставив женщину одну, раненной, без единого шанса выжить?

Я: А что он должен был сделать? Остаться? Умереть рядом с ней?

Hornet: Он выбрал дорогу, где шанс на спасение был только у него. А она умирала в одиночестве, в темноте. Ей было страшно, но ему было плевать, потому что ему был важнее собственный путь.

Мои пальцы зависают над виртуальной клавиатурой. Он действительно читает книги так глубоко? Я снова смотрю на ник и аватарку — скелетоидная рука, красная лента.

Кто он?

Заглядываю в профиль, ни на что особо не рассчитывая, но там меня ждет настоящая эстетика. Много красивых фото в черно-серо-белой гамме. Какие-то кадры из жизни: ноутбук, наушники, следы от кофе на пустой чашке от эспрессо. Нигде нет ни намека на личность владельца, ни единого пальца в кадре, даже тени. Это просто похоже на те красивые эстетические страницы, которые обычно ведут девочки, но здесь все стильно и по-мужски. Правда — без текста. Зато в закрепленных «историях» есть целая подборка, посвященная книгам. Я просто заглядываю туда и почти сразу офигеваю от его выбора. Очень много неоднозначных книг, классики, драмы. О боже, «Так говорил Заратустра»? Он реально осилил Ницше?!

Меня подмывает спросить, но не решаюсь. Не хочу, чтобы этот «аноним» подумал, что я отношусь к тому типу женщин, которые начинают сталкерить за мужиком просто потому, что он прислал пару сообщений на отвлеченную тему.

Я: Тебя раздражает его решение?

Я разглядываю, как его статус «не в сети» почти сразу после моего сообщения меняется на «зеленый». Читает, явно взвешивает что-то, потому что на этот раз не спешит отвечать сразу. Но все-таки пишет спустя пару минут.

Hornet: Да. Его решение эгоистично. Он поставил свою надежду выше ее жизни.

Я: Ну не знаю…

Hornet: Хороший ответ. По крайней мере, честный.

Я: А ты? Что бы ты сделал на его месте?

Hornet: Я бы не ушел.

Я: А как насчет нее? Спросить, готова ли она к такой жертве?

Hornet: Спросить, готова ли она остаться совсем одна, зная, что больше никогда не увидит солнечный свет? Разве ответ не очевиден?

Я: Нет, не очевиден, если пытаться хотя бы на минутку допустить мысль, что другие люди имеют другую точку зрения.

Нашу переписку прерывает звонок телефона.

Это Юля и я с опозданием вспоминаю, что назначила ей встречу здесь. Бросаю взгляд на часы, потом осматриваюсь, почему-то прикидывая, что она уже где-то на подходе, а я даже доесть свой завтрак не успела, потому что позволила себе увлечься очень странным обсуждением на повышенных тонах с абсолютным анонимом.

Прикладываю телефон к уху, вытравливаю из своего голоса злость и иронию, которые так и подмывает вывалить ей на голову.

— Я уже в ресторане, грею стол, — говорю как можно беззаботнее. — Ты где?

— Уже подхожу, поверни голову направо!

Она действительно перебегает дорогу — оставила свою модную машину на парковке напротив супермаркета.

Я намеренно откладывала разговор с ней.

Хотела дать перегореть внутреннему говну, чтобы не нападать на нее сгоряча, а методично, уверенно и спокойно заставить ее сказать всю правду. Как Юля любит бросаться в крайности, я отлично знаю. Когда мы Саша первым взял на себя ответственность за то, что два самых близких мне человека меня предали, он положил на себя всю вину, сказал, что они не хотели сближаться и много чего еще. После его рассказа у меня даже мыслей не было как-то набрасываться на Юлю, я просто хотела с ней поговорить. Но стоило нам встретиться — и она буквально слова не дала мне вставить. После нашего разговора я чувствовала себя так, словно это я у нее увела будущего мужа, а не наоборот.

На этот раз я решила не торопиться и не дать вывести себя на эмоции.

— Привет! — Юля машет рукой, садится напротив и сразу хищно изучает мою тарелку. — Майка, блин, точно ведьма! Столько есть и не толстеть! Я от воздуха поправляюсь, господи!

Я пропускаю ее слова мимо ушей, заглядываю в телефон, но мой анонимный собеседник так до сих пор ничего и не ответил на мое последнее сообщение. Я пишу короткое: «Спасибо за увлекательное обсуждение» и мысленно ставлю точку на этом разговоре.

Пока Юля придирчиво изучает меню, мысленно еще раз прокручиваю слова Дубровского в голове.

— Юль, что ты ему сказала? — решаю не ходить вокруг да около, а спросить сразу в лоб. Рассиживаться с ней, пока она будет завтракать в мои планы точно не входит.

— Что? — Она поднимает голову от меню и удивленно вскидывает брови. — Кому сказала?

— Дубровскому. Что ты ему сказала?

Взгляд Юли застывает на мне, и на долю секунды я вижу в ее взгляде что-то похожее на панику. Быстро спрятанную, замаскированную под обычное недоумение, но все же для меня слишком очевидную.

— Вячеславу?

— Юля, не прикидывайся дурочкой, как будто ты вдруг не понимаешь, о каком другом Дубровском может идти речь.

— Ну-у-у-у… — Она растягивает слова и снова пытается спрятаться за меню, но я решительно забираю у нее планшет и откладываю на свой край стола. — Слушай, Майка, я просто перекинулась с ним парой фраз и все.

Я молчу и продолжаю смотреть без намека на улыбку. Надеюсь, что в эту минуту мое лицо так же очень красноречиво «говорит», что перевести разговор на другую тему лучше даже не пытаться.

Юля отводит глаза, наигранно вздыхает и делает вид, что я буквально вынуждаю ее говорить то, о чем она предпочла бы не распространяться.

— Да ничего особенного я ему не говорила, — все же отвечает она спустя несколько секунд. — Просто упомянула, что ты о нем говорила.

— В каком контексте?

Она снова смеется и начинает взглядом привлекать внимание бегающей между столиками официантки. Когда девушка подходит к нашему столу, я не даю Юле и двух слов вставить — прошу принести мне счет и убрать со стола. Пустая белоснежная скатерть, на которой красуется только мой безалкогольный апероль, явно заставляет Юлю нервничать еще больше.

— Слушай, Майя, я ничего такого ему не говорила! — Она резко меняет тактику, переходя в наступление. — Просто услышала от Гречко, что он такой талантливый и что так вписался в команду, и что если бы ты не замолвила за него слово — «Фалькон» точно получился бы какой-то другой машиной. Ну и… знаешь, когда у меня появилась возможность, я просто сказала ему, что ты немного… ну, помогла ему.

Я ушам своим не верю.

И глазам — тоже.

Потому что на лице Юли — чистая, незамутненая уверенность в том, что она поступила абсолютно правильно.

— Он что-то не так понял? — Она смотрит на меня так, словно в ее голову даже мысль о чем-то подобном не могла прийти. — Боже, Майка, да я тебе чем хочешь клянусь, что просто старалась ради тебя!

От подступающей злости, которую я дала обещание держать од контролем. Перехватывает дыхание.

Не так понял? Не так понял, блин?!

Я делаю глоток апероля, который на вкус становится похож на болотную жижу.

Сжимаю пальцы на стекле так сильно, что белеют и простреливают костяшки.

А Юля разыгрывает абсолютно искреннее беспокойство и даже тянется за айкосом, как будто в нашем разговоре именно на ней лежит бремя всех неприятных эмоций.

— Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты дымишь этой дрянью мне в лицо, — напоминаю.

А когда Юля все-таки закуривает, в одно движение вырываю электронную сигарету из ее пальцев и бросаю в недопитый коктейль.

— Май, да что с тобой такое?! — взрывается Юля, и за идеально наложенным тоном на ее лице все-таки проступают красные пятна раздражения. — Я хотела как лучше! Я для тебя это сделала! Ты знаешь вообще, чем я рисковала, когда просто подошла к нему?! Ты знаешь, что для меня значит эта работа?! Я не виновата, что у этого придурка мозг как у курицы и он что-то не так понял!

Я не отвечаю сразу. Откидываюсь на спинку стула, прокручиваю в голове все, что Дубровский вывалил на меня той ночью, и сдерживаю желание вылить весь этот яд Юле прямо в лицо.

Я не дам ей вывести меня на эмоции.

Не позволю снова перевернуть все так, чтобы в итоге виноватой опять оказалась только я. Или Дубровский. Или звезды. Но только, конечно же, не она.

— Он понял именно так, как ты хотела, — говорю ровно и спокойно.

— Ну и в чем дело?! Вы же ушли вместе. Если твой принц оказался гондоном — это не я виновата, знаешь ли! Может надо просто уметь правильно выбирать мужиков, чтобы потом не бросаться на подруг, если вдруг тебя как-то не так трахули, как ты хотела?!

— Я думаю, ты пиздишь, Юля, — конкретно в эту минуту у меня нет ни желания, ни единой причины, почему я должна продолжать этот гнилой разговор в светской манере. Мне, блин, легче становится просто от того, что не надо, наконец, расшаркиваться перед любимой подружайкой. — Потому что если бы ты сказала только то, что якобы сказала, он вряд ли бы решил, что я продвинула его в обмен на желание потрахаться.

Мои слова звучат так, будто я еще допускаю мысль, что могу ошибаться, хотя на самом деле абсолютно уверена, что права.

— Хочешь, я скажу тебе, как было на самом деле? — Пользуюсь тем, что нежный Юлий слух оскорбили мои грубые слова, и продолжаю, пока она в замешательстве. — Ты сказала Дубровскому, что его участие в таком крутом проекте — это просто моя личная протекция, за которую я жду соответствующую благодарность. И намекнула, какого рода благодарность меня устроит.

Мне настолько больно произносить это, что кажется, слова порезали язык и мое горло заливает собственная кровь. Судя по тому, как бледнеет Юля, я даже со словами почти угадала. Ну логично, мы же десять лет дружили, я знаю не просто о чем она думает, а даже как.

— Ты просто выставила меня дешевкой, Юля, — продолжаю, уже слегка расслабленно. Плотину прорвало и мне немного легче, что сейчас она, а не я, обтекает и наслаждается всем этим дерьмом. — И ты не думала о моем счастье и не пыталась, конечно же, устроить мою личную жизнь. Ты просто решали уничтожить мою репутацию. Да? На это был расчет? Что Дубровский поимеет меня, а потом развяжет язык? Ну и зачем, Юль?

На самом деле прямо сейчас у меня нет ни капли обиды на Славу.

Просто нас с ним в моменте поимела одна хитрая сука, которую я так опрометчиво считала своей подругой. Хотя она перестала ею быть примерно в ту минуту, когда допустила мысль о том, что мой мужик ей нужнее, чем мне.

— Я же ради тебя старалась! — Юля вскакивает на ноги, орет и безобразно привлекает внимание. Очень уж любит всю эту театральщину.

— Ага, — уже откровенно издеваюсь над ее попытками откреститься от очевидного. — Все в этой жизни, Юля, ты делаешь исключительно ради себя. Однажды тебе очень понадобилось стать женой молодого пилота — и ты решила, что Саша тебе как раз подходит. Тот маленький факт, что он был моим Сашей, тебя совсем не смутил. Зачем смотреть на такие глупости, если тебе он нужнее?

Я не собиралась копать сейчас настолько глубоко, но слова выпрыгивают изо рта сами собой. А я впервые в жизни, впервые за десять лет нашей дружбы, не нахожу ни единого повода промолчать.

— А теперь, когда твоя жизнь катится в пропасть, ты решила, что тебе нужна лучшая работа, чтобы внезапно снова почувствовать себя важной и значимой. И так как Гречко подвинуть ты, очевидно, так быстро не можешь, ты решила действовать наобум — испортить жизнь мне, в надежде, что я буду вынуждена уйти. Я же всегда именно так и делаю — сглаживаю все углы. Лишь бы не было скандала. А если мое место освободиться, у тебя на руках даже хорошая рекомендация будет, от Гречко. Она же думает, что ты очень стараешься.

Юля кривит губы.

По лицу вижу, что в ней еще борется желание держать хорошую мину до конца.

Прикидывает, действительно ли я именно так и думаю или просто стреляю из пушки по воробьям, в надежде попасть в «десятку».

А я знаю, что, наконец, попала.

— Ты сама с ним пошла, — дергает плечом Юля, внезапно все-таки решив отбросить маски. — Я тебя не заставляла. Тебе просто так чесалось раздвинуть ноги лишь бы перед кем, что о последствиях, моя хорошая, ты даже не подумала. А ведь можно было просто не идти — и ничего бы не было.

— Ничего и так не случилось, — улыбаюсь максимально спокойно.

— Кроме того маленького факта, что кое-где могут всплыть… ну, допустим, какие-то фотографии.

Она секунду что-то изучает в телефоне, а потом показывает снимок, на котором видно, как мы со Славой идем до выхода и его ладонь лежит у меня на талии. Ничего такого, это просто обычный жест вежливости, но если вбросить это дерьмо в правильные рты — последствия могут быть не очень приятные. Люди склонны раздувать из мухи слона, особенно если эта муха — одна молодая девчонка с безупречной репутацией.

— Ты меня шантажируешь? — Я спокойно улыбаюсь, потому что, несмотря на мерзостную ситуацию, не чувствую себя загнанной в угол. Возможно, только сейчас, пока еще действует полный запрет на деструктивные эмоции после нашего с Дубровским «общения».

— Это просто страховка, — а вот Юля заметно нервничает, хотя и пытается делать вид, что у нее все под контролем. — Не хочу внезапно узнать, что ты решила пихать палки мне в колеса. Потому что боишься честной конкуренции.

— Да пожалуйста. — Мне нравится смотреть, как моя непроницаемость заставляет ее нервничать. Обычно с подругами я веду себя более открыто, позволяю себе расслабиться, потому что постоянно носить маску «крутышки» (это слово после Дубровского прилипло ко мне просто как банный лист) тяжело даже если ты и в самом деле крутышка. — Только ты тоже имей ввиду, Юль. Сунешься со своими грязными играми ко мне еще раз — и я тебя уничтожу.

Она внаглую смеется.

Люди всегда склонны думать, что с ними блефуют только потому что обычное предупреждение озвучено тихо и спокойно. Типичная ошибка.

Я встаю из-за стола. Оплачиваю счет и, не прощаясь, иду к машине.

Сажусь в салон.

Позволяю себе немного спустить пар, прокручивая ладони на руле.

Непроизвольно вспоминаю, как легко, едва касаясь, рулил Слава и резко сбрасываю руки на колени.

Его пиджак я нашла на заднем сиденье на следующий день. Долго не могла заставить себя просто до него дотронуться. Потом собралась с силами, быстро, не глядя, затолкала в пакет и спрятала в самую дальнюю и труднодоступную нишу у себя в гардеробной. Возвращать его каким-либо способом было бы равносильно добровольному признанию, что «что-то было». В конце концов, на новой должности и участвуя в таком проекте, его финансовое благосостояние должно значительно увеличиться. Что-что, а новый пиджак Дубровский точно сможет себе позволить.

Я выруливаю с парковки, включаю классическую музыку — не большая любительница Моцарта и Шуберта, но она помогает сосредоточиться.

Юля затихнет до поры, до времени.

Возможно — даже, скорее всего — на мое место метить перестанет. Она сделала этот выстрел наобум и только потому, что я однажды неосторожно сама наболтала лишнего. Но на место Гречко она уже явно нацелилась, и будет переть как танк.

Значит, нужно сделать так, чтобы в ее гладком плане появились новые переменные.

На первом же «красном» набираю Сашу.

Он отвечает почти мгновенно. Я редко ему звоню и раньше в основном чтобы согласовать какие-то наши традиционные выходные. Но он всегда берет трубку молниеносно. Мне это, конечно, до сих пор немного льстит, но сегодня особенно.

— Привет, Пчелка. Что-то случилось? — сразу настораживается.

— Почему сразу «случилось»? — стараюсь говорить как можно беззаботнее.

— Потому что ты никогда не звонишь просто так.

— Ты все еще хочешь развестись или блестящая Юлина карьера сделала ее слишком ценной потерей? — На этот раз даже не пытаюсь скрыть иронию. К черту!

— Она и до тебя добралась, Пчелка? — слышу ответный Сашкин ироничный смешок.

— Типа того. Ну так что насчет развода? Зубастый адвокат нужен?

— Пчелка, слушай… Я не против иметь тебя в союзниках, но твой тон меня немного пугает.

— Что не так с моим тоном, Саш?

— Он слишком боевой, — честно признается Григорьев.

— Иногда обстоятельства вынуждают превращаться в суку.

— Что случилось, Пчелка? Давай только без понтов.

— Это не телефонный разговор. Как-нибудь потом, хорошо? Так что насчет адвоката? Только, Саш, не готов воевать по-взрослому — лучше сразу скажи.

— Я просто хочу развод, Пчелка. В любом приемлемом формате.

Выруливаю «Медузу» с перекрестка и медленно спускаю пар.

Это же Сашка. Он всегда разруливает по-хорошему. Когда мы еще были вместе, моя мама, хоть он очень ей нравился, любила говорить, что мы оба слишком мягкотелые и на нас будут ездить все кому не лень. Если бы не последняя Юлина выходка, я бы, наверное, еще долго делала вид, что все хорошо.

— Саш, прости. — Выдыхаю, чувствую легкий укор совести за то, что позволила злости ненадолго взять контроль над разумом. — Просто если вдруг тебе понадобится помощь с разводом — я на твоей стороне, ладно?

— Я знаю, Пчелка. Но спасибо, что сказала об этом сама.

Я слышу на заднем фоне характерный шум аэропорта.

— Ты куда-то снова улетаешь?

— В Мюнхен.

К его словам добавляются глухие объявления, далекие шаги, редкие переговоры экипажа. Саша говорит ровно, но я представляю, как он идет по терминалу быстрым, привычным шагом, одной рукой катит чемодан, а в другой держит телефон.

— Мюнхен? Вроде уже не в первый раз, да?

— Не в первый, — слышу легкую улыбку в голосе. — В этот раз туда и обратно, стандартный рейс. Буду дома послезавтра.

Меня вдруг накрывает странное чувство. Еще десять лет назад он мечтал об этом — летать на международных рейсах, вставлять в разговоры названия городов как что-то обыденное, выучить второе имя в каждом аэропорту. А сейчас все это звучит для него настолько привычно, словно он просто едет в соседний супермаркет за продуктами.

— Что-то не так? — перехватывает мои мысли.

— Нет, просто… — Я чуть щурюсь, вспоминая его глаза, полные азарта, когда он рассказывал о будущей карьере. — Ты когда-то с таким огнем об этом говорил. О длинных маршрутах, о рассветах из кабины, о городах, которые будешь видеть.

— Видеть города? — Сашка тихонько посмеивается. — Пчелка, ты правда думаешь, что я их вижу? Я прилетаю, ухожу в гостиницу, пару часов отдыха, брифинг, обратно в небо. Лучшая панорама — из иллюминатора.

— И никакой романтики?

— Это все еще лучшая работа на свете, Пчелка. — В его голосе нет сомнений. — Просто теперь я смотрю на нее иначе. Тогда я хотел просто летать. Теперь хочу не опоздать в кровать в свой выходной.

Я улыбаюсь, потому что понимаю. Потому что когда-то сама горела карьерой, а теперь мой рабочий день заканчивается далеко за пределами графика. Потому что когда мечты становятся реальностью, к ним всегда добавляется рутина.

— Ну хоть иногда ты успеваешь насладиться городами? — спрашиваю.

— Иногда. — Он делает небольшую паузу, словно прикидывает, что можно вспомнить. — В прошлый раз в Париже у меня было пять часов между рейсами. Мы с вторым пилотом сгоняли в небольшую кофейню, взяли эспрессо и просто сидели на террасе.

— Легендарный пилот международных рейсов, и его лучший экспириенс — это кофе? Боже, Григорьев, есть что-то идеальное в этом мире? — Снова останавливаюсь на светофоре, вдруг поймав себя на том, что обычно не разговариваю по телефону за рулем больше необходимых тридцати секунд. И то, если что-то важное.

— А что ты хотела? — Он как будто трагически вздыхает. — Чтобы я пошел гулять по Елисейским полям, успел на экскурсию в Лувр и снял квартиру с видом на Эйфелеву башню? Нет, Пчелка, у нас так не работает.

Я качаю головой, хотя он этого не видит.

— Пчелка, а ведь мы с тобой миллион лет вот так не разговаривали…

— Эй, Григорьев, у тебя голос там размяк? Это допустимый уровень собранности перед международным рейсом?

— Я еще на эскалаторе, так что все в рамках нормы, — нарочно говорит как будто начитывает рапорт.

Но я понимаю, о чем он.

Раньше мы могли часами напролет разговаривать о будущем — его, моем, нашем.

Мы были не просто влюбленными и молодыми, но еще и лучшими друзьями.

— Чистого неба, капитан Григорьев!

— Ты единственная, кто помнит, Пчелка.

Пилотам нельзя желать удачи — я правда помню. Когда-то, в другой жизни, пожелала ему удачи перед самым первым важным рейсом. Сашка меня тут же отчитал, очень строго.

Вечером, когда я с наслаждением валяюсь с книгой, впервые за последние дни чувствую что-то вроде расслабления, он присылает сообщение с припиской: «Какой-то такой экспириенс, Пчелка…». На фото — закат, но не такой, как с земли. Оранжево-розовые переливы растворяются в бескрайнем небе, и на переднем плане угадывается кусочек приборной панели самолета. Где-то внизу теряются облака, словно растрепанные куски ваты, подсвеченные последними лучами солнца.

Я подвисаю, потому что не могу придумать внятный ответ.

Сохраняю фото в галерее.

И убираю телефон.

Глава двенадцатая

В конце ноября выпадает первый снег.

И как-то сразу так много, что мне приходится буквально на ходу «переобувать» мою «Медузу».

В сервисном центре «элианов» на удивление многолюдно и хоть я точно знаю, что Дубровского здесь быть не может, его рослая фигура и голова «над облаками» все равно постоянно мне чудится. Я дала себе обещание не думать о нем и не вспоминать нарочно и могу даже очень собой гордится, потому что до сегодняшнего дня успешно реализовала этот запрет. Но все здесь напоминает о нем почти так же сильно, как и кабинка проклятого лифта в подъезде моего дома, куда я до сих пор так и не решилась сесть. За месяц беготни на четырнадцатый и обратно, кажется, я заметно подкачала себе икры и квадрицепсы. Если так пойдет и дальше, то к сезону коротких юбок буду во всеоружии.

Мою малышку парни переобувают в зимнюю резину практически молниеносно. Заодно делают небольшую диагностику в рамках «бонусов» для постоянных клиентов, которые занимаются обслуживанием авто в сертифицированных центрах. С легкой грустью отмечаю, что на месте старого кофейного автомата теперь какая-то почти космическая капсула. Шучу, что она, наверное, может и полосную операцию провести, а американо делает «на сдачу».

Дубровского здесь нет.

Меня это должно радовать.

И я радуюсь, потому что сама мысль о том, чтобы снова столкнуться с его серебряными глазами, вызывает у меня приступ панической атаки. Может быть из-за того, что я до сих пор не переварила те два потрясающих оргазма. А может из-за осознания, что я бы не отказалась повторить, если бы не миллиард «но», делающих это желание не просто идиотским и глупым, но и полностью невозможным.

На работу приезжаю после обеда и с порога натыкаюсь на взволнованное лицо Амины.

— Резник приехал, — сообщает моя верная сплетница. — Что-то такой… весь слишком энергичный.

Последних десять рабочих дней его в офисе не было. Он, конечно, ни перед кем не отчитывается, почему так надолго покидает рабочее место, но с моей верной помощницей узнать такие вещи вообще не проблема. Мне ее даже спрашивать не нужно — Амина в курсе, что я крайне редко прошу что-то разузнать, но никогда не отказываюсь от порции свежих сплетен.

Так что примерно через пару дней после того, как Потрошитель испарился из офиса и дышать стало немножко легче, я уже была в курсе, что его отправили в заграничную командировку «перенимать опыт» у целых немцев.

Я передаю Амине свое пальто, быстро меняю сапоги на офисные туфли.

— Просит всех ТОП-менеджеров собраться в переговорной через десять минут, говорит Амина, почему-то слегка запыхавшись.

— О чем речь?

— Не сказал. Но такой весь… как будто собирается захватывать чужие флажки.

Мы переглядываемся, беззвучно обмениваясь мнениями, что спокойной размеренной жизни пришел конец. Не могу сказать, впрочем, что Резник зря имел нам всем мозги. Что-то из его новшеств не дало нужного результата — и их пришлось отбросить, вернувшись к старым проверенным схемам. Так всегда бывает, это совершенно нормальный рабочий процесс, не имеющий ничего общего с профессионализмом «новатора». Все ошибаются. Поэтому в конечном итоге значение имеет только то, что остается в работе. Так вот у Потрошителя таких полезных нововведений в общем зачета оказывается гораздо больше.

Но эта очередная движуха все равно заставляет напрячься.

Я захожу в кабинет, бросаю взгляд на телефон — нет никаких предварительных писем или напоминаний о встрече от него лично нет. Хотя еще до его командировки между нами сложилось что-то вроде негласного общения, предполагающего, что иногда он лично предупреждал меня о какой-то общей встрече, а я лично пересылала ему какие-то рабочие документы для ознакомления, минуя рабочую рутину. Не самая правильная с точки зрения фиксации рабочих моментов схема, но мы с ним научились нормальной в ней функционировать.

Об этом важном собрании Резник не написал мне ни слова.

Впрочем, он не давал о себе знать вообще всю командировку.

В переговорной, когда я туда прихожу, почти все в сборе. Внутри слышится приглушенный гул голосов, но как только заходит Резник, комната замирает.

Честно говоря, при виде него я испытываю примерно те же чувства, что и в нашу первую встречу — восхищение и, одновременно, легкое раздражение за то, что его агрессивная манера очень сильно волнует не только наше корпоративное море, но и мое внутреннее спокойное болотце. Но он все так же аккуратно избавляется от бороды, хотя я была уверена, что это просто разовая акция.

— Коллеги, благодарю за оперативность, — твердый и собранный голос Резника заставляет меня сосредоточиться на работе. — На повестке дня — Elyon Motors.

О, черт.

— Думаю, все здесь понимают, что наша компания работает в тесной связи с автомобильной промышленностью. И что грядущие перемены на рынке нельзя игнорировать. Элианы выходят на новую ступень в разработке электромобилей. — Резник осматривает нас таким взглядом, словно все эти вещи он озвучивает «для галочки» — настолько они должны быть очевидны для всех нас. — Презентация «Фалькона» была настолько успешной, что теперь у наших главных партнеров солидный пакет инвестиций и еще несколько моделей электрокаров в том числе. Думаю, их презентацию мы тоже увидим в самое ближайшее время. Собственники LuxDrive так же подключились к числу инвесторов.

По залу проносится неопределенный легкий гул.

Пока что никто — и я в том числе — не рискует высказывать предположения такого смелого шага. Одно дело — продавать премиальные машины, и совсем другое — вкладывать деньги в их разработку и создание. Как минимум это предполагает совсем другой уровень взаимодействия. И если бы Резник прямо сейчас, спросил меня, что я обо всем этом думаю, я бы не смогла сказать ничего конкретного.

— Я надеюсь, все собравшиеся понимают, что нас ждут большие перемены, — Резник обводит взглядом всех нас, но на мне почему-то задерживается на секунду дольше остальных Или мне только кажется? — Элианы готовы полностью перестроить свою концепцию, и мы станем частью этого процесса

Я перехватываю взгляд Сорокина, нашего финдира, который уже приподнял брови. «Элианы» всегда держались в стороне от массового производства электрокаров, но теперь, судя по всему, ситуация кардинально изменится. В их линейке есть два электрокара семейного типа — больших, надежных, для тех, кто может позволить себе путешествовать всей семьей с комфортом и при этом заботиться об окружающей среде. Насколько мне известно, не самые продаваемые их автомобили, но на фоне продаж аналогичных моделей других брендов, один из автомобилей «элианов» уверенно держится в первой пятерке.

Резник дает несколько секунд на переваривание информации, а затем продолжает:

— Мы говорим о полной переработке бизнеса с учетом нового направления. Пока что это неофициальные переговоры, но если все пойдет по плану, больше конкретики мы получим в первом квартале следующего года. А пока… — Генеральный снова смотрит на всех нас. — Пока я хочу услышать ваше мнение.

Я выпрямляюсь в кресле.

Прикидываю.

Это действительно крупно. Мы говорим не просто о продажах. Мы говорим о перестройке всей работы компании в рамках перехода на электрокары. О пересмотре поставок, кадровых решений, обучении персонала, изменении маркетинговой стратегии.

Это, блин, почти как начинать все с нуля.

Но теперь не просто как один из дилеров Elyon Motors, а как… общий «организм»?

Это настолько масштабно, что для начала все-таки рискую задать уточняющий вопрос.

— Какие у нас будут задачи в этом процессе?

Резник цепляет мой взгляд и одобрительно, едва заметно, улыбается.

Так получилось, что я снова впереди планеты всей, хотя первым задавать вопросы должен был наш финдир — на его плечи ляжет вся эта ответственность, не зря же Сорокин сейчас ссутулился так, словно Атлант только что без спроса бросил ему на плечи весь небесный свод.

— В первую очередь нам нужно будет адаптировать дилерские центры под новую линейку, — отвечает на мой вопрос Резник. — Это значит, что нужно будет провести подбор и подготовку специалистов, внести изменения в сервисное обслуживание, логистику. Вы, Майя Валентиновна, во всем этом процессе будете отвечать за обучение новых специалистов и адаптацию персонала. И за спайку LuxDrive и Elyon Motors в таком щекотливом процессе, как «оптимизация кадров».

О, господи.

Я прикрываю глаза и, не стесняясь, делаю глубокий шумный вдох.

Логично, что в процессе даже частичного слияния, полетят головы. Не потому что кому-то очень нужно сокращение, а из чистой логики — зачем держать двух дублирующих друг друга специалистов, если это обязательно превратится в накладки, еще и за двойную стоимость? Но я терпеть не могу увольнять людей. Я всегда чувствую себя так, как будто это лично мое решение, а не спущенное сверху указание. Но доля моей ответственности в этом процессе тоже есть — это ведь я решаю, чья голова слетит с плахи.

— Это пока только предварительная информация, — говорит Резник, интонацией подводя черту под этим маленьким собранием.

— У нас есть конкретные сроки? — все-таки оживает Сорокин.

— Пока что нет. Но я хочу, чтобы мы начали готовиться уже сейчас. Должны быть предложения, мысли, предварительные расчеты. После Нового года обсуждение выйдет на новый уровень и я хочу, чтобы моя команда была готова сразу включиться в работу. Считайте, сейчас у вас есть время на раскачку. Но давайте энергичнее, коллеги, потому что работа предстоит серьезная и ответственная, и ее будет много.

Рядом кто-то кивает, записывает.

Я просто держу блокнот на коленях, так и не решившись сделать ни одной заметки.

В голове все время крутится, каким образом мы будем взаимодействовать с «элианами» когда начнется процесс «сцепки». Только в рамках технической части и продаж? Или…

Юля.

Дубровский.

Бессмысленно прятать голову в песок и делать вид, что два этих имени не горят перед моим мысленным офигевшим взглядом как огромный красный восклицательный знак.

Я встаю из-за стола самой последней, ловлю на себе пристальный взгляд Резника.

Кажется, он о чем-то хочет поговорить. Я бы тоже не отказалась, пользуясь нашими не_только сугубо рабочими отношениями, задать ему парочку вопросов — он явно знает гораздо больше, чем ему разрешили озвучить здесь и сейчас. Но ни один из нас не рискует задержаться.

Зато когда я прихожу к себе в кабинет, на телефон сразу прилетает сообщение:

Потрошитель: У вас была такое лицо, как будто я озвучил смертельный приговор.

Я кисло кривлю губы. В целом, именно так себя и чувствую.

Но ему пишу, что я просто живой человек и обычно такие «грандиозные новости» перевариваю несколько дней.

Я: Так что если вам нужна какая-то внятная реакция, придется подождать до понедельника.

Потрошитель: Мне даже почти неловко, что придется добавить вам еще одну порцию головной боли.

Я: Мне неловко от того, что в вашем лексиконе существует слово «неловко»))

Потрошитель: Вы не поверите, но я даже в курсе, что оно обозначает.

Потрошитель: Давайте обсудим все это за пределами офиса, Майя?

Я бы предпочла воздержаться от еще одного ужина, но прекрасно понимаю, что Резник как раз на это и намекает. В последнее время, когда наше неформальное общение само собой сошло на «нет», мне стало как-то легче, что не приходится подбирать слова, которые одновременно были бы формальными и сухими, и в то же время показывали, что я помню всю ту помощь, которую он оказал в моменты, когда я больше всего в ней нуждалась.

Но с моей стороны было бы очень непрофессионально избегать возможности получить чуть больше важной информации только потому, что мне кажется, что мой генеральный директор не совсем ровно ко мне дышит. Или, возможно, это я слегка ним увлечена, и просто сама себя накручиваю?

Я: Можно выпить кофе в «Кексе», после работы.

Если уж неформальной встречи не избежать, то я, по крайней мере, выберу более комфортный для себя формат — милое уютное кафе, в котором всегда полно народа и столики стоят так близко, что вариант любой интимности просто исключен. И в меню только десерты и сладкие напитки, даже вина нет.

Потрошитель: Сбросите мне геометку, где это?

Присылаю ее в течение минуты.

Резник отвечает коротким: «Хорошо, встретимся на месте? В 19.30?»

Я присылаю смайлик в виде сложенных в знаке «ок» пальцев.

Пока я перевариваю информацию о предстоящем разговоре и что еще за подковерные тайны мне расскажет Потрошитель, палец сам скользит по экрану телефона. Понимаю, что открыла нашу переписку со «скелетоидной рукой» чисто на автомате.

Листаю.

Воскрешаю в памяти последний диалог, хотя это не сложно — это была еще одна дуэль на тему обсуждения книги. На этот раз мы сцепились на «Ложной слепоте» и я буквально чувствовала себя слегка размазанной. Как будто не читала ничего сложнее школьного сочинения, а перестреливаться пришлось с руководителем международного книжного клуба.

Но прошла уже неделя — и от моего загадочного визави не пришло ни слова.

Я заглядываю к нему на страницу, вижу пополнение в последних закрепленных историях, куда он складывает впечатления о просмотренных фильмах. Там не очень много за последние пару лет, но выбор фильмов, как и выбор книг, впечатляет.

На последних нескольких снимках отчетливо видно уютное пространство кинотеатра с синими бархатными креслами. Темный зал, светящиеся дорожки между рядами, кусок экрана. Потом — несколько кадров из фильма Скорсезе. Глухие, тревожные сцены. Лицо ДиКаприо в полумраке, уставившееся в никуда.

Потом, прежде чем успеваю передумать, набираю сообщение:

Я: Ну и как оно: потратить несколько часов на рефлексию и очевидный вывод, что Скорсезе снова гениален?

Несколько минут тишины.

Я вижу, что он оффлайн и на секунду голову посещает трусливая мысль удалить сообщение. Сейчас оно кажется совершенно идиотским. Точно не таким острым и умным, как его. Как будто он точно знает ту самую фразу, на которую невозможно не ответить.

Но потом статус анонима меняется на «в сети» и ответ летит в меня почти мгновенно.

Hornet: Оно того стоило. И снова без шансов для слабонервных.

Я: Ты не слабонервный?

Hornet: Я задавал себе этот вопрос во время сцены с арсеналом оружия в подвале.

Я: Я еще не смотрела, так что постарайся обойтись без спойлеров.

Я: И что ты понял про крепость своих нервов?

Hornet: Что дело не в нервах, а в том, где проходит черта.

Hornet: И как быстро ее можно переступить, если знать, что тебе все сойдет с рук.

Я: Ты говоришь, как будто проверял.

Hornet: Может, и проверял.

Я: И?

Hornet: Грань всегда тоньше, чем кажется.

Я усмехаюсь. Он всегда так — никогда не дает прямых ответов. Как будто любит оставлять пространство для разговора.

Hornet: А ты? Почему не пошла на премьеру?

Я: Была занята.

Hornet: Никогда не думал, что «Ложная слепота» требует настолько тщательного разбора.

Я: Я больше не пыталась. Ты все равно поставил мне «трояк».

Hornet: По десятибалльной шкале.

Я закатываю глаза, воображая, что если бы он сидел сейчас напротив, то выражение моего лица красноречивее всяких слов сказало бы ему, что я думаю о его «незамутненной» оценке моих критико-литературных способностей. Но когда воображение пытается мысленно дорисовать почти прозрачному безликому образу какие-то конкретные черты, я жестко себя торможу.

Не надо.

Остановись, Майя. Разговоров о книгах и фильмах вполне достаточно.

Hornet: Так почему не пошла в кино? Предпочитаешь смотреть фильмы в одиночестве и под пледом?

Я: Нет, просто в жизни есть вещи поважнее фильмов и книг.

Hornet: Не уверен.

Я: В таком случае ты безнадежен.

Hornet: Абсолютно.

Мои пальцы набирают: «Убежденный холостяк?», но я вовремя удаляю импульсивный порыв. У меня слишком много мыслей в голове, но в этом моменте я осознаю одну важную вещь — мне нравится наша с ним переписка. Даже если он немного резкий. В отличие от меня он явно не заморачивается над тем, как правильно подобрать слова, чтобы не обидеть собеседника. Хотя иногда мне кажется, что он пытается одновременно и сказать что-то важное, и держать дистанцию.

Hornet: А если серьезно? Что для тебя может быть важнее хорошей книги или премьеры фильма от любимого режиссера?

Я задумываюсь.

Вспоминаю, как помогала украшать комнату Андрея перед его выпиской.

Как забирала его из больницы и вопреки Лилькиной истерике повезла в спортшколу, чтобы записать на бокс, о котором он так мечтал. Даже если до занятий его допустят только в середине декабря, племянник до потолка прыгал от радости, а потом — еще выше, потому что мы поехали в спорттовары и купили ему настоящие боксерские перчатки.

Вспоминаю снег, который засыпал улицы.

Вспоминаю еще пару Сашкиных фото: из кабины самолета, в грозу, а потом — залитую солнцем парижскую площадь.

Но перечислять все радости моей в целом скучной жизни этому скептику и цинику я точно не буду. Просто его вопрос натолкнул на мысль, что я ни на что не жалуюсь и мне всего хватает. Что я люблю когда ровно, спокойно и предсказуемо.

И Дубровский в этот порядок вещей все равно никак бы не вписался, даже если бы все случилось как-то иначе.

Я мысленно ругаю себя за то, что позволила мыслям о нем дважды за день посетить мою голову. Переключаюсь на переписку и отвечаю, что в моей жизни работа — всегда на первом месте. И свои заслуженные выходные я посвящаю аккумуляции моральных сил перед очередной рабочей пятидневкой.

Hornet: Ожидаемо.

«Так что же ты отвечаешь на мои сообщения со скоростью раз в минуту, если я вся такая скучная и предсказуемая?» — мысленно от души сарказмирую, но отвечаю сдержано и безразлично:

Я: Ты спрашивал, я ответила.

В этом прелесть виртуального анонимного общения — нет необходимости казаться лучше, стараться произвести впечатление. Нам обоим совершенно все равно, как мы выглядим в реальности, сколько нам лет и насколько у нас богатый внутренний мир. Мы просто ведем почти светские беседы.

Только Хорнет, ожидаемо, жалит чуть сильнее.

Hornet: А если отбросить все лишнее? Оставить только один момент, который стоит прожить? Что это будет?

Вопрос слегка выбивает меня из колеи своей прямой.

Необходимостью добавить в наше общение немного личного.

Хотя, в данном случае, много.

Я настойчиво отбиваюсь от первой же пришедшей на ум мысли, потому что она с потрохами выдает мою слабость. Пытаюсь выковырять что-то взамен. Черт, мне почти тридцать три, в моей жизни была уйма моментов, которые стоили всех этих прожитых лет!

Но чем больше я пытаюсь их отыскать, тем очевиднее становится самый первый.

Я могла бы отшутиться. Написать что-то нейтральное — про путешествие, про какой-нибудь момент триумфа на работе. Но почему-то именно в этот момент и с ним мне совсем не хочется отшучиваться

Если бы даже я знала чем все закончится с Дубровским — я бы все равно…

Обрываю мысль, формирую сдержанный ответ и пишу:

Я: Момент, который сделал больно, но который все равно не хочется переиграть и вычеркнуть.

Он долго не отвечает. Пропадает из онлайна.

Я думаю, что наша переписка на этом закончена. Но потом экран загорается новым сообщением.

Hornet: Ты смелая.

Я: Или глупая))

Я: Ну а твой «тот самый момент»?

Он снова пропадает. Я успеваю просмотреть пару документов, которые Амина потихоньку кладет мне на стол. Делаю заметки, но ловлю себя на том, что рука все время тянется к телефону, а я трачу половину своей сосредоточенности, чтобы этого не делать пока не разберусь с документами.

Но когда примерно через полчаса заглядываю в переписку, там висит его сообщение.

Hornet: Момент, когда приходилось делать вид, что ничего не чувствуешь, хотя на самом деле чувствуешь слишком много.

Я: Иногда нужно позволять себе все чувства.

Hornet: Это не практично.

Я: Звучит очень… одиноко.

Hornet: Я не женат, не в отношениях. Как еще, по-твоему, я должен «звучать»?

Я: О, кажется, я понимаю, почему Шершень! (от авт.: в переводе с англ. «hornet» означает «шершень») Ты же все время жалишь!))

Я шучу.

Даже если слишком резко, но это не важно.

Просто пытаюсь поскорее зацементировать мысль о том, что теперь я знаю о нем еще немного личного. Мне какая разница, что происходит в жизни человека, которого я совершенно точно не планирую развиртуализировать?

Hornet: Ты ошибаешься. Шершень жалит только тогда, когда его вынуждают.

Я улыбаюсь, почему-то воображаю его в этот момент с жутко самодовольной улыбкой, даже если в целом не имею ни малейшего представления о том, как он выглядит.

Я: Неужели кто-то посмел тебя вынудить?

Пауза.

Hornet: Ты даже не представляешь.

Я: И что, ты уже ужалил в ответ?

Hornet: Мне пришлось.

Я непроизвольно облизываю губы.

Я: Месть?

Hornet: Хуй его знает, что это было.

Я: Ты всегда так — никогда не даешь прямых ответов?

Hornet: Только когда это продолжает разговор.

Я: К чему такие сложности?

Hornet: Может, потому что мне нравится представлять, как ты читаешь мои сообщения?

Hornet: Прикусываешь нижнюю губу, думая, что мне ответить?

Hornet: И как у тебя в этот момент розовеют скулы?

Я резко кладу телефон на стол экраном вниз и отворачиваюсь, будто он действительно может меня видеть.

И потому что отчетливо понимаю: в эту минуту мои скулы и правда горят.

Я не знаю, что ответить.

Мы в каком-то сдержанном формате пишем друг друг другу уже несколько недель. Вернее, сегодня я впервые написала сама, первой, по своей инициативе. Но вот такой личный формат между нами случается впервые. И я совершенно не знаю, как на него реагировать. Потому что не готова ответить, что иногда тоже фантазирую о том, как Шершень выглядит в реальности. Прячусь за мысль о том, что он просто какой-то жутко солидный и импозантный дядечка а ля Джереми Айронс. Так почему-то спокойнее.

Но, к счастью, виртуальные разговоры тем и хороши, что из них всегда можно быстро и безопасно «слиться». Именно так я и делаю. Закрываю нашу переписку, оставляя слова моего анонима без ответа. Говорю себе, что мне не нужны случайные романы, тем более с незнакомцами. Мне сейчас вообще никакие романы не нужны.

Я просто больше не буду ему отвечать.

Можно было бы вообще заблокировать с концами, но на этот шаг малодушно не хватает силы воли. Может, потому что за последнее время Шершень умудрился стать моим единственным интересным собеседником, и мне просто до жути не хочется закрывать наш с ним маленький книжный клуб на двоих?

Все эти мысли приходится силой вычеркнуть из головы, а иконку приложения я вообще прячу на второй экран и отключаю уведомления. С глаз долой. Чтобы случайно не ткнуть, потому что телефон мне все-таки периодически нужен и игнорировать его не получится.

— Вы сегодня прямо ранняя пташка, Майя Валентиновна, — шутит охранник, когда я сканирую свой пропуск на проходной.

— Есть у меня плохая привычка иногда хотеть спать дома, — шучу в ответ и быстро выбегаю на крыльцо.

Ругаю себя за то, что так старательно переключилась на работу, что в итоге чуть не забыла про нашу с Резником встречу. За руль «Медузы» прыгаю в итоге прямо в туфлях, поздно сообразив, что забыла переобуться.

Пока еду и оцениваю пробки на дорогах, слежу за временем.

На всякий случай пишу Резнику, что могу немного опоздать, отшучиваясь, мол, это все из-за той новой программы, которую приходится сделать по его указке. Он надиктовывает голосовое, в котором сокрушается, что уже на месте и чувствует себя студентом на детсадовском утреннике.

Я вслух смеюсь, представляя эту картину. Кафе, которое я выбрала, известно своей атмосферой без претензий, а главное — вкусными и недорогими десертами, и отсутствием алкоголя. Поэтому основной контингент — это, конечно, молодежь.

На место приезжаю даже без опозданий, быстро забегаю внутрь и осматриваюсь.

Нахожу Потрошителя взглядом, но не тороплюсь подходить, наслаждаясь видом.

Он и правда выглядит в этом месте как слон в посудной лавке — слишком очевидно большой и основательный, и даже остатки его бороды сейчас выглядят более внушительно, чем то, какой она была «до» ножниц и бритвы. Сидит за круглым белым столиком на прямоугольном высоком пуфе без спинки, которые здесь используют вместо стульев. Все очень молодежно. Все очень не то, к чему привык этот мужчина. Хочется сделать парочку фото в моменте, чтобы присылать ему если вдруг снова начнет закручивать гайки, но я быстро гашу этот импульс. Даже несмотря на наш с ним мягкий формат общения за пределами офиса. Потрошитель остается моим начальником. Его фотографиям не место в моем телефоне.

Когда я подхожу к столу, Резник вздыхает с облегчением.

— Признавайтесь, Майя, вы ведь нарочно выбрали это место?

Я загадочно улыбаюсь, бросаю вещи на соседний пустой пуф и сажусь напротив генерального. Официантку прошу принести их фирменный сан-себастьян и не сладкий раф. Кажется, это единственное место в городе, где его по запросу делают без ванильного сахара.

Резник ограничивается второй чашкой американо. Одну, пустую, вежливая молоденькая официантка тут же уносит.

— Мне здесь нравится, Владимир Эдуардович. Прихожу сюда омолодиться в лучах студенческих флюидов.

— А точно студенческих? — скептически замечает он, осматривая зал.

— Не будьте брюзгой. Или я подумаю, что вам просто неуютно в месте, где нельзя заказать тройной чек.

Он нервно дергает уголком рта.

Я даю себе пару минут остыть, а потом сама интересуюсь темой встречи. Мы же здесь не для того, чтобы обмениваться остротами.

— Я немного выхожу за рамки, Майя, — Резник пристально смотрит мне в лицо. — Надеюсь, вы в достаточной мере осознаете всю степень конфиденциальности этого разговора и каким рискам я подвергаю свою карьеру, рассказывая вам то, что собираюсь рассказать?

— Может, тогда и начинать не стоит?

— Это ирония?

— Нет, здравый смысл. Любая тайная информация имеет свойство просачиваться наружу. Если вдруг просочиться ваша, мне бы не хотелось вдруг оказаться в числе подозреваемых.

— Простите, — после небольшой паузы, вздыхает Резник. — Я вам, конечно же, полностью доверяю. Речь идет о слиянии некоторых ключевых должностей.

— В том числе — ТОПов?

Мою догадливость он встречает одобрительным кивком.

Я прокручиваю в голове, кто эти ТОПы. Явно не логистика. Финансовые директора? В целом — возможно, хотя даже в рамках некоторого слияния, тащить такую «химеру» в одно лицо будет очень проблематично. Я и Гречко?

— Собственники LuxDrive и «элианов» пока что негласно договорились оставить только одного директора по персоналу, Майя, — Резник озвучивает мою мысль вслух. — Я вас отвоевал. Гречко не будет против перейти на аналогичную должность в другом нашем офисе, с ней этот вопрос также заочно был решен.

Прокручиваю его слова в голове.

«Я вас отвоевал».

— То есть после слияния, я буду единственным НР-директором?

— Совершенно верно, Майя. Это означает много, очень много дополнительной работы и освоение некоторых новых территорий.

— Надеюсь, денежные бонусы в этот замечательный пакет включены? — Я слегка нервничаю. Ладно, я сильно нервничаю. Хотя когда пройдет первый шок, моей внутренней карьеристке наверняка понравится перспектива сделать такой стремительный взлет сразу на пару ступеней вверх.

— Я полагаю, сумма за все труд вас приятно удивит, — посмеивается Резник, и на минуту замолкает, пока официанта ставит на столик наш заказ. Изучает внушительный кусок чизкейка на моей тарелке и спрашивает: — Вы правда съедите все это в одиночку?

— И меня, представьте себе, даже совесть мучить не будет.

Не тороплюсь, поливаю десерт клюквенным сиропом из маленького кувшинчика. Пользуюсь этой передышкой, чтобы снова прокрутить в голове его слова. Прикидываю перспективы.

И вдруг, когда моя мысль натыкается на имя «Юля» во всей этой довольно радужной картине мира, Резник добавляет:

— Я так понимаю, вы бы хотели оставить себе помощницу Гречко?

— Что? Нет!

Мое возмущение настолько громкое, что парочка студенток за соседним столом поворачиваю головы. Одна из них, спустя пару секунд, перемещает заинтересованный взгляд на Потрошителя.

— Но разве вы не подруги? — Резник слегка хмурится.

— Просто. Отлично. — Говорю двумя резкими словами и в сердцах отодвигаю тарелку, как будто именно в ней источник всех моих проблем. — Владимир Эдуардович, раз уж мы с вами говорим на чистоту, то я бы хотела для начала знать, от кого и каким образом вам в уши попала эта информация?

— От Гречко, насколько мне известно. — Он хмурится еще сильнее, из-за чего его брови превращаются почти в одну сплошную линию, а лоб перепахивают напряженные морщины. — Майя, только не говорите, что я невольно стал жертвой испорченного телефона.

— Юля действительно моя подруга. — Я запинаюсь, взвешиваю и выбираю более актуальный вариант. — Была моей подругой. Пока не устроила мне совершенно безобразную грязную историю. Чтобы прояснить ситуацию максимально: она хотела чтобы я устроила ее к себе, я отказала. Она нашла способ попасть на должность помощницы Гречко. Потому что — и это правда — не дура и умеет правильно расчищать дорогу не только локтями. Но я ни в коем случае ни на секунду не допускаю мысль о том, чтобы работать с ней плечом к плечу. Во-первых, я полностью довольна Аминой. Она исполнительная, ответственная и за два года работы у меня нет ни единой претензии к ее работе.

— Это я уже понял. А во-вторых?

— Во-вторых, я считаю в высшей степени не профессионально держать в своем подчинении любовников, родственников или друзей. И тот факт, что моя бывшая подруга зачем-то распускает сплетни о нашей якобы «крепкой дружбе», подтверждает мою правоту. Так что, Владимир Эдуардович, если в комплект к моему повышению прилагается еще и Юлия Николаевна Григорьевна, то в таком случае я готова уступить место Гречко.

Я максимально взбешенная.

Как будто все эмоции, которые я успешно раздавила когда чихвостила Юлю в нашу последнюю встречу, вдруг восстали из пепла и стройным маршем двинули на выход.

Значит, она все-таки распустила свой длинный язык.

Что еще ты рассказываешь, бывшая лучшая подруга Юля? Моя фотография с Дубровским уже гуляет в вашем корпоративном чате?

— Майя, брейк. — Резник протягивает руку через стол, уже заносит надо моими сжатыми в кулак пальцами, но в последний момент притормаживает и просто кладет ее рядом. Так, что в итоге меня касается только тепло его кожи. — Я вас не отдам. Об этом не может быть и речи.

— Не боитесь, что в таком случае вас заподозрят в предвзятом отношении?

— Меня очень сложно напугать в принципе, а тем более попытками обвинить в том, что я выбираю себе любимчиков. Вы же это имеете ввиду?

До тех пор, пока он не произнес это вслух, я не видела в своей шутке ничего крамольного. А теперь кажется, что я как будто только то и делаю, что вынуждаю его оправдываться за то, что он просто положительно настроен в мой адрес.

— Теперь моя очередь извиняться, да? — Чувствую, как кривятся губы.

— Вам не за что извиняться, Майя. Знаете что? Забудьте! — Он просто разводит руками, а потом настойчиво толкает тарелку обратно на мой край стола. — Эта Григорьева работает сколько? Чуть больше месяца? Я полагаю, список заслуг вашей Амины будет лучшим аргументом в пользу того, почему она должна остаться.

— Я готова всю ночь писать ее резюме! Будет листов десять — не меньше.

— Вот и отлично. — На этот раз он все же позволяет себе легкое касание костяшками об мои ладони, в которых я грею чашку. — Значит, считайте, что вопрос закрыт.

Я сначала хочу рефлекторно одернуть руку. Но потом успокаиваюсь и позволяю этому моменту просто случить, тем более, что длится он всего несколько секунд.

— Вы привыкли добиваться своего? — Я имею ввиду его категоричный ответ, как будто если он сказал, что остается Амина — то будет так, а не как-то иначе. Но почему-то сейчас, когда между нами секунду назад случился совсем не_рабочий физический контакт, кажется, будто мой вопрос именно об этом.

— Я просто умею договариваться, — Резник не спешит приписывать себе множество заслуг, хотя его голос звучит довольно уверенно. — И я бы не хотел, чтобы по какой-либо причине вам было не комфортно на работе.

— Меня перевезут в новый офис?

— Что? Нет! — Он даже не скрывает, что нарочно слегка передразнивает мою недавнюю вспышку возмущения.

— У меня было такое же лицо? Боже. — Закрываю лицо ладонями.

Генеральный медленно возвращает свои на край стола, пьет американо и спешит меня «успокоить», подтрунивая, что на самом деле он старался сгладить как мог.

Мы еще немного говорим об отвлеченных рабочих вопросах, потом он сам расплачивается за заказ и провожает меня до машины. Останавливается рядом, пока я держу дверцу открытой. Проводит медленным изучающим взглядом по моему лицу.

— Мне нравится, когда вы позволяете себе эмоции, Майя, — произносит негромко, будто больше для себя.

Я вздрагиваю, хмурюсь, но он только усмехается и подается вперед, сокращая дистанцию между нами, но снова только так, чтобы это не был физический контакт двух тел, а просто обмен теплом. И, возможно, облачками пара из наших ртов, потому что сейчас на улице уже чертовски холодно.

— Они вам идут, — добавляет генеральный и сам подталкивает меня за руль.

Уже по дороге домой, я вдруг понимаю, что именно сегодня сделала.

Я оставила Юлю без работы.

Ковыряю в себе угрызения совести, но на ум почему-то приходит только известная фраза домомучительницы из мультика про Карлсона: «Какая досада…» А еще пальцы зудят прямо сейчас просто так написать Сашке. Потому что мы с ним впервые за десять лет можем по-нормальному болтать как друзья, и я при этом не чувствую себя чертовой предательницей Самой Идеальной В Мире Подруги.

Даже телефон достаю на первом же светофоре — еще даже девяти нет, могу его набрать. Он только вчера вернулся из Праги, прислал мне оттуда десяток красивых фото. Пошутил, что ради меня пришлось восстанавливать в памяти свое студенческое увлечение фотографией.

Но когда разблокирую экран, мгновенно теряю мысль, зачем брала его в руки.

Потому что там висит уведомление о входящем звонке из инсты.

Я их вроде бы отключила, но, наверное, на звонки оно не распространяется.

Пытаюсь убедить себя, что это просто кто-то случайно нажал на «трубку» (у самой так пару раз бывало), но все равно знаю, чье имя там увижу.

Шершень.

Мы не озвучивали друг другу вслух все правила нашего общения: никакой развиртуализации, никаких голосовых, никаких фото, реальных данных и звонков, но все это с самого начала плавало на поверхности. Может, он тоже просто случайно не туда ткнул?

В нашей переписке около десятка сообщений.

Приходится силой заставить себя отложить телефон, потому что загорается «зеленый».

Выдерживаю паузу до самого дома. Оставляю машину на стоянке и бегу в туфлях по свежему снегу просто как молодая коза. Не хочу читать сообщения, убеждаю себя, что это может подождать до дома. Но все равно останавливаюсь у первого же фонаря, заглядываю в переписку.

Читаю с конца.

Hornet: Я не собирался тебе звонить. Просто «маякнул». Показалось, что перегнул палку и ты решила от меня избавиться.

Hornet: Прочитай то, что выше.

И смайлик с указательным пальцем вверх.

Он как будто лучше меня знает, как и даже с какими мыслями я буду читать его сообщения.

Листаю до момента, где он признается, что представляет как я краснею.

Снова краснею. Да господи боже! Это просто нелепо!

Напоминаю себе, что каким бы красивым не был Джереми Айронс — я все равно не могу представлять его мужчиной в пикантном смысле этого слова.

А потом читаю сообщения Шершня… и опираюсь плечом на столб, в поисках еще одной точки опоры. О том, почему я так делаю, обещаю подумать уже точно дома.

Он прислал мне скриншот из сообщения о покупке билетов в кино.

Сеанс — в субботу, время — шестнадцать тридцать.

Ряд и два места.

Название фильма.

Название кинотеатра — от меня довольно далеко, я там ни разу не была.

И код, который нужно показать на входе.

Hornet: Оставь свои жутко важные дела и сходи.

Hornet: Скорсезе все-таки гениален.

Hornet: Хочу поговорить с тобой об этом без спойлеров))

Он впервые добавляет в наше общение что-то похожее на эмоции.

Я таращусь на две «улыбающихся» скобочки.

Цепляю их на лицо Айронса, но ни черта не получается.

Hornet: Би?

Это сообщение он написал примерно через пару часов после предыдущих.

Я непроизвольно дергаю головой, потому что четко слышу это треклятое «Би» в голове его голосом.

Мой ник — Honey_Bee. Не оригинально, но он каким-то чудом оказался не занят, когда я регистрировалась еще лет пять назад. Нет ничего странного, что какой-то незнакомец из интернета назвал меня «Би». В конце концов, мы уже столько общаемся, что не называть друг друга хотя бы какими-то прозвищами становится просто некомфортно. Я и сама мысленно давно называю его «Шершнем».

Но, боже, нет, нет и нет… Только не «Би».

Я: Не «Би». Ок?

Бросаю телефон в карман и бегу домой, потому что уже почти не чувствую ног.

Забегаю в лифт, нажимаю на кнопку.

Еду.

Смотрю на себя в зеркало.

Нервно втягиваю губы в рот. Трогаю языком верхнее нёбо, вспоминая во рту теплый и тяжелый стальной шарик.

Ну вот, это случилось — я забылась и села в лифт. И из-за кого? Из-за анонима, который случайно назвал меня точно так же, как называл тот, из-за кого я начала бояться садиться в чертов лифт!

Заглядываю в переписку.

Hornet: Хани? Так ок?

Я: Да.

Я: Бронь на двоих. Зачем?

Выхожу из кабинки.

Заваливаюсь через порог. Быстро стаскиваю вещи, буквально на ходу.

Захожу в ванну, откручиваю на максимум вентиль горячей воды и наливаю под струю сразу двойную порцию пены с ароматом ванили. Забираюсь внутрь, откидываю голову на валик из полотенца.

Выдыхаю пару минут.

Динь.

Проверяю телефон. Пальцы оставляют на экране белые хлопья.

Hornet: Подумал, что ты не из тех, кто любит ходить в кино в одиночестве. Себя в качестве компании не предлагаю, если ты об этом.

Я: Давай просто оставим все как есть?

Нарочно ничего не расшифровываю. Мой любитель выкапывать в книгах второе и третье дно, с такой задачей как «пойми намек» точно справится без проблем.

Hornet: Без проблем, Хани.

Я: Я тебя не обидела?

Вода подступает выше, тело оттаивает, холод под кожей медленно растворяется, а вместе с ним и данное самой себе категоричное обещание поставить точку в нашей с Шершнем переписке.

Hornet: Обычно я не имею привычки обижаться на чужие личные границы.

Я: Спасибо за билеты. Это очень неожиданно и приятно.

Про себя добавляю, что обязательно придумаю каким образом вернуть эту «заботу». Не люблю чувствовать себя обязанной.

Hornet: Надеюсь, ты пойдешь.

Я: Конечно, пойду. И даже фото экрана тебе пришлю!))

Глава тринадцатая

Кинотеатр встречает меня приятным полумраком, негромким гулом голосов и запахом кофе и карамели. В вечер субботы здесь оживленно — группки молодежи, влюбленные парочки, несколько человек с детьми. В соседнем зале показывают новый мультик от Пиксар, так что детворы в зале столько, что приходится изображать болванчика в игре, старательно маневрируя между бегающей малышней.

Мысленно вздыхаю, что в последний момент у Наташи все сорвалось. Я предложила сходить в кино вместе, само собой, не вдаваясь в детали, почему вдруг два билета оказались у меня ДО того, как она согласилась. Положа руку на сердце. Натка никогда не была любительницей такого рода фильмов — как и вообще не любительницей ходить в кино — но она согласилась. Даже догадываюсь почему. После того нашего «разбора полетов» с Юлей, я решила больше не издеваться над своим чувством справедливости и просто удалилась из нашей «Шуршалки», потом что Юля продолжила как ни в чем не бывало там писать. Натку в наш конфликт я решила не втягивать. Подумала, что ситуация разрулится сама собой: Наташа увидит, что я вышла, поднимет переполох, так что Юля воспользуется шансом и выложит свою версию событий. И если после этого Натка больше не всплывет на моем горизонте — значит, я просто смирюсь с еще одной потерей и пойду дальше одна. Странно, но меня впервые в жизни это не испугал и не расстроило, хотя я всегда очень тяжело отпускала людей. Особенно тех, которых однажды пустила в свое сердце. Просто вспомнила слова Шершня о том, что не всегда нужно позволять себе все эмоции и решила, что эти эмоции на данном этапе жизни мне точно не нужны. А еще почему-то в голове все время зудело, что мой виртуальный собеседник явно относится к этому вопросу философски — вот уж кто точно легко и с твердым сердцем вышвыривает из своей жизни все лишнее. Он никогда ничего такого не озвучивал, но я абсолютно в этом уверена.

Но на следующий день Натка позвонила сама и начала разговор с абсолютно определенного: «В общем, я тоже вышла из «Шуршалки», так что пусть эта цаца там сама с собой разговаривает». Мы пересеклись в обед на следующий день, выпили кофе и моя чудесная подруга Наташа сказала, что на моей стороне, а подробности ее не интересуют.

Я не тороплюсь заходить в зал. До сеанса еще десять минут, так что я покупаю ведерко карамельного попкорна и бутылку минералки. Колу, конечно, было бы логичнее, но после сладкого попкорна хочется пить еще больше, так что лучше не усугублять.

Еще раз осматриваю зону ожидания, разделенную на семейное кафе, игровую, где бесится малышня и просторное свободное фойе с удобными диванчиками. Сюда пришлось ехать почти сорок минут, потому что это довольно далеко от моего дома. Но это довольно новый кинотеатр, насколько я знаю, и если бы не Шершень, я бы, наверное, еще долго не решилась его опробовать.

Обращаю внимание на трех парней, которые развалились за столиком. Лет по двадцать пять — самый максимум. Один — светловолосый и тонкий, как спагетти, уже пару минут не сводит с меня глаз. У меня нет повода думать, что Шершень нарушит слово и нашу договоренность «оставить как есть». Но все равно подсознательно применяю на него некоторые лица. Этот точно как будто не может им быть. Симпатичный, но, кажется, мой анонимный любитель поспорить о высокой литературе, должен быть с каким-то более… интеллектуальным лицом? Наверное.

Обращаю внимание на мужчину постарше — высокий, интеллигентный, с заметной сединой на висках. Очень «в стиле» Джереми Айронса. Даже на секунду допускаю мысль, что вот он — мой категоричный, очень глубоко копающий Шершень, но потом к нему, раскинув руки, бежит маленькая девочка с бантиками. «Деда!» — и бросается на руки с такой любовью, как будто это не он ее сюда привел, а они миллион лет не виделись. Не знаю почему, но мой мозг отказывается воспринимать Шершня чьим-то дедушкой. Из каких-то отдельных его фразочек и высказываний, воображение упорно рисует мужчину от тридцати до сорока.

Отбрасываю идиотскую затею искать Шершня в зале. Вместо этого ставлю ведерко с попкорном на стол, кладу рядом солнцезащитные очки, выбираю ракурс так, чтобы решетчатая панель на заднем фоне отбрасывала красивые графические тени. Делаю пару кадров, выбираю лучший и отправляю Шершню с припиской: «Пришла на свидание со Скорсезе». Обычно он довольно быстро реагирует на мои сообщения и это даже немного льстит — как будто я в его контактах Номер один. Но сейчас он молчит и я, глянув на часы, прячу телефон в карман и захожу в зал.

Первое, на что обращаю внимание — синие бархатные кресла с высокими удобными спинками. Я видела такие же на тех фото в его «сохраненках». Не знаю, почему цепляюсь за этот факт — логично, что он выбрал место, в котором точно был. Просто странно щекочет, что неделю назад он сидел в этом же зале, возможно, даже на том же мест, что и я, смотрел на экран. Может быть тоже с попкорном. Может — с чипсами и колой.

Бросаю взгляд на пустое соседнее кресло. Мелькает мысль сделать еще один кадр так, чтобы как-то обозначить этот факт, но я беспощадно от нее избавляюсь. Шершень купил два билета, но никак не проявил интереса к тому, с кем я пойду. Я могла бы пойти в кино с кем угодно — ему этот маленький факт и моей реальности абсолютно никак не интересен. Он даже о своем свободном статусе озвучил как данность. Хотя я так же уверена — понятия не имею, почему — что он не из тех мужчин, которые будучи в отношениях покупают незнакомкам билеты в кино. Возможно, я просто слишком сильно его идеализирую?

Сеанс начинается.

Скорсезе снова выдает свое фирменное напряжение, неторопливо закручивая сюжет, подводя к неизбежному. Я ловлю себя на мысли, что этот фильм идеально подходит Хорнету — он как будто умеет ощущать такие истории на какой-то глубинной частоте, на которой они оживают сильнее, чем просто картинка на экране. Даже немного завидую.

Может, ему все-таки понравилось бы узнать, что я здесь одна?

Сбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на фильме. На этот раз уже точно до конца сеанса.

Спустя два с половиной часа, когда титры ползут вверх, я растягиваюсь в кресле, разминаю ноги. Попкорн почти съеден, и в горле пересохло так, что самое время зайти за чем-то холодным в кафе.

Холл снова стремительно наполняется шутом. Люди выходят из разных залов, кто-то обсуждает фильм, кто-то уже собирается на следующий сеанс.

Я направляюсь к барной стойке, уже практически выбираю бутылку колы, когда мой внимание цепляется за неочевидную, едва уловимую, но знакомую деталь.

Мужской профиль. Темные волосы, основательная щетина на твердой челюсти.

Резник.

Он сидит на диванчике в зоне ожидания, откинувшись спиной на спинку. В телефоне или просто в своих мыслях — не знаю, его фигура частично скрыта за колонной.

— Девушка? — парень за стойкой привлекает мое внимание, слишком сильно переключенное на генерального, которого я была совершенно не готова здесь встретить. — Ваша кола.

Я расплачиваюсь, бросаю бутылку в сумку.

Секунду или чуть больше веду напряженную борьбу с любопытством, но потом все-таки делаю пару шагов в сторону, открывая больше пространства для обзора.

Резник одет по-простому, джинсы и толстовка. Волосы чуть взъерошены, поза расслабленная, нога на ногу, но на запястье хорошо знакомая мне «Омега» с черным стальным ремешком. Я едва узнаю в нем своего генерального директора, потому что за все время знакомства ни разу не видела его в чем-то, кроме рубашки, костюма и идеально чистых туфлей. Если бы до сегодняшнего дня меня спросили, что у него в гардеробе, я бы без тени сомнения ответила, что там только костюмы и рубашки, да.

Он поворачивает голову, замечаю, что как будто его губы шевелятся.

Делаю еще шаг назад.

Он здесь не один. Рядом с ним сидит девушка — совсем молоденькая, лет двадцать. Русые волосы подстрижены в модную сейчас «пикси», на лице яркий макияж, но губы покрыты прозрачным глянцевым блеском. Как будто она только что его нанесла. На ней джинсы, свитер в облипку, на коленях лежит кожная куртка. Она говорит что-то Резнику, едва касаясь его руки.

Меня это почему-то цепляет.

Неожиданность? Да, пожалуй.

Я слегка в шоке. Никогда не думала о том, с кем и как он проводит время за пределами офиса, но как-то явно не в настолько выбивающемся из его стиля окружении. Он всегда казался мне как будто будто вырезанным из другого формата жизни. И на спутницу смотрит совсем не таким пронзительным взглядом, который я привыкла ловить на себе в офисе.

Впрочем, сейчас он вообще меня не замечает. Справедливости ради — для этого Резнику пришлось бы повернуть голову в противоположную сторону. Он сидит спокойно, время от времени поглядывает на спутницу, но на его лице как будто нет откровенного интереса.

Я делаю глоток ледяного напитка.

Это просто совпадение, что он здесь в то же самое время, что и я?

Подмывает прямо сейчас зайти в нашу с Шершнем переписку и спросить, где он. И пока буду ждать ответ — наблюдать, достанет ли Резни свой телефон. Подсмотрела когда-то такой трюк в фильме и почему-то отложилось в памяти.

Но я собираюсь и рублю эту идиотскую мысль на корню. Мне кажется, том, как Шершень ведет переписку угадывается определенная категоричность и резкость. Резник тоже зараза в кубе. Но его резкость совсем другая, и за пределами офиса я ее ни разу не чувствовала. А Шершень жалит. И что бы он там не говорил насчет «меня вынудили» — мне кажется, жалит он многих. Когда я пытаюсь слепить из этих двоих что-то одно, получается безобразный мертворожденный монстр.

И самое главное — к чему такие сложности, если Потрошитель в любой момент может набрать мне, написать или даже куда-то пригласить? Такой хитрый план, чтобы я увидела, что он не одинок?

Пока я мысленно разгребаю мной же придуманные теории заговора, девушка рядом в Резником вдруг резко встает, бросает ему свою куртку и идет к стойке. Я с опозданием понимаю, что стою как раз на ее пути и в тот момент, когда генеральный медленно поворачивает ей вслед голову, наши взгляды сталкиваются.

Кажется, ему тоже надо время на осознание, которое я сама только что пережила.

Мои губы сами собой растягиваются в улыбку, хотя я прям нутром чувствую, что она натянутая и считывается как: «Ваши вкусы довольно специфичны, Владимир Эдуардович». Но какое мне дело? Он красивый, энергичный, чертовски уверенный в себе мужик — наверняка, запросто потянет даже парочку таких девчонок.

Резник вопросительно поднимает бровь, как бы через зал спрашивая, что происходит.

Я киваю за спину, на афишу фильма, с которого только что вышла.

Генеральный поднимается, идет ко мне. Я почему-то обращаю внимание, что кожанку своей симпатичной молоденькой спутницы он небрежно сжимает в кулаке.

— Майя, — протягивает мое имя чуть замедленно, как будто ставит этим окончательную точку в факте неожиданной встречи.

— Добрый вечер, Владимир Эдуардович.

— В жизни бы не догадался, что вы любительница Скорсезе.

— Так, я поняла, — пытаюсь шутить, — надо срочно поработать над имиджем серьезной женщины.

Я стараюсь игнорить женскую куртку, которую он перекладывает в другую руку.

И стараюсь не слишком очевидно дергать рукой, когда ощущаю в кармане короткую вибрацию телефона.

— Вы тут одна? — Резник изучает пространство вокруг.

— Ага. Подруга в самый последний момент не смогла. А я решила, что вполне взрослая девочка, чтобы ходить в кино в гордом одиночестве.

На его губах на секунду появляется удовлетворенная улыбка, он даже как будто собирается отпустить шутку (или комплимент?) по этому поводу. Но не успевает, потому что его спутница снова появляется в поле зрения, и на этот раз она не просто становится рядом, а собственническим жестом забрасывает себе на плечи его руку и прижимается бедром к бедру.

На меня смотрит резко подведенными черным маслянистым карандашом карими глазами.

Вблизи она еще красивее.

Пауза.

Никто как будто не понимает, что происходит, а потом девчонка вдруг громко смеется, выбирается из-под его подмышки и первой тянет мне руку, совсем как в какой-то молодежной комедии.

— Я — Оля, его племянница.

Племянница.

Эм-м-м…

— Майя, — пожимаю в ответ ее пальцы с длиннющими ногтями, — его директор по персоналу.

— Так вот почему Вовка такой трудоголик! — излишне громко говорит девушка, тараня его бок локтем.

Резник, в прочем, никак на выпад не реагирует.

Такое впечатление, что из нас троих неловко себя чувствую только я.

— А вы здесь… — Оставляю висеть в воздухе не произнесенный вопрос.

— Просто он привел меня в игровую комнату, чтобы не мешала ему жить, — отвечает Оля, и смеется.

А я чувствую себя еще больше не в своей тарелке.

Смотрю на Резника, хотя понимаю, что он не обязан ничего объяснять. Но просто интересно. Племянница ладно, но эта племянница точно в состоянии сама сходить на мультики.

Он тоже на меня смотрит. Именно так, как смотрела бы я, если бы не считала нужным отчитываться за то, как, с кем и где провожу свой заслуженный выходной.

— Оля поступает в медицинский в следующем году, — говорит Резник, перебрасывая куртку ей на плечи. Она сразу сует руки в рукава и опять мостится ему под бок. — Приезжает разведать обстановку.

— И испортить ему жизнь, — продолжает шутить девушка.

У меня возникает странное чувство, что при отсутствии явно слышной иронии, она именно этого и добивается — заставить нас обоих чувствовать себя неловко в ее присутствии.

— Ну-у-у-у… — тяну, отступая на шаг. Хочу сказать, что он может сводить ее в «Кекс» — он как раз всего в паре кварталов от здания медуниверситета, но потом вспоминаю, с какой неприязнью сама отношусь к непрошеным советам. — Тогда, хорошего… эм-м-м… вечера?

Прозвучало как будто сразу отсюда они пойдут ужинать, а потом — в постель?

Или мне так только кажется?

Племянницы бывают двоюродные?

Или еще дальше?

— Взаимно, — отвечает Резник.

Мы стоим как бараны еще несколько секунд, а потом я беру себя в руки и быстро несусь к двери, на ходу набрасывая пальто.

Только в машине, оставив позади минимум пару километров, начинаю понемногу приходить в себя.

Что это вообще было?

Разве он не уезжает в столицу на выходные? Или ремонт больше не требует такого внимания?

Мне прям любопытно, что это за ребус такой с племянницей, которая выглядит как ожившая девушка с обложки «Плейбой». Хотя, она же сама назвалась его племянницей. Если бы между ними были отношения, разве не логично как раз наоборот — всячески подчеркивать свой статус «не просто женщины под подмышкой»?

Телефон снова напоминает о себе вибрацией.

Жду первый «красный», открываю переписку.

От Шершня короткое и сдержанное: «Поделишься впечатлениями?» Это он о фильме.

И еще одно — от Резника.

Я ненадолго задерживаю палец в воздухе, прежде чем открыть. Не знаю зачем. Пытаюсь предугадать, что он написал?

Потрошитель: Я полагаю, надо объясниться.

Этого варианта в моем списке точно не было.

Я: Зачем? О чем?

На следующем светофоре читаю его быстрый ответ:

Потрошитель: У вас было такое лицо, как будто вы застукали меня во время группового секса с несовершеннолетними.

Божечки мои.

Я нервно смеюсь, только сейчас осознавая, что впервые подумала о Резнике как о человеке, который в принципе занимается сексом. И это очень странно, потому что буквально с первого минуты знакомства я всегда видела в нем очень образцово-показательного статусного самца.

Я: Даже если и так — объясняться по этому поводу вам нужно было бы с их родителями или с полицией, но явно не со мной.

Потрошитель: Это вы просто не видели своей лицо, Майя.

Скорее всего. Я не очень старалась спрятать эмоции.

Я: В любом случае — это ваше личное время, Владимир Эдуардович. Проводить его с родней точно не преступление.

Потрошитель: Давайте завтра погуляем? Зададите свои вопросы.

Я: Но у меня нет вопросов.

Есть странная смесь непонимания из-за поведения взрослой девушки, но вряд ли это повод для целой личной встречи со своим начальником. Кроме того, я планировала весь завтрашний день провести в постели. Я бы и сегодняшний провела там после тренировки и плавания, если бы не Шершень с билетами. Не так уж я и юлила, когда писала ему, что в выходные собираюсь с силами перед новой рабочей неделей. Тем более, на грани грандиозного шухера (выражаясь словами известного киноперсонажа).

Я вижу, что генеральный что-то долго набирает в ответ и быстро закрываю нашу переписку. Просто не буду читать и все. Скажу, что приехала домой и сразу легла спать. Или ничего не скажу, потому что не обязан мгновенно реагировать на никак не связанные с работой темы.

Машину ставлю на подземную парковку, поднимаюсь к себе.

Сбрасываю ботинки, тихонько стону, потому что с непривычки они ощущаются на ногах тяжелыми после более легкой осенней обуви. Хотя синоптики обещают нам неестественно теплый декабрь в этом году, первые дни ощутимо прохладные.

Переодеваюсь в теплый домашний костюм, завариваю себе чай и готовлю на скорую руку рыбный стейк с овощами. На все уходит минут тридцать. Иногда я слышу, как вибрирует телефон, но запрещаю себе реагировать, пока не закончу. После того, как поймала себя на мысли, что проверять сообщения от Шершня стало частью моей ежедневной рутины, пришлось напомнить себе, что я вообще-то серьезная, без пяти минут тридцати трех летняя женщина и влипнуть в виртуальный роман — последнее, что мне вообще может быть нужно.

Тем более, когда на носу висит слияние и целая куча работы.

Тем более, после Дубровского.

Ситуация с Резником — аналогичная, даже еще хуже.

Но мне хочется прочитать сообщения Шершня.

Вот прямо ладони горят схватить телефон и получить дозу сарказма.

Включаю телек, нахожу сериал про врачей, который смотрю не с интересом, а скорее ради фона, ковыряю сёмгу.

Посматриваю на часы.

Еще пять минут.

Переключаю сериал на передачу про космос.

Мысленно смеюсь над своими убогими попытками держаться. Какая, блин, разница, если вместо того, чтобы отвлечься на что-то интересное, я просто сижу и считаю минуты от обратного?

Он написал шесть сообщений.

Я нервно сглатываю, когда читаю: «Досмотрела?» И еще одно, следом: «Чтобы ты не думала, что я не умею держать слово и втихаря за тобой подсматривал из-за угла».

Там фото.

Сразу несколько.

Я нажимаю, и перед глазами открывается кадр с завораживающим видом — дорога, убегающая вдаль, разметка, кажущаяся неестественно белой на темном асфальте. Мощные столбы ветрогенераторов где-то на заднем фоне.

Безупречный оранжевый закат.

Все в стиле других фото Шершня — четко, выверено и очень эстетично. Даже странно, что при таком таланте поймать кадр, в его профиле просто «лайфстайл» фото.

И затем третье фото.

Я замираю.

На нем только силуэт. Тень, вытянувшаяся на асфальте в лучах уходящего солнца. Он стоит, опираясь бедрами на мотоцикл, руки заведены назад, упираются в седло. Контуры шлема, массивные плечи, четкая линия рук и торса.

Вот же блин!

Это фото буквально дышит уверенностью и брутальностью.

Я закрываю его в тот момент, когда понимаю, что начинаю разглядывать детали со слишком очевидным желанием узнать о нем больше.

Держу паузу.

Он ездит на мотоцикле.

Я, смешно сказать, именно о мотоциклах ничего не знаю, хотя несколько премиальных байков наша сеть автосалонов тоже продает. Но мне на этих двухколесных монстров даже смотреть страшно, не то, что оседлать. Даже ради одной красивой фоточки.

Экран телефона загорается входящим от Шершня.

Я знаю, что там очередная ирония, еще до того, как разворачиваю диалог.

Hornet: Офигела?

Я закатываю глаза, переключаю канал на музыкальный, наслаждаясь какой-то очень громкой электронной музыкой. Обычно я вообще не фанат таких резких дергающихся звуков, но для разговора с самоуверенным Шершнем подходит просто идеально.

Я: Даже не надейся.

Я: Просто ты такой самоуверенный, что даже через тень это видно.

Ответ приходит почти сразу. Будто он все это время не отрывал взгляд от телефона.

Почему-то это цепляет.

Hornet: А тебя проняло, Хани.

Я: Не льсти себе. Ты просто поймал удачный свет.

Hornet: Теперь я знаю, как по-женский звучит «ты — охуенный»))

Он так редко использует эмоции в наших диалогах, что на каждую дурацкую скобочку я реагирую с явно нездоровой радостью. Как будто внутри уже придумала целый квест под названием: «Заставь этого чурбана смеяться».

Перечитываю его сообщение еще раз и улыбка все-так соскальзывает с моих губ. Да он даже через текст умудряется выглядеть наглым.

Я: Открою тебе страшную правду, Шершень. Так звучит наше женское: «Ты высокомерный засранец».

Hornet: Не поверишь, но мне уже говорили это.

Hornet: Ладно, Хани, сама напросилась.

Напросилась… на что?

Динь.

Новое сообщение.

Но на этот раз это не текст и не фото.

Это видео. Судя по отметке вверху — на десять секунд. Ничего такого, очевидно.

Мне почему-то абсолютно не кажется, что там может быть какой-то дикпик в формате «вживую». Мужчина, читающий Ницше и так явно от себя кайфующий, точно не нуждается в том, чтобы совать каждой девочке из интернета фото своего достоинства. Теперь, когда я в курсе, что он еще и байкер, становится очевидно — от недостатка женского внимания Шершень точно не страдает. Даже странно, что вместо того, чтобы искать реальную подружку, он уделяет мне целый вечер субботы. Хотя, может она у него все же есть? Мало ли что он там сказал насчет «не женат, не в отношениях».

Я какое-то время просто смотрю на черный экран, а потом все-таки набираюсь духу и нажимаю на проигрывание.

На видео — мужская фигура сидит верхом на байке.

Огромный, массивный мотоцикл, матово-черный, выглядит как зверь в засаде.

Я все так же ничего в этом не понимаю, но почему-то кажется, что это не просто байк. Это — Король байков, потому что реально крупный. И выглядит агрессивным даже просто стоя на подножке.

Взгляд фиксируется на мужчине.

Я знаю, что это Шершень. Он весь в экипировке. В расхлябанно расстегнутых перчатках, которые продолжают держатся на руках. В плотной куртке с прорезиненными вставками и парой ярко-белых тонких как лезвие косых вставок в районе ребер. Кожаные штаны на каких-то просто бесконечных длинных и мускулистых ногах. Тяжелые ботинки. Шлем с зеркальным ярко-оранжевым визором не дает разглядеть лицо.

А потом я просто вижу, что он делает.

Медленно проводит ладонями по баку. Плавно, очерчивая контуры.

Не спеша. Как будто этот металл под его руками — женская талия, изгиб бедра.

Чуть сильнее сжимает пальцы, наклоняется вперед и медленно толкается бедрами.

Так… плавно.

Так… сексуально, как будто в его теле нет костей, как будто мышцы под его кожей перетекают волной.

И это очень пОшло. Как будто не просто движение.

Как будто он двигается внутри и глубоко.

И в тот же миг мотор заводится.

Тихий, густой рык мотоцикла прокатывается через экран прямо по моим пальцам.

Господи боже, да я физически ощущаю этот звук через ладони!

Мотоцикл дрожит.

Шершень, наоборот, абсолютно расслаблен. Только на последней секунде видео поворачивает голову в камеру.

Я срываюсь с дивана.

Просто вскакиваю, как ошпаренная.

В эту секунду в голове только одна мысль: я больше никогда не возьму в руки этот проклятый телефон!

Ноги предательски дрожат.

Какой к черту Джереми Айронс?!

А самое главное — мне даже предъявить ему нечего, потому что разглядеть что-то под всей его экипировкой было абсолютно невозможно.

Он все еще аноним, мой Шершень.

Только теперь я знаю, что он высокий, мускулистый, у него широченная спина и длиннющие ноги, а еще — мощная задница. Боже, я этот толчок вперед так остро ощущаю между собственными бедрами, что приходится униженно сползать на пол, сжимать колени и перехватывать их руками.

Динь.

Я дергаюсь, как будто получила по рукам, потому что в первую секунду хочется схватить телефон.

Терплю, пытаюсь взять мысли под контроль.

Это было просто видео, что такого? Шершень выделывается, но он делает это буквально с первой минуты нашего общения. Просто в этот раз он выделывается не своими блестящими мозгами и начитанностью, не сыпет философскими размышлениями, а тычет мне в нос своим тестостероном.

Я медленно сцеживаю напряженный воздух тонкой струйкой через рот.

Обещаю себе не поддаваться на провокации.

Разблокирую телефон все еще дрожащими пальцами.

Hornet: Тебе точно не нужен массаж сердца и пара кубиков адреналина, Хани?

Hornet: Такое многозначительное молчание…

Он даже не пытается скрыть, что откровенно меня расшатывает.

Я: Ходила пописать, раз ты так жаждешь подробностей.

Я: А тебе просто нравится выпендриваться. Мотоцикл очень большой. И красивый.

Hornet: Я ему передал, он, кажется, покраснел от похвалы.

Hornet: Раз ты в настроении для подробностей, расскажи, что ты увидела.

Я: Ну нет, так не интересно)) Оставлю тебе пространство для фантазии!

Hornet: О, Хани, не искушай меня так.

Hornet: У меня с фантазией все прекрасно))

Я тихо смеюсь.

И тут же кусаю губу.

Боже. Почему мне так нравится этот разговор?

Я: И давно ты этим занимаешься?

Hornet: Гоняю или возбуждаю женщин на расстоянии?

Я молчу секунды три. Физически чувствую, как мои прекрасно выстроенные личные границы конкретно прогибаются под его сумасшедшим натиском. Но продолжаю разрешать ему это делать. И даже, страшно признавать, наслаждаюсь процессом.

У меня же карт-бланш — могу просто закончить разговор, даже ничего не объясняя.

Могу заблокировать.

Могу вообще его послать.

Но вместо этого пишу:

Я: Гоняешь.

Hornet: Около десяти лет.

Hornet: Так что если прицелилась быть моей двойкой, можешь не переживать — молочный мот у меня выпал уже очень давно.

Я: Двойкой? Это какой-то сленг?

Hornet: Девушка сзади.

Я: Да мне на твою зверюгу даже смотреть страшно! Я на него сяду только под дулом пистолета! И то вообще не факт!

Hornet: А ведь ты на секунду допустила мысль, Хани…

Допустила. Даже до этого момента позволяла картинке в моей голове обрести контуры двух фигур на мотоцикле.

Пока мужская, играючи, не сняла шлем и под ней не оказалось лицо Дубровского.

Фантазию и весь щекочущий флер флирта на грани, как ветром сдувает.

Остается только болезненное воспоминание о каждой секунде испытанного в тот момент унижения. Как он смотрел на меня сверху вниз. Как говорил о том, что я, вот такая, у него первая. До той минуты я даже не знала, что человека можно настолько безжалостно размолотить обычными словами.

Так что нет, блин.

Хватит с меня одного крутого виража с долбаным адреналинщиком.

Я: Ничего я не допустила.

Я: Просто однажды уже покаталась с любителем острых ощущений. Потом неделю от дерьма отмыться не могла.

Я не знаю, зачем все это ему пишу. Очевидно же, что рискую нарваться на мужскую солидарность и «самадуравиновата». Уж с его-то язвительностью и цинизмом, ждать чего-то другого было бы слишком наивно. Но мне, по какой-то необъяснимой причине, становится легче просто даже от двух этих коротких предложений.

Hornet: Ты не слишком драматизируешь?

Я: Когда меня сначала трахают, а потом вытирают об меня ноги, остается только драматизировать!

Hornet: Расскажешь?

Я пишу «НИ-ЗА-ЧТО!!!»

Стираю.

Снова пишу тоже самое, и снова удаляю.

А потом меня рвет. Как тряпку, просто в самый безобразный хлам.

И мои дрожащие пальцы выстукивают ему боль. И злость. И долбаный ванильный сироп, который растекся по моим венам вместо крови, когда Дубровский со мной заговорил. Я, конечно, не называю имен и не уточню места. Это не нужно. Достаточно просто передать суть.

Как я залипла на красавчика механика.

Как думала о нем почти все время.

Как хотела узнать, сколько ему лет, чтобы вдруг случилось чудо, ему оказалось тридцать и тогда бы я плюнула на все и сама бы куда-то его пригласила. Как прочитала его профиль. Как потом мне стало обидно, что умный и талантливый парень остается в стороне от дела, которое ему точно по плечу. Как просто один раз назвала его имя. И как поставила на этом большой жирный крест.

Я размазываю по экрану собственные текущие градом слезы.

Шмыгаю носом, но упрямо пишу. Распечатываю, кажется, пятый десяток сообщений. Некоторые рваные, многие с ошибками. Иногда я просто вставляю батареями ржущие смайлики — тогда, когда кончаются слова и шкалят эмоции.

Потом рассказываю про подруженьку.

Язвлю, плююсь ядом как последняя сука.

Пишу, как она поимела меня, потому что однажды я просто сказала, что залипла на красавчика-механика. Вставляю «Ты не поймешь, не грузись».

Обращаю внимание, что он даже не пытается что-то писать в ответ.

Но в онлайне не переставая.

Читает как будто еще до того, как я нажимаю кнопку отправки очередной порции душевной боли.

И дальше — просто отпускаю.

Я: Он был просто как самый красивый мальчик на школьном балу!!!

Я: Я так влипла в него!

Я: Как последняя тупая дура влипла!

Я: Я ему все-все-все разрешила, Шершень!

Я: Потому что я его любила в тот день как никого и никогда не любила!!!

Читаю ставшее откровением для самой себя признание.

Откладываю телефон в сторону.

Дышу, чувствуя капельку облегчения.

Это, кажется, называется «эффект попутчика». И если в моей голове к утру останется хотя бы капля мозгов — я больше никогда не отвечу на его сообщения. И сама ничего не напишу.

Возможно, мы встретились в огромной сети именно для этого.

Сама бы я никогда в жизни не осмелилась признаться, что в свои солидных почти тридцать три, могу потерять голову от такого, как Дубровский.

Вытираю ладонями влагу со щек.

Снова беру телефон.

Шершень до сих пор ничего не написал в ответ.

Ожидаемо. Логично. Правильно.

Я: Так что знаешь, я больше никогда ничьей двойкой не буду.

Hornet: Пиздец.

И пропадает из онлайна.

Глава четырнадцатая

В конце декабря я вспоминаю о том, что на носу Рождество только потому, что не замечать его невозможно.

В магазинах продаются елки, игрушки и мишура.

Витрины украшены росписями под снежинки.

И даже в салон красоты, куда я прибегаю на разные девичьи процедуры, обзавелся красивой новогодней фотозоной для всех желающих клиенток.

Я делаю пару кадров — не себя, а красиво висящих на стойках из искусственной хвои белоснежных шаров. Получается хорошо. Верчу телефон в руках.

Задумываюсь, стоит ли их выкладывать.

Наверное, да, просто пора заканчивать искать в просмотрах знакомое имя.

Три недели прошло.

Я выкладываю самое красивое фото. Просто так, без геометок и приписок.

Набрасываю на плечи шубку, еще раз любуюсь своим свеженьким маникюром (я уже много лет делаю ультра-короткий квадрат с покрытием пастельных оттенков), благодарю свою чудесную мастерицу и выбегаю к машине.

Нас уже третий день засыпает снегом.

И ездить в «Медузе» по таким дорогам становится все «веселее».

Сегодня, пока рулю к родителям, меня все сильнее посещает мысль о том, чтобы продать ее купить что-то более солидное. Ну типа, мечту о спортивном кабриолете я исполнила, теперь можно подумать о серьезных вещах. И что если бы у меня была нормальная большая машина, мне не пришлось бы договариваться о доставке елки родителям, потому что двухметровую пушистую красотку, которую я вырвала буквально из рук дьявола, моя маленькая «Медуза» могла бы дотащила разве что по земле, как прицеп.

Когда поднимаюсь на этаж, в глаза — точнее, в уши — сразу бросается счастливый детский визг. Мы традиционно отмечаем Рождество всей семьей. Мама всегда очень сильно на этом настаивает, пытаясь сохранять какое-то эфемерное семейное тепло и традиции. Раньше я еще пыталась соответствовать образу хорошей дочери, но со временем просто отодвинулась и перестала даже пытаться. Оказалось, что уровень материнского негодования по поводу моего отсутствия за столом в этот день гораздо меньше, чем ее токсичные разговоры о моем будущем, о моей бездетности и «холостой жизни».

В этом году праздновать Рождество мне не с кем. Последние пару лет мы хором ездили на дачу к Григорьевым — Юля все красиво организовывала, нужно отдать ей должное. В этом, по понятное причине, все разбежались по своим углам. Хотя Натка пригласила к ней, но я отказалась. Зачем мешать подруге проводить Рождество в компании вроде как симпатичного нового мужчины, о котором она уже все уши мне прожужжала? Поэтому пару часов я проведу с семьей, а ближе к десяти рвану домой и заслуженно просплю все два дня выходных. После адского завала на работе и сна по пять-шесть часов в сутки — не такой уж и плохой план на праздники.

— Привет, тетя Пчела! — здоровается открывающий дверь Андрей.

Получает свою заслуженную порцию обнимашек и сразу сует любопытный нос мне в руки.

То есть — в пакет, который я традиционно тащила сама почти на самый верхний этаж.

— Это всем, — изображаю строгий голос, но все-таки позволяю племяннику стащить два огромных мандарина — для себя и сестры.

Пока разуваюсь, обращаю внимание на мужские ботинки на стойке для обуви.

Явно не моего отца — фасон не тот, да и размер на несколько сантиметров меньше.

Потом обращаю внимание на мужской голос в гостиной. О чем говорят — не разобрать, но сам факт присутствия на Рождество в семейном кругу «неучтенного» представителя мужского пола заставляет нахмуриться.

— Майя, — мама выходит первой. Оценивает взглядом ой простой костюм из джоггеров и объемного худи, отсутствие макияжа и простой хвост. На ней под фартуком красивое платье с пайетками. — Я так понимаю, ты ненадолго.

Когда я пару дней назад звонила и предупреждала насчет елки, свой план на Рождество тоже озвучила. Но особо не надеялась, что она вслушивалась. Мама обычно хорошо слышит только себя, а раз она сказала, что я должна быть с семьей, значит, я должна быть с семей вне зависимости от того, походит ли мне такой план.

— У нас гости? — интересуюсь, намеренно игнорируя ее недовольный тон. Меня так вымотал последний месяц, что я заранее пообещала себе не вестись на провокации.

— У нас гости, — она намеренно подчеркивает это «нас», исключая меня из этого списка. — Постарайся быть вежливой, а не как обычно.

Все ясно.

Я поджимаю губы ровно в тот момент, когда из гостиной появляется мужская фигура.

Среднего роста, в сером костюме, белой рубашке. Лет сорок на вид. Причесанный, надушенный, весь такой… Натка называет таких «бухгалтер из двухтысячных». Не со зла, без уничижения, а просто как собирательный образ всех офисных работников средней руки.

Только мне сразу не нравится запах его одеколона.

Он не плох, дело не в этом. Современная парфюмерная индустрия, нужно отдать ей должное, редко когда выпускает откровенный дихлофос. А этот даже как будто и не воняет. Просто его слишком. Как будто пол флакона на себя вылил.

И весь его образ — как раз об этом.

Слишком.

Прямо как по списку хотелок моей матери.

— Добрый вечер, — он здоровается первым и услужливо забирает стоящий около моих ног пакет. — Да что же вы. Такое тяжелое и пешком! Я бы спустился!

— Добрый вечер.

Провожаю его взглядом на кухню, ловлю взгляд матери ему вслед.

Она прямо поплыла.

— Мам? — привлекаю ее внимание.

— Ты шампанское купила? — вместо этого спрашивает она.

— Это кто? — стараюсь говорить шепотом.

Но ответ ждать не приходится, потому что через несколько секунд «гость» возвращается, но уже под руку с Лилей. Она тоже нарядилась — в темно-красное платье, которое одолжила у меня на утренник Ксени еще месяц назад. Хотя в случае с Лилей, «одолжила» — синоним слова «присвоила». Я не жадная, но когда она в очередной раз просит что-то нарядное «на разок», я просто отдаю то, что сама больше носить не планирую.

На сестре оно сидит ужасно.

Она явно набрала еще пару кило, и все, что может подчеркнуть узкий фасон и тонкая струящаяся ткань — подчеркнуто. У нас с ней размера три разница. Подаренный мной абонемент на фитнес, готова поспорить, она не то, что не использовала, а даже не брала в руки.

— Привет. — Лиля четко копирует мой «любимый» мамин взгляда а ля «Ну что с тебя взять». Потом слегка толкает вперед мужчину. — Знакомься, это — Игорь. Игорь, это Майя — моя сестра.

Теперь он протягивает ладонь для рукопожатия.

Я сдержанно бросаю «рада знакомству», в моменте оценивая, что кожа на руках у него мягкая. Ногти аккуратные, но это только в плюс, а вот от рукопожатия остается впечатление какой-то белоручки. Странно. Потому что даже у Резника, который точно не вагоны разгружает, ладонь шершавая и мозолистая.

И еще момент.

На безымянном пальце отчетливо виден след от кольца — характерно вдавленная кожа на пару тонов светлее.

— Шампанское лучше в холодильник, — говорю на автомате, пока Игорь разглядывает меня с видом бездомной собаки.

— Я же говорила, что она — не дружелюбная, — «извиняется» за мою немногословность Лиля и уводит гостя обратно в гостиную.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит мама, и кивает в сторону кухни.

Я еще минуту стою в коридоре и слушаю, как наш гость разговаривает с племянниками.

Андрея называет «Андрейка».

Настойчиво лезет с разговорами к Ксене, но моя племянница всегда очень настороженно относится к незнакомцам, поэтому ее почти не слышно. Если бы в комнате не было сестры, я бы точно не позволила незнакомому мужчины остаться с ними наедине, но сейчас решаю не вмешиваться.

На кухне меня уже ждет гора тарелок, коробка со столовым серебром и белое льняное полотенце, чтобы все это перетереть до блеска. Такое впечатление, что у нас английская королева будет ужинать, а не очередное Лилькино увлечение.

Я натираю третью по счету тарелку, когда все-таки решаюсь спросить, кто это и откуда взялся.

— Лиля познакомилась с ним на сайте. Очень солидный мужчина. У него своя «двушка» и иностранная машина. — Мама выглядит очень довольной.

— Мне это ни о чем не говорит. Чем занимается? Сколько зарабатывает?

— Столько, сколько нужно, — фыркает она, — чтобы подарить твоей сестре дорогую вещь!

Это она, видимо, о том кулоне, который Лиля теребила так нарочито, как будто боялась, что я вдруг могу его не заметить. Кулон как кулон, цепочка, желтое золото.

Но эти выводы я держу при себе. В конце концов, кто я такая, чтобы оценивать чужие подарки? Тем более — мужские. Стоит рот открыть на эту тему — и она мне сразу напомнит, что мне самой давным-давно никто ничего не дарил, имея ввиду, конечно же, подарки от потенциального жениха.

Хотя, строго говоря, тот простой жест внимания от Резника — вино и фрукты — точно был дороже Лилькиной цепочки. Раза так в два.

— Мам, слушай. — Я откладываю еще пару идеально сверкающих, без единой пылинки тарелок. — Поговори с Лилей. Может, не стоит вот так сходу знакомить детей с мужчинами? Он что — уже замуж ее позвал?

Примерно полгода назад моя сестра вот так же привела на папин День рождения «очень хорошего мужчину», а через пару недель рыдала и дымила на кухне как паровоз, обзывая недавнего «идеального идеала» козлом и другими чУдными словами.

Я надеялась, она сделала выводы.

— Ты могла бы хоть сегодня обойтись без замечаний? — Мама швыряет прихватку на стол, поворачивается ко мне и «играет» скулами. — Без своих циничных разговоров о том, как твоя старшая сестра должна устраивать свою личную жизнь?!

— Я просто спрашиваю, — стараюсь не повышать голос. — Мне плевать, с кем она будет трахаться, если от этого потом не появится еще один ребенок или повод сходить провериться на ЗППП. Но мне абсолютно не все равно, что она тащит кого попало в жизнь детей. Они привыкают, а потом…

— Он не «кто попало»! — резко парирует мать. — Игорь достойный мужчина! Он сам захотел познакомиться с детьми. И если тебя это так волнует, то ни в каких базах должников и алиментщиков его нет! Не судим! В разводе уже несколько лет!

Есть у моей матери одна знакомая, которая где-то через кого-то проверят Лилькиных ухажеров. На моей памяти, это никогда не срабатывало, потому что в злостного неплательщика алиментов в прошлом году она все же вляпалась.

— Несколько лет в разводе? — Я позволяю себе ироничный смешок. — Мам, да у него след от кольца на пальце не остыл. Он в разводе максимум пару месяцев.

«Это если вообще в разводе», — озвучиваю про себя гораздо более неприятный вариант. Надеясь, что все не настолько плохо.

— Знаешь, — мать нервно хватает блюдо с запеченным гусем, — может, у тебя не было бы повода для гадостей, если бы ты хотя бы изредка проводила время с семьей? Ты же вечно страшно занята!

Она уходит, а я остаюсь тихонько ругать себя за то, что снова не сдержалась.

Мне как будто больше всех нужно.

Но племянников я очень люблю и прямо в эту минуту мне очень не по себе, что какой-то малознакомый мужчина называет «Андрейкой» моего семилетнего племяшку, хотя так его не называет даже родной отец и дед.

Я заканчиваю перетирать тарелки, смотрю на эту гору посуды и мысленно прикидываю, стоит ли проявить инициативу и отнести самой или лучше подождать, пока на помощь придет «идеальный мужчина».

Телефон динькает входящим.

Натка напоминает, что если у меня вообще полный ад, то мое место за ее рождественским столом абсолютно свободно в любое время. Я отвечаю, что у меня все хорошо и еще раз поздравляю ее с праздниками.

Бесцельно вожу пальцем по экрану.

Заглядываю в нашу с Резником переписку.

Он теперь почти все время мотается между нашим и центральным офисами. Так что даже когда бывает на работе, мы практически не сталкиваемся, разве что по рабочим вопросам и в кругу коллег. Меня это устраивает.

Пишу ему: «С Рождеством, Владимир Эдуардович! Всех благ!»

Аналогичное сообщение отправляю другим ТОПам. От некоторых почти сразу прилетает ответная формальная вежливость.

Захожу к себе на страницу, заранее зная, что нарушу обещание и все-таки буду листать список просмотров сторис, в надежде увидеть там Шершня. И так же заранее знаю, что его там не будет.

Три недели тишины. Для людей, которые не знали друг о друге ничего и просто остро и эмоционально обсуждали книги, это более чем понятный срок. Точка.

Самое смешное, что я сама же думала, что после «исповеди» не захочу ему писать. Не смогу. Что просто выплесну горе, почувствую облегчение и смогу снова нормально дышать.

Выплеснула. Стало легче.

Только всю ночь не спала — тыкала как дура в телефон, надеясь, что Шершень хоть что-то напишет.

Обидно, что мужчина, который казался довольно современным и глубоким, вот так отреагировал на мое признание о сексе с почти что незнакомым человеком. Другого объяснения его внезапной пропажи, у меня нет. Даже сейчас, если заглянуть в нашу переписку, последнее, сообщение в ней — его короткое «пиздец» через минуту после моего длинного монолога. Так что все логично.

Я иногда вижу, что он постит какие-то сторис и на странице появились новые стильные фотки, но я ничего не смотрю. Не потому, что не интересно — меня просто разрывает, так хочется узнать, чем он живет все эти двадцать дней. Но мне тупо стыдно, что он может точно так же заглянуть в просмотры и увидеть, что я за ним наблюдаю. Что он отпустил, а я — нет.

Его фото и видео в нашей переписке я тоже не смотрю.

Хотя тянет просто невыносимо.

Даже сейчас, когда вроде бы слегка успокоилась, я не понимаю, что это вообще было. Формулировка «между нами» кажется ужасно наивной. Не было никакого «между нами».

Может, мама права, и мне надо самой себе посоветовать свои советы?

— А меня за посудой прислали, — голос «гостя» отвлекает от навязчивых мыслей.

Я жестом показываю на гору тарелок, убираю телефон в карман худи. Когда Игорь примеряется тащить сразу всю гору, предупреждаю, что это любимый мамин сервиз и лучше не рисковать. Он делить стопку надвое и несет первую. Я, конечно, впрягаться в помощь не собираюсь.

Перетираю ложки и вилки.

Когда он приходит за ними и ждет, когда закончу, я нарочно тяну время.

Может, зря я так? То, что мужчина просто не вписывается в мой круг, не делает его автоматически плохим. Костюм вроде приличный, не старый, рубашка даже с модным воротником. Носки не дырявые, хотя, справедливости ради, это был бы полный зашквар. Такой кадр даже Лилька не выхватит.

У Игоря звонит телефон.

Замечаю, что на простой звонок он как-то слишком резко опускает в карман руку.

Поговорить выходит в коридор, как бы невзначай толкая дверь на кухню.

Я продолжаю тереть ложку, но иду вперед.

Напрягаю слух.

В том, чтобы не разговаривать о чем-то в присутствии незнакомых людей, нет ничего плохого. Но дверь-то зачем закрывать? И дергаться, как будто из небесной канцелярии набрали?

Напоминаю себе, что делаю это только ради безопасности племянников.

Вслушиваюсь изо всех сил. Слышу обрывки «я все уже тебе сказал» и «нет, сегодня не смогу». Делаю еще шаг к двери, теперь становясь почти впритык. Абсолютно четко слышу имя «Оля». И успеваю отойти на место до того, как Игорь вернется на кухню.

— Еще две вилки, — напускаю дружелюбный вид. А потом, как бы между делом, интересуюсь: — Тоже работа? Моя даже сегодня со мной.

— Увы. Мой начальник просто изверг.

— Что-то серьезное?

— Я работаю в «ЮниБанке», у нас не прошла ведомость из-за ошибки. Нужно все переделывать, иначе народ останется без зарплаты и тринадцатой премии.

— Ничего себе.

— Майя, может, вы меня выручите? — Он скребет затылок. — Мне завтра нужно быть в офисе в восемь, а если я не высплюсь, то вообще все испорчу.

— Хотите, чтобы я вышла за вас? — пытаюсь пошутить, хотя, честно говоря, уже сейчас хочется вытолкать этого «работягу» за порог и без шанса на возврат.

— Что? Нет! — Игорь продолжает смеяться, но снова нервно похлопывает себя по карману пиджака, откуда раздается навязчивая вибрация. — Думал, вы подскажите волшебные слова, которые не обидят Лилю.

— Самой бы кто подсказал. Игорь, вам, кажется, снова звонят.

— Да, точно.

На этот раз он сначала выбегает в коридор, снова толкает дверь, но теперь уже совершенно открыто, и телефон достает только потом. Шепчет так громко, что хочется плюнуть на вежливость, выйти и сказать: «Да не шифруйся ты, строгому начальнику Оле — пламенный привет».

Но я держусь. Потому что Рождество.

Пока на кухню не заглядывает Лиля и достает из заначки сигареты.

Закуривает в форточку, нервно дергая цепочку за кулон. Видимо, «идеальный идеал» сообщали, что сегодня красиво не будет.

Я ставлю чайник, засыпаю себе растворимый кофе.

— У Игоря работа, — первой нарушает тишину Лиля.

— Мне не нравится, что из-за этого ты снова куришь.

— А есть хоть что-то, что тебе нравится, Майя? — Она разворачивается, упирается бедрами в подоконник и назло дымит в мою сторону.

— Мне очень понравится, если ты перестанешь знакомить детей с мужчинами, которые, очевидно, еще никак себя не проявили.

— А как я по-твоему должна устраивать свою личную жизнь?! — Лилька моментально взрывается. — Просто сидеть и ждать… кого? Принца?! Я женщина, Майя! Я хочу, блядь, мужика рядом, понимаешь?!

— Понимаю. Но с детьми этого мужика знакомить со старта не стоит.

— Я не знакомлю!

— Да ну? Это который по счету «дядя»? Третий за год? — Я сбилась со счета, если честно. — У него след от кольца до сих пор на пальце, ему какая-то Оля звонит. Тебя это не смущает? Что ты о нем знаешь вообще?

— Оля? — Моя сестра прищуривается. — Ты откуда знаешь? Ты же только что…

— Он дважды выходил поговорить с ней по телефону, — не собираюсь играть в угадайку и тем более что-то скрывать.

— Оля — его начальница! — выпаливает Лилька, зло тушит сигареты в одну из идеально начищенных мамой чашек и тут же прикуривает следующую. Я борюсь с желание вышвырнуть в окно и ее, и всю пачку, и даже ни в чем не виноватый коробок со спичками. — Ты пришла сюда, вся такая расфуфыренная и учишь меня жизни?! Да что ты в ней понимаешь, Майя, кроме умения зарабатывать бабло?! Ты вообще хоть что-то кроме этого понимаешь?!

— У тебя истерика, Лиля. Успокоишься, остынешь — поймешь, что я права.

— Как ты можешь быть права — без мужа, без детей, никому вообще не нужная, даже вся такая деловая и устроенная! Что ты в этом понимаешь?!

— Ничего, Лиля, — не лезу в бутылку, потому что Рождество, и потому что понимаю, что в глубине души она со мной согласна. Надеюсь на это. — Я просто беспокоюсь о своих племянниках. И только ради их безопасности прошу не знакомить их с мужчинами, которых ты знаешь пару недель.

Она вытягивает губы в тонкую линию.

Прищуривается так сильно, что глаза превращаются в щелочки.

Мне это выражение лица очень хорошо знакомо. Она с самого детства так делает, когда собирается сдать матери какой-то мой секрет или наябедничать.

Медленно затягивается, пока я собираюсь с силами, чтобы попросить прощения.

Действительно, что мне и правда как будто больше всех нужно? Кто бы меня саму научил держать рот на замке. Но меня это «Андрейка» от незнакомого скользкого, как угорь, мужика, просто выбило из колеи. Понятно, что он нащупал более податливого к влиянию ребенка и через него пытается втереться в доверие, но называть вот так ребенка, которого знаешь от силы пару часов…

— Святая Майя, — вместе с новой затяжкой, тянет мое имя Лиля. — А как насчет того, чтобы трахаться с малолеткой через пару часов после знакомства? Дала ему прямо в тачке, непогрешимая ты наша и очень ответственная?

Я на секунду теряю дар речи.

Сходу понимаю, о чем она говорит, несмотря на безобразно пошлые формулировки.

Просто в Лилькином «исполнении» это звучит так, будто я сделала самую ужасную вещь в мире.

— Откуда ты… — Замолкаю, не решаясь договорить.

— Что, не нравится, когда тебя твоим же — и по тому же месту? — ухмыляется сестра. Вскидывает подбородок. — Юлю недавно встретила. Она тут говорила… Что про тебя в компании анекдоты уже рассказывают, в духе «сняла тетенька мальчика-автослесаря».

В эту секунду я понимаю, что речь Дубровского после секса была просто ни о чем, в сравнении с вот этим.

Но меня так заклинило, что я даже огрызнуться не могу, потому что… В смысле про меня анекдоты рассказывают? Правда, рассказывают, Юлиными стараниями? Или это было «эксклюзивное откровение» для моей сестры?

— Прикинь, что будет, когда дойдет до ушей наших родителей, что их дочь — обычная давал…

Я не даю ей закончить, рефлекторно, наотмашь, закрываю рот пощечиной.

Лиля вскрикивает.

Открывает рот, но я на всякий случай держу ладонь приготовленной в воздухе.

Сестра ждет пару секунд, потом тушит сигарету и рывком отрывает себя от подоконника. Уходит, со словами: «Да пошла ты нахуй!»

Именно так я и делаю.

Когда наспех сую ноги в зимние кроссовки и мать выходит из гостиной с горой грязной посуды, не даже ей даже слова вставить. Впервые на моей памяти она, наткнувшись на мое выражение лица, даже, кажется, не пытается открыть рот.

Хорошо, что до Рождества пару часов и на дорогах почти нет машин.

До дома доезжаю меньше чем за полчаса.

Захожу в свою безопасную, спокойную и совершенно пустую квартиру.

Сбрасываю обувь и одежду — впервые за много лет просто куда-то в разные стороны, а не аккуратно на свои места. Упираюсь взглядом в зеркальную поверхность и модули. Вспоминаю.

Прямо с места лезу в телефон, тыкаю в первый же попавшийся мебельный сайт и заказываю наугад что-то подходящее по габаритам, что первым бросается в глаза.

Переодеваюсь в домашний теплый комбинезон и носки.

Лезу пол одеяло, укрываюсь до самого носа.

Заглядываю в телефон, хотя прямо сейчас ничего уже не жду. И никого — тоже.

Резник ответил такой же формальной отпиской: «С Рождеством, Майя».

Я закрываю глаза и обещаю себе заснуть до того, как закончу считать первую сотню овечек. Ну ладно, вторую.

Глава пятнадцатая

Тридцатое декабря.

Последний рабочий день перед праздниками, и в воздухе витает что-то легкое и расслабленное. Даже наши еженедельные собрания ТОП-менеджеров сегодня больше напоминают дружескую встречу, чем деловую летучку. Конечно, мы обсуждаем дела, подводим итоги года, намечаем стратегию на следующий квартал, но без обычной напряженности. Кто-то даже позволил себе шутки, которые в другой день точно бы прозвучали неуместно.

Я сижу ближе к краю стола, напротив Потрошителя. Он сегодня молчалив, больше слушает, чем говорит, иногда вставляет краткие замечания. После той странной встречи в кинотеатре мы больше тет-а-тет не общались и наша переписка свелась исключительно и только к обсуждению рабочих моментов. Чему я в целом даже рада — не хотелось бы разбирать этот разговор заново.

Собрание подходит к концу, все постепенно расходятся: кто-то уже мысленно сидит за праздничным столом, кто-то строит планы на предстоящие выходные. Я остаюсь, у меня есть пара рабочих вопросов, которые лучше обсудить сейчас, чем оставлять на следующий год. Резник встает, но до сих пор у стола — задерживается, листает какие-то документы.

Я минуту жду, когда он поднимет голову и обратит на меня внимание, но вместо этого он обращает внимание начавший звонить телефон. Тянется за ним, прикладывает к уху. Я мысленно ругаю себя за то, не обозначила свое присутствие, потому что звучит короткое «Оля, я работаю, давай сама, не маленькая уже…». И понимаю, что это личное и снова про его племянницу. Но в тот момент, когда пытаюсь украдкой сделать шаг к двери, Резник перекрывает динамик ладонью и шепчет:

— Майя, останьтесь.

Мне жутко неловко, что приходится снова становиться невольной свидетельницей происходящей с ним за пределами офиса жизни. Но если про ремонт и нерадивых слесарей я воспринимала просто с улыбкой, слушая, как он еле сдерживается, чтобы не рычать, то выслушивать, как он отчитывает племянницу, честно говоря, ужасно не по себе. А вычитывает он ей прямо по первое число. Что-то по учебу, что задолбался решать, что хрен ей, а не мед с таким посещением и успеваемостью. Я ловлю себя на мысли, что додумываю пробелы в информации, которая не прозвучала, но плавает на поверхности: Оля учится в медучилище, Резник периодически ездить в столицу и упрашивает дать ей еще один шанс. Действительно, странно, как она с такой «тягой к знаниям» собирается закончить один из самых сложных институтов.

Резник, наконец, откладывает телефон. Точнее — бросает на стол. Жест называется — «психанул». Медленно цедит раздражение сквозь зубы.

— Простите. Майя, что вам пришлось… — Он делает неопределенный жест, который я считываю как «вникнуть в это все». — Не хотел вас отпускать. Две недели не могу придумать причину, чтобы заманить вас на разговор.

Признается в этом открыто и просто, как будто такие разговоры в целом его не парят.

А я вспоминаю выкрики Лильки и становится тошно. Мне теперь на фоне всего этого еще и сплетен на тему «неформальных отношений» с генеральным не хватает. После такого реально только по собственному и переезжать на другой конец страны. А лучше — географии.

— Вам идет, — неожиданно говорит Резник.

На мое непонимание, что именно мне идет, ведет взглядом по косе.

Волосы у меня внезапно стали расти как бешеные. Обычно я раз в месяц срезаю кончики и привожу в порядок челку, но с этой работой пару раз пропустила — и волосы уже реально до пятой точки. Поэтому иногда я завязываю их в косу, благо, что густые и коса правда выглядит «богато».

Непроизвольно веду взглядом в сторону приоткрытой двери. Чувствую небольшое облегчение, потому что приоткрыта.

— Спасибо, Владимир Эдуардович. Я сделала наброски, как вы просили. — Кладу папку с распечатками на стол перед собой, не решаясь подойти ближе. — Амина должна была скинуть вам на почту электронный вариант.

Он кивает, подходит ближе.

Настолько, что когда тянется посмотреть распечатку — «проезжает» рукой по моему предплечью.

Инстинктивно плавно веду плечом, но он успевает быстрее — перекрывает мне дорогу, становясь так, что теперь я зажата как будто между ним и стулом.

— Эта девочка — дочка моего погибшего много лет назад товарища, — говорит на полтона тише, но не шепотом. — Она мне крестница, но любит говорить всем, что племянница. Мне почти как родная дочь. Я за ней присматриваю, потому что девчонка бедовая и любит попадать в разные истории. Вот так это на самом деле.

— Я и с первого раза поверила.

— А по выражению вашего лица я себя почувствовал чуть ли не диагностированным козлом. — Он хрипло смеется.

— Владимир Эдуардович, у меня нет дурной привычки обсуждать в офисе то, что я вижу за его пределами. Вам не нужно объяснять мне то, что никак напрямую не качается моих служебных обязанностей.

— Я в состоянии закрыть рты всем, кто попытается тявкать мне в спину, — резко обрубает Резник. А потом так же резко, непредсказуемо, накрывает мою лежащую на спинке стула ладонь — свой. — И в твою — тоже.

Я дергаюсь на этот резкий переход с формального на интимное.

Интимное, помноженное надвое, потому что это точно абсолютно выверенное и намеренное, а нифига не случайное. И «тыканье» — совершенно точно не рабочее, как ни крути.

Я могу убрать руку. Не убираю, но и в ответ ничего не делаю. Просто смотрю на него, пытаясь разгадать, что за эмоции читаются в его глазах. Определенно какие-то новые.

— Скажешь, что я снова перешел границы? — голос Резника звучит еще чуть ниже и с насмешкой.

Я сглатываю. Он смотрит прямо в лицо, как будто пытается вытащить из меня ответ без слов. А я даже не знаю, какой ответ ему нужен.

— Нет, — наконец, отмираю. — Не скажу.

Но, как оказывается, только на половину, потому что до сих пор не понимаю, как реагировать на его ладонь. Это… приятное касание. Властное и бескомпромиссное — в этом весь Резник. Он, кажется, ничего наполовину не делает, сразу берет вообще все. И все же у меня нет ощущения давления — я вполне могу одернуть руку. Могу даже, кажется, по роже ему заехать и выкатить речь о служебной субординации — и вряд ли все это кончится для меня позорным увольнением с волчьим билетом.

— Тогда в чем дело? — Он медленно скользит пальцем по моей ладони, словно проверяет границу, куда можно. И что можно.

Но я все так же стою, вцепившись в спинку стула, не двигаясь.

— Просто… — голос подводит, и я прочищаю горло. — Просто мне не хочется давать поводов для сплетен. Вы сами прекрасно понимаете, как здесь любят пересказывать друг другу чужие истории. Даже ваши широких полномочий не хватит, чтобы закрыть все до единого рты, Владимир Эдуардович.

— Я привык, что обо мне постоянно что-то рассказывают, — говорит с налетом горечи. Как человек, которому тоже пришлось послушать досужие разговоры в спину. Я на мгновение даже предполагаю, что у него в прошлом могла быть своя безобразная история «с Дубровской». — Но тебе, конечно, такое внимание не нужно.

Он убирает руку, делает шаг назад. Я, воспользовавшись этим, тоже отступаю. И лишь тогда позволяю себе вдохнуть полной грудью.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя некомфортно, — продолжает генеральный, снова становясь деловым и слегка отстраненным. — Но я тоже не могу игнорировать очевидное. Очевидное для нас обоих…?

Это вопросительная пауза.

Проверка.

А я не знаю, что ответить. В голове проносится тысяча мыслей: насколько это рискованно, насколько навредит мне, ему, нам, насколько непрофессионально. Сколько процентов моего сознания готовы сказать «нет», а сколько процентов подсознания — «да».

И в этот момент за дверью раздается голос кого-то из сотрудников. Кто-то ломится с вопросами к начальству.

Я отхожу в сторону, словно это что-то решает.

Резник только вздыхает, бросает короткое «понятно» и берет со стола папку с распечатками.

— Спасибо, Майя. Я ознакомлюсь.

Я киваю и, пока он не передумал, ухожу из кабинета, чувствуя его пристальный взгляд у себя на спине.

В кабинет захожу, минуя вопросительный взгляд Амины.

Наверное, у меня что-то выразительное с лицом, раз помощница моментально всполошилась. Пока сажусь за стол и хаотично переставляю предметы с места на место, пытаясь найти хотя бы какой-то если не внутренний, то внешний баланс, краем уха слышу, как она уже заводит кофемашину, гремит посудой, достает что-то из шкафа.

В голове внезапно рождается рой мыслей.

Резник правда намекал на… особенную симпатию?

Или это просто плод моего воспаленного долгим одиночеством воображения?

Я снова перекладываю папку с анкетами на ту часть стола, откуда минуту назад их убрала.

Нет, мне точно не показалось. И до сегодняшнего дня одиночество не мучило меня прямо настолько, чтобы начинать придумывать несуществующие чувства.

Я нравлюсь своему генеральному.

И если отбросить ложную скромность, то заметила это уже давно.

— Майя? — Амина потихоньку заглядывает в дверь, как жонглер, держа на одной руке маленький круглый поднос.

Я киваю, разрешая войти.

Она ставит на стол чашку и маленькую вазочку с печеньем.

— Все хорошо? — задает осторожный вопрос.

— Просто… — Я делаю глоток кофе, давая себе маленькую паузу, чтобы придумать что-то внятное. Потому что это внятное нужно сказать обязательно. Не каждый день я возвращаюсь с летучки с таким лицом, что это настолько очевидно бросается в глаза.

— У нас ЧП? — предполагает она.

— У меня, — выдавливаю через силу. — Забыла сделать сводку. А ты же знаешь Резника.

Получается убедительно, раз моя помощница тут же складывает руки на груди с боевым видом выдает в его адрес пару нелестных эпитетов. Мне даже почти не стыдно — за этих несколько месяца работы он вполне заслужил, если не за сегодняшнее, то за что-то раньше.

— Не мог хотя бы перед праздником людям настроение не портить, — продолжает негодовать Амина.

Я поджимаю губы, согласно киваю, выслушиваю еще минуту ее возмущений, а потом выразительно подтягиваю к себе ноутбук. Амина успела выучить мои повадки, поэтому моментально покидает кабинет.

А я кладу пальцы на клавиатуру и… снова ковыряю наш короткий обмен репликами.

Резник — красивый мужик. Это неоспоримый факт. Особенно без бороды. Импозантный, уверенный, прямой как гвоздь. Умный, образованный. Он карьерист и в этом мы с ним совпадаем как ложечки. А если совсем начистоту, то не будь он моим непосредственным начальником, я бы давно сама к нему присмотрелась.

Или уже присмотрелась, но торможу, потому что где-то на задворках памяти существует еще слишком яркий образ Дубровского?

А что я подумала в ту минут, когда допустила мысль, что циничный, но какой-то очень интересный Шершень и Резник — это одно лицо? Хотелось ли мне думать, что это с Резником я могла бы так интересно и остро общаться за пределами наших рабочих отношений?

Я быстро уношу ноги прочь от этих мыслей. Потому что даже когда столкнулась с Потрошителем в кинотеатре и наша встреча очень смахивала на то, что мой анонимный спорщик решился на развиртуализацию, Шершень и Резник никак не увязывались в одно целое.

Господи, да почему я вообще думаю о ноунейме из интернета, который исчез из моей жизни месяц назад?

Я переключаюсь на работу. Это уже не обязательно, все дедлайны я закрыла еще в начале недели. Но сейчас это единственное, что может помочь переключиться.

Резник не дал понять, что кушать не может — как ждет от меня какой-то ответ, тем более, в ближайшее время.

Около шести на телефон приходит сообщение от Натки — мы договорились встретится в «ДЕПО» — купить что-то нарядное для нее, пошататься по магазинам, а потом выпить кофе и съесть что-то в новой, но уже ставшей мегапопулярной кондитерской. По такому случаю, а еще потому, что меня внезапно стали давить стены родного офиса, ухожу «по звонку», вместе со всеми. Даже не обращаю внимания на удивленные взгляды коллег, которые выходят вместе со ной.

На стоянке обращаю внимание на машину Резника.

Стоит рядом.

Значит, генеральный еще на работе.

Я побыстрее усаживаюсь в машину и мысленно радуюсь, что в ближайшие несколько дней мы точно не увидимся.

Пишу Натке «Уже мчу!», выруливаю на дорогу.

Конец декабря, а на улице внезапно потеплело до нуля градусов. Снег давно растаял, новогодняя мишура на витринах кажется немного чужеродной. Или все дело в том, что лично у меня нет никакого праздничного настроения? Я даже на эту Наткину авантюру не очень хотела соглашаться. Но подруга знает меня слишком хорошо, чтобы не заметить: после рождественского семейного застолья я словно на иголках. И поэтому применяет весь арсенал убийственных аргументов, выдавая в конце: «С кем мне еще про своего мужика сплетничать, как не с самой трезвомыслящей подружкой?!» Мне немного льстит, что она так думает даже после того, как я нашла в себе силы рассказать ей, что на самом деле случилось на корпоративе и как это связано с нашей с Юлей ссорой.

Я ставлю машину на почти забитую парковку, проверяю сигнализацию.

Замечаю стоящую на ступенях Наташу и иду к ней. Огибаю машину за машиной, лавируя в поисках самого короткого пути. А потом ноги как будто врастают в землю, потому что перед носом появляется до боли знакомая машина.

Видела ее всего раз, но ведь реально запомнила и марку, и форму кузова.

Джип «Патриот».

Дубровский сажал в такой же длинноногую красотку-брюнетку.

Или не в такой?

Я торможу, делаю шаг назад, пытаясь рассмотреть признаки того, что это тот самый джип, а не просто похожий. И не знаю, чего хочу больше — чтобы это была его тачка и Дубровский был где-то внутри, или чтобы это был просто чей-то другой джип. А самое смешное, что это абсолютно бессмысленное занятие, потому что нет ни одного признака, по которому я могла бы это определить. Ну разве что на капоте нацарапано «Собственность Дубровского».

Этот автомобиль темно-синий. А у Дубровского был вроде бы черный?

Машина чистая, несмотря на слякоть. «Патриот» Дубровского тоже был опрятным.

Резина зимняя. Стекла тонированные, что внутри — не разобрать.

— Май, ты чего? — слышу за плечом голос Наташи.

Отступаю, провожу ладонью по лицу, чтобы смахнуть наваждение.

Да не его это машина. Марка довольно старенькая, но эти джипы выносливые и уверенные на дороге, в обслуживании недорогие, и стоят сейчас нижнюю планку среднего ценника. Их в городе много. Просто этот возник перед носом, вот я и…

— Показалось, что это машина одного знакомого, — поворачиваюсь к джипу спиной, улыбаюсь Натке. — Пора очки покупать.

И чтобы исключить расспросы — сейчас я не готова обсуждать это даже с лучшей подругой — сама иду в сторону торгового центра.

Внутри так тепло, что мы снимает верхнюю одежду. Перебрасываю пальто через локоть, сумку держу на плече.

Мы бродим по ТЦ уже почти час. Мимо витрин с рождественскими скидками, киосков с пряниками и орехами, лавок с сувенирами и крафтовыми елочными украшениями. Натка просит щелкнуть ее в красиво оформленной фотозоне. Когда видит результат, пищит от восторга, нахваливая, как это у меня всегда так хорошо получается делать ее красоткой в кадре. Я искренне говорю, что она и есть красотка.

— Давай теперь я тебя! — настаивает Наташа. — У меня руки из жопы, конечно, но я постараюсь.

— Ой, нет-нет-нет, — отмахиваюсь. — У меня на лице написана бессонница.

Натка предпринимает еще пару попыток меня уговорить, но зная мою «любовь» к себяшкам, смиряется. А я правда терпеть не могу фотографироваться, а тем более — выставлять где-то свои фото. На моей странице они были сто лет назад. А вот выставить в сторис руку с чашкой или себя в спортзале, закрывшись телефоном — иногда бывает.

Наташу внезапно «подрезает» какая-то ее приятельница. И пока они энергично обмениваются «всеми новостями за минуту», я отхожу, чтобы не чувствовать неловкости.

Сворачиваю в боковую галерею. Слышу громкий, без тени стеснения, женский смех и машинально поворачиваюсь на звук.

Вмиг замерзаю на месте.

Сначала я вижу его со спины. Узнаю сразу, по походке, по тому, как он держит плечи. Только потом вижу другие «отличительные черты» — бритый под ежик затылок и виски, длинный хвост русых волос, покрытые татуировками тыльные стороны ладоней.

Во рту моментально воскресает вкус соли и лайма.

Тепло стального шарика у меня на языке.

«Потекла, Би?» — его голосом.

Дубровский.

В унисон моим мыслями — поворачивается на сто восемьдесят градусов.

Он в джинсах с рваными прорезями, совсем не по сезону, но в них его ноги выглядят просто адски мускулистыми и невероятно длинными.

В тяжелых ботинках.

В расхлябанном сером свитере с вырезом, как будто нарочно растянутым так широко, чтобы выглядывали крепкие ключицы и края грудных мышц, тоже покрытые татуировками. На шее — грубая толстая серебряная цепочка.

В одной руке держит кожаную куртку.

Под другой — красавицу-брюнетку. Ту самую, с которой я его уже видела. Сегодня она в узком лонге и в очень короткой плиссированной юбке. В «Конверсах», но ее ноги все равно абсолютно бесконечные и идеальные. Она говорит что-то, поворачивает к нему голову, улыбается. И так легко обнимает Славу за талию, будто делает это постоянно. Будто имеет право это делать. Точно так же, как он имеет право вот так небрежно обнимать ее за плечи и тянуть к себе, чтобы звонко чмокнуть в макушку.

Мое сердце немилосердно шарашит в груди.

Накрывает жаром, потом холодом, потом снова жаром.

«Он тебе никакой не Слава!» — орет моя униженная им внутренняя девочка.

Дубровский чуть наклоняется к своей девушке, что-то говорит, она в ответ издает еще одну порцию заливистого смеха. Она даже это делает идеально. По-особенному, потому что все, кто на него оборачиваются, начинают мгновенно улыбаться. Дубровский не отстраняется, не держит дистанцию, как делал это со мной. Наоборот — подтягивает ее еще ближе, хотя «еще ближе», кажется, уже просто невозможно. Разве что прямо сейчас они разденутся и займутся сексом.

В этом читается нежность и привязанность.

Меня он обнимал только чтобы впечатлить размером эрекции, совершенно определенным образом и без намека на теплоту.

И это почему-то ломает больше всего.

У него все в порядке.

У него вообще все зашибись.

Это меня раскатало и размазало, а он переступил и пошел дальше.

Дубровского за меня перед девушкой даже совесть не мучит. Наверное, в его голове это была «работа на дом».

Я поворачиваюсь в противоположную сторону, деревянными ногами-ходулями иду к эскалатору. Надо было послушаться интуицию еще когда я увидела джип на парковке. Натка бы поняла, если бы я свинтила.

Стараюсь не оглядываться. Сердце стучит в ушах, будто кто-то включил метроном на максимум. Горло скребет, как после долгого крика. Пересохло так, что кажется, я проглотила комок пыли.

Реально не продохнуть. Настолько, что эта сухость делает физически больно.

На первом этаже замечаю кафе. Внутри приглушенный свет, пахнет кофе и выпечкой. Но даже этот аромат не перебивает «вкус» встречи с Дубровским. Мы впервые вот так столкнулись после того вечера. Точнее, это я с ним столкнулась, а он даже не в курсе, что я продолжаю существовать в черте города, видимо.

Заказываю стакан холодного клюквенного морса, в надежде, чем это поможет прийти в себя. Машинально сжимаю в ладонях пластиковый стаканчик стакан, чувствуя, как конденсат собирается на пальцах.

Отхожу в сторону, чтобы просто постоять, сделать глоток, успокоиться.

Но через мгновение чувствую — кто-то стоит слишком близко.

Хотя, какое к черту «кто-то», если я этот запах из сотни узнаю. Чужой, но до боли знакомый. Запах кожи и чего-то, что невозможно объяснить, но что въелось в память.

Я, блин, знаю, кто это.

Сил оглянуться нет. Я просто застываю, чувствуя, как дыхание начинает сбиваться. Медленно, будто боясь сломать себя этим движением, поворачиваю голову. Вижу отражение в зеркальной панели на стене.

Дубровский.

Стоит прямо за мной. Близко. Настолько, что, если сделаю шаг назад, коснусь спиной его груди. Он хмурится, губы сжаты, ладони плашмя торчат из передних карманов джинсов, как нарочно, будто немного их оттягивая. В нем ни капли легкости или насмешки. Только напряжение, натянутое, как канат. И жесткость, фон которой молотит меня точно так же, как и в тот вечер.

Он меня все-таки заметил и пошел следом? Зачем? Проверить, жива ли я после его плевка? Поинтересоваться, как выжила? Добить?

Или это еще одно злое совпадение, что как раз в эту минуту ему приспичило попить?

Я поджимаю губы. Хватаюсь за стакан крепче.

Нужно отвернуться. Сделать вид, что его присутствие для меня — такая же пыль, как и мое для него — минуту назад парой этажей выше. Но не могу заставить себя отвернуться от проклятого зеркала.

На его фоне я просто Дюймовочка.

И это он еще зачем-то немного горбится, опуская голову чуть ниже.

Вынимает руку из кармана.

Тянет.

Касается пальцами моих заплетенных в косу волос. Как будто пробуя их на ощупь.

Меня бьет одновременно негодование и смятение.

Я дергаю головой, отталкиваясь от этого прикосновения.

На секунду кажется, что он отступит. Что поймёт намек и просто уйдет.

Но нет. Только выразительно цыкает.

Я хочу снова подсмотреть в зеркало, но на этот раз ловлю там его взгляд.

Мы стоим так несколько секунд — как два дуэлянта, ни один из которых не решается выстрелить первым.

Он делает еще шаг вперед, при этом продолжая смотреть на меня в отражение.

Теперь так близко, что это отдается жжением в спину, и щекоткой там, где стыдно признаться даже самой себе.

Медленно, почти лениво, снова протягивает руку, но на этот раз не просто касается.

Сжимает косу в кулаке. Прикусывает нижнюю губу, старательно, бескомпромиссно, накручивая волосы на кулак. Один оборот, второй, третий. Тянет ее чуть вниз, окончательно блокируя любую попытку сбежать. Вот так я даже повернуться не могу, чтобы выплеснуть в него остатки сока.

От неожиданности резко втягиваю воздух. Коса натягивается. Чувствую, как тонкая боль расползается от корней волос по коже головы. Тепло его тела буквально вибрирует в воздухе.

Дубровский горбится еще сильнее, но теперь его губы где-то около моего виска.

— Привет, Би, — говорит своим адски тягучим, и сегодня немного простуженным голосом. И почти без паузы: — Прости, Би. Я долбоёбище ебаное.

В первую нашу «встречу», он устроил мне адреналиновый драйв.

Во вторую — играет с моими волосами в долбаное БДСМ.

И так запросто: «Привет, прости».

Я все-таки дергаю головой в надежде вырваться.

У него тут подружка где-то без присмотра, какого черта он творит?!

Но я лучше язык себе откушу, чем произнесу это вслух. Ни единого намека, что не плевать.

— Убери. От меня. Руки. — Говорю четко по словам, как мне кажется — именно с той интонацией, которая нужна, чтобы даже этого придурка заставить послушаться.

Куда там. Вместо этого Дубровский свободной рукой берет меня за плечо, разворачивает к себе лицом.

Прижимает, молниеносно блокируя прямо в воздухе мою занесенную со стаканчиком руку. Чувствую себя марионеткой на шарнирах — гнет и ставит, как ему нужно.

Серебряный взгляд блуждает по моему лицу.

Мой — по колечку в его нижней губе.

— Пойдешь со мной на свидание? — Оттягивает мою голову немного вниз, вынуждая смотреть ему в глаза. — В ресторан, в стейк-хаус, в кино?

— Ты больной?

— Простыл немного, — дергает плечом, и я абсолютно не понимаю, это такая идиотская шутка или он всерьез. Голос-то и правда простуженный.

— Убери от меня руки или я закричу.

— Кричи, — лыбится. — Ты охуенно кричишь.

Я просто реально не знаю, как с ним разговаривать.

Он вообще без тормозов?

Он тут не один! И подкатывает ко мне? Чтобы что? Еще раз трахнуть и отвалить, изваляв в очередной порции своего фирменного презрения?

— Я тебя только для «потрахаться» хотела, забыл? — Сощуриваюсь, заставляя голос звучать максимально язвительно. — Какие свидания? Ты что — залип, Дубровский?

Он едва заметно дергает уголком губ. В этом движении есть что-то темное и острое.

— Ты удивишься, Би, но не только ты умеешь совершать ошибки.

Он чуть сильнее тянет мою косу, накрученную на его кулак, и я чувствую, как накаляется кожа. Моя голова непроизвольно откидывается назад, его наоборот — еще ниже, нос к носу. Его губы пахнут сладкой жвачкой и сигаретами.

— Может, в этот раз тоже ошибаешься? — Я с трудом выдыхаю, запоздало пытаясь вырваться.

Дубровский не отвечает сразу. Он просто смотрит так, что кажется, может видеть меня насквозь. Глубже, чем я хочу позволить, но ему, как обычно, мое «хочу» до одного известного места.

— Может и ошибаюсь, — наконец говорит он. Но звучит это так, будто ошибиться он как раз боится меньше всего.

Еще бы, это ведь не его репутация на кону.

Не про него, а про меня, вероятно, ходят мерзкие слухи — уже далеко за пределами двух наших офисов.

Я резко дергаюсь, снова пытаясь выдернуть волосы, но он удерживает. Странно, но это почти нежно и, в то же время, достаточно бескомпромиссно, чтобы я даже пошевелиться не могла.

— Тебе вообще нормально вот так? — шиплю. — За косу девочку держать?

— Я просто боюсь тебя отпускать, — как-то на контрасте очень откровенно говорит Слава. Странно искренне.

— Боишься, что по роже тебе дам? — бешусь, потому что воздух из его рта — такой же сладко-табачный, уже абсолютно отчетливо «целует» мои губы.

— Боюсь, что убежишь. — Делает глубокий, очень медленный вдох. — Прости. Пожалуйста, прости, Би.

Его голос становится совсем тихим.

Мы смотрим друг на друга, и у меня в голове почему-то отдается, что ему ведь жутко неудобно так стоять, согнувшись надо мной как слишком высокому дереву. Я тоже не коротышка, у меня стандартный метр шестьдесят один, но рядом я кажусь и правда очень маленькой.

Он так искренне просит прощения.

Я хочу сморгнуть это странное давящее наваждение, буквально вырывающее из меня «прощаю», потому что… правда простила. И, может быть, если я скажу…

Дубровский на секунду с шумом втягивает воздух, отводит подбородок и убирает руки, чтобы прикрыть кулаком рвущийся из груди кашель.

Я все-таки моргаю — и наваждение испаряется.

Остается только стоящий передо мной молодой придурок, который сначала вытер об меня ноги, потом позвал меня на свидание, наплевав на то, что у него есть постоянная женщина, а потом сам себя назначил искупившим вину, решив, что может просто так сказать «прости» — и это зачтется.

Я отступаю от него на шаг — это не много, но теперь между нами есть свободное, не наполненное его запахом и теплом тела пространство, в котором я могу спокойно дышать.

Этого достаточно, чтобы справиться с эмоциями и взять себя в руки.

Может, не до конца, но мозг уже работает.

— Би, хотя бы дай мне просто…

— Я тебя давно простила, Дубровский, — перебиваю слишком резко, но спокойно. Просто потому что не хочу его больше слушать. — Серьезно. Никаких обид.

Он прищуривается, серебряные глаза за длинными ресницами темнеют.

Ищет подвох? Нет никаких подвохов.

— Я правда не держу на тебя зла, — и даже сносную доброжелательную улыбку изображаю, потому что надо. — Я просто… знаешь… хочу все забыть. Однажды проснуться и побежать в душ не потому, что до сих пор тебя смыть хочется, а просто потому что так надо.

Дубровский хмурится сильнее.

Со свистом втягивает воздух через ноздри, резко снова сует ладони в передние карманы джинсов. Я запрещаю себе смотреть, но каким-то образом вижу, что джинсы с ремнем оттягиваются вниз, и над белой резинкой белья проступает тонкая, почти невидимая полоска совершенно голой кожи возле пупка. Там, кажется, шрам? Два?

Хотя, какая мне разница?

В горле становится сухо, но я знаю, что если сделаю хотя бы глоток из стаканчика — выдам себя в головой.

А потом снова вспоминается, что он тогда так брезговал, что даже не разделся. Ни штаны не снял, ни рубашку. Вот этот маленький островок кожи — все, что он милостиво мне показывает. И то — абсолютно случайно. А я перед ним голая валялась. Во всех смыслах — совершенно безобразно голая.

Эти болезненные воспоминания, как ни странно, сейчас мои единственные союзники, во внутренней войне против желания взять — и поверить этому придурку еще раз. Именно они вытаскивают из меня нужную, правильную решительность.

— Нам вместе работать, Дубровский. — И даже еще ближе, господи. — Никому из нас не нужны неприятные сплетни, да?

Он просто молчит. Как в рот воды набрал. За последнюю минуту не проронил ни звука, не считая натянутых хрипов откуда-то из груди. Простыл? Да ему в кровати надо лежать, а не шататься по торговым центрам, выгуливая непоседливую подружку. Но это вообще не мое дело.

— Я же сказал, что никому ничего не скажу, Би, — все-таки нарушает молчанку Дубровский.

— Буду очень благодарна, если ты сдержишь слово. Насчет остального… — Небрежно пожимаю плечами, как будто мне все равно. — Я просто хочу забыть тот вечер как страшный сон. И тебя заодно. Так что никаких обид, Дубровский. Абсолютно. Можешь спать спокойно.

— Ты никому и никогда не даешь вторых шансов или это тупо я так проебался?

Он пытается сократить расстояние между нами, но я так резко отшатываюсь, что, секунду подумав, возвращается обратно. А я так и остаюсь стоять еще на шаг дальше, и теперь мы будем очень смешно выглядеть, разговаривая через такую пропасть.

— Никому, — еще раз дергаю плечами, — ты, конечно, классный, Дубровский, но совершенно для меня не уникальный. И не особенный. С Наступающим.

Я знаю, что он меня больше и пальцем не тронет — об этом красноречиво говорит выражение Славиного лица, а совсем не его ладони в карманах, которые он прямо сейчас со злостью толкает еще глубже. Поэтому прохожу мимо, даже позволив себе мазнуть плечом по его руке.

Глаза на секунду крепко жмурятся.

Я знаю, что поступаю правильно. Что это просто чудо, что мы вот так смогли поговорить — так у меня хотя бы появилась возможность поставить точку. Закрыть гештальт, как любят писать в просветленных группах по психологии.

Но все равно больно. И внутри ковыряет живучее: «А вдруг, Майка…?»

Какой, к черту, «вдруг»?! Он тут вообще-то с девушкой!

Переступить порог кофейни так тяжело, как будто у меня на ноге гиря.

Но подстегивает внезапно появившаяся за стеклянной стенкой Натка. Смотрит на меня, потом — мне за спину. Присматривается как будто. Господи, мне Дубровский вслед показывает что-то неприличное, что ее как приклеило?!

— Я домой поеду, — говорю я, даже не пытаясь скрыть свое полностью протухшее настроение.

— Май, а это… ну… тот парень?

Я просто иду до выхода. Наташа еле успевает следом. Останавливаюсь только на крыльце, жадно втягивая влажный, пахнущий праздником и мандаринами воздух. Мне эти праздники просто как кость в горле — даже на работу не выйти, чтобы забыться.

— Это Дубровский, да, — нахожу в себе силы ответить, суетящейся рядом Натке, когда она заботливо сует мне в ладонь бумажную салфетку. Боже, я что — реву? Просто зашибись.

— Лицо знакомое… — бормочет подруга.

«Это потому что оно очень красивое и сразу напоминает всех голивудских красавчиков», — про себя отвечаю я.

— Блин, реально как будто где-то уже его видела.

Останавливается напротив меня.

Мы пересматриваемся. Я мысленно скрещиваю пальцы. Только бы она сейчас не вспомнила ничего такого. Понятия не имею, правда, где бы они могли сталкиваться. Машины у Натки нет. Одно время Натка много времени сидела в разных «тиндерах» — может там? Но я с трудом представляю себе Дубровского в поисках пары на сайтах знакомств. Ему для этого не нужны лишние телодвижения, даже пальцами — с его внешними данными может подцепить любую просто на улице. На работе? Наташа за последних пару лет сменила несколько мест.

— Ладно, — подруга машет рукой, — просто показалось.

Я благодарна, что она не озвучивает очевидные выводы — красавчик, горячий, «высоченный_как_ты_любишь».

— Майка, приходи к нам на Новый год, — еще раз, точно не меньше чем в сотый, предлагает Натка. — Коля фейерверки купил, во-о-о-о-от такую коробку.

И мне честно — ужасно хочется согласиться.

До встречи с Дубровским мысль о том, что этот Новый год я проведу в своей квартире сама, в гордом одиночестве, меня практически не смущала. Я даже список фильмов накатала, которые буду смотреть. У меня в холодильнике стейк форели лежит на завтра в духовку — хотела запечь с базиликом и желтыми черри. А сейчас от одной мысли самой торчать три дня в пустых стенах — тошно.

Но у Натки — Коля. И у них все как будто клеится. Правильно, как у нормальных людей. Моя скучная физиономия за их первым новогодним столом ей точно не нужна.

— Наташ, да я спать планирую, какие фейерверки, — напускаю вид, как будто валяться в постели под обратный отсчет до полуночи — верх блаженства для любого живого существа. — Скинешь мне лучше видео фейерверков.

Она, конечно, все понимает.

Но не настаивает.

На прощанье договариваемся созвониться первого и сходить на пиццу.

Я спускаюсь со ступеней, ныряю в ряд машин уже на полностью забитой парковке.

Машинально, с опозданием соображая, что делаю, высматриваю «Патриот» Дубровского.

И джип, внезапно, оказывается прямо у меня перед носом. И брюнетка — рядом с ним. Как собственница, облокотившись на капот. Внутри меня вдруг оживает злая сучка. Я же могу просто вот так тут стоять, подождать, пока выйдет этот татуированный адреналинщик, а потом подойти и при ней сказать: «А знаешь, Слава, я пойду с тобой на свидание, в цирк!»

На мгновение эта идея кажется мне абсолютно нормальной. Она похожа на мое заслуженное право напоследок вмазать ему так же сильно, как он вмазал мне. Но потом отпускает, откатывает до моего вполне искреннего: «Я правда не держу на тебя зла».

Не держу.

И забыть его правда хочется.

Я сажусь в свою маленькую «Медузу» и потихоньку еду домой.

Свет в квартире не включаю — почему-то хочется темноты, кофе и сидеть на подоконнике, усыпляя одну за другой все идиотские мысли. И ни о чем не думать — тоже хочется.

Понятия не имею, сколько я вот так сижу, но когда загорается экран телефона, глаза немного режет от внезапного света. Я ловлю себя на мысли, что в эту первую секунду моя рука не дергается, а спокойно продолжает сжимать чашку. И еще в душе уже не бьется: «Шершень?» Я знала, что он больше не будет мне писать еще на следующий день, но как дура носилась с надеждой, даже когда она превратилась в непосильную ношу. И все же, именно сейчас отчетливо понимаю, что больше не буду ждать его сообщений. Могу даже всю нашу переписку удалить вместе со всеми фото и видео — и рука у меня не дрогнет. Но это… Не знаю. Смешно что ли, и очень по-детски.

Я беру телефон, практически уверенная, что это — Сашка. Тридцатого вечером во всей этой предновогодней суете обо мне может вспомнить только он. Даже если у него какой-то длинный рейс и на праздники он будет где-то в Токио.

Но это сообщение от Резника.

Потрошитель: У тебя есть планы на Новогодние праздники?

Я выключаю экран, кладу телефон на колени и откидываю голову на стену.

Вспоминаю его слова о том, что он ждет от меня какой-то знак. Любой намек. И что мы оба что-то чувствуем.

Возможно, если бы я не споткнулась об Дубровского.

Возможно, взрослый, стабильный и крепко стоящий на ногах мужчина на девять лет старше меня — это как раз то, что мне нужно, чтобы заземлиться? Может, меня к татуированному красавчику со штангой в языке тянул самый банальный кризис среднего возраста? Говорят, у женщин он начинается как раз после тридцати. И если мы с Резником будем в достаточной мере осторожными — это не помешает совмещать приятное и полезное?

Еще раз читаю его сообщение. Я не дура и прекрасно понимаю, к чему этот вопрос. Мой генеральный хочет предложить свою компанию. Возможно, приедет ко мне, если я предложу такой вариант, возможно — повезет меня в свою столичную квартиру.

Я пытаюсь поймать в себе какое-то острое отрицание, но ловлю только «я не хочу быть одна на эти долбаные праздники».

Ты никогда не узнаешь, что из этого может получится, если даже не попробуешь.

Все и так уже летит к черту, какая разница, если полетит еще быстрее? А может, не к черту, а к счастью?

Пока я размышляю, Резник присылает следующее: «Я слишком резкий?»

Улыбаюсь. Мне всегда нравились берущие за рога мужчины. То, что я обожглась на одном из них — не повод ставить крест на остальных.

Я: Тебя фамилия обязывает, Владимир Эдуардович.

Я: Если хочешь предложить свою компанию на праздники — я не против.

Потрошитель: Как насчет махнуть в Швейцарию, Майя?

Я: Звучит как хороший план, Вова:)

Глава шестнадцатая

Тридцать первого в пять десять утра я сажусь в такси и еду в аэропорт.

Потому что в семь тридцать вылет в Женеву.

Мы с Резником договорились, что будет лучше, если в аэропорт я приеду сама, а не он заберет меня с водителем. Для конспирации. Господи.

Я смотрю на залитое дождем — да, тридцать первого декабря! — в боковое стекло и пытаюсь выцарапать в себе какие-то угрызения совести или хотя бы тонкий голос разума. Хоть что-то, что остановит меня в моменте. Любая зацепка, чтобы открыть рот и сказать водителю разворачиваться обратно до дома. Я даже уверена, что если напишу Резнику «отбой, я передумала» — на моей карьере и наших дальнейших рабочих контактах это никак не скажется.

Но мне хочется этот маленький отпуск.

Хочется с ним.

Под ненавязчивый мотив какой-то старенькой американской попсы по радио, снова и снова себя песочу. Угадываю, сколько во мне решительности, чтобы идти дальше.

А я вообще готова к «дальше»?

До двух ночи мы обсуждали детали поездки.

Сначала в сообщениях, а потом он просто набрал меня и сказал, что так будет проще.

И сухой, какой-то слишком формальный разговор постепенно перерос в что-то, что может существовать между людьми, собирающимися провести совместный отпуск в одном шале.

Правда, всего несколько дней, потому что вылет обратно у нас второго вечером.

Я, конечно, прекрасно отдаю себе отчет, что у нас будет… все.

Мне тридцать три через несколько недель, ему — сорок два. Мы слишком взрослые люди, чтобы играть в «секс только на третьем свидании». Хотя формально в том домике с видом на озеро, который Вова снял на все три дня, две спальни с собственными душевыми и гардеробными. И на мою просьбу не форсировать, он совершенно спокойно сказал, что никуда и ни с чем не будет меня торопить.

Вова, блин.

Я трогаю его имя кончиком языка, отчаянно пытаясь привыкнуть. Но даю себе разрешение основную часть времени называть пока просто Резником.

В аэропорту мы встречаемся уже у зоны регистрации.

Я сразу замечаю его в толпе. Наверное потому что вокруг моего генерального существует какое-то особенное поле, наделяющее его способностью всегда и везде быть на виду. Сегодня он в джинсах — и даже с модными потертостями, что меня слегка приятно шокирует — и белом свитере плотной вязки, под которым легко угадывается развитая мускулатура. Хотя даже пиджак не в состоянии скрыть отличную физическую форму этого «тяжеловоза». Куртку держит на сгибе локтя, на плече — обычная дорожная сумка.

Замечает меня — и энергичным шагом идет навстречу.

Я слегка тушуюсь, когда кажется, что с размаху налетит с поцелуем, к которому в данную минуту я совершенно точно не готова. Но он просто становится рядом. Забирает из моих рук сумку, давая мне в обмен забрать его куртку.

— Привет. — Улыбается. — Я боялся, что ты в последний момент передумаешь.

Лицо у него такое, что сразу становится ясно — мы оба слегка в шоке. И это подбадривает.

Ну, типа, мы в одной лодке.

— У меня были такие мысли, — признаюсь от всей души.

— Ты же приехала не для того, чтобы сказать об этом мне в лицо? — Резник моргает, слегка обескураженный.

И как раз это расслабляет меня окончательно.

Настолько, что я рискую подойти ближе, буквально так, чтобы касаться грудью его груди — широкой и горячей, как печка.

— Нет, не для этого.

У нас перед рейсом совсем нет времени. И хоть я терпеть не могу вот такие быстрые спонтанные сборы и поездки буквально «очертя голову», сейчас это как раз то, что нужно. Потому что времени на разговоры просто нет.

И выдыхаем только в удобных креслах бизнес-класса уже в самолете.

— Мы летим? — спрашиваю немного подрагивающим после бешеной скачки голосом.

— Летим, — успокаивает Резник. Секунду медлит. Но потом все-таки кладет свою ладонь поверх моих пальцев, которыми я вцепилась в подлокотник. Сжимает совсем немного, как будто успокаивает. — Ты боишься летать?

— Нет. Просто я первый раз лечу… вот так.

— Майя, расслабься, хорошо? И перестань думать о работе. Видишь? — дергает себя за воротник свитера. — Даже я пиджак снял.

Это немного расслабляет, потому что и правда намекает на нерабочий тон нашей встречи.

Хотя, куда уж более не рабочий, если мы летим в другую страну, чтобы провести вместе праздники?

— Я сделала сводку и… — вдруг вырывается из моего рта, когда самолет набирает высоту.

— Никакой работы, — перебивает Резник.

А меня вдруг прямо потряхивает, как будто к телу подключили напряжение и пустили ток. Хочется схватить себя за колени и прижать ноги сильнее к полу — столь очевидно они отстукиваю об пол рваный ритм.

— Майя.

Я чувствую мужские пальцы у себя на затылке. Ладонь легко, но настойчиво разворачивает мою голову. Лицо Резника появляется прямо перед самым носом: слегка нахмуренное, но с глазами такими темными, каких я не видела никогда. Он секунду медлит, как будто дает мне возможность сказать «нет» или просто отвернуться — несмотря на хватку, я не чувствую себя скованной. Выбор у меня точно есть, но прямо сейчас, мне почему-то не хочется принимать никаких решений.

Хочется быть девочкой-девочкой.

Отдать руль от ситуации тому, кто рулить точно умеет.

Поэтому я просто приоткрываю губы, когда за секунду до поцелуя понимаю — мой генеральный собирается это сделать.

Он притрагивается к моим губам своими. Как будто пробует — осторожно, стараясь не колоть кожу щетинистым подбородком.

Нажим на моем затылке становится сильнее.

Губы давят более ощутимо.

Я выдыхаю, поднимаю руку, чтобы притронуться к его запястью.

Губы Резника открывают мои — теперь уже настойчиво, не оставляя выбора. Пальцы держат затылок крепко, как будто вот теперь бежать, даже если бы я вдруг захотела, уже поздно.

Но я не хочу.

Позволяю его дыханию проникнуть мне в рот.

Позволяю себе вдохнуть вкус этого мужчины, попробовать и осознать, что он мне нравится.

Мы замираем как-то как по команде.

Отрываемся друг от друга, но Резник все равно держит меня так близко, что я могу рассмотреть паутину морщинок в уголках его глаз. И что зрачки в этих глазах стали огромными, как черные дыры, и так ему очень идет — когда под налетом энергичного делового перца вдруг обнаруживается страстный нетерпеливый мужик.

А то, что ему не терпится, я замечаю слегка скошенным вниз взглядом.

Пытаюсь поймать в себе нотки смущения, потому что выпуклость под джинсами — это наш первый интимный момент. Но мне почему-то ужасно приятно.

— Вот же… черт, блядь… — Резник откашливается, так что последнее матерное слово я скорее ощущаю, чем слышу. Перехватывает мою голову второй ладонью, чмокает в губы, вдавливая свои уже без особой нежности. — Прости, Майя.

Он не выглядит смущенным, но старается быть внимательным и сгладить, как ему кажется, острые углы. А мне почему-то совсем не хочется ничего сглаживать, потому что все просто хорошо.

— Знаешь, — придаю своему тону нотки загадочности, — я где-то читала, что если после поцелуя мужчине не нужно поправить ширинку, то это определенно не та самая женщина. Так что… спасибо за комплимент, Владимир Эдуардович.

Мы синхронно начинаем кривить губы от сдерживаемого смеха. Каким-то образом несколько секунд нам это даже удается, но потом все-таки хохочем, растворяя в этом смехе остатки неловкости.

— Взлетели, — Резник кивает на иллюминатор у меня за спиной.

Я счастливо закатываю глаза, потому что, хоть летать не боюсь, но в моменте набора высоты и посадки всегда немного нервничаю.

***

Наш перелет длится пару часов, которые я дремлю на плече у Вовы.

Называть его так, даже мысленно, кажется таким же подвигом, как подъем на Эверест.

Вова. Во-ва… Щупаю имя языком, пытаясь понять, сколько времени мне потребуется, прежде чем это войдет в привычку. О работе и о том, что будет после поездки думать просто не хочу. Вспоминаю слова матери о том, что я до сих пор одинока потому что у меня в голове только «планы, карьера и деньги». Что мои мысли отпугивают от меня мужчин. Возможно, этот один из тех немногих случаев, когда она действительно оказывается права.

Ничего страшного не будет.

А если вдруг мне «повезло» вляпаться в тот самый пресловутый один процент, я всегда могу попроситься на место Гречко и начать жизнь заново на новом месте. Подальше от всех моих проблем.

Странное чувство. Я бы не хотела так круто менять свою жизнь, но и привычной, как раньше, паники из-за такого возможного развития событий, во мне тоже больше нет.

Мы приземляемся в Женеве мягко, но с легким толчком в момент касания шасси с землей. Открываю глаза и вижу, что Резник уже смотрит на меня, явно ожидая реакции. Я хмыкаю, потягиваюсь и медленно выпрямляюсь в кресле.

— Добро пожаловать в Швейцарию, Майя, — негромко говорит он.

— До сих пор не могу поверить, если честно, — бормочу, моргаю, пытаясь окончательно проснуться.

Его рука все еще лежит на моих пальцах. Кажется, он сам об этом не задумывается, но от теплого прикосновения становится чуть уютнее. Спешить убирать руку я не хочу, но все же осторожно извлекаю свои пальцы из-под его ладони, делая вид, что просто потягиваюсь.

Проходим паспортный контроль быстро. Я намеренно не брала багаж, со мной только ручная кладь в рамках того, что можно взять в салон. В маленькой спортивной сумке самый минимум необходимых на пару дней вещей. Судя по сумке Резника — у него такой же подход к делу.

Выходим на улицу, и меня тут же окутывает прохладный альпийский воздух — чистый, прозрачный, пахнущий снегом. Совсем не так, как пахнет снег дома — здесь этот запах как будто даже в воздухе потрескивает и легонько звенит.

— Такси? — спрашиваю я, озираясь.

— Такси, — кивает Вова, забирая мою сумку.

Легко коснувшись моей спины, направляет к стоянке.

Первая точка маршрута — сервис аренды автомобилей, и по дороге Резник рассказывает про удобство швейцарского сервиса, про скорость обслуживания и уровень комфорта. Я слушаю с интересом и одновременным разглядыванием города за окном. Вокруг аккуратные здания, вывески магазинов, идеально чистые улицы — все такое европейское, размеренное, словно другая реальность.

— Ты любишь такие поездки? — вдруг спрашиваю я. Вспоминаю, что пока мы половину ночи по телефону планировали эту поездку, Резник признался, что ничего такого до моего сообщения у него и в мыслях не было. Но очень хотелось вывезти меня за пределы плоскости, в которой я не буду дергаться от каждого взгляда.

Но по некоторым фразам из его рассказа сейчас, понимаю, что здесь он явно не впервые. И поездки заграницу для него вполне обыденная вещь. А я, хоть и успела побывать в Европе и на парочке тропических островов, до сих пор воспринимаю настороженно все эти перелеты в незнакомые географии.

— Спонтанные? Да, — усмехается он. — Не люблю долгие сборы.

— А я люблю начинать собираться за неделю, — признаюсь. — Когда галопом — жутко нервничаю.

В пункте аренды машин все проходит быстро. Резник выбирает внедорожник — надежный, устойчивый, удобный для загородных поездок. Я молча наблюдаю за тем, как он оформляет документы, подмечая детали: уверенные движения, спокойный, ровный голос, легкая улыбка, когда он что-то говорит менеджеру. Он здесь ровно такой же, как и в офисе, чуть менее формальный, но с узнаваемыми повадками.

— Все, мы со своими «колесами», — становится рядом и довольно улыбается, как будто добыл тушу мамонта.

Полчаса идеального английского — и мы с машиной.

Вспоминаю нашу с Наткой и Юлей поездку в Берлин, и тогда на аренду авто ушло, страшно сказать, несколько часов. Хотя мы вроде как не тупые.

Хорошо, что в этот раз мне не нужно ни о чем думать.

Факт того, что можно расслабиться и получать удовольствие — невероятно подкупает. А следом за ним — предложение Резника заехать куда-то позавтракать, потому что впереди у нас почти двухчасовая поездка до Веве. Я толком не ужинала — после встречи с Дубровским просто кусок в горло не лез, потом есть не хотелось уже из-за разговоров с Резником. Так что перспективу завтрака мой желудок встречает одобрительным рыком еще до того, как я озвучу согласие словами.

Из панорамных окон кафе с красивым французским названием “Le Jardin du Lac” открывается невероятный вид на Женевское озеро. Внутри все тоже очень уютно и с ненавязчивым шиком — деревянные столики, мягкие удобные кресла, подвесные стеклянный лампы. Все в стиле «рустик», но с тонким намеком на модерн. Я с трудом держусь, чтобы не достать телефон и не превратиться в одного из тех смешных туристов, которые фотографируют все подряд и вызывают снисходительные улыбки у местных.

Мы занимаем столик у окна — с таким видом на воду, что даже странно, почему он до сих пор свободен.

— Что будешь? — Резник бросает на меня вопросительный взгляд поверх меню.

— Что-то легкое. Может, омлет с трюфелем? — Я бегло просматриваю список блюд, но он уже перехватывает инициативу и делает заказ за нас обоих.

Пока ждем еду, я замечаю, что его плечи, наконец, слегка расслабились, а во взгляде появилось что-то менее рабочее. Сейчас уже точно не такой, как в офисе. Хотя я слышала, что в кармане его джинсов пару раз сигналили телефон. Резни его просто игнорирует.

— Ну и часто ты так делаешь? — спрашиваю без раздражения, но с любопытством, когда официант приносит наш завтрак. Те самые омлеты с трюфелем и гречневые панкейки с кленовым сиропом и йогуртом.

— Что именно?

— Решаешь за людей. Заказываешь еду, например. — Киваю на свою тарелку. И быстро добавляю: — Если что — я бы все равно заказала то же самое. Но просто интересно.

На то, что его хоть как-то задела моя прямота, не указывает вообще ничего.

— Это привычка, — Вова только улыбается с намеком на извинение. — Согласен, дурная.

— Я уже не ваша подчиненная, Владимир Эдуардович, — позволяю себе еще немного пошутить.

— Не представляешь, как я этому рад. — Теперь он смотрит на меня снова пристально. Примерно несколько долгих мгновений, а потом как бы невзначай, так, чтобы видела только я, свешивает руку со стола и смазано поправляет ширинку.

Я почему-то даже не краснею, отвечая на его бессловесный намек таким же бессловесным взглядом а ля «ну ладно-ладно, самец!»

Пока завтракаем — омлет какой-то невероятно воздушный и вкусный! — Резник рассказывает историю, как в свой прошлый приезд сюда машина начала вилять на заснеженном горном серпантине и что ему пришлось включить классическую музыку, чтобы собраться и вырулить из заноса.

— Моцарт — и ты? — Не могу сдержать слишком громкое удивление. — Серьезно?!

— Абсолютно. Классическая музыка помогает держать ритм. — Его взгляд сползает на мои губы, многозначительно их «трогает». — Во многих вещах.

Я подсознательно ловлю себя на попытках все же выковырять то самое пресловутое смущение. Обстоятельства его просто выпрашивают. Но… ничего. Меня немного перекачало когда проходили регистрацию на рейс, разок тряхнуло в самолете. Но потом и до сих пор — спокойно. Ничто не «делает мне нервы».

Так что прямо сейчас я даю себе обещание больше не копаться в своей рефлексии на тему «а точно ли все хорошо?». Этот мужчина совершенно точно не оставит меня головой в полутемной пустой квартире.

Когда мы примерно через полчаса выезжаем из Женевы, пейзаж за окном начинает меняться. Городские улицы уступают место просторным трассам, с одной стороны которых раскидываются озера, а с другой поднимаются покрытые снегом горы. Я делаю пару коротких видео из бокового окна внедорожника.

— Это просто для себя, — поясняю в ответ на его заинтересованный взгляд. — Выкладывать в мир не буду.

— А у тебя есть какая-то страница, где ты ведешь заметки о жизни?

Я, после небольшой задержки, киваю.

Резник просит сбросить ссылку в сообщении.

Отправляю, не очень понимая, зачем ему это нужно.

Он, продолжая рулить одной рукой, берет телефон. Через минуту мне прилетает оповещение о новом подписчике. Я захожу, чтобы проверить, но меня почему-то сначала бросает в переписку с Шершнем. Всего на секунду или даже меньше, но я успеваю прочитать: «Ты меня теперь никогда не простишь?».

Я моргаю, потому что теперь перед глазами уже список новых подписчиков. И в самом верху — executive_ve. На аватарке — профиль Резника, сидящего в кресле. Лицо видно только чуть выше линии подбородка. Очевидно, что это снимок с какой-то профессиональной фотосессии. На автопилоте нажимаю кнопку «принять запрос в друзья».

В голове колотится идиотская мысль, что у меня из-за отсутствия нормального сна начались галлюцинации. Месяц прошел. Целый проклятый месяц, на который Шершень пропал вообще без всяких объяснений, а теперь вот так запросто появляется и спрашивает, прощу ли я его за этот игнор?

Перехожу в профиль Резника. Он с «замочком», но теперь для меня открыт.

У него там тишь да гладь — ничегошеньки. Ни одной фоточки. Скромный список подписок — достаточно всего пару раз провести пальцем по экрану, чтобы долистать до конца. В основном какие-то каналы о бизнесе, аналитике, премиальных авто. Несколько страниц с ресторанами и магазинами часов. Есть и личные аккаунты, но все — мужские. Женщин нет.

«Я ему никогда, блин, не отвечу!» — орет с надрывом мой внутренний голос. Не про Резника — про совсем другой контакт.

— Не думала, что у тебя в принципе существует страница, — говорю немного сбитым голосом.

— Страница — это слишком громко сказано, — хмыкает он. — Просто иногда я тоже люблю потупить в телефон.

Очень непривычно слышать такие словечки в его исполнении.

Я переключаюсь на телефон, чтобы проверить, что не схожу с ума.

Шершень действительно написал именно это. Слово в слово — мое воображение ни буквы не дорисовало. Написал вчера глубокой ночью, примерно в то время, когда я вовсю болтала с Резником, обсуждая нашу спонтанную поездку. Пальцы зудят от желания прямо сейчас написать ему что-то язвительное, в духе: «На твоей планете закончились люди и ты вспомнил о моем существовании?!» На секунду я даже снова открываю нашу переписку. Но быстро прихожу в себя.

Остываю.

Это же просто какой-то мужик из интернета. Мы не договаривались, что будем писать друг другу каждый день. А он не давал обещаний адекватно реагировать на мой душевный стриптиз. Напишу ему сейчас такое — и окончательно укреплю свой образ истерички.

— Изучаешь мои скудные подписки? — интересуется Резник, и я быстро закрываю переписку, мысленно радуясь, что успела взять себя в руки. Больше никаких обнаженных эмоций с лицами под байкерскими шлемами.

— Конечно, проверила, всех твоих поклонниц. Особенно впечатлила «Семен_сам_дурак».

Выхожу вообще отовсюду и снова прицеливаюсь камерой в окно, снимая пейзаж. Тут, кажется, когда ни начни — всегда получится поймать и лучший свет, и идеальную картинку.

Я этот отпуск, черт подери, заслужила. И вот этого роскошного мужика — тоже.

Когда машина сворачивает с основной дороги и начинает медленно подниматься по узкой, но хорошо расчищенной подъездной тропе, я прижимаюсь ближе к окну. Отсюда открывается панорама, достойная обложки туристического гида: снежные ели, свет, преломляющийся в хрустальных шапках на ветках, и домик — уютное двухэтажное шале — почти сливающийся с пейзажем. Светлое дерево, большие окна, дым из трубы — как будто кто-то уже ждет нас с пледом и какао.

— Приехали, — Резник притормаживает на парковочном месте.

Я не спешу тянуться к дверной ручке, даю ему широкие возможности и дальше так же уверенно «играть мускулами», потому что после того, как он заглушил мотор, я решила, что в этот раз буду просто наслаждаться. Не думать, не анализировать, не пытаться играть в ментальные шахматы, просчитывая, какой из ходов будет самым безопасным и правильным.

Резник — еще бы как-то перестать так его называть за пределами офиса — помогает выйти из машины, но мои пальцы из своей руки отпускать не спешит. Пару секунд изучает мое лицо, как будто ищет там признаки сомнений.

— Все хорошо? — на всякий случай переспрашивает вслух.

— Да, — легонько бодаю макушкой его подбородок. Он, конечно, не Гулливер, как мой папа, но метр восемьдесят пять, думаю, в нем точно есть. Мне это тоже нравится. Мне в нем все нравится.

Он с облегчением выдыхает, дает мне ключи от дома и подталкивает идти первой, пока забирает из машины наши вещи.

Внутри — тишина и порядок. Мы оставляем сумки прямо на пороге, и вместе изучаем нашу «среду обитания» на ближайших несколько дней.

Внутри дом даже симпатичнее, чем на фото. Прямо у входа — прихожая с обогревом для обуви, за ней — просторная гостиная с камином, открытая кухня, большие окна с видом на долину и озеро. Под потолком — массивные деревянные балки, светильники приглушенного света, все — сдержанно, но дорого и с заботой о комфорте жильцов. Спальни на втором этаже — друг напротив друга. Мы с Резником расходимся в разные, оставляя двери открытыми. Внутри все достаточно просто, но со вкусом и, я уверена, тоже с максимальным комфортом. Кровать, шкафы, зеркала, отдельная ванна. Мой вид из окон — на горы, и я уже точно знаю, что буду делать фото, не переставая.

Когда снова выглядываю в коридор — Резник еще «у себя». Пока вот так, мы вроде как обозначили свои территории, вне зависимости от того, захотим ли потом сблизиться до какой-то одной. Меня это полностью устраивает. Никто меня не торопит, не ставит перед неловким выбором — и я отмечаю это с облегчением.

Он стоит ко мне спиной, что-то быстро набирает в телефоне и хмурится.

Я обозначаю свое присутствие покашливанием.

Он поворачивается, делает пару финальных точек пальцами и толкает телефон в задний карман джинсов.

— Это наши собственники, — объясняет с таким видом, будто назвать их ему хочется как-то иначе. — Напомни мне подарить им по календарю, потому что у них, кажется, нет.

Я рассматриваю его комнату — она почти полностью идентична моей, за исключением деталей. Заглядываю в окно.

— У тебя вид лучше, — выношу свой вердикт, разглядывая озеро с лодочками, которое сверкает как новая монета.

Я чувствую шаги сзади.

Мужскую фигура за спиной.

Руки, которые мягко обнимают меня за талию, упирающийся в мою макушку колючий подбородок. Но даже в такой близости, он не держит меня бескомпромиссно. У меня много пространства, чтобы не чувствовать себя в клетке, где за меня уже все решили. Возможно, именно эта уверенность подталкивает поерзать в его руках, намекая, что меня можно обнять крепче.

Резник пользуется возможность — заворачивает руки сильнее.

— Как ощущения? — спрашивает мне в макушку, согревая и щекоча дыханием.

— Будто воздух другой. На вкус совсем иначе. — Секунду медлю, прежде чем все-таки решаюсь положить свои ладони на его, скрещенные у меня на животе пальцы. Замечаю, что темные волоски на мужских руках становятся дыбом. Это ужасно льстит. — Ну и как ты нашел это место? Долго и старательно или просто ткнул пальцем?

— Скорее второй вариант, — усмехается он. — Показал тебе. Ты сказала: «Берем». И все. Мне хватило.

Я вспоминаю наше ночное обсуждение — именно так и было, да, хотя я думала, что варианты он подготовил заранее. И мне становится еще немножко легче от того, что это было полностью спонтанно для нас обоих.

— Если что — я тоже немного нервничаю, — как будто читает мои мысли Резник.

— О нет, только не говори, что ты первый раз вез девушку на свидание на самолете, — нарочно придаю своему тону игривые нотки.

— Так и знал, что не надо было признаваться, — тоже включается в обмен шутками.

В наш диалог вклиниваются звуки практически одновременно урчащих животов — перекуса, хоть и довольно сытного, явно недостаточно. Тем более, что на часах уже почти два.

Спускаемся на кухню. Обращаю внимание, что здесь вполне можно готовить: есть посуда, техника, даже капсульная кофемашина с аккуратно выставленными коробками разных сортов. Но холодильник почти пустой — пара бутылок воды, джем, тостерный хлеб в красивых цветных упаковках.

— Надо было заказать concierge service, — ворчит Резник, — протупил, Майя. Прости.

— Учитывая, как мы собирались, главное, что хотя бы успели на посадку и сели в свой самолет. А а даже не курсе, о каком сервисе речь, — смеюсь, уже больше не чувствуя никакой неловкости. — Можем съездить до ближайшего супермаркета, я что-то приготовлю.

Он спокойно объясняет, что когда снимаешь целый домик, хозяева обычно предлагают услугу «консьержа» — можно вписать список продуктов в холодильник к дате приезда, а можно — шампанское в ведре со льдом, цветы, рыбные снасти. Как говорится — любой каприз за ваши деньги.

Наверное, чуть позже, я обязательно расспрошу его о том, куда и сколько раз он ездил. Кажется, заграница и все вот эти сервисы для него открыты и понятны, как читаная-перечитанная книга.

— Предлагаю заказать что-то готовое сейчас, а потом — гулять, смотреть, покупать.

Я этот план Резника целиком одобряю, тем более, когда в оставленном около кофеварки планшете оказываются несколько отрытых страниц служб доставки, которые возят даже в отдельные домики.

— Выбирай. — Он протягивает планшет мне.

Прекрасно понимаю, что это попытка сгладить неловкость за завтраком.

Мысленно ставлю этому мужику еще один плюсик, потому что одно дело — сказать, что услышал, а совсем другое — услышать и сделать выводы.

Правда, в итоге заказывать все равно приходится вдвоем, потому что я застреваю на первом же названии.

— Филе… окуней? — не уверена, что вообще перевела правильно.

— Угу, точно, — снова приходит на помощь Резник. — Здесь его очень вкусно готовят, можешь смело заказывать.

В итоге останавливаюсь именно на нем, слишком уж сочное описание: филе рыбы в сливочном соусе с лимоном и петрушкой, и картофельным гратеном. Резник берет тартифлетт с беконом и сыром, название которое я не рискну повторить, чтобы не сломать язык.

— Десерт — обязательно, — настаивает Вова.

Вова, блин. Мне надо как-то к этому привыкнуть. Но пока абсолютно никак.

— Пирог с черникой? — вопросительно жду его комментариев по этому поводу.

Он только подмигивает и в меню оформления заказа увеличивает количество до двух.

Ну вот, кажется, все как-то потихоньку движется и без громкого скрипа.

Мы расходимся по комнатам, чтобы разложить вещи и принять душ.

Я взяла с собой только пару комплектов сменного белья и носков, свитер и теплый вязаный костюм, вполне приличный, чтобы пойти в нем даже в ресторан. Хорошо, что на тренировки всегда ношу с собой миниатюры любимого геля для душа и средств для волос — все это тоже взяла в поездку, и заметно сэкономила место. Ну и ноутбук.

И книгу.

Беру в руки уже на треть прочитанную «Не отпускай меня» Исигуро.

Это была первая рекомендация Шершня. После нашего жаркого спора на тему Кэтти и Хитклифа из «Грозового перевала», он сказал, что следующей я должна прочесть антиутопию, чтобы «избавиться от розовых очков». Меня это так задело, что я тут же бросила книгу в корзину и на следующий день она уже лежала у меня на прикроватной тумбочке.

Она тяжелая — эта книга. Не по весу, а по смыслу и гудящему буквально с первой главы настроению: «К последней странице тебя размажет».

Я знаю, что буду реветь.

И тот факт, что мне, вероятно, больше не с кем ее обсудить, разбивает мое читательское сердце.

Мне нравились наши разговоры о книгах и фильмах. Нравилось, как он трактует вещи, которые я замечаю только мазками. Нравилось, что сначала я недоумеваю, а потом мои глаза медленно открываются — да, все именно так. Но все это не складывается в картинку, где настолько глубокий человек в обертке байкера. В красивой и сексуальной обертке. Может, под шлемом у него изуродованное шрамами лицо и кривые зубы? Или он просто очень не красивый?

«Должен быть какой-то подвох», — настойчиво твердит мой голос разума.

Так просто не бывает: красивый, накачанный, брутальный — и умный, глубокий. При этом еще и неплохо устроен в жизни: на фото макбук последней модели, крутые «яблочные» наушники, уголки по-мужскому грубоватой, но стильной квартиры, иногда попадающие в кадр. Мотоцикл (я все-таки высмотрела марку на баке и тут же побежала гуглить) вообще отдельная история. Потому что — очень дорогая «игрушка» в принципе, а не только в наших краях.

Принимаю душ, стараясь не мочить волосы, но все равно потом прохожусь феном. Переодеваюсь в костюм, сразу чувствуя себе немножко уютнее. Только когда изучаю отражение в зеркале, вспоминаю, что успела схватить только косметичку из сумки, где у меня минимум косметики на каждый день — масло для губ, солнцезащитный стик, любимый крем для рук с ароматом соли, пудра. У меня нет комплексов по поводу внешности, но мне вроде как прямо вот сейчас нужно впечатлять мужчину, а у меня даже подходящего «оружия» для этого нет.

Ну ладно.

Будем считать, что в офисе я успела впечатлить его не только своими профессиональными качествами, но и «дымными» глазами.

В комнате снова ловлю себя на мысли, то хочу проверить телефон. Сейчас, остыв и перемолотив первую и вторую волну негодования, собственная реакция кажется смешной. Да с чего я так завелась? Ну пропал и пропал. У меня есть приятельницы, с которыми мы совершенно спокойно созваниваемся раз в месяц, пару часов болтаем обо всем на свете, а потом снова забываем друг о друге. Я же никогда не привязывалась к таким условностям. И мне правда нравилось обсуждать с ним книги, даже в те моменты, когда за кадром слишком ясно читался его нравоучительный тон. Когда Шершень перестал писать, я даже начала подумывать о том, чтобы записаться в какой-то книжный клуб — так хотелось заполнить интеллектуальную пустоту. Посмотрела с десяток страниц, почитала комментарии и поняла, что это совсем не то. Что с ним у нас была особенная интеллектуальная дуэль.

Мне хочется и дальше перестреливаться с ним в наших книжных разговорах.

Просто в этот раз не нужно многозначительных «давай оставим все как есть», а потом пускать слюни на его явно помеченные сексуальным подтекстом «себяшки».

Я делаю глубокий вдох, открываю нашу переписку.

Я: Простить тебя за то, что ты подсунул мне эту чертову книгу?))

Я: Даже не надейся!

Вот так. Он написал — я ответила. Без надрывных кричащих пауз в наказание. Мы же приятели по переписке? Глупо обижаться на виртуальных друзей за то, что они живут реальностью.

Моя «реальность», судя по отдаленным шагам, только что вышла из душа.

Топлес? Я пытаюсь нарисовать в голове эту картину, невольно поддаваясь соблазну сделать это в лучших замыленных традициях женских фильмов: полотенце на бедрах, мокрая кожа? Воображение пытается заполнить недостающие пробелы в образе Резника. Я почти уверена, что у него есть определенное количество волос на теле — не то, чтобы я от этого сразу теряла голову, но если все красиво, коротко подстрижено и ухожено — это всегда выглядит сексуально. Но, конечно, волосы на плечах и спине — это прямо фу, мой личный антисекс.

А тебе не кажется, Майка, что такие вещи нужно выяснять до того, как соглашаться лететь с мужиком в чужую страну на три дня в формате «все включено» в одном доме?

Телефон вибрирует входящим.

От Шершня.

Hornet: Ты все-таки читаешь Исигуро?

Я: Да, где-то треть уже прочла. Но за один раз я этого «ежа» точно не осилю.

Hornet: Боишься боли?

Я: Мне ее и в реальности пока достаточно.

Губы растягиваются в улыбку от всплывающих в груди знакомых эмоций: сопротивление его острым и бесцеремонным вопросам, желание послать сразу же к черту, осознание, принятие… Смирение! Все как по учебнику.

Делаю вдох. Сначала корю себя за то, что собираюсь поднять тему, которая его, очевидно, не сильно беспокоит. Но один раз я уже пустила все на самотек — и ничего хорошего из этого не вышло.

Я: Мне нравится обсуждать с тобой книги, Шершень.

Я: У меня таких едких книжных противников еще никогда не было))

Hornet: Это сейчас прелюдия к какому-то «но»?

Он всегда был очень проницательным — угадывал что-то еще до того, как я напишу.

Сейчас я понимаю, что именно это сбило меня с толку — было слишком неразумно поддаваться мысли, что мы понимаем друг друга с полунамека. А так не бывает. Мы просто два чужих человека, и чтобы наше общение оставалось и дальше таким же комфортным, нужно четко озвучить все условия. Я бы сказала — словами через рот, но в данном случае — пальцами через текст.

Я: Мы можем продолжать общаться только при условии, что больше не будет никаких личных фото. Мы никогда друг друга не увидим — это аксиома. И мне совершенно точно не нужен виртуальный флирт.

Делаю паузу, снова прислушиваясь к шагам Резника.

Я понятия не имею, что будет между нами (не исключено, что вообще ничего), но виртуальный роман мне тем более не нужен. Тем более — с байкером.

Hornet: На горизонте твоей жизни замаячило подходящее реальное тело?

Я: Твою иронию, язвительность и шпильки не по теме книг я тоже терпеть не намерена. Учитывай это, прежде чем упражняться в остроумии, Шершень.

Hornet: Пчелы тоже умеют жалить, да, Bee?

Я: «Да, Хани».

Hornet: Би тебе больше подходит.

Я: Назовешь меня так еще раз — и улетишь в «блок»))

Hornet: Разве пчела может жалит дважды, Хани?

Я: Не советую проверять, могу ли я сделать это и в третий раз.

Я: Прости, но сейчас болтать с тобой не могу, спишемся после второго.

Hornet: А что будет после второго?

Я: Я вернусь домой со своих заслуженных зимних каникул))

Hornet: Ты не в стране? С «реальным»?

Я: Да. И да.

Hornet: И давно ты с ним?

Я: Ты не поверишь, но со вчера.

Я: И это последний личный вопрос, на который я отвечаю.

Я изучаю поле под его именем, но когда понимаю, что отвечать сходу он явно не собирается, мысленно пожимаю плечами и убираю телефон в карман.

Очень вовремя, потому что в мою дверь раздается вкрадчивый стук.

— Я вдруг понял, что у нас нет ёлки, — говорит Резник.

Я выхожу к нему, удивленно изучаю заметно «похудевшую» щетину — теперь ямочка на подбородке так бросается в глаза, что не могу отказать себе в удовольствии погладить ее указательным пальцем. Он все еще очень сильно колючий и поцелуй в самолете до сих пор слегка саднит у меня на коже, но это даже почти приятно. Точно не доставляет никакого дискомфорта.

— Значит, нам нужно где-то ее найти, Вова.

— Нравится, когда по имени, — он, как будто окончательно осмелев, подается ближе, обнимает обеими руками за талию.

Моя голова сама по себе поднимается вверх.

Глаза у него красивые, даже несмотря на россыпь морщинок.

И взгляд… Наверное, лучше всего ему подходит определение «многообещающий».

Ладно, к черту, если я и совершаю сейчас самую большую ошибку в своей жизни, то по крайней мере она будет с красивым мужиком. В здравом уме и крепкой памяти. И я точно знаю, что на этот раз никакая «лучшая подруга» ничего мне здесь не испортит.

Глава семнадцатая

Улицы Веве похожи на красочную открытку с запахом глинтвейна и звуком смеха на фоне рождественских огней. Я стою возле витрины лавки с шоколадом, и делаю который по счету кадр, пытаясь поймать идеальный ракурс, в который попадает огромный шоколадный фонтан. Потом поворачиваю телефон так, чтобы захватить в видео рождественскую ярмарку, гирлянды, деревянные прилавки и табличку с расписанием катка. Подумав немного, выставляю с подписью: «Чужая зима, но свои ощущения».

— У тебя уже сколько сторис за сегодня? — Резник подходит ближе. В руках стаканчики с чем-то горячим.

— Я не считала. Но они эстетичные. — Беру стаканчик из его рук, пробую. Это явно глинтвейн, но какой-то с местным колоритом, потому что корицы, которую я не очень люблю, в нем почти нет, зато очень много яблока и вишни. Делаю еще один глоток, согреваясь. — Не волнуйся, тебя в кадре нет.

Он будто хочет что-то сказать, но потом раздумывает и просит показать ему мое фотоискусство. Изучает внимательно, как всегда у меня из-за спины.

Когда мы собирались сюда, то как-то даже толком времени не было обсудить самую «пикантную» и тяжелую сторону этой авантюры. Я снова немного малодушно предпочла оставить все это на потом, но всплывший внезапно Шершень заставил в корне пересмотреть свое отношение к таким «потом». И как важно вовремя обсудить все буйки, чтобы потом не случился «испорченный телефон».

Но я выжидаю удобный момент.

Мы идем дальше по аллее, мимо деревянных домиков с орехами в карамели, снежными шарами и рождественскими венками. Детский хор на сцене поет «O Holy Night». У кого-то получается фальшиво, кто-то наоборот тянет слишком громко, но это совершенно неважно. Всё — как надо. Празднично. Чуть нелепо. По настоящему.

Зимние праздники я всегда ощущаю по-особенному. Может быть потому что сама — зимняя.

Пока Резник изучает витрину с елочным венками, прокручиваю в уме уже которую по счету фразу, с которой будет как будто бы правильно начать разговор. Нам нужно обсудить наши отношения» — претенциозно и глупо потому что отношений, как таковых, у нас еще нет. Вообще ничего нет, только перспектива. «Давай пока ничего не афишировать» — из той же оперы.

А что афишировать, Майя?

— Ты какая-то напряженная, — отмечает Резник, когда я решительно отказываюсь от его предложения купить венок с красными лентами и белыми колокольчиками, чтобы украсить входную дверь. Я, конечно, обожаю мишуру и дух Нового года, но это ведь даже не наш дом. Мы вообще живем отдельно от цивилизации, его разве что олени смогут увидеть.

— Пытаюсь придумать, как завести глупый разговор, — сосредоточенно хмурюсь.

— А ты начни — а там видно будет, — предлагает Вова, осторожно направляя меня в сторону, чтобы я не вписалась в деревянный столб

Господи.

— Я подумала… — Нервничаю и мажу языком по губам. — Мы ведь ничего толком не обсудили даже.

— Разве?

— Я имею ввиду не саму поездку, а… ну, ты понимаешь.

Мне тридцать третий год на носу, а я чувствую себя девочкой, которая вынуждена первой объясняться в любви. И хотя мы с ним гораздо более прозаичны и совсем про другое, но нервозность у меня ровно такая же.

— Мне… мне не очень просто это говорить. Если честно, я думала, ты сам поднимешь эту тему. Ну, то есть, раз уж мы поехали сюда… Вместе.

— Понимаю, — мягко говорит он.

Останавливается, за локоть отводит меня чуть в сторону, чтобы мы не превратились в волнорез на пути основной ярмарочной толпы. Я начинаю чувствовать себя выброшенной на берег рыбой.

Ну, так если понимаешь, почему не скажешь сам?

— Вова, я не хочу, чтобы это висело в воздухе.

— Это? — Он вопросительно поднимает бровь. С тем самым выражением лица, с которым на работе принимает отчеты.

— Неопределенность. Мы здесь. Вместе. И это приятно. Правда. И ты мне нравишься.

— А ты — мне, — подхватывает Резник. Опускает руку, берет в ладонь мои пальцы и несильно растирает, согревая.

— Но мне нужно время, чтобы понять, что я чувствую вообще, а не только к тебе. Чтобы разобраться. — Только когда до меня докатывается эхо собственных слов, осознаю, насколько пафосно они прозвучали. Как будто отчет в кадры. — Боже, прости. Я говорю как персонаж мелодрамы без адаптированного перевода.

— Ты говоришь как живой человек, — успокаивает Резник. — Ты не хочешь ничего афишировать — правильно я тебя понял?

— Я думала — мы оба не хотим.

— Так и есть, — спокойно говорит он. — Честно. Я взрослый человек. Мне сорок два. Я уже давно не в том возрасте, когда нужно кричать на каждом углу о своих увлечениях. Это нормально — хотеть тишины. У нас довольно щекотливое положение. Но у тебя — в большей степени. Я понимаю, как тебе не хочется, чтобы твои заслуги списывали на «особенную протекцию». И очень уважаю тебя за это.

Его спокойный, без намека на раздражение голос крайне подкупает.

— И раз уж мы начали этот разговор… — Резник отпускает мою ладонь и теплыми пальцами поправляет выбившиеся из-под моей шапки волосы. — Тебе ведь важно знать, как все это вижу я?

«Еще как важно», — отвечаю мысленно, но ограничиваюсь молчаливым утвердительным кивком.

— Я уже очень давно не прыгаю в омут, Майя. Мне не шестнадцать. Я не теряю голову и не устраиваю фейерверки. Но я рассматриваю тебя очень серьезно. — Он хмыкает. — И я знаю, что это прозвучало как самая не сентиментальны вещь на свете.

— С некоторых пор я стала старой циничной женщиной, которая ценит честность и ясность больше романтической недосказанности.

— Ты меня без ножа режешь, старушка, — посмеивается Вова и смиренно принимает заслуженный тычок в живот.

— Спасибо, — уже чуть-чуть расслабленно, отхлебнув еще немного глинтвейна, благодарю я. — Для меня это важно. Я просто… боюсь, что если не обозначить сразу, все пойдет криво и не туда.

Он отпускает мою руку и, чуть прищурившись, улыбается:

— По-моему, тот факт, что мы здесь вдвоем, намекает, что все идет в правильную сторону. И, кстати, я надеюсь, что твои сторис из этой поездки будут хотя бы без намеков, что ты тут в гордом одиночестве? А то чувствую себя нелегалом в чужом шале.

Я смеюсь. Наконец-то с облегчением. Первый блин обычно комом, но наш вроде получился как надо — румяный и съедобный.

— Терпи, нелегал. Ты сам подписался на осторожную женщину.

Мы покупаем елку — небольшую, пушистую, с немного неровной кроной. Она, как все здесь, — живая. Пока Резник утаскивает нашу добычу к машине, я бегаю между лавками в поисках съедобных находок. В большом бумажном пакете у меня уже маленькие баночки с соусами, крошечный пирог с грушей и миндалем, и упаковка местного сыра, завернутая в бумагу с логотипом ярмарки.

Конечно же, покупаю сувениры: племянникам, матери, сестре. Папе покупаю чудом непонятно откуда здесь взявшиеся карманные часы с крышкой, как в старых фильмах. Он будет очень доволен. Натке беру мини-бутылку того самого фирменного глинтвейна, который меня покорил. И маленький набор фигурок из разных сортов шоколада — для Амины.

Останавливаюсь около прилавка с вязаными носками ручной работы. И вдруг понимаю, что у меня почти не осталось наличных на подарок Резнику. И что если я не куплю его сейчас и здесь — потом у меня не будет такой возможности. Хотя он абсолютно точно не обидится, если не найдет сегодня ничего под елкой. Или найдет… меня?

Я поскорее беру самые смешные из всех — с вытянутыми мордами оленей, «в елочку», такие длинные, что точно будут ему до колен. Себе беру такие же, воображая, как мы вдвоем будем валяться в них перед камином всю ночь. Получается как раз впритык. Фух.

Мы загружаем все в багажник внедорожника, прогреваемся и едем в ближайший супермаркет. На фоне гремит швейцарское радио, и хоть я не понимаю ни слова — ритм и атмосфера, наконец, распаляют мое просто хорошее настроение до настоящего — яркого и праздничного.

— Давай не будем заморачиваться? — предлагает Резник, когда я деловито хватаю огромную тележку на колесиках. — Что-то простое: паста, овощи, мясо, салат?

Я киваю. Мы гуляем по супермаркету, как пара, у которой все давно и привычно. Я закидываю в корзину вяленые томаты, он — баклажаны. Я выбираю тальятелле, он — филе. Находим бутылку белого вина — не дорогого, но на этикетке смешной ослик и я клянусь, что не выпущу ее из рук хотя бы только за это. Десерт — кремовый торт с орехами — нравится нам обоим с первого взгляда. Ну и, конечно, игристое — розовое, сладкое. Резник сразу говорит, что выпьет это чисто символически. Вид у него при этом такой, что я не могу удержаться и в шутку грожу пугать его бутылкой сладкого вина, если вдруг провинится.

На кассе я ловлю его «смотри_у_нас_получается» взгляд. И я почти готова с этим согласиться.

К нашему шале мы возвращаемся около семи.

Пока Вова возится в гостиной с елкой, я раскладываю на столе продукты и потихоньку прячу его подарок, носки, в нижний шкафчик. Ставлю воду на тальятелле, мою овощи, достаю посуду, которая пригодится для готовки. Прячу шампанское в холодильник.

Проверяю телефон. Натка в сторис буквально визжит от радости за меня, «огонечки» от подписчиков. Кто-то прямым текстом пишет, что завидует белой завистью.

Шершень в списке посмотревших тоже есть. От него ноль реакции. Впрочем, как и раньше — он мог иногда смотреть, что я выкладываю, но если и комментировал что-то, то исключительно мои фото из зала. В основном интересовался, какие веса я таскаю и лайкал ответы.

И в переписке он мне ответил. Сухо и официально пообещал больше не задавать никаких личных вопросов. Добавил в конце «С Наступающим» и прислал смайлик наряженной новогодней елки.

Я пишу: «И тебя с Наступающим», но «елку» отправить жадничаю.

С кем он празднует? За месяц его статус «не женат, не в отношениях» мог как-то измениться? Я страшно злюсь на себя за то, что сама четко разграничила наше общение «только о книгах», а теперь меня ковыряет куча вопросов. Глупых и лишних, но я списываю это на то, что до сих пор слишком хорошо помню байкера с того видео.

Которое он, как и все остальные фото из нашей переписки, удалил. Совершил акт возвращения моих личных границ.

Теперь у нас просто «книжны клуб»: интересный, удобный и совершенно понятный формат общения. Даже не так, чтобы дружеский.

К тому времени, как Резник приходит на кухню, я успеваю привести индюшиное филе в человеческий вид и ставлю его в духовку. В огромной красивой керамической миске — намытые овощи.

— Помочь? — Резник деловито закатывает рукава и до того, как успеваю ответить, сам тянется за ножом.

— Ты уже поставил елку? — мне кажется, что времени прошло всего ничего, учитывая ее размеры. У меня дома елки вообще нет — я ограничилась парой сосновых веток и маленькой хрустальной статуэткой с хрустальными же игрушками. Купила когда-то на стекольной ярмарке и с тех пор в моем доме перестала появляться даже искусственная.

— Да, осталось нарядить, но тут я пас, — поднимает руки, а потом берется за помидор.

Краем глаза наблюдаю, что получается у него не очень.

Сдерживаю улыбку, когда Вова сначала отрезает кругляш — медленно и степенно — а потом еще пару секунд оценивает его размер, прикидывая, пойдет ли так.

— Неплохо для первого раза. — подбадриваю и, одновременно, немного посмеиваюсь, раскусив его с головой.

— Это настолько очевидно? — Он озадачено трет подбородок.

— Просто ты слишком стараешься, как все новички. — Немного подумав, все-таки рассказываю. — Мой папа не умеет готовить абсолютно. Живет в своих научных работах. Но иногда ему приходится браться за нож и у тебя было как раз такое же лицо. Возможно, если ты решишь впечатлить своим разносторонним развитием какую-то менее искушенную женщину…

Я зачем-то беру эту многозначительную паузу.

Мне всегда страшно в начале чего-то, что может быть настоящим.

Я поняла это примерно на третьем мужчине в своей жизни, когда сначала позволяла ему ухаживать, а когда он сделал шаг навстречу — страх снова оказаться «не той женщиной» потянул меня назад.

— Ты до сих пор нервничаешь? — Резник откладывает попытки разделаться с помидором, вытирает руки бумажным полотенцем и забирает из моих баклажан, который я так и не разрезала.

Карие глаза следят за моей реакцией.

Он всегда очень пристально наблюдает. Изучает. Как будто и правда готов остановиться в любую минуту, если поймет, что ему тут не рады.

Я даю подтянуть себя ближе.

Даю забросить мои ослабевшие руки себе на шею, а дальше уже сама — смелее, прохожу пальцами по коротко стриженному затылку.

— Я просто с трудом отключаю голову, — сознаюсь на его до сих пор висящий без ответа вопрос.

— Иногда это нужно делать, Майя. — Сильные мужские руки вжимают наши тела друг в друга.

Я чувствую, что этот мужик заводится с пол-оборота.

Это всегда немного льстит — как будто дело не только в естественной физиологи, но еще и во мне лично. Или только во мне? Может быть, дело всегда только во мне?

— Я спешу? — наклоняется к моему виску, дышит в волосы, пока ладони поглаживают талию и бедра, не опускаясь на слишком интимную «глубину».

Я не знаю.

Я растеряна, но мне определенно нравится его запах, и твердость тела под свитером и внизу, там, где он упирается в меня пахом. У меня нет страха, что что-то пойдет не так. Просто нервозность. Скорее всего, это просто резонирует оставленный Дубровским «приятный» триггер, что как только мы займемся сексом — красивая картинка развалится и под ней окажется какая-то чернушная изнанка.

Или я просто боюсь, что те два проклятых оргазма никто не переплюнет?

Я чувствую мужские губы, медленно скользящие по моему виску, шее, к уголку рта.

Уступаю мягкому напору, поддаюсь, когда целует, проводит языком по губам. Это немного щекотно, поэтому я улыбаюсь и расслабляюсь. Резник тоже улыбается, заглядывает мне в лицо, пока я с извиняющимся видом старательно растираю нижнюю губу, чтобы избавиться от застрявшего под кожей зуда.

Потом мы снова смотрим друг на друга.

Я не то, чтобы вижу — скорее, чувствую читающийся на его лице вопрос: «Разрешишь мне все?»

Медленно киваю, но тоже абсолютно без понятия, происходит ли это физически или только в моем воображении.

Но каким-то образом все работает, потому что Резник обхватывает мое лицо ладонями, наклоняется и сразу налетает на мой рот — жарко, без стеснения и осторожности. На секунду даже кажется, что он вот так немножко мстит мне за то, что столько времени его динамила.

Язык очерчивает мой рот изнутри, лижет, помечая своей слюной.

Щетинистый подбородок немилосердно трет кожу, но это даже немножко приятно.

Я подаюсь, расслабляю шею и позволяю держать мою голову так, как ему хочется. Или как нам обоим нужно, чтобы найти идеальный градус совпадения?

Мне нравится с ним целоваться, определенно. Хороший знак. Мужчин с которыми у меня был секс, в моей жизни было гораздо меньше чем тех, которых я забраковала еще вот на этом этапе. С Резником все хорошо и мое тело, само вливаясь в крепкие мужественные изгибы, как будто подталкивает: «Давай, тут может быть интересно…»

Я не знаю, кто из нас делает первый разворот в сторону гостиной, скорее всего — это обоюдный порыв.

Мы продолжаем целоваться, пока шаг за шагом идем туда — где потрескивает камин и пахнет хвоей.

Пальцы Резника безапелляционно тянут за «собачку» молнии на моей толстовке.

Мои в ответ несмело подевают края его свитера.

Обе вещи почти синхронно падают на пол.

Я вздыхаю, потому что мы разрываем поцелуй с влажным очень «18+» звуком. Снова одновременно, снова в унисон изучая друг друга взглядами.

«Слава Богу!» — орет моя счастливая внутрення женщина, потому что содержимое рубашек моего требовательного генерального абсолютно соответствует его самцовым повадкам. Он крепкий, подкачанный, без выразительного пресса, но с подтянутым животом. Явно занимается спортом, держит себя в форме. Волос на его теле немного — они короткие и темные, покрывают грудь, немного ребра и еще меньше — живот, стекая за ремень той самой выразительной «дорожкой». Я провожу ладонями по его рукам — тоже слегка покрытым порослью в районе предплечий.

Мне определенно нравится вид.

Спортивные мужики — мой типаж, это абсолютно. Мягкое, прости господи, пузико или отвисшие сиськи убили бы мое возбуждение на корню.

Я так увлечена своим восторгом, что не сразу соображаю — он же меня тоже рассматривает. У меня под этой толстовкой только простой белый лифчик — без косточек и прочих спец-эффектов, потому что грудь у меня полноценного третьего и потому что я люблю комфорт. Белье дорогое, но без кружев и прочей мишуры.

Мужские пальцы проходят по обнаженной коже над тканью.

Карие глаза переключаются на мое лицо, изучая реакцию.

Я прикусываю губу, еще раз то ли мысленно, то ли вслух говорю: «Да, можно, еще…»

Ладонь обхватывает полушарие, вторая рука скользит по талии, прижимает.

Бедра выразительнее потираются об меня крепкой уверенной длинной. Там тоже порядок, раз я так отчетливо все чувствую даже через несколько слоев ткани. Мне нравится, что у меня нет никакого чувства неловкости. Сердце, может, из груди тоже не выпрыгивает, но мне спокойно и не страшно. И понемногу, по мере того, как мужская рука сначала приятно и со знанием мнет мою грудь, а потом его пальцы потирают через ткань сосок, разгорается что-то теплое внутри.

Мы снова целуемся. На этот раз медленнее и глубже.

Мне нравится чувствовать его язык так неистово вылизывающим мой рот. Это что-то особенное, что добавляет нашим первым шагам откровенности и пошлости.

Я смелею, опускаю руку сначала на грудь Резника, потом веду ею по животу, чувствуя, как его волоски при этом выразительно становятся дыбом. Секунду медлю, обхватываю губами его язык и одновременно, опускаю ладонь еще ниже, на выпуклость в джинсах. Тру, прицениваясь. Определенно все хорошо.

Он в ответ рвано выдыхает.

Чувствую, как дергается его кадык. По каким-то неуловимым признакам понимаю, что хочет еще. Я даю — тру сильнее, обхватываю член пальцами, насколько это позволяет плотная ткань.

Его рука в ответ сползает с моего бедра, сжимает ягодицу — властно.

Теперь стону я.

Мы трогаем друг друга, потому что никуда не торопимся, потому что привыкаем.

И он как будто дает мне время привыкнуть к мысли, что я все-таки пойду дальше. С ним. В эти не рабочие «рабочие» отношения.

Резника отводит край лифчика, выпускает наружу еще немного голой кожи.

Когда пальцы обхватывать сосок наживую, я всхлипываю, замираю в поцелуе с открытым ртом, потому что мне нравится прикосновение шершавых пальцев, и то, как они слегка пощипывают и оттягивают. Он четко ловит, что я завожусь уже в другой тональности — опускает голову, обхватывает набухший комочек губами и посасывает.

Прижимаю его голову плотнее.

Наслаждаюсь лаской.

Почему-то в голове мысль о том, что вот так, с приятной правильной, но не затянутой как жвачка прелюдией, у меня не было уже довольно давно. И что вот здесь мне все нравится — и темп, и обстановка, и безопасность.

Я немного сопротивляюсь, когда он вдруг отрывается и закидывает меня на руки.

— Не хочу первый раз на полу как нетерпеливый школьник, — объясняет, целуя.

Несет по лестнице.

Толкает ногой дверь в свою комнату.

Это так брутально, что я негромко смеюсь, расслабляясь вместе с его нарочитым поигрыванием бровями. Когда мужик не обижается за случайный смех во время прелюдии — это прекрасно.

Но всю веселость как ветром сдувает, когда Резник укладывает меня поперек постели. Слава богу, они здесь огромные.

Становится на колени между моими раскинутыми ногами, изучает.

Помогает сесть, дает мне самой стащить бретели лифчика, спустить его до талии.

Вид моей обнаженной груди заставляет его дышать резко и шумно.

Пока смотрит — расстегивает пряжку ремня, опускает молнию.

Под черными боксерами — выразительный ствол с крупной головкой. Это легко просматривается даже через ткань.

Наблюдаю, как тянется к тумбе, достает квадратик из фольги.

Ставлю еще один плюсик в карму, потому что вариант ППА я в своей жизни не практиковала ни разу, и как бы сильно меня не вставлял мужик, как бы далеко мы с ним не зашли, мне бы хватило ума сказать «нет».

— Вы такой ответственный, Владимир Эдуардович, — придаю своему голосу нотки игривого восхищения.

Он подмигивает, на минуту откладывает квадратик, чтобы ловко — я охотно поднимаю бедра — стащить с меня штаны вместе с бельем.

Трогает между ног.

Я прикрываю глаза. На секунду, когда в голове мелькает совсем другая картинка, колени инстинктивно смыкаются. Я хочу верить, что просто рефлекторно.

— Все хорошо? — Резник нависает надо мной, опирается на вытянутых руках. Очень четко считывает мое замешательство.

Я протягиваю руки, обнимаю его за шею и со словами «да, все отлично», целую.

Подмахиваю навстречу его откровенной ласке.

Даю себя трогать.

Наслаждаюсь легкими рокотом в мужской груди, когда мое тело увлажняется в ответ на его прикосновения.

Развожу ноги еще шире, выгибаюсь в ответ на особенно приятные поглаживания.

Когда надавливает пальцами там, где нужно и так, как нужно.

А потом приподнимаюсь на локтях и наблюдаю, как он приспускает джинсы по бедрам вместе с боксерами.

Отличный член. Человеческого размера и толщины, хорошей формы и приятного цвета в тон его смуглой коже. Смотреть, как он уверенно раскатывает по нему латекс — отдельное удовольствие.

Резник подталкивает меня на спину, упирается предплечьем у меня возле головы, второй рукой глядит грудь, живот, и снова между ног. Входит в меня пальцами, заставляя нервно дернуться от предвкушения. Делает меня еще более мокрой.

Целует, сплетает наши языки, одновременно с тем, как головка члена упирается в мои складки.

Мягко надавливает бедрами.

Пробует и оценивает мою реакцию.

Я снова подмахиваю: «давай, еще…»

Член плавно входит в меня, заполняя без остатка.

Громко дышу, наслаждаясь первым проникновением. И почти сразу хочется еще.

Поднимаю колени к его ребрам и удовлетворенно стону, когда Резник понимает намек и наваливается сильнее, чуть агрессивнее.

Без компромиссов.

Качает бедрами, наращивая темп.

Целуемся глубже, как будто в унисон движениям внизу.

Рука на моей груди сжимается крепче, пальцы трут сосок.

Я, осмелев, разрываю поцелуй, толкаю голову вниз.

— Да, так… — удовлетворено дышу, чувствую как язык обводит ареолу, а зубы — прикусывают.

Мне не нужно долго, чтобы добраться до оргазма.

Он не острый и пронзительный, а плавный, по нарастающий. Вместе с частым мужским дыханием, шлепками тела об тело, моим собственным удовлетворенным стоном.

Резник не задерживается надолго — толчки становятся резче, теряют правильный темп, которым он выколитил из меня сладкие искры. На последних движениях уже просто на оттяжке. Снова целует меня — рот в рот, жадно и с голодом.

Его тело в момент оргазма замирает, покрывается мурашками под моими пальцами.

Мне в губы раздается сорванный мужской рык.

— Я тебя хотел вот так с первой минуты, как увидел, — признается еще вперемешку с попытками отдышаться. Смотрит в глаза. Целует. Он меня вообще почти не прекращая целует — и это абсолютно фантастически приятно.

— Ожидание того стоило? — слежу за его реакцией, хотя прекрасно знаю ответ. Он положительный, он, как и наш секс, приятный и понятный.

— Ожидание превзошло ожидания, — шутит Вова.

Нет, все-таки, даже с его членом внутри — все еще абсолютно твердым — называть его «Вовой» я пока не могу.

— Кажется, у нас нет мяса к пасте, — трусь носом об его нос.

— Ерунда, у нас есть салями с ярмарки.

Он обнимает меня, перекатывается на бок, забрасывает на себя мою ногу и гладит бедро ладонью. Уже как-то особенно, по собственнически, или мне так просто кажется?

Я не знаю, оправдались ли мои ожидания, потому что у меня их просто не было.

Но после этого секса я чувствую приятное расслабление и желание повторить, а не стыд.

Глава восемнадцатая

В самолет до Женевы я садилась, нужно признать, в растерянности.

В самолет назад сажусь с легким, но все больше нарастающим чувством тоски.

Как будто все, что было в Веве — здесь же и останется, а когда мы пройдем регистрацию и снова вернемся в наш дождливый теплый, помеченный морской солью январский воздух, все встанет на старые рельсы.

У нас были чудесные каникулы.

Мне хочется усмехнуться этой формулировке, но в ней правда — ни одного эпитета не нужно менять.

Это действительно были каникулы. Сменить обстановку, отключиться от всего. Не проверять почту. Не следить за новостями. Не контролировать каждый взгляд и движение. Быть собой. Не бояться, что кто-то что-то увидит. Что кто-то что-то подумает. Если бы все это было в наших «родных краях», вряд ли бы случилась магия. Только если бы мы торчали все три дня у него или у меня, но даже при том, что я домоседка, это был бы самый ужасный план на зимние каникулы.

Я привыкла, что за хорошим — всегда расплата. Привыкла, что если мне тепло, будет холодно. Если легко — станет тяжело. И, может, поэтому я так жадно ловила каждую минуту.

Мы спали в одной кровати — в его, в моей, но вдвоем. Резник спал на боку, прижимая ко мне руку, как будто боялся, что я исчезну, пока он не смотрит. А я лежала, стараясь не двигаться, и думала, что отвыкла быть с кем-то рядом. Что одичала и толком даже выспаться не могла, потому что даже измотанная приятным во всех отношениях и нифига не пуританским сексом, все равно не могла уснуть, потому что рядом был другой человек. Приятно пахнущий, красивый, сексуальный, но моему мозгу все равно требуется время, чтобы привыкнуть быть «не одной».

Но сейчас, когда самолет заходит на посадку, я понимаю, что сказка, как бы сильно я не пыталась за нее ухватиться, начинает таять. А пустоту заполняет гнетущее: «А как дальше?»

Мы уже на земле, а я все еще в полете.

Только теперь — от напряжения.

Рядом со мной — Владимир Эдуардович Резник. В шале — он был просто Резник, потому что к неформальному и ласковому «Вова» я так и не смогла привыкнуть, дав себе фору еще в пару недель. Но про себя иногда называю именно так. И даже Вовкой его разок назвала. Когда утром он умудрился спалить тосты в тостернице.

А когда спускаемся с трапа, во мне автоматически врубается «рабочий режим»: работа, субординация, внешняя дистанция. И это чертовски сложно совмещать с воспоминаниями о том, как несколько часов назад он буквально выколотил из меня громкий и очень мокрый оргазм, сильно рискуя, что мы вообще можем опоздать на посадку.

Резник спокойно ждет, пока мы пройдем контроль. На паспортном кладет ладонь мне на поясницу — легкое, почти мимолетное прикосновение, но оно прожигает сквозь одежду.

— Всё нормально? — тихо спрашивает он, когда выходим из здания аэропорта в промозглую сырость.

— Да, — вру. На самом деле у меня внутри паника размером с солнце.

Уже в салоне такси Резник смотрит на меня чуть вбок, и я чувствую, как меня прожигает этот взгляд.

— Майя, я же вижу, как ты напряглась. Скажешь, в чем дело?

— Я просто пытаюсь понять… как это теперь будет, — признаюсь, глядя в окно. — Мы договорились не афишировать. И как… теперь?

«Тайные встречи, пароли, явки? В офисе мне на тебя смотреть теперь вообще нельзя будет? А ты меня нарочно будешь игнорировать, чтобы никто не подумал, что я — любимица большого начальства?»

— Майя, посмотри на меня. — Не дожидается моего ответа, поворачивает лицо к себе, наклоняется, целует.

Целовать меня — у него как будто целый фетиш.

Не могу не признать — абсолютно мне приятный. До такой степени, что с непривычки на подбородке внушительная натертость от его щетины.

— Видишь, я тебя поцеловал — и ничего не случилось, — улыбается, подбадривая и воскрешая мой почти угасший оптимизм. — Майя, послушай. Я знаю, что мы с тобой немного выбиваемся из шаблона, но, поверь, служебный роман придумали гораздо раньше, еще примерно лет сто назад.

Его шутка еще немного скрадывает остроту момента.

— Я помню, что мы ничего не афишируем, — продолжает Резник. Снова целует. — Но я и вряд ли смогу тебя не замечать в любых рабочих процессах. Я не робот. И ты тоже.

Я закусываю губу. Глупо, но мне хочется знать — как он это видит. Что он собирается делать. Будет ли он вести себя как мой невыносимый генеральный Потрошитель, или как человек, с которым я делила постель.

— Все, что было в Веве — это не просто «курортный роман», Майя. По крайней мере, для меня. — Его лицо становится привычно серьезным. Почти рабочим. Это внезапно успокаивает. — Но если ты чувствуешь, что тебе надо пространство, дистанция и время — я пойму.

Мое сердце почему-то бьется в горле. Я сначала киваю, а потом начинаю мотать головой.

— Нет, все в порядке, — расшифровываю собственные, не понятые даже для меня самой телодвижения.

— Мы справимся. — Он обнимает меня за плечо, притягивает к себе, упирается подбородком в волосы. — Потихоньку. Идет?

Я выдыхаю. Все хорошо. Мы вернулись домой и до сих пор целуемся, и обнимаемся.

Впервые после посадки чувствую, как ослабевает внутреннее напряжение. В конце концов, это все еще тот же человек, с которым я пила вино на полу перед камином, изучала сгоревшие тосты, занималась чудесным сексом и утром чистила зубы возле одной раковины. Просто теперь — новый контекст.

Сначала такси отвозит домой меня. Чем ближе мой дом, тем сильнее я ерзаю на сиденье, потому что чувствую себя страшно неловко из-за не желания приглашать Резника к себе. Не потому что не хочу его на своей территории. Просто мне нужна капелька личного свободного пространства, чего-то постоянного, где у меня до сих пор будет так, как до этих зимних каникул. Где я смогу собраться с мыслями, успокоиться и осознать, наконец, что ничего страшного не случилось.

Но он, к счастью, в гости и не напрашивается. А может сам все прекрасно понимает.

Мы прощаемся, договариваясь быть на связи. Но и просто так убежать он мне не дает — на прощанье жадно целует, оставляя новую порцию «колючек» на коже подбородка. Мне точно нужен крем, чтобы как-то минимизировать раздражение на коже до завтрашнего дня.

Едва переступив порог, бросаю на пол сумку, иду к зеркалу.

Снимаю пальто, ботинки, изучаю свой вид в то самое зеркало. Новую мебель мастера привезут только в субботу, чтобы было время ее собрать, а мне уже сейчас хочется избавиться от всего, что напоминает о Дубровском. Даже, хоть это и смешно, обстричь волосы. В косу я их теперь лет сто заплетать точно не буду.

Отмокаю в ванной, наверное, час.

Просто валяюсь в теплой воде с ароматом морской соли, иногда добавляя горячей воды, чтобы над водой поднимался приятный пар.

Все хорошо, Майка. Мир не перевернулся от того, что ты три дня занималась приятным сексом со своим генеральным. И на вид ты все та же — на лбу ничего подозрительного точно не написано.

Я долго сушу и вытягиваю волосы щеткой, добиваясь их максимальной гладкости, хотя кончики все равно прям завиваются. Прикидываю, что хочу челку — модную сейчас «шторку». Восьмой час вечера, но я все равно пишу своей чудесной Оле, когда у нее окно, чтобы поколдовать над моими волосами, и она предлагает заскочить к ней завтра около семи. Кажется, это будет один из немногих дней, когда я действительно вовремя уйду с работы. В воображении мелькает пара «горячих» картинок, на которых Резник наказывает меня за такое безответственное отношение к работе.

Звонок телефона застает меня с тканевой маской в руках.

— Привет, Саш, — прижимаю телефон плечом к уху, пытаясь правильно приклеить лекало к лицу.

— Ты еще в Швейцарии? У меня завтра рейс, думал, пересечемся, погуляем по Женеве.

Я видела, что мои сторис он смотрит, а метки я не так, чтобы стеснялась ставить. И хоть Резник еще пару раз намекнул, что делать вид, что у меня каникулы одиночки, совсем не обязательно, ничего такого я не выкладывала. Визуально все выглядело так, будто я устроила сама себе спонтанный отпуск и наслаждаюсь тишиной как одинокая волчица.

Странно сказать, но единственный, кто в курсе моей начавшейся личной жизни — это Шершень. Ему я, кстати, пока так и не написала. Думала провести сегодняшний вечер в покое и пораньше лечь спать, а с ним у нас обязательно завяжется диалог, который я буду вертеть в голове даже во сне — плавали, знаем.

— Саш, я уже вернулась, мне на работу завтра, ты что, — смеюсь и одновременно психую, потому что проклятая маска приклеилась какими-то ужасными морщинами, превратив мое отражение в шарпея.

— Может… кофе выпьем, Пчелка? — предлагает через очень осторожную паузу. Он всегда был очень деликатным, боялся переборщить и перегнуть даже там, где в предосторожности не было никакой необходимости. — Я тут недалеко.

— Тут — это где? — уточняю на всякий случай.

— В «Локо», — сдается.

Это на соседней от моего ЖК улице.

— Просто кофе и поболтать, Пчелка, — продолжает, немного смелея.

Мне почему-то кажется, что его внезапный порыв никак не связан с резким желанием навести мосты. Точнее, я почти уверена, что дело снова в Юле. Смотрю на часы еще раз — начало девятого. В принципе, это же просто дружеские посиделки, мне даже наряжаться не обязательно.

— Но только не долго, Саш, — соглашаюсь, сдираю маску и чувствую облегчение.

— Я тебя подвезу домой.

— Один квартал? Да ну перестань.

Свитер, джинсы, ботинки, шарф, парка с мехом и рюкзак — мой наряд.

Когда Сашка встречает взглядом мое появление, его губы растягиваются в фирменную григорьевскую улыбку — с ямочками, глазами-полумесяцем.

Я подхожу к столу, даю за собой поухаживать — снять пальто, отодвинуть стул.

— С прошедшими, — Сашка ставит в центр стола маленькую белую коробочку с бантиком.

Смотрю на нее с неловкостью, потому что у меня даже как-то в мыслях не было думать о подарке для него. Мы друзья, но не из той категории, которая друг друга на все праздники в десна целует.

— Она не кусается, — подшучивает Григорьев и настойчивее толкает подарок на мой край стола, пока структурный картон упаковки не касается костяшек.

— Даже развязывать жалко, — бормочу, пока распускаю края ленты, которая секунда назад была красивым бантом. Снимаю крышку. — Сашка, блин…

Внутри — забавный брелок на ключи в виде как будто собранный из лоскутков разноцветной кожи панды. Известный сумочный бренд. Милота.

— Ты меня так отругала, что я не правильно гуляю по Парижу между рейсами, что я решил погулять «правильно». — Улыбка у Сашки довольная, потому что тут и без слов ясно, что я в восторге.

Сразу достаю ключи и перевешиваю на обновку все свое добро.

Саша тем временем берет на себя ответственную задачу заказать нам два кофе и мини-круассаны.

— Красота, — любуюсь. Правда нравится. У Сашки всегда была чуйка на такие вещи, и ухаживал он всегда красиво. — А я даже не…

— Вот давай только без этого, — сразу рубит мою вялю попытку извиниться за то, что я с пустыми руками. — Как поездка? Рассказывай!

Я рассказываю. Делюсь кучей впечатлений, стараясь избегать той плоскости, в которой может быть очевидно, что я была в мужской компании. Не потому что это — Григорьев, а потому что мы с Резником договорились не спешить и не афишировать. И что щекотливость нашей ситуации требует особенной деликатности и осторожности.

Фактически, весь тот час, что мы с Сашкой пьем кофе и жуем теплые круассанчики, болтаю я. Григорьев изредка вставляет фразочки и журит меня за то, что я даже ни в один музей не сходила, и на коньках на каком-то там знаменитом катке не покаталась. На мое «А сам-то?!» сразу размахивает руками:

— Я же по работе, а не в отпуск.

— Как дела с Юлей? — наконец, рискую спросить. С тех пор, как мы с ней официально перестали общаться, а Натка ушла за мной, все, что происходит в ее жизни я знаю исключительно из редких Сашкиных реплик. Зачастую — спровоцированных моими же слабыми попытками как-то его поддержать.

— Завтра несу заявление, — говорит Сашка. Кожа на челюсти натягивается от нервов.

Более чем красноречивый ответ на вопрос о Юле.

— Она так и не успокоилась насчет Кирилла?

Молча отрицательно качает головой.

Мы обмениваемся понимающими взглядами. Теперь, когда ему уже не нужно подыгрывать ее красивой картинке идеальной семьи, потому что я в курсе картинки реальной, можно не прятаться. Я знаю, что она сделала со мной, хотя так толком и не понимаю причину. А на что Юля пойдет ради того, чтобы вырвать Сашке сердце, даже представить страшно.

— Саш, я на твоей стороне, — напоминаю на всякий случай еще раз, хотя и так говорю ему это почти постоянно. Он как-то обмолвился, что поговорить об этом может только со мной. — Если нужна какая-то помощь — просто скажи.

— У тебя все хорошо, Пчелка? — неожиданно спрашивает он, глядя на меня так пристально, как будто пытается что-то сказать — не говоря.

Я перевариваю.

Сашку мне легко считывать — я его знаю вдоль и поперек. Если меня посреди ночи разбудить, я с закрытыми словами перечислю все его родинки с точными координатами, и что он любить зеленый чай с лимоном, и про его аллергию на арахис, и сорок третий размер ноги, и что шрам у него на бедре — это последствия нашей прогулки на великах.

Этот взгляд я тоже отлично «слышу».

Вздыхаю.

— Юля решила подстраховаться, — говорю как будто себе под нос, но так, чтобы и он тоже слышал.

— Пчелка, просто… ты в порядке? — Сашка тянет руку через стол, накрывает ладонью мои пальцы.

Сжимаем их в унисон.

— Все хорошо. — Не совсем так, но я пытаюсь. Обсуждать эту историю уж точно не собираюсь. Я так никогда не отпущу, если буду до бесконечности вспоминать и анализировать. — Юля — сука.

Сашка криво усмехается — сказать такое о матери своего сына он, конечно, не может. Слишком хорошо для этого воспитан. За одно этого я его всегда буду уважать. Редкие мужчины в наше время не опускаются до откровенной чернухи в адрес женщины, с которой не сложилось. А вот у меня с бывшей подружкой общих детей нет, и повода держать ради них лицо — тоже.

Значит, Юля рассказала как минимум двоим — моей сестре и Сашке. Зачем ему — понятно. Решила, что в амплуа давалки первому встречному я ему на роль следующей жены резко перестану подходить. Как далеко она готова пойти дальше?

В голове бултыхается: «А если Резник узнает?»

«Ну узнает и что?» — вырастает внутренний протест. Я, в конце концов, на тот момент была совершенно свободная женщина. Строго говоря, я и сейчас не так, чтобы конкретно занята.

— Просто забей на нее, — отвлекает голос Сашки. — Собака лает…

Киваю, хотя хрен там забуду, конечно. Не в ближайшее время точно.

Глава девятнадцатая

Амина впархивает в мой кабинет с чашкой кофе наперевес и полным ртом сплетен, как обычно. Как у нее получается быть в курсе всего и оставаться отличной помощницей — ума не приложу, но сейчас ее ненавязчивая болтовня как раз кстати.

Хотя пару полезных вещей я для себя все равно выношу — например о том, что одна ее сплетня точно никак не коннектится с нашим внезапно «заболевшим» маркетологом, который во время тяжелого гриппа был замечен с одной женатой дамой из кадров. Не в больнице, само собой, а за покупкой белья.

— А еще у нас японцы, — говорит Амина, зачем-то приглушив голос. — Ну, вернее, у «элианов».

— Да к ним постоянно кто-то приезжает. — В прошлом месяце немцы были, в июле — британцы. Взаимное опыление не секретным разработками, обмен опытом.

— Я слышала, что хотят к какому-то нашему гению, — мотает головой Амина, мол, вообще не в ту степь я думаю. — Электронщику вроде.

Вопрос «Ну а это-то ты откуда знаешь?!» спотыкается об первую же логическую мысль: речь о Дубровском. Я помню каждую строчку в его анкете, и про разработку какую-то там уникальную штуку для электродвигателя, и что он помогал тестировать, и еще разные непонятные термины. Целая простыня.

— Сначала ездят, а потом раз — и забирают к себе, — закатывает глаза Амина, как будто это уже свершившийся факт.

— «Элианы» хорошо платят, — говорю машинально.

— А японцы — это японцы, — выразительно поднимает брови моя помощница. Типа, если предлагают японцы — откажется только ненормальный.

Она в чем-то права. Моя должность не предполагает глубокого знания всех технических процессов, но кое о чем я в курсе. Например, что у них отличная база для создания электрокаров, над которыми они начали работать еще лет десять назад, когда о машинах на электрике говорили с огромной долей скепсиса. И что три из четырех машин, которые опережают электрокар «элианов» — тоже японские. Это даже не про деньги, это — про другие возможности и способ заявить о себе. Так что если самураи захотят сманить этого умника — они точно найдут для него с десяток убийственных аргументов.

«Ну, может оно и к лучшему», — говорю себе мысленно. Так мы по крайней мере больше никогда не увидимся.

До обеда я разбираю почту, отвечаю на самые срочные письма, назначаю время для собеседования с новым менеджером. Пару раз бросаю взгляд на телефон, но Резник молчит. Сегодня и завтра совещания, а потом он на пару дней уезжает в столицу, откуда якобы должен привезти «новость» о частичном слиянии LuxDrive и Elyon Motors. Возможно, это немного малодушно, но я рада, что в первые рабочие дни после нашего стремительно разогнавшегося романа, мы не будем сталкиваться в офисе. Мне нужно привыкнуть к мысли, что на мне не написано, где и с кем я провела зимние каникулы. И что никто не шепчется о нас в женско туалете.

На обед выбегаю в кафе, и по дороге Резник все-таки пишет. Интересуется, как я. Простой вопрос, за которым читается намек: «Не нервничай, видишь, все в порядке». Отвечаю, что разбиралась с почтой, шучу насчет своего «строгого начальника», который очень любит придираться к моей работе.

Потрошитель: Я обязательно найду повод пригасить тебя для выговора в свой кабинет.

Читаю, весело прикусываю уголок рта и пишу в ответ, что у него ко мне явно предвзятое отношение. «Более чем», — отвечает он с выразительным многоточием в конце.

Я уже хочу убрать телефон, чтобы вонзить вилку в ароматную карбонару, которую официант только что щедро посыпал тертым прямо с куска пармезаном, но поддаюсь желанию сделать эстетический кадр, пока все это выглядит максимально в итальянском стиле. Выкладываю фото в сторис со словами: «Ем и не толстею, и что вы мне сделаете:)»

Задерживаю телефон в ладони.

Потому что хочу написать Шершню, но все время бью себя по рукам.

Притормаживаю.

Мы книжные виртуальные собеседники, нет необходимости писать ему в каждую свободную минуту. Это не про игры в «ближе-дальше», это просто границы, за которые нам лучше не заходить. Тем более — теперь.

Пролистываю нашу переписку. Радуюсь, что он удалил оттуда «себя», потому что мне, было бы максимально сложно сопротивляться желанию на него посмотреть. Очеловечить. Просто из свойственного всем женщинам любопытства.

Вижу, что его аватарка в розовом «кружочке». Секунду борюсь с желанием посмотреть.

Откладываю телефон, накручиваю на вилку пасту и с наслаждением ем.

Запиваю минералкой с мятой.

Да блин, какого черта? Он мои сторис регулярно смотрит. Молча, но смотрит. И явно не загоняется по этому поводу так сильно, как я. Мне тоже пора учиться смотреть на наше общение как на что-то спокойное, не предполагающее стыда за обычное любопытство. У меня в подписках есть качки — американцы, корейцы, немцы. Их я тоже регулярно смотрю, просто чтобы получить эстетическое наслаждение и почитать что-то про тренировки. И у меня даже мысли не возникло, что это может быть как-то неуместно. А тем более — будет выглядеть как не просто_любопытство.

У Шершня в сторис тренировка. Он тоже изредка, но их постит. Судя по дате публикации — в зал он гонят так же рано, как и я. Себя он там обычно не показывает, только обрывками, по которым в принципе ничего невозможно понять. На этот раз в кадре кроссы (размер у него кажется не маленький) и тяжелоатлетический ремень. Я мысленно смеюсь, потому что утром сделала похожий кадр, только там у меня вместо ремня — лямки для тяги. А еще у нас один и тот же бренд кроссовок, и даже идентичная модель, но у него брутально черные с темно-синими вставками, а у меня — белые со светло-серым. Импульсивно отвечаю на его историю своим фото и вставляю хохочущий до слез смайлик.

Он отвечает примерно через пару минут.

Hornet: Розовые лямки?

Я закатываю глаза, потому что как раз чего-то такого от него и ждала.

Я: Я же девочка!))

Hornet: Что ты в них таскаешь, девочка?

Я: Румынку (50 кг), плие с гирей (36 кг).

Hornet: Прямо как взрослая.

Я: Твой жим от груди?

Hornet: Рабочий — 120, на спор — 190.

Я сглатываю и улыбка, минуту назад бывшая веселой, становится немножко нервной. Хотя, несмотря на удаленные «визуалы», в моей памяти осталось, как он выглядит. Любовь к тяжелому «железу» там читалась буквально во всем даже через одежду.

Я секунду анализирую, насколько этот формат диалога вписывается в установленные мной же правила нашего «книжного клуба», но сообщение Шершня опережает:

Hornet: Ты можешь спрашивать все, что тебе интересно, Хани.

Hornet: Если что-то будет слишком личным — я скажу.

Я: Размер обуви?

Hornet: 47

Мои пальцы автоматически отправляют сошедший с ума смайлик.

Он в ответ присылает совершенно непонятные мне цифры: «192/98/19»

Я даже почти успеваю написать шутку, что он поклонник девяток… но палец зависает на середине сообщения.

Потому что доходит.

Рост, вес и…

Щеки заливает румянцем. Чтобы хоть немного их остудить, поочередно прикладываю к каждой прохладную тыльную сторону ладони. Его следующее сообщение всплывает буквально у меня перед глазами:

Hornet: Ты же все равно бы об этом спросила, Хани.

Я: Гадаешь по аватаркам?

Hornet: Нет, хорошо анализирую.

Hornet: Это всего-лишь цифры, не парься. Они к тебе не имеют никакого отношения и никак тебя не потревожат.

Hornet: Я же просто где-то тут существую, бестелесное нереальное существо))

Я страшно завидую его способности оставаться совершенно спокойным. Не знаю как, но это считывается между строк. Захотел — написал, а не завис в бесконечном: «А надо ли, а стоит ли, а это вообще снова слишком личное или просто так?»

Может, мне тоже нужно расслабиться?

Я: И как твои «190 на спор»? Сбежался смотреть весь зал или только женская половина?))

Hornet: Я не в курсе, я думал как бы не сломать руки) Сделал три, а потом положил плечо на месяц на полку.

Я: Впечатлила бы тебя своим плие, но у меня не такой драматичный бэкграунд)

Hornet: Скромница. Такую большую гирю даже я не рискну трогать))

Я: Потому что не надо недооценивать девочек с розовыми лямками! Мы тоже умеем вывозить))

Hornet: Слушаю и боюсь. В восхищении))

Пасту я доедаю уже почти остывшей, потому что так увлеклась перепиской, что совсем о ней забыла. Ругаю себя за это, даже когда листаю нашу с Шершнем переписку вверх-вниз, пытаясь понять, действительно ли тональность нашего разговора стал немного… легче или мне так только кажется? Или может быть, нам снова нужно погрузиться в обсуждение книги, чтобы он выпустил в меня свою фирменную иронию и цинизм?

А еще он ни разу не спросил про каникулы, хотя был фактически единственным (кроме меня и Резника), кто знал, что за кадром моих красивых фото из шале и рождественской ярмарки, существует мужчина. Я понимаю, что сама предельно четко дала понять, что любые разговоры на личные темы — табу, и он просто делает, как я попросила. И что любая моя благодарность его молчанию будет смотреться смешно, но все равно почему-то хочется сказать: «Спасибо, что ты не оказался мудаком».

Но ничего такого, конечно же, я ему не пишу.

Просто закрываю окно диалога и берусь за десерт.

Глава двадцатая

В конце первой недели февраля — большая конференция по поводу слияния с «элианами».

Будильник срабатывает в пять тридцать — на полчаса раньше, чем я обычно встаю.

Ворочаюсь в постели, выключаю звонок с экрана смарт-часов и заставляю себя смотреть на светящийся телефон, чтобы не позволить векам снова слипнуться. Потому что выбираться из постели категорически не хочется. На мне лежит тяжелая мужская рука. И хотя я почти сразу выключила будильник — Резника он тоже разбудил. Чувствую это по тому, как он ворочается сзади и тянет меня ближе, намекая, что быстрый и легкий побег в душ мне точно не светит.

Позволяю себе откинуться назад и потереться макушкой об его подбородок, но отзывается на это почему-то зудящая несильная боль на моем собственном.

Нашему тайному роману уже пять недель, но я до сих пор не привыкла к его колючкам и до сих пор каждое утро замазываю следы наших слишком плотных поцелуев корректором и тональным кремом.

— Если я приду на конференцию помятой — это будет целиком твоя вина, — говорю со смешинкой в голосе, когда в ответ на мою попытку все-таки выбраться из постели, Вова только еще более категорично тянет меня к себе.

Он любит поспать, но всей «глубины проблемы» я пока не знаю — среди недели, когда он остается у меня на ночь (примерно пару раз в неделю) валяться в кровати сколько хочется, нас просто не времени. А в выходные он, как и раньше, мотается в столицу.

У него дома я еще не была, хотя он и предлагал.

Я не хочу спешить. Чувствую себя кошкой, которая нашла подходящего кота, но на своей территории не дает ему сильно распушить хвост. А Резник пока подыгрывает, хотя в его повадках все чаще проскальзывает непрозрачный намек, что в самое ближайшее время он все-таки заберет у меня «руль» от наших отношений.

— Ты будешь красивой даже если будешь помятой, — слышу его сонный голос мне в волосы, теплое дыхание и громкий зевок.

— Очень рада, что ты так высоко оцениваешь мои внешние данные, но сомневаюсь, что твое мнение разделит весь сегодняшний бомонд.

Резник тяжело вздыхает и все таки дает мне выбраться из постели.

Опирается на кулак, изучая, как я набрасываю шелковый халат на голое тело. Выдает с головой вектор своих мыслей — не только взглядом, но и заметно вздутым над пахом одеялом. Расслабленный утренний секс у нас случается довольно часто, и почему-то именно он нравится мне больше всего. Небольшая нервозность перед сегодняшним событием будит во мне острое желание разбавить напряжение оргазмом, но здравый смысл подсказывает, то тогда я точно не успею привести себя в порядок.

С его разочарованным стоном мне в спину, бегу в душ.

Улыбаюсь, когда взгляд падает на вторую зубную щетку в стаканчике. И на мужской шампунь, и гель для душа.

Мою волосы, ополаскиваюсь напоследок прохладной водой и сушусь феном.

Когда выхожу — Вова уже рассекает по кухне в одних трусах, совершая ставший привычным ритуал варки кофе. Я выцарапываю из себя пару секунд, чтобы полюбоваться его крепкой спиной и телом здорового энергичного сорокалетнего мужика. Что-то подсказывает, что даже через десять лет он будет таким же живчиком.

Первую чашку кофе он всегда делает мне.

Протягивает, не упуская случая опустить свободную ладонь мне на бедро и погладить с уже явно проступающими собственническими замашками. Похлопывает. Подмигивает. И идет в освободившийся душ.

Я готовлю завтрак — омлет, ветчина, овощи. На гренки уже нет времени.

Подбираю волосы, наношу макияж, максимально пряча «следы преступления» на подбородке. Резник появляется уже при полном параде — вчера нарочно привез ко мне запакованные в чехлы из химчистки костюм и свежую рубашку. Но сегодня еще и с галстуком, который я, даже под его чутким руководством, так и не научилась завязывать.

— Тебя сороки украдут, — позволяю себе посмеяться, когда он нарочно как бы между делом показывает поблескивающие в манжетах запонки.

— Клянусь, что буду отбиваться до последнего.

Он молниеносно — и как у него это получатся?! — не испачкав ни миллиметра одежды, расправляется с едой, залпом допивает кофе. Но все-таки находит секунду, чтобы перед уходом сказать мне на ухо, что смотреть на меня весь день и не иметь возможности дотронуться — это та еще пытка.

Я не провожаю его до двери — завтракаю, одновременно пытаясь накрасить ресницы.

Возвращаюсь в гостиную, снимаю с вешалки приготовленное на сегодняшний день платье — темно-серый классический «футляр» с деликатным овальным вырезом. Строго и элегантно, а чтобы не было слишком скучно, разбавляю образ тонким золотым обручем на запястье.

Верчусь пред зеркалом, чтобы убедиться, то все сидит идеально.

Взбиваю волосы. Которые так и не решилась остричь, хотя теперь на сушку и укладку уходит гораздо больше времени. В отражение попадается оставшаяся на прикроватной тумбе книга.

«Не отпускай меня» я читаю по чайной ложке в неделю. Потому что безысходность и обреченность там сквозит буквально в каждой строке. Я бы, наверное, уже сдалась, перенесла ее в список «не осилила», в котором у меня в принципе не так, чтобы пусто, потому что биться над совсем грустным или скучными книгами я точно не люблю. Но, точно так же как и все главные герои книги — все равно надеюсь на хэппи-энд. И только эта надежда толкает меня «распечатывать» следующую главу и все-таки двигаться вперед, несмотря ни на что.

Это, кстати, фишка Шершня — он всегда упирается в финал. И не только в книгах. Мы по прежнему не разговариваем о личном (хотя и общаемся не только на книжные темы — чего уж), но в нем, как и в этой книге, тоже сквозит свой подтекст — он очень упрямый.

А еще — остроумный.

Внимательный: слушает и запоминает все, что я пишу.

Любит электронную музыку.

Курит, безуспешно пытаясь бросить, потому что таскает «железо» уже много лет и одно с другим — «не коннектится».

И по-прежнему не задет никаких вопросов о личном.

Я прячу книгу под подушку, поддаюсь соблазну заглянуть в нашу переписку и довольно улыбаюсь, когда нахожу там отправленное пять минут назад сообщение: «Удачи сегодня, Хани, если что — не ссы в компот». О том, что у меня сегодня важное событие — представление в новой должности — я проболталась еще пару дней назад. Он запомнил. Я присылаю в ответ смайлик в виде скрещенных пальцев и «спасибо!»

Сегодня еду в офис на такси, потому что февраль отрывается за два предыдущих месяца и заметает наши морские края таким количеством снега, что с ним не справляется не то, что моя «Медуза», а вся снегоуборочная техника. В машине еще раз просматриваю сканы с презентации будущей модели кадров — я корпела над ней последние три недели, вылизывала, улучшала, исправляла. Пока все не получилось, как надо. Даже Вовке провела «тестовый прогон», правда, до конца мы так и не дошли, потому что через пару минут он потащил меня в постель со словами: «Ты слишком деловая, это так возбуждает!»

Но, конечно, больше всего на сегодняшнем мероприятии беспокоит не качество моей работы — тут я в себе уверена, нервничаю скорее по привычке бывалой отличницы.

Просто на сегодняшнем мероприятия будут еще и инженеры «элианов».

И Дубровский, конечно, тоже. Он теперь — глава команды разработки. Японцы приезжали не просто так, а явно с деловым предложением сманить ценный кадр. «Элианы» в ответ его повысили — и это был единственный правильный, с точки зрения удержания кадров, шаг.

У меня есть пара часов времени, так что сначала заезжаю в офис и натыкаюсь на взволнованную последними новостями Амину. Информация, которую знают двое, так или иначе перестанет быть секретом гораздо раньше, чем должна. Даже странно, что новость о слиянии «нас» с «ними» стало известно относительно поздно, но все равно за неделю до официального объявления. И всю эту неделю Амина ходит как в воду опущенная, потому что плюс-минус понимает, что в перспективе означает это слияние. А я, хоть и знаю, что мы с ней в эту мясорубку не попадаем, даже успокоить ее не могу. Амина ни разу не была замечена за тем, что болтает обо мне, но в данном случае на кону не только моя репутация, но и Резник. Так что единственное, чем я могу ее подбодрить — говорить, что все будет хорошо и приносить по утрам латте на кокосовом молоке.

— Мне рыба тухлая приснилась, — говорит она, втягивая голову в плечи и трагически вздыхая. Берет стаканчик, пьет и потом, натягивая на лицо улыбку, добавляет: — Ты выглядишь на триста процентов.

— А я думаю, что тухлая рыба снится к хорошим новостям, — подмигиваю ей, и захожу в кабинет.

Прогоняю презентацию еще раз.

Изучаю приготовленную Аминой шпаргалку с лицами и ФИО всех основных важных лиц на предстоящем мероприятии. Допиваю свой кофе, заглядываю в телефон, не знаю даже зачем.

Это нервы, «подцепила» от Амины.

Конференция будет в одном из конференц-центров. Не очень люблю эти пафосные мероприятия, но иногда — как сегодня — повод просто обязывает выдать достаточный уровень пафоса и зрелищ. Я заглядывала в зал только краем глаза, но от журналистов просто не пробиться. Все самые крупные издания страны — здесь. Сейчас без семи два, до начала остались считанные минуты, но я уверена — первые фото и видео с сегодняшнего мероприятия будут уже к вечеру. Я еще раз поправляю прическу и ненавязчивый телесный блеск на губах. Надеваю на шею бейджик: «Майя Франковская — НR-директор «NEXOR Motors».

Нужно признать — я все-таки немножко нервничаю, хотя у меня есть определенный опыт публичных выступлений, и с разным количеством публики. Но сегодня дело даже не в этом.

Во-первых, это наше первое с Резником «публичное мероприятие», которое нужно будет пережить в статусе «у нас тайный роман». И мне заранее кажется, что все будут только то и делать, что подмечать каждый наш взгляд друг на друга. Умом понимаю, что это просто легкая паранойя, но мысль о том, что какие-то вещи со стороны могут быть слишком очевидными, заставляет подрагивать кончики пальцев.

А во-вторых…

Дубровский. Мы закрыли гештальт. Или не закрыли?

Я не знаю. Не могу понять, даже когда пытаюсь разбирать на части послевкусие нашего последнего разговора и моей отповеди. Хотя, не очень-то и стараюсь, потому что углубляться в это страшно, как плавать в каком-то старом озере у черта на рогах — не понятно, на что в итоге можно напороться голой ступней.

Телефон дрожит от сообщения. Резник пишет: «Ты готова?»

Пишу, что готова и даже прихватила свой лучший боевой настрой, хотя это не совсем правда. Я готова наполовину. Вторая половина внутри меня все еще спорит: «А точно ли ты справишься?» Я никогда не боялась новых вершин, всегда уверенно карабкалась на максимальную высоту, но это повышение — оно сразу через пару ступеней вверх. Радость для моей внутренней тщеславной стервы, головняк — для умницы-отличницы, которая даже одиннадцать балов за проект считает личным провалом.

Когда выхожу в коридор, свет здесь кажется холоднее, чем внутри. На пути — ассистенты, кто-то из команды маркетинга, инженеры. Замечаю нашего финдира и делаю жест, что улыбку на лице ему лучше бы подправить, а то выглядит как будто на заклание. Хотя, насколько я знаю, он тоже остается при своей должности.

Но когда прохожу мимо одной из свободных комнат — я даже не знаю, для чего они — нос цепляется за знакомый запах. Господи. Если бы не суетящиеся вокруг меня люди — точно зажала бы ноздри рукой.

Дверь приоткрыта. Я могу просто проскочить мимо.

И мне даже почти на девяносто девять процентов этого хочется. Но, как любит говорить Натка: «Ох уж этот бесячий один процент». Но я даю себе ровно три секунды. А вдруг мне просто показалось?

Но нет, конечно, ни черта мне не показалось.

Дубровский там. Облокачивается на высокий подоконник, что-то обсуждает с молодыми ребятами в толстовках с логотипами нового проектного отдела. Он сам в джинсах и черной рубашке, в красных, блин, «конверсах». На сегодняшнее мероприятие строгий дресс-код, но на инженеров и технарей он распространяется с оговорками.

Я считаю до трех, уверенная, что сразу после этого просто уйду и поставлю себе «плюсик» за выдержку. Но оставляю сама себя без награды, потому что считать перестаю после двух и уже просто заглядываю в эту маленькую щелочку как любопытный Пиноккио — в замочную скважину механических часов.

Сегодня Дубровский выглядит иначе. Строже как будто. Уверенно на двести процентов, потому что на своей территории. Хотя уверенность, кажется, последнее, чего бы я ему отсыпала. Между нами с десяток метров, но его спокойная деловая энергия считывается даже с такого расстояния.

Я ловлю себя на том, что взгляд начинает бегать по его татуированным ладоням и быстро отвожу взгляд. Нам еще работать вместе и видеться чаще, чем мне бы хотелось. То есть — мне бы хотелось не видеться вообще, но для этого пришлось бы принести в жертву карьеру. Именно сегодня, по странному стечению обстоятельств, сделавшую новый виток.

«Три, Майка, — слышу строгий тон своего внутреннего голоса, — уходи».

И я все-таки отворачиваюсь.

Зал заполняется быстро. Здесь все: представители ЛюксДрайв, ЭлианМоторс, партнеры, журналисты, инвесторы. Я замечаю лица, которые еще месяц назад смотрели на нас как на конкурентов. Сегодня они сидят рядом, делят столы, говорят о будущем.

На сцену поднимается председатель совета директоров. В зале приглушенный шум, потом — тишина.

— Уважаемые коллеги, — начинает он, — сегодня исторический день.

И дальше толкает длинную речь про объединение, про силу, про амбициозные цели. Про векторы, научный прогресс.

Я украдкой поглядываю на затылок сидящего передо мной Резника.

Он сегодня даже в галстуке. Том, который купила я, неделю назад, когда подбирала себе наряд для сегодняшней конференции. В ответ он устроил мне «приятную благодарность», после которой я вырубилась прямо на своем диване в гостиной.

Его приглашают на сцену первым.

Я хлопаю, хотя стараюсь сделать его тише, потому что не могу отделаться от мысли, что именно я смотрю аплодирую как-то по-особенному, и именно я смотрю на него с явным не только профессиональным интересом.

Резник выступает без пафоса. Теперь я знаю, что это его фирменный стиль. Он принципиально игнорирует громкие слова, зато проходит по фактам — предстоит много работы, будет сложно и до конца дистанции дойдут определенно не все. Но к финишу останутся лучшие.

После такой «отповеди» на лицах собственников появляются нервные улыбки.

Резник спускается со сцены, принимает рукопожатия от наших инвесторов, кто-то говорит ему на ухо, они смеются, явно под камеры. Это какой-то денежный мешок, которого пытались сманить наши конкуренты. Так что все это маленькое показательное шоу — спланированная акция, чтобы Nexor уже в открытую застолбила своих финансовых патронов. Еще примерно через месяц будет аналогичное большое мероприятие, но уже с представителями власти по поводу «государственной стратегии развития» и поддержки электротранспорта, защитны окружающей среды и создания необходимой инфраструктуры.

Следующими представляют команду разработчиков, ответственную за новую линейку электрокаров. Ведущий делает паузу, прежде чем объявить следующего:

— Вячеслав Дубровский, руководитель проектного отдела разработки.

Он поднимается на сцену. Идет уверенно. Его профиль виден отчетливо.

Дубровский получает свою порцию аплодисментов, но внешне он к ним совершенно равнодушен. Говорит четко и уверенно. Представляет несколько слайдов, «сливает» парочку слайдов прототипов будущих электрокаров — явно как и задумано, чтобы все наши инвесторы ни на секунду не засомневались, что правильно влили свои капиталы. Люди увлечены. Дубровский — в своей стихии. И это видно.

Я слушаю его голос и будто слышу другого человека. Он сейчас и сам другой — совершенно не похож на того, который простуженным голосом просил прощения, а тем более того, который оставил меня одну, голую, в прихожей. Он в принципе выглядит как мужчина, которому не интересны никакие вещи в этом мире, кроме тех, которые он очерчивает на экране лазерной указкой — плавный изгиб корпуса будущего премиального авто, инновационные части двигателя. И уже даже смотреть на него с болью не получается. Хотя боковым зрением замечаю, что основная часть женской аудитории приглашенных, буквально не сводит с него глаз. Логично, в целом — он слишком красивый и опасный, выглядит как мужчина, которого все хотят, но не каждая может себе позволить.

А еще я замечаю, что одна из наших инвесторов, Виктория Фомина, владелица очень прибыльной сети складов и терминалов, смотрит на него… так… Что я готова поспорить на что угодно — мысли в ее голове, под аккомпанемент которых она крутит длинную нитку бус из жемчуга, абсолютно очевидны. На секунду даже хочется встать, подойти к ней и сказать какую-то гадость. Нельзя же смотреть на живого человека как на… мясо.

Но я вовремя беру себя в руки.

Дубровский заканчивает свою речь. Спускается в зал.

На меня он даже не посмотрел. Ни разу.

Это дает ощущение безопасности, но и странно… дергает. Я знаю, что это просто остаточные явления прошлой, оставленной им боли, и что это нормально — не иметь возможности сразу выключить человека из головы. Но эти мысли как будто подсвечивают мою слабость, а последнее, чего бы мне хотелось на этом вечере — выглядеть беспомощной.

Через час после всех официальных церемоний, начинается фуршетная часть. Где-то играет лаунж, кто-то уже смеется вполголоса, кто-то раздает визитки, кто-то заказывает еще одно шампанское, и только я держу пустой бокал, в который официант успел налить на старте — и больше не подходил.

Не потому что я не хочу еще. А потому что пока не знаю, как правильно. На своей же новой должности. В своей новой роли. Среди всех этих страшно богатых и деловых мужчин. Все они выглядят, как будто знают, зачем пришли. Как будто все, что здесь происходит — по плану, а я даже не успела проверить парашют пред этим прыжком.

Резник сейчас на другом конце зала. Окружен инвесторами, его обступили со всех сторон, кто-то смеется, кто-то заливает с преувеличенным энтузиазмом. Он отвечает сдержанно, но уверенно. Я украдкой на него посматриваю, потому что подходить без очень острого повода точно не решусь.

— Майя, — голос рядом отрезвляюще резкий, но знакомый. Сегодня я уже дважды слышала его со сцены — Геннадий Климов, один из «столпов» со стороны «элианов». — А вы уже пообщались со Славой Дубровским?

Я стараюсь держать лицо.

Я же целый месяц к этому готовилась. Я знала, что мы точно будем пересекаться и, скорее всего, чаще, чем «часто». Я даже, господи боже, перед зеркалом тренировалась, добиваясь того самого «я-просто-серый-камень» выражения лица.

Но когда Климов поднимает руку и машет: «Слава! Иди к нам, тут наш новый эйчар-директор, заодно и обсудите…» — мне кажется, мои мысли можно считывать по лицу, как на табло на хоккейном матче.

Мне хочется валить — именно в такой формулировке. Начихать на то, что Климов исходит на словесный понос на тему каких-то новых проектов, людей, занятости, командной работе, которую именно я должна организовать.

Дубровский подходит примерно в начале этой тирады. Становится рядом. Я фиксирую стакан с минералкой в его руке. И чертову дольку лайма, как будто вот это — специально вписанная в фуршетное меню деталь, для нового руководителя проектного отдела. А для меня — триггер размером в Луну.

Его серебряные глаза абсолютно холодные, но взгляд цепляется за мой на секунду дольше, чем принято. Климов официально представляет нас друг другу. Мы обмениваемся кивками, потому что рукопожатие я бы точно не вывезла. А потом он просто сваливает, с приставкой: «Кажется, Слава хотел обсудить новые кадры к нему в команду…»

А я остаюсь наедине с человеком, который знает, что у меня под чертовым платьем. Хотя абсолютно никак это не показывает.

— Добрый… вечер, — выдавливаю совершенно глупое, потому что вообще не понимаю, о чем разговаривать и стоит ли вообще держать формальность без третьих лиц.

— Он у тебя только начинается? — Голос у Дубровского тихий, но без подкола. — Мы же тут уже четвертый час, Би.

Би. Замираю. Но не подаю виду.

— Лучше «Майя». — Голос хрипнет. — Я здесь не по прозвищам. У нас рабочее взаимодействие.

Слава кивает. Медленно. С едва уловимым движением плечом, типа, ну ок, без проблем.

— Хорошо. Майя, — добавляет уже словами, но как будто все-таки приправляет мое имя легкой иронией.

— Нам действительно нужно будет поговорить. — Я не знаю, почему говорю это. Но говорю. — По отделу. Переход людей в новую структуру, Согласовать адаптацию инженеров и твоей команды… Планы по обучению. Новый бюджет.

— Презентацию прототипа видела? — спрашивает Дубровский. — Будет еще одна. Через две недели. Для внутренней фокус-группы. Хочешь прийти?

— Если это поможет мне лучше понимать вашу команду — да.

Молчит. Потом кивает:

— Тогда я пришлю тебе приглашение. На почту Nexor.

Теперь моя очередь молчать и кивать.

Все… правильно и я уверена — даже самый придирчивый «зритель» не услышал бы в нашем разговоре тяжелый фон. Но почему так чертовски неловко? Он же даже дистанцию держит, не протянул руки, чтобы лишний раз до меня не дотрагиваться.

— Если не возвращаешь…. — Дубровский кивает куда-то за спину.

— Да, конечно. Жду приглашение.

Он кивает, но уйти я успеваю первой.

Делаю круг по залу, где то и дело звучат речи, хохот, официальные заявления. Кто-то хлопает, кто-то обменивается визитками, кто-то очень громко обсуждает вслух пафосные планы, большая часть которых так и не выйдут за пределы этих стен. Это важный день: для всех нас и для меня — в первую очередь. Но я чувствую себя просто чертовски уставшей. В основном из-за того, что приходится все время улыбаться, останавливаться, принимать поздравления, в которых между строк читается неприкрытое «ну а теперь главное — удержать, девочка». Как будто я снова та девочка, которая в двадцать пять хочет чего-то такого, на что не имеет права претендовать.

Официантка предлагает шампанское, но я отказываюсь.

Я еще какое-то время стою рядом с фуршетным столом, но все это скользит мимо, как через мутное стекло.

Бросаю последний взгляд на часы, потом по залу — собственники уже уехали, значит, мои «пять минут приличия» тоже вышли. Я правда устала. Неспособность выдержать на ногах ни одной лишней минуты уверенно подталкивает к выходу. Каблуки отстукивают по мраморному полу в сторону лифта. Оказавшись в кабине, я, наконец, выдыхаю. Но по-настоящему выдыхаю уже на парковке. Сначала секунду смотрю по сторонам, пытаясь найти свою машину и вспомнить, куда я ее поставила… и только потом доходит, что я приехала на такси.

Делаю вдох, разворачиваюсь — и практически влетаю носом в Резника.

Он сразу кладет руки мне на плечи.

— Эй, ты чего убежала? — Его голос мягкий, почти как шепот. — Все в порядке?

Я киваю. Почти сразу, но на автомате. У меня где-то внутри сидит особенны триггер, что на вопросы типа «все в порядке?» я обычно отвечаю внутренней заготовкой, как автоответчик. Потому что я — Майя Франковская, у меня, блин, всегда все в порядке. Так проще.

— Майя? — Вова пытается подтянуть меня ближе, но я аккуратно освобождаю плечи и делаю шаг назад.

— Да. Просто устала. Слишком много людей, и… я хотела немного воздуха.

— А мне показалось, ты собралась сбежать. — Интуиция, как обычно, его не подводит.

— Да, — сдаюсь. — Вроде бы уже нет необходимости соблюдать протокол. Все самые важные гости ушли.

Он кивает, отзываясь на мою попытку сменить тему. Потом подходит ближе. Медленно. Как будто пробует, насколько может себе позволить. Я не двигаюсь с места.

Я сама просила его не спешить. Просила держать дистанцию хотя бы до тех пор, пока все не уляжется. Пока мы не поймем, что у нас все серьезно и ради этого «серьезно» имеет смысл рискнуть карьерой.

Но его рука уже на моей талии и это слишком конкретно.

— Май… — Его ладонь скользит по боку. Не давит. Просто касается, будто случайно.

А я чувствую, как вспыхивают щеки.

— Вообще-то, я хотел тебя кое с кем познакомить.

Я поднимаю на него умоляющий взгляд.

Понятия не имею, почему вдруг так сильно расклеилась.

— Еще полчаса — и все. — Резник смотрит на меня так… что я реально не знаю, как отказаться, хотя в эту минуту мне больше всего на свете хочется просто уйти, домой, снять туфли и завернуться в плед под какое-то сопливое кино.

— Вова, мы ж договаривались не спешить. — Я не хочу его обижать, а тем более не хочу корчить недотрогу, но здесь нас могут увидеть буквально в любую секунду.

— Я не собираюсь тебя целовать, Майя, если ты об этом. — Но подтягивает ближе. — Просто пытаюсь уговорить подарить мне еще полчаса своего времени. Виктория Фомина и Игорь Крачковский — по пятнадцать минут на каждого, чтобы эти важные люди не чувствовали себя обделенным ничьим вниманием.

Крачковский, насколько я знаю, крупный инвестор, он довольно молод как для своих капиталов и я, честно говоря, пару раз ловила на себе его слишком изучающий взгляд. Поэтому да — попытки подойти и лично поблагодарить за то, что отчасти тоже принимал участие в моем карьерном продвижении, я не предприняла.

А Виктория Фомина… Вспоминаю сразу и ее, и как она смотрела на Дубровского. Вот уж кто точно не особо шифровал свой интерес. Даже не удивительно, что она до сих пор там — наверняка ищет способ…

Я торможу себя на полуслове.

Вспоминаю брошенные Славой слова. Как он вырвал откуда-то из себя и швырнул в меня «Обычно, мне просто предлагают деньги». Фомина, похоже, тоже считает его частью своих новых дивидендов, раз пялится на Дубровского как на хлебушек.

— Я не могу, Вова, — пытаюсь отодвинуться, но он держит крепче, чем моя моя вежливость. — Меня от всего этого уже, прости, тошнит. Я просто хороший менеджер, а не стратегия по захвату всеобщей любви.

— Майя, послушай, — он немного меняет тон. Тот, который ближе к тону уже не «Вовы, с которым у меня тайный роман», а к моему «категоричному генеральному директору». — Я понимаю, что тебе надоело, но есть протокол. Все ТОПы на месте. Я бы хотел тебя отпустить, но если я это сделаю — ты же понимаешь, что мне придется…

— Понимаю, — перебиваю на полуслове.

Ему придется устроить мне выволочку при всех на ближайшей «летучке». Показательную и громкую. Или могут пойти слухи. Или не могут?

Я делаю глубокий мысленный вдох, делая первую зарубку на виртуальной доске с надписью «служебный роман». Справедливости ради, я думала, что она появится раньше, но мы блестяще продержались целых пять недель. Вот до этой минуты.

— Тридцать минут, — Вова наклоняется к моему лицу ближе. — Готов хоть с секундомером стоять и…

Звук шагов за его спиной почему-то вторгается в мою реальность на пару секунд позже, чем я боковым зрением замечаю постороннее вторжение.

Которое тут же материализуется в рослую мужскую фигуру.

В черной рубашке. Джинсах. И красных «конверсах», на которые мой взгляд почему-то падает в первую очередь.

Дубровский. Он идет энергично и как будто даже не обращает на нас внимание. Хотя мы стоим почти что у него на пути. Я машинально думаю, как могла не заметить его «Патриот» на стоянке. Наверное, он просто где-то дальше, в глубине?

Мы с Резником рефлекторно отодвигаемся друг от друга.

Дубровский идет дальше.

Мимо. Ни намека хотя бы на взгляд в нашу сторону.

И вечер перестает быть томным, потому что на парковке появляется еще одно действующее лицо — Фомина.

Резник вытягивается в моменте, буквально за секунды преображается во «Владимира Резника: сухой, строги, важный».

Я хочу просто уйти, можно даже сразу под землю, лишь бы подальше.

— Вячеслав Павлович…! — Фомина идет следом так быстро, насколько позволяет ее слишком узкая юбка. Я вообще не представляю, как в таком можно комфортно переставлять ноги. Выглядит, конечно, очень эффектно, но ощущение такое, будто эту юбку на ней же прямо и зашили. — Я хотела предложить…

— Нахуй — там, — грубо, резко, с металлической хрипотцой в голосе. Небрежным кивком за спину.

Он до сих пор простужен.

Дубровский скрывается где-то на парковке.

Фомина останавливается напротив нас как вкопанная.

Смотрит на меня. На Резника.

— Виктория, позвольте мне как-то…

Он моментально переключает на нее фокус, пытаясь сладить резкость за другого.

Я продолжаю стоять на месте, стараясь не вслушиваться в их диалог.

Через минуту старенький джип Дубровского проезжает мимо. За тонированными стеклами его самого не видно, но мне почему-то кажется, что он все равно на нас не смотрит.

— Майя Валентиновна, вы же к нам присоединитесь? — Вопрос у Вовы как будто предполагающий отказ, но взгляд — нет.

Он такой же категоричный, как и юбка Фоминой — не предполагает ни одного неверного шага.

Я секунду жду.

Смотрю на часы.

Мысленно прикрываю глаза, делая глубокий вдох.

— Владимир Эдуардович, Виктория… — Улыбаюсь вежливо, потому что не собираюсь перед ней заискивать. А он… он поймет, я надеюсь. — Прошу меня простить, но если я сегодня не высплюсь — то рискую начать свой первый рабочий день в новой должности абсолютно помятым лицом и ватой вместо мозга. Приятного вам вечера.

Прохожу мимо, до выхода с парковки, на ходу достаю телефон и ищу ближайшее такси.

Все, лишь бы не чувствовать на себе тяжелый мужской взгляд.

Глава двадцать первая

Вся первая неделя в новой должности сливается в моей голове в один сплошной длинные-предлинный день.

Переезд в офис «элианов», потому что он в несколько раз больше нашего и основная часть новой структуры NEXOR Motors перебазируется туда. У меня красивый большой — раза в два больше предыдущего! — кабинет с собственной маленькой гардеробной и уголком для отдыха. Но это все не суть важно, потому что главное — вид. Он просто потрясающий — прямо на море. И даже грохот портовой структуры не мешает, а приятно ласкает мой явно извращенный слух. Амина, которая продолжает облагораживать наше с ней новое рабочее пространство, каждый день ворчит, что у нее этот гул скоро превратится в непрекращающуюся мигрень. Поэтому я иногда ей подмигиваю, давая понять, что она может потихоньку использовать наушники.

На первой «летучке» Резник меня, конечно, погладил против шерсти.

Очень старательно. Так что в какой-то момент мне захотелось встать и в лоб сказать: «Не обязательно размазывать меня прямо настолько, чтобы никто не заподозрил, что ты меня трахаешь!» Но я быстро пришла в себя. Хотя когда мы вышли из переговорной, на меня меня смотрели как на сакральную жертву, потому что никакой протокол, типовой для таких мероприятий, я точно не нарушила. Вечером он приехал с огромным букетом, попросил прощения, а я пообещала поработать над своей стрессоустойчивостью.

Сегодня пятница, вечер и когда я, наконец, заканчиваю «переезд» всех своих основных документов под логотип новой NEXOR и блаженно откидываюсь на спинку кресла (максимально эргономичного, просто как капсула космического корабля) и только теперь обращаю внимание, что на часах уже почти семь. Прикрываю глаза, потому что обещала себе не засиживаться так долго: у этого роскошного офиса есть один единственный минус — еще плюс полчаса на дорогу до дома.

Открываю переписку с Резником, потому что утром, когда он уезжал от меня, мы договорились вместе поужинать где-нибудь в ресторане за городом, подальше от возможных глаз. Сейчас это уже сомнительная по реализации идея, хотя…

Я быстро открываю поисковик, вбиваю запрос и через пару минут у меня есть перечень из трех подходящих маленьких отелей как раз в девятикилометровой черте за городом: СПА, хорошие приятные номера, все удобства. Вставляю в сообщение все три ссылки и пишу: «Мне нравится первый, но можем обсудить. Могу сделать бронь на выходные».

Пока жду ответ — переобуваюсь, подкрашиваю губы. Уже на пороге стопорюсь, чтобы вернуться за планшетом, который, как всегда, бросила в ящик стола, и в этот момент пикает телефон. Я инстинктивно открываю переписку с Резником, но там ничего нового — он даже сообщения мои не прочел, хотя обычно, если не занят чем-то срочным, читает почти сразу. Но сегодня у нас точно ничего такого нет.

Прохожу мимо поста охраны, почти даже набираюсь смелости спросить, на месте ли еще Владимир Эдуардович, но одергиваю себя, потому что даже такой простой вопрос кажется буквально признанием с поличным.

На стоянке его машины тоже нет.

Он не отвечает и не читает ни пока я еду домой, ни когда заглядываю в ближайший маленький ресторан и заказываю себе на вечер боул с форелью и киноа, и всякими полезными овощами — сил готовить просто нет.

Ужинаю, разглядывая нашу переписку.

На часах — почти половина десятого.

Понятное дело, что об ужине уже не может быть и речи, но вообще-то это была его инициатива, и немного странно, что он даже не дал знать, что у него изменились планы. Но я мысленно пожимаю плечами и делаю скидку на то, что все мы люди и у всех есть форсмажоры.

Я беру свой жутко полезный боул, забираюсь с ногами в кресло у окна с пледом на ногах и чашкой мятного чая на подоконнике. Книга лежит на коленях, и я читаю — страницу за страницей, медленно, будто боюсь проглотить слишком быстро. «Не отпускай меня». Если бы не рекомендация Шершня (которая прозвучала почти как клятвенное обязательство прочесть), я бы точно давно поставила ее на полку. Не потому, что она не интересная — я как раз большой поклонник такого меланхоличного описательного стиля, где диалоги — как приправа к атмосфере, которая сгущается с каждой главой. Просто эта книга как будто… слишком мне откликается.

Я мыслено закатываю глаза, усмехаясь, что даже при моем минимальном зависании в социальных сетях, все равно заразилась растиражированными фразами.

Но главу все-таки «делаю». И хоть на часах уже половина одиннадцатого, все равно пишу Шершню:

Я: Еще одна глава в копилку. Я догрызу этот гранит!

Между нами, нужно все-таки быть честной, все равно не просто обмен репликами. Наши переписки стали чем-то… отдельным. Интимным, но не в пошлом смысле. Скорее — уютным. Как если бы у каждого из нас был свой дом, но с одним общим подоконником, на который мы выкладываем свои мысли, чтобы другой мог присесть и — просто быть рядом.

Он отвечает через пару минут. Я прикусываю губу, чтобы не слишком триумфально улыбаться. Моему женскому самолюбию немного льстит, что я как будто нахожусь в его «Избранном» — тем, кому он бы ответил даже посреди ночи, даже если оповещение придет поставленный на беззвучный режим телефон.

Hornet: И как тебе Кэти?

Я: Очень настоящая. Странная, ранимая, живая.

Hornet: Идеальная жертва системы.

Я присылаю ему закатывающий глаза смайлик, он в ответ — деловой, в черных солнцезащитных очках. Это наш маленький ритуал обмена вежливыми тычками: я говорю «ну ты и засранец», а он отвечает: «но я крут, согласись».

Hornet: А ты заметила, что весь роман построен на сдерживании?

Я: Сдерживании чего?

Hornet: Желания. Гнева. Правды. Своей судьбы.

Я замолкаю. Потому что…

Откладываю тарелку, подвигаю чай ближе и делаю первый теплый глоток, от которого немного немеет кончик языка.

Вот это его «книга о сдерживании» буквально тот самый неуловимый триггер, который делает чтение таким болезненным. Я как будто все время спотыкаюсь об свои собственными мысли, которые изо всех сил пытаюсь не замечать. И именно это — заставляет откладывать книгу иногда даже на середине страницы.

Я: А тебе не кажется, что Томми просто… не хотел бороться?

Hornet: Может быть. Или он считал, что борьба — это тоже часть игры, в которой победителей нет.

Я смотрю на это сообщение и понимаю, что он точно прочувствовал книгу. Не просто прошел по верхам, как делают многие. Он — нырнул. И увидел то, от чего бегаю я сама. Увидел — и принял, поэтому так кайфовал от чтения. Или мне только так кажется?

Я: У тебя было что-то, что ты не отпустил вовремя?

Hornet: Было.

Hornet: Но я не могу сказать, что держался за это. Скорее, оно держалось за меня.

Я снова замолкаю. Потом замечаю, что он пишет еще одно сообщение:

Hornet: А ты, Хани?

Я: Мне кажется, я слишком хорошо умею отпускать.

Вставляю иронизирующий смайлик. Вот с чем-чем, а с вышвыриванием людей из своей жизни у меня практически никогда нет проблем. Не считая семьи и Натки, и, пожалуй, Сашки — всех остальных я просто отпускала и желала удачи. Даже на Юлю особо камни за пазухой уже не ношу, потому что мне нафиг не сдалась эта тяжесть, которую она все равно не почувствует.

Хотя в глубине души я до сих пор жду ее появление на арене.

После того, как Гречко переехала в другой офис, а Юля пошла под сокращение, она так ни разу и не дала о себе знать. И Сашка в наших с ним редких телефонных разговорах, тоже о ней не вспоминает. Хотя, насколько я знаю, у них на фоне начавшегося развода, уже была одна безобразная ссора. Сашка особо не распространялся, но он всегда был таким — не обсуждал свое грязное белье ни с кем, даже с самыми близкими.

Hornet: Ты просто научилась отпускать, когда уже поздно держаться.

И вот мы снова не о книге. И снова — близко.

Я стискиваю чашку чуть сильнее и перевожу тему.

Я: Расскажи про свой первый мотоцикл.

Ответ приходит не сразу. Я даже успеваю немного полистать свою ленту и бросить в закладки пару красивых эстетических кадров, но потом экран вспыхивает снова:

Hornet: Первый собрал сам. Почти из мусора. Полгода в гараже. Без отопления. Дедов инструментарий. Пальцы гнулись через боль.

Я: Ничего себе. И сколько тебе тогда было?

Hornet: Восемнадцать.

Я: А сейчас ты скажешь, что он даже не завелся?))

Hornet: Не с первого раза, Хани) Но когда он завелся…

Он редко использует смайлики, но сейчас вставляет в конце сообщения тот, который изображает рокерскую «козу». Я прикрываю рот, чтобы смешинка в ответ на возникший в голове образ, была не такой очевидной. Даже если он не может ее видеть, хотя когда наши переписки затягиваются, даже если теперь мы не обсуждаем ничего особенного личного, я почти всегда то смеюсь, то чувствую себя так… словно пришла в гости к старому другу.

Я: Это как вырастить дракона из яйца, да?)

Hornet: Типа того. Только дракон с громким выхлопом и за ним не нужно ходить с бумажным пакетиком, чтобы подбирать драконье дерьмо)

На этот раз я смеюсь так громко, что закрывать рот уже бессмысленно. Кручу в голове эту картину, воображая старенький мотоцикл с крыльями и остроконечным хвостом. А потом, не подумав, пишу:

Я: И так, дано: байкер на драконе, в косухе, кожаных штанах и гранжевых ботинках. У тебя просто обязана быть татуировка, Шершень.

Перечитываю, вдруг понимая, что переступила черту. Черт. Господи! Тянусь дрожащим пальцем, чтобы удалить, но не попадаю с первого раза, и он успевает прочитать.

Я: Прости, это слишком личный вопрос, можешь не отвечать. Я не хотела. Просто забылась.

Hornet: Татуировки у меня, конечно, есть, Хани.

Я: ТатуировкИ? Их много?

Hornet: Столько, сколько нужно, чтобы не забывать. И не вспоминать слишком явно.

Я стираю набранное на голых инстинктах: «Можешь показать?» — потому что это уже нарушение. Потому что мы договорились. Потому что это я выкатила строгие рамки и развесила по границам предупреждающие флажки — и теперь сама же во второй раз почти что их нарушаю. На его месте я бы точно выкатила едкую шуточку на этот счет, но Шершень ничего такого не делает, хотя я точно знаю — у него в арсенале достаточно цинизма, чтобы поставить меня на место даже в вежливой форме.

Я: Я иногда думаю о том, чтобы сделать себе татуировку. Но всё время что-то останавливает.

Перечитываю свое сообщение. Понимаю, что снова ему открываюсь, даже если эта часть моего личного не относится к категории запретных. Просто, я еще никому об этом не рассказывала, хотя лет с двадцати мечтала сделать себе что-то красивое — на плече или, может, на всю руку. Что-то дерзкое, в сочных цветах, что могла бы носить до старости как самое красивое украшение.

Hornet: Что именно тебя тормозит?

Я: Такие женщины как я и татуировки — несовместимы.

Молчание. Он не пишет. Я уже думаю, что перегнула.

Hornet: «Такие» — это какие? У тебя особенная аллергия на красящие пигменты? Гемофилия?

Я: Нет, боже!)))

Пока пишу ему это, закатываю глаза и делаю глоток чая. Подбираю правильные слова, чтобы обрисовать всю глубину проблемы, но они, почему-то, кажутся жутко глупыми и натянутыми. Даже если раньше казались абсолютно трезвыми.

Я: Просто не всем женщинам идут татуировки. Некоторые должны соответствовать.

Hornet: Соответствовать чему?

Я: Статусу взрослой женщины.

Hornet: Именно потому что ты взрослая женщина, ты не обязана ничему соответствовать. Только своему внутреннему миру. А остальных — в пизду)

Вот именно. Я взрослая женщина, а в голове все равно мамин голос, что это вульгарно и навсегда. И взгляд отца — он бы точно не осудил, но и не понял. И тон сестры: «Ты же у нас такая правильная». А потом — коллеги. Подчиненные. Люди. Их взгляды. Их фразы. Их многозначительная тишина.

Hornet: Твое тело — твой храм, Хани.

Я: Ты сейчас серьезно ВОТ ЭТО сказал?))) Тебя покусала просветленная на Бали и шпинатных смузи блогерша?)))

Hornet: Ты можешь повесить в этом храме хоть чертов постер, хоть разрисовать его граффити с потолка до пола, и даже на потолке, и на полу — тоже. Главное, чтобы это было про тебя.

Hornet: Хочешь — делай. Что-то такое, что точно не даст оторвать от тебя глаз — потому что именно этого ты хочешь. Не маленькую тупую надпись на жопе или сердечко размером с ноготь, а заявление.

Я: Говоришь так, как будто знаешь, кто я))

Hornet: Ну, например, ты умная. Ты не боишься читать сложные книг и делаешь это для души, а не для «галочки». У тебя отличный музыкальный вкус. Ты знаешь, чего хочешь — и прешь к этому, потому что только очень целеустремленный человек встает в половине шестого, чтобы в семь утра уже таскать совсем не девчачьи веса. Но ты взрывная внутри, ты пиздец как хочешь сиять, поэтому у тебя розовые лямки для тяги))

Hornet: Так что да, Хани — думаю, я тебя знаю.

Я не отвечаю сразу. Но внутри что-то будто трескается. Не от боли. От света. Как от лампочки, которая зажглась в темной комнате — не очень яркая, но стабильная, которую уже не потушить.

Hornet: Ты ее обязательно сделаешь, Хани. Когда будешь готова. И не для того, чтобы что-то доказать. А просто потому, что больше не захочешь терпеть. И не сможешь.

И я впервые ловлю себя на мысли, что… правда хочу. Не потому что кто-то сказал. Не в знак протеста и точно не чтобы кому-то что-то доказать. А просто — потому что это буду я.

Я кладу телефон рядом. Натягиваю плед по самые плечи. И впервые за долгое время чувствую себя не одинокой. Хотя рядом — только экран.

Но этого почему-то достаточно.

Глава двадцать вторая

В субботу я выхожу из зала около одиннадцати.

Проверяю телефон, почти уверенная, что Резник уже точно прочитал мои сообщения — ни вчера перед сном, ни сегодня в шесть, когда я выбегала из дома на тренировку, мои вчерашние ссылки и предложение провести выходные в СПА-отеле загородом так и остались висеть даже без просмотра. Понятное дело, что на этом плане на выходные уже можно ставить крест, о меня это не особо расстраивает — в конце концов, эта мысль сама спонтанно пришла мне в голову, у Вовы могли измениться планы. Но немного странно, что он никак не дал о себе знать и даже не предупредил, почему может быть не на связи. Я не адептка секты «отчитайся за каждый шаг», но я всегда стараюсь предупреждать, если по какой-то причине не смогу отвечать на звонки и сообщения — мне это кажется банальной вежливостью и уважением.

Мои сообщения он прочитал — теперь там торчать выразительные «зеленые галочки».

Но ответа по-прежнему нет.

Я минуту раздумываю, держа палец зависшим над кнопкой вызова. Может, что-то случилось? Если ему некогда написать даже пару слов — насколько правильно начать донимать его звонками?

Раздумываю, мысленно прикидываю, что, возможно, как раз в этот момент он просто не может ответить, поэтому, ничего страшного. Лишь бы только не случилось что-то серьезное.

В двенадцать мы договорились встретиться с Наткой в нашем любимом «зеленом кафе» на углу. Я прибегаю на пять минут раньше, но она уже там — Натка всегда приходит время, не помню ни одного раза, чтобы она опоздала.

Я плюхаюсь напротив и встречаю громкий счастливый визг ее дочери, когда протягиваю заранее приготовленного шоколадного зайца. Натка для дела ворчит, что разорится на стоматолога, а малышка, сделав деловитое лицо, говорит:

— Костя сказал — молочные все… равно мышки унесут! — В конце она гордо улыбается, потому что проговорила все буквы почти без ошибок.

Натка смущенно улыбается и пытается убрать за ухо несуществующие пряди в ее гладкой собранной в пучок прическе. Она выглядит такой счастливой, что хочется просто подпереть щеку кулаком и смотреть на нее, и слушать, о таком простом и настоящем — как они отметили маленькую дату в четыре месяца, как он познакомил ее со своими друзьями, а пару недель назад — с родителями. Как сам собрал и покрасил красивый ящик для Катиных игрушек в детскую.

— Прости, я просто слишком много болтаю, — Натка снова смущается, когда через час официант приходит забрать наши тарелки и предложить десерт.

— Приходите на мой День рождения втроем, — предлагаю в ответ, одновременно подмигивая малышке. Впервые за много лет вижу ее такой.

— Да как-то неудобно, Май.

— Неудобно спать на потолке. А я жду вас всей… — Я пробую на языке слово «семья», пытаясь решить, насколько оно уместно, и решаю не форсировать — как это всегда делает сама Наташа. — В общем, всю вашу банду жду в гости, все, отказ не принимается!

В этом году у меня будет маленький чисто символический праздник для самых близких: Наташа с семьей, Амина, еще пара коллег, Сашка и еще пара приятельниц. Амина уже нашла и забронировала под это мероприятие столик в стейк-хаусе. И наверняка уже готовит какие-то маленькие шутки и игры, которыми разбавляет такие посиделки уже два года подряд.

С семьей я буду отмечать отдельно — это тоже стало неизменной традицией после того, как несколько лет назад мама решила устроить мне выволочку за «отсутствие кольца и бездетность» прямо за столом. Это стало лучшим уроком — никогда не сажать семью и друзей за один стол. А в этом году все еще «веселее», потому что Лиля до сих пор не разговаривает со мной из-за моих попыток вразумить ее насчет странного Игоря. Не удивлюсь, если она вообще не придет.

И во всем это огромным, пока что совершенно не решенным вопросом остается Резник. Посадить его за один стол с друзьями и коллегами абсолютно точно не вариант. А с семей… Я не хочу спешить, даже если все прекрасно — спокойно, приятно и хорошо. Просто даю себе фору в еще несколько месяцев, прежде чем делать какие-то публичные «заявления» о нас. Этот вопрос мы не обсуждали, но, уверена, он не будет против быть моим единственным гостем на маленьком семейном торжестве только для двоих.

— Ты уже слышала про… Юльку и Сашу? — осторожно спрашивает Наташа, когда ее дочка убегает в детскую зону и можно поговорить без купюр.

— Если ты про развод, то да.

— Сашка сказал? — Подруга немного прищуривается, безошибочно понимая, откуда еще я могу получить такую информацию.

Киваю, слегка переживая, что могу нарваться на осуждение, но ничего такого на лице Натки и близко нет. Мне кажется, она единственная, кто точно знает, что между мной и Григорьевым уже давно не «не отболевшее», а просто тихое и спокойное.

— Она мне звонила пару дней назад, — после небольшой заминки, начинает Наташа. Но все равно изучает мою реакцию, прежде чем продолжить. Я пожимаю плечами. — Бухая просто пиздец. Несла просто ахинею.

— Дай угадаю — рассказывала, какая я сука? — Сейчас это даже немного смешно.

— Жаловалась, что ты сначала забрала у нее мужа, а потом — работу. — Натка кривится. — У нее всегда были проблемы с причинно-следственными связями, Май. Но ты на всякий случай будь осторожна. Юля правда часто берегов не видит. Вбивает себя какую-то херню в голову и все — это автоматически становится правдой. А Сашку она всегда к тебе ревновала.

Что-то в ее тоне намекает, что Наташе в свое время пришлось наслушаться много чего «интересного» на эту тему, но я абсолютно уверена, что она всегда была на моей стороне. Не знаю почему, хотя, казалось бы, после предательства одной подруги, стоило бы в принципе больше не верить другим.

Мне на секунду очень хочется рассказать ей про то, что в моей жизни происходит что-то новое, про свой тайный служебный роман, но в эту минуту экран загорается от входящего звонка. Как раз от Резника. Я извиняюсь перед подругой за то, что выйду поговорить.

— Прости, что пропал без предупреждения, — сразу начинает Вова. — Я практически всю ночь не спал, мечтаю о подушке и кровати, и тебе в ней рядом.

— Что-то случилось?

— Оля… Блядь, она меня когда-то в могилу сведет.

Первую секунду или две я пытаюсь сообразить, кто такая Оля, и только потом вспоминаю дерзкую девчонку, которую видела с ним в фойе кинотеатра. Вова рассказывал, что с ней сложно и она любит попадать в разные истории.

— Связалась с какой-то компанией, напилась и ее под шумок загребли в участок, — со вздохом и усталостью, объясняет Резник. — Я полночи за рулем провел, а потом как придурок вытаскивал эту малолетнюю дуру без последствий.

Я держу при себе замечание о том, что иногда нужно не вытаскивать, а дать помариноваться во всем этом дерьме, но кто я такая, чтобы влезать в ситуацию, о которой знаю ровно ничего? Но теперь понимаю, что ради этой девчонки он вернулся в столицу — куда бы еще он мог ехать пол ночи?

— Ну… надеюсь, все обошлась?

— Да, Майя, но ты бы знала, чего мне это стоило.

— А ее мать? Ты с ней говорил о этом?

— Там… в общем, все сложно, Майя.

«Ну я примерно так и поняла, но ты же не можешь каждый раз закрывать собой любой пробел в ее воспитании?» — спрашиваю исключительно мысленно, потому что это и правда не мое дело. В конце концов, он ведет себя как взрослый ответственный мужчина, на которого можно положиться. А перспектива того, что наш тайный роман может вылиться во что-то серьезное и тогда Оля станет и моей проблемой тоже, пока еще слишком зыбкая, чтобы грузить нас этим уже сейчас.

— Когда планируешь вернуться? Я могу приготовить ужин. — Предполагаю, что, наверное, в воскресенье и мне бы хотелось провести хотя бы несколько часов вдвоем. Хотя бы у меня дома, если погулять где-то или сходить в ресторан для нас целая задача с кучей переменных.

— Наверное, приеду уже в понедельник в офис, — слышу его очередной стон сквозь зубы и какие-то голоса на заднем фоне. — Прости, Майя, мне пора бежать. У меня тут очередной армагедоновый пиздец.

Я хочу сказать, чтобы он не садился за руль такой уставший, и чтобы держал меня в курсе дел хотя бы на сообщениях, но он уже выключается.

Но мы не видимся ни в понедельник, ни во вторник, ни даже в среду. Не считая редких сообщений и пары встреч на работе, где вместе с нами было столько людей, что я даже не рискнула смотреть на Резника дольше пары секунд.

Но мой День рождения уже в пятницу и хоть у меня уже все готов — и заказ на пятницу из ресторана, потому что я запретила себе готовить и убиваться на любые праздники, и родители пообещали приехать (но сестра упрямо продолжает молчать), я все равно чувствую себя немного неуютно из-за того, что мы не обсудили, как будем праздновать вместе. Или не будем? Или как вообще?

Я понимаю, что мы пока никак в принципе не обозначили наши обязанности друг перед другом и формально Резник ничего мне не должен, но я люблю понимать хотя бы какие-то рамки. Чтобы потом не оказалось, что он без предупреждения нагрянет ко мне домой как раз, когда у меня будет моя семья и ситуация выйдет из-под контроля абсолютно полностью.

Поэтому в среду вечером, так и не дождавшись никакого его сигнала, я сама пишу, что в пятницу у меня семья. Сообщение получается немного суховато, но я намеренно выбираю такой тон, чтобы он не думал, будто это молчаливая истерика.

На часах уже почти девять, когда в окошке появляется входящий от Шершня.

Прислал мне фото из кинотеатра — того самого, куда он однажды уже купил мне билеты и куда ходит сам. Я узнаю знакомые кресла, обтянутые синим велюром. На экране — фантастический боевик, сцена взрыва звездолета. Выглядит впечатляюще. И приписка: «Не Скорсезе и не Финчер, но тоже неплохо».

Я замечаю попавшую в кадр ногу в темных джинсах и тяжелый ботинок, небрежно зашнурованный. Он больше никогда не присылает мне селфи, только небольшие обрывки себя, которые в кадр попадают, я уверенно, совершенно случайно. Но я все равно почему-то за них цепляюсь. Наверное, это наше типично женское — мы все равно подсознательно пытаемся «очеловечить» образ невидимого собеседника, а мне сделать это в разы проще, потому что я его, можно сказать, и так почти видела.

Помедлив секунду, прикусываю губу и с прикушенной улыбкой пишу:

Я: Морально разлагаешься между подходами к Кафке?))

Пока жду ответ — чищу зубы и наношу толстым слоем увлажняющую маску. В отражении похожа на зомби, потому что из-за каких-то ухаживающих компонентов она густого зеленого цвета. В теории, я могу спокойно сфоткать часть своего лица и отправить ее Шершню — у нас с ним уже есть свой маленький ритуал обмена фото в моменте. Но я этого не делаю, потому что хорошо вижу «красные флажки» берегов нашего общения, к которым подошла слишком близко.

Пока готовлю одежду на завтра и жду, чтобы «поработала» маска, читаю новое сообщение.

Hornet: Да я тут уже полностью деградировал, детка))

Я: Думаешь, проще тебя добить, чем пытаться лечить?)))))

Hornet: Скорее первое, чем второе.

Я: Тогда назначаю тебе интенсивную терапию: принимать Чака Паланика три раза в день, и Стивена Кинга, но не позже, чем за два часа до сна)

Hornet: Ты только что воскресила человека, Хани.

Я: Обращайся, малыш, если что — воду в вино я тоже могу)

Я добавляю смайлик с ангелом.

В наших переписках наметился вот такой оттенок подколок. Хотя в случае с Шершнем — он скорее стебется, но без злобы. А я… поддаюсь на его провокации и отвечаю тем же. И в какой момент это стало для меня чем-то нормальным — я до сих пор не понимаю. Хотя, не сильно-то и стараюсь. Мне нравится наше общение, потому что ради него мне не нужно выкраивать время в плотном рабочем графике, не обязательно соответствовать образу «крутой подружки», а можно просто быть… собой. И говорить сложно о сложных книгах, не боясь нарваться на снисходительное: «Ну ты и зануда».

Hornet: Ты должна на это сходить, Хани. Два часа кайфовых спецэффектов и здоровый мужик, разрывающий пасть писающему злодею.

Я: Отличная антиреклама, Шершень!

Hornet: Девочки же такое любят.

Я: Я предпочитаю мужчин с признаками интеллекта на лице.

Я: А если серьезно — я бы с удовольствием, но не смогу. Должна буду отбыть целый вечер на каблуках и с улыбкой на лице.

Hornet: Какая-то важная светская тусовка? Надевай кроссовки и забей — сначала они будут смотреть на тебя как на ненормальную, а через час — обзавидуются. К концу вечера загонишь свои кроссы в три раза дороже какой-нибудь ебанутой красотке, которая к тому времени сотрет в кровь пятки новыми туфлями.

Я: Ты уже кому-то раскрыл этот гениальный бизнес-план?!))) если нет — я готова его выкупить!

Я: У меня День рождения 24 числа)) в пятницу посиделки с семьей, в субботу — друзья и коллеги.

Через секунду после того, как он читает мое сообщение (а это почти мгновенно, потому что мы переписываемся как раз в реальном времени) я понимаю, что говорить такие подробности не стоило. Но Шершень уже прочитал.

Hornet: Тем более не вижу причины идти на СВОЙ праздник как на каторгу, Хани.

Я мысленно благодарна ему за отсутствие уточняющих вопросов — в отличие от меня, он как раз хорошо видит, где флажки, и даже не пытается к ним приблизиться. Хотя с тех пор, как я толкнула тот свой манифест «мы — только друзья», общение между нами стало… более теплым. Как бы странно это не звучало.

Я: Я подумаю над твоим советом)

Hornet: Где собираешься отмечать?

Я: А есть какие-то предложения?

Hornet: Ну, если бы ты сказала раньше, то да — мог бы назвать пару отличных мест: уютных, спокойных, с отличной вкусной кухней и не за все деньги мира. Но сегодня среда, днюха у тебя в пятницу, тусовка — в субботу, так что ты 100 % уже все давно забронировала.

Я: Держи медальку за проницательность)) да, уже забронирован стол в «Bravado».

Hornet: Это был номер 2 в моем списке. Отличное место, Хани.

Я: Буду там впервые)) заказывала моя ассистентка — ее вкусу я доверяю.

Hornet: Обязательно закажи тунца-татаки, Хани, и потом пришлешь мне фото своих обглоданных пальцев))

Я не успеваю ответить, потому что приходит входящее от Резника.

На часах еще не слишком поздно — он вполне мог бы и перезвонить, но я держу это в уме.

Потрошитель: А что в пятницу?

Я перечитываю сообщение несколько раз.

О том, что у меня День рождения, я, конечно, не трубила раз в минуту, но говорила. Раз или два. Точно еще до того, как он умотал в столицу решать вопросы своей крестницы.

Я: У меня День рождения.

Пишу — и разглядываю буквы как будто они виноваты в том, что я чувствую себя настолько неловко. Как будто напрашиваюсь.

Потрошитель: А, черт, прости, Майя! Да, конечно, твой День рождения.

Я: В пятницу у меня семья, в субботу я отмечаю с подругами в ресторане.

Ловлю себя на мысли, что намеренно не добавляю, что кроме подруг там будут и коллеги. Ненавижу себя за эту идиотскую дергающую мысль: «Он ведь предложит прийти или нет?» Если бы я сразу сказала о том, что там будет Амина и еще пара человек из офиса, такой вариант отпал бы сразу.

Смотрю на экран.

Печатает.

Перестает.

Снова печатает.

Потрошитель: Тогда увидимся в понедельник, хорошо? Выбери любой ресторан, какой хочешь.

Я: В понедельник?

Мы могли бы увидеться в пятницу, потому что семья никогда не засиживается у меня допоздна. Или в субботу после ресторана — я в любом случае не планирую задерживаться там дольше чем до девяти. Он мог легко заехать ко мне в это время и мы бы провели вместе остаток субботы и все воскресенье. Это же мой День рождения, он мог бы хотя бы раз сделать исключение и не поехать домой на выходные.

Потрошитель: Майя, я вернусь только в понедельник утром. И уезжаю завтра сразу из офиса. В пятницу меня вообще не городе.

Потрошитель: Но в понедельник я весь твой.

Я: Но я хочу не хочу в понедельник, Резник.

Потрошитель: А как же компромисс?

Я: Компромисс — это в пятницу вечером или в субботу вечером. Или даже в воскресенье. В понедельник — это не компромисс, это «мне удобно в понедельник, а Майя прогнется».

Потрошитель: Я действительно занят, Майя!

Я: А я действительно хочу чтобы ты послал нахуй свое «занят».

Я перечитываю свое сообщение и не испытываю ни капли угрызений совести. Это — мой День рождения. Он раз в год. Я предупреждала заранее. Я предложила несколько дней на выбор. И мне не нужен никакой чертов компромисс.

Потрошитель: По-моему, тебе нужно успокоиться. Позвонишь, когда придешь в себя.

Я читаю.

Перечитываю.

Выключаю экран, зная, что точно не буду перезванивать.

Глава двадцать третья

Семья приезжает ровно в семь. Я слышу звонок в домофон и на автомате скидываю кухонное полотенце на спинку стула. Все уже готово: еда разложена в керамические тарелки, хлеб в деревянной корзинке, бутылка красного вина ждет своего часа, и я даже зажгла свечи, чтобы добавить кухне немного домашнего уюта.

Я немного вымотала после целого дня на ногах и маленького праздника, который мне устроили в офисе. Ну как «маленького» — специально ради меня там развесили шарики с поздравлениями, встретили парадом хлопушек (уверена, сегодня уборщицы не раз встретили меня не «добрым» тихим словом), а Амина, смеясь, стаскивала со всех кабинетов вазы, чтобы ставить туда букеты. В конце дня часть я забрала домой, в свою небольшую квартирку. Которая сразу стала похожа на цветочную лавку.

Самый большой букет бордовых роз — я не считала, сколько там, но у меня уже через минуту руки отваливались от его веса — подарил Резник. Точнее — передал с курьером. Конечно, среди прочих он стал «гвоздем», но его я домой не забрала из принципа.

Как утром, тоже из принципа — и обиды, даже не пытаюсь этого скрыть — сдержано ответила на его поздравление. Потому что — по СМС.

Самым первым, кто меня поздравил еще в шесть утра, был Сашка — прямо из аэропорта, где-то на полпути к очередному международному рейсу. Курьер с цветами от него — моими любимыми белыми эустомами — опоздал ровно на пару минут.

В шесть с небольшим написал Шершень: «С Днюхой, напарница по книжному клубу! Ты стала еще круче, детка».

Я не знаю почему, но совершенно простые слова заставляют меня возвращаться и перечитывать их весь день.

Мама первым делом взглядом оценивает квартиру. Она не так часто бывает у меня в гостях, но каждый раз изучает мою студию с видом человека, который точно знает, что это» модное расширение пространства» — не для жизни и уюта. И как будто ее единственное дело — проверить, все ли чисто, не одна ли я, и достаточно ли «по-семейному» накрыт стол.

— Ну хоть не из супермаркета, — изрекает она, глядя на аккуратную упаковку с логотипом ресторана.

Отец улыбается в своей привычной манере и просто целует меня в висок:

— С Днем рождения, доча.

— Спасибо, пап. — Забираю из его рук букет, целую в ответ колючую щеку.

Лиля появляется последней, толкая Ксюшу и Андрея перед собой. Оба несутся как ураган, и в этот момент я почти рада их визгу — он как-то разряжает все напряжение.

— С Днем рождения, тетя Майя, — старательно проговаривает Ксюша и вручает мне смешную криво, но явно старательно разукрашенную открытку с аппликацией.

Андрей чмокает в щеку.

Если бы не они — этот вечер точно был бы на пятьдесят процентов сложнее.

— Не трогайте посуду и помойте руки, — командует Лиля, и когда они несутся в ванну, делает шаг ко мне. Обнимает, но мимолетно, словно не хочет оставаться в этом контакте ни на секунду дольше необходимого.

До сих пр не простила мое «гнусное вмешательство» в ее личную жизнь.

Хотя про «святого трудоголика Игоря» я после Нового года больше ни разу не слышала.

— У тебя тут целая оранжерея, — говорит Лиля, изучая цветы, которые я расставила по дому.

— Это от коллег и партнеров.

— А от поклонников… вот тот, — кивает на белые розы, потом переводит взгляд на орхидеи в коробке, — и вот этот?

— Здесь все от коллег. — Я даже не пытаюсь сделать вид, что не замечаю ее нарочитую попытку вывести меня на эмоции. Как будто тот факт, что у меня нет мужика, автоматически обесценивает каждый знак внимания в мой адрес. — У меня сейчас слишком много работы — цветы от поклонников могут появиться разве что в воображении.

Я нарочно иронизирую, чтобы не давать ей повода развить тему и втащить в это мать.

Мы садимся. Я подливаю вина, предлагаю попробовать теплый салат с уткой и соусом из чернослива. Отец кивает, берет, мама долго крутит вилкой пасту с белыми грибами, будто решает, не отравлена ли еда именно в ее тарелке.

Мы разговариваем обо всем — о новостях, немного о политике, обсуждаем всех маминых и Лилькиных приятельниц, родню, которой у нас много, которую я вижу раз в пятилетку, но буквально как будто живу в коммуналке со всеми ними, потому что в курсе всех срачей. Но все равно слушаю, потому что пока мама и Лиля в своей стихии — мы с отцом можем просто кивать и изредка, просто для белого шума, вставлять свои пять копеек.

Когда переходим к десерту чизкейка с клюквенным соусом — я набираю в легкие побольше воздуха и все-таки озвучиваю произошедшую в моей жизни перемену:

— Я… хотела поделиться новостью, — говорю, мысленно скрестив пальцы, и поднимая шампанское. Жду, пока остальные сделают так же, замечаю появившийся в глазах матери блеск и натянутое до предела лицо сестры Заранее знаю, что одна из них точно через секунду взорвется, а друга — получит еще один повод для ехидных шуток. Но мне все равно. — Меня повысили. Теперь я HR-директор Nexor Motors. Это новая объединенная структура и…

— И когда ты собираешься о семье подумать? — перебивает мама, словно новости о карьере — просто повод поставить ее любимую пластинку.

Я сжимаю губы. Лиля криво усмехается, пьет шампанское.

— Тебе сегодня тридцать три, Майя, — продолжает накручивать мама. — А все, что я от тебя слышу — карьера, работа, деньги!

— Может потому что это — моя жизнь, мам? — Я стараюсь держать себя в руках и не обострять, но сегодня это особенно сложно. Потому что для меня моя новая должность — это примерно то же самое, что для Лили — двое ее детей, хотя, возможно, даже больше, потому что я хотя бы не отлыниваю от выполнения своих обязанностей. — Я добивалась этого, я шла к этому, и вот вы — моя семья, первые, с кем я решила поделиться своей радостью — и что в ответ?!

— Я хочу видеть тебя счастливой, Майя, — мать переходит на крик, такой громкий, что он звенит у меня в ушах. — Что ты не одинока! И что в старости тебе будет кому подать стакан воды!

— Я счастлива, мама! — Пытаюсь держать контроль, чтобы не пугать племянников, которые уже оторвались от мультиков и смотрят на нас с дивана. Делаю глубокий вдох и вскидываю руку, предупреждая открывшую было рот Лилю, что ей лучше точно не встревать. — Я счастлива, мам. Нравится тебе это или нет, но вот такая жизнь меня устраивает. Это то, чего я хочу на данный момент. И я не буду резко выходить замуж и рожать как и пулемета, потому что «часики тикают». Мои часики в порядке и я прекрасно себя чувствую без детей и без мужа, и в ближайшее время не собираюсь ничего меня. А если соберусь — то сделаю это тогда когда сама решу, с тем, кого сама выберу, а не потому что захочу соответствовать образу идеальной дочери. Я буду жить так, как хочу и я больше не желаю слышать ни единого слова на эту тему. Никогда.

— Или что, Майя?! — Она демонстративно резко двигает тарелку на край стола, так, что десертная ложка слетает на пол. Встает, вытягивается в своей любимой позе — как будто чем ровнее спина, тем меньше шансов ей отказать. — Ну, давай, скажи. Скажи это своей семье, которая желает тебя добра.

Отец тоже отодвигает стул:

— Может, хотя бы в День рождения дочери закроешь рот? — В его голосе сквозит усталость.

Мы оба знаем, что если мама решила о чем-то заявить — она договорит, даже если на это придется потратить последнюю минуту жизни.

— Я не собираюсь закрывать рот только потому, что кому-то не нравится правда, — упирается она.

— Правда, мам? Чья правда? Твоя? Потому что у меня она другая.

— Ты просто очень хочешь быть как эти — модные богатые женщины! Одинокие в старости со всеми своими деньгами.

— Отлично, пусть так, — я намеренно усмехаюсь и пью шампанское, хотя сейчас уже почти не чувствую его вкус. — Буду в старости ездить по миру, одна, со всеми своими деньгами.

Она закатывает глаза.

— Тетя Мая, — чувствую, как пробравшаяся сюда каким-то образом Ксюша, дергает меня за рукав и заглядывает в глаза. — Я тебе водичку принесу… честное слово…

У меня сдавливает горло и душат слезы.

Хочу присесть, чтобы обнять ее, но не успеваю, потому что Лиля хватает дочь за руку и дергает на себя. Я хочу сказать, что она не делает лучше, пугая ребенка, потому что Ксеня выглядит растерянной, не понимая, что сказала и сделала не так, но молчу. Так будет только хуже.

— Спасибо за приглашение, — цедит сквозь зубы Лиля и тут же командует детям одеваться. Жестко подавляет протест Андрея. — Ты, конечно, как всегда — не могла не закрыть рот вовремя.

Я оставляю ее слова без внимания.

О том, что у моих матери и сестры проблемы с причинно-следственными связями, я знаю уже давно. Нет смысла даже пытаться убедить их в том, что причина на самом деле в них. Единственное, чего я добьюсь — еще больше испугаю и так ничего не понимающих детей.

Пока Лиля резко натягивает на них одежду, достаю из холодильника два бенто-торта для племянников. Иду в гостиную, но когда пытаюсь дать их — сестра одергивает детей за спину.

— Это просто сладости, Лиля, — пытаюсь вразумить ее. Ксения начинает хныкать. Андрей громко сопит и пытается что-то сказать, но в итоге сестра буквально в спину выталкивает их за порог.

— Хочешь быть идеальной хорошей тетушкой, да? — Лиля бесится так сильно, что у нее краснеет шея. — Всегда и во всем привыкла быть идеальной, кристальной и хорошей! Майя у нас лучшая, а если она вдруг в чем-то не идеальна — значит, это нужно срочно исправить. Знаешь что? Хочешь быть сладкой и заботливой — роди себе своих детей!

Она выходит первой, мама — следом, оставив мне на прощанье свой фирменный «задумайся-об-это» взгляд.

Папа обнимает и целует в макушку, неуклюже извиняется за сцену.

Он точно не виноват, но он хотя бы пытается сгладить.

Я остаюсь стоять одна — в пустой гостиной и с двумя тортами в руках.

Стою так несколько минут, просто чтобы восстановить дыхание, которое после их ухода вдруг становится слишком резким. Потому что начинает фонтанировать накопившаяся за день усталость. И обида — на семью, на долбаные общественные стереотипы, на Резника, потому что в эти дни он был как никогда нужен мне рядом, но даже не попытался.

Остатки ужина и бенто складываю в пакет для мусора и выношу сразу.

Возвращаюсь домой с морозного воздуха, завариваю чай и иду в комнату.

Делаю музыку чуть громче, пока рассматриваю висящий для завтрашнего вечера наряд — красивое платье цвета «пепел розы», под которое у меня готовы туфли на шпильке и подобраны аксессуары. Прикладываю его к себе, разглядывая в ростовом зеркале — без сомнения, с моей фигурой буду выглядеть просто сногсшибательно. Но туфли… Мысль о том, чтобы провести еще один день на каблуках, реально зудит в мозгу как бормашина.

Взгляд падает на темно-серый, в тонкую едва заметную полоску брючный костюм в модном сейчас стиле «оверсайз». Прекрасная мягкая ткань, отличный крой, свободны брюки и пиджак без четкого силуэта. Под него можно надеть простую белух хлопковую футболку, удобные лоферы или борги, или даже кроссовки (как говорил Шершень) и на всю катушку наслаждаться вечером. И у меня нет ни одного разумного аргумента, почему я не могу сделать вот так. Это же и правда мой вечер? Какого хрена? Я хочу ходить в удобной одежде, танцевать в удобной обуви, наслаждаться собой, а не болью в ногах, которую буду чувствовать даже сквозь сон.

Я прячу платье обратно на вешалку, достаю костюм.

Выбираю к нему белую футболку.

Разглядываю обувь на полке и… беру пару синих «конверсов».

Не думаю, почему — ответ я знаю, просто не хочу, чтобы в моменте он звучал у меня в голове.

Прячу красивые аксессуары обратно в ящик, заменяя их простым кожаным ремешком с бронзовой фигуркой рыбы-молота — браслет из магазина мужской бижутерии, но я с первого взгляда прикипела к нему душой, хотя и ношу очень редко, потому что в основном это не про мой повседневный стиль. Но для завтра будет идеально.

Падаю на кровать, зарываюсь в ленту в пинтересте.

Листаю просто так, но внутренне знаю, что просто беру маленькую паузу, чтобы подумать. Взвесить. Прислушаться к внутреннему голову. Типа, он же должен выразить какой-то протест. Но внутри почему-то тишина.

Хотя нет.

Там зудит.

«Это твое тело, Хани, ты можешь там хоть граффити нарисовать».

И почему-то слова Шершня отзываются эхом простуженного голоса.

Я пишу в строке поиска «татуировка паук» — и на меня валятся сотни картинок, одна лучше другой.

Пока взгляд не останавливается на одной, где у паука вместо тельца — бутылочка с ядовито-розовой жидкостью, перевязанная ниткой и с маленькой биркой в форме черепа. Мой мозг моментально знает, что это будет хорошо смотреться на всем свободном пространстве руки от локтя до запястья, на тыльной стороне.

Я настолько отчетливо «визуализирую» это в голове, что все кажется абсолютно идеальным. Сохраняю.

И позволяю себе вечер поступков, которым я просто позволяю случиться, без анализа и без внутреннего «ручника».

Отправляю Шершню с припиской: «Я нашла граффити в свой храм».

Он читает как обычно — через пару минут.

Hornet: Охуенно, Хани. Так и знал, что ты выберешь что-то такое)

Я: Стрёмное?))

Hornet: Яркое. Будешь официально токсичной паразиткой!

Я прижимаю кулак ко рту, чтобы не заржать.

Пока мы переписываемся, я иду еще дальше — захожу на страницы тату-студий.

Но быстро разочаровываюсь, потому что практически везде — запись за две, три недели вперед, а то и за несколько месяцев. Я понимаю, что идти на такой шаг на импульсе — это не самое верное решение, что нужно дать себе время подумать, взвесить, притормозить. Но мне не хочется. Я так устала останавливаться в шаге от мечты только потому, что всегда есть какое-то внутреннее «нельзя».

Снова пишу Шершню, жалуюсь, что придется ждать, присылаю трагический смайлик.

Hornet: А ты морально уже готова, Хани?

Я: Никогда и ни к чему не была настолько морально готова))

Я уже настолько мысленно слилась с этим пауком у себя на руке, что поглаживая пальцами совершенно чистую кожу и ощущаю себя незавершенной, пока под ней нет чернильного рисунка.

Hornet: На завтра утром готова? Займет примерно 3 часа, плюс около часа подогнать и согласовать рисунок.

Я:?????

Hornet: У тебя же День рождения, детка)

Я: Ты серьезно, Шершень?

Hornet: Абсолютно.

Через минуту он присылает мне адрес студии, имя мастера — Кирилл, ссылку на портфолио его работ. Я разглядываю разноцветные, похожи на картины на коже татуировки, яркие, сочные, выполненные так филигранно и идеально, что это кажется чем-то за границами реальности.

На языке крутится вопрос, который мои пальцы никак не решаются задать.

Но я все-таки спрашиваю, потому что сегодняшний день — день своего тридцати трехлетия — решаю назвать днем, когда мне все можно.

Я: Ты тоже делал у него свои татуировки?

Hornet: Ага. Он — тупо лучший. Не бойся, Хани, ты в надежных руках и твой паук будет лучше, чем живой.

Верчу телефон, прекрасно понимая, что запись к этому мастеру — это личная просьба Шершня. И хоть я еще еще ни разу в жизни не чувствовала себя настолько уверенной в том, что собираюсь пойти до конца, все-таки спрашиваю, что будет, если утром я вдруг передумаю.

Hornet: Значит, ты просто передумаешь и ничего не будет)

Это сложно поддать какому-то анализу, но я чувствую себя так, словно вокруг меня вдруг стало немножко больше воздуха, потому что открылись все невидимые заколоченные досками окна. И дышать стало не то, чтобы легче. Дышать стало… правильнее.

Я: Я не собираюсь передумывать, если что)

Hornet: Я знаю. Ты из тех, кто идет до конца.

Hornet: Девять утра тебя устроит? Будешь свободна примерно к двум.

Я: Абсолютно!

Hornet: Выспаться нужно обязательно, Хани. Это важно. И хорошо позавтракать.

Я зачем-то киваю в экран, хотя он никак не может этого увидеть. А еще знаю, что навряд ли теперь спокойной усну, потому что буду изо всех сил визуализировать свою мечту, которая, наконец, скоро станет реальностью.

Я: Спасибо тебе большое, Шершень. Это был лучший День рождения в моей жизни.

Я не лукавлю, потому что сейчас, когда раздражение после очередного, но на этот раз основательного скандала с семьей уже не такое острое, мне хочется улыбаться. Из-за какой-то фигни — потому что высказалась матери, потому что поменяла жутко красивый наряд на удобный костюм, и потому что собираюсь сделать то, что давно хотела, но боялась себе разрешить.

Hornet: Рад быть причастным, Хани)

Он не пытается разукрасить свой поступок разноцветными блестящими мелками.

И даже не пытается ужалить меня за то, что я нарушила все красные флажки, которые сама же и развесила.

Глава двадцать четвертая

Девять утра. Воздух слегка морозный, но свежий, и я ловлю себя на том, что иду по улице, словно плыву — медленно, с ощущением чего-то важного. Пальцы в карманах куртки немного сжаты, но не от холода — от нетерпения. Я не опаздываю, но все равно иду быстрее, чем нужно.

Я намеренно не еду на машине — хочу погулять и проветрить голову после не очень спокойного сна, потому что половину ночи крутилась и смотрела на часы, уговаривая стрелки двигаться немного быстрее. Потому что тогда — и сейчас — чувствую себя человеком, который впервые настолько смело отпускает тормоза. Я не знаю откуда взялось это дежавю, но теперь в голове все время та поездка с Дубровским — когда он позволял моей маленькой «Медузе» рвать именно так, как она может и как ей хочется. А моя маленькая машинка довольно урчала и скользила по дорожному полотну как выпущенная из клетки птица. Когда-нибудь я тоже вот так на ней погоняю — теперь это просто вопрос времени и подходящей для новичка трассы.

Найти студию не составляет труда — она находится в комплексе огромного ЖК: черная дверь, стекло с матовой пленкой и золотая надпись «KIR Tattoo Lab». Изнутри видно только силуэты и мягкий свет ламп.

Толкаю дверь.

Внутри — сдержанный и очень стильный интерьер. Темные стены, бетон, металл, кожа. Все как я люблю: без излишеств, но в каждой детали чувствуется вкус. На стойке — черная роза в графитовой вазе. Никаких розовых кресел или неоновых крыльев. Только брутальная честность пространства. Оно не притворяется уютным, оно просто есть. Оно как будто шепчет: тебе не нужна обертка, если самое главное — это ты сам. И это… идеально.

Парень, стоящий за стойкой, поднимает на меня взгляд. Коротко стриженный, в черной футболке, на руках — «рукава» татуировок, густо, плотно, как мозаика. Весь в чернилах, но с абсолютно спокойным лицом. На бейджике — «Кирилл».

— Хани? — улыбается весьма приветливо для такого брутального вида.

— Да, — киваю, — доброе утро.

— Располагайся? Кофе? Чай? Есть сок.

— Кофе было бы неплохо.

Из-за стильной полупрозрачной матовой перегородки в основной зал появляется миловидная девушка с внушительными «тоннелями» в ушах. Здоровается, спрашивает про сахар, показывает, куда можно повесить пальто, объясняет где туалет, показывает зону отдыха, смеется, когда в штуку спрашиваю, есть ли у них «Мортал комбат» на игровой приставке. На огромной плазме в половину стены какой-то сериал.

Я сажусь на удобный кожаный диван, разглядываю мелкие детали интерьера: дипломы мастера (он нереально крут и судя по последнему — лучший в нашей стране!). Не удерживаюсь и делаю пару кадров стоящего на прозрачном кофейном столике гипсового черепа рядом с вазочкой с конфетами. Получается забавно. Выкладываю фото в сторис с припиской: «В месте, куда пришла за мечтой». И, немного подумав, делаю еще один кадр — крупный план студии с надписью на стене: «Больно только в первый раз». Это отправляю Шершню, со словами «Спасибо миллион раз!» Суббота, начало десятого, но он почти сразу читает и отвечает.

Hornet: Ты позавтракала?

Я: Конечно, как ты сказал — яичница, бекон, тосты с крем-сыром и помидорами, и целый протеиновый батончик!))

Он, конечно, не уточнял, что именно я должна съесть перед таким важным событием моей жизни, но пару раз настойчиво попросил не идти на голодный желудок. Я улыбаюсь. Как маленькая, ей-богу.

Hornet: Умница)

Я: Кстати, ты вообще первый и единственный, кто знает, что я собираюсь сделать.

Hornet: Спасибо за доверие, Хани. Можно обнаглеть и попроситься быть первым, кому ты покажешь своего паразита?))

Я секунду медлю.

Мы договаривались — точнее, это был мой ультиматум — не заходить на территорию личных фото. Шершень ни разу его не нарушил, хотя я бы сильно кривила душой, если бы сказала, что мне ни разу не хотелось увидеть еще хотя бы одно его фото, пусть даже в полной экипировке и без возможности узнать в лицо.

Но я вполне могу просто сфотографировать часть руки в отражении в зеркале — это даже не селфи.

Я: Договорились, Шершень — тебе покажу первому)

Нашу переписку перебивает Кирилл. Он подсаживается рядом с планшетом в руках.

— Рисунок я видел, Шершень все скинул. Сейчас на месте подгоним под руку, и потом — в бой. — Он говорит спокойно, ровно, как хирург перед операцией. Никакой мишуры, никакого сюсюканья.

На экране и правда мой паук: с бутылочкой вместо тельца, с биркой в форме черепа. Он все еще прекрасен. Даже как будто успел стать лучше за прошедшую ночь.

Кирилл предлагает пару правок — дорисовать кусочек паутины, чтобы рисунок не висел в воздухе, немного деталей на самом тельце-бутылочке, чтоб сделать ее более реалистичной, добавляет детали на лапы. Быстро и явно со знанием дела, штрихами, которые на моих глазах делают рисунок еще более живым. Объясняет, как лучше сменить перспективу, чтобы рисунок идеально вписался в анатомическое положение руки. Я слушаю, киваю и все еще не могу поверить, что все это происходит по-настоящему.

Когда все готово, я сажусь в кресло и закатываю рукав свитера до самого локтя. Шершень посоветовал надеть что-то такое, чтобы не было тугой резинки на манжете и ткань не плотно соприкасалась с кожей.

Кирилл распечатывает рисунок на специальной пленке, пару секунд разглядывает мою руку, а потом прикладывает ее к коже. Контур ложится просто идеально. Заполняя все свободное пространство от локтя до запястья. Я отмечаю, что нижние паучьи лапки будут видны буквально даже если немного задерется ткань блузки, а значит, скрывать это долго точно не получится. Хотя… прямо сейчас мне вообще хочется ни черта не прятать, а носить с гордостью. «Как заявление», — слышу в голове слова Шершня, но почему-то снова простуженным «дубровским» голосом.

— У тебя красивые руки — рисунок ляжет хорошо, — говорит Кирилл и специальным маркером подправляет детали контура на моей коже, где они немного смазаны. — Будет «играть» как живой.

Я смотрю на свои руки. Всю жизнь они были просто… руками. Рабочими. Помнящими клавиши ноутбука, документы, телефоны. Но сегодня они станут чем-то другим. Моя кожа наконец скажет что-то за меня.

Кирилл показывает, как мне поудобнее сесть в большое черное кресло, куда я со своим ростом взбираюсь по подставочке. Укладываю руку на маленький приставной столик.

— Последний шанс сбежать, — говорит Кирилл, пока готовит машинку. Улыбается уголком губ. — Шучу.

— Я столько лет мечтала… — Мой голос почему-то превращается в шепот. — Если не сегодня — то когда?

— Тогда поехали. — Он включает машинку. — Постарайся не напрягать руку, хорошо? Сначала будет контур, это не больно, как будто царапины.

Первые звуки. Вибрация. Жужжание. И потом — укол. Не боль, а давление, что-то пульсирующее и почти интимное. Я вдыхаю глубже, чтобы не пропустить ощущения. Не хочу от них прятаться — хочу их чувствовать.

Кирилл работает точно, не спеша. Говорит редко, но каждый раз — по делу. Уточняет, как ощущения. Подсказывает, когда будет особенно чувствительно. Но я почти не замечаю — внутренний восторг громче, чем дискомфорт.

Когда переходим к проработке бирки с черепом, я почти смеюсь — это очень необычно и так круто. Смотреть, как на коже сначала появляются бесформенные штрихи, потом — цвета, полутона и тени. И вдруг до конца осознать, что это останется на мне навсегда.

Я лежу, смотрю на потолок, и чувствую себя… целой. Как будто мне нужно было прожить тридцать три года только для того, чтобы попасть в этот момент, сделать это — и собраться окончательно.

Через пару часов мы делаем паузу. Кирилл накрывает свежий участок бумажным полотенцем, я иду в маленькую комнату с зеркалом. Отгибаю край, чтобы посмотреть ближе. Моя рука теперь как иллюстрация из книги, которую я сама для себя написала. Красиво и смело, именно так, как нужно.

Пишу Шершню, что нам осталось совсем немного.

Hornet: Как ощущения, Хани? Я знаю, что больно, но если вдруг очень болит — терпеть не нужно! Всегда можно вернуться в другой раз и доделать.

Я пишу, что все в порядке. Кирилл мне все это тоже сказал, объяснил, что хоть у женщин болевой порог выше и они даже шести-семичасовые сеансы переносят гораздо легче мужчин, но исключения бывают, и если мне нужна пауза сегодня — без проблем.

Возвращаюсь к креслу через десять минут.

Остаются только доработки, и на этот раз я внимательно слежу за процессом. Впитываю взглядом, как жужжащая машинка впечатывает разноцветные чернила мне под кожу. Ловлю кайф и восторг.

— Всё. Готово. — Кирилл выключает машинку, наклоняет голову, изучая рисунок и только теперь, впервые за весь сеанс, улыбается. — Вышло круто!

— Круто? — из моего рта раздается громкий счастливый визг. — Это просто охуенно!

— Ты — молодец. Видно, что пришла осознанно. Такие татуировки — всегда самые честные.

Он обрабатывает кожу, наносит заживляющую пенку и просит походить так минут десять, чтобы она полностью впиталась в кожу. Я пользуюсь моментом, чтобы сделать пару кадров. В отражение попадает не только рука, но и часть меня, только с краем лица, которое спрятано за волосами. Но прямо сейчас я так счастлива, что отрезать лишнее не хочется, а хочется поскорее отправить свою красоту. Потому что он вообще первый (не считая мастера и девочки в зале), кому я показываю свою первую татуировку.

«Первую?» — фиксирует мозг, но я только пожимаю плечами.

Hornet: Охуенно, Хани.

Я: Ты не поверишь, но пять минут назад, когда мы закончили, я сказала тоже самое!))

Hornet: Ты счастлива?

Я: Очень! Никогда в жизни не была НАСТОЛЬКО счастлива! Спасибо тебе, Шершень! Без тебя бы ничего не получилось!

Появляется Кирилл, клети сверху тату прозрачную пленку и рассказывает основные правила — оказывается, ничего делать вообще не нужно, просто снять через пять дней, а пока воздержаться от сауны, солярия и горячей ванны.

— Денег не нужно, — улыбается, когда спрашиваю про цену и включаю бесконтактную оплату в телефоне.

— В смысле?

Он делает загадочное лицо, выразительно кивая мне за спину — там как раз появляется девочка с пирсингом. Улыбается широко и добродушно, протягивает большой белоснежный как облако букет. И про облако — это совсем не метафора, потому что это охапка красиво оформленных веточек распустившегося хлопка. Я беру их сначала растерянно, хотя подсознательно знаю, от кого они. Мне для этого даже не нужно заглядывать в маленькую картонную открытку между воздушными бутонами, о я все равно читаю.

«Сияй, Хани. С Днем рождения».

Написано от руки — размашистым, но аккуратным почерком.

Я зачем-то глажу мелкие, похожие на кардиограмму буквы.

Снова смотрю на букет — он почти невесомый.

Очень нежный.

Настолько трогательный в своей простоте, что начинает щипать глаза.

И в эту минуту я точно не думаю о нарушении всех наших красных флажков.

Я ощущаю себя так, будто по-настоящему мой День рождения наступил только сейчас.

И у меня немного подкашиваются ноги, когда выхожу на улицу и медленно иду по мокрой мостовой, одной рукой прижимая трогательные хлопковые головки от порывов ветра. Несколько кварталов просто наобум — куда глаза глядят, чтобы насладиться каждой минутой.

И только немного взяв себя в руки, ныряю в первое же попавшееся кафе, сажусь за стол и пока жду чай и круассан, пишу Шершню.

Я: Спасибо. За этот день. За подарок и за букет.

Я буквально бью себя по рукам, чтобы не вставлять дурацкие розовые сердечки после каждого слова. Потому ощущаю себя именно так — до ужаса ванильной, счастливой.

Понятой.

Как будто меня, наконец, увидели. А увидев — взяли за руку и подвели к зеркалу, чтобы я тоже впервые смело посмотрела на собственное отражение.

Hornet: Не смог сдержаться, Хани.

Hornet: Извиняться за то, что нарушил правила, не буду — оно, блядь, того стоило!))

Я: В 18.00, место ты знаешь. Приходи, Шершень.

К черту. Мы ведь можем познакомиться?

Он читает снова почти сразу, но держит паузу.

Долго — я успеваю выпить половину кофе, испачкаться в вишневую начинку из круассана и накрутить себя на тему «Ну и на хрена ты это сказала?!»

Но он все-таки пишет.

Hornet: Я не думаю, что это хорошая идея, Хани.

Я: Ты теперь снова на месяц пропадешь?

Hornet: Нет, не пропаду.

Я: А звучит как «Ты все испортила»)))))

Я: Ладно, забудь.

Я: Прости. Это просто эмоции. Я иногда веду се…

Закончить предложение не успеваю, потому что на экране всплывает входящий вызов в инсте.

От него. От Шершня. И судя по тому, что он висит без намека исчезнуть через секунду а ля «случайно ткнул не в ту иконку», на этот раз он не просто хочет маякнуть.

Я медлю, держа палец над кнопкой ответа.

Почему-то адски страшно, хотя когда я приглашала его присоединиться к нам вечером — у меня даже ничего не ёкнуло. А сейчас — привет паника в полный рост.

Но все равно отвечаю.

Мысленно считаю до трех, почему-то думая, что морально готова услышать слишком взрослый мужской голос или даже… я просто не знаю, что.

— Привет… Би.

Нет, он не взрослый.

Он простуженный.

И в это мгновение я понимаю — я чувствую это тем местом, на котором сижу и которое нервно ерзает на стуле — все это время я знала, что это — Дубровский. Я как будто это чувствовала.

Потому что высокий. Потому что именно с такими плечами, потому что все это было про него: и язвительность, и сарказм, и большой черный мотоцикл, и то, как он ушел от ответа про свои татуировки.

А я призналась ему в любви. Господи.

Ты поэтому стал таким добрым, Дубровский? Перестал так ядовито язвить? Попросил прощения и даже попытался загладить вину, сводив меня на свидание, чтобы хотя бы задним числом отмыть наш с тобой секс?

— Привет, Дубровский.

— Прости за клоунаду.

— Прощаю.

— Не знал, как еще к тебе подступиться.

— Я так и поняла.

— Ты теперь меня заблокируешь вообще везде? — Слышу простуженный смешок в его голосе. Без иронии, скорее даже с нотками смирения.

— Нет и не планировала.

У меня шок. Легкий и даже без тахикардии, но я чувствую покалывание в кончиках пальцев.

— Цветы очень красивые, Дубровский.

— «Слава», может быть?

— Боюсь, что могу случайно назвать тебя так… на работе.

— Вот и со мной та же херня, — вздыхает, явно намекая на то его «Би» на конференции.

— Прости, я… наверное… не смогу тебя… — Язык становится реально деревянным. — Тут мои коллеги. То есть… наши.

— Все нормально, Би. Я поэтому и сказал про плохую идею. — Пауза. — Но, может… я заберу тебя когда все закончится? Если ты не занята. И не очень устанешь. Или… любая другая причина для твоего «нет».

Я с трудом верю, что этот спокойный парень на том конце связи и тот бешеный зверь, который буквально впервые обкатал мою «Медузу» — одно и то же лицо.

«Заберешь — и что?» — мысленно спрашиваю его, но вслух ничего такого спросить не решаюсь. Не хочу показаться смешной и нелепой, наткнувшись на его фирменную иронию в стила «да у меня ничего такого и близко в голове не было!»

Он вообще-то занят.

Хотя Шершень говорил, что свободен, но это было еще осенью, а Дубровского я видела с той красивой брюнеткой накануне Нового года. Возможно, он был свободен потому что у них, как бывает у любой парочки, случился какой-то разлад, а потом они традиционно снова сошлись? После Нового года я уже развесила в нашем общении красные флажки и больше мы к теме его личной жизни не возвращались.

Я выталкиваю эту мысль из головы, только теперь соображая что пауза затянулась, я до сих пор не ответила на его вопрос, а Шершень продолжает терпеливо ждать.

— Вряд ли это… хорошая идея, — говорю через силу, как будто внутри моего горла маленькая мельничка из острых лезвий, и слова проскакивают наружу целыми только чудом.

Я не хочу говорить, что устану и что мероприятие может закончиться поздно, потому что не хочу ему врать. Дело совсем не в этом.

— Я помню, что ты занята, — на этот раз он все-таки слегка ироничен, как бы намекая, что как раз это и имел ввиду, когда говорил о других причинах для моего «нет». Я прикрываю рот ладонью, чтобы не ляпнуть, что мы научились понимать друг друга с полуслова. — И знаешь что? Мне похуй.

Я поднимаю голову и вижу свое отражение в гладкой панели напротив. Она не зеркальная, скрадывает черты и цвет лица, хотя я и без подтверждения чувствую, что покраснела. Но главное — я абсолютно точно вижу там прикушенную улыбку. Которую хочу сдержать, но не могу.

— Ты в своей любимой самодовольной стихии, Шершень, — все-таки выдавливаю из себя реакцию на его откровенное признание.

— А ты только что дала мне «зеленый» свет, Би.

От того, как он произносит мое прозвище, мягко тянет живот.

— Мы вообще-то коллеги, Владислав Павлович, — не могу придумать ничего, кроме этого дурацкой шутки.

— Если причина только в этом — я завтра уволюсь, Би.

— Японцы будут счастливы.

— Еще бы — я же повезу к ним охуенно красивую девочку.

— Разогнался, — смеюсь, блин. Да, просто смеюсь, потому что это так в нашем духе — обмениваться полу-шутками и приглушенными намеками.

И это его «девочка» почему-то совсем не режет, а как будто стирает «плюс пять лет в мою пользу».

— Я люблю гонять, Би, ты ведь уже в курсе, — он подхватывает и тоже хрипло смеется.

— А сейчас у тебя ломка, потому что до открытия мотосезона еще минимум пара месяцев?

— Кто-то углубился в вопрос, Би? Да, ломает страшно.

Я должна бы чувствовать стыд за то, что вот так легко добровольно спалилась, что читала про мотоциклы, байкеров, смотрела видео про его здоровенный черный, похожий на адского зверя байк. Фактически призналась, что интересовалась им не только как безликим участником нашего виртуального книжного клуба.

Моя мысль не успевает залететь дальше, потому что я слышу в динамике гудок параллельного вызова. На секунду убираю телефон от уха, вижу имя «Потрошитель» на экране. Делаю вдох.

Сбрасываю, на секунду прикрываю глаза и снова возвращаюсь к Дубровскому.

— Шершень, прости, я сейчас… уже должна идти.

— Конечно. Наряжайся для своего лучшего в жизни вечера.

— Я пойду в «конверсах», — нарочно подчеркнуто фыркаю. — Решила последовать очень умному совету своего приятеля по книжному клубу.

— Отличный выбор, Би, сам их люблю, — он отзеркаливает с такой же легкостью в ответ. Хотя на мгновение мне кажется, что я слышу разочарованный вдох, но уверенности в том, что это не плод моего воображения, нет.

— Я верну тебе деньги за…

— Стоп, Би, — он так категорично перебивает, что мой рот автоматически послушно закрывается. — Можешь не соглашаться на свидание, можешь раздумывать, стоит ли нам и дальше общаться, можешь сама придумать удобный тебе формат, Би, но, блядь, по яйцам моим не топчись, хорошо?

Я чувствую себя ужасно неловко, хотя его слова скорее направляют, чем отчитывают.

И, господи, кому я говорю про деньги? Он сейчас зарабатывает втрое больше меня!

— Прости, Дубровский, я не хотела по святому. — У меня все-таки вырывается нервный смешок.

— Я могу тебе написать, Би? Позвонить? Когда ты будешь свободна.

Нам определенно нужно поговорить. И не в переписке.

— Дашь мне свой номер, Шершень? Я наберу, когда буду готова.

— Считай, что он уже у тебя.

— Мне уже правда пора. — «И хоть ты этого не видишь, мои пальцы сейчас сильнее сжимают телефон, потому что страшно, что после этого разговора все рухнет».

— Не забудь попробовать тунца-татаки, Би.

Я кладу трубку первой.

Смотрю на него несколько минут, пока экран не оживает входящим от Шершня.

Он прислал номер телефона.

Я копирую, заношу в телефонную книгу, раздумывая, как подписать. Шершень? Дубровский? Слава? Несмотря на то, что я нашла в себе силы признать, что давно «видела» за словечками Шершня реального Дубровского, соединить их в одно пока все равно сложно.

Подписываю «Шершень», сохраняю.

Разглядываю цифры в номере, хотя в них нет ничего необычного, просто хаотичный набор без «модных» красивых сочетаний.

Хочу написать ему сообщение, подать сигнал, что все нормально, но почему-то палец просто висит над экраном отправки. Пустое поле в нашем новом формате немного пугает.

Или не будет ничего нового?

Глава двадцать пятая

В стейк-хаус я приезжаю чуть раньше всех. Не потому что хочу, а потому что мне нужно пять-десять минут на то, чтобы убедиться: я в порядке. Что я не сверну обратно к машине и не смотаюсь домой под шумок — переодеваться в то, что всем кажется частью моего образа, привычное и соответствующее.

Но я не сматываюсь.

Я поднимаюсь по ступенькам в «Bravado», с улыбкой здороваюсь с администратором — молодой парень с серьезным лицом и аккуратной укладкой моментально узнает мое имя и провожает к нашему столику. Я заранее просила, чтобы посадили у окна, еще когда Амина показывала пар мест на выбор и я сразу заприметила красивую панораму из окна — вид хоть и не на город, а на уютный внутренний дворик с гирляндами. Амина сразу предусмотрительно предупредила, что место хоть и не самое модное в городе, но эти столики разлетаются как горячие пирожки, и что она, конечно, попытается урвать бронь, но ничего заранее не гарантирует. И все-таки смогла, еще раз доказав, что я не зря держусь за нее обеими руками.

Я еще раз осматриваю зал. Уют. Полумрак. Бархатный свет на массивных деревянных столах. Стены в черный кирпич, латунные светильники, полки с бутылками. И ароматы.

Здесь пахнет мясом, специями, древесиной. Ничего лишнего. И никаких резких модных парфюмов, от которых выпадаешь в осадок еще до того, как переступишь порог какого-то растиражированного инфлюенсерами места.

Ловлю свое отражение в зеркале, улыбаюсь, потому что в этом костюме и кедах похожа на девочку с улицы города, а не на серьезного «эйчара». Я бы, наверное, еще полгода назад ни за что не позволила себе прийти в таком виде на свой День рождения. Но тогда я жила иначе. Боялась казаться не той. Сегодня же я впервые в жизни нарядилась не «для картинки», а потому что мне так удобно. И в голове снова звучат написанные слова Шершня простуженным голосом Дубровского, подстегивая все-таки поддаться желанию написать ему еще одно «спасибо, что толкнул в правильном направлении». Но я не пишу. Я дала себе обещание выдержать паузу, уложить мысли в голове и только потом — звонить. Не порть сгоряча. Потому что мне очень важен Шершень, но я пока не представляю, как нам и дальше обсуждать книги и фильмы Скорсезе, еси в промежутках между репликами я буду вспоминать его член у меня между ног.

— Так, все, я на месте! — Мои мысли разряжает запыхавшийся голос Амины, когда она влетает в зал с видом человека, который выиграл одну маленькую войну ради минус пары минут опоздания.

— Все хорошо, спокойно. — Улыбаюсь и даю понять, что здесь ничего не развалилось.

Амина все равно осматривается, прежде чем выдохнуть. Потом разглядывает меня и ее брови удивленно ползут вверх. На мгновение чувствую желание сказать какую-то идиотскую шутку, чтобы избежать возможных вопросов, но она тут же преображает удивление в улыбку и произносит:

— Майя, просто… без слов.

Первой из гостей приезжает Наташа. Она тащит на руках Катю и внушительную коробку, а Костя бежит следом, с огромным букетом в руках. На вид он кажется раз в десять тяжелее Наткиной ноши.

Наташа сразу же бросается ко мне, обнимает, громко целует в щеку.

— Ну ты бомба, — с громким восторгом шепчет на ухо. — Это что, кроссы? Ты что, живая?!

Я смеюсь и обнимаю ее в ответ. Катя тут же переползает ко мне на руки, обнимает маленькими ручками и звонко расцеловывает в щеки. Я смеюсь, тискаю ее изо всех сил и в шутку говорю, что кто-то тут точно знает, как получить самый вкусный кусочек торта (хотя для нее будет свой маленький бенто).

— С Днём рождения! — выпаливает Костя, когда я опускаю Катю. Он немного мнется, протягивает букет. Бледно-розовые розы, и букет реально почти сразу обрывает мне руки.

Краем глаза ловлю довольный взгляд Наташи, которая очень гордится своим мужчиной — сама она только месяц как вышла на новую работу и такие излишества ей явно не по карману. И хоть я сто и один раз повторила, что мне вообще не нужны подарки, прекрасно понимаю, что все это для нее значит. Наконец-то в ее жизни появился мужчина, который взял на себя не только заботы об ее оргазмах, но и о финансовом благополучии.

— Спасибо, Костя, — чмокаю его в щеку, — цветы роскошные.

Амина тут же включает режим смышленой помощницы и относит букет в заранее приготовленную вазу — понятия не имела, что они такие огромные вообще существуют.

Я усаживаю гостей за стол, перед нами появляется официант, предлагает напитки и легкие закуски, пока ждет отмашки выносить остальное.

Сашка приходит почти одновременно с двумя моими коллегами — Настей и Вадимом.

Мы обмениваемся взглядами — Григорьев терпеливо ждет, пока я приму поздравления от коллег и проявляю пять минут вступительного гостеприимства. Потом, когда остаюсь одна, делает пару шагов навстречу.

Останавливается рядом.

У него синяки под глазами от недосыпа, потому что только пару часов назад вернулся с рейса. Волосы немного распушились, и Сашка приглаживает их пятерней, пытаясь придать хоть какой-то порядок. Я помню, что так с ними всегда, когда спешит и сушит феном. С моей шевелюрой ровно то же самое, если не буду как ненормальная орудовать расческой и специальными средствами.

— Шикарно выглядишь, Пчелка, — шепчет около моего уха Сашка, пока мы оба зачем-то пытаемся делать вид, что не обнимаем друг друга. — Такая счастливая.

— Это ты еще главный сюрприз вечера не видел, — посмеиваюсь, чтобы спрятать неловкость, с которой принимаю из его рук маленькую коробочку, упакованную элегантно и со вкусом.

— Стриптизер из торта, надеюсь, выпрыгивать не будет? — Он в шутку трагически закатывает глаза.

— Обязательно будет, — делаю серьезное лицо, — а ты думал зачем брали подписку о неразглашении?

Я знаю, что Сашке важно увидеть, с каким лицом я распакую его подарок.

Я делаю это немного деревянными пальцами, потому что под вечер татуировка начала немного опухать (все, как и предупреждал мастер), хотя боли я почти не чувствую. В коробочке, на бархатной подушке — красивый кулон в форме пчелы из белого золота и с желтыми, и черными камешками. Выглядит мило и озорно, и я сразу протягиваю его Сашке, предлагая самому поучаствовать в его надевании.

Становлюсь к нему спиной, убираю волосы с шеи.

Он немного рвано дышит мне в макушку, справляется с застежкой только со второго раза. И, пусть это длится всего секунду, я чувствую, как он проводит костяшкой пальца по моей шее, там, где начинается линия роста волос. Именно так, как делал это много лет назад, когда ему не хватало слов для нежности.

Я веду головой, вздрагивая не столько от самого телесного контакта, а от нахлынувших воспоминаний. Слышу Сашкино хрипловатое: «Черт, Пчелка, прости…».

— Все хорошо, — улыбаюсь, но все-таки увеличивая расстояние между нами до шага. Это совсем немного для обычных людей, но для нас — почти целая пропасть. — Я эту пчелу не сниму до старости.

— Снимешь, Пчелка, — его губы улыбаются, но карие глаза остаются все такими же грустно-уставшими. — Как только у тебя появится более важное украшение.

И мы оба, конечно, знаем, о чем все эти метафоры.

Мое место за столом между Аминой и Наташей. Нам приносят меню, но я заранее согласовала сет из трех основных блюд: рибай средней прожарки с соусом на красном вине и трюфельной пастой, медальоны из телятины с карамелизированным луком, и стриплойн с кукурузным кремом и перечным соусом. В качестве гарниров — картофельный гратен, брокколи в панко и обжаренные шампиньоны. Вино — Пино Нуар, а ещё крафтовый сидр и ледяная вода с лаймом и огурцом.

Официант, молодой парень с вытатуированным на предплечье быком — видимо, местный маскот — ловко разливает Пино Нуар по бокалам, начиная с меня. Аромат вина, чуть терпкий, с ягодными нотками, приятно щекочет ноздри.

— Именинница, первый тост за тебя! — Амина поднимает бокал, ее глаза светятся от восторга. — За то, чтобы ты была такой же яркой и смелой как сегодня! Чтобы все «может быть» остались в прошлом, а впереди — только то, что делает тебя счастливой. И пусть все мужики… кхм, пусть все пчелы летят на правильный мед!

Последнюю фразу она произносит тише, с хитрым прищуром глядя на меня поверх бокала, и я не могу сдержать улыбку, чувствуя, как слегка краснеют щеки. О том, что у меня роман с Резником (до сих пор или уже в прошлом — я пока не решила), на работе точно не знают. Мне хочется в это верить, хотя я всегда оставляю шанс на разные случайные стечения обстоятельств. Насчет Дубровского — мне кажется если бы Амина услышала какие-то такие грязные сплетни, она бы точно дала мне знать.

Сашка, сидящий напротив, едва заметно дергает уголком рта — всегда так делает, когда раздражается. Хотя для всех остальных он выглядит таким же вежливо-внимательным, слушающим. И даже первым поднимает бокал, чтобы присоединиться к пожеланиям.

— Присоединяюсь! — Наташа с энтузиазмом чокается сначала со мной, потом — с Аминой. — Майка у нас не просто правильный мед, а самый вкусный! А сегодня еще и какой-то особенный.

Я еле держусь, чтобы прямо сейчас не задрать рукав пиджака и не сунуть им под нос свою красоту на предплечье. Решила, что делать из этого шоу не буду, а когда появится повод ускользнуть из-за стола на пару минут — обязательно похвастаюсь Натке первой. Она точно не осудит, хотя я с трудом припоминаю, чтобы мы когда-то обсуждали тему татуировок.

Первым приносят закуски — легкий салат с прошутто и грушей, тартар из говядины и брускетты с вялеными томатами. Разговоры становятся громче, смех чаще прерывает фразы. Амина рассказывает какую-то забавную историю с работы, Наташа громко делится успехами Кати в новой развивашке, Костя сдержанно ей поддакивает. Сашка больше слушает, иногда вставляя короткие реплики, его взгляд то и дело останавливается на мне, на кулоне, и в эти моменты я чувствую знакомый укол под ребрами — смесь нежности и какой-то застарелой боли.

«Как только у тебя появится более важное украшение…» — эхом отзываются его слова. Я стараюсь отогнать их, сосредоточиться на друзьях, на вкусе еды, на ощущении праздника, который я сама себе устроила. Впервые за долгое время этот праздник ощущается не обязанностью, а искренней радостью.

Костя, немного смущаясь общего внимания, бормочет: «Счастья, здоровья, Майя», и отпивает вина. Вадим и Настя, мои коллеги, тоже присоединяются к поздравлениям, желая карьерных взлетов и «чтобы от меня все отскакивало». Стандартный набор, но искренний.

Чуть позже, когда выдается свободная минутка, проверяю телефон.

Просто рефлекторно, потому что ни капли не сомневаюсь — Дубровский будет ждать, пока я сама его наберу Не знаю почему я так в этом уверена. После того дня — наконец-то я могу вспоминать о случившемся без боли — я должна бы шарахаться от него как от чумы. Но не могу, потому что мой внимательный, интересный и язвительный собеседник вдруг оказался частью человека, про которого я бы еще вчера сказала, что он придурок.

От Славы ничего нет.

Зато висит пара сообщений от Резника. Я секунду медлю, раздумывая, стоит ли читать. Прихожу к выводу, что раз у него не нашлось для меня времени раньше, то лучше бы вообще ничего не писал.

Убираю телефон в карман и переключаюсь на разговор за столом.

Примерно через полчаса, когда Натка выбирается из-за стола и делает мне выразительный «знак» глазами. Я иду за ней, мы закрываемся внутри и подруга сразу выразительно на меня смотрит.

— Ну-ка рассказывай, что случилось? — в шутку грозит мне кулаком, намекая, что я уже и так заслужила. — Ты вся светишься, Майка. Просто как гирлянда!

До того, как успеваю ответить, показывает пальцем на подаренный Сашкой кулон.

С небольшим опозданием доходит, что именно она имеет ввиду.

— Это просто подарок, — сжимаю пчелу в кулаке, наслаждаясь ее весу и теплоте, как будто она со мной целую жизнь. — Мы просто друзья, Натка.

— Угу, только Григорьев с тебя глаз не сводит и ревнует даже к гипотетическим будущим мужикам. — Она делает лицо «ну это же очевидно!». — Май, слушай… Если вы решите снова… ну… попробовать — ноль процентов осуждения и сто процентов понимания. Честное слово.

Я зачем-то киваю, хотя вопрос о нас с с Сашкой даже не стоит на повестке дня.

Вместо этого задираю рукав пиджака и хвастаюсь своим чернильным пауком.

Натка замирает, удивленно открывает рот. Я подталкиваю руку, давая понять, что можно посмотреть ближе. Она аккуратно берет меня за запястье, вертит, смотрит ближе.

— Это просто офигеть какая красота! — выдает первую внятную реплику после моего «каминг-аута». Смотрит блестящими от восторга глазами в которых ни намека на отвращение или непонимание, или брезгливость. — Майка, ты просто…

— Что? — рискую переспросить, потому что она смотрит слишком пристально, на этот раз — уже мне в лицо.

— У тебя точно кто-то есть, — выносит вердикт. — Знаешь, когда я вот такие щеки у тебя видела? Когда тебе Григорьев в любви признался!

— Это было в прошлом тысячелетии.

— Ладно, — она понимает, что говорить о бОльшем я пока точно не готова. — Продолжай хранить свои секреты, но имей ввиду — у тебя на лбу все написано, Майка. И знаешь, даже если у тебя там очередной роман в путешествиях с датчанином или шведом, или чертом лысым — я определенно говорю, что он классный парень, раз смог вытащить из тебя вот эти красные щеки!

Я поддаюсь порыву, крепко ее обнимаю, хочу сказать, что для полного катарсиса сегодняшнего дня мне как раз не хватало ее слов, но в дверь раздается настойчивый стук.

— Майя? Кажется, тебе лучше поскорее вернуться в зал, — раздается с обратной стороны голос Амины.

Я сразу узнаю нотки волнения в ее голосе. Хотя правильнее было бы назвать это паникой.

Мы с Наткой переглядываемся. Только что ее взгляд был полон восторга от моей татуировки, а теперь в нем мелькает настороженность.

— Что случилось? — спрашиваю, открывая дверь.

— Там… какая-то женщина. — Амина не договаривает, но ее голос звучит так, словно она пытается удержать что-то очень неприятное в замкнутом пространстве. — Ищет тебя. Я не уверена, но, кажется, это твоя подруга.

«Подруга»? Кто может прийти и искать меня с таким накалом страстей, что даже невозмутимая Амина начинает паниковать? Вариант один и он слишком очевидный, чтобы я даже не пыталась искать другие.

— Юля, — выдыхаю я, и Наташа позади меня мгновенно напрягается.

Амина неуверенно кивает. Лицо у нее при этом такое, что я буквально пятой точкой чувствую — она явно не сказала мне всей правды. Деликатничает? Или благородно пытается подарить мне еще пару минут?

— Майка, слушай, — Наташа на секунду поджимает губы. — Давай ты просто останешься здесь, а мы с Аминой все разрулим. Есть охрана в конце концов, можно вызвать полицию и…

— … пока я буду сидеть на своем празднике как крыса в углу? — Я не хочу грубить, но получается резко. На секунду прикрываю глаза, выдыхаю. — Прости, Натка. Я должна сама решить вопрос, хорошо?

Она кивает.

Амина отступает в сторону, давая мне пройти, но они обе следуют за мной как верные секунданты.

Пока иду, пытаюсь расправить плечи, на которых внезапно осел вес всей истории, случившейся больше десяти лет назад, но так и не ставшей пылью. Моя «Пчела» на шее кажется вдруг обжигающе горячей. Мне отчаянно хочется спрятаться обратно в уют туалетной комнаты, где мы только что смеялись и обсуждали мои татуировки, но понимаю, что это бесполезно. Это мой День рождения, и если кто-то решил устроить скандал — я должна быть на сцене, а не в гримерке.

Возвращаюсь в зал и резкий контраст между тишиной туалета и напряженной атмосферой здесь бьет по ушам. Музыка, которая еще минуту назад создавала легкий фон для разговоров, будто выключилась. Все взгляды устремлены в одну точку — на женщину, стоящую в паре шагов от нашего стола.

Да, это Юля.

Она выглядит… измученной? Или скорее, доведенной до предела. Волосы растрепаны, на лице — следы то ли слез, то ли просто усталости, которые только подчеркивают злость. Одета в какое-то нелепое, явно не для такого случая, пальто, которое она не снимает. И этот взгляд… Он направлен прямо на меня, и в нем кипит такая откровенная, нефильтрованная ненависть, что мне становится физически холодно.

Юля замечает, что я вышла, и ее глаза сужаются. Она делает шаг навстречу, и тут же один из официантов, тот самый, с татуированным быком, делает движение, чтобы преградить ей путь. Но Юля просто отмахивается от него, как от назойливой мухи.

— Ну наконец-то появилась главная звезда программы! — Ее голос срывается на крик, эхом отдаваясь в зале. Она даже не пытается поддерживать хотя бы видимость приличия. — Святая, блядь, Майя!

— Юля… — Сашкина спина вырастает передо мной, закрывая как щит. — Юля, тебе лучше остановиться прямо сейчас.

Мои коллеги испуганно переглядываются. Наташа и Амина тут же подходят ко мне, встают рядом.

— А вот и белый сверкающий рыцарь! — Юля театрально всплескивает руками. Пытается обойти Сашку, но он предугадывает маневр и снова ее блокирует на безопасном расстоянии от меня. — Бедняжка, ты так страдал все эти годы, да?!

— Уходи, пожалуйста. — Я стараюсь говорить спокойно, и не показывать, как сильно у меня дрожат руки.

— Тебе не кажется это крайне негостеприимным — не позвать на свое долбано тридцати трехлетие лучшую подругу? — Она вскидывает руки, ее голос становится еще громче. — И вообще — это так странно, да? Что пока ты сидишь тут, отмечаешь свой гребаный День рождения, моя жизнь просто рушится и катится в пропасть?! И знаешь почему, Майя? Потому что ты, святая наша и безгрешная, отняла у меня ВСЁ!

Она предпринимает еще одну попытку наброситься на меня, и на этот раз рывок настолько отчаянный, что у нее даже получается протолкнуть руку где-то у Сашки под подмышкой, но он всё равно сильнее, выше и больше, и перехватывает женские запястья до того, как Юля даже успевает что-то сделать.

Настойчиво отталкивает от меня. Двумя шагами — выводит из «зоны поражения».

— Защитничек, просто обнять и плакать! — Юля резко смещает фокус злости на него, в ее глазах мелькает что-то вроде торжества. — Думал, я не узнаю, где ты? Что ты здесь, с ней?! Со своей любимой Пчелкой! Вы уже назначили дату свадьбы, несчастные влюбленные? Не советую ближайшие пару лет, потому что раньше ты от меня никогда не отделаешься, Григорьев!

Последнее слово она выплевывает с такой яростью, что старое ласковое прозвище, которым Саша когда-то меня назвал, теперь звучит как ругательство. Я чувствую, как кулон, который я до сих пор сжимаю в кулаке, впивается в кожу.

— Наш развод — это мое решение, и к Майе оно не имеет никакого отношения, — голос Саши звучит сдержанно, но я слышу в нем стальную нотку. — Не прикидывайся, что от нашего брака до сих пор хоть что-то осталось!

Он пытается отодвинуть ее еще на шаг, но она резко одергивается, сбрасывает его руки, как будто они начинают причинять ей боль.

— Не имеет отношения?! А кто, по-твоему, все это время подтачивал тебя?! Шептала тебе на ухо?! Строила из себя бедную овечку?! Ты всегда был у нее на поводке, Григорьев! А тебе… — Она указывает на меня трясущимся пальцем. — Тебе было мало просто разрушить мою семью! Ты решила забрать у меня еще и работу! Лишить меня всего, в надежде, что я останусь ни с чем и приму любую вашу подачку в обмен на быстрый и легкий развод? И, знаешь что? Нихуя у тебя не получится!

Она трясет головой и снова набрасывается на Сашку, как на амбразуру.

На секунду я ловлю в ее взгляде безумную решимость. Как будто она будет пытаться делать это снова и снова, даже зная заранее, что каждая следующая попытка добраться до меня обречена на провал как и предыдущая. Потому что Сашка никогда не даст ей даже пальцем меня тронуть. И я почему-то уверена, что именно это на самом деле причиняет ей самую сильную боль.

— Я вызываю полицию, — врезается в сцену решительный голос Амины. Она подносит телефон к уху, но как бы невзначай мне подмигивает, давая понять, что блефует. Но достаточно моей отмашки, чтобы она выполнила угрозу без клоунады.

— Да пожалуйста! — Теперь Юля кричит уже не просто на меня или Сашу, а на всех присутствующих. Гости сжимаются, атмосфера становится невыносимой. — Давайте пригласим еще больше свидетелей на маленький пир этой суки!

Ее обвинения в мой адрес по поводу работы — это не просто ложь, это какая-то дикая, абсурдная фантазия, рожденная в ее голове исключительно злостью и ревностью. Но Юля, очевидно, еще долго не будет готова услышать правду. Если вообще когда-нибудь будет готова.

Я давлюсь сотней невысказаных слов, потому что не могу придумать ни одной причины, зачем даже начинать. Она явно не настроена слушать трезвые аргументы. Она в принципе пришла не для того, чтобы слушать «вторую сторону», а просто выплеснуть ненависть в лицо адресатам.

Но на секунду, когда мне кажется, что она все-таки выдохлась, Сашка отводит руку назад и его пальцы — так получается — наталкиваются на мои. Я замираю, потому что это хорошо знакомый мне жест из нашего общего прошлого. Он как бы дает понять, что у меня всегда есть его рука и он готов подхватить меня во всем и в любой момент.

Ничего крамольного — так делают даже малознакомые люди, когда хотят дать понять, что на их помощь можно рассчитывать.

И я даже ничего не успеваю сделать в ответ, потому что взгляд Юли мечется туда же. Она прищуривается, поджимает губы так сильно, что она становятся мертвенно-белыми. Я могла бы шарахнуться от Сашки как черт от ладана, но уверена, что теперь это не имеет никакого значения, потому что Юля увидела достаточно, чтобы ее генератор ненависти заработал с новой силой.

— А что такое, Саш? — ее голос тише, чем раньше, но теперь каждое слово буквально сочится ядом. — Нравится поёбывать за кем-то?

Я сглатываю. Стараюсь не выдать свою панику, но это тоже не имеет никакого значения.

Уверена, если я даже брошусь бывшей подруге в ноги — она все равно не «смилостивится» и не закроет рот. Она и так, мученица, столько времени носила в себе это дерьмо. Мне остается только подготовиться держать удар. Хотя, разве к такому можно подготовиться?

— А что вы все тут сидите с такими святыми лицами? — Юля преувеличено театрально всплескивает руками, оглядывая моих гостей. — А там в коробках, надеюсь, презервативы? Лучший подарок для шлюхи, чтобы она случайно не заразила весь ваш замечательный офис. А то знаете, как бывает — сегодня ее «катает» молодой нарик, завтра — какой-то бомж.

«Молодой… нарик?»

На секунду мой мозг настолько зацикливается на этой мысли, что я перестаю слушать продолжение ее «истории». А она, судя по всему, забористая, раз Натка все-таки вырывается из-за моей спины, но Сашка снова становится громоотводом.

Нарик — это она про… Дубровского?

Типа, раз у него такая альтернативная внешность, то…?

Это настолько абсурдно, что я издаю неконтролируемый, похожий на смех звук.

И это окончательно срывает Юлю с катушек.

Она начинает верещать, набрасывается на Сашку с кулаками. Он подставляет себя под удар, но чем больше она лупит его по плечам и голове. Тем сильнее становится каждый следующий удар и громкость ее крика.

— Юля, закрой рот. — Саша берет ее за плечи и решительно встряхивает. Возможно. Даже немного перебарщивает, потому что ее голова пару раз странно болтается на шее, словно у поломанной куклы. — Во всех свои проблемах виновата только ты сама.

Он говорит абсолютно правильные вещи, но в эту минуту Юля не готова их услышать.

В ее глазах вспыхивает ярость, стремительно трансформирующаяся в бешенство. Она издает какой-то не то вскрик, не то рычание, и вскидывает руку. Откуда в ее руке появляется стакан — кажется, с вином — я без понятия. Прежде чем кто-либо успевает среагировать, она делает резкое, широкое движение, целясь явно не в Сашу, а скорее в воздух между ним и мной, но Сашка стоит слишком близко.

Ярко-красная жидкость разлетается брызгами, и большая часть попадает прямо на белую рубашку Григорьева, оставляя огромное, безобразное пятно на груди и плече.

Тишина. Кажется, даже Юля на секунду замирает, осознавая, что она сделала.

Саша смотрит на пятно на своей рубашке, его лицо каменеет. В глазах больше нет ни усталости, ни грусти — только холодная жесткость.

— Все, блядь, с меня хватит, — его голос по прежнему не громкий, но звучит как приговор. Он хватает Юлю за локоть, пальцы сжимаются так крепко, что даже в полумраке зала я вижу побелевшие от напряжения костяшки на его смуглой коже. — Я везу тебя домой. Прямо. Сейчас. И ты больше никогда, слышишь меня, никогда даже на шаг к ней не подойдешь, поняла?! И не дай тебе бог ослушаться, Юля, или я перестану корчить понимающего мужа.

Он почти волоком тащит ее к выходу. Юля пытается сопротивляться, что-то бормочет, снова кричит, но Сашка не обращает внимания. Он просто выводит ее из зала, и официант с татуировкой быка поспешно закрывает за ними дверь.

И снова — оглушающе тихо.

Напряжение висит в воздухе, густое, как туман.

Мое сердце перестает колотиться как сумасшедше. Оно вообще как будто останавливается, и мне приходится прислушиваться, есть ли вообще пульс, потому что на секунду я и правда ощущаю себя как зомби.

Как очень грязный зомби, потому что на него только что вылили ушат помоев. И дело даже не в обвинениях Юли — они все абсурдны, с первого и до последнего слова.

Она не сделала мне больно словами.

Она сделала мне больно, растоптав мой «счастливый день».

Я смотрю на лица своих гостей. Они смущены, испуганы, но пытаются сочувствовать. Улыбки исчезли, легкость улетучилась. Праздник мертв.

— Майя… — тихо начинает Амина, но я вздергиваю подбородок и она мгновенно замолкает.

— Я… Мне очень жаль, — говорю, чувствуя, как горят щеки. — Кажется, вечер уже безнадежно испорчен.

Наташа подходит ко мне сзади и крепко обнимает.

— Майка, если хочешь — я сегодня останусь у тебя.

Я смотрю на свой праздничный стол и сидящих за ним гостей, которые вместо того, чтобы наслаждаться вкусным мясом и терпким вином, «насладились» безобразной шоу-программой.

Начинаются неловкие прощания. Коллеги вежливо говорят, что им уже пора. Костя с Наташей и Катей тоже собираются. Натка снова обнимает меня на прощание, шепчет: «Позвони мне обязательно!», смотрит с такой теплотой и беспокойством, что я на секунду чуть было не поддаюсь желаю все-таки попросить ее остаться со мной.

Амина остается чуть дольше — молча берет на себя все организационные моменты, которые я в своем теперешнем состоянии решали бы с заметным «тормозом». Я пару раз смотрю в ее сторону, останавливаю себя от вопросов, которые должна задать, потому что что после Юлиной бравады, шансов, что ответ Амины меня порадует, практически никаких. Но вс конце концов, решаю больше не прятать голову в песок.

— Амина, и давно обо мне сплетничают? — останавливаю ее окриком, когда она как раз отпускает официанта с очередным расчетом.

Намеренно делаю это без вступления, чтобы застать ее врасплох. Она — идеальная ассистентка и между нами сложились теплые отношения, так что, вполне возможно, выдавить из нее правду будет не так просто. Но в первые секунды, пока она встречает мой вопрос без подготовки, ответ и так написан у нее на лице.

Я качаю головой. Хочется спрятаться от мира, закрыться ладонями, но я держусь. Реветь в подушку буду потом.

— И давно? — задаю следующий вопрос, давая понять, что «ответ» на первый и так уже получила.

— Майя, слушай…

— Давно? — повторяю чуть жестче.

— Кто-то закинул информацию в чат «элианов» на следующий день после объявления твоей новой должности. Никто бы и внимания не обратил — ты же знаешь, запрет на разговоры не о работе постоянно нарушают.

— Но там было фото?

Она вздыхает и после секундной задержки все-таки кивает. Еще минуту тормозит, потом достает телефон, недолго что-то листает и, наконец, протягивает его мне.

Это чат сотрудников «элианов» — я замечаю пару знакомых лиц на аватарках. Каким образом туда затесалась Амина — вопрос риторический. Она ведь не просто так все и обо всех знает, с моей стороны было бы наивно верить, что все свежие сплетни она получает исключительно законным путем.

Я вижу сообщение, с которого все началось — пользователь «Юля Г.» с бантиком на аватарке. Она не была сильно оригинальной — просто слила ровно ту часть истории, которую слила Дубровскому: я специально попросила Гречко продвинуть симпатичного парня, потому что запала на него. Но у всего этого появилось продолжение, завернутое во флёр: «А кому еще насасывает Франковская за такое стремительное повышение?»

Кто-то попытался оспорить ее слова — и тогда в ход пошли фото.

Не одно. Не только то, почти_невинное, с ладонью Славы у меня на талии. Есть еще парочка, и при взгляде на них я даже не сразу улавливаю ракурс, как они были сделаны. На секунду кажется, что как будто самим Дубровским, но когда первый шок проходит, эта версия сразу отпадает. На одном фото он усаживает меня в «Медузу» — наши лица видны отчетливо, хотя из-за полумрака на улице качество фото не самое лучшее. Дальше — кроткое видео.

Я поджимаю губы, потому что несмотря на весь пиздец происходящего, мое тело моментально откликается воспоминаниями — на десятисекундном ролике Слава сидит на корточках перед машиной, гладит мою лодыжку и убирает в салон край платья, чтобы его не прищемило дверцей.

Есть еще пара кадров — где он садится в машину.

Не такие провокационные, но явно для того, чтобы никто точно не подверг сомнению, что с той презентации мы уехали вдвоем и явно не с намерением выпить чаю.

Дальнейшее обсуждение читать нет смысла.

Я возвращаю телефон Амине.

— Майя, никто не поверил, что твое повышение…

Она стопорится об мой взгляд.

Понимает, что лучше не продолжать. Спрашивает, нужна ли еще мне сегодня, получает отрицательный ответ и уходит.

Вскоре зал пустеет. Официанты стараясь не привлекать внимания, начинают убирать со стола. Через пару минут передо ной непонятно откуда появляется чашка кофе и пана-кота в красивой креманке, выложенная сверху залиты в желе дольками мандаринов. Есть мне это абсолютно не хочется, но я все равно благодарю внимательный персонал.

Сделать все те фото никак нельзя было случайно. Только если намеренно идти за нами как вор. Зачем? Чтобы что? Ответ приходит только один — Юля готовилась со мной воевать, потому что уже тогда нацелилась на мое место. Очень в ее духе — сначала обидеться на то, что я не посадила ее в какое-то важное кресло, а потом, в отместку, придумать забрать мою должность. Ну а почему бы и нет? Сначала выслужиться пред Гречко, получить рекомендации, а потом подобрать момент, когда я буду наиболее уязвимой и вбросить грязь под правильным соусом. «Какой же она директор по персоналу, если продвигает любимчиков за интимные услуги?!»

Она явно собиралась придержать эти фото и видео, иначе ткнула бы мне под нос сразу все. Но ограничилась только одним кадром, на котором, строго говоря, ничего криминального. Усыпила бдительность. А если бы Дубровский не обмолвился про «причину» своего внезапного интереса — я до сих пор была бы слепой дурой. И Юля продолжала бы как ни в чем не бывало улыбаться мне в лицо, называть лучшей подругой и подло ждать возможности ударить в спину. Интересно, если бы она действительно села в мое кресло — продолжала бы делать вид, что все получилось само собой и к фото она не имеет никакого отношения? Жалела бы меня? Подставляла дружеское плечо? Обещала «посодействовать моему возвращению»? Я допускаю вариант, что на эмоциях слишком сгущаю краски, но прям сейчас ни капли не сомневаюсь — именно так она бы и поступила.

Понятия не имею, сколько проходит времени, когда на экране всплывает входящий вызов от Григорьева. Я прикладываю телефон к уху и прежде, чем он успевает что-то сказать, первой спрашиваю:

— Саш, ты в порядке?

— Пчелка, да конечно я в порядке. Ты где?

— Здесь.

— В ресторане?

Я киваю. Не уверена, что добавляю какое-то вербальное «да» к этому жесту, который Сашка не может видеть, но в трубке все равно слышу его: «Пчелка, я сейчас приеду».

«Хорошо» в ответ тоже произношу на выдохе.

Жду. Пью кофе и даже ни о чем не думаю, потому что в голове абсолютно пусто.

Саша возвращается через неопределенно — для меня — количество времени. Стоит у входа, все в той же белой рубашке с огромным темным пятном. Выглядит таким же опустошенным, как и я себя чувствую внутри.

В опустевшем зале как будто только мы вдвоем и никого больше. Только он и я. И призраки нашего общего прошлого, которое сегодня с грохотом ворвалось в настоящее.

Он подходит ко мне медленно, будто не уверен, что я не сбегу. Останавливается всего в одном шаге. И это тот самый шаг, который для нас — как целая пропасть.

— Пчелка… — Вздыхает. Голос у него хриплый и уставший. Замечаю, что взгляд соскальзывает с моего лица — на кулон, и обратно — мне в глаза. — Май, черт, мне так жаль. Просто пиздец.

Я мотаю головой — извиняться ему совершенно не за что, но произнести это вслух почему-то не получается. У меня как будто вообще отняло речь.

Снова смотрю на его рубашку. На это безобразное пятно. И вдруг чувствую не злость на Юлю, а какую-то странную, усталую нежность к нему. К этому мужчине, который столько лет был частью моей жизни, даже когда мы не были вместе. Который сейчас стоит передо мной, весь измазанный в грязи чужой ненависти, и выглядит таким же потерянным, как и я.

— Сашка, — голос, наконец, возвращается. И звучит даже спокойнее, чем я ожидала. — Эту рубашку не спасет уже даже химчистка. Жаль. Она очень… тебе идет.

— Плевать, — он смазано касается пятна пальцами. — Херня, вообще даже не думай.

Он выглядит так, будто ждет от меня отмашку. Скажу, что мне он тоже сегодня не нужен — и безропотно уйдет, даже не попытавшись переубедить. Попрошу остаться — будет рядом сколько нужно. Сашка всегда был таким — никогда не давил, не наседал. Оставлял много «воздуха».

Но я не хочу, чтобы он уходил сейчас. Не после этого. Не сегодня.

— Поехали ко мне, — говорю я, и мой голос звучит немного мягче. Такое решение кажется единственно правильным. Нас с ним сегодня одинаково сильно погладили против шерсти одна и та же сука. Нам надо держаться вместе — это же логично. — Мужской рубашки у меня нет, но есть пара оверсайз футболок — влезешь даже ты. И потом можем просто немного посидеть. Если захочешь.

В карих глазах на мгновение вспыхивает удивление, потом что-то еще… Облегчение?

— Хочу, — просто отвечает он.

Я киваю. Беру со стола клатч, который только чудом не пострадал от Юлиной атаки.

Мне больше ничего не нужно. Праздник закончился.

Осталась только усталость, боль и необходимость как-то пережить эту ночь.

Глава двадцать шестая

Мы медленно идем к выходу, мимо все еще работающих официантов, которые стараются смотреть куда угодно, только не на нас. Я чувствую их интерес и любопытство, и мне хочется провалиться сквозь землю. Кажется, будто двигаюсь как в замедленной съемке, а пятно на Сашкиной рубашке из черного снова становится ярко-алым, превращаясь в слишком выразительное напоминание о случившемся всего час назад.

Весь этот тщательно спланированный вечер, символ моей новой свободы и независимости, в одно мгновение превратился в жалкое зрелище. И виной всему — моя наивность и вера в то, что если я буду хорошей подругой, то все дерьмо этого мира ко мне просто не пристанет.

Оказалось, к хорошим подругам оно пристает даже лучше. Намертво.

На улице свежо. И уже совсем темно. Ночной воздух несет прохладу, но она не успокаивает.

— Такси? — предлагает Григорьев.

Я киваю. Совершенно очевидно, что за руль не готов сесть ни один из нас. Пока ждем машину, стоим рядом и слишком близко. Я чувствую тепло, исходящее от него, даже через несколько слоев одежды. Молчим.

И я до чертиков ненавижу Юлей именно в эту секунду, потому что, даже уехав, она оставила после себя это густое, тяжелое напряжение.

Заднее сиденье такси — огромной «Тойоты» — все равно ощущается маленьким и тесным. Наши плечи почти касаются, колени в нескольких сантиметрах друг от друга. Я не прижимаюсь к окну, просто сижу прямо, остро ощущая Сашкину близость. Стараюсь смотреть не на него, а на дорогу, но боковым зрением все равно выхватываю его профиль — жесткая линия челюсти, усталость в складке у рта. Даже легкая щетина на его подбородке выглядит угрюмой.

— Мне жаль, что тебе пришлось это пережить, Пчелка, — говорит он тихо, буквально цепляя зубами невысказанные ругательства.

Его голос проникает под кожу, заставляет повернуть голову. В свете проплывающих за окнами фонарей, его глаза кажутся непривычно темными.

— Саш, это ни хрена не твоя вина.

— Моя, Май. Весь этот пиздец — это только моя грёбаная вина. — Он делает жест, как будто обводя весь сегодняшний вечер невидимым мелком. — Я должен был разобраться раньше. До того, как это коснулось тебя. Снова.

Снова.

Это не только про Юлин спектакль. Это про наше с ним «было». Про то, что он ушел тогда. Выбрал не меня. Но «мы» на этом все равно не закончились. Просто стали другими — людьми, которые выбрали делать вид, что все в порядке. Потому что так было проще.

Потому что так мы хотя бы ничего не сломали. Только немножко самих себя.

— Забей. Я серьезно. — Мне важно, чтобы он это знал. — Юля все равно нашла бы способ. Не сегодня, так завтра. И не здесь, так где-нибудь еще.

Озвучивать другие свои выводы о том, что она готовила мне подножку еще ДО того, как он официально подал на развод, не хочу. Сашке еще нужно время чтобы переварить суровую правду — все эти годы он жил с гадюкой на груди.

— У нее крышу снесло окончательно, Пчелка. Я стал абьюзером, — он вздыхает и на этот раз все же позволяет себе злое рваное «ёбаный блядь…». — И работа. Ты же ее знаешь — если втемяшилось в голову, что она в чем-то лучшая — разубедить невозможно.

Остаток пути проезжаем в молчании. Наконец, такси останавливается у моего дома.

Расплачивается Сашка.

Я сижу как прикопанная, даю ему время обойти машину и открыть для меня дверцу.

Поднимаемся на лифте. Я немного нервно тереблю в руке ключи. Впервые за много лет он поднимется в мою квартиру. В мой мир, который строился без него. И он заходит туда в момент самого большого бардака — не физического, а эмоционального.

Открываю дверь. Включаю свет. Моя квартира встречает нас тишиной и уютом — разительный контраст с хаосом, из которого мы только что сбежали. Сашка переступает порог, оглядывается. Я вижу, как он с любопытством осматривается. И только сейчас до меня доходит, что он впервые у меня дома. За десять лет нашей дружбы, хотя Юля и Натка бывали у меня в гостях точно минимум раз в месяц — Сашка не приходил никогда. Почему-то раньше это не казалось чем-то странным, я просто не придавала этому значения. А сейчас кажется дичью.

— Проходи, — говорю я, бросая клатч и ключи на консоль. — Чувствуй себя как дома.

Он кивает. Останавливается у входа в гостиную. Я иду в спальню, открываю шкаф и ищу самую большую из своих оверсайз-футболок. Нахожу — серую, из какого-то плотного хлопка.

— Держи, — протягиваю ему. — Можешь переодеться в ванной. Или…

Григорьев смотрит на футболку, потом на меня. На секунду мне кажется, что он улыбается, но это, скорее, просто дрогнувший уголок губ.

— Здесь можно? — спрашивает, указывая на гостиную.

Точнее, на ту зону, которая отделена от остального пространства моей студии только цветом, но никак не стенами. Мне даже выйти некуда. Только отвернуться.

— Да, конечно, — но мне вдруг становится неловко.

Сашка снимает пиджак, бросает его на кресло — не небрежно, потому что всегда был жутким аккуратистом, но все равно чуть резче, чем я помню, как он обычно делает. Потом расстегивает пуговицы на рубашке.

Я отворачиваюсь не из-за стыда, а потому что этот момент ощущается слишком интимным. От происходящего буквально фонит нашими общими воспоминаниям. Потому что я абсолютно точно помню все его родинки, но от этого страшно неловко, как будто мне снова двадцать и он впервые раздевается передо мной — самый красивый будущий пилот Летной академии, и такой до чертиков в меня влюбленный, что сам жутко краснеет.

Я слышу шорох ткани, его смешок.

Любопытство берет верх и я поворачиваюсь. Сашка стоит в моей футболке. На нем она точно не_оверсайз. Подчеркивает его широкие плечи и даже немного «светит» рельефный живот. И руки, которые я помню еще по юношески немного неловкими, но сейчас они по мужски крепкие и жилистые, смуглые, из-за чего на предплечьях отчетливо видны не густые светлые волоски. Он выглядит совсем не так, как в идеально сидящей дорогущей шелковой рубашке, но сейчас в нем есть что-то… домашнее. Уязвимое.

Рубашка с пятном скомкана у него в руке.

— Давай, я ее застираю? Хотя бы попробую, — говорю, подходя ближе. Протягиваю руку.

Наши пальцы соприкасаются, когда он пытается ее отдать. Нас бьет током друг об друга — я отчетливо чувствую это в кончиках пальцев. Одергиваю руку слишком резко, и тут же мысленно распинаю себя за детский сад. Боже. Да я же с ним трахалась, ну и что, что десять лет назад? Я за него замуж собиралась.

— Не стоит, Пчелка. Это безнадежно. — Это он про пятно.

— Ты забыл, что если в мою голову что-то втемяшилось — выколотить это оттуда практически нереально, — фыркаю и иду в ванну

Замачиваю ее в раковине, добавляю отбеливатель и пятновыводитель.

Надежды мало, но сделать что-то — хотя бы что-то — мне сейчас жизненно необходимо. Как будто если я избавлюсь от этого пятна, то автоматически выведу и все остальные «грязные следы» на моей жизни.

Прислушиваюсь — Сашка нашел кухню и пошел хозяйничать.

Я потихоньку выскальзываю в гостиную, достаю телефон из сумки и снова иду в ванну, осторожно прикрывая дверь до тихого щелчка. На часах уже начало одиннадцатого. На экране — пара сообщений от Резника и еще один пропущенный звонок. Читаю. Сухо интересуется, за что игнор. Я мотаю головой, потому что даже не знаю, как к этому относится — как к издевательству или как к газлайтингу. Ненавижу когда психологическими терминами разбрасываются направо и налево, но в данном случае очень на то смахивает. Проигнорировать День рождения женщины, которую сначала несколько месяцев окучивал как розовый куст, а потом — изо всех сил убеждал в том, что точно настроен серьезно — и спрашивать, почему она после этого не берет трубку?

Не был бы он моим начальником — я бы его вообще на хрен заблокировала, ей-богу.

Я до упора поднимаю вентиль холодной воды, наливаю на ладонь побольше гидрофильного масла и смываю макияж. Потом умываюсь с пенкой. Остатки косметик стираю тонером и наношу его на лицо в два слоя. Маленький ритуал ежедневной рутины немного успокаивает. Теперь я по крайней мере могу спокойно смотреть на свое отражение и признать, что залезть в служебный роман было официально самым идиотским решением в моей жизни.

И на фоне этих мыслей всплывает следующая — о Дубровском.

Я разглядываю его контакт в моей записной книжке. Открываю окно отправки сообщений. Туплю страшно, потому что понятия не имею, что ему написать, если сама же обещала позвонить. Тогда мне казалось, что не будет никакой неловкости после сброшенных масок, а теперь в голове ноль идей, как начать разговор. Знаю, что не должна ни в чем перед ним отчитываться даже если не наберу — ни сегодня, ни завтра. Но мне страшно, что если я не сделаю этого сегодня — завтра мне уже просто не хватит духу.

Подумав немного, останавливаюсь на нейтральном: «Прости, что не смогу позвонить».

Отправляю.

Ругаю себя за то, что даже не сказала, от кого это. Бросаю вдогонку: «Твоя жужжащая напарница по книжному клубу))».

Расписывать, почему не перезваниваю, не хочу. Я только-только как будто немного отмылась от этой грязи, нырять в нее снова — значит, обрекать себя уже сто процентов на бессонную ночь.

Пока расчесываю волосы и собираю их в растрепанный домашний пучок на макушке, телефон пикает. От Шершня: «Если ты перебрала, моя жужжащая напарница, могу подержать твои волосы над унитазом, пока ты блюешь))»

Я пихаю в рот костяшку указательного пальца и что есть силы сжимаю ее зубами.

Хочется смеяться и плакать одновременно. Это уже истерика? Или… любовь?

Я: Нет, трезва как стекло.

Шершень: Ла-а-а-адно… Достаю план «Б»: если тебя похитили инопланетяне — моргни)

Я: Знаешь, здесь какие-то люди, но я пока не уверена, что они настолько отличаются от нас с тобой.

Я: Прости, я терпеть не могу не исполнять свои обещания.

Шершень: Все ок. Теперь у меня есть твой номер — ты попала, Би.

Я по старой привычке отправляю ему закатывающий глаза смайлик и прячу телефон до того, как в голове созреет дурацкая идея пожелать ему спокойной ночи. Ну какое, блин, «спокойной ночи»? Мы же не про вот эти милые ритуалы. Мы просто… коллеги, господи.

Мы с Дубровским ТОЖЕ коллеги. И тоже с интимным бэкграундом. Когда я, рассудительная и взрослая женщина, успела все это наворотить?

Над всем, что со всем этим теперь делать, нужно серьезно подумать, но точно не сейчас.

Выхожу из ванной, на мгновение замираю, прислушиваясь к звукам. Думала, Сашка сразу завалится спать — он же приехал ко мне фактически сразу с рейса и выглядел очень уставшим. Но на кухне слышны шаги и характерные щелчки кофемашины. Сейчас эти звуки, слишком легкие и домашние, кажется странно неуместными после бури, которая пронеслась по моей жизни всего пару часов назад.

Потихоньку крадусь в зону кухни, задерживаюсь за перегородкой, чтобы понаблюдать за тем, как Саша стоит у кофемашины. Моя серая футболка сидит на нем как будто его. Подчеркивает плечи, обтягивает грудь. Почему-то видеть его в ней, здесь, у меня на кухне, в этот странный, сломанный вечер… сбивает с толку.

Григорьев сосредоточен на кофемашине, словно это какая-то инопланетная технология. Я подхожу тихо, все еще чувствуя себя немного призраком.

— Борешься с ней? — спрашиваю я, пытаясь придать голосу легкость.

Он вздрагивает. Резко оборачивается, и в глазах у него на мгновение вспыхивает что-то неуловимое — не испуг, а как будто происходящее заставляет нервничать и его тоже. Это длится всего несколько мгновений, потом Саша выдыхает и дергает уголком рты. Это все та же уставшая улыбка, но она освещает его лицо, убирая напряжение с губ.

— Пытаюсь побороть ее упрямство, — говорит, кивая на кофемашину.

— Она просто требует особого подхода. — Становлюсь рядом, проверяю, все ли правильно и дарю ему заслуженный «палец вверх». — У тебя все получилось. И даже кокосовое молоко нашел.

— Прости, пришлось совершить рейд на твой холодильник.

— Боюсь, за это ты должен быть казнен — никто в мире не должен знать, что у меня там мышь повесилась.

— Ну, дохлой мыши я не видел, — Сашка проводит пальцами по нижней губе, пытаясь спрятать улыбку. Получается так себе. — Но у тебя, там, кажется, колония живых организмов на камамбере подняла восстание и скоро захватит мир.

Я так благодарна ему за то, что он не возвращает разговор обратно к Юле.

Понимаю, что это немного (или все же сильно?) по-страусиному — прятать голову от проблемы, которая сама по себе не рассосется, но сейчас у меня ровно «ноль» моральных ресурсов разбираться с этим сейчас. Потому что — это очевидно — придется принимать резкие и тяжелые решения, но когда я буду готова — рядом точно никого не должно быть.

Даже Григорьева.

Я беру чашку, разглядываю воздушную пенную «шапочку» сливок и делаю первый глоток.

— У тебя получилось, — выношу свой вердикт.

— Я старался, — в карих глазах появляется мальчишеская гордость. Сашка на секунду замирает и с осторожностью добавляет: — Ты раньше вроде бы любила капучино, Пчелка

Я киваю и опускаю лицо в чашку. До сих пор хорошо помню, как мы пили кофе по утрам на крошечной кухне нашей съемной квартиры. Помню, как Сашка учил меня разбираться в степенях обжарки, чем арабика отличается от робусты и эфиопии. Не хочу, чтобы он видел, как эти воспоминания подкрашивают мои щеки румянцем.

— А ты любил двойной эспрессо, — тихо отвечаю я, делая еще один глоток. — Чтобы хоть как-то продрать глаза после ночных полетов.

— Ничего не изменилось, — соглашается Григорьев.

— Ну… — Я убираю чашку и беру в управление своей вредной кофемашиной в собственные руки. — Только плюс десять лет и у меня, кажется, уже есть первая седина и морщины.

— Майя…

— Есть хочешь? — резко перебиваю. Хорошо знаю его голос, когда он становится таким тихим и твердым одновременно. Таким же голосом он однажды сделал мне предложение, а потом — рассказал про них с Юлей. И совсем недавно — про развод. Малодушно не хочу даже пытаться угадывать, о чем Сашка собирался поговорить в этот раз. Не готова.

— Предлагаешь устроить акт каннибализма над разумной сырной плесенью?

— Там точно должно быть что-то не настолько… живое, — посмеиваюсь и показываю подбородком на ящик справа.

Сашка достает оттуда упаковку соленых крекеров.

— Целый пир. — Подбрасывает ее в воздухе, прежде чем передать мне.

Наши пальцы соприкасаются на оглушительно шелестящей упаковке. Легкий, случайный, но очень осязаемый контакт.

Это не сексуальный разряд.

Это… узнавание.

Старый, глубоко спрятанный электрический ток нашего прошлого.

Я быстро отдергиваю руку, чувствуя, как подрагивают пальцы и горят уши. Григорьев наверняка тоже это почувствовал, потому что свои руки пихает в карманы брюк, как будто наказывает.

— А еще у меня есть банка копченого тунца — с ним можно съесть вообще все, даже картон, — усмехаюсь я, чтобы скрыть неловкость.

Сашка без стеснения шарит по ящикам, находит первую подходящую вазочку и высыпает туда печенье.

Отламываю крекер, кладу в рот. Сухо. Но помогает занять руки и рот.

Григорьев делает глоток кофе, смотрит на меня. Взгляд останавливается на моем лице, на волосах, собранных в небрежный пучок, на домашней пижаме. И хоть я абсолютно одета и мой вид находится на противоположной стороне значения слова «сексуальность», я все равно чувствую себя немного… голой.

— Ты сегодня по-другому выглядела, Пчелка, — говорит он, и в его голосе нет желания порассуждать на тему такой метаморфозы, только констатация факта. — Счастливее. Спокойнее.

Его слова попадают точно в цель. Потому что именно так я себя чувствовала еще сегодня утром, когда надевала кеды и удобный костюм, и бежала за своей мечтой. И даже сейчас, хоть от того настроения не осталось совсем ничего, я все равно ловлю отголоски того счастья.

Жаль, что испачканного.

— Подумала, что иногда стоит делать исключения и выбираться из своего идеального образа, — посмеиваюсь, чтобы это не звучало слишком уж драматично и пафосно.

— Выбирайся почаще, Пчелка — тебе идет.

Мы снова молчим. Этот разговор, легкий на поверхности, похож на тонкий лед, который пропитан подводными течениями. Мы оба одинаково сильно стараемся не задеть друг друга, делаем вид, что в упор не замечаем редкие вибрации в воздухе. И, видимо, одинаково сильно списываем их просто на… погоду и настроение.

Сашка ставит чашку на стол. Подходит ближе. Теперь он стоит так близко, что я чувствую тепло, исходящее от его тела, запах кофе и… его запах. Знакомый до головокружения. Моментально вышвыривающий меня в прошлое, где я даже уснуть не могла, когда он не лежал на соседней подушке. Как украдкой таскала из стиральной машины его футболки, просто потому, что ткань была пропитана им насквозь.

— Ты сильно устал, — говорю я и провожу большим пальцем под тенью у него под глазом. Синяки от недосыпа стали еще заметнее без вечернего света ресторана.

— Есть немного, — его рука поднимается, и я слегка напрягаюсь, потому что думаю, что он снова коснется моих волос. Но Сашка, помедлив, проводит костяшками по щеке. Легко, почти невесомо. Как будто проверяет, настоящая ли я.

Это одновременно и очень нежно, и болезненно. Потому что стирает годы, возвращает меня назад, в те времена, когда такие прикосновения были чем-то естественным и ежедневным. Когда-то именно после такого касания случился наш первый поцелуй.

Я вспоминаю об этом.

На секунду мелькает мысль, что… может быть… а потом где-то сзади замогильно воет мой телефон, и наваждение рассеивается. Я бросаю «прости, минуту!» Одними губами и беру телефон только для того, чтобы сбросить Резника и поставить на беззвучный.

Но Сашка уже допивает кофе жадными глотками, бросает взгляд на наручные часы.

— Я вызову такси, Пчелка.

Уехать? Сейчас?

— Нет, — решительно мотаю головой, удивляясь, насколько твердо звучит мой голос. — Никуда ты не поедешь, Григорьев. Забудь вообще.

— У тебя, кажется… ну… — Он путается в словах, и просто кивает в сторону моего телефона. Намекает, что у меня есть какие-то важные дела с тем, кто названивает мне в такое «интимное» время ближе к полуночи.

— У меня вообще ничего, — отчеканиваю еще более безапелляционно. — Кровать у меня только одна, но очень удобный диван — ты на нем поместишься.

Сашка внимательно изучает мое лицо, как будто ищет там хотя бы намек на то, что я говорю это только из вежливости. Я в ответ скрещиваю руки на груди и напускаю на себя шуточный грозный вид.

Но правда не хочу его отпускать.

Мы, может, назад уже и не склеимся, но это не повод оставлять друг друга без поддержки.

Он кивает, тоже в шутку делая вид, что соглашается через силу.

— Я принесу белье и самую лучшую подушку, которая вообще есть в этом доме!

Но на самом деле до шкафа иду на ватных ногах.

Нахожу комплект белья, теплое одеяло, мягкую подушку.

Несу их обратно, но Сашка выходит наперерез, забирает стопку из моих рук.

Я снова остро чувствую его близость. Тепло. И запах.

Стопорюсь, когда понимаю, что он просто бросает все это куда-то на диван, и его руки обвиваются вокруг меня, крепко и острожно одновременно. Словно я сделана из тонкого стекла, которое только что чудом не разбилось. Щетинистый подбородок опускается мне на макушку.

Мои руки, поддаваясь импульсу, обнимают его за талию, поднимаются выше, пальцы цепляются в натянутую на спине футболку, пока нос утыкается в грудь.

— Ты стал больше, Григорьев, — посмеиваюсь. Это просто еще одна попытка не придавать значительности происходящему, чтобы хоть немного разбавить неловкость момента. Господи, мы три года встречались, два из них — жили под одной крышей, занимались сексом на ужасно неудобном стареньком диване с продавленными пружинами. А теперь вдруг почему-то просто обнять его — это почти как преступление.

— Три раза в неделю спортзал, — он тоже пытается посмеяться в ответ.

Ни хрена это не работает.

Мы просто стоим так, позволяя рукам притягивать нас сильнее друг к другу.

Сашкино сердце начинает стучать сильнее — я чувствую, как каждый удар отдается в мои прижатые к его спине ладони. Это длится совсем недолго, а потом он сам отступает — как-то резко и сразу на несколько шагов.

Проводит пятерней по волосам, как будто хочет заодно «причесать» и свою резкость.

— Мне… нужно в душ. — Еще шаг назад, прикушенная с досадой губа. — Прости, воняю, наверное, как скотина.

— Нет, отлично пахнешь.

— Пчелка, ты вот ни хрена сейчас не помогаешь. — Прищуривается, нервно сглатывает и так сильно сжимает ладони в кулаки, что на руках вздуваются вены.

— Можешь брать любое полотенце, — быстро отвечаю я и зачем-то отворачиваюсь.

Но все равно делаю это слишком поздно, потому что все равно успеваю заметить, что его брюки — сидящие абсолютно безупречно — слишком выразительно натянуты впереди.

Слышу, как он идет в ванную. Закрывает дверь. Жду, когда щелкнет замок, но этого не происходит, а мое нутро буквально вопит: «Да запрись ты, блядь, пожалуйста!»

Я машинально застилаю диван, стараясь избавиться от мыслей о его руках на мне и о том, как приятно ощущалось его крепкое жилистое тело через футболку. И что на долю секунды мне очень сильно захотелось, чтобы он перестал быть деликатным понимающим Сашей, а стал просто… засранцем, который делает — и не спрашивает.

Пока Сашка в душе, быстро переодеваю пижаму на другую, почти такую же — просто чтобы хоть немного избавиться от лежащих поверх одежды воспоминаниях о его прикосновениях. Забираюсь в кровать почти полностью с головой под одеяло.

Но даже так все равно слишком отчетливо слышу звук льющейся воды.

Он заполняет квартиру. Монотонный и успокаивающий.

Убаюкивающий.

Погружающий в сон.

Глава двадцать седьмая

Воскресенье.

Солнце, наглое и жизнерадостное, уже вовсю хозяйничает за окном, пробиваясь сквозь полупрозрачную органзу штор. Я приоткрываю глаза и смотрю в белоснежный потолок, по которому бегают непонятно откуда взявшиеся разноцветные «зайчики».

Впервые за долгие-долгие месяцы не хочется сразу вскакивать.

Не хочется тянуться к телефону.

Не хочется проверять почту, чтобы убедиться, что мир не рухнул без моего ежесекундного контроля. Напоминания, планерки, списки дел — все это растворяется в утреннем свете, становясь каким-то призрачным и неважным.

Я просто лежу. Долго. Веки все еще тяжелые, словно налитые свинцом, но сознание уже лениво, по-кошачьи, потягивается, просыпаясь почти одновременно с мыслями. И там, в этой полудреме, чуткий барометр моего подсознания, замечает то, что еще не успели увидеть мои глаза: в квартире кроме меня больше никого нет.

Лежу еще немного, позволяя хлынувшему хаосу мыслей выстроиться в какое-то подобие порядка. Прокручиваю в голове все, что случилось вчера. Юлькины вопли, острые и режущие, как осколки стекла. Стакан с ярко-красным, как кровь, вином. Ее грязь, хлесткая и липкая, как дерьмо, брошенная на идеально чистую, отполированную поверхность моей жизни. Как она смотрела на меня — взглядом, полным яда и абсурдной ненависти. Как будто я была виновата во всех ее неправильных решениях, в каждом прожженном сантиметре ее собственной, сгоревшей жизни. Невероятный, жуткий абсурд.

Потом — Сашка. Его уставшие глаза. Его пальцы на моей щеке. Его тепло — необходимое мне вчера, как глоток воздуха.

Я резко встаю, спускаю ноги с кровати и с благодарностью встречаю ступнями прохладный пол. Это в нужной степени отрезвляет.

Иду до дивана и стою над ним, разглядывая с придирчивостью места преступления.

Растянутая простыня, кажется, еще до сих пор хранит тепло его тела. На подушке осталась едва заметная вмятина от его головы. Одеяло смято, но футболка поверх него сложена почти аккуратно. Хотя Сашка и аккуратность — это противоположные магнитные полюса. Помедлив немного, беру футболку, подношу ее к носу. Не знаю, как это работает, но на воротничке остался тонкий и едва неуловимый запах кофе, и еще немного свежести после душа. Фантомные Сашкины следы, мимолетные и чертовски настырные. Но его самого — нет.

Я не удивляюсь. Ни капли. Он всегда был таким. Уходил до слов. Не любил прощания, обещания «скоро увидимся», пустопорожние долгие обмены взглядами. Просто уходил — и возвращался: из рейсов, из долгих командировок.

Беру себя в руки и быстро снимаю все постельное белье. Сворачиваю в комок вместе с футболкой, иду в ванну и сразу заправляю в машинку. Включаю стирку. Папу минут прислушиваюсь к звуку работающего мотора и только потом поворачиваюсь к зеркалу.

Щеки у меня помятые, волосы спутались и даже немного похожи на воронье гнездо, но в остальном все не так уж плохо, несмотря на весь ад прошлого вечера.

Поднимаю рукав пижамы. Пленка на руке чуть запотела от тепла кожи. Татуировка — мой черный паук с баночкой яда — выглядит чуть отекшей, кожа вокруг покраснела, но ничего страшного. Немного притуплено пульсирует, словно тихо шепчет под пленкой: «Я здесь, мы сделали это, теперь — вдвоем навсегда».

Сдергиваю с сушилки Сашкину рубашку — она почти высохла, но пятно от вина, конечно, никуда не делось. Я подавляю желание понюхать воротник.

После душа возвращаюсь на кухню. Рубашку бросаю на кресло, одновременно прикидывая, в чем же уехал Саша, если и моя футболка осталась на месте. В пиджаке на голое тело? Я чувствую легкое покалывание в ладонях, вспоминая его вчера, пока он переодевался. Нужно подключать всю силу воли, чтобы не зацикливаться на этих картинках. И не вспоминать его нервное «Пчелка, ты ни хрена не помогаешь».

Чашка с остатками Сашкиного кофе так и стоит на столешнице. Споласкиваю ее, возвращаю в сушилку.

Завариваю себе большую порцию американо. Заказываю завтрак на дом и делаю доставку продуктов из магазина, хотя обычно по воскресеньям в это время уже бегу в любимые ресторации после тренировки и завтракаю чем-то, к чему не приложила свои руки. Но сейчас мысль о том, чтобы высунуть нос из дома, кажется чем-то похожим на подвиг. Возможно, после обеда, когда еще раз в своей голове упакую весь вчерашний вечер в маленькие коробочки для утилизации. Почему-то сейчас, в пустой квартире, они поднимают голову с новой силой. И кружат рядом с любопытными взглядами: «Ну и что ты будешь теперь делать?»

Кофе обжигает язык, но это приятное, заземляющее жжение. Сижу, поджав под себя ноги, в своем любимом кресле у окна, кутаясь в старый кашемировый кардиган, который помнит времена, когда мир еще казался проще, и я наивно верила, что предательство Юли будет последним в моей жизни. Но моя лучшая подруга прекрасно справилась на бис.

Вопрос: «И что теперь?» — продолжает чесаться где-то под кожей.

В голове снова всплывает Дубровский. Или Шершень. Или Слава. Даже не знаю, как его теперь называть. Рука сама тянется к телефону. Открываю нашу новую короткую переписку. Закрываю. Открываю снова. Думаю написать что-то — просто, нейтрально, без подоплеки. Но все, что приходит в голову, звучит либо глупо, либо слишком многозначительно. «Дубровский, ты как, еще не передумал насчет того, чтобы поговорить? Кстати, забыла сказать — весь офис в курсе, что ты меня трахнул!» Господи. Боюсь, что даже если просто напишу ему — обязательно сорвусь и позволю пальцам выйти из-под контроля. Очень в духе той «Майки», которая вчера наряжалась в оверсайз и надевала кеды, потому что позволила себе думать, что может жить без оглядки. А сегодня нужно снова становится серьезной стервой и принимать неприятные, но необходимые решения.

Но пока я думаю, телефон вибрирует входящим. От Сашки: «Пчелка, прости, что ушел, не попрощавшись. Ты так сладко спала, не хотел будить. Спасибо, что приютила». К горлу подкатывает знакомый комок. Вот он, типичный Григорьев. Даже когда мир рушится, он умудряется оставаться… правильным? Деликатным? Не знаю. Просто Сашкой. Быстро набираю ответ: «Все ок. Ты поехал без рубашки — совсем с ума сошел?!» Отправляю и тут же смахиваю уведомление о сообщении от Наташи — она писала вчера вечером и вот снова, очень беспокоится. Натка беспокоится, спрашивает, как я, и снова предлагает свою компанию, чтобы переварить весь этот пиздец. Она обычно всегда очень беспокоится, и мне становится стыдно, что раньше я недостаточно часто благодарила ее за это. Я пишу ей, что у меня все хорошо, что просто выпила перед сном успокоительные и немного торможу, но рад меня совершенно точно не нужно упускать выходные с семьей.

И только потом замечаю, что есть пара пропущенных вызовов. Оба — от Резника. Один — в полночь, второй — в половине первого. Его сообщения я даже не открываю. Нет, Вова, сегодня точно не твой день. Сегодня вообще ничей день, кроме моего, и я планирую провести его максимально эгоистично — жалея себя, как маленькую, и собирая по кусочкам.

Звонок в дверь заставляет сползти с кресла.

Думаю, что это доставка, и только когда нажимаю на защелку, вдруг доходит, что обычно курьер сначала звонит. И что вообще-то доставка из магазина у меня только к полудню, да и завтрак не успели бы привезти так быстро.

Но дверь по инерции открывается.

Резник стоит на моей лестничной клетке, в джинсах и темном свитере, и коротком пальто. Почему-то отмечаю, что его я на нем еще не видела. В руках — бумажный пакет из кондитерской. Выглядит решительно и так, будто готов штурмовать эту дверь, если вдруг я решу захлопнуть ее у него перед носом.

Только этого мне сейчас не хватало для полного «счастья».

— Привет, — говорю максимально нейтрально, стараясь, чтобы голос не дрожал. Отступаю на шаг, пропуская его в квартиру. — Неожиданно.

— Доброе утро, Майя, — он проходит мимо, и я ловлю знакомый аромат перца и виски. Когда-то он приятно и вдохновляюще щекотал ноздри, а сегодня бьет по ним с какой-то агрессивной настойчивостью. — Принес тебе кофе и кюрташи из твоей любимой кондитерской.

Он ставит пакет на кухонный остров с таким видом, будто это не угощение, а улика. Достает оттуда два больших стакана со знакомым логотипом и две перевязанных лентами продолговатых коробки. Я не даю ввести себя в заблуждение этим жестом внимания. Отлично вижу, что Резник не в духе. Это читается в каждом его движении, в том, как напряжены плечи и плотно сжаты губы.

— Могла бы и трубку взять, Майя. Или хотя бы ответить на сообщения. Я, знаешь ли, уже не в то возрасте, чтобы меня отфутболивать. И ты не настолько наивная дура, чтобы всерьез верить, что это сработает.

Его нарочитое «дура» тоже совершенно не случайно.

— Я спала, — вру почти не моргнув глазом. — Вчера был тяжелый день. И вечер. И ночь.

— Я заметил, — голос Резника сочится неприкрытым раздражением. Он даже не пытается это скрыть. — Особенно учитывая, что ты проигнорировала около пяти моих звонков. Или память отшибло после бурного празднования?

Он поворачивается ко мне, и я вижу, как ходят желваки на его скулах. Темные глаза буравят меня насквозь, и в них нет ни капли того тепла, которое я видела в Швейцарии. Только холодный, оценивающий взгляд Потрошителя — того самого, про которого я при первой ж встрече подумала, что от него лучше держаться подальше.

— Если ты приехал читать мне нотации о том, как я должна отвечать на звонки своего начальника в свой законный выходной, то можешь разворачиваться и…

— Я приехал, потому что у меня, в отличие от некоторых, есть такое понятие, как «обязательства»! — рявкает он, перебивая меня на полуслове. Голос срывается на крик, и я инстинктивно делаю шаг назад. — Я, блядь, как идиот, несколько ёбаных дней провел на ногах, решая проблемы, чтобы утром, как последний мудак, мчаться к тебе через полстраны с этими гребаными кюрташами, потому что кто-то вчера был не в настроении! А ты даже телефон взять не соизволила!

Его лицо искажается от злости. Он выглядит так, будто готов разнести мою кухню к чертовой матери.

— У тебя были обязательства, — повторяю я ледяным тоном, чувствуя, как внутри все закипает от обиды и гнева. — А передо мной, значит, никаких обязательств у тебя нет? Например, провести со мной хотя бы один сраный вечер, потому что это мой День рождения, и потому что он всего раз в году, и твоя сраная малолетняя истеричная проблема могла бы просто пойти нахуй?! Или это другое, Владимир Эдуардович? Это, блядь, другое?!

Я сама не замечаю, как перехожу на крик. Слова вылетают изо рта, острые и ядовитые, как осколки стекла. Мне плевать на субординацию, на его статус, на все. Сейчас передо мной просто мужик, который меня предал. Который просто… как будто наигрался в охотника и дальше ему стало просто не интересно.

— Я был занят! — орет в ответ Резник, размахивая руками. — У Оли серьезные проблемы, я не мог ее бросить! Ты хоть представляешь, что такое ответственность за другого человека, Майя?! Или в твоем мире существуют только твои «хочу» и «не хочу»?!

— Ответственность?! — Я смеюсь ему в лицо, и этот смех настолько злой, что царапает даже собственные губы. — Ты говоришь мне об ответственности, Резник? Ты, который сначала рассказывал сказки о том, какая я важная и неповторимая, как нужна, как ты почти готов ради меня на переезд — но даже не соизволил выделить мне один вечер?! Ты даже букет на мой День рождения прислал с курьером, и поздравил по СМС! А теперь приперся с на хрен никому не нужным кофе и едой, считая, что этой щедрой компенсации достаточно, чтобы я растеклась в лужу? Да пошел ты к черту со своей ответственностью!

Я разворачиваюсь, собираясь выставить его вон, лишь бы не видеть перекошенное от ярости лицо. Но он хватает меня за руку, дергает на себя так, что я едва не падаю, и на секунду теряю ориентир в пространстве от приступа головокружения.

— Не смей так со мной разговаривать! — шипит Резник, и с каждой секундой его пальцы все сильнее впиваются в мою кожу, как тиски.

— А ты не смей меня трогать! — Злость придает мне силы — выдергиваю руку и отталкиваю, увеличивая расстояние между нами. Делаю глубокий вдох. И еще один. На таких тонах мы сейчас точно ни до чего не договоримся. — Я не готова сейчас ничего с тобой обсуждать. Я даже в одних стенах с тобой находиться не могу. Уходи.

Говорю это внезапно сильно тише, почти шепотом, потому что силы резко подходят к концу. Внутри все выжжено дотла. Осталась только тупая, ноющая боль и всепоглощающее отвращение. Господи, да где же были мои мозги, когда я во все это вляпалась?

Вопрос риторический.

Резник на секунду замирает, его взгляд мечется по моему лицу, и я вижу, как в нем гаснет ярость, уступая место… чему? Растерянности? Недоумению? Мне, если честно, все равно. Рука, в том месте где он ее держал лишком крепко, ощутимо побаливает, не давая снова свалиться в сожаление и мою любимое: «Ну я же могу уступить и сгладить».

Ни черта я не хочу сглаживать — ни сегодня, ни, скорее всего, больше вообще никогда.

Уж точно не за свой счет.

Резник делает шаг назад, и еще один.

Я поджимаю губы, давая понять, что сожаление, стремительно сменяющее ярость на его лице, меня не интересует. И свое мнение точно не изменю.

А потом его взгляд натыкается на диван. На Сашкину рубашку, которую я туда бросила.

Твою мать.

Я не успеваю даже дернуться — а Резник уже там. Сдергивает, вертит в руках, изучая. Явно соображая, что она слишком велика на меня, и что она в принципе — мужская. А я, какой бы нелепой не была ситуация, почему-то фиксирую: он ниже Сашки, и очень-очень сильно ниже Дубровского. Хотя, справедливости ради, я вообще не знаю никого, кто был бы не_ниже Славы.

На лице Резника появляется сначала — недоумение, потом — подозрение. И, наконец, — ярость. Новая, еще более страшная, чем минуту назад.

— Это что, блядь, такое?! — Его голос снова срывается на крик, но теперь в нем звучат другие нотки. Ревность. Грубая, животная ревность. Он сжимает ткань в кулаке, как будто хочет раздавить. — Чья это, нахуй, тряпка?!

— Тебе. Лучше. Уйти. — повторяю по словам. Хотя в моменте хочу вырвать рубашку у него из рук и заново постирать. В самом ядреном пятновыводителе, который только можно купить за деньги.

— Отвечай, сука! Какой выблядок здесь ночевал?!

Я молчу. Смотрю на него пустыми глазами. Мне больше не больно. Мне просто… никак. Как будто все эмоции выключили тумблером.

— Я спрашиваю, кто это был?! — Резник почти рычит, наседает до тех пор, пока его лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от моего. И вдруг на нем мелькает тень озарения. — А, блядь. Это тот твой малолетний трахальщик-механик?! Дубровский?! До сих пор приходит возвращать должок?! Весь офис, блядь, уже гудит, как ты под него легла! А я, как последний лох — цветы рестораны, заграница, блядь! А ты просто раздвигаешь ноги как последняя шлюха!

Его слова — как удары под дых. Грязные, мерзкие и несправедливые. Но я даже не пытаюсь оправдываться. Зачем? Он все равно не поверит. Он уже все для себя решил.

— Ты мне не муж, — говорю тихо, но твердо. — Не твое сраное дело с кем я трахаюсь.

Каждое слово дается с трудом, как будто я продираюсь сквозь плотную вату. Понимаю, что он не то, что не поверит — даже не услышит. Но, видимо, мозгу нужно зафиксировать, что я хотя бы попыталась. Правда, я даже не знаю, во имя чего, если уже совершенно очевидно, что сказано достаточно, чтобы ставить на этом служебном романе большой и жирный крест.

— Да неужели?! — Он снова смеется, и этот смех полон яда и презрения. — Ну и кто ты после этого, Майя? Святая невинность? Расскажи мне, блядь, как ты, такая правильная и принципиальная, оказалась в одной постели с этим дырявым щенком?! Или он тебе тоже про «обязательства» втирал, пока трахал?!

Его несет. Окончательно и бесповоротно. Резник уже не слышит ни меня, ни себя. Только свое уязвленное мужское эго, обиду и злость. И в этот момент я окончательно понимаю, что все. Конец. Точка невозврата пройдена.

— Знаешь, — я поднимаю на него взгляд, и, наверное, в моих глазах сейчас отражается все то отвращение, которое я к нему испытываю. — Ты прав. Я действительно провела эту ночь с мужчиной. Со своим бывшим. И это было охуенно. Гораздо лучше, чем все ночи с тобой. По крайней мере, после него мне не хотелось срочно бежать в душ.

Я вру. Цинично и ядовито. Каждое слово — как плевок ему в лицо. Я хочу сделать ему больно. Хочу эту маленькую справедливую месть за «шлюху». Хочу, чтобы он захлебнулся ревностью и собственной грязью.

Резник замирает. Его лицо становится белым, как полотно. Глаза расширяются от осознания услышанного. Или, может, от шока. Он смотрит на меня так, будто я только что вонзила нож ему в спину. А потом его черты снова искажает ярость.

— Сука, — выплевывает, и в этом слове столько ненависти, что меня невольно передергивает. — Просто дешевая, блядь, шлюха!

Он разворачивается и идет к двери. На пороге останавливается, оборачивается.

— Чтобы ноги твоей, блядь, в моем кабинете без личного приглашения больше не было! Поняла?! Уволю нахуй, без выходного пособия!

Дверь за ним хлопает с такой силой, что звенят стекла в окнах.

Я остаюсь одна. В пустой квартире. С запахом его парфюма и вкусом его грязи на губах.

Подхожу к кухонному острову. Беру стаканчики с остывшим кофе, коробки с кюрташами. И с размаху выбрасываю все это в мусорное ведро.

Не испытываю ни сожаления, ни боли.

Только отвращение.

И отзвуки звенящей за ушами пустоты.

Глава двадцать восьмая

Завтра среда, на которую у нас запланировано собрание ТОПов, и для меня целое испытание.

Потому что завтра, впервые за десять дней я столкнусь с Резником.

Десять дней, которые тянулись, как расплавленный сыр, липкие и безвкусные. Каждое утро я заставляла себя вставать, натягивать маску «Майя Валентиновна Франковская, HR-директор всея NEXOR Motors» и тащиться в офис. Раньше я бежала на работу, как на праздник. Обожала это чувство — быть нужной, быть в центре событий, решать сложные задачи, видеть результат. Теперь офис превратился в персональный филиал ада. Каждый взгляд кажется осуждающим, каждый шепот за спиной — ядовитым комментарием в мой адрес. «Смотри, это та самая Франковская, которая…» А что «которая» — додумать несложно, человеческая фантазия всегда охотно лепит из дерьма самые виртуозные скульптуры.

Я стараюсь не обращать внимания. Или, по крайней мере, делать вид. Работа, как ни странно, немного спасает. Ее много, она сложная, требует максимальной концентрации. Слияние двух гигантов, LuxDrive и Elyon Motors, — это не просто смена вывески. Это полная перестройка всех HR-процессов, разработка новой кадровой стратегии, интеграция команд, которые еще вчера пересекались друг с другом исключительно по поверхностным вопросам, а сегодня уже начинают ставить друг другу палки в колеса. Приходится заниматься оптимизацией штата — красивое слово для увольнений, от которого меня до сих пор передергивает. Я провожу бесконечные встречи, согласования, пытаюсь сгладить острые углы, сохранить ценных специалистов и при этом выполнить директивы сверху. Мой новый кабинет с видом на море мог бы стать местом силы, но сейчас он больше похож на аквариум, в котором я все чаще начинаю задыхаться.

С Сашкой мы созванивались еще пару раз. Короткие, дежурные разговоры. «Как ты?» — «Нормально». — «Точно?» — «Точно». Ни он, ни я не предлагаем встретиться. Наверное, ему тоже нужно время, чтобы переварить Юлькин перформанс. А может, он, как и я, просто не знает, что говорить. После того, как он провел ночь у меня на диване, между нами повисла какая-то новая, еще более сложная недосказанность. Как будто мы выросли из чего-то старого, а новое примерять боимся. Или просто не хотим.

Резник… молчит. Словно воды в рот набрал. После того воскресного утра, когда он вылетел из моей квартиры, как ошпаренный, мы ни разу не пересеклись в офисе. Удивительно, учитывая, что наши кабинеты теперь на одном этаже. Видимо, мы оба настолько взаимно хотим избегать нежелательных встреч, что это работает как магниты с одинаковыми полюсами — мы отталкиваемся в разные стороны даже на физическом уровне. Или он просто окончательно переключился на свои очень важные «обязательствами». Сейчас, когда полностью спал флёр моей увлеченности, я вдруг отчетливо понимаю, насколько в действительности странно выглядели со стороны его поездки. И непонятная несовершеннолетняя то ли крестница, то ли племянница, о которой почему-то не могла позаботиться собственная мать, но заботился почти посторонний мужик, и ради этого даже срывался за тридевять земель. Мне было не все равно, но тогда мне казалось, что это все — маленькие приятные штрихи к его ответственности, доказательства того, что Резник может мир на уши поднять ради близких. Теперь я чувствую себя так, будто меня… поимели.

Да и плевать. После той сцены и его мерзких обвинений, я вычеркнула Резника из своей жизни. Жестко, без сожалений. Отвращение — сильное чувство. Оно, как кислота, выжигает все остальное. Даже ту симпатию, которая успела зародиться в швейцарских Альпах. И из которой я на полном серьезе собиралась потихоньку вырастить настоящее чувство.

А вот со Славой… все гораздо сложнее. Я так и не решилась ему позвонить. Номер, который он прислал, так и висит в моей телефонной книге немым укором — «Шершень». Каждый раз, когда я случайно натыкаюсь на него взглядом, внутри что-то болезненно сжимается. Наша переписка в Инстаграме сошла на нет. После моего обещания позвонить и его «Теперь у меня есть твой номер — ты попала, Би» он больше не писал. И я не пишу. Мне отчаянно не хватает нашего книжного клуба. Его язвительных комментариев, наших споров до хрипоты о мотивах героев, его неожиданно глубоких мыслей, замаскированных под цинизм. Мне нужен Шершень. Тот самый, анонимный, с аватаркой в виде скелетоидной руки и любовью к Ницше. Тот, кому я могла вывалить всю свою боль и не бояться осуждения. Но Шершень теперь — это Дубровский. Вячеслав Павлович Дубровский, руководитель проектного отдела разработки NEXOR Motors, мой коллега, важный — один из самых важных! — кадров в новой структуре, потому что в отличие от нас, моря офисного планктона, он занимается созданием тачек. То есть буквально — на него и его двух конструкторов, возложена самая важная на ближайшие годы задача. Я уже давным-давно простила ему все те слова, которые он сказал после самого крышесносного секса в моей жизни. Писать ему я не могу совсем не по этому.

Просто после Юлькиной истерики и всплывших на поверхность «приятных» фактов, мои глаза открылись не только на странные поездки Резника, но и на наши со Славой… «отношения». Которые не могут быть либо только рабочими, либо только личными. И вариант с «личным» возможен исключительно в случае, если один из нас отсюда уйдет. Просить без пяти минут тридцатилетнего мужика забить ради меня на свою карьеру и грандиозные перспективы в жизни — это запредельный уровень эгоизма. Даже для той части меня, которая прямо сейчас хочет уволить Дубровского к чертовой матери, а потом набрать его номер и напомнить, что он, вообще-то, должен мне свидание.

Я запрокидываю голову на спинку кресла и горько смеюсь. Господи, да какие отношения, о чем я вообще? Мы коллеги. У него, судя по всему, уже есть какая-то постоянная «брюнетка». Но даже если по какой-то причине он и правда совершенно свободен… Что я могу ему предложить? Себя? Женщину, которая на пять лет старше, с багажом из прошлого в виде тайного романа с генеральным директором в структуре, где мы оба с ним работаем? Меня замыкает от одной мысли о том, какими глазами будет смотреть на меня Дубровский, когда об этом узнает. А может, уже знает? Может, это я, как обычно, обо всем узнаю последней?

Все десять дней я пыталась убедить себя, что все это — просто блажь. Что мое влечение к Дубровскому — это всего лишь реакция на стресс, на одиночество, на чертовски привлекательную внешность и ум. Что меня отпустит. Должно отпустить. Но каждый вечер, когда я остаюсь одна в своей пустой квартире, рука сама тянется к телефону. Открыть его профиль в Инсте, посмотреть на эти черно-белые эстетичные фотографии, на которых нет его лица, но есть его душа. Прочитать его старые сообщения. Вспомнить его удаленные фото на большом черном байке.

Мне нужен Шершень. Просто поговорить. О книгах. О фильмах. О жизни. О том, как хреново бывает, когда тебя предает самый близкий человек. Но его больше нет.

Есть только Дубровский.

А с ним я говорить не могу.

Потому что не знаю как.

Длиннющий рабочий день, наконец, заканчивается. Я закрываю последнюю папку с документами для завтрашнего «исторического» собрания, тру виски, пытаясь унять ноющую головную боль, которая преследует меня уже несколько часов. В кабинете тихо, но если прислушаться, то можно поймать шуршание шин по снегу, который валит уже третий день не переставая. Моя маленькая «Медуза» продолжает жить на подземной парковке, пока я езжу на такси.

— Мы готовы? — Амина заглядывает в кабинет с неизменной чашкой дымящегося капучино и стопкой свежих распечаток, которые она, кажется, генерирует с космической скоростью. — Я тут пробежалась по списку приглашенных… Там такой состав, что мне заранее дурно. Помощник вице-премьер министра, серьезно?

— Успокойся, Амина, — пытаюсь выдавить из себя подобие ободряющей улыбки, хотя у самой под ложечкой неприятно сосет от предвкушения завтрашнего «шоу». Но совсем не из-за парочки громки фамилий, а потому что придется провести в одних стенах с Резником минимум полтора-два часа. — Нам с тобой не придется отчитываться за внешний госдолг. Наша задача — четко и профессионально представить новую структуру, а дальше пусть уже большие дяди решают, кто кому Буратино. Ты свою часть подготовила идеально, я — свою. Так что выдыхай.

— Легко сказать «выдыхай», — она ставит чашку мне на стол, рядом с почти остывшим обеденным кофе, который я так и не успела допить. — У меня от одного вида Резника сегодня уже глаз дергался. Он последнее время сильно не в духе.

Я задерживаю руки на чашке свежего капучино, так и не рискнув оторвать ее от столешницы. Кручу в голове паническую мысль, почему Амина именно сейчас вдруг решила заговорить о генеральном. Но быстро себя останавливаю, потому что это и правда начинает походить на паранойю.

— Наверное, он тоже беспокоится о том, как завтра все пройдет, — говорю максимально ровным тоном.

— Ага, — фыркает Амина. — Как обычно, когда ему нужно выпендриться перед большими людьми.

Я поднимаю на нее вопросительный взгляд, Амина секунду выжидает, а потом, привычно подсаживаясь на стул, делает «особенное лицо» — как всегда, когда приносила мне в клювике очередную сплетню. После Юлиного бенефиса на моем Дне рождения, она не пыталась приходить с новостям из-за кулис, видимо, чувствовала себя виноватой, что самую главную сплетню обо мне никак не могла пресечь. Но теперь явно намерена оторваться.

А у меня, если быть до конца откровенной, нет ни единой причины закрывать ей рот.

Во мне до сих пор горит злость за те его слова. Может, мне просто хочется, чтобы слова Амины окончательно сбили с Резника его фальшивую позолоту?

— Ты же помнишь ту историю с немцами, когда они приезжали «перенимать опыт»? — начинает Амина, понизив голос до заговорщицкого шепота, хотя в кабинете, кроме нас, никого. — Тогда еще все носились как ошпаренные, потому что Резник устроил показательную порку отделу логистики прямо перед их приездом. Мол, смотрите, какие мы тут все эффективные и как быстро решаем проблемы.

Я киваю, смутно припоминая тот аврал. Тогда это казалось просто очередной демонстрацией «жесткого менеджмента» от Потрошителя.

— Так вот, — продолжает Амина, ее глаза блестят от предвкушения, — немцы-то, конечно, покивали, сделали умные лица, но потом, в кулуарах, один из их переводчиков проболтался нашему парню из маркетинга, что вся эта «эффективность» — чистой воды показуха. Что у них в Германии такие «проблемы», как у нашей логистики, решаются одним звонком и без публичных экзекуций. А Резник просто… ну, ты понимаешь, пустил пыль в глаза. Создал видимость бурной деятельности, чтобы на его фоне выглядеть спасителем отечества.

Я молча отпиваю капучино. Слова Амины ложатся на благодатную почву моей недавней обиды. Тщеславие. Да, это очень в его духе. Он всегда стремился быть в центре внимания, всегда хотел, чтобы его решения казались единственно верными и гениальными. Даже когда это было не совсем так.

— А помнишь презентацию «Фалькона»? — не унимается Амина. — Когда он так красиво распинался про инновационные подходы и прорывные технологии, которые он лично курировал? Так вот, половина тех «прорывных технологий» — это наработки еще команды Ермакова, которые Резник просто… «творчески переосмыслил».

— Присвоил, — говорю то, что она из деликатности не решается сказать.

Амина не громко, но выразительно постукивает ладонью по столу, и продолжает:

— Нет, он, конечно, умеет красиво упаковать и продать. И пара-тройка его стратегий действительно сработали. Но чтобы прямо гений управленческой мысли… Сомневаюсь. Но вот чего у Владимира Эдуардовича не отнять, — замечаю, что она намеренно произносит его имя отчество с легким оттенком иронии, — так это эффектно играть роль незаменимого человека, на котором все держится.

Я слушаю Амину, и внутри что-то неприятно скребется. Не потому, что ее слова — откровение. Я и сама подмечала за Резником эту склонность к самолюбованию, к преувеличению собственных заслуг. Просто сейчас, после всего, что между нами было — и не было, — это знание ощущается особенно горько. Как будто я позволила обмануть себя не только в личном, но и в профессиональном. Поверила в образ, который он так старательно создавал.

— Он просто очень любит, когда все крутится вокруг него, — заключает Амина, заметив, видимо, перемену в моем лице. — Когда его хвалят, когда им восхищаются. А большие люди, шишки из министерств — это же идеальная аудитория. Вот он и старается. Помяни мое слово — завтра будет снова будет павлиний хвост распускать, рассказывая, как он в одиночку спас нашу компанию от неминуемого краха и вывел на орбиту мирового автопрома.

Я криво усмехаюсь. Да, пожалуй, именно так все и будет. И от этой мысли становится еще противнее. Как будто та тонкая, едва уловимая симпатия, которая еще теплилась где-то в глубине души к «Вове», окончательно гаснет, оставляя после себя только холодный пепел разочарования. И злость. Даже не на него, а на себя — за то, что позволила этому «павлину» так близко подобраться.

Хотя я даже знаю причину, по которой «позволила».

Просто слишком поспешила. Не до конца перемолотила обида к Дубровскому.

Думала, раз на горизонте появился подходящий взрослый и ответственный мужчина, значит — это сигнал к тому, что пора идти во что-то серьезное.

— Ну… значит, нам придется пережить весь завтрашний карнавал, — натягиваю свой любимый деловой вид, чтобы немного приободрить Амину. — Ну первый самодур на нашей памяти, да?

Она скалится, вспоминает нашу любимую байку годичной давности.

Мы смеемся.

Достаточно для того, чтобы завтра выдержать любой натиск Потрошителя, если он снова начнет давить.

— Ладно, — я ставлю чашку, беру сумку. — Я сегодня пораньше. Мне нужна тишина и горячая ванна.

— Правильное решение. — Амина выходит вместе со мной в приемную, быстро одевается и подкрашивает губы красным. Замечает мой вопросительный взгляд. Слегка смущается. — У меня… ну, типа свидание. Раз мы сегодня пораньше.

— Так! — Я делаю вид, что хмурюсь со все строгостью. — В следующий раз не вздумай меня сторожить, тем более, если есть важная причина уйти пораньше.

Я выхожу на крыльцо, осматриваю завалы снега, который идет не переставая уже несколько дней подряд. Моя «Медуза» продолжает стоять в гараже, и я все больше и чаще задумываюсь о том, что эту машину, как бы сильно она мне не нравилась, придется сменить. Но все равно пока прячу эти мысли. Потому что сразу после переезда в новый офис, у меня появилась такая же навязчивая идея о смене жилья — купить квартиру поближе, с видом на море, как я всегда мечтала, и чтобы на работу не пришлось кататься буквально через весь город. Хорошо, что эти мысли не ушли дальше фантазий, потому что после ссоры в Резником и вскрывшихся слухов обо мне и Дубровском, чутье подсказывает — подстраивать жизнь под новый офис пока еще слишком рано.

Большой «внедорожник» Резника стоит на парковке.

Пока жду такси, которое ползет черепашьим ходом, как маленькая держу пальцы скрещенными, чтобы не столкнуться с ним на крыльце. И дело не в том, что я боюсь еще одного безобразного выяснения отношений. Как раз это вряд ли — Резник слишком дорожит своей репутацией, чтобы рисковать ею пусть даже на виду полупустого офиса. Я просто не хочу его видеть. Мысль об этом заставляет меня плотнее кутаться в шарф.

К счастью, машина приезжает раньше. Хотя я готова поспорить, что слышу сзади его шаги как раз в тот момент, когда бегу до такси вниз по ступенькам.

В теплом салоне откидываюсь на сиденье и прикрываю глаза. В голове — калейдоскоп из лиц, цифр, графиков, невысказанных опасений и глухой, почти физической усталости. Верчу в руках телефон, читаю сообщения от Сашки и немного оттаиваю, пока разглядываю его фото из кабины и еще несколько селфи из окна в каком-то красивом римском отеле. Отвечаю, что ему определенно стоит снова вернуться к фотографии — когда-то он из дома не выходил без своей любимой, морально устаревшей, но еще очень на ходу зеркальной «старушки».

Хочу спрятать телефон в карман, но торможу.

Потому что пальцы все равно тянутся к переписке с Шершнем. Или с Дубровским.

Господи, мне так не хватает наших вечерних разговоров о книгах и обо всем на свете, что натурально ломает. Я как будто потеряла… родственную душу. Потому что ему, красавчику Дубровскому с девушкой (вероятно) в анамнезе, взять и написать что-то в духе: «Ну и как тебе новый фильм Бёртона?» просто физически не могу. А прямо сейчас, пока я разглядываю нашу переписку просроченной десятидневной давности, мне ужасно хочется просто… написать ему, что все слишком круто изменилось, и что я молчу, потому что просто не могу соединить в своей голове Шершня и Дубровского.

Собираюсь с силами и все-таки прячу телефон в карман, но это все равно ненадолго. Потому когда до моего дома остается папа кварталов, он вибрирует. На экране — входящее сообщение от Резника. Я бросаю взгляд на часы, прикидывая, что если вдруг это какой-то рабочий вопрос — я просто не отвечу и все.

Но это совершенно точно не по работе.

Потрошитель: Если ты успокоилась — давай поговорим. Свободна сегодня?

Потрошитель: Сбегать у меня из-под носа как-то по-детски, не находишь?

Значит, мне не показалось, что на крыльце за моей спиной стоял все-таки он.

Я несколько раз перечитываю короткие строчки, пытаясь уловить скрытый подтекст. Он всерьез думает, что после его «шлюха» и «сука» я побегу на свидание по первому щелчку пальцев буквально… в восьмом часу вечера? Ну что сказать — проблем с самооценкой у Резника точно никогда не было.

Прикидываю в голове пару вариантов. Он короткого «иди нахуй» до более красивого: «Идите нахуй, Владимир Эдуардович!». Но обида обидой, а он все-таки мой начальник — и лучшее живое напоминание, почему нельзя поддаваться импульсам и как важно всегда — ВСЕГДА! — отделять работу от личного. Поэтому, сделав глубокий вдох, пишу ему очень сухо и сдержано:

Я: Владимир Эдуардович, я действительно очень устала. Никаких личных разговоров у нас с вами больше не будет. А для рабочих — я вашем распоряжении в офисе, в рабочее время. Прошу не беспокоить меня во внерабочее по вопросам, не требующим немедленного решения.

Получается немного длиннее, чем уместно, но, подумав, не нахожу повода стереть хоть бы слово. Надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы поставить еще одну точку.

Отправляю и тут же убираю телефон в карман. Все. На сегодня точно хватит телефона. Дома меня ждет наполненная до краев теплая ванна, хороший ужин и отбой в двадцать два ноль-ноль, чтобы завтра мои мозги были работоспособными на двести процентов.

Такси плавно тормозит у моего подъезда. Расплачиваюсь, выхожу на промозглый февральский воздух. Снежинки лениво кружат в свете фонарей, оседая на ресницах и волосах. Поднимаю голову, делаю глубокий вдох, чтобы взбодриться и окончательно выколотить из себя до сих пор торчащее в кончиках пальцев послевкусие сообщения Резника.

И замираю.

Рядом с моим подъездом, припаркованный так, чтобы не бросаться в глаза, но и не прятаться, стоит знакомый темно-синий «Патриот».

Тот самый.

А рядом с ним, прислонившись плечом к холодному металлу, стоит Дубровский.

В расстегнутой на груди модной куртке, из-под которой виднеется темный свитер. Джинсы, тяжелые ботинки. Одна рука в кармане. В другой — что-то странное с длинными конечностями. Но — розового цвета.

Он не предпринимает попыток подойти. Если бы вдруг я приехала не одна — меня его присутствие никак бы не скомпрометировало. И даже сейчас я могу проигнорить его и зайти в подъезд — и он вряд ли побежит за мной.

Я все это могу сделать.

Но не хочу. Конечно, не хочу.

Слава смотрит на меня сосредоточенно и немного хмуро. Серебряный взгляд такой пронзительный, что мурашки по коже. Не те, что от холода. Другие.

— Слава? — Мой голос предает и дрожит. — Что ты здесь делаешь? Как… как ты узнал, где я живу?

Он отлепляется от машины, делает несколько шагов мне навстречу. Останавливается в паре метров, не сокращая дистанцию до опасной. Обращаю внимание, что та розовая непонятная штука в его руке — плюшевый паук. Но Дубровский не спешит его отдавать.

— Подвозил как-то, — в его голосе ни намека на улыбку, только глухая, едва уловимая хрипотца. Та самая, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание, когда вспоминаю его «Би». — Забыла?

Сердце пропускает удар. Потом еще один. «Подвозил». Всего одно слово, но в нем — целый ураган воспоминаний. Тот вечер. Его руки. Его губы. Его запах. Огромное ванильное счастье — и слишком быстрая режущая унизительная боль. Я снова спотыкаюсь об эту двойственность, об этого Шершня-Дубровского, потому что один из них подрезал мне крылья, а другой — был рядом, пока я училась летать заново. И проклятая голова наотрез отказывается слеплять их в одно.

— Ты меня избегаешь. — Он делает еще один шаг, и плюшевая игрушка в его ладони слегка покачивает всеми длинными щупальцами. — Даже в сообщениях.

— Я… — Запинаюсь, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучат как жалкое оправдание. — У меня сейчас очень много работы. Слияние, новая должность, ты же знаешь… Завтра приедут какие-то важные шишки из министерства и я уже неделю из-за этого спать не могу.

— Знаю, Би. — Дубровский усмехается, но эта усмешка не касается его глаз. В них по-прежнему напряжение и какая-то затаенная боль. Или мне это кажется? — Только дело не в работе, Майя. Мы оба это понимаем.

Я молчу. Потому что он прав. Дело не в работе. Дело в нем.

В том, что рядом с ним — как сейчас — я до чертиков боюсь потерять контроль и снова стать той, другой Майей — слабой, уязвимой, которая позволяла ему вообще все и не хотела включать тормоза. Потому что ведомое инстинктами тело почему-то решило, что раз он так мастерски управляется со спортивной тачкой, то рулить мной он точно сможет. А теперь ко всему этому добавились образы на огромном мотоцикле, который он тогда, на том коротком видео…

Господи.

Слава снова делает шаг. Теперь он совсем близко. Я чувствую его дыхание на своей коже, его простой, но совершенно особенный запах — свежесть минералки, лайм, немного сигаретного дыма и… чего-то еще, неуловимо притягательного, от чего внутри все сжимается в тугой комок. Мое тело реагирует на него предательски остро — ладони потеют, сердце колотится где-то в горле, а внизу живота разливается тягучее, запретное тепло.

— Не надо, — шепчу я, когда он вытягивает руку из кармана, заводит ладонь мне на шею, под волосы. Сжимает пальцы — не сильно, а просто фиксируя.

Его прикосновение обжигает так сильно, что хочется сначала сбросить руку, а потом — податься навстречу, отпустить долбанные тормоза и попросить: «Еще…».

Я пытаюсь отстраниться, но он не дает. Наоборот, притягивает ближе.

— Почему, Би? — Голос Дубровского звучит хрипло, почти на грани срыва. — Ты до сих пор обижаешься? Что мне, блядь, сделать, Би? Скажи — я сделаю.

Я отчаянно мотаю головой.

— Нет, не обижаюсь. Дело не в этом.

Он подвигается еще ближе.

Наклоняется, его лицо оказывается совсем близко. Я вижу каждую ресницу, каждую пору на его коже, маленькую родинку над верхней губой — почему раньше не замечала? Потому что она практически незаметная? Или просто, несмотря на все, что было, впервые смотрю на него вот так — очень-очень близко.

— Так в чем дело, Би? — Серебряные глаза становятся голодными, требовательными. И… обещающими одновременно.

Он собирается меня поцеловать. Я знаю это. И часть меня отчаянно этого хочет. Та самая, глупая, безрассудная Майя, которая до сих пор верит в сказки и ждет своего принца на черном байке.

Но другая часть, которая до сих пор не в состоянии переварить сплетни и роман с Резником, которая ежесекундно напоминает мне, во что превращаются романы на работе, отчаянно сопротивляется.

Я отворачиваю голову, пытаюсь вырваться из его захвата. Справедливости ради — не очень стараюсь. Потому что ощущать его так близко — слишком приятно. Потому что его запах щекочет все мои обонятельные рецепторы. Даже те, что между ног, хотя их там попросту не существует.

— Пусти, — голос срывается.

— Нет, — Слава сильнее сжимает мою шею, пальцы впиваются в кожу. Не больно, но настойчиво. Безапелляционно. — Да посмотри ты, блядь, на меня, Би.

Я подчиняюсь. Встречаюсь с его взглядом, и тону.

Тону в этом серебристом пламени, которое обещает сжечь меня дотла.

Еще раз. Снова. Возможно, на этот раз окончательно, вместе с костями.

Он берет, не спрашивая. Он выше, сильнее. Он ломает мое сопротивление так же легко, как ломал его в тот вечер. Но это не скотская мужская грубость, от которой хочется закрыться руками и звать на помощь. Это мужская настойчивость, уверенность в том, что у него есть право. Право на меня.

— Прости, Би, — выдыхает сверху вниз, сутулится, чтобы хоть немного уравнять нашу разницу в росте. — Бошку мне сносишь.

Его губы накрывают мои — сначала осторожно, будто пробует, можно ли. Проверяет. Дыхание горячее, губы жадные, но еще сдержанные.

Я почти не дышу, вцепившись пальцами в рукав его куртки, как будто он — единственное, что держит меня на земле. А потом — подаюсь вперед. Сама. Не задумываясь, не контролируя. Просто открываю рот навстречу его губам, как будто здесь и сейчас от этого зависит моя жизнь.

И этого как будто хватает, чтобы он сорвался с тормозов.

Второй рукой за талию вжимает меня в себя, сильно, до хруста. Но остается там недолго — я скорее чувствую, чем понимаю, как запихивает плюшевую игрушку мне в сумку, а потом — снова ладонью ко мне, скользит вниз, обхватывает ягодицу, сминает — я не понимаю, стою ли вообще на ногах. Я захлебываюсь этим поцелуем. Пью его безумную, пошлую, беспощадную жажду. И дрожу, потому что его губы срывают с меня остатки здравомыслия.

Слава больше не пробует — он берет. Целует глубоко, по-мужски.

Господи, просто… трахает ртом.

Мой язык ловит его. Играет, отзывается. Я слышу, как в его груди вибрирует негромко рык, когда я отчаянно лижу теплый шарик у него в языке. Мы целуемся, как будто это не поцелуй, а попытка проглотить друг друга. Я прижимаюсь к нему животом и вздрагиваю — он возбужден. Настолько, что это не просто угадывается — это ощущается всем телом. Его эрекция вдавливается мне в живот, но Слава даже не пытается это скрыть. Наоборот — будто нарочно вжимает себя плотнее и жестче.

— Чувствуешь, да? — шепчет в мои губы, хриплым, сорванным голосом. — Реально крышу мне сносишь, Би.

У меня перехватывает дыхание. Я стону — глухо, жадно, не в силах больше сдерживаться. Сжимаю в кулаках свитер на его крепкой груди, тяну на себя, чтобы был еще ближе.

Окончательно дурею — целую, впиваюсь зубами в колечко в нижней губе. Оттягиваю.

Слава на секунду разжимает губы с влажным звуком, улыбается, толкает к своей машине. Мои ноги послушно двигаются. А потом он набрасывается на меня с новой силой.

Мои бедра тянут к нему.

Он опускает обе руки мне на ягодицы, сжимает до моего короткого вскрика. Приподнимает — совсем легко, без тени усилий. Толкает к машине. Я слышу, как глухо ударяюсь о металл. Не больно — только звонко. Как по команде, мои руки тянут его за плечи. Мы оба одеты, но как будто голые изнутри.

— Я бы сейчас тебя всю вылизал, прямо здесь, — шепчет куда-то мне в шею. — До истерики, Би.

Я задыхаюсь, потому что никто и никогда не говори мне такого.

Его голос — рваный, дыхание — грязное, слишком откровенное.

— Сдавайся, Би, — он снова целует. В уголок рта, в подбородок, в щеку, прикусывает кожу чуть ниже мочки уха. — Скажи, что я не один в этой хуйне по уши.

Я собираюсь сказать. Уже почти говорю. Но именно в этот момент — проклятый, отчаянный момент — телефон в моем кармане начинает… выть.

Я вздрагиваю, как от пощечины. Холод обрушивается на кожу, просачивается в легкие. Как будто меня вышвырнули из теплой ванны прямо в морозильную камеру.

Слава рычит. Не словами. Глухо, низко, внутри груди. И отпускает меня не сразу. Целует еще раз, быстро, сильно, как будто делает последний глоток.

— Черт… — выдыхает.

Я тяжело сползаю вниз, чувствуя, как дрожат колени.

Телефон продолжает истошно выть. Я достаю его с тремором в пальцах.

Знаю, кто это.

Чей это персональный рингтон, но все равно смотрю на экран.

И мгновенно выныриваю обратно в реальность.

Я смотрю на экран, на Славу, потом снова на экран. Губы все еще припухшие от поцелуя, а на коже до сих пор ощущаются его прикосновения. Грубые, сильные, наглые. Господи, такие приятно наглые.

Имя «Потрошитель» разрывают остатки только что пережитого дурмана, уступая место беспощадному голосу разума. Резник. Сейчас. В тот самый момент, когда я почти позволила себе… снова.

Издевательское напоминание о том, что бывает, когда я разрешаю себе быть импульсивной. Когда моими действиями руководит нетрезвый расчет, а… вообще непонятно что.

Сбрасываю вызов, палец сам нажимает на красную кнопку, обрывая эту пытку. В ушах до сих пор стоит проклятый вой (нужно сменить рингтон, блин), а перед глазами — лицо Славы, искаженное чем-то средним между недоумением и плохо скрытым раздражением. Пытаюсь перевести дыхание, но воздух застревает в легких колючим комком. Господи, ну почему именно сейчас? Почему именно он?

— Все в порядке? — Голос Дубровского звучит глухо, пока он внимательно изучает мое лицо.

— Да, — киваю слишком быстро, слишком рвано. — Просто… работа. Неотложное.

Ложь. Наглая, откровенная ложь. Но что я еще могу ему сказать? Что звонил мой начальник, с которым у меня был короткий, но оставивший слишком много «приятных воспоминаний» роман? Что этот звонок — как ушат ледяной воды, который выдернул меня из огня его поцелуя и вернул в жестокую реальность, где у нас с ним ни черта не может быть будущего?

Телефон снова оживает, на этот раз вибрацией, но я уже знаю, кто это. Снова Резник. Настойчивый, как всегда. Не привыкший к отказам. Я с силой сжимаю аппарат в руке, борясь с желанием швырнуть его в ближайший сугроб. Вместо этого, судорожно нащупываю кнопку беззвучного режима. Пусть хоть обзвонится. Сейчас мне не до него.

Слава делает шаг ко мне, снова пытается обнять, притянуть к себе. Его руки уже на моей талии, пальцы обжигают даже сквозь плотную ткань пальто. Я чувствую его тепло и запах, и на мгновение снова теряю голову, готовая поддаться.

Просто хочется… забыть обо всем.

Но потом перед глазами всплывает лицо Резника, его грязные обвинения.

Слова, брошенные Юлей в чат, о том, «кому еще сосет Франковская».

И я резко отстраняюсь, выставляя перед собой руку, как щит.

— Не надо, Слава. Пожалуйста.

Он хмурится. В серебряных глазах мелькает что-то похожее на обиду, но он отступает. Не сразу. Секунду еще борется с собой, я это вижу по напряженным желвакам на скулах. Но потом все же отходит к машине, скрещивает руки на груди и прислоняется к холодному металлу. Дает понять, что больше не сделает ни шагу, не скажет ни слова, пока я сама этого не захочу. Молчаливый упрек, который бьет сильнее любой пощечины.

Я смотрю на него, и сердце разрывается на части.

Боже, зачем ты такой?!

Такой красивый, такой желанный, такой… запретный.

И этот розовый плюшевый паук, которого я зачем-то достаю из сумки и мну в руках, сейчас кажется каким-то нелепым символом нашей невозможной истории.

Тишина между нами становится почти осязаемой, густой и тяжелой. Я понимаю, что должна что-то сказать. Что не могу просто так развернуться и уйти, оставив его здесь, одного, с этим немым вопросом в глазах.

А вместо этого продолжаю пялиться на его расстегнутую куртку. На узкий свитер.

Вспоминать, какая у него крепкая как будто каменная грудь, когда он прижимает меня к себе.

— Холодно, — голос у меня тихий, неуверенный. — Ты бы застегнулся.

Он криво усмехается.

— Я в порядке, Би. Не спрыгивай. Может, предложишь мне зайти?

Сначала даже почти киваю в ответ.

А потом «ловлю» отрезвляющий внутренний протест. Я слишком устала бороться. С ним. С собой. С этим проклятым влечением, которое сильнее любых доводов разума. У меня не хватит сил сопротивляться ему. И в итоге… я знаю, что будет, как только мы переступим порог. Это настолько же очевидно, как и тот факт, что Дубровский до сих пор возбужден, а мои глаза, куда бы я не пыталась их спрятать, все равно это видят.

Это будет еще одна ошибка. Наверняка, чертовски приятная. Огромная, непоправимая ошибка.

Я задолбалась снова и снова ошибаться.

— Все повторится, Слава.

— Прогресс — ты начала называть меня по имени, Би.

— Ты знаешь, чем все закончится, если мы поднимемся ко мне, — упрямо стою на своем.

— Если ты переживаешь, что я на тебя наброшусь — то… нет. — Дубровский поглаживает пальцем колечко в нижней губе, даже не пытаясь скрыть, что вкладывает явный подтекст в эти слова. И мне даже в угадайку играть не приходится, потому что он тут же и признается: — По крайней мере до тех пор, пока ты сама об этом не попросишь.

Мы обмениваемся взглядами.

Я вспоминаю пошлые слова, которые он шептал мне всего несколько минут назад.

Краснею.

Дубровский это видит. На секунду кажется, что нарушит свое молчаливое обещание не трогать меня без согласия, но он даже с места не двигается.

— Я… я не готова, Слава, — тереблю в руках плюшевую игрушку. — Я просто… не могу.

Расстояние между нами в пару метров, но запах лайма и табака мешают мне сосредоточиться. А Дубровский как будто нарочно достает сигарету, закуривает, и на секунду его лицо теряется в сизом дыму. А я просто тупо как зачарованная, пялюсь на его длинные, покрытые странными татуированными символами пальцы, которые даже сигарету держат так, что это выглядит как запретное порно.

— Я понимаю, — на контрасте с горьким запахом дыма, который щекочет ноздри, голос Дубровского звучит почти нежно. — Но мы можем хотя бы попробовать, Би? Дай нам шанс. Один. Бросай к черту свои, блядь… отношения. Я смогу о тебе позаботиться. Я…

Его слова — как раскаленный нож в сердце. «Я смогу о тебе позаботиться». Господи, как же я этого хочу. Хочу поверить, хочу отпустить все свои страхи и сомнения, хочу просто упасть в его объятия и позволить ему… просто быть рядом. Даже просто быть, без всяких предварительных условий и списков, кто и за что несет ответственность. И даже кажется, что это будет самая естественная вещь на свете.

Только правильная ли?

Или я просто пытаюсь заткнуть еще одну дыру? Поездка с Резником в Швейцарию тоже казалась чертовски «правильной». А вчера, если бы Сашке не хватило благоразумия за нас двоих — утром я бы точно сожалела о том, что еще накануне вечером казалось «правильным».

— Би, слушай…

— Слава, — я перебиваю его, не давая договорить. Голос дрожит, сердце отчаянно орет, что говорить этого не нужно. Но мозг понимает — именно это я и должна сказать. Именно сейчас. — У меня… у меня был роман с Резником.

Он замирает. Я вижу, как медленно гаснет огонь в его глазах, уступая место холодному, острому осознанию.

— С кем? — переспрашивает, хотя и так понятно, что он прекрасно все расслышал.

— С Резником, — каждое слово дается мне с невероятным трудом. — С моим начальником.

Слава молчит, чуть сильнее хмурится.

Мне хочется убежать, спрятаться в подъезде, где меня точно уже не достанет ни один его взгляд. Но этот разговор — вероятно, последний — нужно довести до логического конца.

— И еще… — Я запинаюсь, не в силах произнести это вслух. — В общем, весь офис теперь в курсе, что я… что мы с тобой… что тогда мы уехали вместе. Юля постаралась. Теперь все это… очень сложно, Слава. И слишком грязно.

Он плотнее сжимает губы. Лицо становится жестким, непроницаемым. Секунду просто смотрит на меня, и я не могу понять, о чем он думает. Потом тихо, почти шепотом, повторяет:

— Резник… — И еще раз, уже громче, с какой-то непонятной мне мрачной интонацией: — Резник, блядь. Би, он же ебаный мудак.

Знаю, Слава, только поняла я это слишком поздно.

Мне кажется, или в его голосе проскользнула сталь, когда он произнес фамилию генерального? Я не решаюсь посмотреть, боясь подтвердить свои самые худшие опасения. Боюсь увидеть, как в его взгляде гаснет последний огонек тепла, сменяясь холодной брезгливостью. А еще — разочарованием и презрением.

— А сейчас вы… — Слава не заканчивает, давая мне возможность самой обозначить того, что между мной и Резником на данный момент.

— Мы… все, — мотаю головой. Господи, где была моя голова. Когда я соглашалась на ту поездку?! — Расстались.

— Угу. — На секунду Дубровский прищуривается. Почему-то кажется, что. в его гениальной голове в эту минут складывается какая-то схема — как в покере, расклад карт в руке. Но в чью он пользу и есть ли там вообще место для меня — я стараюсь не думать. — Он тебя достает?

Смотри на карман моего пальто, как будто безошибочно угадывает, кто именно так истошно оттуда «выл». А я не хочу врать ему в глаза. Но и правду сказать не могу. Зачем? Чтобы втягивать Славу в историю, которая целиком и полностью — плод моего легкомыслия?

Поэтому выбираю самый нейтральный — скорее, самый малодушный вариант — и просто мотаю головой. Типа, нет, все в порядке. Но чтобы не выглядеть совсем уж трусихой, все-таки добавляю:

— Ничего такого, с чем бы я сама не справилась.

На это Дубровский ничего не отвечает.

Не могу отделаться от мысли, что в эту минуту он точно так же как и я не хочет обижать меня враньем и делать вид, что верит.

— Я… я сейчас точно не готова ни к чему, Слава, — говорю я, глядя куда-то в сторону, на тяжелый, вросший в землю штырь фонарного столба. — Дело не в тебе. Я просто не готова. Ни с кем.

И, пока он обдумывает мои слова, добавляю:

— И не знаю, когда буду готова. А ты… ты не обязан ждать.

Я прекрасно понимаю, что говорю.

Прекрасно понимаю, что фактически, ставлю… точку.

Хотя вряд ли можно поставить точку в конце не написанной истории.

Тишина давит, сгущается, становится почти невыносимой. Я слышу только собственное прерывистое дыхание и гулкий стук сердца в ушах.

— Мне нравилось обсуждать с тобой книги, — все-таки прорывается истеричная попытка сердца задержать хотя бы что-нибудь. Я ненавижу себя за это, но… мне правда нравилось разговаривать с ним. Нравились даже его колкости, потому что они был настоящими, и потому что я в ответ не боялась так же честно говорить все, что думаю. И как чувствую. Мне нравилось быть живой. Позволять себе вещи, о которых я до него думала просто как о глупостях, которые мне уже «не по статусу». — И если ты не против… то…

— Предлагаешь дружбу, Би? — Слава наконец нарушает молчание, и голос у него на удивление спокойный, даже слишком спокойный, отчего по спине пробегает неприятный холодок. — Можешь хотя бы в глаза мне смотреть? Я тебя глазами точно не трахну.

Я все-таки заставляю себя посмотреть на него. В его глазах нет ни отвращения, ни разочарования. Только какая-то непонятная, темная глубина. А на лице — едва заметная, горькая усмешка, кривящая уголок его идеальных губ.

— Это глупо, прости, — почему-то только теперь доходит, насколько тупо прозвучало мое жалкое предложение «подружить как раньше» Ни черта не будет как раньше. И я знала это через минуту после того, как он Дубровский признался, что он и Шершень — одно и то же лицо. — В мире миллион красивых девушек, с которыми моно обсудить книги, так что… И все они… моложе, и…

— А тебе…? — он вопросительно поднимает бровь.

А я, прежде, чем ответить, на пару секунд залипаю на торчащую в ней штангу. И только потом доходит, что он спросил про возраст.

— Тридцать три, вот как раз было. Ну, ты в курсе.

— Ни хрена не смешно, Би, — затягивается, выпуская дым в сторону. — Я, допустим, понимаю, что у тебя сейчас все сложно. Уважаю твое право подождать, переосмыслить — ок. Но про возраст мне не заливай. В конце концов — это я тебя выебал, так что формально, твоя совесть чиста, даже если я «маленький».

Последнее слово он произносит с подчеркнутой иронией. И коротко, безрадостно смеется вдогонку.

— Френдзона, значит, Би. Точно этого хочешь? — Он смотрит на меня в упор, и в его взгляде больше нет насмешки. Только какая-то тяжелая, всепонимающая обреченность.

Нет, не хочу!

Но если я сейчас соглашусь — я никогда не узнаю, согласилась ли я потому что у нас был отличный секс или потому что я просто закинула его, как полено, в топку своего одиночества, или просто набросила его как латку на сердце. Или потому что мне действительно нужен… он. Именно он, а не повод забыться.

У меня почти не осталось сил, чтобы ответить. Поэтому я просто киваю. Через силу. Через боль, Потому, что это единственно правильное решение. Сейчас. Для нас обоих.

— Да, — шепчу я, и умоляю слезы не литься еще хотя бы несколько минут.

Он не возражает, не пытается завалить меня градом убедительных аргументов. Хотя наверняка для этого хватило бы просто еще раз меня поцеловать — и я бы к черту сдалась. И Слава как будто тоже прекрасно это понимает. Но даже не делает попыток сократить расстояние между нами. Просто стоит и смотрит.

И от этого мне становится еще хуже.

— Что ж, — он делает еще одну затяжку, выдыхает, проводит рукой по волосам, зачесывая назад выпавшие пряди. — Раз это твое решение… какой у меня выбор? Подружим, Би.

— Я не…

— Зайди в подъезд, ладно? Хочу это увидеть.

Я послушно разворачиваюсь и несусь к ступеням как угорелая.

Не потому что хочу сбежать.

А потому что хочу броситься обратно, к нему.

Потому что до сих пор до конца не понимаю, что именно я только разрушила собственными руками. Возможно, лишила себя шанса на отличный секс с красивым горячим мужиком? Или отказалась от… счастья? Подписалась на пожизненный абонемент в главный ряд откуда будет максимально охуенный вид на его личное счастье? Может даже с той брюнеткой. Может, с кем-то другим.

Я не знаю.

Но сейчас мне невыносимо больно. И одиноко.

Так одиноко, как не было никогда в жизни.

Глава двадцать девятая

Утро следующего дня врывается в мой сонный город не по-февральски ярким, почти весенним солнцем и ощущением неотвратимости. Сегодня — тот самый день «Икс», когда решится, без преувеличения, многое. И для компании, и, возможно, для меня лично, хотя в последнем я стараюсь себя не убеждать, отчаянно цепляясь за спасительную мысль, что работа и личное — это две параллельные вселенные, которые в моем случае пересекаться не должны. По крайней мере, не снова.

В огромный, залитый светом конференц-зал головного офиса «NEXOR Motors», где сегодня пройдет сначала наша внутренняя планерка, а затем и встреча с «шишками из министерства», мы с Аминой приезжаем одними из первых. Моя верная помощница выглядит так, будто всю ночь не спала, а изучала Уголовный кодекс на предмет статьи за «доведение до инфаркта своего начальника путем организации встреч с правительственными чиновниками». Я пытаюсь ее подбодрить дежурной шуткой про то, что в крайнем случае всегда можно притвориться ветошью и слиться с интерьером, но Амина только нервно хихикает и продолжает судорожно перебирать бумаги в своей папке.

Я же, наоборот, на удивление спокойна. Возможно, дело в том, что вчерашний вечер, несмотря на его скомканное и немного неловкое завершение, все-таки оставил после себя не горькое послевкусие обиды, а странное, теплое ощущение… правильности? Я сделала то, что должна была. Поставила точку там, где давно пора было это сделать. И пусть эта точка пока больше похожа на многоточие, но сам факт того, что я нашла в себе силы озвучить свои границы, почему-то придает уверенности. Даже сообщение от Славы, прилетевшее уже поздним вечером, с его фирменной язвительной шуткой в стиле: «Ну все, Би, теперь можно не тыкаться по углам и слать тебе голые фотки, не боясь спалить инкогнито)))», не выбило меня из колеи, а наоборот — заставило улыбнуться. Этот неисправимый засранец даже в такой ситуации умудряется оставаться собой. И это, как ни странно, успокаивает.

Постепенно зал наполняется людьми. ТОП-менеджеры, руководители отделов, несколько хмурых мужчин в строгих костюмах, которых я идентифицирую как службу безопасности. И, наконец, появляется команда разработчиков. Во главе — Дубровский.

Сегодня он снова в своем «неформальном» стиле: темные джинсы, простая черная футболка, поверх которой — расстегнутая серая толстовка на змейке с капюшоном. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падают на лоб. Он выглядит расслабленным, даже немного скучающим, лениво перебрасывается парой фраз со своими ребятами, которые, в отличие от него, заметно нервничают. Я ловлю его взгляд — быстрый, почти мимолетный, но в нем успевает промелькнуть что-то теплое, какая-то едва уловимая усмешка, предназначенная, кажется, только мне. Я чуть заметно киваю в ответ, стараясь сохранить на лице максимально нейтральное выражение.

Друзья. Мы же теперь просто друзья. Которые иногда обмениваются пошлыми шутками в личке. Нормальная практика.

Резник появляется последним, как и подобает главнокомандующему перед решающим сражением. Сегодня он в идеально сидящем темно-синем костюме, белоснежной рубашке и строгом галстуке. Волосы уложены волосок к волоску, на лице — привычная маска непроницаемости. Он проходит по залу, кивая кому-то из присутствующих, его взгляд скользит по мне — холодно, отстраненно, не задерживаясь ни на секунду. Как будто я — просто часть интерьера. Еще одна ветошь. Я внутренне усмехаюсь. Что ж, Владимир Эдуардович, игра в «игнор» — это то, во что можно играть вдвоем.

Планерка начинается без лишних предисловий. Резник говорит четко, по-деловому, раскладывая по полочкам задачи каждого на предстоящей встрече. Его голос звучит ровно, почти монотонно, но в этой монотонности чувствуется налет… пафоса что ли? Он раздает последние указания, уточняет детали, требует максимальной концентрации и безупречного исполнения.

И меня он действительно игнорирует. Намеренно. Подчеркнуто. Когда очередь доходит до моего блока — кадровые вопросы, социальные аспекты проекта, — он обращается не ко мне напрямую, а к Амине, которая сидит рядом.

— Надеюсь, у отдела Франковской все готово? — бросает он, даже не удостоив меня взглядом. Амина испуганно кивает, я же с трудом сдерживаю рвущуюся наружу усмешку. Детский сад, ей-богу.

Напряжение немного спадает, когда слово берет финансовый директор, но потом снова нарастает, когда Резник начинает «подгонять» технический блок. Он явно пытается влезть на территорию Дубровского, задавая какие-то каверзные вопросы по поводу инновационных разработок, ставя под сомнение сроки реализации и экономическую целесообразность некоторых решений. Я вижу, как напрягаются конструкторы, как они начинают нервно переглядываться. Слава же остается невозмутимым. Он спокойно, аргументированно отвечает на каждый выпад Резника, его голос звучит уверенно, даже немного снисходительно.

— Владимир Эдуардович, — говорит он, когда Резник в очередной раз пытается усомниться в перспективности одной из разработок, — я понимаю ваше беспокойство по поводу сроков и бюджета. Но есть вещи, в которых лучше довериться профессионалам. Моя команда состоит из лучших специалистов в этой области. И если мы говорим, что эта технология — прорыв, значит, так оно и есть. А пытаться втиснуть творческий процесс в жесткие рамки финансового планирования — это, как минимум, неэффективно. Мы создаем будущее, а не штампуем детали по утвержденному ГОСТу тридцатилетней давности.

В его голосе нет агрессии, но есть та самая стальная уверенность, которая так свойственна ему самому. Он не спорит, не оправдывается — он просто констатирует факт. И Резник, кажется, это понимает. Он хмурится, поджимает губы, но больше не пытается лезть со своими «ценными указаниями» в технические дебри. Короткая, но емкая пикировка заканчивается явной победой Дубровского. И я не могу сдержать легкую, едва заметную улыбку. Этот парень определенно умеет ставить на место даже тех, кто не привык получать во щам.

Я изо всех сил мысленно бью себя по рукам, но потом все равно сдаюсь, достаю телефон и украдкой пишу Славе: «1–0 в пользу техников».

Мы сидим на одной стороне стола, параллельно друг другу, и я не могу видеть его лицо, когда он через минуту достает телефон, читает. Вижу только его руки. И поскорее отвожу взгляд, потому что Резник моментально отслеживает, куда я смотрю. Но все-таки, когда телефон вибрирует входящим, опускаю руку под стол и читаю, прикусив губу: «Да пошел он нахуй!»

Планерка подходит к концу. Резник произносит дежурную мотивационную речь, еще раз напоминает о важности момента и отпускает нас готовиться к основной встрече. Я поднимаюсь, собирая свои бумаги, и чувствую на себе его взгляд. Тяжелый, изучающий. Но я не оборачиваюсь. Просто иду к выходу, стараясь сохранять на лице выражение полного спокойствия и профессиональной отстраненности.

Я в своем любимом вязаном костюме молочного цвета — широкие брюки-палаццо и укороченный свитер с высоким воротом. Стильно, элегантно и, главное, удобно. На ногах — замшевые ботильоны на невысоком устойчивом каблуке. Волосы собраны в высокий хвост, на лице — минимум макияжа. Я чувствую себя уверенно, почти непоколебимо. Почти. Потому что где-то глубоко внутри все еще сидит маленькая, испуганная Майя, которая боится снова облажаться.

Когда чуть задирая рукав, чтобы взглянуть на часы, замечаю краем глаза, как замирает Резник. Он стоит у окна, разговаривая с кем-то по телефону, но его внимание приковано к моей руке. Точнее — к тому, что под рукавом. К моему чернильному пауку, который теперь — неотъемлемая часть меня.

Он быстро отводит взгляд, продолжает разговор, но я успеваю заметить, как на его лбу появляется та самая знакомая складка. Он впервые видит мою татуировку. И, судя по всему, увиденное ему не очень нравится.

Я мысленно пожимаю плечами.

Что ж, Владимир Эдуардович, вы в курсе, что можете делать со своим сморщенным носом, и куда его запихнуть.

Он как будто меня игнорирует. Делает вид, что ничего не заметил. Но напряжение в воздухе сгущается, становится почти осязаемым. Я чувствую это каждой клеточкой кожи. Резник заканчивает разговор, подходит к столу, где я раскладываю свои материалы для предстоящей большой встречи.

— Майя Валентиновна, — его голос звучит подчеркнуто официально, даже немного холодно, — надеюсь, ваша презентация не будет такой же… эксцентричной, как ваш сегодняшний выбор аксессуаров?

Я поднимаю на него глаза. В них — ни тени улыбки, только ледяное спокойствие.

— Моя презентация, Владимир Эдуардович, будет такой же профессиональной и аргументированной, как и всегда, — отвечаю на его выпад. — А что касается «аксессуаров»… Мне кажется, это не совсем входит в круг вопросов, которые мы должны обсуждать в рабочем порядке. Или я ошибаюсь?

Он кривит губы в подобии усмешки.

— Вы не ошибаетесь, Майя Валентиновна. Но встреча с представителями министерства — это не дружеские посиделки. И ваш внешний вид, как и внешний вид любого члена нашей команды, должен соответствовать уровню мероприятия. А эта… — он делает неопределенный жест в сторону моей руки, — …наколка, мягко говоря, не вписывается в концепцию делового стиля. Вы же понимаете, что люди в министерстве — консерваторы. Они могут сделать неверные выводы. О вас. О компании в целом.

Я чувствую, как внутри все закипает. Он не просто придирается — он откровенно давит. Пытается унизить, поставить на место. За что? За то, что превратилась в его послушную собачонку, которая все глотает, терпит и прощает? За то, что отказалась играть по его правилам?

— Владимир Эдуардович, — я стараюсь, чтобы голос звучал максимально спокойно, хотя внутри бушует ураган, — моя татуировка — это мое личное дело. И она никак не влияет на мои профессиональные качества. Я подготовила исчерпывающую презентацию по кадровой стратегии, и готова ответить на любые вопросы представителей министерства. Полагаю, это единственное, о чем вам стоит беспокоится.

— Ваши проблемы, Майя Валентиновна, автоматически становятся проблемами компании, если из-за них страдает наша репутация! — Резник повышает голос, и я вижу, как на его шее вздувается жилка. — Вы представляете NEXOR Motors. И обязаны выглядеть соответствующе. А не как… неформалка с панели.

Последние слова он выплевывает с таким откровенным презрением, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Началось.

У меня, конечно, не было иллюзий насчет того, что последствия нашего с ним непродолжительного «служебного романа» сами собой сойдут на нет. Но я не думала, честно, что поводом станет моя татуировка, которую, строго говоря, он бы и не увидел, если бы я случайно не задрала чертов рукав. И люди все жутко важные люди из министерства ее тоже не увидят. Но даже если бы… Господи. Да в наше время татуировки есть чуть ли не на каждом втором — уверена, на половине наших молодых депутатов так точно.

Резник просто придирается — это очевидно. Придирается к херне, потому что по чему-то существенному не может — я всегда делаю свою работу максимально ответственно.

— Мне кажется, Владимир Эдуардович, вы переходите границы, — говорю максимально холодно, стараясь не реагировать на провокацию.

— А мне кажется, Майя Валентиновна, что вы забыли, кто здесь начальник. — Он нависает надо мной, и в его глазах я вижу отточенную, расчетливую злость. — Ваши вопросы по кадровой политике, откровенно говоря, не настолько важны, чтобы из-за них рисковать таким серьезным проектом. Так что, возможно, вам вообще не стоит сегодня выступать. И уж тем более — задавать какие-либо вопросы. Ваше присутствие там, в таком виде, будет скорее… неуместным.

Я смотрю на него, и не могу поверить своим ушам. Он не просто меня унижает — он пытается меня сломать.

Выбить из колеи перед важной встречей. Заставить почувствовать себя ничтожеством.

Заранее переложить ответственность на одну татуировку, которую даже не видно, если вдруг что-то пойдет не так.

И в этот момент, когда я еще подбираю слова для ответного удара, слышу за спиной спокойный, чуть насмешливый голос:

— Владимир Эдуардович, а можно тогда и меня отстранить от сегодняшнего мероприятия? А то у меня этих «неуместных аксессуаров» несколько больше, чем у Майи Валентиновны. И боюсь, тогда важные дядьки из правительственных кабинетов вообще решат, что попали на съезд «сидельцев», а не на серьезную деловую встречу.

Я резко оборачиваюсь. Слава стоит в дверях, скрестив руки на груди. Его толстовка небрежно расстегнута. Он смотрит на Резника и вроде бы даже улыбается. Но этой улыбкой можно листовую сталь резать — такая она острая. А потом, медленно, демонстративно, стягивает с себя толстовку, оставаясь в одной футболке.

Я мысленно (надеюсь, что мысленно) втягиваю воздух в легкие, делаю глубокий глоток, чтобы хватило пережить это зрелище. Странно, почему именно сейчас оно так на меня действует — я ведь уже видела его «рукава» — полностью забитую от запястий до ключиц кожу. Сложные, переплетающиеся узоры из линий, символов, каких-то мифических существ.

И это, выражаясь словами Резника, ни хрена не наколки, а произведение искусства.

Произведение искусства, которое сейчас, в этом залитом светом конференц-зале, выглядит как вызов.

Резник замирает. Его лицо на мгновение теряет свою обычную непроницаемость, на нем проступает откровенное презрение. Он смотрит на руки Дубровского, потом на меня, потом снова на Дубровского. Возможно, впервые видит масштаб его «чернильной» красоты.

— Если татуировки — это признак плохого качества и непрофессионализма, — продолжает Слава все тем же спокойным, чуть насмешливым тоном, — то я, пожалуй, самый некачественный и непрофессиональный сотрудник в этой компании. Так что, может, действительно, не стоит мне сегодня позорить NEXOR перед высоким начальством? Я могу и в кабинете посидеть. Кофе выпить. Чертежи поразглядывать. А вы уж там как-нибудь без меня. Справитесь же?

Он чуть склоняет голову набок, и в его серебряных глазах я вижу вызов. Открытый, дерзкий, бескомпромиссный.

Воздух в конференц-зале становится настолько плотным, что его можно резать ножом. И с каждой секундой загустевает все больше — от напряжения, которое повисло на нашей немой сцене. Резник, все еще не оправившийся от неожиданного демарша Дубровского, смотрит на него с плохо скрываемой яростью. Его лицо, обычно довольно холодное, сейчас искажено гримасой гнева. Желваки ходят ходуном, а в темных глазах полыхает откровенная злоба.

— Дубровский, — цедит сквозь зубы генеральный, и в его голосе отчетливо слышны металлические нотки, — вы, кажется, забываетесь. Я все еще ваш руководитель. И я вам не позволю…

— Не «позволишь» что, Резник? — Слава прерывает его на полуслове, и в его простуженном голосе звенит откровенная издевка. Он делает шаг вперед, сокращая дистанцию между ними, и теперь они стоят почти нос к носу. Дубровский заметно выше, и ему приходится слегка наклонить голову, чтобы смотреть Резнику в глаза. Эта поза очень резко и сразу смещает акценты, делая позицию Резника заметное менее… авторитетной. — Не позволишь иметь собственное мнение? Или, может, не позволишь мне защищать коллегу от необоснованных нападок? Ты уж определись, а то я пока теряюсь в догадках — за что мне тебе втащить.

Я стою чуть в стороне, наблюдая за этой словесной дуэлью, и чувствую, как по спине пробегает холодок. Слава не просто бросает вызов Резнику — он откровенно плюет на его авторитет, на субординацию, на все те неписаные правила, по которым живет наш офисный террариум. И делает это с такой наглой, такой обезоруживающей уверенностью, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

— Высоко взлетел, да, Дубровский? — Резник переходит на шипящий свист. Его лицо багровеет, кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. — Думаешь, на тебя управы нет?

— Управы? — Слава усмехается, и эта усмешка — острая, как лезвие бритвы. — Серьезно? Типа, я сейчас должен обоссаться от страха и уползти в соплях, чтобы ты и дальше давил на тех, кто слабее и зависим от твоего ебаного мнения?

Мат в его исполнении звучит на удивление органично. Не грубо, не пошло, а как-то… по-мужски прямолинейно. Как будто он просто называет вещи своими именами, не утруждая себя подбором эвфемизмов.

Резник открывает рот, чтобы что-то ответить, но Слава не дает ему и эту попытку.

— И еще одно, Резник, — он чуть наклоняется, его голос становится тише, но от этого еще более ядовитым. — Не суй свой нос в мою работу. Я прекрасно знаю, что и как мне делать. И в твоих «ценных указаниях» по поводу того, как мне руководить своим отделом, точно не нуждаюсь. Давай каждый будет заниматься своим делом, хорошо? Ты — пускать пыль в глаза большим дядям из министерства, а я — создавать машины, которые, собственно, и позволяют тебе это делать. Не мешай мне работать. И Майе Валентиновне — тоже. Клоун, блядь.

Он выпрямляется, бросает на Резника последний, уничтожающий взгляд, и отходит в сторону, демонстративно давая понять, что разговор окончен, но оставлять нас наедине он не собирается.

Я мысленно скрещиваю пальцы, потому что в его присутствии чувствую себя гораздо спокойнее.

Резник стоит ровный и напряженный, как столб. Его лицо то бледнеет, то снова наливается краской. Видно, что пытается выдавить из себя какой-то равноценный ответ, но после отповеди Дубровского это, определенно, невозможная задача. Такого унижения генеральный явно не ожидал. И уж точно не от кого-то вроде Дубровского — молодого, дерзкого, татуированного «неформала», который, по его мнению, должен был трепетать от одного его взгляда.

Секундная, звенящая тишина, а потом Резник резко разворачивается и, не говоря ни слова, рубящим шагом выходит из конференц-зала, громко хлопнув дверью.

Я остаюсь стоять, все еще пытаясь переварить произошедшее. В ушах до сих пор звучит голос Славы — спокойный, насмешливый, но с такими стальными нотками, что от них до сих пор мороз по коже. Он только что в прямом смысле слова раскатал нашего генерального директора по паркету. И сделал это так… изящно, что ли. Без крика, без истерики, но с такой убийственной иронией, что Резнику просто нечего было на это возразить.

— Спасибо, — голос у меня тихий, немного осипший. Я подхожу к Славе, который теперь стоит у окна, засунув руки в карманы джинсов, и пристально изучает захлопнувшуюся дверь. — Ты… ты не должен был этого делать.

Он переводит фокус внимания на мое лицо, и мне становится не по себе от того, что я стою слишком близко — на расстоянии вытянутой руки.

— Должен был, Би, — говорит Слава, и в его голосе нет и тени сомнения. — Этот мудак уже давно напрашивался. Просто сегодня у него, видимо, особенно удачный день для того, чтобы показать всю свою гнилую натуру. Не бери в голову. Он просто… ну, ты поняла. Мудак.

Я киваю, хотя слово «мудак» кажется мне слишком мягким для описания Резника в данный момент. Но спорить со Славой сейчас нет ни сил, ни желания. Я просто благодарна ему. Благодарна за то, что он заступился. За то, что не побоялся пойти против системы. За то, что… остался.

Конечно, у Резника гораздо меньше возможностей как-то ему насолить — Слава и все конструкторское бюро одобрены исключительно собственниками, находятся. Генеральный директор может шипеть сколько влезет, но любая попытка влезть в их работу автоматически вызовет кучу вопросов, в первую очередь — к нему. Но мне все равно страшно не по себе.

— Он теперь точно просто так это не оставит, — вздыхаю, потому что, наконец, начинаю потихоньку осознавать последствия. — Может, по мелочи, но попробует ставить палки в колеса.

— Да похуй, — Слава пожимает плечами с таким видом, будто речь идет о какой-то незначительной мелочи. — Пусть попробует. Я пизды выписать могу запросто — и не только словами.

Между нами повисает неловкая пауза.

Я пытаюсь не зацикливаться на том, что за время, пока мы разговариваем, Слава уже три раза потер колечко в губе. И что я пялюсь на это, кажется, слишком очевидно.

Мы договорились быть друзьями. Просто друзьями.

Я отвожу взгляд, возвращаюсь к столу и делаю вид, что поправляю идеально лежащие бумаги.

— Ладно, — стараюсь, чтобы голос звучал как можно более спокойно и отстраненно. По ощущениям — полностью провариваю эту несложную задачу. — Спасибо еще раз. Но мне… мне нужно готовиться к встрече. Я чертовски нервничаю, если честно.

Он кивает. Не спорит. Не пытается продолжить разговор. Просто стоит и смотрит, как я раскладываю документы, как поправляю прическу, как пытаюсь вернуть себе хотя бы видимость самообладания.

Я чувствую серебряный взгляд на своей спине, на руках, на волосах. Он прожигает, заставляет кожу гореть, а сердце — биться чаще. И повисшее в воздухе напряжение между нами почти невыносимо.

Наконец, Слава делает шаг к двери. Я внутренне выдыхаю с облегчением. Сейчас он уйдет, и я смогу спокойно…

— Би, — его голос заставляет меня вздрогнуть и поднять голову.

Он стоит в дверях, уже почти выходя, но оборачивается.

Мажет взглядом по стенам. Я невольно отслеживаю его взгляд. Замечаю, как фиксирует его на камере слежения справа. Делает пару шагов, чтобы оказаться как раз под ней, в «слепой зоне.

Замечаю, как в серебряных глазах вспыхивают дьявольские, насмешливые огоньки.

Одним неуловимым движением задирает футболку до самой груди, обнажая рельефный торс и какую-то надпись на ребрах справа. Я успеваю заметить плоские кубики пресса, светлую дорожку волос, исчезающую под поясом джинсов, несколько шрамов — тонких, почти незаметных, ускользающих туда же, но от этого не менее будоражащих воображение. Слава держит футболку так всего несколько секунд — достаточно, чтобы у меня пересохло во рту и сердце сделало очередной кувырок.

А потом так же плавно опускает ткань на место.

Подмигивает.

— Я же в своей френдзоне не обещал быть хорошим мальчиком, Би, — признается с наглой, обезоруживающей ухмылкой. — Так что… не расслабляйся.

И исчезает за дверью, оставляя меня одну, в этом огромном, гулком конференц-зале, с пылающими щеками, бешено колотящимся сердцем и полным хаосом в голове.

Он невыносимый, невозможный, сексуальный засранец.

Глава тридцатая

Неделя после исторического — без преувеличений — собрания, пролетела одним сплошным, гудящим, как высоковольтный провод, рабочим днем. Снег, наконец, сдался, уступив место первым мартовским ручьям и мокрому асфальту, так что моя «Медуза» снова вырвалась из заточения подземной парковки, чему я офигеть рада. Перспектива снова зависеть от капризов таксистов и их «двойных тарифов в непогоду» угнетала меня едва ли не больше, чем необходимость теперь практически ежедневно лицезреть Резника на совещаниях.

Впрочем, справедливости ради, после того эпического фиаско в конференц-зале, Резник ведет себя на удивление… сдержанно. В милого плюшевого мишку он, конечно, не превратился, но и показательных порок больше не устраивал. Загрузил нас всех по полной программе, а сам как будто утонул в своих собственных, одному ему понятных глубинах стратегического планирования.

Самое главное — проект по развитию транспортной инфраструктуры для электрокаров, ради которого, собственно, и затевался весь этот сыр-бор, получил «зеленый свет» на самом высоком уровне. Детали согласовали, рабочие группы сформировали, и теперь маховик бюрократической машины медленно, но верно набирает обороты, обещая к концу марта официальное подписание всех документов и очередное пафосное мероприятие.

Я тоже с головой ухожу в работу. Бесконечные согласования, разработка новых регламентов, адаптация кадровой политики под нужды объединенной компании — все это требует максимальной концентрации и отнимает все силы, не оставляя времени на рефлексию и самокопание. И это хорошо. Мне нужно это погружение в рутину, эта механическая деятельность, чтобы хоть немного приглушить отзвуки Юлиного предательства и грязного, унизительного разрыва с Резником. Работа в очередной раз стала моим спасательным кругом и анестезией. Два в одном.

Пятница. Вечер. Я выползаю из офиса, чувствуя себя выжатой, как лимон. В голове — гул от бесконечных цифр и формулировок, в теле — свинцовая усталость. Единственное, чего хочется прямо сейчас — горячий душ, чашку чая и тишину. Ту самую, которая уже много лет живет в моей маленькой уютной квартире, и иногда… подбешивает, но в основном — спасает. Иногда я ловлю себя на мысли, что понятия не имею, как выживают люди, которые после долгого рабочего дня возвращаются домой, готовь ужины на всю семью и делают детям дурацкие поделки в школу в полночь. Мысль о чем-то подобном в моей жизни приводит меня в ужас. И я держу ее в себе на случай тех дней, когда тишина в квартире все-таки становится не комфортной.

«Медуза» нехотя выбирается с офисной парковки, вливаясь в плотный вечерний поток машин. Город уже готовится к предстоящим выходным и восьмому марта — витрины магазинов пестрят цветами и подарочными наборами. Я морщусь. Не люблю этот искусственный ажиотаж и обязаловку «быть счастливой и желанной». А если без букета — значит, неудачница.

Телефон, закрепленный в держателе, оживает, высвечивая на экране имя — «Шершень». Сердце в очередной раз дате маленький сбой. Опять. Конечно, неделя — слишком маленький срок чтобы осознать и уложить в своей голове наш новый «просто друзья»-статус, но пока нет никаких намеков на то, что даже на его сообщения я в ближайшее время научусь реагировать спокойно.

Он пишет первым, почти всегда. Скидывает ссылки на новые треки каких-то неизвестных мне, но от этого не менее талантливых рок-групп, язвительно комментирует мои редкие сторис с книгами («Опять ревешь над соплями, Би? Может, уже что-то посерьезнее почитаешь?»), иногда присылает дурацкие мемы. Я отвечаю сдержано, стараясь хранить дистанцию, хотя сердце каждый раз предательски екает при виде его имени на экране. Эта «дружба» ощущается какой-то… искусственной. Как будто мы оба ходим по минному полю, боясь сделать неосторожный шаг и снова взорвать все к чертовой матери. И я прекрасно понимаю, что «тащит» это общение в основном он, своей наглой, обезоруживающей уверенностью, с которой он просто принял мою неловкость и продолжает писать, как ни в чем не бывало.

— Да? — Я включаю громкую связь, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно. Хотя даже это короткое «да», кажется, выдает с головой тот «маленький факт», что в эту минуту я четко виду перед мысленным взглядом его, задирающего футболку.

Господи боже.

Дыши, Майя, ты сама хотела эту френдзону.

— Привет, Би, — в динамике раздается его голос, все такой же хрипловатый, с едва уловимыми фирменным ироничными нотками. — Ты где? Спасаешь очередной дедлайн?

— Десять минут как прекратила, — усмехаюсь я. — Мы с «Медузой» радуемся покатушкам и передает привет твоему черному монстру.

Он пару раз писал, что дуреет — так ждет, когда сойдет последний снег, чтобы, наконец, выкатить «Ниндзю» из гаража.

— Ты за рулем? — В голосе Славы появляются напряженные нотки. — Не разговаривай за рулем, пока едешь. Я перезвоню.

Я медленно прикусываю нижнюю губу.

Мелочь, а приятно.

Заботушка, блин.

Господи.

— Дубровский, я не «рулю», — снова стараюсь подстроить голос под «я взрослая женщина, меня таким не прошибешь». — Я «ползу в пробке». Это разные вещи. Скорость — примерно пять километров в час. Я быстрее пешком дойду. Такое чувство, что весь город решил одновременно рвануть за тюльпанами и мимозой. Так что можешь расслабиться, моя драгоценная «Медуза» в полной безопасности. И ее не менее драгоценная хозяйка — тоже.

Он молчит несколько секунд, потом я слышу тихий смешок:

— Ладно, Би, убедила. Передай «Медузе», что хоть меня и привлекают ее блестящие фары и крутые бампера, но жопушка ее драгоценной хозяйки всегда в приоритете.

— Ты со всеми друзьями так разговариваешь? — не могу не подколоть.

— М-м-м… нет, — тянет с некоторой задумчивостью. — Просто все мои друзья — мужицкого пола, поэтому логично, что их пятые точки меня не интересуют.

— Ну представь, что я тоже…

— Хуй там плавал, — перебивает Слава. — Помнишь, Би? Я не обещал быть хорошим парнем.

Да, не обещал.

Да, наша «дружба» — это черте что, выражаясь человеческим языком.

Но это единственная форма взаимодействия, которую я могу предложить на данный момент. И Дубровский на нее согласился, но на своих условиях. Мне кажется, что это его стиль по жизни: не можешь изменить ситуацию — войди в нее со своими правилами.

Мне нравится его голос. Нравится эта его немного грубоватая забота. И, конечно, очень сильно нравится он. И неловкость, которая возникает каждый раз, когда он пишет или звонит, никуда не девается. Как будто я пятнадцатилетняя девчонка, которая боится ляпнуть какую-нибудь глупость перед самым крутым парнем в школе. Хотя парадокс как раз в том, что в школе и университете у меня отбоя не было от крутых парней, которые рядом со мной подбирали слова. И в мои тридцать три я впервые чувствую неловкость при общении с мужчиной.

— Пошли в кино, Би? — Слава делает маленькую паузу. И продолжает уже более расслабленно, как будто чувствует, что в ответ на его предложение мои пальцы плотнее сжимают кожаную оплетку руля. — По-дружески, само собой. На какой-нибудь мультик, чтобы мозги отдохнули.

Кино. С ним. По-дружески. Звучит… опасно.

И, конечно, он даже не скрывает, что это его «по-дружески» — откровенная издевка. Прекрасно же понимает, что никакой дружбы вот в таком формате между нами быть не может. Не после всего.

— Я… — Запинаюсь, пытаясь придумать вежливый отказ. Но язык почему-то не слушается. А где-то глубоко внутри предательски пищит тоненький голосок: «Соглашайся! Ну пожалуйста!»

— Не ломайся, Би, — в голосе Дубровского снова появляются фирменные насмешливые нотки, от которых у меня мурашки по коже. — Я же вижу, что ты там сейчас начнешь придумывать сто пятьдесят причин, почему «нет». Просто скажи «да». Обещаю тебя не лапать.

— Прикалываешься? — немного нервно смеюсь в ответ.

— Никаких приколов, Би. — Пауза. Слышу как он там затягивается сигаретой и отдаленный шум, голоса, среди которых проскальзывают разговоры о «системе» и «тестах». Он еще в техцентре. Не я одна — трудоголик. Меня этот маленький факт почему-то немного успокаивает. — Но я не обещаю не делать так, чтобы тебе самой не захотелось об этом попросить. И даю тебе святое разрешение и безвозмездное право лапать меня.

— Это противозаконно, Дубровский, — с трудом выдавливаю из себя. Снова вспоминая — господи! — что у него под футболкой.

— Я взрослый мужик, Би, — смеется, снова затягивается и еле слышно ругается, что снова сорвался и закурил. — Клянусь, тебя не посадят за совращение, если вдруг ты ползешь ко мне… м-м-м… целоваться.

Но мы оба понимаем, что в это многозначительное, вибрирующее «ммм…» было совсем о другом.

— Противозаконно быть таким наглым, — пытаюсь отшутиться, потому что аргументы, почему я не могу пойти с ним в кино, стремительно заканчиваются. Справедливости ради — их и так было всего несколько. Откровенно идиотских.

— Противозаконно было сажать меня во «френдзону», Би. И очень неосмотрительно — делать это без предварительных условий.

Я закусываю губу, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшим возбуждением. Этот мужчина — чистое искушение. Он знает все мои слабые места, все мои тайные желания. И беззастенчиво этим пользуется. Даже в рамках нашей дурацкой «дружбы».

И настойчивость, с которой Слава продолжает поддерживать наше «общение», несмотря на мою откровенную зажатость… Она ведь что-то значит? Наверное.

— Ну-у-у-у, мы как раз можем их озвучить, — говорю — и офигеваю от игривости в своем голосе, которую я точно не планировала.

— Боюсь, Би, поезд ушел. Так что насчет кино? Выбирай сама, куда хочешь, сбрось ссылку — я закажу билеты.

— Ладно, — выдыхаю я, чувствуя, как сдаюсь под его напором. — Я буду дома примерно через час — посмотрю, что сейчас показывают и предложу варианты на выбор. Завтра… днем?

Потому что днем — как будто безопаснее. Днем — это как будто мы правда просто_друзья.

Пытаюсь нарисовать себе эту картину: молодая свободная женщина идет в кино с молодым мужчиной, который на пять лет ее моложе и выглядит как смесь бэдбоя и порно-звезды.

Не смешно, Майка, вот ни хрена не смешно — думать, что дневной сеанс предаст этому абсурду хоть какой-то налет приличия.

— Днем? — Слава хрипло смеется. — Трусиха. Но ок. Заеду за тобой — отказ не принимается. Считай, это компромиссом на «дневной сеанс» и…

Его слова тонут в гудках парольного входящего вызова. На экране высвечивается — «Мама».

Я сбрасываю. Ну почему именно сейчас?

Почему они все выбирают самые неподходящие моменты?

— Прости, ты не мог бы повторить? — переспрашиваю Славу, — это… тут у меня…

Но договорить не успеваю.

Мама тут же перезванивает. Снова.

И снова. Настойчиво, требовательно, без вариантов что это — не показательная истерика.

— Блин, — я снова сбрасываю, чувствуя, как внутри стремительно закипает раздражение. — Слава, прости, я тебе перезвоню, хорошо? Тут что-то… срочное, видимо.

— Без проблем, Би, — его голос моментально становится серьезным, в нем нет и тени прежней игривости. — Разбирайся. Жду звонка.

— Хорошо.

— Перезвони, Би, ладно? — настойчивее. — Если вдруг что-то… ты поняла?

— Поняла, — соглашаюсь послушно, как маленькая.

Я отключаюсь и с тяжелым вздохом принимаю очередной вызов от матери.

— Майя! — Ее голос врывается в динамик резко и пронзительно, как сирена. — Ты где?! Я тебе звоню, звоню, а ты трубку не берешь! Совсем совесть потеряла?!

— Мам, успокойся, — пытаюсь ее урезонить. — Я за рулем, в пробке. Что случилось?

— Что случилось?! — Она переходит на крик. — У отца сердце прихватило! Ему плохо! Очень плохо! А ты просто сбрасываешь!

У меня в груди все ухает куда-то вниз, обрывая ниточки самообладания.

Папа. Сердце. Плохо.

Эти слова молотом бьют в виски, выхолаживая кончики пальцев до полного онемения.

— «Скорую» вызвали?! — Забываю о пробке, о правилах дорожного движения, обо всем на свете. — Мам?!

— Да какая «скорая»! — она всхлипывает. — Пока они еще доедут…!

Я судорожно пытаюсь сообразить, как развернуться в этом чертовом потоке машин. Руки дрожат, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Я еду, мам! — кричу и одновременно выкручиваю руль, пытаясь втиснуться в соседний ряд, под возмущенные гудки других водителей. — Я уже еду! Я еду, мамочка, все будет хорошо. Не плачь, мам! Мам?!

Слова матери — «сердце прихватило», «очень плохо», — ввинчиваются в мозг раскаленными иглами, выжигая остатки самообладания. «Медуза» ревет, как раненый зверь, продираясь сквозь вечерний городской трафик. Я нарушаю все мыслимые и немыслимые правила, перестраиваюсь через две сплошные, лечу на мигающий желтый, игнорируя возмущенные гудки и матерные выкрики из соседних машин. Плевать. Сейчас мне на все плевать. Лишь бы успеть. Лишь бы папа был в порядке.

Знакомый двор встречает меня миганием сине-красных огней. «Скорая» стоит прямо у подъезда, ее тревожный свет режет глаза, отражаясь в мокрых от подтаявшего снега окнах. Сердце ухает куда-то в пятки. Я вылетаю из машины, даже не заглушив мотор, бросаю ее как попало, перекрыв выезд какой-то старенькой «девятке».

Подъезд. Знакомая, обшарпанная дверь. И, конечно же, не работающий лифт — эта сволочь ломается с завидной регулярностью. Чертыхнувшись, несусь вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как легкие разрываются от нехватки воздуха. Седьмой этаж. Когда-то я взбегала сюда играючи, а сейчас каждый пролет — как пытка.

Дверь в квартиру родителей приоткрыта. В нос ударяет резкий, тошнотворный запах лекарств — валокордин, корвалол, что-то еще, от чего меня мутит. В прихожей — никого. Только брошенное на пол Лилькино пальто и разбросанные детские ботинки. Андрей и Ксения здесь? Где? У соседей?

— Мама! — кричу я, врываясь в квартиру.

Тишина. Гнетущая, вязкая, от которой стынет кровь.

Наконец, из кухни появляется мать. Лицо у нее заплаканное, осунувшееся, волосы растрепаны. Увидев меня, на мгновение замирает, а потом на ее лице появляется привычное выражение — смесь упрека и вселенской скорби.

— Ну наконец-то! — ее голос дрожит, но в нем отчетливо слышны обвиняющие нотки. — Явилась! А мы тут… Отец…

— Что с ним?! — перебиваю, не давая ей развести очередную трагедию с заламыванием рук.

— В комнате, — она машет рукой в сторону спальни. — А ты где была?! Я тебе звонила, звонила… Если бы с ним что-то случилось…

Я прохожу мимо, игнорируя ее причитания. Сейчас не до этого. Сейчас главное — папа.

В спальне полумрак, еще сильнее пахнет лекарствами и чем-то кислым. Отец лежит на кровати, бледный, с закрытыми глазами. Рядом с ним — двое врачей «скорой», мужчина и женщина, что-то быстро пишут в своих планшетах. На тумбочке — пустые ампулы, шприцы, упаковки от таблеток. Капельница. Тонкая игла воткнута в его вену на сгибе локтя, прозрачная жидкость медленно стекает по трубочке.

— Что с ним? — мой голос звучит хрипло, почти шепотом.

Врач, пожилой мужчина с уставшими глазами, поднимает на меня взгляд. Несколько секунд изучает.

— Сердечный приступ на фоне сильного нервного перенапряжения, — говорит спокойно, без лишних эмоций. Явно по привычке. — Давление подскочило, пульс зашкаливал. Успели вовремя. Сейчас состояние стабилизировали. Пару уколов сделали, капельницу поставили. В госпитализации острой необходимости нет, но…

— Но? — тороплю, слишком нервно и резко.

— За ним нужен глаз да глаз. — Мужчина делает многозначительную паузу, внимательно глядя мне в глаза. — И полный покой. Категорически никаких волнений. Понимаете? Малейший стресс — и все может повториться. Только в следующий раз мы можем и не успеть.

Его слова — как удар под дых. «Малейший стресс». Я смотрю на бледное, осунувшееся лицо отца, на его неподвижно лежащие на одеяле руки, и чувствую, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Что же здесь произошло? Что могло так сильно его подкосить?

— Я могу с ним поговорить? — спрашиваю я, когда врачи заканчивают свои манипуляции и начинают собирать вещи.

— Не сейчас, — качает головой врач. — Пусть поспит. Лекарства сильные. Лучше не тревожьте. Я оставим рекомендации.

Вкладывает мне в ладонь сложенный вдовое листок, в который я зачем-то остервенело цепляюсь пальцами.

Я провожаю их до двери. Мать семенит следом, что-то бубнит про благодарность, пытается сунуть врачу в карман скомканную купюру, но тот вежливо отказывается.

Когда за ними закрывается дверь, я поворачиваюсь к ней всем корпусом.

— Что здесь произошло? — повторяю свой вопрос, стараясь, чтобы голос звучал твердо, без тени истерики. Хотя матерится хочется так сильно, как никогда в жизни. — Почему отцу стало плохо?

Она отводит взгляд, начинает теребить край фартука.

— Просто… разволновался…

— Из-за чего?

Молчит. И в этом упрямом нежелании смотреть мне в глаза, я чувствую что-то неладное. Что-то, что она отчаянно пытается скрыть.

— Почему Лиля здесь? — спрашиваю, оглядывая стоящие в прихожей битком набитые детские рюкзаки и две спортивных сумки явно с вещами моей сестры. — Где Андрей и Ксеня?

— Лиля… на кухне, — неохотно отвечает мать. — Дети у соседки. Тетя Валя их забрала, чтобы не мешали.

Я иду на кухню. Сестра сидит за столом, обхватив голову руками. Перед ней — пустая чашка из-под кофе и пепельница, полная окурков.

Она курит. Снова. Значит, дела действительно хреновые.

— Лиля, — я сажусь напротив, стараюсь смотреть ей прямо в глаза, но она упорно отводит свои. — Что случилось? Рассказывай.

Она зло на меня зыркает, но не произносит ни звука. Только снова закуривает, и на этот раз я просто выбиваю сигарету из ее пальцев. Лиля поджимает губу — зло, как будто это я виновата в том, что произошло, хотя меня здесь даже не было. Но не произносит ни звука — и это лучше всяких слов подчеркивает, что на этот раз случится реальный пиздец.

Мать стоит в дверях, как изваяние, не решаясь ни войти, ни уйти.

— Лиля! — я повышаю голос, теряя остатки терпения. — Хватит молчать! Из-за чего отцу стало плохо?! Это ты его довела?!

Сестра вздрагивает, поднимает на меня заплаканные, опухшие глаза. В них — смесь страха, отчаяния и какой-то детской обиды.

— Я… я не хотела, Майя, — шепчет она, и ее голос срывается. — Я не думала, что все так получится…

— Что «так получится»?! — я почти кричу. — Говори уже!

Я чувствую, что на этот раз случилось что-то посерьезнее, чем ее обычные фокусы. Потому что когда она залетает по мелочам, то виноватой себя не чувствует, списывает все на «не повезло», и как следствие — не отводит глаза, огрызается и делает всех вокруг виноватыми.

То, что сейчас сестра ведет себя кардинально наоборот, умножает на ноль остатки моих попыток верить, что все может быть не так уж плохо.

Лиля начинает говорить. Сбивчиво, путано, глотая слова и слезы. Рассказывает про Игоря. Про то, какой он был «замечательный», «заботливый», «перспективный». Про их «большие планы на будущее». Про то, как он «попросил помочь» с одним «маленьким дельцем». «Чисто формальность», «просто подписать пару бумаг». «Это для нашего общего блага, Лилечка, мы же скоро поженимся, будем жить долго и счастливо».

Я слушаю ее, и волосы на моей голове начинают шевелиться. Сестра еще не закончила, но картина вырисовывается жуткая.

Фиктивные фирмы.

Подставные директора.

Финансовые махинации.

И Лиля, как последняя дура, вляпавшаяся во все это по уши.

— Он… он сказал, что это просто… чтобы налоги оптимизировать, — всхлипывает Лиля, нервно затягиваясь почти на половину сигареты. — Что многие так делают. Что это безопасно. А потом… потом начались какие-то проблемы. Какие-то люди стали звонить, требовать деньги. Большие деньги, Майя. Я… я ничего не понимаю! Он клялся, что все под контролем! А сегодня… сегодня пришли какие-то бумаги… из налоговой… там такие цифры… я…

Она снова громко ревет, пряча лицо в ладонях. Мать, наконец, выходит из ступора, подходит к ней, гладит по голове, что-то утешительно бормочет.

А я медленно, на деревянных ногах, подхожу к ближайшему стулу. Сажусь и пытаюсь переварить услышанное еще раз. Наивно веря, что со второй попытки масштаб катастрофы немного стухнет. Ничего подобного. Охреневаю. Просто охреневаю от масштабов ее глупости и наивности. И от той бездны, в которую Лиля умудрилась затащить не только себя, но и всю нашу семью. Потому что я прекрасно понимаю, чем все это может закончиться. И суммы, которые там, скорее всего, фигурируют, мне даже представить страшно.

— Какие цифры, Лиля? — спрашиваю посл небольшой заминки. Пытаюсь дать себе время морально подготовится, но в итоге машу рукой. Это бессмысленно. — Сколько ты должна? И кому?

Сестра поднимает на меня испуганный, затравленный взгляд.

— Я… я не знаю, Майя. Там… там много. Очень много. И еще… еще сказали, что если я не заплачу… то… то могут посадить…

Посадить. Это слово эхом отдается в моей голове, смешиваясь с запахом лекарств и вкусом горечи на языке. Моя сестра. В тюрьме. Из-за какого-то мудака, который воспользовался ее доверчивостью и втянул в свои грязные игры.

Я смотрю на нее, на ее искаженное паникой и слезами лицо, и чувствую, как внутри поднимается волна ярости. Слепой, всепоглощающей ярости. На нее. На афериста Игоря. На весь чертов мир.

Но злость быстро сменяется ледяным, почти животным страхом. Потому что я понимаю, что это только начало. Что это далеко не вся правда. Что Лиля, как обычно, рассказала мне только верхушку айсберга, самую безобидную его часть. А что там, в глубине, под этой мутной водой ее слез и оправданий, мне еще только предстоит узнать.

И мне становится по-настоящему страшно.

Потому что ощущение надвигающейся грозы теперь полностью цементируется.

Чутье подсказывает, что из этого дерьма выбраться малыми потерями, как было раньше, уже не получится.

Но я беру себя в руки.

Проблемы нужно решать по мере возможности их решения.

В голове вспыхивает красная лампочка, перекрывая на мгновение все остальные мысли — папа. Я могу вывезти все, что угодно, любые последствия Лилькиных тупости, но если из-за нее с папой что-то случится…

— Мам, — я поворачиваюсь к ней, стараясь, чтобы голос звучал максимально твердо, хотя внутри все вибрирует от напряжения. — Иди к отцу и не отходи от него ни на шаг. Говори с ним о чем-нибудь спокойном. О внуках, о его книгах, о погоде. Только не об этом. Поняла? Ни слова вообще. Ни-че-го.

Мать испуганно кивает, ее глаза смотрят на меня с какой-то новой, непривычной покорностью. Кажется, масштаб катастрофы, пусть и не до конца осознанный, все-таки пробил брешь в ее привычной манере драматизировать и обвинять. Она молча уходит в спальню, и я слышу, как тихонько прикрывается дверь.

Хорошо. Одним источником потенциальной паники меньше. Теперь — Лиля.

Я снова поворачиваюсь к сестре. Она все так же сидит, ссутулившись, за кухонным столом, ее плечи мелко дрожат. Пепельница перед ней уже напоминает маленький, извергающий окурки вулкан.

— Так, — я сажусь напротив, отодвигаю подальше сигареты, зажигалку и пепельницу. — Теперь давай по порядку. И без истерик. Мне нужны факты, Лиля. Только факты.

В ее глазах появляется такой первобытный ужас, что мне на мгновение становится почти жаль ее. Почти. Потому что жалость сейчас — непозволительная роскошь.

— Я… я не знаю, Майя, — снова начинает свой плач Ярославны. — Он… он такой хороший был…

— Лиля! — резко обрываю ее мелодраму. Мой голос звучит жестче, чем я планировала, но сейчас не до сантиментов. — Мне плевать, какой он был. Мне нужно знать, что он сделал. Какие бумаги ты подписывала? Помнишь хоть что-нибудь? Названия? Даты? Суммы?

Она всхлипывает, трет кулаками глаза, как маленький ребенок.

— Там… там много всего было. Игорь говорил, это для для нашего общего дела. Какая-то фирма… Общество с ограниченной ответственностью. «Мечта-Капитал»… или что-то вроде того…

«Мечта-Капитал». Мечта-Капитал. Какая ирония. Игорь, похоже, не только мошенник, но еще и с извращенным чувством юмора.

— Документы, — я стараюсь говорить максимально строго, чтобы она даже не думала снова скатиться в истерику. — У тебя остались какие-нибудь документы? Копии? Письма из налоговой? Хоть что-то?

— Он все сам делал… — Лиля мотает головой, ее светлые, спутанные волосы падают на лицо. — Говорил, чтобы я не заморачивалась, что это мужские дела. А сегодня… сегодня пришло вот это.

Дрожащей рукой сестра достает из кармана кофты несколько сложенных вчетверо листов.

Я выхватываю их, разворачиваю. Сердце ухает куда-то вниз.

Официальные бланки. Печати. Подписи. И цифры. Цифры с таким количеством нулей, что у меня темнеет в глазах. Налоговое уведомление-решение. Требование об уплате долга. Суммы недоимки, штрафные санкции, пеня…

Господи.

— Это что, все на тебе? — шепчу я, чувствуя, как ледяные пальцы страха сжимают горло.

Лиля снова разражается рыданиями.

— Я не знаю! Я ничего не понимаю! Он говорил, что это… это просто формальность… что он все решит!

— Формальность?! — Почти срываюсь на крик, но вовремя беру себя в руки. — Лиля, ты понимаешь, что ты натворила?! Ты понимаешь, что это не просто «проблемы»? Это, блядь, криминал!

Она смотрит на меня испуганными, широко раскрытыми глазами, в которых плещется непонимание. Кажется, до нее только сейчас начинает доходить весь ужас происходящего.

— Но я же ничего не делала! — лепечет как ребенок. — Я просто ему верила! Игорь говорил — и все казалось таким… правильным!

— Верила, — повторяю, как эхо. В голове стучит только одна мысль: «Нужно что-то делать. Срочно. Немедленно». — Лиля, отвечай честно. Ты получала от этого какие-то деньги? Он давал тебе что-нибудь? Покупал что-то дорогое? У тебя есть счета, куда он переводил деньги? Любые? Наличка?

Я внимательно смотрю на нее, пытаясь поймать малейший признак лжи. Если она была в доле, если хоть что-то знала… тогда все гораздо хуже.

Лиля яростно мотает головой, слезы снова текут по ее щекам. А потом в ее глаза округляются, она сует руку за шиворот, несколько раз дергает цепочку с дурацким кулоном.

Я не сразу понимаю, зачем она это делает, а когда доходит, из горла вырывается напряженный истеричный смешок. Даже сейчас она и близко не осознает о каких суммах идет речь, и что эта дешевка на ее шее — просто пыль. Хотя она же видела эти документы. Видела цифры. Это такое избирательное зрение?

Копаться в этом прямо сейчас нет ни сил, ни желания. И целесообразности — тоже. Нужно решать проблему, а заниматься перевоспитанием взрослой женщины, у которой в голове, прости господи, опилки.

— Забудь про кулон, Лиль. Какие-то другие деньги — ты брала? Игорь просил переводить какие-то суммы, прятать что-то?

— Нет! Клянусь, Майя, нет! Он только обещал! Говорил, что скоро мы будем жить как короли и что у нас будет все. А денег… денег он почти не давал. Только на продукты, на детей. Иногда…

Я верю ей. Не потому, что она моя сестра. А потому, что в ее глазах сейчас — не хитрость и не попытка выгородить себя, а только первобытный, животный страх. Страх человека, который, наконец, начинает понимать, что его обманули, использовали и подставили.

И что на этот раз она вляпалась по-крупному.

— Хорошо, — я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. — Документы. Все, что у тебя есть. Любые бумажки, связанные с Игорем, с этой «Мечтой-Капитал». Ты что-то сохранила?

Пока Лиля, подтирая сопли, убегает в комнату со словами «Да, я тут собрала…», достаю телефон. Пальцы плохо слушаются, несколько раз промахиваюсь мимо нужных контактов. Наконец, нахожу. «Кирилл Олегович Юрист». Наш корпоративный юрист. Молодой, толковый, немного занудный, но с очень светлой головой. Мы с ним не то чтобы дружим, но пару раз пересекались на корпоративах, и он всегда производил впечатление человека, который знает свое дело.

На часах — начало одиннадцатого. Пятница. Шансов, что он ответит, почти никаких. Но я все равно набираю. Гудки. Длинные и мучительные. Я уже почти готова сбросить, когда на том конце раздается сонный, немного раздраженный мужской голос:

— Слушаю.

— Кирилл Олегович, это Майя Франковская, — выпаливаю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более мягко. — Извините, что так поздно. У меня… у меня очень серьезная проблема. Личная. С работой этот никак не связано. Но мне в данный момент просто больше не к кому обратиться.

Пауза. Я слышу, как он там ворочается, вздыхает.

Наверное, решает, стоит ли вообще ввязываться.

— Майя Валентиновна? — в его голосе удивление. — Что случилось?

— Это… это не телефонный разговор, — я понижаю голос. — Речь идет о моей сестре. Кажется, ее крепко подставили. Очень серьезно. Финансовые махинации, фиктивные фирмы. Честно говоря, я пока сама до конца не осознаю всю степень проблемы — узнала об этом всего пару часов назад.

Снова пауза. Долгая, напряженная.

Я почти физически чувствую, как на том конце, он взвешивает все «за» и «против».

— Я понимаю, что сейчас пятница, вечер, — продолжаю с легким нажимом, не давая ему ни шанса на отказ. — Но ситуация очень сложная. Мне просто больше не к кому обратиться. Я была бы вам безмерно благодарна, если бы вы могли… хотя бы просто посмотреть документы. Завтра утром. Это было бы огромной услугой.

— Завтра суббота, Майя Валентиновна, — в его голосе все еще слышна сонная усталость, но уже без прежнего раздражения. — У меня были планы…

— Я все понимаю, — перебиваю я. — И я готова компенсировать ваше время. Просто… пожалуйста.

Он снова молчит. Я задерживаю дыхание, боясь услышать отказ.

— Хорошо, — наконец, соглашается. — Привозите документы. Завтра. Часов в десять. В «Лемур», знаете, где это?

— Да, конечно. — Энергично киваю, хотя он и не может этого видеть.

— Но, Майя Валентиновна, я ничего не обещаю. Я корпоративный юрист, а не специалист по уголовному праву. Просто посмотрю, что там у вас. Возможно, порекомендую какие-то первые шаги. У меня есть пара знакомых, кто, возможно, мог бы взяться за ваше дело. Но более точнее я смогу сказать уже после встречи. Скорее всего, в любом случае не понедельника.

— Спасибо! — выдыхаю я с таким облегчением, что на мгновение слабеют колени. — Кирилл Олегович, спасибо! Вы даже не представляете, как вы меня сейчас выручили!

— Не за что, — его голос становится немного теплее. — До встречи. И… держитесь там.

Я отключаюсь.

Делаю глубокий вдох.

Первое, самое болезненно-острое отчаяние потихоньку отступает. Глупо, конечно, надеяться, что один юрист сможет решить все проблемы. Но по крайней мере, это хотя бы что-то. Первый конкретный шаг в трясине, из которой час назад вообще не видела способа выбраться.

Лиля тем временем приносит еще несколько бумаг — какие-то банковские выписки, договор аренды на квартиру, которую Игорь якобы снимал для них (и за которую, конечно же, не платил последние два месяца, о чем Лиля тоже «забыла» упомянуть). Все это — жалкие крохи, но хоть что-то.

Я собираю все в один файл, убираю в сумку.

— Так, — я снова поворачиваюсь к сестре. Она выглядит немного спокойнее, хотя руки все еще дрожат. — Теперь слушай меня внимательно. С этого момента ты никому ничего не говоришь. Никаких звонков. Никаких встреч. Поняла?

Она кивает, как послушная кукла.

— Мама с отцом. Я сейчас пойду к тете Вале, попрошу, чтобы дети остались у нее до утра. Здесь сегодня точно никто спать не будет. А ты просто сиди тихо. И завязывай с сигаретами.

Выхожу из кухни, сталкиваюсь с матерью в коридоре. Смотрит на меня с немым вопросом в глазах.

— С папой все нормально?

— Спит. Я ему укол сделала, который врачи оставили.

— Хорошо. Побудь с ним. Я сейчас вернусь.

Соседка, тетя Валя, полная добродушная женщина, встречает меня на пороге с встревоженным лицом.

— Майечка, что у вас там стряслось? Отец как?

— Все нормально, теть Валь, — пытаюсь улыбнуться, но сейчас у меня уже почти не осталось на это сил. А они еще пригодятся для разговора с племянниками. — Давление подскочило, переволновался. Врачи были, сейчас спит. Вы не представляете, как вы нас выручили.

— Да что ты, милая, какие там выручили, — всплескивает руками. — Они для меня ж как родные. Андрюша уже спит, а Ксюшенька мультики смотрит.

Я прохожу в комнату. Ксюша, увидев меня, бросается на шею, крепко обнимает маленькими ручками. Я прижимаю ее к себе, вдыхая сладкий детский запах ее волос, и чувствую, как к горлу снова подкатывает комок.

Мои маленькие, мои любимые.

До сих пор каждый день вспоминаю ее такое трогательное: «Я тебе водички принесу, тетя Майя…»

— Тетя Майя, а дедуля выздоровеет? — шепчет мне на ухо Ксения.

— Конечно, солнышко, — я целую ее в макушку. — Обязательно выздоровеет. А ты можешь сегодня у тети Вали переночевать? А то дома… немного шумно будет.

Она серьезно кивает, как взрослая.

Андрей спит на диване, свернувшись калачиком. Я осторожно поправляю ему одеяло.

— Тетя Валь, — я выхожу в коридор, — если не сложно… можно они у вас до утра останутся? Я завтра утром за ними зайду.

— Конечно, Майечка, не переживай даже. Я уже тесто поставила — завтра будут пирожки с вишнями.

Я благодарю ее еще раз, выхожу за дверь, но в квартиру заходить не хочу.

Просто стою на площадке, выдыхаю, пытаюсь еще раз переварить все, что произошло.

Сейчас даже с трудом верится, что несколько часов назад все, что меня действительно беспокоило — как вообще будет, если я пойду в кино со Славой. А сейчас, пока верчу в руках телефон и пытаюсь придумать, что ему написать, кажется, будто все это было миллион лет назад и его предложение уже давным-давно не актуально.

В голове уже минуту бьется противная мысль.

Я отмахиваюсь от нее, но она все равно туда возвращается и с каждым разом — зудит все сильнее.

Резник когда-то хвастался, что у него есть связи в налоговой. Буквально — на самом высоком областном уровне. Если бы вопрос решался где-то там, чтобы Лилька была не просто одной из дур, очередной жертвой афериста, которую просто накажут за все, потому что так быстрее, а человеком, за которого попросили…

Мне становится дурно от одной мысли, чтобы ему позвонить.

Просить.

В последний раз наша личная встреча была на собрании с представителями правительства, и после того, как Слава поставил его на место — взгляды генерального в мою сторону моментально прекратились. И его звонки — тоже. Нашу переписку я давно удалила, но все равно прекрасно помню, что последним в ней было мое сообщение с просьбой больше никогда не беспокоить меня по личным вопросам в нерабочее время. А теперь буквально собираюсь сделать тоже самое. Хотя где-то подсознательно бьется, что это — огромная ошибка, что не будет никакого мужского благородства.

Но ради сестры…

Если есть хотя бы один шанс из ста, что это может добавить еще немного бонусов в нашей будущей войне за невиновность — я должна хотя бы попытаться.

Половина одиннадцатого ночи. Я все еще колеблюсь, палец зависает над его именем в списке контактов. Завтра суббота. Он может снова уехать в свою столицу к крестнице, или племяннице, или к кому он там ездит, и тогда я упущу даже этот призрачный шанс. Нужно действовать на опережение. Хотя бы попытаться.

Набираю. Гудки тянутся бесконечно, каждый — как удар молоточком по натянутым до предела нервам. Я уже почти готова сбросить, когда на том конце, наконец, раздается его голос — сонный, но с безошибочно узнаваемой холодностью, которую я уже слышала в тот день, когда он отчитывал меня за татуировку.

— Да?

Я секунду медлю, потому что не успела придумать, как к нему обращаться.

Разговор пойдет о личном. Владимир Эдуардович? Господи, в половину одиннадцатого в пятницу и после того, как мы видели друг друга без трусов, это просто смешно.

Вова? Бр-р-р.

— Резник, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, хотя внутри все дрожит от предвкушения «приятной беседы». Ни на что другое я даже не рассчитываю, но все еще верю в то, что он не откажется помочь. — Это Майя. Извини, что так поздно.

Пауза. Долгая, почти издевательская. Я слышу, как он там, на том конце, шумно выдыхает.

— Франковская, — в его голосе неприкрытая ирония. — Какая неожиданность. Я уж было подумал, ты свято чтишь свои же правила относительно личных звонков в нерабочее время. Или у тебя случилось что-то настолько экстраординарное, что потребовало моего немедленного вмешательства? Надеюсь, не очередной приступ желания обсудить мою неправильную ответственность?

Его слова — как пощечины. Он помнит. И не упускает случая уколоть побольнее. Я сглатываю рвущееся наружу раздражение, заставляю себя говорить спокойно.

— Резник, пожалуйста… Это правда важно, иначе я не стала бы тебе звонить.

— Ни капли в этом не сомневаюсь.

— Моя сестра… — Делаю вдох, успокаиваю нервы. — Моя сестра попала в очень неприятную историю.

— Твоя сестра? — он картинно удивляется. — Сочувствую. Только я тут при чем? Мы с ней, кажется, даже не знакомы. Или я что-то упустил в этой насыщенной событиями неделе?

Он издевается. Откровенно, с наслаждением.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Но отступать нельзя.

— У нее очень большие проблемы. Ее… ее подставили. Фиктивные фирмы, огромные долги перед налоговой. Возможно, даже уголовное дело.

Я терпеливо, не поддаваясь на его провокации, обрисовываю ситуацию в общих чертах. Стараюсь говорить сухо, по-деловому, оперируя только фактами, которые успела выудить из Лили и тех бумаг.

Резник слушает молча. Когда я заканчиваю, снова наступает тишина. Такая густая, что ее, кажется, можно потрогать.

— М-да, — наконец, произносит он, и в этом простом звуке столько плохо скрытого злорадства, что меня передергивает. — Неприятная история, Франковская. Очень неприятная. И что же ты от меня хочешь? Моральной поддержки? Или, может, финансовой? Хотя, вроде, поправь меня, если я ошибаюсь, после твоих недавних карьерных взлетов — которые, к слову, обеспечил тебя я — в последнем ты нуждаешься меньше всего.

Резник отыгрывается. За все. За тот вечер у меня дома, за то, что посмела ему отказать, за то, что Слава его публично унизил. И сейчас, когда понимает, что я точно максимально беззащитна, собирается выжать из ситуации максимум удовольствия.

— Я… я помню, ты как-то упоминал, что у тебя есть… знакомый в налоговой. На высоком уровне.

Резник хмыкает. Вальяжно, почти лениво.

— Было дело, Франковская. И что с того? Ты же не думаешь, что я буду по первой твоей просьбе дергать серьезных людей из-за проёба твоей тупой сестры? С какой радости я должен за нее впрягаться? Или за тебя? Ты же, кажется, ясно дала понять, что наши с тобой пути окончательно разошлись. Или я снова что-то путаю?

Его голос сочится ядом. Каждое слово ощущается как плевок.

Мне гадко. До тошноты. Но я заставляю себя говорить.

— Резник, я тебя очень прошу. Помоги. Если есть хоть малейшая возможность…

Он снова молчит, наслаждаясь моим унижением. Я слышу, как он там, на том конце связи, затягивается сигаретой. Шумно выпускает дым.

— Знаешь, Франковская, — говорит наконец, и голос у него становится еще более издевательским. — А ведь ты права. Возможность всегда есть. Но вот вопрос — зачем мне это? Что я с этого получу? Твою вечную благодарность? Боюсь, она мне как-то резко стала не сильно интересна. Особенно после того, как ты предпочла моей компании… хм… как ты там сказала? Кого-то, после кого не хочется отмываться? И еще одного, не слишком обремененного интеллектом размалеванного молодого придурка. Ты прям заставила меня посмотреть на тебя под новым углом, Майя. Признаю. Снимаю шляпу — крепко водила меня за нос, прикидываясь непорочной девицей.

Я сжимаю телефон так сильно, что хрустят пальцы. Дыхание перехватывает.

— Резник, пожалуйста. — Прикусываю губу. Во рту моментально становится солоно от вкуса крови. — Что ты хочешь? Чтобы я извинилась?

— Да иди ты нахуй со своими извинениями. — Он поймал волну и смакует каждое слово. — Боюсь, тебе придется решать проблемы твоей овцы-сестры как-то иначе. Например, можешь пойти отсосать своему бывшему, с которым, как я понял, у тебя все на мази. Или татуированному сопляку. Раз они тебя так знатно трахают, пусть теперь и проблемы твои разгребают. А меня, будь так любезна, больше не беспокой. Особенно по таким пустякам.

И он бросает трубку.

Я еще несколько секунд стою, прижимая телефон к уху, не в силах поверить в то, что только что услышала. Короткие гудки отдают в голову вместе с его последними словами, грязными, мерзкими, от которых хочется вымыться с хлоркой.

Медленно опускаю руку. Меня трясет. Мелкой, противной дрожью. Как будто из меня вынули все кости, оставив только дрожащую, униженную оболочку.

Захожу в квартиру. Ноги ватные, едва слушаются. Лили на кухне уже нет. Наверное, ушла к матери в спальню. И это хорошо. Не хочу ее сейчас видеть. Никого не хочу видеть.

Запираюсь в ванной, включаю холодную воду, долго умываюсь, тру лицо руками, пытаясь смыть с себя грязь телефонного разговора. Но он въелся под кожу, и как будто даже отравил кровь.

Потом иду на кухню. Сажусь у окна, в свое любимое кресло. Обхватываю колени руками, утыкаюсь в них подбородком. За окном — ночь, редкие фонари и лениво падающий снег. А внутри — пустота. Выжженная, звенящая пустота.

Пытаюсь переварить случившееся. Еще раз. И еще. Прикидываю, где взять деньги, чтобы закрыть долги сестры, если все пойдет по самому худшему сценарию. У меня есть сбережения, но их явно не хватит. Продавать машину? Да, придется. Но даже так… не факт, что покрою хотя бы половину. Залезать в сумасшедшие кредиты, чтобы перекрыть ее липовые?

Господи, да что же делать?!

Взгляд падает на лежащий на подоконнике телефон. Он светится новым сообщением.

От Славы.

«Би, все нормально?»

Коротко. Просто. Без лишних слов. И от этой простоты почему-то становится еще горше.

Пальцы сами набивают ответ: «Кино отменяется. На неопределенный срок. Прости».

Отправляю и закрываю глаза. Не хочу ему врать, но и рассказывать всю эту грязь — не могу. Не сейчас. Никогда.

Телефон тут же оживает снова. На этот раз — звонком. И опять от него. Я смотрю на экран, на имя «Шершень», и слезы сами собой начинают катиться по щекам. Я сбрасываю. Не могу. Просто не могу сейчас говорить.

Он перезванивает. Снова. И снова. Настойчиво, не оставляя ни шанса..

Наконец, сдаюсь. Принимаю вызов, подношу телефон к уху.

— Би? — его голос в трубке встревоженный, напряженный.

Мне так тяжело, что сил не хватает даже просто сдержать громкое совершенно слабое всхлипывание. Пытаюсь заглушить его, закрыть рот и нос рукой, но уже слишком поздно.

— Что случилось? — моментально улавливает Слава. — Ты плачешь?

Я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается только еще один сдавленный всхлип. Втягиваю губы в рот, чтобы не разрыдаться в трубку, как последняя истеричка.

— Би, — его голос становится тверже, настойчивее. — Говори. Что произошло?

А я… просто не могу.

Боюсь даже рот открыть, чтобы не вывалить на него всю эту мерзость.

И свое отчаяние.

— Би, не молчи, пожалуйста, — в голосе Славы проскальзывают какие-то новые, незнакомые мне нотки. Почти… нежные? — Я же слышу, что что-то не так. Расскажи мне. Ну же.

И меня прорывает.

Я рассказываю.

Сбивчиво, путано, глотая слезы и слова. Про отца. Про Лилю. Про Игоря. Про налоговую.

Про звонок Резнику. Про его слова. Про все. Вываливаю на Дубровского весь этот ужас, всю эту грязь, всю свою боль и отчаяние. Не знаю, зачем я это делаю. Может, потому что он — единственный, кто сейчас готов меня выслушать без всяких встречных условий. Или потому что он Шершень — тот, кому я с самого начала доверяла даже самое сокровенное.

Слава молчит. Слушает. Не перебивает. Только иногда я слышу в динамике его тяжелое дыхание.

Когда я, наконец, замолкаю, выжатая до последней капли, он тоже молчит еще несколько секунд. А потом его голос, серьезный, даже жесткий, разрезает тишину:

— Скинь мне все данные на свою сестру. Паспорт, все, что есть. И все документы, которые она тебе дала. Прямо сейчас.

Я опешиваю.

— Слава, не надо, — шепчу я. — Я не хочу тебя в это впутывать. Это… это мои проблемы. Я сама…

— Би, — его голос становится еще тверже, в нем появляются стальные нотки, от которых у меня по спине пробегает холодок. — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Просто сделай, что я говорю. Иначе я, клянусь, найду тебя меньше чем за полчаса, приеду и сам все у тебя заберу. Ты меня поняла?

Его настойчивость и эта неожиданная безапелляционность почему-то не пугают, а наоборот — придают сил. Как будто рядом со мной появился кто-то сильный, кто-то, кто готов взять на себя хотя бы часть этого неподъемного груза.

— Хорошо, — выдыхаю с дрожью, и снова всхлипываю. — Сейчас все пришлю.

— И еще одно, Би, — его голос на мгновение смягчается. — Не плачь. Слышишь? Все будет нормально. Отлично вряд ли, хорошо — не факт, но я постараюсь. А вот «нормально» я гарантирую.

Я киваю, хотя он и не может этого видеть.

Почему-то очень успокаивает, что он не обещает золотые горы и райские кущи просто по щелчку пальцев, а озвучивает то, что может быть реальным. В этом трешаке меня любое «нормально» сделает абсолютно счастливой.

Хотя, честно говоря, я понятия не имею, как и чем он может помочь. Но переспрашивать точно не буду.

— Спасибо, Слава, — говорю шепотом, в котором до сих пор проскальзывают рваные вздохи.

— Да пока не за что, Би, — отвечает он. И снова деловито командует: — Разбирайся с документами. Я жду.

Он отключается. А я еще несколько минут сижу, прижимая телефон к груди, и плачу.

Но сейчас уже с облегчением. И какой-то робкой, почти невозможной надеждой.

Глава тридцать первая

В десять утра я уже сижу в уютном кафе «Лемур», куда Кирилл Олегович, наш корпоративный юрист, согласился приехать. Он выглядит заспанным, но собранным. Напротив меня на столе лежит аккуратно разложенная стопка документов, которые я всю ночь перед этим сортировала и изучала.

Как прошла ночь — я помню как в тумане.

Сначала пыталась уснуть, возможно даже задремала пару раз минут на десять. В последнем тревожном сне реальность прошлого дня меня все-таки достала — приснился унизительный разговор с Резником, бледное лицо отца, слезы Лили и цифры, цифры, цифры с таким чудовищным количеством нулей, что я вскочила на кровати, уверенная, что прямо сейчас ее из-под меня конфискуют.

Больше уснуть уже не пыталась.

— М-да, — Кирилл откидывается на спинку стула, сняв очки и потирая переносицу. Он уже полчаса молча вчитывается в каждую строчку, в каждую цифру. — Ситуация, Майя Валентиновна, прямо скажем, паршивая.

Я молча киваю. Слово «паршивая» кажется мне сейчас верхом эвфемизма.

— На вашу сестру зарегистрировано два ООО — общества с ограниченной ответственностью. Оба — с внушительными налоговыми задолженностями. Плюс штрафные санкции, плюс пеня. Суммы, как вы понимаете, астрономические. Кроме того, на одну из фирм взят крупный кредит в коммерческом банке, по которому, естественно, не было сделано ни одного платежа. Банк уже подал в суд.

Каждое его слово — как удар молота по наковальне.

Я знала, что все плохо. Но не думала, что настолько.

А еще наивно думала, что впереди какой-то просвет. Что ж, просвет действительно есть.

Прямиком в жопу.

— Что нам делать? — голос у меня сиплый, чужой.

— Во-первых, — Кирилл снова надевает очки и смотрит на меня поверх них, — не паниковать. Во-вторых, нужно немедленно подавать заявление в полицию о мошенничестве. Собирать все доказательства того, что ваша сестра — жертва, а не соучастница. Любые переписки с этим… Игорем, свидетельские показания, все, что может подтвердить, что ее ввели в заблуждение. Главная задача — доказать отсутствие умысла и корыстной выгоды. Вы уверены, что она не получала от него никаких денег на свои счета?

— Уверена, — твердо отвечаю я, вспоминая вчерашний разговор. Лилю сложно назвать человеком кристальной искренности, но вчера она не на шутку испугалась и вряд ли была способна врать настолько цинично. — Только по мелочи, на продукты. Дешевая бижутерия. Ничего, что было бы «материальной выгодой».

— Это хорошо, — кивает он. — Это уже что-то. Нужно нанимать хорошего адвоката. Я, как и говорил, не специалист по уголовному праву. Но у меня есть пара знакомых знакомых как раз по такому профилю. Очень толковых. Я дам вам контакты. Они помогут составить заявление, будут представлять интересы вашей сестры в полиции и, если дойдет до суда, — в суде. И, конечно, нужно начинать диалог с налоговой и банком. Пытаться договориться о реструктуризации, отсрочке… Но это уже после того, как будет возбуждено уголовное дело по факту мошенничества.

Я слушаю его, и в голове постепенно вырисовывается картина. Мрачная и сложная. Все так же очень страшная. Но это хотя бы немного похоже на план, а планирование меня всегда успокаивает.

Остаток субботы и все воскресенье проходят как в тумане. Я мотаюсь между домом родителей, где отец потихоньку приходит в себя, но все еще очень слаб, и квартирой тети Вали, где прячутся от всего этого кошмара племянники. Лиля, после первоначальной истерики, впала в какую-то апатичную прострацию. Сестра просто молча делает все, что я говорю: ищет в телефоне старые переписки с Игорем, вспоминает какие-то детали их разговоров, подписывает доверенность на адвоката. Мать ходит тенью, с красными от слез глазами, но на удивление, не лезет с упреками. Кажется, и до нее, наконец, дошел весь ужас происходящего.

В понедельник утром я встречаюсь с адвокатом, которого порекомендовал Кирилл. Сергей Петрович — мужчина лет пятидесяти, с цепким, умным взглядом и стальной хваткой. Он внимательно изучает документы, слушает мой сбивчивый рассказ, задает острые, неудобные вопросы. И в конце выносит вердикт:

— Дело сложное, но не безнадежное. Будем бороться. Шансы доказать, что ваша сестра — потерпевшая, есть. Но готовьтесь к тому, что это будет долго, дорого и очень нервно.

«Дорого». Я уже мысленно готова отказаться от «Медузы», даже если эта мысль заставляет мое сердце ныть от боли. Я, конечно, подумывала о том, чтобы сменить ее на более подходящую машину, но не сделала этого до их пор именно потому, что морально так и оказалась не готова отдать кому-то мою маленькую красную спортивную «малышку». Ну вот, теперь жизнь решила за меня.

С понедельника начинается ад. Мне просто невероятно везет, что на неделю Резник уезжает в столицу и командует офисом в режиме онлайн, и мне удается остаться между офисом и гос-органами. Амина прикрывает меня просто как тройная броня, и каким-то чудом удается минимизировать мое «видимое отсутствие» в офисе. Я разрываюсь между работой, где нужно держать лицо и делать вид, что все в порядке, и домом, где на меня смотрят три пары испуганных глаз — отца, матери и Лили.

Я почти не сплю, питаюсь на ходу, существую на кофе и адреналине.

Приходится вникать в каждую бумажку, допрос, встречу, консультацию.

Слава звонит каждый вечер. Коротко, по-деловому, мы разговариваем буквально около минуты, просто обмениваемся какими-то общими фразами: он спрашивает, как дела, я делаю короткую выжимку по делу. Я рада, что все — вот так. Я не хочу ни жалости, ни дежурных слов утешения, ни тем более натужной болтовни в стиле «я просто хочу тебя отвлечь». Как будто если бы мы начали обсуждать очередную книгу или сюжет с «Дискавери», переживать весь происходящий треш стало бы легче. Кроме раздражения, такие разговоры точно бы ничего не дали. И Слава каким-то образом очень тонко чувствует мое настроение — не лезет, просто… находится рядом, даже просто в формате телефонной связи.

Слава предлагал деньги — спокойно, без понтов.

Я отказалась. Наверное, даже слишком категорично, потому что он больше не настаивал.

В среду он звонит чуть раньше — обычно, мы на созвоне после девяти вечера, как будто он дает мне время выдохнуть после очередного конского забега, прежде чем узнать «обстановку на фронте».

— Узнал кое-что по этому Игорю, — как обычно без прелюдии начинает Дубровский. — Только он никакой не Игорь, а Олег. Олег Петрович Зайченко. Уже проходит по нескольким делам о мошенничестве.

— Почему я не удивлена, — откидываюсь на спинку стула и прикрываю глаза. Ругать себя за то, что не погнала его ссаными тряпками в тот единственный раз, когда видела, не имеет смысла — меня бы все равно никто не послушал. Мама и Лиля были слишком им очарованы. Но все равно хреново на душе, что всего этого, в теории, можно было бы избежать.

— Есть заявы от двух пострадавших женщин, Би, — продолжает Слава. Слышу. Как он затягивается — в последнее время делает это как будто чаще — слышу этот звук во время каждого нашего разговора. Чувствую себя бесконечно виноватой, потому что помню, как он пытался бросить. — Там, правда, дела развалились и суммы были не такие… большие.

— Катастрофические, ты хотел сказать, — горько смеюсь, глотая очередную порцию черного не сладкого кофе, такого горького, что выступают слезы. — Прости, это просто ирония. Защитная реакция.

— Я скину тебе архив, Би, передай его адвокату, ладно? Он знает, что со всем этим добром делать. И постарайся поспать. Знаю, что не получается, но надо. Твоя бессонница делу не поможет, даже если она будет искренняя и самоотверженная.

Он желает мне спокойно ночи и через минуты скидывает обещанные документы.

Я открываю — и слегка офигеваю. Все это явно взято не из криминальных новостей, а как будто из тех самых «развалившихся» дел, о которых упомянул Дубровский. Как это можно было получить? Точно не от уборщицы тети Вали, которая моет полы в кабинетах прокуратуры и полиции.

Как и сказал Слава — пересылаю все адвокату. Сергей Петрович перезванивает через час.

— Отлично, Майя Валентиновна, — в его голосе впервые за все это время слышны нотки оптимизма. — Это кардинально меняет дело. Если мы докажем, что это серийный мошенник, шансы на то, что вашу сестру признают потерпевшей, возрастают в разы.

В следующий раз адвокат звонит уже в пятницу.

Прошла уже неделя после того кошмарного вечера, когда все полетело в тартарары, а ощущается это так словно я варюсь в этом котле уже несколько жизней подряд.

Я как раз выхожу с очередного совещания, уставшая и злая, и прикладываю телефон к уху со слепой надеждой услышать хотя бы что-то хорошее.

— Майя Валентиновна, у меня для вас новости, — он без предисловий, заставляя мои пальцы сжаться сильнее. — Я только что из прокуратуры. Уголовное дело в отношении Зайченко возбудили. Налоговая, после нашего обращения и предоставленных доказательств, согласилась приостановить начисление пеней и штрафов до окончания следствия.

— Что…? — моргаю и зачем-то трогаю стену, чтобы убедиться, что она — реальная, а я — не сплю. — Это же… хорошие новости, да?

— Это очень хорошие новости, — подтверждает Сергей Петрович. — И знаете, что необычно? Они пошли на это удивительно легко. Как правило в таких случаях бюрократическая машина работает со скрипом, а тут… мне даже показалось, что кто-то сверху попросил отнестись к вашему делу с особым вниманием. Банк тоже пока взял паузу.

Я прислоняюсь к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. «Кто-то попросил». В голове мгновенно вспыхивает образ Резника. И тут же гаснет. Нет, боже, конечно нет. Он бы точно не стал. После того разговора, после той грязи, которую он на меня вылил, он скорее бы с наслаждением наблюдал, как я тону, чем протянул руку помощи.

— Майя Валентиновна, — голос адвоката возвращает меня в реальность, — я прошу прощения за бестактность, но… если у вас или у кого-то из ваших близких есть влиятельные знакомые… В общем, я пытаюсь сказать, что такой ресурс нам бы очень пригодился. Такие дела любят скорость и правильные рычаги.

И снова мысль, на этот раз острая, как укол.

Слава? Откуда у простого, пусть и гениального, инженера могут быть такие связи? Да, он упоминал каких-то «знакомых», когда нашел информацию на Игоря, но одно дело — пробить человека по базам, и совсем другое — влиять на решения налоговой службы и прокуратуры. Это совершенно другой уровень. Я отмахиваюсь от этой мысли, потому что она кажется абсурдной.

Но тут же нова к ней возвращаюсь.

Больше некому. Я даже Сашке так до сих пор ничего и не рассказала, хотя мы созванивались на неделе, когда он вернулся из рейса. К стыду своему, пришлось соврать, что я слишком поглощена работой и мне даже по телефону с ним поболтать не получается.

Значит, все-таки Дубровский? Спросить его об этом напрямую? Чтобы… что? Втянуть его в это еще больше? Я не могу. Это будет означать, что я жду, что он будет решать мои проблемы. А мы же… просто друзья.

— Нет, Сергей Петрович, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Никаких влиятельных знакомых у нас нет. Видимо, нам просто повезло, что попались адекватные люди.

— Что ж, и так бывает, — в его голосе слышится легкое сомнение, но он не настаивает. — Главное — результат.

— Мою сестру не посадят? — Спрашиваю — и скрещиваю пальцы, как дурочка, потому что до сих пор не могу поверить в благополучный исход. Но все равно — надеюсь.

— С вероятностью в девяносто процентов — нет, — отвечает адвокат. — Если Лилия и дальше будет сотрудничать со следствием и мы сможем доказать, что она — потерпевшая, скорее всего, она отделается статусом свидетеля.

— Господи… боже… — Я делаю глубокий вдох и закрываю рот рукой, потому что от внезапно нахлынувшего облегчения копившийся все эти дни стресс, наконец, находит выход через рыдания. Настолько сильные, что сдерживать их не получается — как ни старайся.

Хорошо, что женский туалет буквально в конце коридора, и пока я бегу туда — не встречаю ни одной живой души. Просто чудо — в нашем-то муравейнике в разгар рабочего дня.

— Я просто… — бормочу, отвинчивая вентиль и прикладывая к лицу влажные холодные ладони. — ущипните меня.

— Боюсь, с долгами ситуация не настолько радужная, хотя и здесь, я бы сказал, нам удивительно легко идут навстречу. Майя Валентиновна, долги никуда не денутся. Основную сумму налоговой задолженности и кредит банку, скорее всего, придется гасить. Возможно, получится добиться реструктуризации, списать часть процентов… Но это уже следующий этап. Главное — мы сняли угрозу уголовного преследования. А это уже победа.

— Это же просто… деньги. — Моя «Медуза» уже выставлена на продажу. Я собрала все свои сбережения на один счет, чтобы иметь точно представление, сколько у меня есть. Вроде бы не мало, но на фоне Лилькиного долга кажется незначительной. Но если продать машину, то останется погасить совсем немного. Негромко смеюсь, вспоминая слова своей любимой бабушки, которые сейчас как нельзя кстати: — Знаете, как говорят, Сергей Петрович? «Спасибо, боженька, что взял деньгами».

Я отключаюсь, и несколько минут просто стою, прислонившись к дверце кабинки. В ушах шумит.

Лильку не посадят. Эта мысль пульсирует в висках, перекрывая все остальные. Долги, проблемы, долгая и муторная борьба — это еще далеко не конец. Но самое страшное — уже позади.

Я могу выдохнуть.

Хотя бы немного.

Я разглядываю телефон в руке, почему-то начинаю его мысленно уговаривать «зазвонить» входящим. И чтобы на экране было Славы. Просто потому что мне хочется поделиться с ним новостью. Хотя, если это действительно его вмешательство — до сих пор ноль идей, каким образом — он, скорее всего, и так примерно в курсе происходящего.

К тому же, в середине рабочего дня, Дубровский явно полностью поглощен работой.

Подумав секунду, все-таки нахожу его имя в списке контактов.

Можно просто написать СМС-ку, но это кажется каким-то… не правильным.

Наверное, на минуту разговора он найдет время? Или я вед себя как эгоиста?

Мы же друзья.

Мой палец зависает над иконкой вызова.

Друзья созваниваются и делятся друг с другом хорошими новостями.

Нажимаю на вызов. Слава отвечает после четвертого или пятого гудка, и у меня на секунду язык прилипает к нёбу. А потом я начинаю тараторить просто как ненормальная.

— Прости, что отвлекаю, — мозг поздно фиксирует, что я даже не поздоровалась. — Просто хотела сказать, что с Лилей… с моей сестрой… Мне сейчас звонил адвокат — сказал, что мы почти полностью вышли из риска тюремного срока и ее, кажется, не посадят. Боже. Я до их пор не могу поверить и…

Из меня льется как из чайника — слова облегчения, нервы, все невыплаканные слезы между строк, ужасы, которыми я накручивала себя каждую ночь и каждую свободную минуту. Как пыталась представить, что скажу родителям и как буду смотреть им в глаза, если ее все-таки посадят.

Слава слушает, не перебивая.

— Спасибо тебе, — наконец, выдыхаю я. — Ты нашел этого Зайцева и… это сразу изменило дело. Знаешь, оно просто перестало быть таким безнадежным и мой адвокат…

Я делаю глубокий вдох, понимая, что давно вышла за рамки «двадцатисекундной вежливости».

— Извини, что я так много болтаю… — пытаюсь исправить ситуацию. Хотя, кого я обманываю? Я давно могла бы сказать короткое «пока» и положить трубку, но вместо этого прислушиваюсь к тишине на том конце связи, которая нарушается редкими странными звуками и очень отдаленными голосами.

— Можешь выдыхать, Би, — наконец, говорит Слава. Спокойно, даже не пытается напроситься на комплименты по поводу своей помощи. — И не надо больше думать о плохом по ночам. Потому что ночью надо спать — у тебя сил не будет «железо» в зале таскать, и даже розовые лямки не помогут.

То, что он все помнит и не забывает даже незначительные мелочи, щиплет в носу.

— Я очень тебе благодарна, Слава, — говорю еле слышно. Так тихо, что сначала кажется — он не услышал ни слова.

Смотрю на свое отражение в зеркале и вижу, как снова по-детски скрещиваю пальцы.

Сначала мозг даже не фиксирует, почему.

Только через секунду доходит, что я очень боюсь услышать от него предложение все-таки сходить в кино. Потому что сейчас я абсолютно к этому не готова. Но отказать, конечно, не смогу.

Но Слава ничего такого не говорит.

Только напоминает, что вечером я должна лечь вместе со сказкой на ночь.

Мы прощаемся — спокойно, уже без обычного надрыва, с которым я говорила ему «пока» каждый из вечеров на протяжение всей недели. Он ни о чем не просит, ничего не предлагает, ни на что не намекает.

Говорит: «Созвонимся, Би» и гудки сменяют его голос в динамике, потому что я еще долго не могу убрать телефон от уха.

Глава тридцать вторая

Еще семь дней сливаются в один бесконечный, тягучий, серый ком из нервов, кофе и коротких, рваных ночей. Неделя, за которую я, кажется, постарела лет на десять — уверена, что чтобы найти седину в волосах, теперь даже не нужно особо стараться. Так что я радуюсь хотя бы тому, что блондинка и это по крайней мере не так сильно бросается в глаза.

Я снова вернулась в свою квартиру, в свою тишину и свою одинокую крепость. Наслаждение тишины в пустых стенах перестало давить, а снова превратилось в благословенный покой. Каждый вечер, зарываясь под одеяло и бездумно переключая каналы, я все больше ловила себя на мысли, что, наверное, мама права — я действительно не создана для семейной жизни. Не представляю, как бы пережила весь этот двухнедельный кошмар, если бы нужно было параллельно обхаживать мужа и возить детей в школу, сади или на кружки. Или, может, я нашла бы в этом поддержку и опору? Я предпочитаю не гадать на кофейной гуще, и пока останавливаюсь на том, что в ближайшие полгода или даже год, мне точно будет не до того, чтобы пускать кого-то в свою неприступную крепость.

О том, что Слава будет ждать и, тем более, хранить верность, я даже не думаю.

Это смешно. Он молодой, чертовски красивый парень, а я сама обозначила наш статус рамками «только дружба». Возможно, сначала он зажегся, но проблема, которую я скинула ему на голову, явно остудила его пыл — за эту неделю мы даже ни разу не созванивались. Все наше общение за семь долгих дней — десяток ничего незначащих фраз друг другу.

Я знаю, что так лучше.

Я все понимаю.

И… просто свыкаюсь с реальностью. Вбиваю сваи и заливаю бетоном фундамент на случай, что однажды снова увижу его… с кем-то. В том, что это рано или поздно произойдет, нет никаких сомнений. Ему точно не нужна женщина с целым ворохом проблем.

Я снова переключаю фильм, который казался интересным еще пять минут назад, делаю глоток кофе и силой переключаю мысли.

Угроза тюремного срока для Лили окончательно миновала. Этот кошмар, нависший над моей семьей дамокловым мечом, наконец, отступает. Адвокат сработал четко и профессионально.

Но финансовая удавка на шее моей сестры никуда не делась.

Точнее говоря — на моей шее.

Суммы долгов перед налоговой и банком удалось частично реструктуризовать, частично — списать, но это была все равно капля в море, а финальная сумма, когда я, наконец, ее услышала. Накрыла меня как цунами.

Девяносто семь тысяч долларов.

Я прикрываю глаза, в который раз прокручиваю в голове каждый цифру и нолик, пытаясь уговорить Вселенную сжалиться хоть немного, но чуда не происходит. Именно столько нужно погасить.

Это больше, чем все, что у меня есть.

Моих сбережений не хватит и на четверть этой черной дыры. «Медуза», моя красная, дерзкая мечта, уже неделю висит на всех возможных сайтах по продаже авто, но покупатели не спешат выстраиваться в очередь. Машина новая, эксклюзивная, и цена на нее, соответственно, кусается. Снизить ее я не могу — на счету каждая копейка. Но и время тоже играет против нас, поэтому, скорее всего, мне придется сбивать.

А что потом?

Брать кредит, чтобы погасить кредит?

Я чувствую себя эгоистичной сукой, потому что каждый раз, когда допускаю такой вариант, внутри оживает едкий протест — какого хрена, я должна тащить все это, если это даже не моя вина?! А потом вспоминаю племянников, серое лицо папы… и пытаюсь играть в смирение с судьбой.

Это глухое, постоянное беспокойство о деньгах стало фоновым шумом моей новой реальности.

На работе тоже новый аврал. Офис гудит, все на взводе из-за главного события года — официальной конференции, на которой должно было состояться подписание исторических документов и меморандумов о сотрудничестве NEXOR Motors с государством. Речь о миллиардных инвестициях в развитие транспортной инфраструктуры для электрокаров: строительство сети заправок по всей стране, льготные программы, масштабная рекламная кампания. Подготовка идет полным ходом, мой стол завален проектами, сметами, списками приглашенных.

Резник, после нашего последнего, уродливого разговора, затаился. Больше не устраивает показательных порок на совещаниях, не цеплялся по мелочам. Просто… игнорирует. Но я все-таки ощущаю — он не отпустил и его не отпустило. Иногда ловлю его тяжелый, изучающий взгляд. Он смотрит на меня не как начальник на подчиненную и даже не как бывший любовник на женщину, которая его отвергла.

Он смотрит как монстр, выслеживающий раненого зверя. Ждет. Чего? Моей ошибки? Моего провала? Я не знаю. Но на всякий случай удваиваю старательность на максимум. И это окончательно выжимает из меня все соки.

Только в выходной позволяю себе маленькую передышку — приглашаю в гости Наташу. Мысленно смеюсь, что если бы не она — моя единственная связь с чем-то нормальным — я бы точно давно одичала и разучилась разговаривать неформальным языком.

Заранее предупреждаю, что без вина, но подруга даже не настаивает.

Приезжает с пакетом из кондитерской, улыбкой на все лицо и счастьем, которое так светится, что даже немного освещает самые мрачные и темные уголки моих мыслей.

— Ну что, подруга, готова к старушечьим посиделкам? — Натка плюхается на диван напротив меня, ставя на столик две дымящиеся чашки с латте и тарелку с еще теплыми круассанами.

Суббота. Вечер. Мы сидим у меня на кухне, и это первая наша «нормальная» встреча за все это сумасшедшее время. Первая, когда я чувствую, что могу говорить о случившемся без кома в горле и слез. Первая, когда я просто хочу немного расслабиться и вспомнить, что такое — нормальная жизнь.

— Вот тебе смешно, а я именно так себя и чувствую, — вздыхаю, отпивая ароматный кофе. — Пообещай по дружески вырвать мне все седые волосы.

— Поэтому и притащила тебе допинг в виде свежей выпечки. — Она на секунду усмехается, потом смотрит именно так, как всегда, когда пытается без слов сказать, что ее уши всегда к моим услугам. — Что у тебя опять случилось, Майка? Только честно. Без вот этого твоего «все нормально». Снова Григорьева чудит?

Я смотрю на свою лучшую — и сейчас уже официально единственную подругу — на ее внимательные, сочувствующие глаза, и понимаю, что врать ей не хочу и не буду.

Что мне надо, наконец, выговориться.

И я рассказываю. Про Лилю, про Игоря-афериста, про астрономические долги, про продажу машины. Про бессонные ночи и постоянный страх за отца. Про то, как тяжело разрываться между работой, где нужно быть железной леди, и семьей, где нужно быть опорой для всех.

Наташа слушает молча, ни разу не перебив. Только иногда ее пальцы сжимают мою лежащую на столе руку в знак поддержки.

— Майка, это… просто пиздец, — наконец, говорит она. — Я даже не знаю, что сказать. Если нужны деньги, ты только скажи. У нас немного, но…

Я на секунду замираю, отчетливо фиксируя ее «нас». Такой счастливой я еще никогда ее не видела. Даже когда она выходила за отца Кати, и думала, что это будет до бриллиантовой свадьбы.

И то, что она предлагает деньги, хотя у них с костей очень скромные финансовые возможности — это дороже любых миллионов. Конечно, я ни за что не смогу их принять, но у меня предательски щемит в носу от осознания, что в моей жизни есть вот такой человек.

— Наташ, — мягко ее перебиваю. — Спасибо, Натка. Но нет. Я справлюсь. Мне просто нужно было выговориться. Это точно дороже любых денег.

— Я всегда рядом, ты же знаешь, — она заглядывает мне в глаза, и я вижу в них искреннее беспокойство. — И если эта твоя курица-сестра еще хоть раз что-то такое учудит — учти, я ей собственными руками шею сверну!

— Все нормально, — пытаюсь улыбнуться и хмыкнуть одновременно — Лиля сейчас тише воды, ниже травы. Кажется, до нее наконец-то дошло, во что она вляпалась.

— Надолго ли, — ворчит Натка.

Мы еще немного говорим о Лиле, о детях, о том, как несправедливо устроен этот мир.

А потом Наташа, видимо, желая сменить тему, спрашивает:

— А что там у тебя на работе за грандиозное событие намечается с министрами и олигархами?

Удивленно вскидываю брови. Ничего такого я ей точно не говорила.

— Я, между прочим, иногда новости читаю, — беззлобно фыркает подруга. — Имей ввиду. Когда ты там будешь сверкать, как главная елка страны, я точно наделаю кучу скринов из всех новостей, какие только найду, и буду всех хвастаться, что когда-то ты мы с тобой писали в городском парке.

— Господи, не напоминай, — прикладываю ладонь к лицу и сдавленно смеюсь.

— Колись — ты там точно будешь звездой? — подначивает подруга.

— Ну, до звезды мне далеко. Моя задача — скромно постоять в сторонке и не отсвечивать. А если серьезно — да, мероприятие важное. Будут подписывать миллионные «портянки». Приедут всякие важные люди.

— Ну и кто там будет, из этих… небожителей? — в глазах Наташи загорается неподдельное любопытство.

— Просто важные шишки, — я пожимаю плечами, делаю вид, что пытаюсь вспомнить весь список, хотя выучила его наизусть. — Замминистра транспорта, пара депутатов из профильного комитета, представители каких-то фондов… Белозеров, Руденко, Ирина Филиппова. И еще этот… как его… — я морщу лоб, пытаясь вспомнить фамилию, которая вертится на языке. Единственную из всего списка, которую правда предательски забываю— Странная такая фамилия, Как в футболе… А, вспомнила! Форвард!

«Павел Дмитриевич Форвард», — повторяю про себя еще раз, упрашивая мозг, наконец, запомнить.

Глава государственного агентства по вопросам инфраструктурных проектов. Серый кардинал всех дорог страны. Фактически, ключевая фигура. Главный «решатель» на уровне государства.

Я произношу эту фамилию и делаю еще один глоток кофе, не замечая, как замирает Наташа. Она смотрит на меня слегка нахмурившись.

Прикусывает губы.

— Форвард… Форвард… — повторяет, тянет пальцы к лежащему рядом телефону, но не трогает.

— Что? — спрашиваю я, заметив ее странную реакцию. — Ты чего?

Она молчит.

Медленно моргает. Повторяет фамилию еще раз, но теперь одними губами.

— Натка, что с тобой? — я начинаю не на шутку беспокоиться. — Ты его знаешь?

Подруга мотает головой, а потом вдруг резко, так, что мне хочется поморщится от неприятного ощущения в барабанных перепонках, выкрикивает

— Вспомнила! — Всплескивает руками. Все-таки хватает телефон, что-то быстро набирает, одновременно бросая отрывистое: — А я блин, думала, ну откуда же мне его лицо знакомо, Майка!

Я пытаюсь понять, кого «его» она имеет ввиду.

И у нас получается синхронно — я вспоминаю тот предновогодний вечер в ТЦ и ее реакцию на Дубровского, а она разворачивает ко мне экран телефона.

На экране — Слава?

Точнее, его версия из какой-то другой, параллельной вселенной, в которой я его никогда не знала. Мужчина на фото, безусловно, он — те же пронзительные серебряные глаза, та же линия губ с едва уловимой, врожденной усмешкой, та же форма челюсти. Но все остальное…

Все остальное — чужое. Волосы коротко, стильно уложены, ни намека на бритые виски или длинный хвост. На лице — ни единого следа пирсинга, только едва заметная ухоженная щетина. Он в безупречно сидящем дорогом костюме, который, мне почему-то так кажется, стоит как половина моей «Медузы». И самое главное — его руки. На них нет ни одной татуировки. Чистые, сильные, с длинными пальцами, одна из которых властно, но в то же время нежно, обнимает за талию невероятной красоты девушку.

Она стоит рядом с ним, прижавшись так близко, что их тела кажутся единым целым. Длинные, белые, гладкие как шелк волосы, огромные голубые глаза смотрят прямо в камеру, а от улыбки на губах проступают очаровательные ямочки.

Она не просто красива — она ослепительна. Я правда не могу подобрать другое слово, которое бы лучше всего описывало спутницу Дубровского. Потому что она красива той самой аристократичной, породистой красотой, которая не кричит, а шепчет о своем превосходстве. И я, женщина, которая никогда не комплексовала из-за внешности, которая всегда знала себе цену и привыкла ловить на себе восхищенные мужские взгляды, впервые в жизни чувствую… что-то странное. Что-то похожее на укол зависти. Ревности? Или это просто трезвое осознание того, что вдвоем они смотрятся просто идеально? Она высокая — ему точно не нужно сутулиться до скрипа в спине, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Это… это какая-то старая фотография? — голос у меня сиплый, я с трудом его узнаю. Понятия не имею сколько времени проходит, прежде чем я нахожу силы отлепить язык от пересохшего рта.

— Старая? Майка, ты чего! — Наташа отбирает у меня телефон, увеличивает изображение. — Эта история тогда гремела из каждого утюга! Года три назад. Ну? Ты что, не помнишь?

Я качаю головой, пытаясь уложить в голове этот диссонанс.

Тот парень на фото, в дорогом костюме, с аристокракратичной красавицей под руку — и Дубровский.

Тот модник — и язвительный жалящий Шершень. Байкер в рваных джинсах, с татуировками и пирсингом. Нет. Это два разных человека. Так просто не бывает.

— Я же тогда как раз получила повышение, — бормочу я, скорее для себя, чем для Наташи. — Жила на работе, спала по четыре часа, не видела ничего, кроме отчетов и собеседований. Какие там новости, а тем более — светская хроника.

Я в принципе не подписана ни на один канал со сплетнями, не отслеживаю Инстаграм-звезд и понятия не имею, как живут и чем дышат всякие селебрити.

— Это, подруга, был не просто скандал. Это была настоящая драма шекспировского масштаба. Потому что это, — Натка снова тычет пальцем в экран, — ни хрена не просто «красивый механик». Это — Вячеслав Павлович Форвард.

Фамилия, которую я никак не могу запомнить.

К Славе она не липнет — хоть тресни.

— Он его сын? — Понятия не имею, почему спрашиваю б этом Наташу. Видимо, она точно в теме.

— Угу, единственный наследник Павла Дмитриевича Форварда. Золотой мальчик, вундеркинд. Окончил какой-то престижный швейцарский универ по специальности, которую я даже выговорить не смогу. Он, типа, должен был пойти по стопам отца, вылететь из семейного гнезда прямиком в блестящее политическое будущее.

Я смотрю на фотографию. На этого лощеного, уверенного в себе парня, и пытаюсь вспомнить его в том форменном комбинезоне. Не получается. Пытаюсь представить, как он, вот такой, пишет мне язвительные комментарии под ником «Шершень». Тоже не получается.

— А девушка… — Я запинаюсь. — Она…?

— Алина Вольская. — Наташа закатывает глаза. Она редко когда отзывается плохо о женщинах, даже совершенно незнакомых, называя это «духом сестринства» и всегда вызывает этим мое восхищение. Но сейчас ее нос морщится с однозначной брезгливостью. — Доченька Игоря Николаевича Вольского.

Натка смотрит на меня с выражением, как будто я прямо сейчас должна всплеснуть руками, как будто озвученная фамилия все расставит по своим местам. Даже немного стыдно, что я понятия не имею, что за фамилия, что за Вольский и даже не представляю, в какую сторону думать. Это какая-то богатая семейка? Или он папа-продюсер, как сейчас модно? Алина на этих фото похожа как минимум на конкурентку Джиджи Хадид и Кендал Дженнер.

Я проглатываю очередной укол ревности.

Это же просто старые фото — какая разница, что несколько лет назад Слава вот так непринужденно обнимал женщину, которая похожа на Мисс Вселенная?

— На твоем фоне я чувствую себя чуть ли не светской сплетницей, — Наташа в шутку закатывает глаза, — Игорь Вольский был главой аграрной партии «Наша земля».

Она замирает, ждет.

Я снова упрямо качаю головой. Для меня политика — это примерно как лабиринт, в котором я заблужусь даже с компасом, картой и указателями.

— Ладно, — подруга окончательно завязывает с попытками меня впечатлить. — У него самого была блестящая репутация — ни единого пятнышка — горюющий вдовец, прекрасный любящий заботливый отец, думатель за народ, бла-бла-бла. Честно говоря, я думала, он прям до президентского кресла продираться будет. Но… В общем, сейчас он генпрокурор.

Вот теперь ей действительно удается меня впечатлить.

Потому что, хоть имени фамилий всех генпрокуроров я не знаю, но то, что именно это за должность — в курсе.

Пока Наташа рассказывает, я поддаюсь слепому порыву, вбиваю в поисковик «Вячеслав Форвард Алина Вольская»… и нервно провожу языком по совершенно сухим губам, когда на меня обрушивается вал их фото — по отдельности и вместе. Мне все еще сложно узнать в этом модном элегантно парне — Дубровского. Как будто передо мной не Слава — а его брат-близнец. И даже взгляд у него как будто другой — не такой пронзительный, более открытый. А Алина — она просто безупречна буквально на каждом фото. Не женщина, а полное бинго — идеальное лицо дополняет идеальная фигура. Я стараюсь не допускать мыслей о том, что так просто не бывает, потому что вслед за ними идут попытки «оправдать» всю эту слепящую красоту идеальной работой пластических хирургов и профессиональных косметологов. Но даже если и так — какая к черту разница, если она не выглядит как типичная гламурная кукла, сделанная словно по одному лекалу?

А еще меня разъедает желчная злость за взгляд, которым она смотрит на Славу. Потому что она смотрит на него с обожанием, с нежностью, с той самой уверенностью женщины, которая знает, что этот мужчина принадлежит только ей.

Именно так и должна смотреть на своего мужчину по уши влюбленная в него женщина.

И он… конечно, отвечает ей взаимностью абсолютно на всех общих фото.

«Странно, что они не запустили стикер-пак под названием «Любовь как она есть», — едко комментирует моя внутрення сучка, и я быстро откладываю телефон в сторону. На всякий случай, потому что за эту пару минут во мне выработалось столько желчи, что самое время пить что-то для профилактики желчнокаменной болезни.

— Ну и как тебе? — Голос Наташи возвращает меня в реальность. Я пытаюсь сделать вид, что не понимаю, о чем она, но подруга моментально меня раскусывает. — Я же видела, что ты там гуглила, Майка.

— Они хорошо смотрятся вместе, — говорю самую нейтральную версию того, что на самом деле думаю обо всех их обнимашках и миловании на камеру.

— Смотрелись, — поправляет подруга, делая акцент на то, что все это было в прошлом, а сейчас ситуация может быть другой.

Я сразу вспоминаю, что на всех их фото Слава явно выглядел не так, как сейчас. То есть буквально — ни на одном я не нашла хотя бы намек на пирсинг или татуировки, хотя на даты публикаций и статей не обращала внимания. А еще… он же был с другой. Как минимум дважды я видела их вместе.

О себе в его жизни я стараюсь просто не думать.

Глушу болезненные вопросы бесконечным повтором «мы просто друзья…».

Только это ни фига не работает. Примерно как подорожник на открытый перелом.

Мне не очень хочется копаться в грязном белье Дубровского. Чувствую себя Пиноккио, который сует свой любопытный нос в слишком узкую замочную скважину, заранее зная, что увидено мне точно не понравится. Это же… его личная жизнь, какое мне дело, что в ней было?

Но все равно молча киваю на вопросительный взгляд подруги, когда она просто ждет отмашку, продолжать или поставить на паузу.

— Алинка забеременела. — Наташа снова делает такое лицо, как будто речь идет о самой противоестественной вещи на свете. — Но знаешь… В общем, она та еще штучка. Пару раз пьяная из клуба вылезала, материла всех на чем свет стоит, потом — уехала тусить с какими-то мужиками в Дубай. Все это было… ну, как бы на виду, хотя папочка явно использовал все связи, чтобы вычистить последствия дочкиных похождений. Сложно строить политическую карьеру, когда твоя кровиночка буквально маленькая шлюха.

Я снова фиксирую, что в словах моей очень сдержанной в выражениях подруги проскальзывают явно брезгливые нотки без намека на терпимость.

— Ну, наверное, все девушки ее возраста… — пытаюсь найти правильные слова, хотя это чистой воды лицемерие.

— Просто ты не в курсе, но тогда она буквально из всех щелей лезла, — закатывает глаза подруга. — Типа, вся такая красивая, вся такая натуральная, чуть ли не пикми-гёл, в каждой бочке затычка. Но ладно, не важно. Просто она мне никогда не нравилась. Так вот…

Но продолжить она не успевает, потому что на экране ее телефона всплывает входящий от Кости, и Наташа тут же переключается на разговор. Судя по обрывкам фраз, что-то с Катей — Костя поехал забирать ее с танцевального кружка, а вместо этого пришлось разбираться с мамой какой-то другой девочки.

Подруга еще разговаривает, но уже встает и начинает собираться. Одним губами говорит: «Прости, прости…», но я машу рукой и украдкой сую ей жестяную коробку с бельгийским печеньем. И тут же взглядом даю понять, что ее отказ брать нанесет мне глубокое оскорбление.

Через минуту Наташа вылетает на лестничную клетку, на ходу застегивая пальто, а я почему-то стою на пороге с раскрытой дверью, и от внезапной усталости наваливаюсь плечом на косяк. Кажется, что без точки опоры мое тело развалится на меленькие кусочки, как слишком неуклюжий и хлипкий замок из детских кубиков.

Наконец, все-таки прихожу в себя, запираю дверь и возвращаюсь в квартиру, которая внезапно кажется оглушительно пустой. Воздух все еще пахнет кофе и круассанами, но теперь эти запахи не согревают, а раздражают. О всех тех фото и сплетнях, которые, хоть и не имею ко мне никакого отношения, но ощущаются как горсть острых камней в лицо.

Я на автомате начинаю двигаться по квартире.

Механически, как робот, запрограммированный на выполнение простейших действий. Убрать чашки со стола. Смахнуть крошки. Загрузить посудомоечную машину. Потом — стирка. Собрать разбросанные по креслам пледы, закинуть в барабан стирку, залить гель и кондиционер. Я делаю все это, лишь бы не думать. Чтобы занять руки, чтобы заглушить нарастающий с каждой секундой внутренний гул.

Но это не помогает.

Образ того, другого Славы, с другой, ослепительной девушкой, стоит перед глазами, как привидение. Он преследует меня, куда бы я ни пошла. Я вижу его в отражении темного экрана телевизора, в глянцевой поверхности кухонного фасада, в зеркале в прихожей.

Иду в гардеробную. Начинаю перебирать вещи. Бессмысленное, хаотичное занятие. Зимние свитера — на дальнюю полку. Легкие блузки и платья — вперед. Погода еще совсем не весенняя, но мне нужно действие. Нужно что-то, что создаст иллюзию контроля и порядка в этом хаосе в моей голове. Я складываю, перекладываю, вешаю, но мысли все равно возвращаются к нему. К ним.

Кто она? Алина. Дочь генпрокурора. Красавица. Невеста. Мать его… ребенка, быть может?

А кто я? Коллега. Женщина на пять лет старше. С ворохом проблем, с сестрой-катастрофой и долгом, который висит на мне, как гиря. Женщина, которая сначала отдалась ему в порыве животной страсти, а потом испугалась и трусливо предложила «дружбу».

Господи.

Да зачем я вообще сравниваю?

Это же было три года назад!

Но…

Рука зачем-то тянется к телефону. Позвонить ему? Спросить? Что спросить? «Слава, а это правда, что ты — сын того самого Форварда? А это правда, что ты встречался с девушкой, похожей на богиню? А это правда, что она залетела?»

Я отдергиваю руку, как от огня. Что за дичь, боже?

Я не имею права совать в это свой любопытный нос. Это его прошлое. Его… боль, возможно? Мы же просто друзья. А друзья не копаются в чужих могилах.

Пытаюсь читать. Открываю «Не отпускай меня», книгу, которую все никак не дочитаю. Но буквы пляшут перед глазами, складываются в бессмысленные слова. Я не могу сосредоточиться. История о потерянных жизнях, о сдерживании, о невозможности что-то изменить, сегодня кажется слишком… личной. Какой-то почти травмирующей.

Пробую посмотреть фильм. Включаю какой-то легкий, дурацкий ромком. Но на экране — снова они. Идеальная пара, смех, поцелуи, счастливый финал. Я с отвращением выключаю телевизор.

Наконец, официально капитулирую. Сдаюсь всепоглощающему, ядовитому любопытству. Признаю свое поражение.

Беру ноутбук, сажусь в кресло, укутываюсь в плед. Пальцы сами находят нужные клавиши.

«Вячеслав Форвард Алина Вольская роман» — вбиваю немного видоизмененный, но тот же запрос.

Поисковик снова выплевывает в меня лавину информации. Сотни фотографий. Светская хроника, глянцевые журналы, новостные порталы. Вот они на благотворительном вечере. Он — в смокинге, она — в умопомрачительном платье, усыпанном «Сваровски».

Мой взгляд цепляется за фото, на котором кроме Славы, мне знакомо еще одно лицо. Его обнимает за талию та самая стильная брюнетка, в компании которой я уже дважды его видела. Специально проверяю, действительно ли это старые фото, но да — они точно старые. У девушки даже прическа другая — волосы светлее и уложены в короткое каре. Его рука — у нее на плече, они обнимаются на фоне какого-то красивого горного пейзажа, рядом — снаряжение для альпинизма. Я раскрываю статью, бегаю взглядом по строчкам. Сейчас я узнаю про то, как эта красивая брюнетка разрушила идеальную пару? Мне станет от этого легче?

Но ничего такого в статье нет. Только упоминание, что Вячеслав Форвард — не только умный и красивый, и крайне перспективный, но еще и отчаянный, потому что покорил одну из топа семи горных вершин вместе со своей сестрой, Марией Форвард.

Сестра, господи.

Боже, сестра.

Мой мозг почему-то только сейчас вспоминает, что оба раза, когда я видела их вместе — ничего такого не было, просто крепкие объятия, но никаких поцелуев или чего-то такого. Но я смотрела на них через призму ревности и, конечно, увидела то, что хотела увидеть и то, во что хотелось верить.

Я на секунду откладываю телефон, прячу лицо в ладонях.

Перевариваю.

Когда Шершень, то есть, конечно же, Слава, говорил, что у него никого нет — он говорил правду?

Я иду на кухню, набираю стакан минералки, выпиваю. Сажусь в кресло, выдыхаю — и снова тянусь за телефоном, впитывая, как медленную отраву, новую порцию фотографий.

Вот Слава и Алина на открытии какой-то выставки. Вот — на отдыхе, на яхте, счастливые, загорелые, идеальные. Картинка из сказки. Слишком идеальная. Может, потому что не совсем настоящая? Или этого просто слишком сильно хочется мой уязвленной внутренней ревнивой женщине?

Я листаю дальше. И сказка все-таки потихоньку начинает давать трещины.

Первой на глаза попадается статья с кричащим заголовком: «Дочь генпрокурора снова в центре скандала?» На фото, сделанном, видимо, папарацци, — Алина, выходящая из ночного клуба в Дубае. Платье на ней едва прикрывает самое необходимое, макияж размазан, в глазах — как будто стекло. Она опирается на руку какого-то бородатого мужчины арабской внешности. Фото плохого качества, размытое, но фигуру, волосы, общие черты лица узнать можно. Это она.

Потом — помолвка. Серия профессиональных снимков, сделанных где-то на побережье Италии. Закат. Белый песок. Слава, стоящий на одном колене, протягивает ей бархатную коробочку. Алина, смеющаяся, со слезами на глазах. И кольцо. С таким огромным бриллиантом, который ослепляет даже сквозь время и через экран. Мечта. Идеальная, выверенная до мелочей мечта, выставленная на всеобщее обозрение.

А потом — обрыв.

Следующая новость, которую я нахожу, датирована несколькими месяцами позже. Заголовок бьет наотмашь. «Сын известного политика разбился на мотоцикле». Фотографии с места аварии. Искореженный, превращенный в груду металла байк. Огромное пятно крови на асфальте. И одна фотография, от которой у меня перехватывает дыхание. Крупный план. Мужская рука, безжизненно лежащая на асфальте. Пальцы, густо покрытые кровью и ссадинами. Рука, на которой я отчетливо вижу знакомые очертания татуировок…

Стоп. Нет.

Я крепко жмурюсь, потом снова смотрю на фото — и, конечно, никаких татуировок там еще нет.

Но сердце все равно сжимается. Вопреки логике. Вопреки здравому смыслу, который шепчет: это все было давно, ты же сама знаешь, что сейчас с Дубровским все в порядке. Но так адски больно, что я малодушно нажимаю на красный крестик в уголке фото, быстро закрываю эту страницу и перехожу на следующую.

Тексты следующих нескольких полны медицинских терминов и мрачных прогнозов. «Тяжелая черепно-мозговая травма», «множественные переломы», «кома». «Даже если Форвард-младший выживет, — цитирует одного из врачей желтая газетенка, — он, скорее всего, останется инвалидом».

И… все.

После этого — тишина. Информационный вакуум. Словно Вячеслав Форвард просто испарился. Ни одной новости. Ни одного упоминания. Ничего.

Только через год — пара коротких заметок в тех же желтых изданиях. «Скандально известная Алина Вольская опять замечена в одном из ночных клубов Майами». И снова фотографии — она, смеющаяся, с бокалом в руке, в объятиях очередного неизвестного мужчины.

Я закрываю вкладку, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Нужно остановиться.

Я иду на кухню, завариваю кофе, хотя пить его на ночь — явно не лучшая идея для моего и так слишком взбудораженного мозга. Я же хотела просто выспаться — лечь пораньше, встать попозже. А вместо этого вливаю в себя порцию американо и пытаюсь придумать аргументы, которые похоронят мое желание ковырять эту историю дальше.

Не получается.

Я не могу остановиться. Как будто внутри меня открылся ненасытный голод, и пока я не заброшу в него вообще все, что смогу найти — просто не успокоюсь.

Копаю дальше, смирившись с тем, что теперь на мне висит воображаемый ярлык «Майя-любопытная сука». Натыкаюсь на форум с дурацким, токсичным названием — «Багиня. org». Место, где анонимные «насекомые», как они сами себя называют, с наслаждением перемывают кости инстаграмным дивам, светским львицам и прочим «багиням».

Нахожу ветку, посвященную Алине Вольской. Обсуждение старое, трехлетней давности. Сотни страниц флуда, оскорблений и сплетен. Я пролистываю их, выхватывая отдельные фразы, цитаты, скриншоты каких-то давно удаленных постов. И из этого мусора, из этой грязи, начинает вырисовываться другая картина. Совсем не та, что в мире глянца.

Kitty-Killer: «Девки, а вы реально верите в эту ее беременность? Да она ж на солях каких-то сидела плотнее, чем я на диете перед отпуском! Какая беременность, вы о чем? Папочка просто решил пристроить свою гулящую дочку в хорошую семью, пока она окончательно не ушатала его репутацию. А Форвард-младший просто попал под раздачу. Жаль пацана, красивый был».

Pravдорубка: «+++. Я вам больше скажу. Мне моя знакомая, которая работает в фонде, куда эта Вольская типа приезжала с благотворительностью, рассказывала. Приперлась туда с бодуна. На детей смотрела, как на прокаженных. Орала на персонал, что ей не тот кофе принесли. А потом, когда камеры включили, — сразу такая вся из себя мать Тереза. Улыбалась, обнимала этих бедных деток. А потом блевать пошла. Бррр. Мерзкая баба».

Not_an_Angel: «Девочки, я сама там была. В том онкоцентре. Моя дочь там лежала. Видела я эту… бАгиню. Она подошла к кроватке одного мальчика. Он к ней ручкой, а она начала шикать на медсестру и спрашивать, не заразно ли это, и чтобы ей принести что-то для дезинфекции. А потом, для журналистов, рассказывала, как ее сердце разрывается от сострадания. Тварь. Просто конченая тварь».

Закрываю ноутбук. Гаснет единственный источник света.

Я сижу, обхватив колени руками, и меня трясет. Не от холода. От внезапного осознания.

Те шрамы на животе — они после аварии да?

А какие-то другие, возможно, перекрыты татуировками?

Этот «другой» Слава — попытка начать заново или просто маска, за которой он теперь прячется ото всех?

Проходит минут десять, или, может, целая вечность, прежде чем я нахожу в себе силы подняться. Ноги ватные, не слушаются. Я хожу по квартире, как привидение, из угла в угол, не находя себе места. В голове — гул, как после контузии. Каждая деталь, каждая мелочь, связанная со Славой, теперь обретает новый, трагический смысл. Его резкость, его редкие, но такие точные замечания, его любовь к сложным, надрывным книгам, его мотоцикл, который для него, очевидно, не просто средство передвижения, а символ жизни после одной «маленькой» смерти.

Все это время я даже не догадывалась, какую бездну он в себе носит.

Жаловалась на свои проблемы, как будто это конец света.

Телефон, лежащий на столе, внезапно оживает, разрезая тишину пронзительной трелью. Я вздрагиваю, как от удара. На экране высвечивается «Саша».

За всю эту сумасшедшую неделю мы обменялись лишь парой ничего не значащих сообщений. Я намеренно избегала разговоров, не хотела грузить его своими проблемами, зная, что ему и без меня хватает забот с разводом и Юлей.

На часах — почти десять вечера. Обычно он так поздно не звонит, потому что чертовски деликатный. Я сглатываю комок в горле и принимаю вызов.

— Алло?

— Майя? Ты дома? — Тон у Саши сдержанный, немного уставший, но в нем слышны какие-то незнакомые, напряженные нотки.

— Да, дома, — отвечаю я, пытаясь, чтобы мой голос звучал спокойнее чем есть на самом деле. — Что-то случилось? Юля снова что-то чудит?

— Нет, — он делает небольшую паузу. — Пчелка, нужно поговорить.

— Поговорить? Сейчас? Саша, что происходит?

— Я приеду. Буду через полчаса. Впустишь?

Я неразборчиво бросаю «угу».

Григорьев отключается, не давая мне вставить ни слова. Я смотрю на погасший экран, и чувство тревоги, которое и так не отпускало меня весь вечер, нарастает с новой силой. Что еще? Что еще могло случиться в этом бесконечном, проклятом дне?

Пока жду его, механически завариваю чай, достаю из холодильника сыр и ветчину, на скорую руку делаю несколько сэндвичей. Руки двигаются сами по себе, в голове — туман. Я пытаюсь угадать, что кроется за этим визитом, прокручиваю в голове самые разные варианты. Юля? Что-то с сыном? Проблемы на работе, из-за которых его могли отстранить от полетов? Для Сашки это был бы самый страшный удар, он же на этом чертовом небе просто помешан. Что-то еще, о чем я даже не догадываюсь?

Ровно через полчаса раздается звонок в домофон. Я открываю дверь и первое, ч то сразу бросается в глаза — Сашка выглядит измученным. Под глазами — темные круги, на лбу — резкая глубокая складка. Он одет в простое темное пальто и джинсы, но даже в этой повседневной одежде чувствуется какое-то внутреннее напряжение, которое буквально вибрирует в воздухе.

Григорьев, не глядя на меня, молча проходит в квартиру.

Замечаю в его руке увесистый бумажный пакет без опознавательных знаков.

— Привет, — говорю я, закрывая за ним дверь. — Чай будешь? Я тут…

— Не надо, — обрывает меня на полуслове, ставит пакет на кухонный остров. Звук от удара пакета о столешницу получается глухим и тяжелым. — Это тебе.

Я подхожу, с недоумением заглядываю внутрь.

Что за…?

В пакете — деньги. Пачки евро. Аккуратные, плотные, перетянутые банковскими лентами.

Их… много.

— Что… что это? — шепчу я, не в силах оторвать взгляд от этого нереального зрелища.

— Сто тысяч, — голос Саши ровный, почти безэмоциональный. — Евро. Думаю, на первое время хватит.

Я поднимаю на него ошеломленный взгляд.

— Григорьев, ты… ты с ума сошел?! Откуда? Зачем?!

Сашка смотрит на меня как-то странно. Обычно всегда с теплом. иногда с упрямством. Иногда с улыбкой, как взрослый на маленькую, хотя всего на пару лет старше меня. А сейчас с какой-то…. обреченностью? Или даже злостью.

И его вдруг прорывает. Не на крик, нет. На что-то гораздо более страшное.

— Зачем, Майя? — в его голосе появляется горечь, обида, которую он как будто очень долго сдерживал. — А ты сама как думаешь? Я, блядь, узнаю от посторонних людей, что ты продаешь свою машину! Что у тебя серьезные проблемы! Что твоя сумасшедшая сестра вляпалась в какое-то дерьмо по уши! А ты молчишь! Ты, блядь, молчишь, Майя! Как будто мы с тобой чужие люди! Как будто между нами ничего не было!

Я отшатываюсь, как от пощечины.

— Я… я не хотела тебя грузить, — лепечу я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. — У тебя и без меня проблем хватает…

— Не хотела грузить?! — он делает шаг ко мне, и в его глазах я вижу такую боль, что сердце болезненно сжимается, и хочется тут же переиграть назад и не говорить все эти сухие казенные вещи. Вообще ничего не говорить. — Майя, ты серьезно? Ты думаешь, мне легче от того, что я узнаю о твоих проблемах от каких-то левых людей?! Ты думаешь, мне плевать?!

— Нет, но… — Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле. — Я не могу взять эти деньги, Саш. Не могу.

— Можешь, — он подходит вплотную, и впервые за много лет я вижу его таким решительным и настойчивым. — И возьмешь. Потому что я так сказал.

Он берет мое лицо в ладони, заставляет смотреть ему в глаза. Его горячие, сильные пальцы впиваются в мою кожу. Дыхание обжигает щеки.

— Послушай меня, Пчелка, — его голос срывается, становится хриплым, интимным. — Хватит. Просто хватит строить из себя эту железную, блядь, леди. Хватит отталкивать меня. Ты мне не чужая. Слышишь? Никогда не была и никогда не будешь. И я не позволю тебе разгребать все это дерьмо в одиночку. Я… я же правда пытаюсь для тебя… все, что могу, Майя. Всегда пытался. А ты…

Его взгляд блуждает по моему лицу, останавливается на губах. Он наклоняется, и на мгновение мне кажется, что вот сейчас он меня поцелует. Потому что взгляд у Григорьева именно такой, как будто он уже и так это делает.

А я? Если вдруг и правда поцелует — что же я?

Отвечу? Сожму губы? «Сотру» рот ладонью, как это делают героини мелодрам?

Но долго ломать над этим голову а тем более — выбирать решение, мне не приходится — Сашка замирает в нескольких миллиметрах от моих губ. Наше дыхание смешивается, и почему-то я чувствую себя все-таки поцелованной, но как-то иначе. В душу? Господи. Да что за банальность.

В карих Сашкиных глазах плещется отчаяние, нежность и тоска. Целая вселенная невысказанных чувств.

А потом он резко отстраняется. Проводит рукой по волосам, делает глубокий, рваный вдох.

— Просто возьми деньги, Пчелка, — говорит он уже тише, почти совсем глухо. — И, пожалуйста, не игнорируй меня больше. Если что-то случится — просто позвони. Я приеду. В любое время. Всегда.

Он быстро идет к двери. Не оборачиваясь.

— Сашка! — кричу я ему вслед.

Он останавливается на пороге, но все равно больше на меня не смотрит, только еле заметно дергает подбородком, в мою сторону, как будто все его силы уходят на то, чтобы сдержаться и не повернуть голову. Может, так и есть.

— Спасибо, Сашка, — шепчу я, потому что ни на что другое меня не хватает.

Он молча кивает и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава тридцать третья

Первые дни апреля приносят с собой обманчивое, почти наглое тепло. Солнце, которого так не хватало всю эту бесконечную, серую зиму, теперь заливает улицы щедрым, золотистым светом, плавит остатки грязного снега на обочинах. Воздух пахнет озоном, влажной землей и чем-то неуловимо-весенним, от чего хочется верить, что самое страшное уже позади.

Наверное.

Я ловлю это ощущение кончиками пальцев, крепче сжимая руль своей «Медузы». Пока еще своей. Музыка в салоне играет негромко, что-то легкое, джазовое, создавая иллюзию безмятежности. Я еду без цели, просто катаюсь по городу. Пытаюсь накататься до отключки, убеждая себя в том, что этого «запаса» эмоций хватит хотя бы на какое-то время, чтобы когда я, наконец, ее продам, мне не было так сильно больно.

Пока я могу это делать. Все еще могу.

Попытка продажи на прошлой неделе сорвалась. Покупатель, солидный мужчина в дорогом костюме, долго ходил вокруг машины, цокал языком, восхищался, а потом, в самый последний момент, просто… передумал. Сказал, что жена против красного цвета. Банальная, нелепая отговорка, за которой, я уверена, скрывалось что-то другое. Но мне было все равно. В тот момент я испытала не разочарование, а острое, почти болезненное облегчение. Еще немного. Еще несколько дней моя выстраданная красная «малышка» будет моей. Она же не просто маленький спортивный монстр, она — символ моей независимости, моей с таким трудом выстроенной жизни. Продать ее — значит вырвать кусок из собственного сердца, чтобы залатать дыру, пробитую чужой безответственностью.

Пакет с деньгами, который привез Саша, так и лежит в верхнем выдвижном ящике кухонного стола. Все сто тысяч евро. Чужие, обжигающие, невозможные. Брать их безвозмездно, просто так, я не хочу. Не могу и не буду. Принять их — значит расписаться в собственной беспомощности. Значит, позволить ему стать моим спасителем, взвалить на себя роль рыцаря на белом коне, который решает мои проблемы. Мне от этого тупо тошно. Он и так делает много… Просто тем, что был рядом в ту ночь. Просто тем, что не задает лишних вопросов. Тем, что что бы ни случилось — никогда не смотрит на меня как на проблему.

Принять эти деньги — значит, навсегда остаться у Сашки в долгу. Не в финансовом — эта сторона вопроса меня, как ни странно, почти не волнует. Я попаду в моральную завязку. А это тяжелее любого кредита. Я не хочу, точно так же как и со Славой, вляпаться в какие-то обязательства, природу которых не до конца буду понимать. Это просто чувство долга? Стыд? Или все же… что-то большее?

Пока стою в пробке, нахожу нашу с Сашкой переписку. Она рваная, короткая, состоящая из моих обрывочных, набранных посреди ночи сообщений — написала их через пару часов после того, как он ушел.

«Спасибо. За все»

«Ты не должен был».

Последнее сообщение, я успела удалить, но помню его на память: «Мне не нужны деньги. Мне нужно было знать, что ты рядом». Сашка, конечно, успел его прочитать. Его ответ был коротким, как выстрел: «Я рядом, Пчёлка. Всегда». И от этого только больнее. Потому его «рядом» и мое «рядом» — это как будто о разном. Но в моей жизни сейчас все так запутано, что даже это я не знаю наверняка.

Я встряхиваю головой, отгоняя непрошеные мысли. Сегодня не об этом. Сегодня — о другом. О том, что нужно, наконец, расставить все точки над «i». Не с Сашкой.

Вечером я паркую «Медузу» у родительского дома. Отец уже неделю в санатории за городом. Я сама нашла это место, сама договорилась, сама его туда отвезла. Подальше от эпицентра взрыва, от слез матери, от истерик Лили. Ему нужен покой. А мне — уверенность, что с ним все будет в порядке, пока я разгребаю завалы, оставленные моей инфантильной, безответственной сестрой.

В квартире пахнет жареной картошкой и аптекой. Наверное, мать как всегда хлещет валерьянку. Лиля и мои племянники теперь живут здесь. Я больше не снимаю для них квартиру. Этот аттракцион невиданной щедрости закончился. Навсегда. Сама мысль о том, чтобы продолжать оплачивать комфорт человека, который систематически разрушает не только свою, но и мою жизнь, теперь кажется дикой и абсурдной.

Я заранее попросила их обеих быть дома. Сказала, что у меня серьезный разговор. Судя по напряженной тишине, которая встречает меня в прихожей, они поняли, что это не просто очередная моя попытка «прочитать нудную мораль».

Они сидят на кухне. Мать — прямая, как струна, с поджатыми губами и знакомым выражением вселенской обиды на лице. Словно это я, а не Лиля, поставила всю семью на уши. Лиля — ссутулившаяся, с красными от слез глазами, но в них уже нет того первобытного страха, который был там еще несколько недель назад — сейчас там только глухая, упрямая злость. На меня. На весь мир. На всех, кроме себя.

Детей, слава богу, нет — наверное, во дворе, еще не очень поздно и в это время на площадке всегда полно малышни и родителей.

Я не раздеваюсь. Просто ставлю на стол сумку, достаю из нее толстую папку с документами и банковскую упаковку с деньгами. Здесь только небольшая часть денег Саши. Ровно столько, сколько нужно, чтобы закрыть самые срочные, самые горящие долги. Чтобы от Лили, наконец, отцепились коллекторы и судебные приставы. Звук, с которым пачка денег ударяется о клеенку, кажется оглушительным в этой вязкой тишине.

— Это, — я толкаю деньги по столу в сторону Лили, — на погашение первоочередных задолженностей. Здесь все расписано, — киваю на папку. — Куда, сколько и в какие сроки. Адвокат подготовил все бумаги. Тебе нужно будет только поехать и подписать.

Лиля смотрит на деньги, потом на меня. В ее глазах вспыхивает что-то похожее на надежду. Или облегчение. Не знаю.

— А остальное? — спрашивает она, и в ее голосе нет ни капли благодарности. Только требование. Как будто я ей должна. Как будто это моя обязанность — разгребать ее дерьмо.

— А остальное, Лиля, — я сажусь напротив, складываю руки на столе, и чувствую, как внутри что-то каменеет, превращаясь в холодный, твердый гранит, — ты будешь отдавать сама.

Мать ахает. Лиля вскидывает на меня возмущенный взгляд.

— В смысле — сама?! Майя, ты в своем уме?! Где я возьму такие деньги?!

— Заработаешь, — отвечаю спокойно, и от этого спокойствия им, кажется, становится еще хуже. Мне, если честно, уже вообще все равно. — Найдешь работу. Любую. Продавцом, кассиром, уборщицей. Мне плевать. Но с этого дня ты начинаешь нести ответственность за свою жизнь. И за жизнь Андрея и Ксении — тоже.

— Но я… у меня же дети! — низко хрипит Лиля свой коронный аргумент, свою индульгенцию на все случаи жизни.

— И у миллионов других женщин тоже есть дети, — парирую я. — И они как-то умудряются работать. И даже не на одной работе. Ты живешь здесь, с мамой. Она присмотрит за внуками, пока ты будешь зарабатывать. Нести ответственность, Лиля. Понимаешь это слово? Или тебе его по слогам произнести? Ра-бо-тать, Лиль. Теперь придется ра-бо-тать.

— Я не могу пойти на любую работу! — взвивается она. — У меня образование! Я…

— Своим «образованием», Лиля, ты можешь подтереть задницу. Оно никак не помешало тебе стать соучастницей в финансовых махинациях — значит, работать не по профилю тем более не помешает. У тебя больше нет права выбора. Ты пойдешь туда, куда тебя возьмут. И будешь благодарна за любую возможность честно заработать хотя бы копейку. Я помогу составить резюме. Но это — все. Это, Лиля, мама, — специально «обвожу» интонацией их обеих, — последнее, что я для вас делаю. Больше никакой помощи не будет. Никаких денег. Никаких «Майя, реши мои проблемы».

Я смотрю на искаженное от злости и обиды лицо сестры, и не чувствую ничего. Ни жалости, ни сочувствия. Только холодную, выжженную пустыню внутри. Почему-то татуировка на руке под свитером начинает зудеть, как будто напоминая: «Ты обещала быть сильной, ты обещала себе жить для себя».

— Ты не можешь так со мной поступить! — вступает в разговор мать, ее голос дрожит от праведного гнева. — Она же твоя сестра! Мы — семья! Как ты можешь бросить ее в такой беде?! Ты же всегда…

— «Всегда» закончилось, мам, — обрываю ее буквально на полуслове, и мой голос звучит так жестко, что она вздрагивает. — Я десять лет была для вас спасательным кругом. Носовым платком, в который можно высморкаться. Банкоматом, из которого можно бесконечно тянуть деньги. Самой ужасной в мире сестрой и самой неблагодарной дочерью. Видите, я поступаю крайне благородно — избавляю вас от тяжкого беремени прислушиваться к моему занудству.

— Майя, ты не можешь…! Да я всю жизнь этот чертов долго отдавать буду!

— Очень на это надеюсь, Лиля. Может хоть так ты увидишь реальную жизнь. Заодно научишься не бросаться на красивые пустые обещания и читать мелкий шрифт в документах, прежде чем их подписывать, пока тебе ссут в уши про золотые горы и сахарные берега.

Я встаю. Понимаю, что разговор окончен. Все, что я хотела сказать, я сказала. В этой кухне, пропитанной запахом валерьянки и безысходности, для меня больше не осталось воздуха. И мне не хочется находиться здесь ни одной лишней минуты.

— Не могу поверить, что ты стала такой такой жестокой, Майя! — Мать тоже поднимается, ее лицо багровеет, пальцы, побелевшие о напряжения, комкают бумажное кухонное полотенце. — Мы с отцом не так тебя воспитывали! Ты думаешь только о себе, о своей карьере, о своих деньгах! Где во всем этом место для семьи?!

— Да, мама, — я поворачиваюсь и впервые в жизни смотрю ей в глаза без чувства вины и желания угодить. — Ты воспитывала меня удобной. Послушной. Безотказной. Ты очень хорошо научила меня жертвовать собой ради семьи, ради «приличий», ради чего угодно, но только не ради себя. Но я выросла, мам. И моя точка зрения несколько изменилась — спасибо вам обеим за этот охуенный жизненный урок. Удобной соломкой я больше не буду. Тебе придется с этим смириться.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать или снова ударить по самому больному, надавить на чувство долга, на любовь к отцу, подергать за все те ниточки, за которые она так умело дергала меня всю жизнь.

Но я забираю у нее и эту привилегию.

— И еще одно, — добавляю чуть жестче. — Если ты или Лиля еще хоть раз посмеете втянуть в свои разборки отца, если из-за вас с ним снова что-то случится… Я не знаю, что я с вами сделаю. Но обещаю, вам это очень не понравится. Я найму ему лучшую сиделку, перевезу в отдельную квартиру, которую сниму на другом конце города, и вы больше никогда его не увидите. Я серьезно.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. За спиной — оглушительная тишина.

Они молчат. Обе.

Наверное, впервые в жизни жестко заело обоих.

Наверное, они, наконец, поняли, что я не шучу. Что во мне что-то сломалось. Или, наоборот, выросло — твердое и несгибаемое.

Выхожу на улицу, вдыхаю прохладный вечерний воздух. Руки дрожат. Ноги подкашиваются. Но сквозь ледяную пустоту, пробивается что-то похожее на выстраданную свободу.

Я сажусь в «Медузу». Долго сижу, упершись лбом в холодный руль. Слезы все-таки находят выход. Беззвучные, горькие, очищающие.

Я реву не от жалости к ним. Я оплакиваю себя. Ту Майю, которой больше нет. Удобную хорошую девочку, которая так отчаянно хотела быть любимой, что была готова заплатить за эту любовь любую цену. Сегодня эта девочка умерла. Земля ей пухом.

Кто родиться из пепелища — я пока и сама не понимаю.

Но знаю одно: это будет кто-то другой.

Кто-то, кто больше никогда не позволит вытирать о себя ноги.

Кто-то, кто, наконец, научится говорить «нет».

И жить для себя.

Глава тридцать четвертая

Сегодня вторник и до конференции осталось всего три дня.

Три дня, которые кажутся одновременно и бесконечностью, и одним коротким, судорожным вдохом перед прыжком в ледяную воду.

Мой кабинет превратился в штаб-квартиру, в центр управления полетами, где вместо космических кораблей — судьбы людей, многомиллионные контракты и репутация компании (почти без преувеличения) которая теперь стала и моей. Стол завален распечатками, графиками, списками. В воздухе висит плотный, наэлектризованный запах кофе и озона от работающего принтера. Я существую в этом хаосе и даже пытаюсь получить от него удовольствие. По своему извращенное, конечно. Последние несколько дней я почти не сплю, питаюсь на ходу, подпитывая себя кофеином, сэндвичами и боулами, которыми меня заботливо подкармливает моя верная Амина.

После того разговора с матерью и Лилей что-то внутри меня окончательно окаменело. Я выстроила стену. Высокую и непробиваемую. Времени прошло немного, но ни одна из них не дает о себе знать. Зато я каждый вечер с папой на связи. Ему явно пошел на пользу этот детокс: голос стал бодрее, он уже не просто отвечает на мои вопросы, а рассказывает о чем пишет свою новую статью, о своих учениках, которые где-то там по миру достигают своих вершин и он ими гордится, но больше всех гордится, конечно же, мной. Если бы я была уверена, что отселение его от матери будет и его решением тоже — не задумываясь уже бы это сделала. Но… они ведь семья. Моя семья.

Но, как ни странно, эта новая жесткость помогает держаться на плаву. Она — мой бронежилет, моя вторая кожа. Я дотошно проверяю каждую деталь предстоящей конференции. Списки аккредитованных журналистов. Рассадка гостей в зале — боже, это отдельный вид дипломатического искусства, рассадить всех этих «важных шишек» так, чтобы никто не почувствовал себя уязвленным. Тайминги выступлений, согласованные до секунды. Техническое обеспечение. Меню фуршета. Я контролирую все. Все на моих плечах, и от этой тяжести гудят виски, но она же и не дает мне развалиться на части.

Дубровский… молчит. Я тоже. Последние сообщения были от него, но я так погрузилась в решение Лилькиных проблем, что отвечала рвано и на бегу. В конце концов, ему надоело делать эти первые шаги — ничего удивительного. Он и не должен — мы же… друзья. Логично, что следующий шаг должен быть мой, но я понятия не имею, с чего начать. Что я ему скажу? «Привет, тут такое дело, я, кажется, уже почти не вывожу все это, не подскажешь, как с этим справиться?» Он и так слишком много для меня сделал. Я не могу повесить на него еще и это. Мое молчание — это тоже стена. Стена, которую я возвожу между нами, чтобы защитить его от своего хаоса. И себя — от ложной надежды на его терпение.

Резник тоже затаился. Мы как будто существуем в параллельных вселенных, пересекаясь только на общих совещаниях, где он демонстративно меня игнорирует. И слава богу. Мне хватает и того, что его присутствие в одном здании ощущается почти физически, как низкочастотный гул, от которого неприятно вибрируют внутренности.

— Майя, можно?

Я вздрагиваю от голоса Амины. Она стоит в дверях, и вид у нее какой-то… странный. Бледная, с огромными глазами. В руках — одна-единственная бумажка. Не толстая стопка, как обычно, а только одна. Какая-то слишком тонкая как будто — я даже зачем-то всматриваюсь в продавленные с той стороны строчки.

— Что там? Опять правки по списку гостей? — спрашиваю я, отрываясь от экрана ноутбука. — Клянусь, у меня точно поедет крыша, если придется снова добавлять в список кого-то «важного и незаменимого».

— Это… от генерального, — голос у Амины тихий, скорее шепот. — Приказ. На ознакомление. Срочно.

Она кладет бумагу на стол передо мной. Делает это как-то слишком медленно, почти с оттяжкой, словно это не А4, а ящик Пандоры.

— Что еще за срочность? У нас до конференции три дня, а он…

Я пробегаю взглядом по первым строчкам.

Замолкаю на полуслове.

Официальный бланк NEXOR Motors. Строгие, казенные строчки. В самом верху, жирным шрифтом: «ПРИКАЗ №… О создании специальной проектной группы».

Холодок пробегает по спине. Что еще за группа? Почему я ничего об этом не знаю?

Читаю дальше, и воздух в легких начинает стремительно заканчиваться.

«…В связи со стратегической важностью инфраструктурного проекта и необходимостью обеспечения эффективного взаимодействия с государственными структурами…»

«…Создать Специальную проектную группу по координации протокольных мероприятий и связям с общественностью…»

Внизу, отдельным блоком, в самом конце документа, напечатан список фамилий, которых нужно ознакомить с приказом под личную подпись. Моя — первая.

Я должна просто… расписаться?

Не утвердить, не согласовать. Просто поставить подпись в знак того, что я ознакомлена. Что я видела этот приказ. Приняла к сведению. И не имею права вмешиваться, а тем более — возражать.

Под моей фамилией — фамилии других руководителей департаментов. И только потом, на второй странице, я вижу суть.

«…Назначить руководителем Специальной проектной группы…»

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом еще один, а потом начинает колотиться так сильно, что отдает в висках.

Я вижу имя.

Вижу буквы.

Но мозг отказывается их принимать. Этого не может быть. Это же полный абсурд. Опечатка. Взгляд цепляется за фамилию, и мир сужается до этих трех слов. Все остальное — гул в ушах, размытые силуэты мебели, серое море за окном — перестает существовать.

Григорьеву Юлию Николаевну.

Нет.

Нет, господи

Я мотаю головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Перечитываю строчку еще раз. И еще. Буквы пляшут перед глазами, сливаясь в одно сплошное, уродливое пятно.

Григорьеву. Юлию. Николаевну.

— Майя? — голос Амины доносится как будто издалека, сквозь толщу воды. — Майя, ты в порядке?

Я поднимаю на нее взгляд, но место обеспокоенного лица Амины вижу только насмешливое, торжествующее лицо Юли. И ее полную яда и триумфа улыбку.

— Когда? — сил хватает только на шепот. Или, может, я просто боюсь открыть рот сильнее, чтобы не закричать.

— Только что, — Амина подсаживается ближе, на ее лице такое же выражение беспомощности и полного непонимания, как и на моем. — Приказ пришел пять минут назад. Он все сделал за нашими спинами, Майя. Я даже проект приказа не видела, клянусь!

У меня нет повода ей не верить.

Тем более, что обо всем этом я тоже узнаю впервые, хотя подобные вещи должны напрямую проходить через меня!

Я растираю пальцами веки, пытаюсь сосредоточиться, чтобы прочитать приказ еще раз. Шансов, что я что-то не так поняла практически никаких — его видела Амина, и она явно поняла его ровно так же, как и я. Но я все равно пытаюсь.

Пробегаю взглядом по строчкам, теперь уже более вдумчиво, пытаясь выключить эмоции и полагаться только на зрение и здравый смысл. Это ведь не может быть правдой. Но даже после двух прочтений, смысл приказа не меняется. Точнее — теперь я до конца понимаю всю его «глубокую» суть. Резника создал эту группу как специальное подразделение, подчинил ее напрямую себе. Это исключительные полномочия, но как у гендиректора, они у него есть. Скорее всего, он, конечно, поставил собственников в известность. И получил их одобрение — он же так филигранно умеет пускать пыль в глаза. Таким образом Резник получил структуру, в которую может назначать кого угодно, и для одобрения каждой кандидатуры ему не нужно ничего согласовывать, например, со мной.

А теперь он просто ставит меня перед фактом.

И заставляет расписаться в собственном бессилии. Моя подпись под этим приказом — это просто формальность. Но для него выглядит как акт моей полной капитуляции.

Я откидываюсь на спинку кресла. Шок понемногу сходит, но на его месте нет ни злости, ни обиды. Только всепоглощающее чувство бессилия. Когда он провернул все это за моей спиной? Почему я не заметила? Ведь должна же была? А потом вспоминаю последние две недели, слившиеся для меня в один сплошной бесконечный кошмарный сон. Все мои силы уходили только на то, чтобы вытащить семью из созданных Лилей проблем и подготовку к конференции. А Резник, конечно, прекрасно это знал — я же сама ему позвонила и фактически расписалась в том, что в моей жизни максимально черная полоса и мне будет, мягко говоря, не до того, чтобы искать подвох в каждом его слове.

Нужно признать — он нашел изящный и жестокий способ меня унизить. Не уволить, не подставить — для этого у него недостаточно полномочий, для этого пришлось бы вызывать меня на «ковер» к собственникам. А меня, как бы он не старался, увольнять просто не за что.

Я еще раз перечитываю фамилию — Григорьева. Ноль шансов, что это какая-то ее полная однофамилица. Пытаюсь вспомнить, что он может знать о нашей «маленькой войне». Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Знает он достаточно. Сначала я слишком бурно отреагировала на ее возможную кандидатуру на замену Амине, потом пару раз упоминала какие-то детали, уже когда мы были в отношениях.

Господи. В отношениях. Меня подташнивает от одной мысли о том, что всего каких-нибудь несколько недель назад я разрешала этом ублюдку себя трогать, ложилась с ним в постель. Во рту от этого такое гадкое послевкусие, что я изо всех сил начинаю елозить во рту. Амина тут же заботливо протягивает жвачку, которую как будто заранее держала наготове.

— Майя… что мне делать? — очень-очень осторожно спрашивает она.

Мне хочется заморозить время и отложить этот вопрос на самую дальнюю полку. Желательно вообще до конца жизни. Потому что это — еще один крест в крышку гроба.

Структура, которую создал Резник, будет напрямую организовывать взаимодействие с госчиновниками. Фактически, он отдает в руки Юли весь мой труд. Все мои бессонные ночи. Все мои усилия. Она будет пожинать плоды моего труда, улыбаясь своей фальшивой, глянцевой улыбкой. А мне, согласно этого приказа, следует немедленно передать «Григорьевой Ю. Н.» Все наработки, документы, вручить ей уже готовую конфетку и смотреть, ка кона собирает сливки, пальцем об палец для этого не ударив — буквально! Я должна просто обеспечить «полную поддержку». Превратиться в терпилу, обслуживающую Юлин триумф.

— Май, хочешь, я просто… все удалю? — шепчет Амина. Она прекрасно все понимает. — К черту его!

Я с трудом выдавливаю из себя улыбку.

Моя верная Амина, предлагает то, за что готова поплатиться собственным увольнением.

— Нет, — я мотаю головой. — Все равно где-то на сервере… Амина, не вздумай. Я без тебя все это не вывезу.

И это же действительно самое важное для NEXOR событие. Даже если каким-то образом вся моя работа исчезнет и Юле придется делать все с нуля — виноватой буду я. А «выгребать» будет вся кампания, потому что эти контракты и подряды, буквально, наша главная цель на ближайшие годы. Нет смысла запускать электрокары в серийное производство и делать ставку на экологию, если эти машины буквально негде и нечем будет обслуживать.

Внутри что-то ломается. С хрустом, с болью.

Гранитная стена, которую я так старательно выстраивала, дает трещину. И из этой трещины начинает сочиться ярость. Настолько горячая, что сжигает на хрен остатки моего благоразумия.

Я вскакиваю с кресла так резко, что оно с грохотом откатывается назад и ударяется о стену. Хватаю сраную бумажку.

— Майя, куда ты?! — кричит мне вслед Амина.

Но я ее уже не слышу.

Я иду к нему. К Резнику. Еще не знаю, что ему скажу. Но знаю, что молча глотать я это дерьмо точно не буду. И молча расписываться в этом унижении — тоже.

Я не помню, как дохожу до его кабинета. Ноги двигаются сами по себе, несут меня по длинному, гулкому коридору, который внезапно кажется бесконечным, как туннель в плохом сне. Мимо проплывают лица коллег, стеклянные стены переговорных, офисные растения в кадках. Все это — как в тумане, размытый, неважный фон для бури, которая вызревает у меня внутри. Ярость больше не обжигает — она превратилась в холодный, твердый стержень где-то в районе солнечного сплетения. Он дает иллюзию силы.

Секретарша Резника, молоденькая девушка с вечно испуганными глазами, увидев меня, вскакивает со своего места. Ее рот открывается, она пытается что-то сказать, преградить мне путь.

— Майя Валентиновна, к Владимиру Эдуардовичу сейчас нельзя, у него…

Я просто отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи, даже не замедляя шаг. Мой взгляд прикован к тяжелой дубовой двери его кабинета. Я толкаю ее с такой силой, что она с грохотом ударяется о стену, и звук эхом разносится по приемной.

Он сидит за своим огромным, похожим на аэродром столом. Идеально прямой, в безупречном костюме, с выражением полного спокойствия на лице. Он меня ждал. Я это знаю. Вижу по тому, как он даже не вздрагивает от моего вторжения, как медленно поднимает на меня взгляд, в котором нет ничего, кроме холодного, отстраненного любопытства. Как у энтомолога, разглядывающего под микроскопом редкое насекомое, пришпиленное булавкой к бархату.

— Майя Валентиновна, — голос ровный, почти бархатный, и от этого контраста с моим внутренним ураганом становится еще хуже. — Вы, кажется, не записывались на прием. Какой приятный сюрприз.

— Что это значит? — Я бросаю мерзкую писульку на полированную поверхность стола.

Резник даже на нее не смотрит. Вместо этого продолжает смотреть на меня, и в его темных глазах я вижу едва уловимую, почти издевательскую усмешку.

— Вы о чем, собственно? Снизойдите объяснитесь, а то я пока не очень понимаю, а играть с вами в шарады. Майя Валентиновна, у меня совершенно нет времени.

— Григорьева, серьезно, Резник? — Даже просто ее имя до крови царапает язык. — Рассчитываешь, что я просто так это проглочу? Новая структура? Можно факты, почему же «не справилась старая»?!

— Хм-м-м… — Он позволяет себе легкое, почти снисходительное движение бровью. — Мне кажется, в приказе все предельно ясно изложено. Учитывая важность предстоящей конференции и высокий статус гостей, компании необходим отдельный, доверенный орган и человек, который возьмет на себя всю представительскую и протокольную часть. Чтобы не отвлекать топ-менеджеров и технических специалистов по мелочам. У вас же сейчас, я слышал, какие-то жизненные трудности?

Резник говорит медленно, смакуя каждое слово, как гурман, наслаждающийся редким деликатесом. Каждая его фраза — это выверенный, отточенный удар хлыстом по оголенным нервам. Он использует корпоративный жаргон как оружие, как способ унизить и показать, где мое место.

Я пытаюсь держать себя в руках, не реагировать на очевидную провокацию.

Но черта с два это работает. Потому что во взгляде Резника разливается неприкрытое самодовольство. Он мудак, но проницательный мудак и прекрасно считывает мое уязвленное эго. Поэтому — добивает.

— Юлия Николаевна, — он как будто даже ее имя произносит так, что оно звучит как плевок в лицо, — как выяснилось в ходе предварительных консультаций, обладает выдающимися коммуникативными компетенциями и уникальным умением находить подход к людям самого высокого ранга. Кроме того, у нее уже есть опыт работы в кампании, прекрасные рекомендации от Гречко и никаких служебных помарок. Она идеально подходит для этой должности. Вы не находите?

Я смотрю на него, и не могу поверить, что это тот же человек, который несколько недель назад… Передергиваюсь от внезапной волны неприятного холодка по коже, потому что сейчас даже теплые швейцарские воспоминания начинают смахивать на постановку, в которой роль внимательного и чуткого любовника играл холодный, безжалостный монстр.

— Она некомпетентна, — цежу я, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — У нее нет ни опыта, ни знаний. Она понятия не имеет, как работать с правительственными структурами.

— Это мое решение, — его голос становится жестче, в нем появляются знакомые металлические нотки. — И оно не обсуждается. Я несу за него полную ответственность. Кроме того, как вы уже догадались, все решено — не на вашем уровне, Франковская.

Резник делает паузу, откидывается на спинку своего огромного кожаного кресла и скрещивает пальцы на животе. Его поза излучает власть и полное превосходство.

— А теперь давайте поговорим о ваших обязанностях, Майя Валентиновна. — Его тон становится елейным, почти ядовитым. — Вы ведь у нас профессионал. Всегда ратуете за командную работу. Так вот, пришло время доказать это на деле. Ваша задача — обеспечить новому руководителю полную и всестороннюю поддержку.

Я поджимаю губы.

Резник упивается своей властью. И, очевидно, безнаказанностью.

— Ты издеваешься, — выдыхаю я, чувствуя, как слабеют колени.

— Я констатирую факты, — отрезает он. — И даю распоряжения. В течение часа я жду на своем столе служебную записку о передаче всех дел, касающихся организации конференции, Юлии Николаевне Григорьевой.

Он начинает перечислять, и каждое слово — как пощечина.

— Списки аккредитации, которые вы лично выверяли до двух ночи? Передайте. Контакты пресс-служб министерств, которые вы нарабатывали месяцами? Будьте добры, поделитесь. Презентация, которую вы переделывали пять раз, чтобы она была безупречной? Уверен, Юлия Николаевна блестяще ее озвучит. Вся ваша титаническая работа, Майя Валентиновна, заслуживает самой высокой оценки. Но теперь пришло время уступить сцену тем, кто умеет блистать. А ваша задача, как профессионала, — обеспечить безупречную передачу дел. Вам ясны мои указания?

Каждое его слово — как гвоздь в крышку моего гроба. Он не просто забирает у меня проект, в который я вложила всю себя. Он заставляет меня собственными руками короновать ее, передать ей все плоды своего труда, обслужить ее триумф. Стать прислугой для этой токсичной суки.

— Нравится, да? — вырывается у меня. Голос дрожит от бессильной ярости. — Думаешь, что держишь бога за бороду?

— Нравится? — Резник удивленно вскидывает брови, играя роль оскорбленной невинности. — Я всего лишь распределяю обязанности и руковожу процессами. И делаю это в высшей степени компетентно, чего нельзя сказать о вас. Или… — он наклоняется вперед, его голос становится тише, интимнее, — или ты думала, что наше с тобой маленькое недоразумение дало тебе какие-то особые привилегии? Какую-то неприкосновенность? Ты сильно переоценила свою значимость, дорогая. Выходные в одной койке не гарантия место за столом, где принимаются настоящие решения. Это был просто… приятный бонус. Не более.

Меня будто ошпаривает кипятком. Он превращает в грязь абсолютно все и делает это с подчеркнутым удовольствием.

— Моя личная жизнь, Резник, — говорю я, и сама удивляюсь, откуда в моем голосе берется эта ледяная сталь, — не твое сраное дело. Но раз уж ты решили повспоминать прошлое, то давай я тоже внесу ясность. Моей ошибкой было не то, что я спала со своим начальником. Моей ошибкой было то, что я приняла за мужчину капризного, мстительного ребенка, который не умеет проигрывать. Ты наказываешь не нерадивую подчиненную. Ты просто устраиваете истерику, потому что эта женщина посмела тебе отказать.

Его лицо на мгновение искажается. Я все-таки попала. Прямо в его раздутое эго.

Но Резник быстро берет себя в руки.

— Какая проницательность, Майя, — цедит сквозь зубы. — Жаль только, что твой острый ум не помогает тебе быть более разборчивой в связях. И профессиональных, и… прочих. — Он делает паузу, его взгляд становится презрительным. — То ты вешаешься на татуированного мальчишку на глазах у всего офиса, то плачешь мне в жилетку, а потом просто расставляешь ноги перед чужим мужем. Мне точно нужно объяснять, почему я предпочитаю работать с кем-то более стабильным и предсказуемым?

— Мои связи тебя не касаются, — отрезаю я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — А что касается «стабильности»… Ты серьезно думаешь, что Григорьева — это про стабильность? Ты хоть знаешь, кого взял на работу? Или тебе просто нужен цепной пес, готовый выполнить команду «фас»?

— Выбор пса, Майя — прерогатива хозяина, — на губах Резника появляется ледяная улыбка. — А если тебя что-то не устраивает… Дверь, как ты знаете, всегда открыта. Даже для таких «незаменимых» специалистов, как ты. Подумай об этом. И не забудь про служебную записку. Час пошел.

Он откидывается на спинку кресла, давая понять, что разговор окончен. Аудиенция завершена.

Я смотрю на его самодовольное, лощеное лицо, и понимаю, что дальше разговаривать просто нет смысла.

Ни в какой коммуникации с этим ублюдком — больше нет смысла.

Я просто стою и смотрю на него. Долго. Пытаясь запомнить вот таким — живым воплощением моего самого важного жизненного урока.

Урока под названием: «На хуй всех мужиков!»

А потом молча разворачиваюсь. Подхожу к двери. Кладу пальцы на холодную металлическую ручку. И, уже не оборачиваясь, бросаю через плечо:

— Служебная записка будет на вашем столе ровно через час, Владимир Эдуардович. В конце концов, кто-то же должен делать настоящую работу.

Я выхожу из кабинета, чувствуя на спине его полный ярости взгляд.

Я не сломалась. Нет. Что-то во мне определенно умирает прямо в этот момент. Окончательно и бесповоротно. Вера в людей. Вера в справедливость.

Остается только выжженная земля.

И холодная, звенящая пустота.

И я.

Одна.

Глава тридцать пятая

Следующих несколько дней я просыпаюсь я просыпаюсь не от будильника, а от собственного глухого стона. Тело ломит, будто меня всю ночь били палками, а в голове — вязкий, серый туман. Сон не приносит облегчения, только рваные, тревожные картинки: ледяные глаза Резника, торжествующая ухмылка Юли (хотя мы, слава богу, за эти два дня ни разу не столкнулись в офисе лицом к лицу).

Но сегодня это точно случится, потому что сегодня финальная сверка перед завтрашней конференцией, и под этот «прогон» выделили целых три часа. Понятия не имею, что именно Юля собирается «гонять» (запланированные мной сорок минут она благополучно проигнорила), но это явно очень лишнее, учитывая, что все и так на нервах. Но кто я такая, чтобы указывать новой протеже генерального?

Я заставляю себя встать. Двигаюсь по квартире как автомат, запрограммированный на выполнение простейших действий. Душ. Кофе. Одежда. Маска «железной леди», которую я так привыкла носить, сегодня кажется неподъемной. Но я все равно натягиваю ее на лицо, слой за слоем: тональный крем, чтобы скрыть бледность, тушь, чтобы распахнуть уставшие глаза, строгий пучок, чтобы ни один волосок не выбился из-под контроля.

В офисе атмосфера наэлектризована до предела. Все готовятся к завтрашней конференции, носятся по коридорам с бумагами, говорят на повышенных тонах. Этот рабочий хаос обычно бодрит, заряжает энергией, но сегодня он только усиливает мое внутреннее напряжение. Я чувствую себя чужой на этом празднике жизни. Выпотрошенной. Лишенной не только проекта, в который вложила всю себя, но и собственного достоинства.

Амина встречает меня сочувствующим взглядом. Она ничего не говорит, но за два года работы плечом к плечу я научилась читать ее мысли просто по тому, как она морщится. Хотя, это все равно не важно, потому что догадаться о чем сейчас тихо гудит весь офис — уравнение с двумя известными переменными.

У нас новая «звезда».

А я… ну, типа, сбитый летчик.

Я запираюсь в своем кабинете, пытаясь спрятаться от этого всего, но стены не спасают. Я должна работать — у меня целый вал дел, потому что на время подготовки к конференции часть из них просто пришлось отложить. Но сейчас от моего неунывающего трудоголизма не осталось камня на камне, потому что буквально каждая деталь, хотя я и попыталась убрать с глаз вообще ВСЕ, напоминает о том, что предыдущих два дня я только только то и делала, что собственными руками упаковывала свой труд, свои бессонные ночи и отдавала все это Юле. На блюдечке с голубой каемочкой. Все это ощущалось как изощренная пытка. Я отправляла ей файлы по почте, прикладывая подробные инструкции. Я отвечала на ее вопросы — сухие, деловые, без единой лишней эмоции. Мы общаемся на языке корпоративной переписки, и эта стерильная вежливость кажется мне верхом цинизма.

— Майя? — Амин проскальзывает в кабинет, с растерянным видом кладет на стол папку с парой документов на подпись. Судя по ее виду — мне точно не понравится.

Я чувствую, что уже даже не злюсь.

Я как будто замерзла изнутри и меня вообще ничего больше не трогает. Носить маску «железного дровосека» мучительно больно — она почти до крови натирает лицо — но с ней все равно легче. Я почти срастаюсь с этим образом бесчувственной марионетки.

Первые два — просто формальности.

Третий… «Служебная записка о разграничении зон ответственности…»

Название на самом деле длиннее, оно до безобразия пафосное, как будто нарочно напоказ.

Знакомый почерк. Любимое Юлино самолюбование, попытка показать, что даже в составлении длинных названий она впереди планеты всей.

Это не просто распоряжение. Это официальная бумага, которая формально закрепляет мой новый статус-кво. Она создана не для организации работы, а для того, чтобы задокументировать иерархию, где Юля — начальник, а я — исполнитель.

— Шесть страниц, — комментирую вслух.

Разглядываю пункты, не особо вчитываясь.

Подписывать я это, конечно, не собираюсь.

Финальная сверка назначена на три часа дня в главной переговорной. Я иду по коридору, и каждый шаг отдается гулким эхом в моей голове. Чувствую себя гладиатором, идущим на арену, и благодарна Амине за то, что полчаса назад она все-таки скормила мне таблетку какой-то термоядерной валерьянки. Сильно голову это не притупило, не зато появилось ощущение некоего пофигизма. Как раз то, что нужно перед тем, как зайти в в одну клетку к шакалу и гиене.

Но все мое спокойствие летит к чертам, когда сворачиваю из коридора в сторону переговорной. Сердце начинает колотится так сильно, что хочется тут же бежать назад и попросить у Амины всю пачку, выпить их залпом и молить бога, чтобы подействовало вот прямо сейчас.

Потому что через стеклянную стену я замечаю стоящего внутри Славу.

Он стоит напротив у окна, разговаривая с одним из своих инженеров. В пол-оборота ко мне, я четко вижу его профиль и одновременно… как-то не сразу понимаю, что не так.

Доходит только через секунду, когда он проводит рукой по упавшим на глаза волосам, убирая их назад на лоб, но они тут же непослушно падают снова.

Он подстригся. Я не видела его лицом к лицу почти три недели, и эта перемена кажется разительной. Длинного хвоста больше нет. Вместо него — стильная, модная стрижка. Виски и затылок выбриты, а волосы на макушке и челка подстрижены чуть небрежно, но с безупречным вкусом. Эта прическа делает его черты острее, жестче. И сейчас он очень сильно похож на того Вячеслава Форварда с фотографий из интернета. Несколько я малодушно сохранила себе на телефон и так же малодушно иногда разглядываю их перед сном, а иногда, когда просыпаюсь от ночных кошмаров — просто таращусь посреди ночи. Этот Слава похож на наследника Империи. На того золотого мальчика, которому пророчили блестящую политическую карьеру. И хоть весь его пирсинг (насколько я могу видеть) остался на месте, татуировки, тяжелые ботинки и футболка с принтом в виде орущего в микрофон черепа никуда не делись, образ бунтаря-байкера почему неумолимо разваливается.

Но дело, конечно, совсем не в прическе.

Что-то внутри меня орет: «Зачем?! Я же так хотела запустить пальцы в твои волосы — зачем, Слава?!» И я тут же спотыкаюсь об собственноручно выстроенные шлагбаумы под названием «френдзона».

Он поворачивает голову, и наши глаза встречаются. Всего на несколько секунд.

Я подтягиваю блокнот и папку с документами до самого носа, стыдливо пряча дурацкую улыбку.

Он смотрит прямо, спокойно. Без намека на какие-то эмоции.

Просто… как на друга?

Снова проводит пятерней по волосам, и я все-таки читаю на губах беззвучное: «Ну как?»

Втягиваю губы в рот, потому что ответить ему точно не смогу. Кажется, если просто попытаюсь — вывалю сразу все, что ношу в себе каждый час и каждый день всех этих бесконечных недель. Но чтобы не стоять столбом, кое как украдкой показываю поднятый вверх большой палец. Не уверена даже, что Слава его видит, потому что к нему снова обращаются, он отворачивается и продолжает разговор со своим сотрудником. И больше не смотрит, хотя я продолжаю как дура на него пялится. Даже если знаю, что это может быть слишком очевидно для окружающих, особенно с оглядкой на все сплетни о нас.

Боль вспыхивает внутри, острая, как удар ножом, который я пытаюсь залепить «все ок, мы же друзья, я же сама этого хотела».

Но все равно тяну до последнего, прежде чем зайти. Прикладываю к уху телефон и делаю вид, что сосредоточенно слушаю кого-то на том конце связи. Только когда откладывать уже некуда, делаю глубокий вдох, надеваю латы профессионального профессионала и толкаю дверь в переговорную.

За огромным овальным столом уже собрались все. Руководители отделов, команда маркетологов, служба безопасности. И во главе стола, на месте, которое по праву должно было быть моим, сидит… Юля.

Фактически, сейчас я вижу ее впервые после ее триумфального возвращения. И после той безобразной сцены на моем Дне рождения. Тогда мне казалось, что хуже быть уже не может, что моя когда-то лучшая подруга уже исчерпала весь лимит своих фокусов, но нет — она явно даже не начинала.

И, конечно, глядя на меня сейчас, даже не пытается скрыть триумф.

Юля сияет. В дорогом кремовом костюме, с идеальной укладкой и стильными аксессуарами. Она — полностью в образе. Она — королева этого бала. Рядом с ней, по правую руку, сидит Резник. Он бросает на меня короткий, оценивающий взгляд и снова возвращается к своим бумагам.

Слава и его команда садятся напротив. Я стараюсь не смотреть в его сторону, но чувствую его присутствие каждой клеточкой кожи. Он садится, закидывает ногу на ногу, достает телефон и утыкается в него, демонстрируя полное безразличие к происходящему. Не знаю. Делает он это просто так или в знак солидарности со мной, но хочется верить, что второе.

— Итак, коллеги, начнем, — голос Юли звенит от плохо скрываемого пафоса. Она обводит всех победоносным взглядом, намеренно задерживая его на мне на долю секунды дольше, чем на остальных. — Не нужно напоминать, что завтра очень важный, ключевой для всех нас день. Я хочу убедиться, что мы полностью готовы и все детали учтены. Как вы знаете, от успеха этой конференции зависит будущее всей компании NEXOR Motors. И я, как руководитель проектной группы, несу за это персональную ответственность.

Она говорит заученными, пафосными фразами, которые, очевидно, вычитала в каком-то учебнике для начинающих руководителей. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Юля открывает презентацию, которую я готовила ночами.

Мою презентацию.

Начинает говорить… и почти сразу запутывается в терминах, перевирает цифры, несет какую-то отсебятину. Она «плавает». Нет, она тупо барахтается. И это видно всем.

На слайде с рассадкой гостей Юля зависает окончательно.

— Так, здесь у нас… представители министерств… — бормочет она, водя пальцем по экрану. — Мы сажаем их всех вместе, в первом ряду, верно? Чтобы оказать должное уважение.

В переговорной повисает неловкая тишина. Даже самые лояльные сотрудники опускают глаза.

— Не совсем верно, Юлия Николаевна, — раздается ледяной голос Резника. Он даже не смотрит на нее. Его взгляд прикован ко мне. — Уверен, Майя Валентиновна сможет прояснить этот деликатный момент. Она ведь у нас специалист по протоколу.

Я чувствую, как все взгляды устремляются на меня. Это ловушка. Изощренная, унизительная ловушка. Он заставляет меня публично исправлять ее ошибки, делать ее работу, показывая всем, кто здесь на самом деле компетентен, но при этом лишая меня всех прав. Я как будто чертов суфлер в яме пред сценой.

Я поднимаю голову. Смотрю прямо на Резника. И говорю. Ровно, холодно, чеканя каждое слово.

— Согласно протоколу службы безопасности, мы не можем сажать представителей разных ведомств в одном секторе без предварительного согласования. У господина Орлова из Министерства транспорта допуск уровня «А», его помощники и пресс-пул имеют допуск уровня «Б». Делегация из Агентства по Инфраструктурным Проектам, которую возглавляет Павел Дмитриевич Форвард, проходит по отдельному списку с высшим уровнем допуска. Их зона — сектор «Альфа», с отдельным входом и усиленной охраной. Журналисты из их пула могут находиться только в специально отведенной зоне для прессы, и никак иначе. Смешивать их с другими делегациями категорически запрещено. Вся эта информация подробно изложена в регламенте, который я передала вам вчера утром. В файле под названием «Протокол безопасности. Финальная версия».

Я замолкаю. В стенах переговорной стремительно накаляется звенящая тишина. Щеки Юли заливает краска стыда и злости. Она не просто некомпетентна. Она даже не удосужилась прочитать документы, которые я подготовила.

Резник кривит губы в подобии улыбки.

— Благодарю за исчерпывающее разъяснение, Майя Валентиновна. Надеюсь, теперь всем все понятно. Юлия Николаевна, продолжайте.

Я больше не смотрю в их сторону. Я смотрю на свои руки, сцепленные в замок на столе. Я чувствую на себе взгляд Славы. Тяжелый, пристальный. Но я даже голову поднять не пытаюсь, потому что все силы уходят на то, чтобы возвести внутри новые железобетонные стены терпения. Понятия не имею, насколько еще меня хватит, но ясно, то Резник только и ждет, когда я дам повод еще раз публично себя унизить. Или, еще лучше — ткнуть в нос моим нервным срывом, к которому я, несмотря на чудесную валерьянку от Амины, близка как никогда в жизни.

Совещание продолжается в том же духе. Юля пытается говорить, но постоянно сбивается, путается в деталях. И каждый раз Резник с невозмутимым видом обращается ко мне за «разъяснениями». Я отвечаю. Четко, по-деловому.

Я — безупречный профессионал.

Я — машина.

Я делаю это ради кампании.

Но где-то внутри уже зреет отчаянное решение — в понедельник я положу на стол заявление об увольнении.

Когда все, наконец, заканчивается, я чувствую себя выпотрошенной. Люди начинают вставать, собирать свои вещи, переговариваться. Я тоже поднимаюсь, мечтая только о том, чтобы поскорее закончился этот фарс.

— Майя Валентиновна, не уходите, пожалуйста.

Приказ Юли разрезает гул голосов. Все замолкают. Оборачиваются. Смотрят на нас.

— Задержитесь на пару минут, — продолжает она, и на ее губах играет торжествующая улыбка. — Нужно уточнить несколько деталей для итогового протокола.

Она делает это нарочно. При всех, чтобы показать свою власть. Демонстрирует, что теперь я — в ее подчинении. Что она может вызвать меня на ковер в любой момент.

Переговорная быстро пустеет.

Боковым зрением замечаю немного притормаживающего у двери Славу. Скрещиваю пальцы, посылаю ему мысленные сигналы не задерживаться. Не сейчас. Юля — это точно моя война, и я не дам ей повода для еще одной порции грязных сплетен, по крайней мере точно не до того, как уволюсь.

Слава медлит еще пару секунд, но потом снова утыкается в свой телефон и выходит.

Дверь за последним сотрудником закрывается с тихим щелчком, и я на мгновение чувствую себя запертой в камере пыток.

Юля не спешит. Она наслаждается моментом. Медленно обходит стол, подходит к панорамному окну. Смотрит на город, на хмурое небо, на суету машин внизу. Делает вид, что ей интересен пейзаж, но я знаю, что все ее внимание сейчас приковано ко мне. Она чувствует мое напряжение, готовиться топить в унижение. Она питается мной, как вампир.

Я молча жду.

Даже не шевелюсь, почти не дышу, экономлю каждый грамм энергии для предстоящего боя. Потому что, очевидно, он будет. Она оставила меня здесь, не для того, чтобы на пару полюбоваться видами из окна.

— Красиво, да? — наконец, говорит Юля, не оборачиваясь. Голос у нее спокойный, почти сытый. — Сразу чувствуешь себя на вершине мира. Хозяйкой положения. Тебе, наверное, знакомо это чувство, Майя? Раньше было знакомо.

Не произношу ни слова, не даю вообще никакой реакции. Она ждет, что я сорвусь, начну оправдываться или обвинять. Но я не доставлю ей этого удовольствия.

Юля поворачивается, и на ее губах играет все та же снисходительная, ядовитая улыбка. Подходит к столу, садится в кресло Резника, закидывает ногу на ногу. Демонстративно. По-хозяйски. Достает из сумочки телефон, начинает что-то сосредоточенно листать, лениво проводя по экрану пальцем с идеально красным длинным ногтем.

Проходит минута. Две. Пять? Тишина в переговорной становится почти осязаемой. Она давит на нервы и сгущается. Это ее игра — хочет, чтобы я заговорила первой. Чтобы показала свою слабость. Чтобы я спросила: «Юля, что тебе нужно?» И вот тогда она в полный рост развернет весь ворох своих претензий.

Ничего такого я, конечно, делать не собираюсь. Буду стоять здесь хоть до утра, превратившись в часть казенного интерьера. После пережитого с Лилей, мне теперь этот ее молчаливый перформанс почти нипочем.

Хотя в глубине все равно что-то дергает.

Наконец, Юля отрывается от телефона. Поднимает на меня скучающий взгляд, будто только что вспомнила о моем существовании. Так и хочется сказать: «Плохо играешь, подруга, никакой легкости — топорно, натянуто, может, стоило еще прорепетировать пофигизм?»

— Майя Валентиновна, я все еще жду подписанный вами протокол о передаче полномочий. — Ее тон — образец официальной вежливости, но в каждом звуке сквозит неприкрытая издевка. — У меня много работы, в отличие от некоторых. Мне нужно двигаться дальше, а не ждать, пока вы соизволите выполнить распоряжение руководства.

Я медленно подхожу к столу. Беру свою папку, достаю тот самый унизительный документ. Он лежит у меня в руках, как улика моего поражения.

Я смотрю на него, потом на Юлю.

И протягиваю ей. Молча.

Она пробегает взглядом по нижнему краю листов, ее улыбка становится еще шире, еще ядовитее. Доходит до листа ознакомления. И триумфальная улыбка стремительно стекает с ее лица. Сменяется недоумением. Потом — гневом.

— Что это такое…? — шипит срывающимся голосом.

Юля вскакивает так резко, что ее дизайнерское кресло с глухим стуком откатывается назад.

Я мысленно ухмыляюсь. В графе, где должна стоять моя подпись под собственным унижением, моим аккуратным, почти каллиграфическим почерком выведено «Иди нахуй».

Я очень старалась, когда писала, воображая, что каждая буква — как плевок ей в лицо.

Судя по перекошенному лицу Юли — именно так она себя и чувствует.

— Это мой официальный ответ на ваше распоряжение, Юлия Николаевна, — говорю я, и мой голос звучит ровно, холодно, без единой дрожащей нотки.

— Ты… ты совсем охуела?! — Она сминает протокол в комок, швыряет его на пол. Ее лицо искажается от ярости, идеальный макияж трескается, обнажая уродливую гримасу ненависти. — Ты понимаешь, что я сейчас пойду к Резнику и тебя уволят к чертовой матери?!

— Валяй, — пожимаю я плечами. — Мне даже интересно будет посмотреть, как вы оба будете объяснять собственником, за что именно меня следует уволить. За отказ подписывать филькину грамоту, которая юридически не имеет никакой силы и является прямым нарушением моих должностных инструкций? Или за то, что я послала нахуй самозванку, которая пытается командовать департаментом, в работе которого не смыслит ровным счетом ничего?

Юля секунду мешкает.

Даже не догадывается, что в эту минуту вкладывает мне в руки первый гвоздь в крышку ее гроба.

— А ты думала, что вот так все устроено, да? — позволяю себе секунду расслабленного наслаждения иронией. — Ты думала — можно просто побежать, наябедничать, и до вечера меня выставят? Юль, ты хотя бы уставные документы почитала что ли, ну на досуге, в перерывах между попытками разобраться, как устроена твоя филькина грамота… Ой, прости, твоя очень важная структура «Рога и копыта».

Она смотрит на меня, и в ее глазах закипает смесь ненависти и растерянности. Она не ожидала такого отпора. Она привыкла, что я молчу. Что всегда сглаживаю углы, не лезу в лобовой конфликт. Что я уступаю.

А сейчас перед ней стоит другая Майя. Та, которой больше нечего терять.

— Ты мне еще за это заплатишь, — цедит сквозь зубы моя бывшая лучшая подруга, пытаясь взять себя в руки и отвоевать маску победительницы.

— Не сомневаюсь, — усмехаюсь. — Но сначала, думаю, тебе стоит сосредоточиться на своей новой ответственной работе. У тебя ведь столько дел. Конференция на носу. Ты хоть знаешь, с какой стороны к ней подойти? Или снова побежишь к Резнику за «ценными указаниями»?

Она молчит. Только тяжело дышит, ее грудь вздымается под шелковой блузкой.

— Ты просто завидуешь, Майя, — наконец, выплевывает она, переходя на «ты», потому что начисто забыла, что пыталась играть с высоких нот. Банально скатывается до уровня базарной бабы. — Завидуешь, что я смогла и без твоей помощи! Думала, что раз ты меня отфутболишь — я просто утрусь и буду довольствоваться местом домохозяйки?! Нарочно всех против меня настроила — сначала Сашку, потом — Наташу, а она была моей подругой! Моей, не твоей! Но тебе же надо забирать у меня все, быть самой лучшей, самой яркой, самой умной и красивой!

Ложь. Наглая, беспардонная ложь. И я больше не собираюсь ее терпеть.

— Я не отказывала тебе в помощи, Юля, — мой голос режет тишину, как скальпель. — Просто ты почему-то решила, что я должна расстелиться перед твоей очередной «хотелкой», потому что твой идеальный брак неожиданно начал трещать по швам. И что самый лучший способ все уладить — снова раз меня поиметь. На мой горбу въехать в свою очередную мечту.

— Это ты во всем виновата! — кричит она. — Это ты разрушила мою семью! Ты всегда была между мной и Сашей! Всегда! Он до сих пор смотрит на тебя, как на икону! Думаешь, я не вижу?! Он никогда меня не любил так, как тебя! Он меня, блядь, никогда не любил!

— Здесь нет зрителей, Юль, никому не нужен твой дешевый спектакль, — говорю я, и в моем голосе нет ни капли сочувствия. Только холодная, усталая констатация факта. — Твоя семья развалилась не из-за меня. А из-за твоих истерик и твоей вечной жажды быть в центре внимания. Ты сама все разрушила. И с Сашей ты поступила так же, как и со мной — ты его тоже просто поимела.

Она хочет что-то возразить, но я не даю ни шанса это сделать.

Подхожу к двери. Мне больше не о чем с ней говорить. Этот в принципе бессмысленная трата времени.

— А Дубровский красавчик, да?

Ее голос останавливает меня у самого порога. Я оборачиваюсь. На ее лице снова появляется та самая торжествующая, змеиная улыбка. Она нашла новый способ ударить.

— Говорят, очень-очень перспективный, — продолжает ядовито, понимая, что попала куда целилась. — Не то что некоторые сбитые летчики.

Юля смотрит на меня в упор. Ждет, что взорвусь? Обнажу еще большую брешь в своей защите?

— Молодой, горячий, свободный, — она проводит рукой по своему безупречному костюму, любуясь собой в отражении стеклянной стены. — Думаю, мы отлично сработаемся. Не только в офисе. Такие мужчины ценят инициативу и здоровую наглость. Как думаешь, Майечка? Может, мне стоит пригласить его на ужин после конференции? Отметить наш общий успех.

Я смотрю на нее. На эту жалкую, отчаявшуюся женщину, которая пытается самоутвердиться за мой счет, отнять у меня даже призрачную надежду на что-то хорошее. И мне становится почти жаль ее. Почти.

Я медленно подхожу к ней. Так близко, что между нами остается всего полшага.

Смотрю прямо в глаза.

И улыбаюсь. Не вежливо, не холодно.

А так, как улыбается хищник, загнавший свою жертву.

И ее лицо снова перекашивается от плохо сдерживаемой беспомощности. Как это так, почему я не бегу с поля боя, почему не пытаюсь сгладить, а вместо этого рушу ее тщательно подготовленный сценарий моего унижения…

— Знаешь, Юля, — говорю тихо, почти шепотом, чтобы каждое слово не просто до нее дошло, а впилось в ее сознание. — Ты права. Он действительно красавчик. И очень перспективный. И ты, конечно, можешь попытаться его соблазнить. Ты ведь у нас мастерица по этой части. Увести чужого мужчину для тебя — как выпить чашку кофе.

Она смотрит на меня и ее губы дрожат.

— Но я бы на твоем месте, — продолжаю сочащимся ядом голосом, — сейчас думала не о молодом, красивом и горячем. А о том, чем ты будешь расплачиваться с Резником за свое «возвращение» и «повышение».

Ее лицо медленно бледнеет.

И без того кривая улыбка сползает, как маска. Юля открывает рот, чтобы что-то сказать, но я отбираю и этот шанс на последнюю реплику.

— Ты правда думаешь, что он сделал это из-за твоих «выдающихся компетенций»? Серьезно? Или что вы с ним — чудесная команда простив меня? — Я неприкрыто издеваюсь. — Ты для него — просто инструмент. Пешка в его игре против меня. И когда Резник закончит, он вышвырнет тебя, как использованный презерватив. Юль, звезда ты наша невъебенная, ну ты же не веришь, что он из тех мужчин, кто делает что-то просто так, правда? Он всегда берет плату. Всегда. И я очень сомневаюсь, что Резник ограничится твоей благодарной улыбкой. Придется платить по счетам, Юль.

Она отшатывается, ее глаза расширяются, руки, которыми она начинает судорожно поправлять прическу, дрожат.

— Так что удачи тебе, дорогая. — Я улыбаюсь шире, почти во весь рот и чувствую, как мое неприкрытое издевательство заставляет ее вздрогнуть. — Наслаждайся своей минутой славы, Юля. Потому что она будет очень… очень короткой.

Я разворачиваюсь и иду к двери.

На этот раз она меня не останавливает.

Я выхожу из переговорной, и за моей спиной остается только оглушительная тишина.

Но впервые за последние несколько дней чувствую, что могу дышать.

Маленькая, но все-таки победа. Моя.

Остаток дня я провожу в легком сумбуре. Механически выполняю работу, отвечаю на письма, подписываю бумаги. Но в голове все равно вакуум. Я вроде бы только что одержала победу. Я устояла. Не сломалась. Вышла из переговорной с высоко поднятой головой, оставив за спиной униженную, растерянную Юлю. Но эта победа с каждой минутой все больше горчит, потому что я прекрасно понимаю — это было только начало, и впереди только чаще и хуже.

И решение положить заявление на стол с каждой минутой становится все крепче.

В конце рабочего дня спускаюсь на подземную парковку — на удивление почти пустую. Иду к «Медузе», мечтая только об одном — добраться до дома, запереться, отключить телефон и просто исчезнуть. Хотя бы на одну ночь. Превратиться в невидимку, вытравить из себя весь этот дерьмовый день.

Внимание привлекает неясное движение где-то в глубине.

И мое дыхание предательски срывается, потому что Дубровский тоже здесь.

Он стоит, прислонившись к своему джипу, припаркованному в самом дальнем, темном углу парковки, там, куда почти не достает свет фонарей. Силуэт, выхваченный из полумрака. Он не курит, не смотрит в телефон. Он просто стоит и ждет. Меня.

Сердце снова срывается в галоп. Нет. Пожалуйста, только не это. Я не выдержу еще один разговор, где мне придется контролировать каждое слово. Не сегодня. У меня нет сил и совсем нет слов.

Хочу развернуться, малодушно сделать вид, что не заметила его, нырнуть обратно в спасительную тишину своего кабинета. Но ноги будто прирастают к бетону. А Слава уже идет ко мне. Медленно, уверенно, как хищник, загоняющий жертву в угол. Каждый его шаг отдается глухим стуком в моей груди.

Он не спешит, как будто точно знает, что я уже никуда не денусь.

Останавливается в паре шагов от меня. Его лицо частично скрыто в тени, но я все равно чувствую на себе пристальный серебряный взгляд.

— Ну что, подружка, отбилась? — Его голос звучит хрипло, в нем нет и тени сочувствия, только какая-то дерзкая ирония.

Я вздрагиваю.

— Ты подслушивал? — Не очень представляю его стоящим с приклеенным к двери ухом и в позе сломанной березы.

— Стены в этом аквариуме тонкие, Би. А вы орали так, что, думаю, слышал весь этаж. Особенно твоя бывшая. Рожа у него была эпично проёбаная.

Моя бывшая?

Резник, боже.

Нервно смеюсь, испытывая одновременно жуткий стыд за то, что он стал свидетелем моего унижения.

— Я думал, ты ее там же и прикопаешь, — продолжает Слава, подходя еще ближе. Теперь я вижу его лицо. С короткой щетиной на идеальном подбородке, с новой стрижкой, которая делает его похожим на того самого Вячеслава Форварда из глянцевых журналов — красивого недоступного «золотого мальчика. Чужого. — Рассчитывал поучаствовать в сокрытии трупа.

— Прости, что разочаровала, — вырывается у меня, — и не вцепилась ей в волосы. По четвергам я не очень люблю кататься по полу в позе базарной бабы.

— Ты никогда и ничем не сможешь меня разочаровать, Би, — он усмехается, и эта усмешка режет по живому. Слава сокращает дистанцию до минимума, и я снова чувствую запах лайма, соль минералки и сигарет.

Слава протягивает руку, но не дотрагивается. Просто проводит пальцем по воздуху в сантиметре от моей щеки, очерчивая контур моего лица. Я задерживаю дыхание, потому что хочется, чтобы дотронулся… и чтобы не стоял так близко. Господи.

— Соскучился по тебе, Би, — шепчет, и его вечно простуженный голос становится ниже, интимнее. — Ты у меня в голове раскладушку поставила, прикинь.

«А ты в мою голову уже закатил свой чертов байк».

— Это не очень похоже на то, о чем говорят… друзья, — пытаюсь держать границы, но ощущается это жалко.

— Би, ну какие нахуй друзья? Спорим, если я тебя поцелую, а потом засуну руку тебе под юбку, там все будет очень не по_дружески?

— Вот прямо сейчас ты… — я тяжело дышу, чувствуя, как краска стыда заливает щеки, — нарушаешь наш договор.

— Мне запрещено тебя трогать, — он подходит вплотную, его тело почти касается моего, но руки Слава выразительно держит в карманах джинсов, — запрещено смотреть на тебя в офисе, запрещено на тебя претендовать. А теперь, оказывается, еще и говорить то, что думаю — тоже табу.

Претендовать на меня?

Я стараюсь бороться с эмоциями и волнением внутри, не давать ни себе, ни ему повод думать, что прямо сейчас эти дурацкие правила можно нарушить. Потому что я абсолютно не готова — ни к новым отношениям, ни, тем более, к воскрешению старых. Даже если все наше с ним «было» — это два оргазма, боль и длинные анонимные переписки о книгах.

Даже если мне хочется оступиться, плюнуть на попытку контролировать свою жизнь и позволить Дубровскому… все.

Но безжалостное: «А что потом, Майя…?» все-таки немного отрезвляет.

— Пункт «не смотреть на меня в офисе» можешь вычеркивать, — я стараюсь придать своему голосу нотки пофигизма, как будто речь идет не о деле всей моей жизни и моей блестящей карьере, а о смене старой обуви на новую, даже.

Слава хмурится.

Его напор сменяется серьезностью и я мыслено с облегчением выдыхаю, потому что сейчас он как никогда был близок к тому, чтобы подавить мое сопротивление.

— Что случилось, Би? — Серебряные глаза темнеют до гранитно-серого. — Блядь, Би, только не говори, что…

— Я увольняюсь, — быстро его перебиваю. Почему-то мне очень важно произнести это вслух самой. Впервые зафиксировать болезненное решение за пределами своей головы.

— Ты серьезно? — переспрашивает он, и в его голосе больше нет и тени игривости. Только холодное, острое недоумение.

— Я серьезно, я увольняюсь, — повторяю, и на этот раз мой голос звучит тверже. — После конференции. Не могу здесь больше работать. Не могу видеть их каждый день. Не могу делать вид, что ничего не происходит. Кажется, это называется «капитуляция».

Он отступает на шаг. Его лицо становится непроницаемым, как каменная маска.

— Капитуляция, Би? — На мгновение мне кажется, что если бы он мог — то затолкал эти слова обратно мне в рот. — Ты, блядь, серьезно? После всего, через что ты прошла? Ты собираешься просто так все бросить и сбежать?

— У меня нет выбора, — бормочу я, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — То, что было сегодня — это просто детский лепет по сравнению с тем, что будет. Я и так…

К счастью, я успеваю вовремя закрыть рот. До того, как вслух распишусь перед ним в собственной беспомощности. И, наверное, отчасти еще и в трусости, потому что в глубине души, когда я пытаюсь представить разные варианты моей с Юлей и Резником офисной войны, моего победоносного там… нет.

— Собираешься сдаться напыщенному мудаку и завистливой суке? — Он не давит, он просто как будто тоже пытается помочь мне «зафиксировать» именно такую формулировку.

Но я все равно чувствую себя немного отчитанной.

Как будто все в этом мире всегда идут до конца, и только я, как последняя размазня, добровольно схожу с дистанции, даже если заранее знаю, что в конце меня ждет не финишная прямая — а пропасть.

И от этого становится еще больнее.

— А что мне делать, Слава? — Голос срывается. — Драться? Позволить окончательно превратить себя в посмешище? Ради сомнительного шанса на победу поставить на кон свою репутацию?

— Да, блядь, драться! — Он тоже выходит за берега. — За себя, Би!

Его голос хлещет по щекам — так выразительно, как будто по-настоящему.

Я злюсь.

Пытаюсь защитить свое право быть чертовой слабачкой, а не символом всех на свете угнетаемых женщин. И в эту минуту вижу перед собой не Дубровского, а Вячеслава Форварда — золотого мальчика, который шел по жизни легко, всегда получал то, что хочет, а если падал — то на соломку, заботливо подстеленную всемогущим отцом.

— Прости, но не все из нас обладают способностью прятаться от прошлого за пирсингом и татуировками… — произносит мой рот — не моя голова и точно не мое сердце.

Черт. Господи боже!

Я замолкаю, тяжело дыша. Слова уже сказаны — жестокие и несправедливые.

— Прости, я знаю, что ты — Форвард, — говорю вдогонку. Это уже как будто бессмысленно, но мой рот как будто живет своей жизнью.

Лицо Славы меняет. Порывистость растворятся совсем без следа, уступая место чему-то другому. Чему-то холодному, темному и совершенно мне незнакомому.

Он смотрит на меня так долго, что, кажется, проходит несколько вечностей. А потом тихо, почти беззвучно, говорит:

— Ты копалась в моем прошлом.

Это не вопрос. Это констатация факта.

— Я… я не хотела, — лепечу я, чувствуя, как ледяной холод сковывает губы. — Слава, я просто… случайно…

— Ты просто сунула свой любопытный нос туда, куда тебя не просили. — Его голос резкий, категоричный, как удар хлыста. — Решила, что раз увидела верхушку айсберга, то все знаешь и имеешь право устраивать мне судилище, Би?

На этот раз его «Би» звучит как ругательство.

И взгляд снова такой же, как в тот вечер — когда он оставил меня одну, когда смотрел на меня сверху вниз так, будто все обо мне знает.

— Один-один, — снова «выстреливает» мой рот.

Он подходит ко мне вплотную. Его глаза — два куска льда.

— Ты ни черта обо мне не знаешь, Майя, — выплевывает мне в лицо. — Ты не знаешь абсолютно, блядь, ничего. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Картинку. Фасад. Ты понятия не имеешь, что значит по-настоящему бороться и каждый день вставать с кровати, когда хочется просто сдохнуть. И собирать себя по кускам, когда от тебя нихуя не осталось.

Он замолкает, делает глубокий, рваный вдох.

Я пытаюсь вставить слово, что-то сказать, извиниться, объяснить, но Слава снова рубит с плеча.

— Зачем говорить, что простила, Би, если не простила? — Вопрос риторический — это ясно без уточнений.

Он разворачивается, идет к своей машине.

— Слава, подожди! — кричу ему вслед, хотя понятия не имею, что делать, если он действительно остановится.

И замираю как вкопанная, с абсолютно деревянными губами, потому что он действительно поворачивается.

— Знаешь, что самое смешное? — говорит он, глядя куда-то в темноту — не на меня. — Я правда поверил, что ты… простила.

Он садится в джип.

Мотор ревет, ослепительные фары режут темноту.

Машина срывается с места, оставляя за собой облако выхлопных газов и меня.

Одну.

Посреди пустой, холодной парковки.

Совершенно раздавленную.

Глава тридцать шестая

Утро пятницы встречает меня оглушительной, звенящей тишиной в собственной квартире. Я стою перед ростовым зеркалом в гардеробной, и женщина в отражении смотрит на меня с холодным, отстраненным любопытством. Она мне почти незнакома.

Сегодня я позволю себе быть красивой. Не просто деловой, не стильной, а именно красивой. Утонченной, хрупкой, почти эфемерной. Как будто чем больше хаоса и грязи бушует внутри, тем безупречнее должен быть фасад. Мое оружие, моя броня на сегодня — темно-изумрудное шелковое платье. Оно струится по телу, как вторая кожа, обрисовывая каждый изгиб, но не крича об этом. Длинные рукава, закрытая линия ключиц и дерзкий, почти до середины бедра, разрез сбоку, который обнаруживает себя только при ходьбе. Провокация, замаскированная под элегантность. Мой стиль.

На ногах — тонкие шпильки, которые делают меня выше, острее, но при этом заставляют каждый шаг быть выверенным, осознанным. Никаких «конверсов». Никакой расслабленности. Сегодня я — на войне. А на войну в кедах не ходят.

Я закалываю волосы в низкий, гладкий пучок, оставляя у лица несколько свободных прядей. Макияж — сдержанный, но с акцентом на глаза, подведенные тонкой, почти невидимой стрелкой. Губы тронуты лишь каплей блеска. На запястье — тонкий золотой браслет, в ушах — едва заметные пусеты с бриллиантами.

Я нравлюсь себе в зеркале. Эта женщина — сильная, уверенная, безупречная.

Она — ложь. Идеальная, выверенная до миллиметра ложь.

Пока я застегиваю браслет, мои пальцы на мгновение замирают. Рука сама тянется к телефону, лежащему на туалетном столике. Я открываю нашу переписку со Славой. Последнее сообщение — его. Просроченное на неделю. Просто пожелал мне спокойной ночи. И после этого — тишина. Я не ответила — понятия не имею, почему. Сейчас уже поздно есть себя за это поедом.

Пальцы зависают над клавиатурой.

Набираю: «Мне страшно» — и тут же стираю.

Пишу еще более ужасное: «Я скучаю по Шершню» — и снова удаляю. Это звучит как упрек. Или, скорее, как манипуляция.

«Просто… удачи сегодня».

Перечитываю. Кажется вполне нейтральным. Как будто я приняла все его слова, услышала и все равно хочу сохранять нашу связь. Дружескую, приятельскую, в рамках книжного клуба — сейчас уже вообще плевать. Потому что все это как будто стремительно выскальзывает у меня из рук, и как удержать — понятия не имею.

Я почти нажимаю «отправить», но в последний момент блокирую телефон и бросаю его в сумку.

Хватит.

Хватит этой агонии.

Я не знаю, простила ли. А что если он прав — и нет? И что дальше? Ждать, когда при очередной перепалке я снова упрекну его прошлым?

Я пережила предательство Юли, я пережила мерзость Резника. Переживу и наше… молчание.

Конференц-зал отеля «Гранд-Палас» гудит, как растревоженный улей. Сотни людей, вспышки фотокамер, тихий гул голосов, смешивающийся с ненавязчивой лаунж-музыкой. В воздухе пахнет дорогим парфюмом, успехом и большими деньгами. Я иду сквозь эту толпу, чувствуя себя призраком. Люди здороваются, улыбаются, говорят какие-то дежурные комплименты. Я киваю, улыбаюсь в ответ, поддерживаю светскую беседу.

Я — идеальная функция. Безупречный механизм.

У входа в основной зал меня встречает Амина. Она тоже принарядилась в строгое черное платье, но яркий шейный платок добавляет образу изюминку. На меня смотри с восхищением и тревогой.

— Майя, блин, ты просто богическая, — шепчет она, протягивая мне планшет с финальным таймингом. — Как будто сейчас не на конференцию, а на красную дорожку в Каннах.

— Спасибо, Амина, — я благодарно сжимаю ее руку. — Иногда броня должна быть красивой.

Мы проходим в зал, и я сразу фиксирую взгляд на Юле и Резнике.

Они как будто центр этой вселенной. Стоят в окружении министров, депутатов, инвесторов. Он в темно-сером стильном костюме, с выражением вселенской значимости на лице. Юля — рядом, его верная тень и идеальное дополнение. Смеется, что-то щебечет, поправляет ему галстук. Играет свою роль так самозабвенно, что на мгновение я почти верю в эту идиллию.

Они просто идеальная команда хищников, и я — их общая, желанная добыча.

Я заставляю себя не зацикливаться, но взгляд все равно возвращается к ним. Может потому что в эту минуту чувствую, что именно из их тандема исходит самая большая опасность. Мои недели в офисе сочтены — с этим я уже смирилась. Но Юля может попытаться испортить даже этот день. Она достаточно чокнутая и обиженная, чтобы наплевать на высокий протокол и устроить сцену с моим публичным унижением. Ее после этого, конечно, вышвырнут за порог, но вряд ли Юля будет думать о последствиях, еси на кону стоит «справедливое возмездие» за ее уязвленное эго.

— Боже, Майя, — выдыхает Амина мне на ухо, и я прослеживаю направление ее восторженного взгляда. — Ты это… видишь? Он в жизни еще круче, чем по телеку. Какой мужик, ой, мамочки…

Павел Дмитриевич Форвард.

Он стоит чуть в стороне, разговаривая с каким-то седым мужчиной в очках.

Форвард-старший высокий — буквально, такой же как Слава — подтянутый и очень привлекательный несмотря на свои пятьдесят с небольшим. Дорогой костюм, уверенная осанка. Русые волосы с благородной сединой на висках, ухоженная щетина. Он невероятно похож на Славу. Та же линия челюсти, тот же изгиб губ. Только глаза другие. Зеленые. Властные, проницательные, как у хищника.

И от этого сходства и одновременно различия мне становится физически дурно.

Как любит говорить Натка — гены пальцем не раздавишь.

А еще у него, должно быть, невероятно развито чутье, потому что он на секунд отвлекается от разговора и переводит взгляд на меня — безошибочно, прицельно, как будто по заранее подготовленным координатам.

Взгляд у него такой же как и у Дубровского — без намека на попытку как-то сгладить или замаскировать интерес. Он просто смотрит, изучает, как будто увидел что-то… необычно или интересное?

— Да, внушительный мужчина, — роняю я холодно, заставляя себя отвести взгляд.

— Внушительный? Майя, да он… — Амина осекается, наткнувшись на мое ледяное выражение лица, и тут же переключается на рабочий тон. — Я проверила аккредитацию. Все на месте. Кроме…

Она замолкает, и в этот момент я чувствую знакомый, удушающий запах. Нет, парфюм сам по себе великолепен, но я знаю, кто его носит и этот «кто-то» стоит сейчас так близко, что меня буквально тянет зажать нос.

— Майя. Амина. Снова вместе и уже плетете заговор? — Голос Юли, сладкий, как патока, и ядовитый, как змеиный яд. — Или готовитесь к моему триумфу?

Я медленно поворачиваюсь.

Юля сияет. Оценивает меня с ног до головы, и в ее глазах на долю секунды мелькает откровенная, неприкрытая зависть, которую она тут же маскирует снисходительной улыбкой.

— Выглядишь немного уставшей, — говорит она, полным фальшивого сочувствия голосом. — Не выспалась? Волнуешься, наверное. Не переживай, я все держу под контролем.

Еси это была попытка отвесить мне еще одну унизительную пощечину, то выходит она так себе.

— Благодарю за заботу, Юлия Николаевна, — отвечаю я, четко и спокойно, без единого повода за который она могла бы зацепиться. — Но я предпочитаю обсуждать рабочие моменты в более подходящей обстановке. У нас есть регламент и субординация. Или вы забили и на этот документ, потому что были слишком увлечены вылизыванием эго своего начальника?

Ее триумф медленно сползает с лица. Юля пытается невозмутимость, но не только она одна знает, куда бить, если прицелиться как следует.

Она просто уходит, не сказав нам с Аминой больше ни единого слова.

И эту маленькую победу я записываю на своей счет.

Примерно через полчаса начинается официальная часть. Гаснет свет, на огромном экране появляется логотип NEXOR Motors. Ведущий, известный тележурналист, выходит на сцену, говорит какие-то пафосные слова о будущем, об инновациях, о прорыве. Я не слушаю. Я смотрю на сцену, где в первом ряду сидят они. Собственники, Резник, Юля.

И рядом с ними — Павел Форвард.

Я пытаюсь найти позитив в том, что замена меня на Юлю хотя бы не обязуется меня сидеть на сцене рядом с ним. Не знаю почему, но одна эта мысль почему-то холодит кончики пальцев. Он не сделал мне ровным счетом ничего, но мне инстинктивно хочется держаться на расстоянии. Может потому, что за секунду до того, как его приглашают на сцену, он снова, как в прошлый раз, безошибочно находит меня за столиком и смотрит как на причудливый музейный экспонат?

Я сжимаю лежащую на коленях сумку и чувствую облегчение только когда Форвард выходит на сцену и начинает говорить. Его внимание полностью переключается на зал. У него идеальная речь, четкая дикция и никаких слов-паразитов (в наше время даже чиновники топ-уровня далеко не всегда могут таким похвастаться). Форвард-старший говорит уверенно, четко, без бумажки: о государственных интересах, о стратегическом партнерстве, о будущем, которое мы строим вместе.

Он — человек власти. И эта власть ощущается в каждом его жесте, в каждом слове.

Я ищу глазами Славу. Он сидит в третьем ряду, рядом со своей командой. Он тоже в костюме. Идеально скроенном, темно-сером. Белоснежная рубашка, узкий черный галстук. Он больше не похож ни на бунтаря-байкера, ни на гениального конструктора. Сейчас он как будто снова Вячеслав Форвард, как будто царевна-лягушка сбросила, наконец, свою кожу.

Сейчас он тот самый красавчик, с глянцевых обложек трехлетней давности.

Стильный. Успешный. И… чужой.

Пропасть между нами, которая и так была огромной, теперь кажется непреодолимой.

Он не смотрит на сцену, он смотрит на отца. У Славы совершенно непроницаемое лицо. Но я все равно замечаю, как напряжены его плечи, как сжаты в кулаки лежащие на коленях руки. Когда Павел Форвард заканчивает речь под гром аплодисментов и возвращается на свое место, он проходит мимо сына. Они не обмениваются ни словом, ни взглядом. Просто холодный, едва заметный кивок. И все. Между ним как будто холодная ледяная стена — почти такая же толстая, как теперь между ним и мной.

Потом выступает наши собственники — Шаталин, Мельник и Орлов. С Орловым я пересекалась чаще, он был тем, кто рискнул взять меня на должность ТОП-менеджера, несмотря на скромный, как для такой должности, послужной список. Наверное, поэтому, когда взгляд Орлова скользит по залу и натыкается на меня, он делает небольшую паузу и вставляет пару слов благодарности за организацию сегодняшнего мероприятия… мне.

Сидящая рядом Амина громко шепчет, что это очень круто.

Я поднимаюсь со своего места, принимаю полностью посвященный мне гром аплодисментов. Улыбаюсь, улыбаюсь еще шире, когда взгляд падает на сцену и сразу цепляется за белое от ярости лицо Юли — она, может, и сидит в первом ряду, но исключительно в роли болванчика.

Форвард-старший снова на меня смотрит — его ладони тоже отбивают ритм. Не такой энергичный, как общий, но все же. Особенно бросается на фоне делающего это как будто из-под палки Резника.

Я хочу посмотреть на Славу — для этого достаточно просто чуть-чуть повернуть голову.

Но… запрещаю себе даже это. Кажется, если посмотрю — все мои попытки принять наше «все закончилось» тут же сойдут на нет. И как только закончится это театральное шоу — я буду бегать по залу в отчаянных попытках вырвать хотя бы пять минут его внимания и попытаться объяснить свои вчерашние слова.

А может, это не такая уж и плохая идея?

Я возвращаюсь на стул, Орлов заканчивает речь. Передает слово остальным.

Потом наступает очередь Резника, но слушать его мне настолько не хочется, что я готова заплатить любые деньги за беруши.

— Он с тебя глаз не сводит… — шепчет на ухо Амина.

Я поджимаю губы. Она про Дубровского? Я держусь, не смотрю на него, даже когда это до смешного нелепо.

— Шикарный мужик, ой мамочки…. - продолжает моя помощница.

Это про Форварда. Я неопределенно дергаю подбородком и даю понять, что нам лучше сосредоточиться на происходящем на сцене, чтобы в камеры бегающих журналистов не попали наши болтающие непонятно о чем лица. Мелочи, но на них еще как обращают внимание — кто с каким лицом сидел, кто как улыбался, когда на сцене солировала очередная важная «шишка».

А потом ведущий, выдав заранее приготовленную и сдобренную шутку, объявляет следующего спикера, и волосы у меня на затылке медленно становятся дыбом.

— А сейчас я с огромным удовольствием хочу предоставить слово нашему ключевому европейскому партнеру! Главе международного фонда по инвестициям в «зеленые» технологии «Veridian Horizons»! Встречайте, Алина Вольская!

Мое сердце пропускает удар.

Вольская? Нет. Не может быть. Я помню каждый пункт программы, каждую фамилию в списке приглашенных.

Этого фонда там не было.

Этого имени там не было.

Но на сцену, под аплодисменты зала, действительно выходит она — но откуда-то из-за кулис, как будто все это время ждала, свой звездный час, намеренно скрывалась для большего эффекта.

Я на секунду зажмуриваюсь, надеясь, что этой смешной детской хитрости будет достаточно, чтобы образ роскошной блондинки исчез со сцены как туман. Но она все еще там. И почему-то сильно не похожа на ту ослепительную красотку с глянцевых фото, хотя все еще абсолютно так же красива. Просто теперь она выглядит как королева. В безупречном белом брючном костюме, который подчеркивает ее точеную фигуру. Длинные платиновые волосы уложены в гладкую, строгую прическу. Минимум макияжа, который только подчеркивает ее природную, ослепительную красоту. Огромные голубые глаза смотрят на зал уверенно и даже немножко властно.

Не знаю, что случилось с той напыщенной красоткой, о которой так яростно сплетничали «насекомые» с форума «Багиня», но сейчас на ее месте просто идеальная иллюстрация на тему женского успешного успеха. Она из мира Форвардов, Резников, генпрокуроров и политиков высших эшелонов власти. Эта «Алина Вольская» совершенно точно не тусуется в ночных клубах до потери пульса и не вываливается оттуда вусмерть пьяная и с безобразно размазанной по всему лицу помадой.

Она начинает говорить. У нее низкий, грудной голос, почему-то с легким французским акцентом — в определенных словах буква «р» характерно вибрирует, и мне с дикой завистью кажется, что она точно делает это не специально. Вольская говорит об экологии, об инвестициях, о будущем планеты. Она умная, обаятельная, убедительная.

Зал слушает ее, затаив дыхание.

А я смотрю на Славу.

Сначала он вообще никак на нее не реагирует.

Только на секунду, услышав знакомую фамилию, бросает взгляд на фигур в белом у микрофона, потом отворачивается, без намека на интерес или грусть, или что-то еще.

Но я даже не успеваю с облегчением выдохнуть, потому что он снова на нее смотрит.

На этот раз — медленно, очень медленно, как в кинематографическом эффекте, возвращается к ней взглядом. Как будто только теперь осознает, что это действительно она. Его выражение лица меняется. Ледяная маска исчезает, уступая место чему-то очень живому. Чему-то сложному и болезненному, но живому.

В какой-то момент своей речи — Алина не стесняется до конца использовать свой звездный час и говорит много, гораздо больше, чем обычно допускается по регламенту — она поворачивается к сидящим на сцене. Отсюда мне никак не увидеть, на кого именно направлен ее взгляд, но догадаться не сложно. Я вижу, что Слава тоже на нее смотрит. Не моргая, пристально, только хмурится. Выглядит… точно н разочарованным. Не как мужчина, который наткнулся на свою «бывшую» катастрофу, которую точно больше никогда не хотел бы видеть.

Между ними чувствуется целая история.

Это так очевидно, что даже Амина шепчет что-то вроде: «А они знакомы что ли?»

Мне приходится врубить свою любимую считалочку о том, что я — профи, что я поставила крест на служебных романах… Что «нас» никогда по-настоящему и не было, и ревновать, надумывать, что все могло быть иначе — это вершина глупости. Даже, возможно, большая, чем мой безрассудный роман с Резником.

Официальная часть, наконец, заканчивается. Зал взрывается новой волной аплодисментов.

Люди встают, начинают двигаться и смешиваться.

Начинается фуршет. Стеклянные двери в соседний зал распахиваются, открывая вид на столы, уставленные изысканными закусками, на сверкающие пирамиды из бокалов с шампанским, на суетливых официантов с выхолощенными лицами, которые с одинаковым почтением подают бокалы и канапе с икрой и важным правительственным чиновникам, и такой «мелочевке» как обычные ТОП-менеджеры.

Я остаюсь на своем месте еще несколько минут, пытаясь собраться с мыслями, заставить себя встать и влиться в эту гудящую, самодовольную толпу. Воздух густой и тяжелый, пропитанный запахом успеха, от которого меня немного подташнивает.

Я чувствую себя потерянной. Инородным телом в этом безупречно работающем механизме. Возможно потому, что мысленно уже смирилась с тем, что мои пути с этим блеском очень скоро разойдутся.

Машинально ищу его глазами. Славу. Его нигде нет — как сквозь землю провалился. Мой взгляд скользит по толпе, выхватывая знакомые лица, но его среди них нет. Зато я почти сразу наталкиваюсь на Алину. Она стоит в центре небольшого круга из солидных, упакованных в дорогие костюмы мужчин, и что-то оживленно им рассказывает, жестикулируя тонкой, изящной рукой. Она похожа на солнце, вокруг которого вращаются планеты. Она здесь своя. И от этого осознания во рту появляется горький привкус.

Но почему-то мне радостно от того, что Дубровского рядом с ней нет.

«Как будто это мешает им встретиться за кулисами «шоу» и вспомнить прошлое», — ядовито подсказывает моя внутренняя Майя-сука.

Я заставляю себя подняться. Нужно двигаться. Нужно играть роль. Улыбаться. Делать вид, что все в порядке. Плевать на Юлю, на Резника, на внезапно всплывшую как айсберг перед Титаником Вольскую. Не плевать только на Славу, но ему, похоже, все это претит и он решил с чистой совестью слиться. Шершень бы именно так и сделал.

Я беру с подноса проходящего мимо официанта бокал шампанского. Холодное стекло обжигает пальцы. Делаю глоток. Пузырьки шипят, царапают горло, но алкоголь на вкус как кислая, покалывающая язык вода.

Иду по залу, как лунатик, киваю знакомым, отвечаю на какие-то вопросы, которых даже не слышу. Мой мозг работает на автопилоте, выдавая стандартные, социально приемлемые реакции. А внутри как-то чертовски пусто. Наверное, просто сегодня именно тот пик усталости, который моя нервная система переварить уже не в состоянии, и меня просто «выключает», чтобы не перегорела окончательно, до состояния «не подлежит восстановлению».

Взгляд натыкается на стоящего в дальнем конце зала Орлова. Кирилл Семенович — один из главных собственников NEXOR Motors. Он мне всегда казался самым «включенным» в нашу внутреннюю кухню, потому что даже на тех небольших встречах, когда мне приходилось с ним сталкиваться, он всегда задавал вопросы не для галочки, а по существу. А еще он почему-то располагает к себе, хотя добрячком точно не выглядит. Скорее, как шестидесятилетний мужчина с умным цепким взглядом и улыбкой, за которой может прятаться как поощрение, так и кнут.

Я поджидаю момент, когда он остается один и поворачивается к окну, чтобы насладиться, наконец, коньяком в тяжелом бокале. По-моему, Орлов так ни разу к нему и не притронулся — все время переключался на гостей и формальности.

Вероятно, беспокоить его сейчас — еще одно не самое умное мое решение, но мне все равно уже совершенно нечего терять. По крайней мере вот так, предупредив заранее, я отблагодарю за то, что без его веры в то, что девчонка все-таки может рулить сложной экосистемой в офисе.

Я иду к нему. Прямо. Не сворачивая. Каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Наверное потому, что я собираюсь сделать шаг, переиграть который уже не получится — если скажу об увольнении, переигрывать обратно и метаться как курица с отрубленной головой, точно не буду. Пока иду, замечаю как меня цепляет взгляд Резника — но стоит недалеко, разговаривает с кем-то из чиновников, но внимательно следит за каждым моим шагом. Каждое мое движение — под его пристальным, ненавидящим контролем.

Плевать. Вот сейчас на него до такой степени плевать, что в ответ на его кривую вымученную вежливую улыбку, отвечаю своей — совершенно искренней. Правда, посылающей его далеко и конкретно, но зато от всей души.

Орлов замечает меня, поворачивается. Его улыбка становится чуть теплее, приветливее.

И это заметно подбадривает.

— Майя Валентиновна, — говорит как всегда ровно и спокойно. — Прекрасный вечер, не находите?

— Добрый вечер, Кирилл Семенович, — отвечаю я, и сама удивляюсь, насколько твердо звучит мой голос. — Простите, что отвлекаю. Обещаю, что не займу много вашего времени.

Он удивленно вскидывает брови, но кивает, предлагая мне отойти чуть в сторону, в более уединенный угол.

— Слушаю, Майя Валентиновна.

Я делаю глубокий вдох. Сейчас или никогда.

— Кирилл Семенович, я хотела бы сообщить вам лично, до того, как это будет оформлено официально. В понедельник я подаю заявление об уходе.

На его лице отражается неподдельное удивление. Он явно не ожидал такого поворота.

— Уходе? — переспрашивает Орлов. — Озвучите причину? Если не секрет, конечно. Вы ведь только недавно вступили в новую, расширенную должность. Мы все были очень впечатлены вашей работой.

— Спасибо за высокую оценку, — я позволяю себе кривую, горькую усмешку. — Но, к сожалению, сложились обстоятельства, при которых я не вижу возможности для дальнейшей работы в компании.

— Обстоятельства? — Он хмурится. — Это как-то связано с… некоторым кадровым своеволием нашего генерального директора?

Он смотрит на меня проницательно, и я понимаю, что он не так прост, как кажется. Видит гораздо больше, чем показывает.

— Отчасти, — предпочитаю уклониться от прямого ответа, чтобы не выглядеть ябедой. — Мне жаль, что так получилось. Я понимаю, что мою кандидатуру на эту должность, вместо Елены Гречко, пролоббировал Владимир Эдуардович, и я ему за это благодарна. Но в текущей ситуации, когда наши взгляды на кадровую политику и методы управления кардинально расходятся, я считаю правильным уйти. До того, как наши… противоречия начнут плохо влиять на рабочие процессы.

Орлов молчит несколько секунд, внимательно изучая мое лицо. Потом тихо, почти недоверчиво смеется.

— Пролоббировал? Резник? — Качает головой. — Майя Валентиновна, вы меня удивляете. Можно поинтересоваться, откуда в вашей голове эта… странная мысль?

Я смотрю на него с недоумением. Вспоминаю, как Резник рассказывал, что чуть ли не когтями и зубами отстоял мою кандидатуру. Что я ему чуть ли не по гроб жизни обязана тем, что осталась в своем кресле с бонусом в виде солидного повышения.

— А разве нет?

— Нет, — твердо говорит он. — Резник не имел к вашему назначению ровным счетом никакого отношения. Он вообще был против расширения полномочий HR-департамента. Решение о вашем повышении было принято советом директоров. Единогласно. Вы были единственным кандидатом, которого мы рассматривали. Елена Гречко — прекрасный специалист, но она — функционер. А нам был нужен стратег. Лидер. Поэтому, выбрали вас. Резник был просто поставлен перед фактом.

Я слушаю — и не верю своим ушам.

Земля пошатывается под ногами, но на этот раз — от шока совершенно другого рода. Приятного, черт.

Приносящего облегчение.

Я ни хрена не должна этому мудаку!

Я — не его пешка. Я сама по себе — ценный игрок!

— Я так понимаю, — Орлов подается вперед, чуть-чуть понижает голос, как будто мы заговорщики, — до вас, Майя Валентиновна, дошла информация несколько… иного рода.

— Да, — только и нахожу, что сказать.

— Резник — балабол, — с усталостью в голосе говорит Орлов. — Талантливый, энергичный, но невыносимо тщеславный балабол. Он любит пускать пыль в глаза, создавать видимость бурной деятельности и приписывать себе чужие заслуги. Вы и без меня знаете, что это уже третий генеральный директор за два года. И, боюсь, не последний. Все они приходят, обещают золотые горы, а потом мы разгребаем последствия их «эффективного менеджмента».

Он, наконец, делает глоток коньяка, его взгляд становится задумчивым.

— Знаете, — продолжает, глядя куда-то поверх моего плеча, — может, нам пора перестать искать «варягов» со стороны? Может, пришло время присмотреться к своим? К тем, кто знает эту компанию изнутри. Кто готов расти вместе с ней, а не убегать при первых же трудностях.

И только теперь — снова смотри, но на этот раз уже четко в упор. На меня.

И мне абсолютно точно не кажется, что на этот раз в его глазах — предложение. Намек на то, что однажды… если я смогу… кресло генерального может стать… моим?

Эта мысль настолько шокирует, что на секунду лишает дара речи и слуха.

Ни о чем таком я и близко не думала. То есть, конечно, у меня огромные амбиции, но я была уверена, что теперешняя должность — это потолок моих возможностей. Какое там кресло генерального.

А теперь, когда Орлов озвучил эту мысль — даже как слишком многозначительный намек — она моментально вгрызается мне в голову. Как заноза.

— Майя Валентиновна, — он делает еще глоток, поглядывая на меня поверх стакана, на этот раз со слегка задумчивым выражением лица, — думаю, мы с вами может сделать вид, что ничего такого вы мне сегодня не говорили. Впереди целые выходные. Если вы так же будете полны решимости искать счастье на стороне — просто пишите заявление, а я со своей стороны могу пообещать, что ваш расчет будет максимально комфортным.

— Да… — говорю все еще слегка растеряно. — Кирилл Семенович… я даже не знаю, что сказать.

— Скажите, что как следует подумаете, — предлагает он, а потом кивает куда-то мне за плечо. — Прошу прощения, но мне нужно… на пару слов.

— Спасибо, — говорю уже ему в спину.

И на мгновение становится не по себе от того, насколько… вовремя прозвучали его слова.

Глава тридцать седьмая

Даже спустя примерно полчаса, когда я, наконец, заканчиваю круг почета по залу и нахожу место у окна, где не особо бросаюсь в глаза, слова Орлова все равно меня преследуют. Мир, который еще утром казался черно-белым, вдруг обрел новые, неожиданные краски.

Я ведь правда могу попытаться. Почему нет? Только потому что сама никогда не допускала такой мысли? Поставила ограничительна свои амбиции? Но если решение о моем назначении было принято не из-за каприза Резника, а потому что я была незаменимым сотрудником — то это же о чем-то говорит?

Эта мысль — хрупкая надежда, пробивающаяся сквозь толщу бетона моего отчаяния. Она еще не дает ни тепла, ни света, но она уже есть. Она существует. И этого почему-то достаточно, чтобы я снова начала цепляться за свои очень амбициозные планы на будущее.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Бокал с шампанским кажется неподъемным. Ставлю его на подоконник, понимая, что сегодня я больше не притронусь к алкоголю. Мне нужна ясная голова.

— Майя Валентиновна?

Я вздрагиваю от низкого, бархатного голоса за спиной. В нем нет и тени той отеческой снисходительности, с которой говорил Орлов. Этот голос вибрирует силой, заставляя воздух вокруг сгущаться.

Оборачиваюсь. На секунду задерживаю дыхание, потому что сначала кажется, что это — Слава. Кто еще может быть таким же высоким? Осознание наступает через секунду, когда взгляд падает на покрытые легкой сединой виски.

Форвард.

Вблизи он выглядит именно так, как я себе его и представляла, разглядывая со сцены. Высокий, подтянутый, за пятьдесят, но на свой возраст он не выглядит — скорее сойдет за ровесника Резника. Энергия, властность, уверенность — все это исходит от него волнами, заполняя пространство вокруг. Русые волосы, ухоженная щетина, которая придает его лицу оттенок брутальности. Вблизи он еще более невероятно похож на Славу. Только глаза… Глубокие, проницательные, как у хищника, который видит свою жертву насквозь. И сейчас этот хищник смотрит прямо на меня.

— Простите, не хотел вас напугать, — говорит он, четко улавливая мой конфуз, и его улыбка сходу обезоруживает. — Просто не мог упустить возможность лично выразить свое восхищение. Организация конференции — на высшем уровне. Я много где бывал, поверьте, но такая безупречная работа — редкость. Видна рука мастера.

— Благодарю, Павел Дмитриевич, — отвечаю я, и сама удивляюсь, насколько спокойно и ровно звучит мой голос. Чувствую себя актрисой, вышедшей на сцену в роли уверенного профессионала. И я должна сыграть ее безупречно. — Это заслуга всей нашей команды.

— Не скромничайте, — слегка снисходительно усмехается. — Команда работает ровно так, как ею управляют. А ею управляют, судя по всему, железной рукой в бархатной перчатке. Я знаю, чьих это рук дело. Мне докладывали.

Мы стоим посреди гудящего зала, но мне кажется, что вокруг нас образовался невидимый кокон тишины. Он смотрит на меня в упор, и в его взгляде нет ни грамма той похоти или снисходительности, которую я так часто видела в глазах мужчин его статуса. Только интерес. Искренний, глубокий, почти… личный. Оценивающий. Как будто Форвард пытается понять, из какого теста я сделана.

— Знаете, я всегда считал, что эйчары — это не просто отдел кадров, — продолжает он, делая маленький глоток из своего бокала с виски. — Это сердце компании. От того, какие люди организовывают работают, как они мотивированы, как они взаимодействуют, зависит все. Это создание экосистемы, в которой таланты могут расти. И то, что вы делаете… это не просто работа. Это искусство.

— Вы мне льстите, — я позволяю себе легкую улыбку, поддерживая игру. Хотя все равно чувствую странную сковывающую неловкость. — Это просто набор технологий и методик.

— Технологии — лишь инструмент, — Форвард качает головой. — А чувствовать людей, видеть их потенциал, создавать для них условия, в которых они захотят не просто работать, а творить — это дар. У вас он есть.

Я на мгновение задумываюсь. Что ему ответить? Стандартную фразу про «командный дух» и «корпоративные ценности»? Но я чувствую, что он ждет не этого. Он ждет честности.

Дежавю с прямыми вопросами Шершня и его буквально беспардонной проницательности снова здесь. Но я держу себя в руках. По крайней мере — очень надеюсь, что не выгляжу перед Форвардом слишком сбитой с толку.

— Мне просто нравится давать шанс там, где им готовы воспользоваться, — встречаю его проницательный взгляд. — Видеть, как потом эти люди растут. Как раскрывают свой потенциал. Как из неуверенных новичков превращаются в профессионалов. Помогать им находить свое место, свое призвание. Наблюдать, как человек, которого ты когда-то выбрал из сотен, вдруг начинает сиять… Вот что для меня важно.

Форвард слушает меня внимательно, не перебивая. На его лице — ни тени скуки или снисходительности. Он действительно слушает. И слышит — это так же очевидно, как и неуловимый флер интереса, пересекшего границу сугубо вежливого и профессионального.

— Очень редкое качество, — комментирует мою речь Форвард, когда я замолкаю. — Очень редкое. Большинство руководителей видят в людях только ресурс, винтики в большом механизме. А вы видите… глубже, я прав? Вы говорите как созидатель, а не как функционер. Именно такие люди и должны стоять у руля больших проектов.

Его слова — как бальзам на мою израненную душу. После унижения от Резника и жалких, но все равно отравляющих попыток Юли загнать меня под плинтус, этот разговор кажется глотком свежего воздуха в душной комнате.

— У вас очень… необычная татуировка, — вдруг говорит он, его взгляд скользит по моему предплечью, где из-под рукава платья виден крошечный фрагмент паучьей лапки.

Я инстинктивно хочу одернуть рукав, спрятать своего паука от его проницательных глаз. Но сдерживаюсь.

— Это… личное.

— Все самое важное в нас — всегда личное, — кивает Форвард, и в его зеленых глазах мелькает что-то теплое. — Вам идет. В этом есть характер.

И в этот момент, когда я почти начинаю верить, что этот вечер может закончиться не так уж и плохо, когда во мне зарождается безумная надежда на то, что, возможно, я смогу найти общий язык с этим миром, взгляд цепляется за знакомые фигуры за спиной Форварда.

В другом конце зала. У барной стойки.

Слава и Алина.

Они стоят совсем близко друг к другу. Так близко, что между ними почти не остается воздуха. О чем-то говорят. С такого расстояния я не могу расслышать слов и не умею читать по губам, но вижу их лица. Его — напряженное, непроницаемое, как всегда. И ее — взволнованное, умоляющее. Алина что-то доказывает, жестикулирует, ее тонкие пальцы порхают в воздухе. Она высокая, но на его фоне все равно выглядит как фарфоровая статуэтка, хрупкая и безупречная. Без единого изъяна.

Мир вокруг меня снова сужается. Гул голосов, музыка, смех — все это отступает на второй план, тонет в вязкой, оглушительной тишине. Остаются только они. Вдвоем. И я — третий лишний. Наблюдательница из-за кулис.

— Майя Валентиновна… все в порядке? — голос Форварда-старшего возвращает меня в реальность.

Не дождавшись ответа, отслеживает мой взгляд. Тоже смотрит на них.

Я вздрагиваю, как от удара.

— Да… да, конечно, — кое-как выдавливаю из себя, пытаясь натянуть на лицо улыбку. — Просто немного устала. Длинный день. Много поводов для нервов.

Но Форварда, кажется, таким не провести. Он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Он снова смотрит на них — на своего сына и свою, видимо, несостоявшуюся невестку. Возможно, я надумываю, но его лицо на долю секунды каменеет, а потом снова приобретает невозмутимое, расслабленное выражение.

— Может, хотите проветрится? — Форвард как будто нарочно немного меняет положение тела, чтобы загородить мне обзор.

Но за секунду до того, как он это делает, я все-таки успеваю заметить, как Алина делает шаг к Славе, кладет руку на его предплечье. Прикосновение выглядит легким, почти невесомым. Но моя голова наделяет его чуть ли не сакральным смыслом.

Дубровский замирает. Не двигается. Но и не отдергивает руку.

Просто стоит и смотрит на нее. А она смотрит на него. И в этом обмене взглядами буквально читается целая история, которую мне никогда не перечеркнуть?

Внутри меня вспыхивает боль, острая, как удар ножом.

И пластырь «мы-просто-друзья» никак не помогает. От него только еще больше зудит тихое, но ядовитое: «А если бы я не придумала про дружбу — он бы смотрел на нее вот так же, или просто прошел мимо?»

— Простите, Павел Дмитриевич, мне нужно идти, — улыбаюсь, выдерживая необходимый вежливый тон, хотя голос звучит слегка механически.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Майя Валентиновна, подождите, — окрикивает Форвард.

Оборачиваюсь. Он смотрит на меня, и в его зеленых глазах я вижу неподдельное разочарование, как будто в его планы не входил мой такой быстрый побег.

— Я бы хотел продолжить наше знакомство. В другой обстановке. Когда вы… когда мы все будем в более подходящем настроении. Без галстуков и протоколов, если вы понимаете о чем я.

Он протягивает свою визитку. Плотный картон, золотое тиснение: Павел Форвард, номер телефона и никаких регалий.

Я беру ее. Пальцы не слушаются, визитка почти выпадает из рук.

— Спасибо, — шепчу я. — Я… дам знать, когда…

Вру.

Знаю, что не позвоню.

Какое, к черту, знакомство? Его сын вставлял в меня член, а секунду назад разбил сердце, когда позволил своей бывшей невесте к себе прикасаться. А еще Форвард-старший — моя работа, даже если это слегка с натяжкой. Даже если в понедельник я все-таки положу на стол заявление об увольнении. Более странную конструкцию для начала любого знакомства и представит нельзя.

Я остаюсь на этом празднике чужой жизни еще примерно час. Час, который тянется, как резина, липкий и бесконечный. Я превращаюсь в идеальную социальную единицу: улыбаюсь, киваю, поддерживаю ничего не значащие разговоры о погоде и политике. Пью какой-то безалкогольный коктейль, но не чувствую его вкуса. Он как вода. Все вокруг — как вода. Размытое, бесцветное и приторное.

Я двигаюсь сквозь толпу, чувствуя себя маленькой подводной лодкой, погруженной на предельно допустимую глубину, где любое неосторожно движение запросто может меня расплющить. И я знаю как минимум парочку людей в зале, которые очень этому порадуются.

Я больше не ищу его взглядом. Не пытаюсь найти в толпе знакомый силуэт. Я знаю, что его здесь нет. Они ушли. Вместе. Я этого не видела, но я в этом абсолютно уверена.

Мысль о том, что они ушли вспоминать прошлое и склеивать осколки сексом — тупой, ноющий гвоздь в моем мозгу.

Пару раз я натыкаюсь взглядом на Павла Форварда. Он тоже смотрит на меня. Внимательно, изучающе. В его зеленых глазах — смесь интереса и чего-то еще, чего я не могу понять. Любопытство? Оценка? Возможно, я слишком преувеличиваю и додумываю, но он смотрит на меня не как на связующее звено в цепочке сложных будущих взаимодействий между NEXOR и госаппаратом.

Каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, я отворачиваюсь первой. Мне не нужно его внимание. Мне не нужен его интерес. Мне вообще ничего не нужно от… них обоих.

В какой-то момент я замечаю, как к Форварду-старшему подходит Юля. Она вся светится, как начищенный самовар. Порхает вокруг него, пытается завести разговор, улыбается своей самой обворожительной, натренированной улыбкой, что-то щебечет, кокетливо склонив голову. Но Форвард-старший — не Резник. Он слушает ее с вежливой, но ледяной отстраненностью. Я вижу, как его лицо каменеет, как на нем появляется едва заметная брезгливая складка у рта. Он отвечает парой коротких, рубленых фраз и, не извиняясь, просто разворачивается и уходит к группе чиновников, оставляя ее одну, посреди зала, с застывшей улыбкой на лице.

И в этот момент я испытываю злорадное, мстительное удовлетворение. Маленькая, грязная радость.

Получила, сука? Не все в этом мире ведутся на твою фальшивую сладкую идеальность.

Наконец, политический бомонд начинает расходиться. Процесс этот похож на хорошо отрепетированный спектакль. Сначала уходят самые важные фигуры, окруженные свитой помощников и охранников. Потом — те, кто рангом пониже. Зал постепенно пустеет. Я понимаю, что это мой шанс. Мой билет на свободу.

Я прощаюсь с Орловым, который снова бросает на меня долгий, многозначительный взгляд и желает «хорошо отдохнуть». Прохожу мимо Резника, который делает вид, что меня не замечает, увлеченно разговаривая с каким-то депутатом. И иду к выходу. Навстречу холодному, влажному воздуху и спасительному одиночеству.

Дорога домой похожа на путешествие по лабиринту собственных мыслей.

Стеклоочистители монотонно скребут по лобовому стеклу, смывая пелену дождя и отражения ночного города.

В голове — хаос.

Слова Орлова о том, что я — не пешка, что в меня верят, что у меня есть будущее в этой компании, борются с образом Славы и Алины. С этим их молчаливым, интимным прикосновением, которое как будто перечеркнуло… все.

«Возможно, компании пора перестать искать «варягов» со стороны, а стоит присмотреться к своим…»

Слова отца Славы о продолжении знакомства, его пронзительные зеленые глаза, его визитка, которая лежит в моей сумочке и как будто прожигает ее насквозь. Что это было? Просто жест вежливости? Что-то большее? Приглашение в другой мир, в другую игру, где ставки гораздо выше?

Я веду машину аккуратно, почти на ощупь. Руки крепко сжимают руль. Сердце помнит, как он лежал в его ладонях. Уверенно, властно. Вспоминаю ту ночь, когда Дубровский гнал мою «Медузу» по пустым улицам. Как машина ревела под его управлением, как меня вжимало в кресло на поворотах. Как я боялась и одновременно хотела, чтобы это никогда не заканчивалось. Как будто тогда я проживала какую-то совсем другу жизнь — острую, сумасшедшую… но настоящую.

На мгновение вспыхивает потребность выжать педаль в пол, улететь от себя и от своих мыслей.

Но я сдерживаюсь.

Дождь. Скользко. Опасно. Я слишком устала, чтобы рисковать.

Я всегда все контролирую. Всегда выбираю безопасность.

Может, в этом и есть моя главная проблема.

Я паркуюсь у дома, поднимаюсь в свою пустую, тихую квартиру. Сбрасываю туфли, платье, украшения. Вся эта броня, теперь ощущается чужим, нелепым маскарадом. Иду в душ, стою под горячими струями, пытаясь смыть с себя этот день. Но он чертовски сильно въелся под кожу, и одной мочалкой тут явно не ограничится. Даже если я счешу ею всю кожу.

Я как раз успеваю набросить халат, когда резкая, настойчивая трель домофона разрывает тишину.

Вздрагиваю. Кто это может быть в такое время? Нажимаю на кнопку.

— Да?

— Майя, это я. Открой.

Саша. Хотя сейчас его голос звучит странно и незнакомо. Впускаю, не задавая вопросов.

Григорьев стоит на пороге, промокший до нитки. С волос стекают капли дождя, пальто намокло и потемнело. Он смотрит на меня, и в его глазах — целая вселенная боли, отчаяния и… алкоголя. От него пахнет чем-то крепким и сигаретами. Резко и горько.

Он переступает порог и, не говоря ни слова, просто меня обнимает. Бескомпромиссно, отчаянно, как в спасательный круг в шторм. Вжимает меня в себя, утыкается лицом в мои волосы, и я чувствую, как его тело дрожит.

— Она пообещала, — шепчет он, его голос срывается. — Она пообещала все подписать, Пчелка. Если я отдам ей все — квартиру, машину, все счета. В обмен на развод и на право видеться с сыном… На свободу. Она обещала больше тебя трогать…

Я слушаю его рваные признания, и с трудом верю своим ушам.

Он откупился от Юли? Заплатил за свое спокойствие. И за мое?

Господи.

Из груди врывается непроизвольный и слишком едкий смешок, но быстро беру себя в руки. Сашка точно не виноват в том, что Юле просто надоело амплуа «идеальной жены и подруги» и она решила показать свое настоящее лицо. И он точно никак не мог повлиять на то, что она оказалась подходящим инструментом в руках моего разобиженного бывшего.

Бывшего, боже.

До сих пор не могу думать так о Резнике. Сейчас наш короткий роман воспринимается как «А что это вообще было?»

— Юля теперь у меня в офисе, Саш, — говорю я, стараясь снизить градус этой «приятной новости». — Она пришла туда не за карьерой. Она пришла за мной.

Сашка на минуту замирает, потом отстраняется, смотрит на меня сверх вниз, хмурится.

Я хочу рассказать ему все. Про Резника, про Юлю, про то, как они меня растоптали. Но, глядя на его осунувшееся, измученное лицо, понимаю, что не могу. Точно не сейчас.

— Ты весь мокрый, Григорьев, — провожу ладонью по его взъерошенным волосам. — Заболеешь же.

Я тащу его в ванную. Сашка идет послушно, как ребенок. Он пьян, но это другая пьяность. Не веселая, не буйная. Это алкоголь от отчаяния. Помогаю снять мокрое пальто. Сашка начинает расстегивать пуговицы на рубашке, но пальцы его не слушаются. Подхожу ближе, сама выуживаю их из петель, одну за другой. Мои руки касаются его теплой, влажной кожи.

Воспоминания накатывают одно за другим — сначала какие-то хаотичные, обрывистые, а потом сразу — валом.

Как мы были вместе. Как любили друг друга. Как мечтали о будущем.

От этих воспоминаний становится невыносимо больно. Он все такой же. Плечи стали шире, кожа — грубее, мышц под ней тоже заметно прибавилось, но родинка на ключице — та же, на том же месте, где я до сих пор слишком хорошо помню. И пахнет от него точно так же, сильно и до головокружения.

Сашка перехватывает мои руки, прижимает к своей груди.

Его сердце колотится так сильно, что я чувствую его удары своими ладонями.

— Майя… Пчелка… — шепчет и его дыхание обжигает мне щеку. — Я такой дурак. Такой идиот. Я все эти годы… каждый день… думаю только о тебе.

Он тянется ко мне, пытается поцеловать. Его движения слегка вязкие, неуклюжие, пьяные. Ругается сквозь зубы, называет себя мудаком, говорит, что я свожу его с ума. Это так на него не похоже. Так сильно отличается от моего спокойного, деликатного Сашки Григорьева, что в моменте действует отрезвляюще, смывает остроту с воспоминаний. Потому что они как будто про кого-то другого, похожего на него, но не вот этого.

— Я все просрал, Май. Все, блядь, так тупо… проебал. Нашу любовь. Нашу жизнь. Все из-за моей трусости. Но я больше не боюсь. Слышишь?

Я пытаюсь отстраниться, мягко, но настойчиво.

— Ты пьяный, Григорьев.

— Пьяный, — безропотно соглашается. — Но я никогда не был трезвее, чем сейчас. Смотрю на тебя и понимаю, что потерял. А я больше не хочу тебя терять.

Он снова обнимает, утыкается лицом мне в шею.

— Я люблю тебя, Пчелка, — шепчет он, и его голос дрожит. — Люблю. Буду бороться за тебя, можно? Со всем миром. Только скажи, что у меня есть шанс. Хоть один. Скажи, что я, блядь, не все разрушил.

Я с трудом вырываюсь из его объятий.

— Мне… мне нужно… поменять полотенца, — лепечу первое, что приходит в голову, и выбегаю из ванной, оставив его одного, без ответа.

На часах почти десять вечера. Я мечусь по своей пустой квартире, как загнанный зверь. В голове — гул.

Слова Орлова.

Образ Славы и Алины.

Признание Саши. Все смешалось в один безумный, невыносимый ком.

Я не знаю, что делать. Я в панике.

И в этой панике, в этом отчаянии, делаю единственное, что кажется спасением.

Хватаю телефон. Дрожащими пальцами нахожу номер Славы.

Пишу быстро и сбивчиво, не давая себе времени подумать. Пальцы летят по экрану, подгоняемые диким, иррациональным импульсом: «Завтра суббота. Если ты не против, можно сходить в кино. Даже на вечерний сеанс».

Нажимаю «отправить» и замираю, глядя на экран.

Что я наделала? После нашего последнего разговора, после той безобразной ссоры…

Это безумие. Я же сама его оттолкнула.

Но что, если это — мой единственный шанс?

Шанс… на что?

Я не знаю. Просто поговорить. Услышать его голос. Увидеть его. Убедиться, что он настоящий, такой, как сейчас, а не тот модник трехлетней давности, который смотрел влюбленными глазами только на одну женщину — ту, которая, возможно, носила его ребенка и подаренный им бриллиант.

Проходит пять минут. Десять. Дубровский не отвечает.

Я иду на кухню, механически ставлю чайник. Готовлю Сашке чай с лимоном, как он любит — выдавливаю сразу много, а дольку бросаю в мусорное ведро, чтобы не горчила. Несу его в спальню. Но Григорьев уже спит. На моей кровати, на животе, уткнувшись носом в подушку.

Чашку ставлю на тумбочку, а сама усаживаюсь на край кровати, разглядываю, как изредка подрагивают его длинные ресницы, а из приоткрытого рта раздается размеренное дыхание. Набравшись смелости, убираю со лба волнистые выгоревшие на солнце пряди — его волосы до сих пор влажные, а я до сих пор помню, как они завиваются даже просто от влажного ветра.

Мой Сашка. Мое прошлое. Моя боль.

Телефон в руке безмолвствует. Через полчаса, через час и когда стрелки переваливают за полночь.

Слава так и не отвечает. Это впервые, когда он так долго молчит. А я, хоть и знаю причину, стараюсь о ней не думать.

Хотя наша с ним история наверняка подошла к концу — как прочитанная книга, которые мы так любили обсуждать. Мы с ним — сложная и надрывная история под типовой обложкой. История, которую интересно было обсудить, но которую не захочется перечитывать снова.

Я как будто стою на самом главном перекрестке в своей жизни.

И понятия не имею, куда идти.

Конец первого тома

Оглавление

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая