Стихи пацанов. О чести и дружбе (fb2)

Стихи пацанов. О чести и дружбе [litres][сборник] 2669K - Дмитрий Владимирович Веневитинов - Михаил Юрьевич Лермонтов - Александр Сергеевич Пушкин - Денис Васильевич Давыдов - Василий Андреевич Жуковский (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Стихи пацанов. О чести и дружбе

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Василий Жуковский (1783–1852)

‹…›

Не сердись на меня, что я к тебе так долго не писал, что так долго не отвечал на два последние письма твои. Я болен и ленив писать. А дельного отвечать тебе нечего. Что могу тебе сказать насчет твоего желания покинуть деревню? В теперешних обстоятельствах нет никакой возможности ничего сделать в твою пользу. Всего благоразумнее для тебя остаться покойно в деревне, не напоминать о себе и писать, но писать для славы.

Из письма В.А. Жуковского А.С. Пушкину

Дружба

Скатившись с горной высоты,

Лежал на прахе дуб, перунами разбитый;

А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый.

О Дружба, это ты!

1805

Песня

Мой друг, хранитель-ангел мой,

О ты, с которой нет сравненья,

Люблю тебя, дышу тобой;

Но где для страсти выраженья?

Во всех природы красотах

Твой образ милый я встречаю;

Прелестных вижу – в их чертах

Одну тебя воображаю.

Беру перо – им начертать

Могу лишь имя незабвенной;

Одну тебя лишь прославлять

Могу на лире восхищенной:

С тобой, один, вблизи, вдали,

Тебя любить – одна мне радость;

Ты мне все блага на земли;

Ты сердцу жизнь, ты жизни сладость.

В пустыне, в шуме в городском

Одной тебе внимать мечтаю;

Твой образ – забываясь сном,

С последней мыслию сливаю;

Приятный звук твоих речей

Со мной во сне не расстается;

Проснусь – и ты в душе моей

Скорей, чем день очам коснется.

Ах! мне ль разлуку знать с тобой?

Ты всюду спутник мой незримый;

Молчишь – мне взор понятен твой,

Для всех других неизъяснимый;

Я в сердце твой приемлю глас;

Я пью любовь в твоем дыханье…

Восторги, кто постигнет вас,

Тебя, души очарованье?

Тобой и для одной тебя

Живу и жизнью наслаждаюсь;

Тобою чувствую себя;

В тебе природе удивляюсь.

И с чем мне жребий мой сравнить?

Чего желать в толь сладкой доле?

Любовь мне жизнь – ах! я любить

Еще стократ желал бы боле.

1808

К самому себе

Ты унываешь о днях, невозвратно протекших,

Горестной мыслью, тоской безнадежной их призывая –

Будь настоящее твой утешительный гений!

Веря ему, свой день проводи безмятежно!

Легким полетом несутся дни быстрые жизни!

Только успеем достигнуть до полныя зрелости мыслей,

Только увидим достойную цель пред очами –

Все уж для нас прошло, как мечта сновиденья,

Призрак фантазии, то представляющей взору

Луг, испещренный цветами, веселые холмы, долины;

То пролетающей в мрачной одежде печали

Дикую степь, леса и ужасные бездны.

Следуй же мудрым! всегда неизменный душою,

Что посылает судьба, принимай и не сетуй! Безумно

Скорбью бесплодной о благе навеки погибшем

То отвергать, что нам предлагает минута!

1813

Узник к мотыльку, влетевшему в его темницу

Откуда ты, эфира житель?

Скажи, нежданный гость небес,

Какой зефир тебя занес

В мою печальную обитель?

Увы! денницы милый свет

До сводов сих не достигает;

В сей бездне ужас обитает;

Веселья здесь и следу нет.

Сколь сладостно твое явленье!

Знать, милый гость мой, с высоты

Страдальца вздох услышал ты –

Тебя примчало сожаленье;

Увы! убитая тоской

Душа весь мир в тебе узрела,

Надежда ясная влетела

В темницу к узнику с тобой.

Скажи ж, любимый друг природы,

Все те же ль неба красоты?

По-прежнему ль в лугах цветы?

Душисты ль рощи? ясны ль воды?

По-прежнему ль в тиши ночной

Поет дубравная певица?

Увы! скажи мне, где денница?

Скажи, что сделалось с весной?

Дай весть услышать о свободе;

Слыхал ли песнь ее в горах?

Ее видал ли на лугах

В одушевленном хороводе?

Ах! зрел ли милую страну,

Где я был счастлив в прежни годы?

Все та же ль там краса природы?

Все так ли там, как в старину?

Весна сих сводов не видала:

Ты не найдешь на них цветка;

На них затворников рука

Страданий повесть начертала;

Не долетает к сим стенам

Зефира легкое дыханье:

Ты внемлешь здесь одно стенанье,

Ты здесь порхаешь по цепям.

Лети ж, лети к свободе в поле;

Оставь сей бездны глубину;

Спеши прожить твою весну –

Другой весны не будет боле;

Спеши, творения краса!

Тебя зовут луга шелковы:

Там прихоти – твои оковы;

Твоя темница – небеса.

Будь весел, гость мой легкокрылый,

Резвяся в поле по цветам…

Быть может, двух младенцев там

Ты встретишь с матерью унылой.

Ах! если б мог ты усладить

Их муку радости словами;

Сказать: он жив! он дышит вами!

Но… ты не можешь говорить.

Увы! хоть крыльями златыми

Моих младенцев ты прельсти;

По травке тихо полети,

Как бы хотел быть пойман ими;

Тебе помчатся вслед они,

Добычи милыя желая;

Ты их, с цветка на цвет порхая,

К моей темнице примани.

Забав их зритель равнодушный,

Пойдет за ними вслед их мать –

Ты будешь путь их услаждать

Своею резвостью воздушной.

Любовь их – мой последний щит:

Они страдальцу провиденье;

Сирот священное моленье

Тюремных стражей победит.

Падут железные затворы –

Детей, супругу, небеса,

Родимый край, холмы, леса

Опять мои увидят взоры…

Но что?.. я цепью загремел;

Сокрылся призрак-обольститель…

Вспорхнул эфирный посетитель…

Постой!.. но он уж улетел.

1813

Что такое закон?

Закон – на улице натянутый канат,

Чтоб останавливать прохожих средь дороги,

Иль их сворачивать назад,

Или им путать ноги.

Но что ж? Напрасный труд! Никто назад нейдет!

Никто и подождать не хочет!

Кто ростом мал – тот вниз проскочит,

А кто велик – перешагнет!

1814

Д.В. Давыдову

Мой друг, усастый воин!

Вот рукопись твоя;

Промедлил, правда, я,

Но, право, я достоин,

Чтоб ты меня простил!

Я так завален был

Бездельными делами,

Что дни вослед за днями

Бежали на рысях;

А я и знать не знаю,

Что делал в этих днях!

Все кончив, посылаю

Тебе твою тетрадь;

Сердитый лоб разгладь

И выговоров строгих

Не шли ко мне, Денис!

Терпеньем ополчись

Для чтенья рифм убогих

В журнале «Для немногих».

В нем много пустоты;

Но, друг, суди не строго,

Ведь из немногих ты,

Таков, каких не много!

Спи, ешь и объезжай

Коней четвероногих,

Как хочешь, – только знай,

Что я, друг, как немногих

Люблю тебя. – Прощай!

1818

К мимо пролетевшему знакомому гению

Скажи, кто ты, пленитель безымянной?

С каких небес примчался ты ко мне?

Зачем опять влечешь к обетованной,

Давно, давно покинутой стране?

Не ты ли тот, который жизнь младую

Так сладостно мечтами усыплял

И в старину про гостью неземную –

Про милую надежду ей шептал?

Не ты ли тот, кем всё во дни прекрасны

Так жило там, в счастливых тех краях,

Где луг душист, где воды светло-ясны,

Где весел день на чистых небесах?

Не ты ль во грудь с живым весны дыханьем

Таинственной унылостью влетал,

Ее теснил томительным желаньем

И трепетным весельем волновал?

Поэзии священным вдохновеньем

Не ты ль с душой носился в высоту,

Пред ней горел божественным виденьем,

Разоблачал ей жизни красоту?

В часы утрат, в часы печали тайной,

Не ты ль всегда беседой сердца был,

Его смирял утехою случайной

И тихою надеждою целил?

И не тебе ль всегда она внимала

В чистейшие минуты бытия,

Когда судьбы святыню постигала,

Когда лишь бог свидетель был ея?

Какую ж весть принес ты, мой пленитель?

Или опять мечтой лишь поманишь

И, прежних дум напрасный пробудитель,

О счастии шепнешь и замолчишь?

О Гений мой, побудь еще со мною;

Бывалый друг, отлетом не спеши:

Останься, будь мне жизнию земною;

Будь ангелом-хранителем души.

1819

Невыразимое (Отрывок)

Что наш язык земной пред дивною природой?

С какой небрежною и легкою свободой

Она рассыпала повсюду красоту

И разновидное с единством согласила!

Но где, какая кисть ее изобразила?

Едва-едва одну ее черту

С усилием поймать удастся вдохновенью…

Но льзя ли в мертвое живое передать?

Кто мог создание в словах пересоздать?

Невыразимое подвластно ль выраженью?..

Святые таинства, лишь сердце знает вас.

Не часто ли в величественный час

Вечернего земли преображенья –

Когда душа смятенная полна

Пророчеством великого виденья

И в беспредельное унесена, –

Спирается в груди болезненное чувство,

Хотим прекрасное в полете удержать,

Ненареченному хотим названье дать –

И обессиленно безмолвствует искусство?

Что видимо очам – сей пламень облаков,

По небу тихому летящих,

Сие дрожанье вод блестящих,

Сии картины берегов

В пожаре пышного заката –

Сии столь яркие черты –

Легко их ловит мысль крылата,

И есть слова для их блестящей красоты.

Но то, что слито с сей блестящей красотою, –

Сие столь смутное, волнующее нас,

Сей внемлемый одной душою

Обворожающего глас,

Сие к далекому стремленье,

Сей миновавшего привет

(Как прилетевшее незапно дуновенье

От луга родины, где был когда-то цвет,

Святая молодость, где жило упованье),

Сие шепнувшее душе воспоминанье

О милом радостном и скорбном старины,

Сия сходящая святыня с вышины,

Сие присутствие создателя в созданье –

Какой для них язык?.. Горе́ душа летит,

Все необъятное в единый вздох теснится,

И лишь молчание понятно говорит.

1819

Три путника

В свой край возвратяся из дальней земли,

Три путника в гости к старушке зашли.

«Прими, приюти нас на темную ночь;

Но где же красавица? Где твоя дочь?»

«Принять, приютить вас готова, друзья;

Скончалась красавица дочка моя».

В светлице свеча пред иконой горит,

В светлице красавица в гробе лежит.

И первый, поднявший покров гробовой,

На мертвую смотрит с унылой душой:

«Ах! если б на свете еще ты жила,

Ты мною б отныне любима была!»

Другой покрывало опять наложил,

И горько заплакал, и взор опустил:

«Ах, милая, милая, ты ль умерла?

Ты мною так долго любима была!»

Но третий опять покрывало поднял

И мертвую в бледны уста целовал:

«Тебя я любил; мне тебя не забыть;

Тебя я и в вечности буду любить!»

1820

«Я музу юную, бывало…»

Я музу юную, бывало,

Встречал в подлунной стороне,

И Вдохновение летало

С небес, незваное, ко мне;

На все земное наводило

Животворящий луч оно –

И для меня в то время было

Жизнь и Поэзия одно.

Но дарователь песнопений

Меня давно не посещал;

Бывалых нет в душе видений,

И голос арфы замолчал.

Его желанного возврата

Дождаться ль мне когда опять?

Или навек моя утрата

И вечно арфе не звучать?

Но все, что от времен прекрасных,

Когда он мне доступен был,

Все, что от милых темных, ясных

Минувших дней я сохранил –

Цветы мечты уединенной

И жизни лучшие цветы, –

Кладу на твой алтарь священный,

О Гений чистой красоты!

Не знаю, светлых вдохновений

Когда воротится чреда, –

Но ты знаком мне, чистый Гений!

И светит мне твоя звезда!

Пока еще ее сиянье

Душа умеет различать:

Не умерло очарованье!

Былое сбудется опять.

1824

Денис Давыдов (1784–1839)

‹…›

Вяземский советует мне напечатать «Твои очи» без твоего позволения. Я бы рад, да как-то боюсь. Как думаешь – ведь можно бы – без имени?..

От Языкова жду писем.

Из письма А.С. Пушкина Д.В. Давыдову

Гусарский пир

Ради Бога, трубку дай,

Ставь бутылки перед нами,

Всех наездников сзывай

С закрученными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих;

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих;

Чтобы стены от ура

И тряслись и трепетали!..

Лучше б в поле закричали…

Но другие горло драли –

И до нас придет пора!

Бурцов, брат! что за раздолье!

Пунш жестокий!.. хор гремит!

Бурцов! пью твое здоровье:

«Будь, гусар, век пьян и сыт!

Понтируй, как понтируешь,

Фланкируй, как фланкируешь;

В мирных днях не унывай

И в боях качай-валяй!

Жизнь летит – не осрамися,

Не проспи ее полет.

Пей, люби да веселися!

Вот мой дружеский совет».

1804

Чиж и Роза Басня

Дочь юная весны младой,

Румяна Роза расцветала

И утреннею красотой

Сердца невольно привлекала.

И Чижик Розу полюбил;

Он путь к красавице направил,

Кочующих друзей оставил

И день и ночь при Розе жил.

Качаясь на зеленой ветке,

Где ждал награды для себя,

Хорошенькой своей соседке

Он говорил: «Люблю тебя!»

– «Уж многие любить клянутся, –

Сказала Роза, – так, как ты;

Когда ж лишусь я красоты,

Где верные друзья найдутся?»

– «Мне быть неверным? Никогда! –

Поет любовник легкокрылый. –

Напротив: страсть моя тогда

Еще усилится, друг милый!»

Амур тогда в саду летал;

Ему ль оставить это дело?

Он вдруг дыханье удержал –

И все в природе охладело.

Бореи свищут, прах метут;

Листочки Розы побледнели,

Зефиры, мотыльки слетели –

И следу нет!.. А Чижик тут.

«Ах, если ты находишь счастье

В моей любви, – он говорил, –

Утешься! Я люблю в ненастье,

Как в утро красное любил!»

Бог удивился не напрасно;

Он щедро наградил чету.

Удвоил Розы красоту,

И Чиж один любим был страстно.

Смысл басни, кажется, найден;

Его ты знаешь, друг мой милый:

Я – тот любовник легкокрылый, –

Но как за верность награжден?

1808

Решительный вечер

Сегодня вечером увижусь я с тобою,

Сегодня вечером решится жребий мой,

Сегодня получу желаемое мною –

Иль абшид^[1] на покой

А завтра – чёрт возьми! – как зюзя натянуся,

На тройке ухарской стрелою полечу;

Проспавшись до Твери, в Твери опять напьюся,

И пьяный в Петербург на пьянство прискачу!

Но если счастие назначено судьбою

Тому, кто целый век со счастьем незнаком,

Тогда… о, и тогда напьюсь свинья свиньёю

И с радости пропью прогоны с кошельком!

1818

Гусар

Напрасно думаете вы,

Чтобы гусар, питомец славы,

Любил лишь только бой кровавый

И был отступником любви.

Амур не вечно пастушком

В свирель без умолка играет:

Он часто, скучив посошком,

С гусарской саблею гуляет;

Он часто храбрости огонь

Любовным пламенем питает –

И тем милей бывает он!

Он часто с грозным барабаном

Мешает звук любовных слов;

Он так и нам под доломаном

Вселяет зверство и любовь.

В нас сердце не всегда желает

Услышать стон, увидеть бой…

Ах, часто и гусар вздыхает,

И в кивере его весной

Голубка гнездышко свивает…

1822

Надпись к портрету князя Петра Ивановича Багратиона

Где Клии взять перо писать его дела?

У Славы из крыла.

1810-е

Эпитафия

Под камнем сим лежит Мосальский тощий:

Он весь был в немощи – теперь попал он в мощи.

1822

Бородинское поле Элегия

Умолкшие холмы, дол некогда кровавый,

Отдайте мне ваш день, день вековечной славы,

И шум оружия, и сечи, и борьбу!

Мой меч из рук моих упал. Мою судьбу

Попрали сильные. Счастливцы горделивы

Невольным пахарем влекут меня на нивы…

О, ринь меня на бой, ты, опытный в боях,

Ты, голосом своим рождающий в полках

Погибели врагов предчувственные клики,

Вождь гомерический, Багратион великий!

Простри мне длань свою, Раевский, мой герой!

Ермолов! я лечу – веди меня, я твой:

О, обреченный быть побед любимым сыном,

Покрой меня, покрой твоих перунов дымом!

Но где вы?.. Слушаю… Нет отзыва! С полей

Умчался брани дым, не слышен стук мечей,

И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга,

Завидую костям соратника иль друга.

1829

На смерть N.N

Гонители, он – ваш! Вам плески и хвала!

Терзайте клеветой его дела земные,

Но не сорвать венка вам с славного чела,

Но не стереть с груди вам раны боевые!

1827

«В былые времена она меня любила…»

В былые времена она меня любила

И тайно обо мне подругам говорила,

Смущенная и очи спустя,

Как перед матерью виновное дитя.

Ей нравился мой стих, порывистый, несвязный,

Стих безыскусственный, но жгучий и живой,

И чувств расстроенных язык разнообразный,

И упоенный взгляд любовью и тоской.

Она внимала мне, она ко мне ласкалась,

Унылая и думою полна,

Иль, ободренная, как ангел, улыбалась

Надеждам и мечтам обманчивого сна…

И долгий взор ее из-под ресниц стыдливых

Бежал струей любви и мягко упадал

Мне на душу – и на устах пылал

Готовый поцелуй для уст нетерпеливых…

………………………………………………………………

1834 или 1835

Выздоровление

Прошла борьба моих страстей,

Болезнь души моей мятежной,

И призрак пламенных ночей

Неотразимый, неизбежный,

И милые тревоги милых дней,

И языка несвязный лепет,

И сердца судорожный трепет,

И смерть и жизнь при встрече с ней…

Исчезло все! – Покой желанный

У изголовия сидит…

Но каплет кровь еще из раны,

И грудь усталая и ноет и болит!

1836

«Как будто Диоген, с зажженным фонарем…»

Как будто Диоген, с зажженным фонарем

Я по свету бродил, искавши человека,

И, сильно утвердясь в намеренье моем,

В столицах потерял я лучшую часть века.

Судей, подьячих я, сенаторов нашел,

Вельмож, министров, прокуроров,

Нашел людей я разных сборов –

Фонарь мой все горел.

Но, встретившись с тобой, я вздрогнул, удивился –

Фонарь упал из рук, но, ах!.. не погасился.

‹1830-е›

Пётр Вяземский (1792–1878)

‹…›

Баратынский и при жизни и в самую пору поэтической своей деятельности не вполне пользовался сочувствием и уважением, которых был он достоин. Его заслонял собою и, так сказать, давил Пушкин, хотя они и были приятелями и последний высоко ценил дарование его. Впрочем, отчасти везде, а особенно у нас всеобщее мнение такую узкую тропинку пробивает успеху, что рядом двум, не только трем или более, никак пройти нельзя. Мы прочищаем дорогу кумиру своему, несем его на плечах, а других и знать не хотим, если и знаем, то разве для того, чтобы сбивать их с ног справа и слева и давать кумиру идти, попирая их ногами. И в литературе, и в гражданской государственной среде приемлем мы за правило эту исключительность, это безусловное верховное одиночество. Глядя на этих поклонников единицы, можно бы заключить, что природа напрасно так богато, так роскошно разнообразила дары свои.

Из воспоминаний П.А. Вяземского

Друзья нынешнего века

Картузов другом просвещенья

В листках провозгласил себя.

О времена! о превращенья!

Вот каковы в наш век друзья!

‹1812›

Д. В. Давыдову

Давыдов! где ты? что ты? сроду

Таких проказ я не видал;

Год канул вслед другому году…

Или, перенимая моду

Певцов конфект и опахал

И причесав для них в угоду

Жеманной музе мадригал,

Скажу: май два раза природу

Зеленым бархатом постлал,

И разогрел дыханьем воду,

И вечных граций хороводу

Резвиться в рощах заказал, –

С тех пор, как от тебя ни строчки,

Ни двоеточия, ни точки

Хоть на смех я не получал.

Чем мне почесть твое забвенье?

Теряюсь я в недоуменье.

Иль, как мундирный идеал,

Под ношей тучных эполетов,

Ты вместо речи и ответов

Плечом да шпорой говоришь,

И лучшего пера не знаешь,

Как то, которым щеголяешь

И гордо с шляпы шевелишь?

Иль дружба, может быть, в отставке,

Отбитая сестрой своей,

Сидит печально на прилавке

У непризнательных дверей.

И для отсутственных друзей

Помина нет в походной ставке

Непостоянных усачей?

Ты наслаждайся с новой гостью,

Но берегись, чтоб наконец,

Платя за хлеб-соль сердца злостью,

Не захозяйничал жилец.

Иль, может быть, мудрец угрюмый,

На светлое свое чело

Ты, розам радостей назло,

Навел бразды спесивой думы;

Оценщик строгий строгих благ,

Страшась любви и дружбы ныне,

От двух сердечных побродяг

Ты держишь сердце в карантине.

Чем не пошутит хитрый враг?

Уж верить ли моим гаданьям?

Сказав прости очарованьям,

Назло пленительных грехов,

И упоительным мечтаньям

Весны, веселий и стихов,

Любви призыву ты не внемлешь,

Но в клире нравственных певцов

Перо Хераскова приемлешь

И мысленно заране дремлешь

В академических венках!

В твоем камине на кострах

Пылают: красоты угодник –

Роскошной Душеньки певец,

Теоса мудрый греховодник

И соблазнительный мудрец –

Наставник счастия Гораций;

И окаянного Парни,

Поклонника единых граций,

Которому и ты сродни

(Сказать не в гнев, а мимоходом),

Уж не заставишь в оны дни

Ожить под русским переводом.

Постясь и чувством и умом,

Не знаешь прежних мясоедов,

Ни шумных дружеских обедов,

Ни тайных ужинов вдвоем,

Где с полночи до ранней зори

Веселье бодро спорит с сном.

Теперь живой memento mori,

Мороча и себя и нас,

Не испугавшись Молиера,

Играешь ролю лицемера;

Иль, может… но на этот раз

Моим поклепам и догадкам

И стихотворческим нападкам

Пора мне положить конец.

Лихого Бурцова знакомец,

Тройного хмеля будь питомец –

Вина, и песен, и любви,

Или, мудрец тяжеловесный,

Свой стих веселый протрезви

Водою нравственности пресной, –

До этого мне дела нет:

Рядись как хочешь на досуге,

Но мне на голос дай ответ,

И, помня о старинном друге,

Ты будь Денисом прежних лет!

1816

Теперь мне недосуг

Делец пришел к начальнику с докладом,

Графиня ждет от графа денег на дом,

На бале граф – жену до петухов,

Бедняк – давно обещанного места,

Купец – долгов, невеста – женихов,

Пилад – услуг от верного Ореста;

Им всем ответ: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

Но звать приди вельможу на пирушку,

Явись в приказ со вкладчиною в кружку,

Хвалить в глаза писателя начни,

Иль подвергать соперников разбору,

Будь иль в ходу, иль ходокам сродни, –

Гость дорогой всегда, как деньги, в пору!

Не слышишь ты: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

Чтоб улестить взыскательную совесть,

И многих лет замаранную повесть

Хоть обложить в красивый переплет,

Ханжа твердит: «Раскаяться не поздно!»

Когда ж к нему раскаянье придет

И в злых делах отчета просит грозно,

Он ей в ответ: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

Брак был для них венцом земного блага,

Их сопрягла взаимная присяга.

Их запрягла судьба за тот же гуж;

Нет года: брак не роз, уж терний жатва;

Жены ль вопрос, жену ли спросит муж:

«А где ж любовь, а где ж на счастье клятва?»

Ответ как тут: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

Когда возьмет меня запой парнасской

И явится схоластика с указкой,

Сказав мне: «Стих твой вольничать привык;

Будь он хоть пошл, но у меня в границах,

Смирись, пока пострела не настиг

Журнальный рунд деепричастий в лицах!»

Я ей в ответ: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

Есть гостья: ей всегда все настежь двери –

Враждебный дух иль счастливая пери

Въезжает в дом на радость иль на страх;

Как заскрыпит ее повозки полоз

У молодой беспечности в дверях,

Когда подаст она счастливцу голос,

Не скажешь ей: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг!»

‹1827›

Байрон (Отрывок)

«Если я мог бы дать тело и выход из груди своей тому, что наиболее во мне, если я мог бы извергнуть мысли свои на выражение и таким образом душу, сердце, ум, страсти, чувство слабое или мощное, всё, что я хотел бы некогда искать, и всё, что ищу, ношу, знаю, чувствую и выдыхаю, еще бросить в одно слово, и будь это одно слово перун, то я высказал бы его; но, как оно, теперь живу и умираю, не расслушанный, с мыслью совершенно безголосною, влагая ее как меч в ножны…»

(«Чайльд Гарольд». Песнь 3, стрф. XCVII)

Поэзия! твое святилище природа!

Как древний Промефей с безоблачного свода

Похитил луч живой предвечного огня,

Так ты свой черпай огнь из тайных недр ея.

Природу заменить вотще труда усилья;

Наука водит нас, она дает нам крылья

И чадам избранным указывает след

В безвестный для толпы и чудотворный свет.

Счастлив поэт, когда он внял от колыбели

Ее таинственный призыв к заветной цели,

Счастлив, кто с первых дней приял, как лучший дар,

Волненье, смелый пыл, неутолимый жар;

Кто детских игр беглец, объятый дикой думой,

Любил паденью вод внимать с скалы угрюмой,

Прокладывал следы в заглохшие леса,

Взор вопрошающий вперял на небеса

И, тайною тоской и тайной негой полный,

Любил скалы, леса, и облака, и волны.

В младенческих глазах горит души рассвет,

И мысли на челе прорезан ранний след,

И чувствам чуждая душа, еще младая,

Живет в предчувствии, грядущим обладая.

Счастлив он, сын небес, наследник высших благ!

Поведает ему о чуде каждый шаг.

Раскрыта перед ним природы дивной книга;

Воспитанник ее, он чужд земного ига;

Пред ним отверстый мир: он мира властелин!

Чем дале от людей, тем мене он один.

Везде он слышит глас, душе его знакомый:

О страшных таинствах ей возвещают громы,

Ей водопад ревет, ласкается ручей,

Ей шепчет ветерок и стонет соловей.

Но не молчит и он: певец, в пылу свободы,

Поэзию души с поэзией природы,

С гармонией земли гармонию небес

Сливает песнями он в звучный строй чудес,

И стих его тогда, как пламень окрыленный,

Взрывает юный дух, еще не пробужденный,

В нем зажигая жар возвышенных надежд;

Иль, как Перуна глас, казнит слепых невежд,

В которых, под ярмом презрительных желаний,

Ум без грядущего и сердце без преданий.

Таков, о Байрон, глас поэзии твоей!

Отважный исполин, Колумб новейших дней,

Как он предугадал мир юный, первобытный,

Так ты, снедаемый тоскою ненасытной

И презря рубежи боязненной толпы,

В полете смелом сшиб Иракловы столпы:

Их нет для гения в полете непреклонном!

Пусть их лобзает чернь в порабощеньи сонном,

Но он, вдали прозрев заповедну́ю грань,

Насильства памятник и суеверья дань,

Он жадно чрез нее стремится в бесконечность!

Стихия высших дум – простор небес и вечность.

Так, Байрон, так и ты, за грань перескочив

И душу в пламенной стихии закалив,

Забыл и дольный мир, и суд надменной черни;

Стезей высоких благ и благодатных терний

Достиг ты таинства, ты мыслью их проник,

И чудно осветил ты ими свой язык.

Как страшно-сладостно в наречьи сердцу новом

Нас пробуждаешь ты молниеносным словом,

И мыслью, как стрелой перунного огня,

Вдруг освещаешь ночь души и бытия!

Так вспыхнуть из тебя оно было готово –

На языке земном несбыточное слово,

То слово, где б вся жизнь, вся повесть благ и мук

Сосредоточились в единый полный звук;

То слово, где б слились, как в верный отголосок,

И жизни зрелый плод и жизни недоносок.

Весь пыл надежд, страстей, желаний, знойных дум,

Что создали мечты и ниспровергнул ум,

Что намекает жизнь и не доскажет время,

То слово – тайное и роковое бремя,

Которое тебя тревожило и жгло,

Которым грудь твоя, как Зевсово чело,

Когда им овладел недуг необычайный,

Тягчилась под ярмом неразрешенной тайны!

И если персти сын, как баснословный бог,

Ту думу кровную осуществить не мог,

Утешься: из среды души твоей глубокой

Нам слышалась она, как гул грозы далекой,

Не грянувшей еще над нашею главой,

Но нам вещающей о тайне страшной той,

Пред коей гордый ум немеет боязливо,

Которую весь мир хранит красноречиво!

Мысль всемогуща в нас, но тот, кто мыслит, слаб;

Мысль независима, но времени он раб.

Как искра вечности, как пламень беспредельный,

С небес запавшая она в сосуд скудельный,

Иль гаснет без вести, или сожжет сосуд.

О Байрон! над тобой свершился грозный суд!

И лучших благ земли и поздних дней достойный,

Увы! не выдержал ты пыла мысли знойной,

Мучительно тебя снедавшей с юных пор.

И гроб, твой ранний гроб, как Фениксов костер,

Благоухающий и жертвой упраздненный,

Бессмертья светлого алтарь немой и тленный,

Свидетельствует нам весь подвиг бытия.

Гроб, сей Ираклов столп, один был грань твоя,

И жизнь твоя гласит, разбившись на могиле:

Чем смертный может быть, и чем он быть не в силе.

между 1824 и 1827

Любить. Молиться. Петь

Любить. Молиться. Петь. Святое назначенье

Души, тоскующей в изгнании своем,

Святого таинства земное выраженье,

Предчувствие и скорбь о чем-то неземном,

Преданье темное о том, что было ясным,

И упование того, что будет вновь;

Души, настроенной к созвучию с прекрасным,

Три вечные струны: молитва, песнь, любовь!

Счастлив, кому дано познать отраду вашу,

Кто чашу радости и горькой скорби чашу

Благословлял всегда с любовью и мольбой

И песни внутренней был арфою живой!

‹1839›

Поминки. Пушкин

Поэтической дружины

Смелый вождь и исполин!

С детства твой полет орлиный

Достигал крутых вершин.

Помню я младую братью,

Милый цвет грядущих дней:

Отрок с огненной печатью,

С тайным заревом лучей

Вдохновенья и призванья

На пророческом челе,

Полном думы и мечтанья,

Крыльев наших на земле,

Вещий отрок, отрок славы,

Отделившись от других,

Хладно смотрит на забавы

Шумных сверстников своих.

Но гроза зажжет ли блеском

Почерневший неба свод,

Волны ль однозвучным плеском

Пробудятся в лоне вод;

Ветром тронутый, тоскуя

Запоет ли темный лес,

Как Мемнонова статуя

Под златым лучом небес;

За ветвистою палаткой

Соловей ли в тьме ночной,

С свежей негой, с грустью сладкой,

Изливает говор свой;

Взор красавицы ль случайно

Нежно проскользнет на нем, –

Сердце разгорится тайно

Преждевременным огнем;

Чуткий отрок затрепещет,

Молча сердце даст ответ,

И в младых глазах заблещет

Поэтический рассвет.

Там, где царскосельских сеней

Сумрак манит в знойный день,

Где над роем славных теней

Вьется царственная тень;

Где владычица полмира

И владычица сердец,

Притаив на лоне мира

Ослепительный венец,

Отрешась от пышной скуки

И тщеславья не любя,

Ум, искусства и науки

Угощала у себя;

Где являлась не царицей

Пред восторженным певцом,

А бессмертною Фелицей

И державным мудрецом.

Где в местах, любимых ею,

Память так о ней жива

И дней славных эпопею

Внукам предает молва, –

Там таинственные громы,

Словно битв далеких гул,

Повторяют нам знакомый

Оклик: Чесма и Кагул.

Той эпохи величавой

Блеск еще там не потух,

И поэзией и славой

Всё питало юный дух.

Там поэт в родной стихии

Стих златой свой закалил,

И для славы и России

Он расцвел в избытке сил.

Век блестящий переживший,

Переживший сам себя,

Взор, от лет полуостывший,

Славу юную любя,

На преемнике цветущем

Старец-бард остановил,

О себе вздохнув, – в грядущем

Он певца благословил.

Брата обнял в нем Жуковский,

И с сочувствием родным,

С властью, нежностью отцовской

Карамзин следил за ним…

Как прекрасно над тобою

Утро жизни рассвело;

Ранним лавром, взятым с бою,

Ты обвил свое чело.

Свет холодный, равнодушный

Был тобою пробужден,

И, волшебнику послушный,

За тобой увлекся он.

Пред тобой соблазны пели,

Уловляя в плен сетей,

И в младой груди кипели

Страсти Африки твоей.

Ты с отвагою безумной

Устремился в быстрину,

Жизнью бурной, жизнью шумной

Ты пробился сквозь волну.

Но души не опозорил

Бурь житейских мутный вал;

За тебя твой гений спорил

И святыню отстоял.

От паденья, жрец духовный,

Дум и творчества залог –

Пламень чистый и верховный –

Ты в душе своей сберег.

Всё ясней, всё безмятежней

Разливался свет в тебе,

И всё строже, всё прилежней,

С обольщеньями в борьбе,

На таинственных скрижалях

Повесть сердца ты читал,

В радостях его, в печалях

Вдохновений ты искал.

Ты внимал живым глаголам

Поучительных веков,

Чуждый распрям и расколам

…………

1853 (?)

Желание

Не искушай меня без нужды…

Боратынский

Как в беззащитную обитель

Вошедший нагло тать ночной,

Желанье, хитрый искуситель,

Довольно ты владело мной.

Протей, всегда разнообразный,

Во все приманки красоты,

Во все мечты, во все соблазны

Волшебно облекалось ты.

Меня влекло ты, уносило,

Как там рассудок ни грози;

Вдали всё так казалось мило,

Всё было приторно вблизи.

Довольно раб твой безоружный

Тебе игралищем служил.

В душе усталой и недужной

Уж нет порывов, нет уж сил.

Давно твое их точит жало,

Давно исчерпан ключ страстей;

Мою ты алчность раздражало,

Но пищи не давало ей.

Всегда искал я целей новых

И не достиг ни до одной;

Ценою опытов суровых

Я дослужился на покой.

Но смертный слаб, он малодушен,

Он суеверен, – вновь могу

Невольно быть тебе послушен,

Тебе, любезному врагу.

Мне страшно думать, что, безумный,

Желать еще способен я,

Что в море, под погодой шумной,

Моя сорвется ладия.

Молю: улыбкой вероломной

Не растравляй заснувших ран,

Не вызывай из бездны темной

Снов, обличивших свой обман.

Бесплодны будут заклинанья;

Отстань, не искушай меня;

В одном отсутствии желанья

Хочу провесть остаток дня.

28 ноября 1858

Ницца

Золотая посредственность

Мудрец Гораций воспевал

Свою посредственность златую:

Он в ней и мудрость полагал

И к счастию стезю прямую.

С тех пор наш изменился свет,

И как сознаться в том ни больно:

Златой посредственности – нет,

Людей посредственных – довольно.

1859

Бессонница

В тоске бессонницы, средь тишины ночной,

Как раздражителен часов докучный бой!

Как молотом кузнец стучит по наковальной,

Так каждый их удар, тяжелый и печальный,

По сердцу моему однообразно бьет,

И с каждым боем всё тоска моя растет.

Часы, «глагол времен, металла звон» надгробный,

Чего вы от меня с настойчивостью злобной

Хотите? дайте мне забыться. Я устал.

Кукушки вдоволь я намеков насчитал.

Я знаю и без вас, что время мимолетно;

Безостановочно оно, бесповоротно!

Тем лучше! и кому, в ком здравый разум есть,

Охота бы пришла жизнь сызнова прочесть?

Но, скучные часы моей бессонной пытки,

В движениях своих куда как вы не прытки!.

И, словно гирями крыло обременя,

Вы тащитесь по мне, царапая меня.

И сколько диких дум, бессмысленных, несвязных,

Чудовищных картин, видений безобразных, –

То вынырнув из тьмы, то погружаясь в тьму, –

Мерещится глазам и грезится уму!

Грудь давит темный страх и бешеная злоба,

Когда змеи ночной бездонная утроба

За часом час начнет прожорливо глотать,

А сна на жаркий одр не сходит благодать.

Тоска бессонницы, ты мне давно знакома;

Но всё мне невтерпеж твой гнет, твоя истома,

Как будто в первый раз мне изменяет сон,

И крепко-накрепко был застрахован он;

Как будто по ночам бессонным не в привычку

Томительных часов мне слушать перекличку;

Как будто я и впрямь на всероссийский лад

Спать богатырским сном всегда и всюду рад,

И только головой подушку чуть пригрею –

Уж с Храповицким речь затягивать умею.

1862 (?)

Обыкновенная история

Мудрец или лентяй, иль просто добрый малый,

Но книгу жизни он с вниманьем не читал,

Хоть долго при себе ее он продержал.

Он перелистывал ее рукою вялой,

Он мимо пропускал мудреные главы,

Головоломные для слабой головы;

Он равнодушен был к ее загадкам темным,

Которые она некстати иль под стать,

Как сфинкс, передает читателям нескромным,

Узнать желающим, чего не можно знать;

Не подводил в итог гадательных их чисел,

Пытливого ума не чувствовал тоски;

Нет, этот виноград ему всегда был кисел,

Он не протягивал к нему своей руки.

Простая жизнь его простую быль вмещает:

Тянул он данную природой канитель,

Жил, не заботившись проведать жизни цель,

И умер, не узнав, зачем он умирает.

между 1873 и 1875

Вильгельм Кюхельбекер (1800–1844)

‹…›

Не знаю, друг Пушкин, дошло ли до тебя да и дойдет ли письмо, которое писал я к тебе в августе; а между тем берусь опять за перо, чтобы поговорить с тобою хоть заочно. В иное время я, быть может, выждал бы твоего ответа; но есть в жизни такие минуты, когда мы всего надеемся, когда опасения не находят дороги в душу нашу.

Из письма В.К. Кюхельбекера А.С. Пушкину

Надгробие

Сажень земли мое стяжанье,

Мне отведен смиренный дом:

Здесь спят надежда и желанье,

Окован страх железным сном,

Заснули горесть и веселье, –

Безмолвно всё в подземной келье.

И я когда-то знал печали,

И я был счастлив и скорбел,

Любовью перси трепетали,

Уста смеялись, взор светлел;

Но взор и сердце охладели:

Растут над мертвым пеплом ели.

И уж никто моей гробницы

Из милых мне не посетит;

Их не разбудит блеск денницы:

Их прах в сырой земле зарыт;

А разве путник утружденный

Взор бросит на мой гроб забвенный.

А разве сладостной весною,

Гонясь за пестрым мотыльком,

Дитя бессильною рукою

Столкнет мой каменный шелом,

Покатит, взглянет и оставит

И в даль беспечный бег направит.

1815

К Пушкину и Дельвигу Из Царского Села

Нагнулись надо мной родимых вязов своды,

Прохлада тихая развесистых берез!

Здесь нам знакомый луг; вот роща, вот утес,

На верх которого сыны младой свободы,

Питомцы, баловни и Феба и Природы,

Бывало, мы рвались сквозь густоту древес

И слабым ровный путь с презреньем оставляли!

О время сладкое, где я не знал печали!

Ужель навеки мир души моей исчез

И бросили меня воздушные мечтанья?

Я радость нахожу в одном воспоминанье,

Глаза полны невольных слез!

Увы, они прошли, мое весенни годы!

Но не хочу тужить: я снова, снова здесь!

Стою над озером, и зеркальные воды

Мне кажут холм, лесок, и мост, и берег весь,

И чистую лазурь безоблачных небес!

Здесь часто я сидел в полуночном мерцанье,

И надо мной луна катилася в молчанье!

Здесь мирные места, где возвышенных муз,

Небесный пламень их и радости святые,

Порыв к великому, любовь к добру впервые

Узнали мы и где наш тройственный союз,

Союз младых певцов, и чистый и священный,

Волшебным навыком, судьбою заключенный,

Был дружбой утвержден!

И будет он для нас до гроба незабвен!

Ни радость, ни страданье,

Ни нега, ни корысть, ни почестей исканье –

Ничто души моей от вас не удалит!

И в песнях сладостных и в славе состязанье

Друзей-соперников тесней соединит!

Зачем же нет вас здесь, избранники харит? –

Тебя, о Дельвиг мой, поэт, мудрец ленивый,

Беспечный и в своей беспечности счастливый?

Тебя, мой огненный, чувствительный певец

Любви и доброго Руслана,

Тебя, на чьем челе предвижу я венец

Арьоста и Парни, Петрарки и Баяна?

О други! почему не с вами я брожу?

Зачем не говорю, не спорю здесь я с вами,

Не с вами с башни сей на пышный сад гляжу?

Или, сплетясь руками,

Зачем не вместе мы внимаем шуму вод,

Биющих искрами и пеною о камень?

Не вместе смотрим здесь на солнечный восход,

На потухающий на крае неба пламень?

Мне здесь и с вами все явилось бы мечтой,

Несвязным, смутным сновиденьем,

Все, все, что встретил я, простясь с уединеньем,

Все, что мне ясность, и покой,

И тишину души младенческой отъяло

И сердце мне так больно растерзало!

При вас, товарищи, моя утихнет кровь.

И я в родной стране забуду на мгновенье

Заботы, и тоску, и скуку, и волненье,

Забуду, может быть, и самую любовь!

1818

К друзьям, на Рейне

Мир над спящею пучиной,

Мир над долом и горой;

Реин гладкою равниной

Разостлался предо мной.

Легкий челн меня лелеет,

Твердь небесная ясна,

С тихих вод прохлада веет:

В сердце льется тишина!

Здесь, над вечными струями,

В сей давно желанный час,

Други! я в мечтаньях с вами;

Братия! я вижу вас!

Вам сей кубок, отягченный

Влагой чистой и златой;

Пью за наш союз священный,

Пью за русский край родной!

Но волна бежит и плещет

В безответную ладью;

Что же грудь моя трепещет,

Что же душу тьмит мою?

Встали в небе великаны –

Отражает их река:

Солнце то прорвет туманы,

То уйдет за облака!

Слышу птицу предвещаний,

Дик ее унылый стон –

Светлую толпу мечтаний

И надежду гонит он!

О, скажи, жилец дубравы,

Томный, жалобный пророк:

Иль меня на поле славы

Ждет неотразимый рок?

Или радостных объятий

К милым мне не простирать

И к груди дрожащей братий

При свиданье не прижать?

Да паду же за свободу,

За любовь души моей,

Жертва славному народу,

Гордость плачущих друзей!

1820

Проклятие

Проклят, кто оскорбит поэта

Богам любезную главу;

На грозный суд его зову:

Он будет посмеяньем света!

На крыльях гневного стиха

Помчится стыд его в потомство:

Там казнь за грех и вероломство,

Там не искупит он греха.

Напрасно в муках покаянья

Он с воплем упадет во прах;

Пусть призовет и скорбь и страх,

Пусть на певца пошлет страданья;

Равно бесстрашен и жесток,

Свой слух затворит заклинанью,

Предаст злодея поруганью

Святый, неистовый пророк.

Пройдет близ сумрачного гроба

Пришелец и махнет рукой,

И молвит, покивав главой:

«Здесь смрадно истлевает злоба!»

А в жизни – раб или тиран,

Поэта гнусный оскорбитель, –

Нет, изверг, – не тебе был дан

Восторг, бессмертья похититель!

Все дни твои тяжелый сон,

Ты глух, и муз ты ненавидишь,

Ты знаешь роковой закон,

Ты свой грядущий срам предвидишь.

Но бодро радостный певец

Чело священное подъемлет,

Берет страдальческий венец

И место меж богов приемлет!

1822

Любовь

Податель счастья и мученья,

Тебя ли я встречаю вновь?

И даже в мраке заточенья

Ты обрела меня, любовь!

Увы! почто твои приветы?

К чему улыбка мне твоя?

Твоим светилом ли согретый

Воскресну вновь для жизни я?

Нет! минула пора мечтаний,

Пора надежды и любви:

От мраза лютого страданий

Хладеет ток моей крови.

Для узника ли взоров страстных

Восторг, и блеск, и темнота? –

Погаснет луч в парах ненастных:

Забудь страдальца, красота!

1829

Памяти Грибоедова

Когда еще ты на земле

Дышал, о друг мой незабвенный!

А я, с тобою разлученный,

Уже страдал в тюремной мгле, –

Почто, виденьем принесенный,

В отрадном, благодатном сне

Тогда ты не являлся мне?

Ужели мало, брат мой милый,

Я, взятый заживо могилой,

Тоскуя, думал о тебе?

Когда в боязненной мольбе

Слова в устах моих коснели,

Любезный образ твой ужели

Без слез, без скорби звал к себе?

Вотще я простирал объятья,

Я звал тебя, но звал вотще;

Бессильны были все заклятья,

Ты был незрим моей мечте.

Увы мне! только раз единый

Передо мной полночный мрак

Воззвал возлюбленный призрак –

Не в страшный ль час твоей кончины?

Но не было глубоких ран,

Свидетелей борьбы кровавой,

На теле избранного славой

Певца, воспевшего Иран

И – ах! – сраженного Ираном! –

Одеян не был ты туманом,

Не искажен и не уныл,

Не бледен… Нет, ты ясен был:

Ты был в кругу моих родимых,

Тобой незнанных, но любимых,

Тебя любивших, не видав.

В виденьи оной вещей ночи

Твои светлее были очи,

Чем среди смехов и забав,

В чертогах суеты и шума,

Где свой покров нередко дума

Бросала на чело твое, –

Где ты прикрыть желал ее

Улыбкой, шуткой, разговором…

(Но дружбе взор орлиный дан:

Великодушный твой обман

Орлиным открывала взором.)

Так! мне однажды только сон

Тебя представил благотворный;

С тех пор, суровый и упорный,

Отказывал мне долго он

Привлечь в обитель испытанья

Твой дух из области сиянья.

И между тем мои страданья

Копились и росли. – Но вдруг

Ты что-то часто, брат и друг,

Златую предваря денницу,

Спускаться стал в мою темницу.

Или зовешь меня туда,

Где ты, паря под небесами,

Ликуешь с чистыми духами,

Где вечны свет и красота,

В страну покоя над звездами?

Или же (много я любил!)

Те, коих взор и в самом мраке,

Как луч живительных светил,

Как дар былого, я хранил,

Все, все в твоем слиялись зраке?

1829

К брату

Короче день, – и реже с океана

Снимается седая ткань тумана;

Желтеет мой любимец, гордый клен,

Который прихотливою судьбою

Был с рощей разлучен родною

И здесь меж камней возращен…

Так! осень царствует, – и скоро, скоро птицы

Подымутся с полночных, грозных скал:

На полдень путь им начертал

Всемощный перст невидимой десницы.

Усмотрит над собой их вереницы

С высокой палубы пловец

И скажет: «Красным дням на севере конец».

Мертвеет бледная природа;

На сумрачный полет дряхлеющего года

Взирает, в думы погружен, певец.

Но и без летнего блестящего светила

Мне свят и дорог праздник Михаила

Давно не для меня и аромат цветов,

И роскошь нив, и вид с присолнечных холмов,

Не для меня дубравы томный шепот,

И песни соловья,

И водопада рев, и плеск и шум и ропот

Прозрачного ручья;

Давно покинул я все красоты вселенной:

В стенах угрюмых заключенный,

Давно от них оторван я;

Остались мне одни воспоминанья…

Но, друг мой, в день твоих ли именин

Я буду в одиночестве один?

Сберется мой народ, крылатые мечтанья,

И с ними сяду я за пир,

Забуду стражей и затворы,

Забуду целый мир

И вдруг перенесусь за степи, реки, горы,

В твой тихий дом, – к тебе!

Там, сердца счастливым обманом упоенный,

Воскликну: «Будь хвала судьбе!

Мне возвращен мой брат, со мною разлученный»;

И что ж? пространство ли одно

По воле сокращать мечтаниям дано?

Их ветреное племя

Не покорило ли и самый рок и время?

Не призрак ли былых, прекрасных дней

Они подъемлют из могилы?

От веянья их чудотворной силы

Вдруг предо мной всплывает сонм теней;

Я вижу утра моего друзей:

Всех вижу их, как их видал, бывало!

Так, – вот и тот, кого давно уже не стало,

И тот, который жив, но дружбе изменил;

Те с высоты честей, те из степей изгнанья,

Из шумных городов, из тишины могил, –

Все, все стеклися для свиданья!

Сдается: только сон все наши испытанья:

Их образ тот же, – тот же разговор,

И слышу тот же смех, и тот же резвый спор…

Но миг – и нет их! – Я на бреге Авиноры,

Над зеркалом реки моей родной…

Здесь за струей когда-то наши взоры

Бежали, жадные, в туман дали седой;

Мы здесь, мой брат, рука с рукой

Бродили, счастливые дети,

Глядели, как рыбак закидывает сети,

Или как челн скользит над светлой глубиной.

Напомнить ли тебе робинсонады,

Романы пылкие младенческой мечты,

Какие слуху нам внимающей наяды

Рассказывали здесь когда-то я и ты?

Пойти ли в садик посетить цветы,

Взглянуть на дерева, посаженные нами?

Увы! давно цветы те отцвели,

Давно смешались с перстию земли,

И узнаны не будем деревами…

Всё минуло; быть может, не найти

Нам даже места на кладбище,

Где наш старик, сошед с житейского пути,

Обрел последнее жилище.

О! да покоится на лоне тишины!

Он вовремя сомкнул страдальческие вежды:

Еще тогда его сыны

Вливали в грудь отца и радость и надежды.

Но полно! – чувствую, как голос мой дрожит,

Как слезы брызнуть из очей готовы.

Мой утешитель-гений прочь летит:

Уже не светлы – мрачны и суровы

Те гостьи, коих в уголку своем

На праздник друга созвал твой пустынник..

Бог с ними! Пользы нет тужить вдвоем:

Умолкну, милый именинник!

Очнулся я, – и нет уже картин,

Какими тешило меня воображенье;

Подъемлю взоры – я по-прежнему один;

Склоняю слух – кругом уединенье.

1833

Послание к брату

Минули же и годы заточенья;

А думал я: конца не будет им!

Податели молитв и вдохновенья,

Они парили над челом моим,

И были их отзывом песнопенья.

И что ж? обуреваем и томим

Мятежной грустию, слепец безумный,

Я рвался в мир и суетный и шумный.

Не для него я создан: только шаг

Ступить успел я за священный праг

Приюта тихих дум – и уж во власти

Глухих забот, и закипели страсти,

И дух земли, непримиримый враг

Небесного, раздрал меня на части:

Затрепетали светлые мечты

И скрылися пред князем темноты.

Мне тяжела, горька мне их утрата:

Душа же с ними свыклась, жизнь срослась –

Но пусть! – И я без них любовью брата

Счастлив бы был; с ним вместе, не страшась,

Вступил бы я в борьбу – и сопостата

Мы побороли бы; нет, дружных нас

Не одолел бы! – Может быть, и лира

Вновь оживилась бы на лоне мира!

О! почему, неопытный борец,

Рукой неосторожной грудь родную

Я сжал и ранил? – пусть восторжествую,

Пусть и возьму столь лестный мне венец, –

Ах! лучше бы я положил, певец,

Забытый всеми, голову седую

В безвестный темный гроб, чем эту грудь

И без того больную оттолкнуть!

Где время то, когда, уединенный,

К нему я вдаль объятья простирал,

Когда и он, любовью ослепленный,

Меня к себе под кров свой призывал?

Я наконец перешагнул Урал,

Перелетел твой лед,

Байкал священный;

И вот свою суровую судьбу

Я внес в его смиренную избу!

Судьбу того, кто с самой колыбели

Был бед звездою всем своим друзьям…

За них подъемля руки к небесам,

Моляся, чтобы скорби пролетели

Над милыми, – сердца их я же сам,

Бывало, растерзаю! Охладели,

Заснули многие; ты не отъят,

Ты мне один остался, друг и брат!

А между тем… Покинем и забудем,

Забудем бури, будто злые сны!

Не станем верить ни страстям, ни людям:

Оставь мне, отпусти мои вины;

Отныне в жизни неразлучны будем!

Ведь той же матерью мы рождены.

Сотрем все пятна с памятной скрижали;

Всё пополам: и радость, и печали!

1837

Тени Пушкина

Итак, товарищ вдохновенный,

И ты! – а я на прах священный

Слезы не пролил ни одной:

С привычки к горю и страданьям

Все высохли в груди больной.

Но образ твой моим мечтаньям

В ночах бессонных предстоит,

Но я тяжелой скорбью сыт,

Но, мрачный, близ жены, мне милой,

И думать о любви забыл…

Там мысли, над твоей могилой!

Смолк шорох благозвучных крыл

Твоих волшебных песнопений,

На небо отлетел твой гений;

А визги желтой клеветы

Глупцов, которые марали,

Как был ты жив, твои черты,

И ныне, в час святой печали,

Бездушные, не замолчали!

Гордись! Ей-богу, стыд и срам

Их подлая любовь! – Пусть жалят!

Тот пуст и гнил, кого все хвалят;

За зависть дорого я дам.

Гордись! Никто тебе не равен,

Никто из сверстников-певцов:

Не смеркнешь ты во мгле веков, –

В веках тебе клеврет Державин.

1837

Антон Дельвиг (1798–1831)

Милый мой, на днях, рассердись на тебя и на твое молчание, написал я Веневитинову суровее письмо. Извини: у нас была весна, оттепель – и я ни слова от тебя не получал около двух месяцев – поневоле взбесишься. Теперь у нас опять мороз, весну дуру мы опять спровадили, от тебя письмо получено – все, слава богу, благополучно.

Из письма А.А. Дельвига А.С. Пушкину

Стихи на рождение В.К. Кюхельбекера

Мрак распростерся везде. –

И я под крылами Морфея,

Скукой вчера отягчен, усыпился и грезил:

Будто б муза ко мне на облаке алом слетела,

И благодать воцарилась в бедной хате пиита.

С благоговеньем взирал на прелестны богинины взоры,

Руку простер я возжечь фимиам, но рука онемела,

Как от волшебной главы злой Медузы, сын пропасти лютой.

«Феб! – я воскликнул, – почто я последней лишаюся силы?

Что отвергаешь мои тебе приносимые жертвы?

Или назначил мне рок вовеки не быть твоим сыном?» –

«Нет! – мне сказала тогда богиня, со пламенным взором, –

Ты преступаешь закон – и в неге Морфею предался.

Спишь – и твоя на стене пребывает в безмолвии лира!

Спишь – и фантазии луч остается тобой не обделан!

Встань, отряси от очей последню дремоту, и лирой

Превознеси ты тот день, который увидел рожденье,

Славой увенчался век еще младого пиита.

Да воспоется тобою Вильгельма счастливая участь!»

Я встрепенулся, восстал и на лире гремящей Вильгельму

Песнь вопил: «О любимец пресветлого Феба, ты счастлив!

Музы лелеют тебя и лирою слух твой пленяют!

Ты не рожден быть со мною на степени равной Фортуны –

Нет! твой удел с Алцеем и Пиндаром равен пребудет,

Лирой, как древний Орфей, поколеблешь ты камни и горы!

Парки, прядите вы жизнь Вильгельмову многие лета!

Дайте, чтоб бедный пиит его славу бессмертну увидел!»

1813

Мои четыре возраста (экспромт)

Дитятей часто я сердился,

Игрушки, няньку бил;

Еще весь гнев не проходил,

Как я стыдился.

Того уж нет! и я влюбился,

Томленьем грудь полна!

Бывало, взглянет лишь Она –

И я стыдился.

Того уж нет! вот я женился

На ветреной вдове;

Гляжу – рога на голове! Я застыдился.

Того уж нет! теперь явился

В собранье с париком.

Что ж? – громкий смех над стариком.

Тут я взбесился.

между 1814 и 1817

Тленность

Здесь фиалка на лугах

С зеленью пестреет,

В свежих Флоры волосах

На венке краснеет.

Юноша, весна пройдет,

И фиалка опадет.

Розой, дева, украшай

Груди молодые,

Другу милому венчай

Кудри золотые.

Скоро лету пролететь,

Розе скоро не алеть.

Под фиалкою журчит

Здесь ручей сребристый,

С ранним днем ее живит

Он струею чистой.

Но от солнечных лучей

Летом высохнет ручей.

Тут, за розовым кустом,

Пастушок с пастушкой,

И Амур, грозя перстом:

«Тут пастух с пастушкой!

Не пугайте! – говорит. –

Миг – и осень прилетит!»

Там фиалку, наклонясь,

Девица срывает,

Зефир, в волосы вплетясь,

Локоном играет, –

Юноша! краса летит,

Деву старость посетит.

Кто фиалку с розой пел

В радостны досуги

И всегда любить умел

Вас, мои подруги, –

Скоро молодой певец

Набредет на свой конец!

‹1815›

Прощальная песнь воспитанников царскосельского лицея

Хор

Шесть лет промчалось, как мечтанье,

В объятьях сладкой тишины,

И уж отечества призванье

Гремит нам: шествуйте, сыны!

1-й голос

О матерь! вняли мы призванью,

Кипит в груди младая кровь!

Длань крепко съединилась с дланью,

Связала их к тебе любовь.

Мы дали клятву: все родимой,

Все без раздела – кровь и труд.

Готовы в бой неколебимо,

Неколебимо – правды в суд.

Хор

Шесть лет промчалось, как мечтанье,

В объятьях сладкой тишины,

И уж отечества призванье

Гремит нам: шествуйте, сыны!

2-й голос

Тебе, наш царь, благодаренье!

Ты сам нас юных съединил

И в сем святом уединенье

На службу музам посвятил!

Прими ж теперь не тех веселых

Беспечной радости друзей,

Но в сердце чистых, в правде смелых,

Достойных благости твоей.

Хор

Шесть лет промчалось, как мечтанье,

В объятьях сладкой тишины,

И уж отечества призванье

Гремит нам: шествуйте, сыны!

3-й голос

Благословите положивших

В любви отечеству обет!

И с детской нежностью любивших

Вас, други наших резвых лет!

Мы не забудем наставлений,

Плод ваших опытов и дум,

И мысль об них, как некий гений,

Неопытный поддержит ум.

Хор

Простимся, братья! Руку в руку!

Обнимемся в последний раз!

Судьба на вечную разлуку,

Быть может, здесь сроднила нас!

4-й голос

Друг на друге остановите

Вы взор с прощальною слезой!

Храните, о друзья, храните

Ту ж дружбу с тою же душой,

То ж к славе сильное стремленье,

То ж правде – да, неправде – нет.

В несчастье – гордое терпенье,

И в счастье – всем равно привет!

Финал

Шесть лет промчалось, как мечтанье,

В объятьях сладкой тишины,

И уж отечества призванье

Гремит нам: шествуйте, сыны!

Прощайтесь, братья, руку в руку!

Обнимемся в последний раз!

Судьба на вечную разлуку,

Быть может, здесь сроднила нас!

апрель или май 1817

А.С. Пушкину (Из Малороссии)

А я ужель забыт тобою,

Мой брат по музе, мой Орест?

Или нельзя снестись мечтою

До тех обетованных мест,

Где я зовуся чернобривым,

Где девы, климатом счастливым

Воспитанные в простоте,

(Посмейся мне!) не уступают

Столичным дамам в красоте,

Где взоры их мне обещают

Одну веселую любовь,

Где для того лишь изменяют,

Чтобы пленить собою вновь? –

Как их винить? – Сама природа

Их баловница на полях;

Беспечных мотыльков свобода,

Разнообразие в цветах

И прелесть голубого свода,

В спокойных влитого водах,

Лежащих в шумных камышах,

И яблонь тихая прохлада,

И лунных таинство ночей,

Когда любовник в мраке сада

Ждет умирание огней,

Когда душа его томится

И ожиданьем и тоской,

И даже ветерка страшится

И свиста иволги лесной –

Всё манит здесь к изменам, к неге,

Всё здесь твердит: «Чета любви!

Любовь летит – лови, лови!»

Но в тряской, скачущей телеге,

Мой друг, приятно ли мечтать?

И только мысль: тебя обнять,

С тобой делить вино, мечтанья

И о былом воспоминанья –

Меня в ней может утешать.

1817

В день моего рожденья

С годом двадцать мне прошло!

Я пирую, други, с вами,

И шампанское в стекло

Льется пенными струями.

Дай нам, благостный Зевес,

Встретить новый век с бокалом!

О, тогда с земли без слез,

Смерти мирным покрывалом

Завернувшись, мы уйдем

И за мрачными брегами

Встретясь с милыми тенями,

Тень Аи себе нальем.

1819

Утешение бедного поэта

Славы громкой в ожиданьи

Много я терплю,

Но стихов моих собранье

Всё хранить люблю.

Мне шепнули сновиденья:

«Закажи ларец,

Спрячь туда свои творенья

И залей в свинец!

Пусть лежат! чрез многи лета,

Знай, придет пора,

И четыре факультета

Им вскричат: «ура!»

Жду и верю в исполненье!

Пролетят века,

И падет на их творенье

Времени рука.

Пышный город опустеет,

Где я был забвен,

И река позеленеет

Меж упадших стен.

Суеверие духами

Башни населит,

И с упадшими дворцами

Ветр заговорит.

Но напрасно сожаленье!

Здесь всему черед!

И лапландцев просвещенье

Весело блеснет.

К нам ученые толпою

С полюса придут

И счастливою судьбою

Мой ларец найдут.

В Афинее осторожно

Свиток разверня,

Весь прочтут и сколь возможно

Вознесут меня:

«Вот Дион, о, сам Гораций

Подражал ему!

А Лилета дело Граций,

Образец уму!»

Сколько прений появится:

Где, когда я жил,

Был ли слеп, иль мне родиться

Зрячим бог судил?

Кто был Лидий, где Темира

С Дафною цвела,

Из чего моя и лира

Сделана была?

Други, други, обнимите

С радости меня,

Вы ж, зоилы, трепещите, –

Помните, кто я.

1819

Евгению^[2]

Помнишь, Евгений, ту шумную ночь (и она улетела),

Когда мы с Амуром и Вакхом

Тихо, но смело прокралися в терем Лилеты? И что же!

Бессмертные нам изменили!

К чаше! герои Киприды вином запивают победы!

Мы молоды – юность, как роза,

Мигом пленит и увянет! А радость? Она – Филомела

Прелестная! Только в дни розы,

Только в дни юности нам попоет сладкозвучные песни

И вспорхнет! За крылья златую!

Ты опутай летунью цветочною цепью, ты амброй

Окуривай перья и кудри,

Нежно рукою ласкай ее легко-упругие груди

И с резвою пой и резвися!.

Будем стары и мы! Тогда, браня ветреность внука

Украдкой вздохнем и друг другу

Сладко напомним, седые! о наших любовных проказах

Измену Лилеты, в досаде

Нами разбитые вазы и Аргусов дикую стаю!

Но кто на героев Киприды?

Дерзкие пали, дверь отскочила, и мы отступили,

Хвалясь и победой, и мщеньем.

«Друг, все прошло, – ты шепнешь, – но при нас еще дружба и Бахус

Дай руку и вспеним фиалы!»

‹1820›

Дифирамб (На приезд трех друзей)

О, радость, радость, я жизнью бывалою

Снова дышу!

Трепещет лира:

В струнах позабытых

Я звуков согласных,

Я звуков живительных

В восторге ищу.

Гремит, как прежде, подруга бессмертная;

Други, ко мне!

Опять доступен

Я смехам и песням,

И чаше, венчанной

Минутными розами,

И сладкой любви.

Пришли три гостя в обитель поэтову

С дальних сторон:

От финнов бледных,

Ледяноволосых;

От Рейна-старца;

От моря сыпучего

Азийских песков.

Три гостя, с детства товарищи, спутники,

Братья мои!

За мной ко храму!

Я, плющем венчанный,

При гимнах священных

Кастору и Поллуксу

Хвалу воспою.

август 1821

Романс

«Сегодня я с вами пирую, друзья,

Веселье нам песни заводит,

А завтра, быть может, там буду и я,

Откуда никто не приходит!» –

Я так беззаботным друзьям говорил

Давно, – но от самого детства

Печаль в беспокойном я сердце таил

Предвестьем грядущего бедства.

Друзья мне смеялись и, свежий венец

На кудри мои надевая,

«Стыдись, – восклицали, – мечтатель-певец!

Изменит ли жизнь молодая!»

Война запылала, к родным знаменам

Друзья, как на пир, полетели;

Я с ними – но жребьи, враждебные нам,

Мне с ними расстаться велели.

В бездействии тяжком я думой следил

Их битвы, предтечи победы;

Их славою часто я первый живил

Родителей грустных беседы.

Года пролетали, я часто в слезах

Был черной повязкой украшен…

Брань стихла, где ж други? лежат на полях,

Близ ими разрушенных башен.

С тех пор я печально сижу на пирах,

Где все мне твердит про былое;

Дрожит моя чаша в ослабших руках:

Мне тяжко веселье чужое.

1820 или 1821

Друзья (Идиллия)

Е. А. Баратынскому

Вечер осенний сходил на Аркадию. – Юноши, старцы,

Резвые дети и девы прекрасные, с раннего утра

Жавшие сок виноградный из гроздий златых, благовонных.

Все собралися вокруг двух старцев, друзей знаменитых.

Славны вы были, друзья Палемон и Дамет! счастливцы!

Знали про вас и в Сицилии дальней, средь моря цветущей;

Там, на пастушьих боях хорошо искусившийся в песнях

Часто противников дерзких сражал неответным вопросом:

Кто Палемона с Даметом славнее по дружбе примерной?

Кто их славнее по чудному дару испытывать вина?

Так и теперь перед ними, под тенью ветвистых платанов,

В чашах резных и глубоких вино молодое стояло,

Брали они по порядку каждую чашу – и молча

К свету смотрели на цвет, обоняли и думали долго,

Пили и суд непреложный вместе вину изрекали:

Это пить молодое, а это на долгие годы

Впрок положить, чтобы внуки, когда соизволит Кронион

Век их счастливо продлить, под старость, за трапезой шумной,

Пивши, хвалилися им, рассказам пришельца внимая.

Только ж над винами суд два старца, два друга скончали,

Вакх, языков разрешитель, сидел уж близь них и, незримый,

К дружеской тихой беседе настроил седого Дамета:

«Друг Палемон, – с улыбкою старец промолвил, – дай руку!

Вспомни, старик, еще я говаривал, юношей бывши:

Здесь проходчиво все, одна не проходчива дружба!

Что же, слово мое не сбылось ли? как думаешь, милый?

Что, кроме дружбы, в душе сохранил ты? – Но я не жалею,

Вот Геркулес! не жалею о том, что прошло; твоей дружбой

Сердце довольно вполне, и веду я не к этому слово.

Нет, но хочу я, – кто знает? мы стары! – хочу я, быть может,

Ныне впоследнее, все рассказать, что от самого детства

В сердце ношу, о чем много говаривал, небо за что я

Рано и поздно молил; Палемон, о чем буду с тобою

Часто беседовать даже за Стиксом и Летой туманной.

Как мне счастливым не быть, Палемона другом имея?

Матери наши, как мы, друг друга с детства любили,

Вместе познали любовь к двум юношам милым и дружным,

Вместе плоды понесли Гименея; друг другу, младые,

Новые тайны вверяя, священный обет положили:

Если боги мольбы их услышат, пошлют одной дочерь,

Сына другой, то сердца их, невинных, невинной любовью

Крепко связать и молить Гименея и бога Эрота,

Да уподобят их жизнь двум источникам, вместе текущим,

Иль виноградной лозе и сошке прямой и высокой.

Верной опорою служит одна, украшеньем другая;

Если ж две дочери или два сына родятся, весь пламень

Дружбы своей перелить в их младые, невинные души.

Мы родилися: нами матери часто менялись,

Каждая сына другой сладкомлечною грудью питала;

Впили мы дружбу, и первое, что лишь запомнил я, – ты был;

С первым чувством во мне развилася любовь к Палемону.

Выросли мы – и в жизни много опытов тяжких

Боги на нас посылали, мы дружбою все усладили.

Скор и пылок я смолоду был, меня все поражало,

Все увлекало, – ты кроток, тих и с терпеньем чудесным,

Свойственным только богам, милосердым к Япетовым детям.

Часто тебя оскорблял я, – смиренно сносил ты, мне даже,

Мне не давая заметить, что я поразил твое сердце.

Помню, как ныне, прощенья просил я и плакал, ты ж, друг мой,

Вдвое рыдал моего, и, крепко меня обнимая,

Ты виноватым казался, не я. – Вот каков ты душою!

Ежели все меня любят, любят меня по тебе же:

Ты сокрывал мои слабости; малое доброе дело

Ты выставлял и хвалил; ты был все для меня, и с тобою

Долгая жизнь пролетела, как вечер веселый в рассказах,

Счастлив я был! не боюсь умереть! предчувствует сердце –

Мы ненадолго расстанемся: скоро мы будем, обнявшись,

Вместе гулять по садам Елисейским, и, с новою тенью

Встретясь, мы спросим: “Что на земле? все так ли, как прежде?

Други так ли там любят, как в старые годы любили?”

Что же услышим в ответ: по-старому родина наша

С новой весною цветет и под осень плодами пестреет,

Но друзей уже нет, подобных бывалым; нередко

Слушал я, старцы, за полною чашей веселые речи:

“Это вино дорогое! – Его молодое хвалили

Славные други, Дамет с Палемоном; прошли, пролетели

Те времена! Хоть ищи, не найдешь здесь людей, им подобных,

Славных и дружбой, и даром чудесным испытывать вина”».

1826

На смерть В[еневитинов]а

Дева

Юноша милый! на миг ты в наши игры вмешался!

Розе подобный красой, как Филомела, ты пел,

Сколько любовь потеряла в тебе поцелуев и песень,

Сколько желаний и ласк новых, прекрасных, как ты.

Роза

Дева, не плачь! я на прахе его в красоте расцветаю.

Сладость он жизни вкусив, горечь оставил другим;

Ах! и любовь бы изменою душу певца отравила!

Счастлив, кто прожил, как он, век соловьиный и мой!

1827

Александр Пушкин (1799–1837)

Я не имею ни малейшего желания посвящать петербургских зевак в мои семейные дела; поэтому я не согласен ни на какие переговоры между секундантами. Я привезу моего лишь на место встречи. Так как вызывает меня и является оскорблённым г-н Геккерн, то он может, если ему угодно, выбрать мне секунданта; я заранее его принимаю, будь то хотя бы его ливрейный лакей. Что же касается часа и места, то я всецело к его услугам. По нашим, по русским, обычаям этого достаточно. Прошу вас поверить, виконт, что это моё последнее слово и что более мне нечего ответить относительно этого дела; и что я тронусь из дому лишь для того, чтобы ехать на место.

Благоволите принять уверение в моём совершенном уважении.

Письмо А.С. Пушкина д’Аршиаку

К другу стихотворцу

Арист! и ты в толпе служителей Парнаса!

Ты хочешь оседлать упрямого Пегаса;

За лаврами спешишь опасною стезей

И с строгой критикой вступаешь смело в бой!

Арист, поверь ты мне, оставь перо, чернилы,

Забудь ручьи, леса, унылые могилы,

В холодных песенках любовью не пылай;

Чтоб не слететь с горы, скорее вниз ступай!

Довольно без тебя поэтов есть и будет;

Их напечатают – и целый свет забудет.

Быть может, и теперь, от шума удалясь

И с глупой музою навек соединясь,

Под сенью мирною Минервиной эгиды

Сокрыт другой отец второй «Телемахиды».

Страшися участи бессмысленных певцов,

Нас убивающих громадою стихов!

Потомков поздных дань поэтам справедлива;

На Пинде лавры есть, но есть там и крапива.

Страшись бесславия! – Что, если Аполлон,

Услышав, что и ты полез на Геликон,

С презреньем покачав кудрявой головою,

Твой гений наградит – спасительной лозою?

Но что? ты хмуришься и отвечать готов;

«Пожалуй, – скажешь мне, – не трать излишних слов;

Когда на что решусь, уж я не отступаю,

И знай, мой жребий пал, я лиру избираю.

Пусть судит обо мне, как хочет, целый свет,

Сердись, кричи, бранись, – а я таки поэт».

Арист, не тот поэт, кто рифмы плесть умеет

И, перьями скрыпя, бумаги не жалеет.

Хорошие стихи не так легко писать,

Как Витгенштеину французов побеждать.

Меж тем как Дмитриев, Державин, Ломоносов,

Певцы бессмертные, и честь и слава россов,

Питают здравый ум и вместе учат нас,

Сколь много гибнет книг, на свет едва родясь!

Творенья громкие Рифматова, Графова

С тяжелым Бибрусом гниют у Глазунова;

Никто не вспомнит их, не станет вздор читать,

И Фебова на них проклятия печать.

Положим, что, на Пинд взобравшися счастливо,

Поэтом можешь ты назваться справедливо:

Все с удовольствием тогда тебя прочтут.

Но мнишь ли, что к тебе рекой уже текут

За то, что ты поэт, несметные богатства,

Что ты уже берешь на откуп государства,

В железных сундуках червонцы хоронишь

И, лежа на боку, покойно ешь и спишь?

Не так, любезный друг, писатели богаты;

Судьбой им не даны ни мраморны палаты,

Ни чистым золотом набиты сундуки:

Лачужка под землей, высоки чердаки –

Вот пышны их дворцы, великолепны залы.

Поэтов – хвалят все, питают – лишь журналы;

Катится мимо их Фортуны колесо;

Родился наг и наг ступает в гроб Руссо;

Камоэнс с нищими постелю разделяет;

Костров на чердаке безвестно умирает,

Руками чуждыми могиле предан он:

Их жизнь – ряд горестей, гремяща слава – сон.

Ты, кажется, теперь задумался немного.

«Да что же, – говоришь, – судя о всех так строго,

Перебирая все, как новый Ювенал,

Ты о поэзии со мною толковал;

А сам, поссорившись с парнасскими сестрами,

Мне проповедовать пришел сюда стихами?

Что сделалось с тобой? В уме ли ты, иль нет?»

Арист, без дальных слов, вот мой тебе ответ:

В деревне, помнится, с мирянами простыми,

Священник пожилой и с кудрями седыми,

В миру с соседями, в чести, довольстве жил

И первым мудрецом у всех издавна слыл.

Однажды, осушив бутылки и стаканы,

Со свадьбы, под вечер, он шел немного пьяный;

Попалися ему навстречу мужики.

«Послушай, батюшка, – сказали простяки, –

Настави грешных нас – ты пить ведь запрещаешь,

Быть трезвым всякому всегда повелеваешь,

И верим мы тебе; да что ж сегодня сам…»

«Послушайте, – сказал священник мужикам, –

Как в церкви вас учу, так вы и поступайте,

Живите хорошо, а мне – не подражайте».

И мне то самое пришлося отвечать;

Я не хочу себя нимало оправдать:

Счастлив, кто, ко стихам не чувствуя охоты,

Проводит тихий век без горя, без заботы,

Своими одами журналы не тягчит

И над экспромтами недели не сидит!

Не любит он гулять по высотам Парнаса,

Не ищет чистых муз, ни пылкого Пегаса;

Его с пером в руке Рамаков не страшит;

Спокоен, весел он. Арист, он – не пиит.

Но полно рассуждать – боюсь тебе наскучить

И сатирическим пером тебя замучить.

Теперь, любезный друг, я дал тебе совет,

Оставишь ли свирель, умолкнешь или нет?..

Подумай обо всем и выбери любое:

Быть славным – хорошо, спокойным – лучше вдвое.

1814

Пирующие студенты

Друзья! досужный час настал;

Всё тихо, все в покое;

Скорее скатерть и бокал!

Сюда, вино златое!

Шипи, шампанское, в стекле.

Друзья, почто же с Кантом

Сенека, Тацит на столе,

Фольянт над фолиантом?

Под стол холодных мудрецов,

Мы полем овладеем;

Под стол ученых дураков!

Без них мы пить умеем.

Ужели трезвого найдем

За скатертью студента?

На всякий случай изберем

Скорее президента.

В награду пьяным – он нальет

И пунш и грог душистый,

А вам, спартанцы, поднесет

Воды в стакане чистой!

Апостол неги и прохлад,

Мой добрый Галич, vale!

Ты Эпикуров младший брат,

Душа твоя в бокале.

Главу венками убери,

Будь нашим президентом,

И станут самые цари

Завидовать студентам.

Дай руку, Дельвиг! что ты спишь?

Проснись, ленивец сонный!

Ты не под кафедрой сидишь,

Латынью усыпленный.

Взгляни: здесь круг твоих друзей;

Бутыль вином налита,

За здравье нашей музы пей,

Парнасский волокита.

Остряк любезный, по рукам!

Полней бокал досуга!

И вылей сотню эпиграмм

На недруга и друга.

А ты, красавец молодой,

Сиятельный повеса!

Ты будешь Вакха жрец лихой,

На прочее – завеса!

Хотя студент, хотя я пьян,

Но скромность почитаю;

Придвинь же пенистый стакан,

На брань благословляю.

Товарищ милый, друг прямой,

Тряхнем рукою руку,

Оставим в чаше круговой

Педантам сродну скуку:

Не в первый раз мы вместе пьем,

Нередко и бранимся,

Но чашу дружества нальем –

И тотчас помиримся.

А ты, который с детских лет

Одним весельем дышишь,

Забавный, право, ты поэт,

Хоть плохо басни пишешь;

С тобой тасуюсь без чинов,

Люблю тебя душою,

Наполни кружку до краев, –

Рассудок! бог с тобою!

А ты, повеса из повес,

На шалости рожденный,

Удалый хват, головорез,

Приятель задушевный,

Бутылки, рюмки разобьем

За здравие Платова,

В казачью шапку пунш нальем –

И пить давайте снова!..

Приближься, милый наш певец,

Любимый Аполлоном!

Воспой властителя сердец

Гитары тихим звоном.

Как сладостно в стесненну грудь

Томленье звуков льется!..

Но мне ли страстью воздохнуть?

Нет! пьяный лишь смеется!

Не лучше ль, Роде записной,

В честь Вакховой станицы

Теперь скрыпеть тебе струной

Расстроенной скрыпицы?

Запойте хором, господа,

Нет нужды, что нескладно;

Охрипли? – это не беда:

Для пьяных всё ведь ладно!

Но что?.. я вижу всё вдвоем;

Двоится штоф с араком;

Вся комната пошла кругом;

Покрылись очи мраком…

Где вы, товарищи? где я?

Скажите, Вакха ради…

Вы дремлете, мои друзья,

Склонившись на тетради…

Писатель за свои грехи!

Ты с виду всех трезвее;

Вильгельм, прочти свои стихи,

Чтоб мне заснуть скорее.

1814

Мое завещание. Друзьям

Хочу я завтра умереть

И в мир волшебный наслажденья,

На тихий берег вод забвенья,

Веселой тенью отлететь…

Прости навек, очарованье,

Отрада жизни и любви!

Приближьтесь, о друзья мои,

Благоговенье и вниманье!

Устройте завтра шумный ход,

Нести радостные чаши

На темный берег сонных вод,

Где мы вели беседы наши.

Зовите на последний пир

Семелы радостного сына,

Эрота, друга наших лир,

Богов и смертных властелина.

Пускай веселье прибежит,

Махая резвою гремушкой,

И нас от сердца рассмешит

За полной пенистою кружкой.

Пускай игривою толпой

Слетят родные наши музы;

Им первый кубок круговой.

Друзья! священны нам их узы;

До ранней утренней звезды,

До тихого лучей рассвета

Не выйдут из руки поэта

Фиалы братской череды;

В последний раз мою цевницу,

Мечтаний сладостных певицу,

Прижму к восторженной груди.

И брякнут перстни золотые

В завет любви в последний раз.

Где вы, подруги молодые?

Летите – дорог смерти час.

В последний раз, томимый нежно,

Забуду вечность и друзей,

В последний раз на груди снежной

Упьюсь отрадой юных дней!

Когда ж восток озолотится

Во тьме денницей молодой,

И белый топол озарится,

Покрытый утренней росой,

Подайте грозд Анакреона;

Он был учителем моим;

И я сойду путем одним

На грустный берег Ахерона…

Простите, милые друзья,

Подайте руку, до свиданья!

И дайте, дайте обещанье,

Когда навек укроюсь я,

Мое исполнить завещанье.

Приди, певец мой дорогой,

Воспевший Вакха и Темиру,

Тебе дарю я лень и лиру;

Да будут музы над тобой…

Ты не забудешь дружбы нашей,

О Пущин, ветреный мудрец!

Прими с моей глубокой чашей

Увядший миртовый венец!

Друзья! вам сердце оставляю

И память прошлых красных дней,

Окованных счастливой ленью

На ложе маков и лилей;

Мои стихи дарю забвенью,

Последний вздох, о други, ей!

На тихий праздник погребенья

Я вас обязан пригласить;

Веселость, друг уединенья,

Билеты будет разносить…

Стекитесь резвою толпою,

Главы в венках, рука с рукою,

И пусть на гробе, где певец

Исчезнет в рощах Геликона,

Напишет беглый ваш резец:

«Здесь дремлет юноша-мудрец,

Питомец нег и Аполлона».

1815

Прощанье

Промчались годы заточенья;

Недолго, мирные друзья,

Нам видеть кров уединенья

И царскосельские поля.

Разлука ждет нас у порогу,

Зовет нас дальний света шум,

И каждый смотрит на дорогу

С волненьем гордых, юных дум.

Иной, под кивер спрятав ум,

Уже в воинственном наряде

Гусарской саблею махнул –

В крещенской утренней прохладе

Красиво мерзнет на параде,

А греться едет в караул;

Другой, рожденный быть вельможей,

Не честь, а почести любя,

У плута знатного в прихожей

Покорным плутом зрит себя;

Лишь я, судьбе во всем послушный,

Счастливой лени верный сын,

Душой беспечный, равнодушный,

Я тихо задремал один…

Равны мне писари, уланы,

Равны законы, кивера,

Не рвусь я грудью в капитаны

И не ползу в асессора;

Друзья! немного снисхожденья –

Оставьте красный мне колпак,

Пока его за прегрешенья

Не променял я на шишак,

Пока ленивому возможно,

Не опасаясь грозных бед,

Еще рукой неосторожной

В июле распахнуть жилет.

1817

«В последний раз, в сени уединенья, Моим стихам внимает наш пенат…»

В последний раз, в сени уединенья,

Моим стихам внимает наш пенат.

Лицейской жизни милый брат,

Делю с тобой последние мгновенья.

Прошли лета соединенья;

Разорван он, наш верный кру

Прости! Хранимый небом,

Не разлучайся, милый друг,

С свободою и Фебом!

Узнай любовь, неведомую мне,

Любовь надежд, восторгов, упоенья:

И дни твои полетом сновиденья

Да пролетят в счастливой тишине!

Прости! Где б ни был я: в огне ли смертной битвы,

При мирных ли брегах родимого ручья,

Святому братству верен я.

И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?),

Пусть будут счастливы все, все твои друзья!

1817

Дружба

Что дружба? Легкий пыл похмелья,

Обиды вольный разговор,

Обмен тщеславия, безделья

Иль покровительства позор.

1821

Друзьям

Вчера был день разлуки шумной,

Вчера был Вакха буйный пир,

При кликах юности безумной,

При громе чаш, при звуке лир.

Так! Музы вас благословили,

Венками свыше осеня,

Когда вы, други, отличили

Почетной чашею меня.

Честолюбивой позолотой

Не ослепляя наших глаз,

Она не суетной работой,

Не резьбою пленяла нас;

Но тем одним лишь отличалась,

Что, жажду скифскую поя,

Бутылка полная вливалась

В ее широкие края.

Я пил – и думою сердечной

Во дни минувшие летал

И горе жизни скоротечной,

И сны любви воспоминал;

Меня смешила их измена:

И скорбь исчезла предо мной

Как исчезает в чашах пена

Под зашипевшею струей.

1822

Желание славы

Когда, любовию и негой упоенный,

Безмолвно пред тобой коленопреклоненный,

Я на тебя глядел и думал: ты моя, –

Ты знаешь, милая, желал ли славы я;

Ты знаешь: удален от ветреного света,

Скучая суетным прозванием поэта,

Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал

Жужжанью дальному упреков и похвал.

Могли ль меня молвы тревожить приговоры,

Когда, склонив ко мне томительные взоры

И руку на главу мне тихо наложив,

Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив?

Другую, как меня, скажи, любить не будешь?

Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь?

А я стесненное молчание хранил,

Я наслаждением весь полон был, я мнил,

Что нет грядущего, что грозный день разлуки

Не придет никогда… И что же? Слезы, муки,

Измены, клевета, всё на главу мою

Обрушилося вдруг… Что я, где я? Стою,

Как путник, молнией постигнутый в пустыне,

И все передо мной затмилося! И ныне

Я новым для меня желанием томим:

Желаю славы я, чтоб именем моим

Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною

Окружена была, чтоб громкою молвою

Все, все вокруг тебя звучало обо мне,

Чтоб, гласу верному внимая в тишине,

Ты помнила мои последние моленья

В саду, во тьме ночной, в минуту разлученья.

1825

К ***

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыл твой голос нежный,

Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

1825

19 октября

Роняет лес багряный свой убор,

Сребрит мороз увянувшее поле,

Проглянет день как будто поневоле

И скроется за край окружных гор.

Пылай, камин, в моей пустынной келье;

А ты, вино, осенней стужи друг,

Пролей мне в грудь отрадное похмелье,

Минутное забвенье горьких мук.

Печален я: со мною друга нет,

С кем долгую запил бы я разлуку,

Кому бы мог пожать от сердца руку

И пожелать весёлых много лет.

Я пью один; вотще воображенье

Вокруг меня товарищей зовет;

Знакомое не слышно приближенье,

И милого душа моя не ждет.

Я пью один, и на брегах Невы

Меня друзья сегодня именуют…

Но многие ль и там из вас пируют?

Ещё кого не досчитались вы?

Кто изменил пленительной привычке?

Кого от вас увлек холодный свет?

Чей глас умолк на братской перекличке?

Кто не пришел? Кого меж вами нет?

Он не пришел, кудрявый наш певец,

С огнём в очах, с гитарой сладкогласной:

Под миртами Италии прекрасной

Он тихо спит, и дружеский резец

Не начертал над русскою могилой

Слов несколько на языке родном,

Чтоб некогда нашёл привет унылый

Сын севера, бродя в краю чужом.

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,

Чужих небес любовник беспокойный?

Иль снова ты проходишь тропик знойный

И вечный лед полунощных морей?

Счастливый путь!.. С лицейского порога

Ты на корабль перешагнул шутя,

И с той поры в морях твоя дорога,

О волн и бурь любимое дитя!

Ты сохранил в блуждающей судьбе

Прекрасных лет первоначальны нравы:

Лицейский шум, лицейские забавы

Средь бурных волн мечталися тебе;

Ты простирал из-за моря нам руку,

Ты нас одних в младой душе носил

И повторял: «На долгую разлуку

Нас тайный рок, быть может, осудил!»

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он как душа неразделим и вечен –

Неколебим, свободен и беспечен

Срастался он под сенью дружных муз.

Куда бы нас ни бросила судьбина,

И счастие куда б ни повело,

Всё те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село.

Из края в край преследуем грозой,

Запутанный в сетях судьбы суровой,

Я с трепетом на лоно дружбы новой,

Устав, приник ласкающей главой…

С мольбой моей печальной и мятежной,

С доверчивой надеждой первых лет,

Друзьям иным душой предался нежной;

Но горек был небратский их привет.

И ныне здесь, в забытой сей глуши,

В обители пустынных вьюг и хлада,

Мне сладкая готовилась отрада:

Троих из вас, друзей моей души,

Здесь обнял я. Поэта дом опальный,

О Пущин мой, ты первый посетил;

Ты усладил изгнанья день печальный,

Ты в день его лицея превратил.

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,

Хвала тебе – фортуны блеск холодный

Не изменил души твоей свободной:

Всё тот же ты для чести и друзей.

Нам разный путь судьбой назначен строгой;

Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:

Но невзначай проселочной дорогой

Мы встретились и братски обнялись.

Когда постиг меня судьбины гнев,

Для всех чужой, как сирота бездомный,

Под бурею главой поник я томной

И ждал тебя, вещун пермесских дев,

И ты пришёл, сын лени вдохновенный,

О Дельвиг мой: твой голос пробудил

Сердечный жар, так долго усыпленный,

И бодро я судьбу благословил.

С младенчества дух песен в нас горел,

И дивное волненье мы познали;

С младенчества две музы к нам летали,

И сладок был их лаской наш удел:

Но я любил уже рукоплесканья,

Ты, гордый, пел для муз и для души;

Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,

Ты гений свой воспитывал в тиши.

Служенье муз не терпит суеты;

Прекрасное должно быть величаво:

Но юность нам советует лукаво,

И шумные нас радуют мечты…

Опомнимся – но поздно! и уныло

Глядим назад, следов не видя там.

Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,

Мой брат родной по музе, по судьбам?

Пора, пора! душевных наших мук

Не стоит мир; оставим заблужденья!

Сокроем жизнь под сень уединенья!

Я жду тебя, мой запоздалый друг –

Приди; огнём волшебного рассказа

Сердечные преданья оживи;

Поговорим о бурных днях Кавказа,

О Шиллере, о славе, о любви.

Пора и мне… пируйте, о друзья!

Предчувствую отрадное свиданье;

Запомните ж поэта предсказанье:

Промчится год, и с вами снова я,

Исполнится завет моих мечтаний;

Промчится год, и я явлюся к вам!

О сколько слёз и сколько восклицаний,

И сколько чаш, подъятых к небесам!

И первую полней, друзья, полней!

И всю до дна в честь нашего союза!

Благослови, ликующая муза,

Благослови: да здравствует лицей!

Наставникам, хранившим юность нашу,

Всем честию, и мёртвым и живым,

К устам подъяв признательную чашу,

Не помня зла, за благо воздадим.

Полней, полней! и, сердцем возгоря,

Опять до дна, до капли выпивайте!

Но за кого? о други, угадайте…

Ура, наш царь! так! выпьем за царя.

Он человек! им властвует мгновенье.

Он раб молвы, сомнений и страстей;

Простим ему неправое гоненье:

Он взял Париж, он основал лицей.

Пируйте же, пока ещё мы тут!

Увы, наш круг час от часу редеет;

Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет;

Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;

Невидимо склоняясь и хладея,

Мы близимся к началу своему…

Кому ‹ж› из нас под старость день лицея

Торжествовать придется одному?

Несчастный друг! средь новых поколений

Докучный гость и лишний, и чужой,

Он вспомнит нас и дни соединений,

Закрыв глаза дрожащею рукой…

Пускай же он с отрадой хоть печальной

Тогда сей день за чашей проведёт,

Как ныне я, затворник ваш опальный,

Его провел без горя и забот.

1825

И.И. Пущину

Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил.

Молю святое провиденье:

Да голос мой душе твоей

Дарует то же утешенье,

Да озарит он заточенье

Лучом лицейских ясных дней!

1826

К Вяземскому

Так море, древний душегубец,

Воспламеняет гений твой?

Ты славишь лирой золотой

Нептуна грозного трезубец.

Не славь его. В наш гнусный век

Седой Нептун земли союзник.

На всех стихиях человек –

Тиран, предатель или узник.

1826

Баратынскому

О ты, который сочетал

С глубоким чувством вкус толь верный,

И точный ум, и слог примерный,

О, ты, который избежал

Сентиментальности манерной

И в самый легкой мадригал

Умел………..

1827

Моцарт и Сальери

Сцена 1

Комната.

Сальери

Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет – и выше. Для меня

Так это ясно, как простая гамма.

Родился я с любовию к искусству;

Ребенком будучи, когда высоко

Звучал орган в старинной церкви нашей,

Я слушал и заслушивался – слезы

Невольные и сладкие текли.

Отверг я рано праздные забавы;

Науки, чуждые музыке, были

Постылы мне; упрямо и надменно

От них отрекся я и предался

Одной музыке. Труден первый шаг

И скучен первый путь. Преодолел

Я ранние невзгоды. Ремесло

Поставил я подножием искусству;

Я сделался ремесленник: перстам

Придал послушную, сухую беглость

И верность уху. Звуки умертвив,

Музыку я разъял, как труп. Поверил

Я алгеброй гармонию. Тогда

Уже дерзнул, в науке искушенный,

Предаться неге творческой мечты.

Я стал творить; но в тишине, но в тайне,

Не смея помышлять еще о славе.

Нередко, просидев в безмолвной келье

Два, три дня, позабыв и сон и пищу,

Вкусив восторг и слезы вдохновенья,

Я жег мой труд и холодно смотрел,

Как мысль моя и звуки, мной рожденны,

Пылая, с легким дымом исчезали.

Что говорю? Когда великий Глюк

Явился и открыл нам новы тайны

(Глубокие, пленительные тайны),

Не бросил ли я все, что прежде знал,

Что так любил, чему так жарко верил,

И не пошел ли бодро вслед за ним

Безропотно, как тот, кто заблуждался

И встречным послан в сторону иную?

Усильным, напряженным постоянством

Я наконец в искусстве безграничном

Достигнул степени высокой. Слава

Мне улыбнулась; я в сердцах людей

Нашел созвучия своим созданьям.

Я счастлив был: я наслаждался мирно

Своим трудом, успехом, славой; также

Трудами и успехами друзей,

Товарищей моих в искусстве дивном.

Нет! никогда я зависти не знал,

О, никогда! – ниже, когда Пиччини

Пленить умел слух диких парижан,

Ниже, когда услышал в первый раз

Я Ифигении начальны звуки.

Кто скажет, чтоб Сальери гордый был

Когда-нибудь завистником презренным,

Змеей, людьми растоптанною, вживе

Песок и пыль грызущею бессильно?

Никто!.. А ныне – сам скажу – я ныне

Завистник. Я завидую; глубоко,

Мучительно завидую. – О небо!

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений – не в награду

Любви горящей, самоотверженья,

Трудов, усердия, молений послан –

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!

Входит Моцарт.

Моцарт

Ага! увидел ты! а мне хотелось

Тебя нежданной шуткой угостить.

Сальери

Ты здесь! – Давно ль?

Моцарт

Сейчас. Я шел к тебе,

Нес кое-что тебе я показать;

Но, проходя перед трактиром, вдруг

Услышал скрыпку… Нет, мой друг, Сальери!

Смешнее отроду ты ничего

Не слыхивал… Слепой скрыпач в трактире

Разыгрывал voi che sapete. Чудо!

Не вытерпел, привел я скрыпача,

Чтоб угостить тебя его искусством.

Войди!

Входит слепой старик со скрыпкой.

Из Моцарта нам что-нибудь!

Старик играет арию из Дон-Жуана;

Моцарт хохочет.

Сальери

И ты смеяться можешь?

Моцарт

Ах, Сальери!

Ужель и сам ты не смеешься?

Сальери

Нет.

Мне не смешно, когда маляр негодный

Мне пачкает Мадонну Рафаэля,

Мне не смешно, когда фигляр презренный

Пародией бесчестит Алигьери.

Пошел, старик.

Моцарт

Постой же: вот тебе, Пей за мое здоровье.

Старик уходит.

Ты, Сальери,

Не в духе нынче. Я приду к тебе

В другое время.

Сальери

Что ты мне принес?

Моцарт

Нет – так; безделицу. Намедни ночью

Бессонница моя меня томила,

И в голову пришли мне две, три мысли.

Сегодня их я набросал. Хотелось

Твое мне слышать мненье; но теперь

Тебе не до меня.

Сальери

Ах, Моцарт, Моцарт!

Когда же мне не до тебя? Садись;

Я слушаю.

Моцарт

(за фортепиано)

Представь себе… кого бы?

Ну, хоть меня – немного помоложе;

Влюбленного – не слишком, а слегка –

С красоткой, или с другом – хоть с тобой,

Я весел… Вдруг: виденье гробовое,

Незапный мрак иль что-нибудь такое…

Ну, слушай же.

(Играет.)

Сальери

Ты с этим шел ко мне

И мог остановиться у трактира

И слушать скрыпача слепого! – Боже!

Ты, Моцарт, недостоин сам себя.

Моцарт

Что ж, хорошо?

Сальери

Какая глубина! Какая смелость и какая стройность!

Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь;

Я знаю, я.

Моцарт

Ба! право? может быть…

Но божество мое проголодалось.

Сальери

Послушай: отобедаем мы вместе

В трактире Золотого Льва.

Моцарт

Пожалуй;

Я рад. Но дай схожу домой сказать

Жене, чтобы меня она к обеду

Не дожидалась.

(Уходит.)

Сальери

Жду тебя; смотри ж.

Нет! не могу противиться я доле

Судьбе моей: я избран, чтоб его

Остановить – не то мы все погибли,

Мы все, жрецы, служители музыки,

Не я один с моей глухою славой….

Что пользы, если Моцарт будет жив

И новой высоты еще достигнет?

Подымет ли он тем искусство? Нет;

Оно падет опять, как он исчезнет:

Наследника нам не оставит он.

Что пользы в нем? Как некий херувим,

Он несколько занес нам песен райских,

Чтоб, возмутив бескрылое желанье

В нас, чадах праха, после улететь!

Так улетай же! чем скорей, тем лучше.

Вот яд, последний дар моей Изоры.

Осьмнадцать лет ношу его с собою –

И часто жизнь казалась мне с тех пор

Несносной раной, и сидел я часто

С врагом беспечным за одной трапезой,

И никогда на шепот искушенья

Не преклонился я, хоть я не трус,

Хотя обиду чувствую глубоко,

Хоть мало жизнь люблю. Все медлил я.

Как жажда смерти мучила меня,

Что умирать? я мнил: быть может, жизнь

Мне принесет незапные дары;

Быть может, посетит меня восторг

И творческая ночь и вдохновенье;

Быть может, новый Гайден сотворит

Великое – и наслажуся им…

Как пировал я с гостем ненавистным,

Быть может, мнил я, злейшего врага

Найду; быть может, злейшая обида

В меня с надменной грянет высоты –

Тогда не пропадешь ты, дар Изоры.

И я был прав! и наконец нашел

Я моего врага, и новый Гайден

Меня восторгом дивно упоил!

Теперь – пора! заветный дар любви,

Переходи сегодня в чашу дружбы.

Сцена II

Особая комната в трактире; фортепиано.

Моцарт и Сальери за столом.

Сальери

Что ты сегодня пасмурен?

Моцарт

Я? Нет!

Сальери

Ты верно, Моцарт, чем-нибудь расстроен?

Обед хороший, славное вино,

А ты молчишь и хмуришься.

Моцарт

Признаться,

Мой Requiem меня тревожит.

Сальери

А!Ты сочиняешь Requiem?

Давно ли?

Моцарт

Давно, недели три.

Но странный случай…

Не сказывал тебе я?

Сальери

Нет.

Моцарт

Так слушай.

Недели три тому, пришел я поздно

Домой. Сказали мне, что заходил

За мною кто-то. Отчего – не знаю,

Всю ночь я думал: кто бы это был?

И что ему во мне? Назавтра тот же

Зашел и не застал опять меня.

На третий день играл я на полу

С моим мальчишкой. Кликнули меня;

Я вышел. Человек, одетый в черном,

Учтиво поклонившись, заказал

Мне Requiem и скрылся. Сел я тотчас

И стал писать – и с той поры за мною

Не приходил мой черный человек;

А я и рад: мне было б жаль расстаться

С моей работой, хоть совсем готов

Уж Requiem. Но между тем я…

Сальери

Что?

Моцарт

Мне совестно признаться в этом…

Сальери

В чем же?

Моцарт

Мне день и ночь покоя не дает

Мой черный человек. За мною всюду

Как тень он гонится. Вот и теперь

Мне кажется, он с нами сам-третей

Сидит.

Сальери

И, полно! что за страх ребячий?

Рассей пустую думу. Бомарше

Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,

Как мысли черные к тебе придут,

Откупори шампанского бутылку

Иль перечти “Женитьбу Фигаро”».

Моцарт

Да! Бомарше ведь был тебе приятель;

Ты для него «Тарара» сочинил,

Вещь славную. Там есть один мотив…

Я все твержу его, когда я счастлив…

Ла ла ла ла… Ах, правда ли, Сальери,

Что Бомарше кого-то отравил?

Сальери

Не думаю: он слишком был смешон

Для ремесла такого.

Моцарт

Он же гений,

Как ты да я.

А гений и злодейство –

Две вещи несовместные.

Не правда ль?

Сальери

Ты думаешь?

(Бросает яд в стакан Моцарта.)

Ну, пей же.

Моцарт

За твое

Здоровье, друг, за искренний союз,

Связующий Моцарта и Сальери,

Двух сыновей гармонии.

(Пьет.)

Сальери

Постой, Постой, постой!..

Ты выпил… без меня?

Моцарт

(бросает салфетку на стол)

Довольно, сыт я.

(Идет к фортепиано.)

Слушай же, Сальери, Мой Requiem.

(Играет.)

Ты плачешь?

Сальери

Эти слезы

Впервые лью: и больно и приятно,

Как будто тяжкий совершил я долг,

Как будто нож целебный мне отсек

Страдавший член! Друг Моцарт, эти слезы…

Не замечай их. Продолжай, спеши

Еще наполнить звуками мне душу…

Моцарт

Когда бы все так чувствовали силу

Гармонии! Но нет: тогда б не мог

И мир существовать; никто б не стал

Заботиться о нуждах низкой жизни;

Все предались бы вольному искусству.

Нас мало избранных, счастливцев праздных,

Пренебрегающих презренной пользой,

Единого прекрасного жрецов.

Не правда ль? Но я нынче нездоров,

Мне что-то тяжело; пойду засну.

Прощай же!

Сальери

До свиданья.

(Один.)

Ты заснешь

Надолго, Моцарт!

Но ужель он прав,

И я не гений? Гений и злодейство

Две вещи несовместные. Неправда:

А Бонаротти? Или это сказка

Тупой, бессмысленной толпы – и не был

Убийцею создатель Ватикана?

1830

Элегия

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино – печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть – на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

‹1830›

«Чем чаще празднует лицей…»

Чем чаще празднует лицей

Свою святую годовщину,

Тем робче старый круг друзей

В семью стесняется едину,

Тем реже он; тем праздник наш

В своем веселии мрачнее;

Тем глуше звон заздравных чаш

Так дуновенья бурь земных

И нас нечаянно касались,

И мы средь пиршеств молодых

Душою часто омрачались;

Мы возмужали; рок судил

И нам житейски испытанья,

И смерти дух средь нас ходил

Шесть мест упраздненных стоят,

Шести друзей не узрим боле,

Они разбросанные спят –

Кто здесь, кто там на ратном поле,

Кто дома, кто в земле чужой,

Кого недуг, кого печали

Свели во мрак земли сырой,

И надо всеми мы рыдали.

И мнится, очередь за мной,

Зовет меня мой Дельвиг милый,

Товарищ юности живой,

Товарищ юности унылой,

Товарищ песен молодых,

Пиров и чистых помышлений,

Туда, в толпу теней родных

Навек от нас утекший гений.

Тесней, о милые друзья,

Тесней наш верный круг составим,

Почившим песнь окончил я,

Живых надеждою поздравим,

Надеждой некогда опять

В пиру лицейском очутиться,

Всех остальных еще обнять

И новых жертв уж не страшиться.

1831

«Пора, мой друг, пора! покоя сердца просит…»

Пора, мой друг, пора! покоя сердца просит –

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём

Предполагаем жить, и глядь – как раз – умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля –

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

1834

Д. В. Давыдову

Тебе, певцу, тебе, герою!

Не удалось мне за тобою

При громе пушечном, в огне

Скакать на бешеном коне.

Наездник смирного Пегаса,

Носил я старого Парнаса

Из моды вышедший мундир:

Но и по этой службе трудной,

И тут, о мой наездник чудный,

Ты мой отец и командир.

Вот мой Пугач: при первом взгляде

Он виден – плут, казак прямой!

В передовом твоём отряде

Урядник был бы он лихой.

1836

Евгений Баратынский (1800–1844)

‹…›

Жажду иметь понятие о твоем «Годунове». Чудесный наш язык ко всему способен, я это чувствую, хотя не могу привести в исполнение. Он создан для Пушкина, а Пушкин для него. Я уверен, что трагедия твоя исполнена красот необыкновенных. Иди, довершай начатое, ты, в ком поселился гений!

Из письма Е.А. Баратынского А.С. Пушкину

Любовь и дружба

Любовь и дружбу различают,

Но как же различить хотят?

Их приобресть равно желают,

Лишь нам скрывать одну велят.

Пустая мысль! Обман напрасный!

Бывает дружба нежной, страстной,

Стесняет сердце, движет кровь,

И хоть таит свой огнь опасный,

Но с девушкой она прекрасной

Всегда похожа на любовь.

1819

В альбом

Земляк! в стране чужой, суровой

Сошлись мы вновь, и сей листок

Ждет от меня заветных строк

На память для разлуки новой.

Ты любишь милую страну,

Где жизнь и радость мы узнали,

Где зрели первую весну,

Где первой страстию пылали.

Покинул я предел родной!

Так и с тобою, друг мой милый,

Здесь проведу я день, другой,

И, как узнать? в стране чужой

Окончу я мой век унылый;

А ты увидишь дом отцов,

А ты узришь поля родные,

И прошлых счастливых годов

Вспомянешь были золотые.

Но где товарищ, где поэт,

Тобой с младенчества любимый?

Он совершил судьбы завет,

Судьбы, враждебной с юных лет

И до конца непримиримой!

Когда ж стихи мои найдешь,

Где складу нет, но чувство живо,

Ты их задумчиво прочтешь,

Глаза потупишь молчаливо…

И тихо лист перевернешь.

1819

Разлука

Расстались мы; на миг очарованьем,

На краткий миг была мне жизнь моя;

Словам любви внимать не буду я,

Не буду я дышать любви дыханьем!

Я всё имел, лишился вдруг всего;

Лишь начал сон… исчезло сновиденье!

Одно теперь унылое смущенье

Осталось мне от счастья моего.

1820

К Кюхельбекеру

Прости, Поэт! судьбина вновь

Мне посох странника вручила;

Но к Музам чистая любовь

Уж нас навек соединила!

Прости! бог весть – когда опять,

Желанный друг в гостях у друга,

Я счастье буду воспевать

И негу праздного досуга! –

О милый мой! всё в дар тебе –

И грусть, и сладость упованья!

Молись невидимой судьбе:

Она приближит час свиданья.

И я, с пустынных финских гор,

В отчизне бранного Одена,

К ней возведу молящий взор,

Упав смиренно на колена.

Строга-ль богиня будет к нам,

Пошлёт-ли весть соединенья? –

Пускай пред ней сольются там

Друзей согласные моленья!

18 января 1820

Родина

Я возвращуся к вам, поля моих отцов,

Дубравы мирные, священный сердцу кров!

Я возвращуся к вам, домашние иконы!

Пускай другие чтут приличия законы;

Пускай другие чтут ревнивый суд невежд;

Свободный наконец от суетных надежд,

От беспокойных снов, от ветреных желаний,

Испив безвременно всю чашу испытаний,

Не призрак счастия, но счастье нужно мне.

Усталый труженик, спешу к родной стране

Заснуть желанным сном под кровлею родимой.

О дом отеческий! о край всегда любимый!

Родные небеса! незвучный голос мой

В стихах задумчивых вас пел в стране чужой,

Вы мне повеете спокойствием и счастьем.

Как в пристани пловец, испытанный ненастьем,

С улыбкой слушает, над бездною воссев,

И бури грозный свист и волн мятежный рев;

Так, небо не моля о почестях и злате,

Спокойный домосед в моей безвестной хате,

Укрывшись от толпы взыскательных судей,

В кругу друзей своих, в кругу семьи своей,

Я буду издали глядеть на бури света.

Нет, нет, не отменю священного обета!

Пускай летит к шатрам бестрепетный герой;

Пускай кровавых битв любовник молодой

С волненьем учится, губя часы златые,

Науке размерять окопы боевые –

Я с детства полюбил сладчайшие труды.

Прилежный, мирный плуг, взрывающий бразды,

Почтеннее меча; полезный в скромной доле,

Хочу возделывать отеческое поле.

Оратай, ветхих дней достигший над сохой,

В заботах сладостных наставник будет мой;

Мне дряхлого отца сыны трудолюбивы

Помогут утучнить наследственные нивы.

А ты, мой старый друг, мой верный доброхот,

Усердный пестун мой, ты, первый огород

На отческих полях разведший в дни былые!

Ты поведешь меня в сады свои густые,

Деревьев и цветов расскажешь имена;

Я сам, когда с небес роскошная весна

Повеет негою воскреснувшей природе,

С тяжелым заступом явлюся в огороде;

Приду с тобой садить коренья и цветы.

О подвиг благостный! не тщетен будешь ты:

Богиня пажитей признательной фортуны!

Для них безвестный век, для них свирель и струны;

Они доступны всем и мне за легкий труд

Плодами сочными обильно воздадут.

От гряд и заступа спешу к полям и плугу;

А там, где ручеек по бархатному лугу

Катит задумчиво пустынные струи,

В весенний ясный день я сам, друзья мои,

У брега насажу лесок уединенный,

И липу свежую и тополь осребренный;

В тени их отдохнет мой правнук молодой;

Там дружба некогда сокроет пепел мой

И вместо мрамора положит на гробницу

И мирный заступ мой и мирную цевницу.

1821

Разуверение

Не искушай меня без нужды

Возвратом нежности твоей:

Разочарованному чужды

Все обольщенья прежних дней!

Уж я не верю увереньям,

Уж я не верую в любовь,

И не могу предаться вновь

Раз изменившим сновиденьям!

Слепой тоски моей не множь,

Не заводи о прежнем слова,

И, друг заботливый, больного

В его дремоте не тревожь!

Я сплю, мне сладко усыпленье;

Забудь бывалые мечты:

В душе моей одно волненье,

А не любовь пробудишь ты.

1821

«Приманкой ласковых речей…»

Приманкой ласковых речей

Вам не лишить меня рассудка!

Конечно, многих вы милей,

Но вас любить – плохая шутка!

Вам не нужна любовь моя,

Не слишком заняты вы мною,

Не нежность, прихоть вашу я

Признаньем страстным успокою.

Вам дорог я, твердите вы,

Но лишний пленник вам дороже,

Вам очень мил я, но, увы!

Вам и другие милы тоже.

С толпой соперников моих

Я состязаться не дерзаю

И превосходной силе их

Без битвы поле уступаю.

январь – февраль 1821

«Приятель строгий, ты не прав…»

Приятель строгий, ты не прав,

Несправедливы толки злые:

Друзья веселья и забав,

Мы не повесы записные!

По своеволию страстей

Себе мы правил не слагали,

Но пылкой жизнью юных дней,

Пока дышалося, дышали;

Любили шумные пиры;

Гостей весёлых той поры,

Забавы, шалости любили

И за роскошные дары

Младую жизнь благодарили.

Во имя лучших из богов,

Во имя Вакха и Киприды,

Мы пели счастье шалунов,

Сердечно презря крикунов

И их ревнивые обиды.

Мы пели счастье дней младых,

Меж тем летела наша младость;

Порой задумывалась радость

В кругу поклонников своих;

В душе больной от пищи многой,

В душе усталой пламень гас,

И за стаканом в добрый час

Застал нас как-то опыт строгой.

Наперсниц наших, страстных дев

Мы поцелуи позабыли,

И, пред суровым оробев,

Утехи крылья опустили.

С тех пор, любезный, не поём

Мы безрассудные забавы,

Смиренно дни свои ведём

И ждём от света доброй славы.

Теперь вопрос я отдаю

Тебе на суд. Подумай, мы ли

Переменили жизнь свою

Иль годы нас переменили?

‹1821›

«Живи смелей, товарищ мой…»

Живи смелей, товарищ мой,

Разнообразь досуг шутливый!

Люби, мечтай, пируй и пой,

Пренебреги молвы болтливой

И порицаньем, и хвалой!

О, как безумна жажда славы!

Равно исчезнут в бездне лет

И годы шумные побед,

И миг незнаемый забавы!

Всех смертных ждёт судьба одна:

Всех чередом поглотит Лета,

И философа-болтуна,

И длинноусого корнета,

И в молдаванке шалуна,

И в рубище анахорета.

Познай же цену срочных дней,

Лови пролётное мгновенье!

Исчезнет жизни сновиденье:

Кто был счастливей, кто умней.

Будь дружен с Музою моею,

Оставим мудрость мудрецам;

На что чиниться с жизнью нам,

Когда шутить мы можем о нею?

‹1821›

Поцелуй

Сей поцелуй, дарованный тобой,

Преследует мое воображенье:

И в шуме дня, и в тишине ночной

Я чувствую его напечатленье!

Сойдет ли сон и взор сомкнет ли мой, –

Мне снишься ты, мне снится наслажденье!

Обман исчез, нет счастья! и со мной

Одна любовь, одно изнеможенье.

1822

Признание

Притворной нежности не требуй от меня,

Я сердца моего не скрою хлад печальный.

Ты пра́ва, в нём уж нет прекрасного огня

Моей любви первоначальной.

Напрасно я себе на память приводил

И милый образ твой и прежние мечтанья:

Безжизненны мои воспоминанья,

Я клятвы дал, но дал их выше сил.

Я не пленён красавицей другою,

Мечты ревнивые от сердца удали;

Но годы долгие в разлуке протекли,

Но в бурях жизненных развлекся я душою.

Уж ты жила неверной тенью в ней;

Уже к тебе взывал я редко, принужденно,

И пламень мой, слабея постепенно,

Собою сам погас в душе моей.

Верь, жалок я один. Душа любви желает,

Но я любить не буду вновь;

Вновь не забудусь я: вполне упоевает

Нас только первая любовь.

Грущу я; но и грусть минует, знаменуя

Судьбины полную победу надо мной:

Кто знает? мнением сольюся я с толпой;

Подругу, без любви – кто знает? – изберу я.

На брак обдуманный я руку ей подам

И в храме стану рядом с нею,

Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,

И назову её моею;

И весть к тебе придёт, но не завидуй нам:

Обмена тайных дум не будет между нами,

Душевным прихотям мы воли не дадим:

Мы не сердца под брачными венцами,

Мы жребии свои соединим.

Прощай! Мы долго шли дорогою одною:

Путь новый я избрал, путь новый избери;

Печаль бесплодную рассудком усмири

И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.

Невластны мы в самих себе

И, в молодые наши леты,

Даём поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

‹1823›, ‹1832›

Д. Давыдову

Пока с восторгом я умею

Внимать рассказу славных дел,

Любовью к чести пламенею

И к песням муз не охладел,

Покуда русский я душою,

Забуду ль о счастливом дне,

Когда приятельской рукою

Пожал Давыдов руку мне!

О ты, который в пыл сражений

Полки лихие бурно мчал

И гласом бранных песнопений

Сердца бесстрашных волновал.

Так, так! покуда сердце живо

И трепетать ему не лень,

В воспоминанье горделиво

Хранить я буду оный день!

Клянусь, Давыдов благородный.

Я в том отчизною свободной,

Твоею лирой боевой

И славный год войны народной

В народе славной бородой!

1825

«Я был любим, твердила ты…»

Я был любим, твердила ты

Мне часто нежные обеты,

Хранят бесценные мечты

Слова, душой твоей согреты.

Нет, не могу не верить им:

Я был любим, я был любим!

Всё тот же я, любви моей

Судьба моя не изменила:

Я помню счастье прежних дней,

Хоть, может быть, его забыла,

Забыла милая моя, –

Но тот же я, всё тот же я!

К свиданью с ней мне нет пути.

Увы! когда б предстал я милой, –

Конечно, в жалость привести

Её бы мог мой взор унылый.

Одна мечта души моей –

Свиданье с ней, свиданье с ней.

Хитра любовь: никак она

Мне мой романс теперь внушает;

Её волнения полна,

Моя любезная читает,

Любовью прежней дышит вновь.

Хитра любовь, хитра любовь!

30 ноября или 1 декабря 1825

«Не подражай: своеобразен гений…»

Не подражай: своеобразен гений

И собственным величием велик;

Доратов ли, Шекспиров ли двойник,

Досаден ты: не любят повторений.

С Израилем певцу один закон:

Да не творит себе кумира он!

Когда тебя, Мицкевич вдохновенный,

Я застаю у Байроновых ног,

Я думаю: поклонник униженный!

Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог!

‹1828›

Память поэту^[3]

Когда твой голос, о поэт,

Смерть в высших звуках остановит,

Когда тебя во цвете лет

Нетерпеливый рок уловит, –

Кого закат могучих дней

Во глубине сердечной тронет?

Кто в отзыв гибели твоей

Стеснённой грудию восстонет,

И тихий гроб твой посетит,

И, над умолкшей Аонидой

Рыдая, пепел твой почтит

Нелицемерной панихидой?

Никто! Но сложится певцу

Канон намеднишним зоилом,

Уже кадящим мертвецу,

Чтобы живых задеть кадилом.

1842 или 1843

Дмитрий Веневитинов (1805–1827)

‹…›

Последних номеров «Телеграфа» я почти не читал, т. е. почти, оттого что прочел статью кн‹язя› Вяземского о замечаниях Давыдова на 3 статьи в «Зап‹исках› Напол‹еона›». Статья любопытная не столько по мыслям Вяз‹емского› об этой книжке, как по выпискам из Давыдова. Вот воин-поэт, какое сильное чувство любви к отечеству! И как видно, что это чувство в нем не предрассудок! Прочтите самую книжку, и вы будете в восхищении.

Из письма Д.В. Веневитинова А.И. Кошелеву

К друзьям

Пусть искатель гордой славы

Жертвует покоем ей!

Пусть летит он в бой кровавый

За толпой богатырей!

Но надменными венцами

Не прельщен певец лесов:

Я счастлив и без венцов,

С лирой, с верными друзьями.

Пусть богатства страсть терзает

Алчущих рабов своих!

Пусть их златом осыпает,

Пусть они из стран чужих

С нагруженными судами

Волны ярые дробят:

Я без золота богат

С лирой, с верными друзьями.

Пусть веселий рой шумящий

За собой толпы влечет!

Пусть на их алтарь блестящий

Каждый жертву понесет!

Не стремлюсь за их толпами –

Я без шумных их страстей

Весел участью своей

С лирой, с верными друзьями.

1821

К друзьям на новый год

Друзья! настал и новый год!

Забудьте старые печали,

И скорби дни, и дни забот,

И всё, чем радость убивали;

Но не забудьте ясных дней,

Забав, веселий легкокрылых,

Златых часов, для сердца милых,

И старых, искренних друзей.

Живите новым в новый год,

Покиньте старые мечтанья

И всё, что счастья не даёт,

А лишь одни родит желанья!

По-прежнему в год новый сей

Любите муз и песен сладость,

Любите шутки, игры, радость

И старых, искренних друзей.

Друзья! встречайте новый год

В кругу родных, среди свободы:

Пусть он для вас, друзья, течёт,

Как детства счастливые годы.

Но средь Петропольских затей

Не забывайте звуков лирных,

Занятий сладостных и мирных,

И старых, искренних друзей.

‹1823›

Сонет

К тебе, о чистый дух, источник вдохновенья,

На крылиях любви несется мысль моя:

Она затеряна в юдоли заточенья,

И все зовет ее в небесные края.

Но ты облек себя в завесу тайны вечной:

Напрасно силится мой дух к тебе парить.

Тебя читаю я во глубине сердечной,

И мне осталося надеяться, любить.

Греми надеждою, греми любовью, лира!

В преддверьи вечности греми его хвалой!

И если б рухнул мир, затмился свет эфира

И хаос задавил природу пустотой, –

Греми! Пусть сетуют среди развалин мира

Любовь с надеждою и верою святой!

1824

Поэт

Тебе знаком ли сын богов,

Любимец муз и вдохновенья?

Узнал ли б меж земных сынов

Ты речь его, его движенья? –

Не вспыльчив он, и строгий ум

Не блещет в шумном разговоре,

Но ясный луч высоких дум

Невольно светит в ясном взоре.

Пусть вкруг него, в чаду утех,

Бунтует ветреная младость, –

Безумный крик, холодный смех

И необузданная радость:

Все чуждо, дико для него,

На все безмолвно он взирает,

Лишь что-то редко с уст его

Улыбку беглую срывает.

Его богиня – простота,

И тихий гений размышленья

Ему поставил от рожденья

Печать молчанья на уста.

Его мечты, его желанья,

Его боязни, ожиданья –

Все тайна в нем, все в нем молчит:

В душе заботливо хранит

Он неразгаданные чувства.

Когда ж внезапно что-нибудь

Взволнует огненную грудь, –

Душа, без страха, без искусства.

Готова вылиться в речах

И блещет в пламенных очах.

И снова тих он, и стыдливый

К земле он опускает взор,

Как будто б слышал он укор

За невозвратные порывы.

О, если встретишь ты его

С раздумьем на челе суровом, –

Пройди без шума близ него,

Не нарушай холодным словом

Его священных, тихих снов!

Взгляни с слезой благоговенья

И молви: это сын богов,

Питомец муз и вдохновенья!

1826

Жизнь

Сначала жизнь пленяет нас:

В ней всё тепло, всё сердце греет

И, как заманчивый рассказ,

Наш ум причудливый лелеет.

Кой-что страшит издалека, –

Но в этом страхе наслажденье:

Он веселит воображенье,

Как о волшебном приключенье

Ночная повесть старика.

Но кончится обман игривой!

Мы привыкаем к чудесам.

Потом – на всё глядим лениво,

Потом – и жизнь постыла нам:

Её загадка и завязка

Уже длинна, стара, скучна,

Как пересказанная сказка

Усталому пред часом сна.

1826

К Пушкину

Известно мне: доступен гений

Для гласа искренних сердец.

К тебе, возвышенный певец,

Взываю с жаром песнопений.

Рассей на миг восторг святой,

Раздумье творческого духа,

И снисходительного слуха

Младую музу удостой.

Когда пророк свободы смелый,

Тоской измученный поэт,

Покинул мир осиротелый,

Оставя славы жаркий свет

И тень всемирныя печали,

Хвалебным громом прозвучали

Твои стихи ему вослед.

Ты дань принёс увядшей силе

И славе на его могиле

Другое имя завещал.

Ты тише, слаще воспевал

У муз похищенного Галла.

Волнуясь песнею твоей,

В груди восторженной моей

Душа рвалась и трепетала.

Но ты ещё не доплатил

Каменам долга вдохновенья;

К хвалам оплаканных могил

Прибавь весёлые хваленья.

Их ждёт ещё один певец:

Он наш, – жилец того же света.

Давно блестит его венец;

Но славы громкого привета

Звучней, отрадней глас поэта.

Наставник наш, наставник твой,

Он кроется в стране мечтаний,

В своей Германии родной.

Досель хладеющие длани

По струнам бегают порой,

И перерывчатые звуки,

Как после горестной разлуки

Старинной дружбы милый глас

К знакомым думам клонят нас.

Досель в нём сердце не остыло,

И верь, он с радостью живой

В приюте старости унылой

Ещё услышит голос твой.

И, может быть, тобой плененный,

Последним жаром вдохновенный,

Ответно лебедь запоёт

И, к небу с песнию прощанья

Стремя торжественный полёт,

В восторге дивного мечтанья

Тебя, о Пушкин, назовёт.

1826

Поэт и друг

Друг

Ты в жизни только расцветаешь,

И ясен мир перед тобой, –

Зачем же ты в душе младой

Мечту коварную питаешь?

Кто близок к двери гробовой,

Того уста не пламенеют,

Не так душа его пылка,

В приветах взоры не светлеют,

И так ли жмёт его рука?

Поэт

Мой друг! слова твои напрасны,

Не лгут мне чувства – их язык

Я понимать давно привык,

И их пророчества мне ясны.

Душа сказала мне давно:

Ты в мире молнией промчишься!

Тебе всё чувствовать дано,

Но жизнью ты не насладишься.

Друг

Не так природы строг завет.

Не презирай её дарами:

Она на радость юных лет

Даёт надежды нам с мечтами.

Ты гордо слышал их привет:

Она желание святое

Сама зажгла в твоей крови

И в грудь для пламенной любви

Вложила сердце молодое.

Поэт

Природа не для всех очей

Покров свой тайный подымает:

Мы все равно читаем в ней,

Но кто, читая, понимает?

Лишь тот, кто с юношеских дней

Был пламенным жрецом искусства,

Кто жизни не щадил для чувства,

Венец мученьями купил,

Над суетой вознёсся духом

И сердца трепет жадным слухом,

Как вещий голос, изловил! –

Тому, кто жребий довершил,

Потеря жизни не утрата –

Без страха мир покинет он!

Судьба в дарах своих богата,

И не один у ней закон:

Тому – процвесть с развитой силой

И смертью жизни след стереть,

Другому – рано умереть,

Но жить за сумрачной могилой!

Друг

Мой друг! зачем обман питать?

Нет! дважды жизнь нас не лелеет.

Я то люблю, что сердце греет,

Что я своим могу назвать,

Что наслажденье в полной чаше

Нам предлагает каждый день;

А что за гробом, то не наше:

Пусть величают нашу тень,

Наш голый остов отрывают,

По воле ветреной мечты

Дают ему лицо, черты

И призрак славой называют!

Поэт

Нет, друг мой! славы не брани:

Душа сроднилася с мечтою;

Она надеждою благою

Печали озаряла дни.

Мне сладко верить, что со мною

Не всё, не всё погибнет вдруг,

И что уста мои вещали:

Веселья мимолётный звук,

Напев задумчивой печали

Ещё напомнит обо мне,

И сильный стих не раз встревожит

Ум пылкий юноши во сне,

И старец со слезой, быть может,

Труды нелживые прочтёт;

Он в них души печать найдёт

И молвит слово состраданья:

«Как я люблю его созданья!

Он дышит жаром красоты,

В нём ум и сердце согласились,

И мысли полные носились

На лёгких крылиях мечты.

Как знал он жизнь, как мало жил!»

«Сбылись пророчества поэта…»

Сбылись пророчества поэта

И друг в слезах с началом лета

Его могилу посетил…

Как знал он жизнь! как мало жил!

1827

Михаил Лермонтов (1814–1841)

‹…›

Вот стихи какого-то Лермонтова, гусарского офицера…

Из письма П.А. Вяземского Д.В. Давыдову

«Итак, прощай! Впервые этот звук…»

Итак, прощай! Впервые этот звук

Тревожит так жестоко грудь мою.

Прощай! – шесть букв приносят столько мук!

Уносят всё, что я теперь люблю!

Я встречу взор ее прекрасных глаз,

И, может быть, как знать… в последний раз!

1830

Сабуровой

Как? вы поэта огорчили

И не наказаны потом?

Три года ровно вы шутили

Его любовью и умом?

Нет! вы не поняли поэта,

Его души печальный сон;

Вы небом созданы для света,

Но не для вас был создан он!..

1831

Монолог

Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете.

К чему глубокие познанья, жажда славы,

Талант и пылкая любовь свободы,

Когда мы их употребить не можем.

Мы, дети севера, как здешние растенья,

Цветем недолго, быстро увядаем…

Как солнце зимнее на сером небосклоне,

Так пасмурна жизнь наша. Так недолго

Ее однообразное теченье…

И душно кажется на родине,

И сердцу тяжко, и душа тоскует…

Не зная ни любви, ни дружбы сладкой,

Средь бурь пустых томится юность наша,

И быстро злобы яд её мрачит,

И нам горька остылой жизни чаша;

И уж ничто души не веселит.

1829

Два сокола

Степь, синея, расстилалась

Близ Азовских берегов.

Запад гас, и ночь спускалась;

Вихрь скользил между холмов.

И, тряхнувшись, в поле диком

Серый сокол тихо сел,

И к нему с ответным криком

Брат стрелою прилетел.

«Братец, братец, что ты видел?

Расскажи мне поскорей».

– «Ах, я свет возненавидел

И безжалостных людей».

– «Что ж ты видел там худого?» –

«Кучу каменных сердец:

Деве смех тоска мило́го,

Для детей тиран отец.

Девы мукой слез правдивых

Веселятся, как игрой,

И у ног самолюбивых

Гибнут юноши толпой!..

Братец, братец! ты что ж видел?

Расскажи мне поскорей!»

– «Свет и я возненавидел

И изменчивых людей.

Ношею обманов скрытых

Юность там удручена,

Вспоминаний ядовитых

Старость мрачная полна.

Гордость, верь ты мне, прекрасной

Забывается порой,

Но измена девы страстной –

Нож для сердца вековой!..»

1829

К N.N

Ты не хотел! но скоро волю рока

Узнаешь ты и в бездну упадешь;

Проколет грудь раскаяния нож.

Предстану я без горького упрека,

Но ты тогда совсем мой взор поймешь;

Но он тебе как меч, как яд опасен;

Захочешь ты проступку вновь помочь;

Нет, поздно, друг, твой будет труд напрасен:

Обратно взор тебя отгонит прочь!..

Я оттолкну униженную руку,

Я вспомню дружбу нашу как во сне;

Никто со мной делить не будет скуку;

Таких друзей не надо больше мне;

Ты хладен был, когда я зрел несчастье

Или удар печальной клеветы;

Но придет час: и будешь в горе ты,

И не пробудится в душе моей участье!..

1829

«Один среди людского шума…»

Один среди людского шума

Возрос под сенью чуждой я,

И гордо творческая дума

На сердце зрела у меня.

И вот прошли мои мученья,

Нашлися пылкие друзья,

И я, лишённый вдохновенья,

Скучал судьбою бытия.

И снова муки посетили

Мою воскреснувшую грудь,

Измены душу заразили

И не давали отдохнуть.

Я вспомнил прежние несчастья,

Но не найду в душе моей

Ни честолюбья, ни участья,

Ни слёз, ни пламенных страстей.

начало 1830

«Ты помнишь ли, как мы с тобою…»

Ты помнишь ли, как мы с тобою

Прощались позднею порою?

Вечерний выстрел загремел,

И мы с волнением внимали…

Тогда лучи уж догорали

И на море туман густел;

Удар с усилием промчался

И вдруг за бездною скончался.

Окончив труд дневных работ,

Я часто о тебе мечтаю,

Бродя вблизи пустынных вод,

Вечерним выстрелам внимаю.

И между тем как чередой

Глушит волнами их седыми,

Я плачу, я томим тоской,

Я умереть желаю с ними…

1830

Разлука

Я виноват перед тобою,

Цены услуг твоих не знал.

Слезами горькими, тоскою

Я о прощенье умолял,

Готов был, ставши на колени,

Проступком называть мечты, –

Мои мучительные пени

Бессмысленно отвергнул ты.

Зачем так рано, так ужасно

Я должен был узнать людей

И счастьем жертвовать напрасно

Холодной гордости твоей?..

Свершилось! Вечную разлуку

Трепеща вижу пред собой…

Ледя́ную встречаю руку

Моей пылающей рукой.

Желаю, чтоб воспоминанье

В чужих людя́х, в чужой стране

Не принесло тебе страданье

При сожаленье обо мне…

1830

К ***

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

Ты позабыла: я свободы

Для заблужденья не отдам;

И так пожертвовал я годы

Твоей улыбке и глазам,

И так я слишком долго видел

В тебе надежду юных дней

И целый мир возненавидел,

Чтобы тебя любить сильней.

Как знать, быть может, те мгновенья,

Что протекли у ног твоих,

Я отнимал у вдохновенья!

А чем ты заменила их?

Быть может, мыслию небесной

И силой духа убежден,

Я дал бы миру дар чудесный,

А мне за то бессмертье он?

Зачем так нежно обещала

Ты заменить его венец,

Зачем ты не была сначала,

Какою стала наконец!

Я горд!.. прости! люби другого,

Мечтай любовь найти в другом;

Чего б то ни было земного

Я не соделаюсь рабом.

К чужим горам под небо юга

Я удалюся, может быть;

Но слишком знаем мы друг друга,

Чтобы друг друга позабыть.

Отныне стану наслаждаться

И в страсти стану клясться всем;

Со всеми буду я смеяться,

А плакать не хочу ни с кем;

Начну обманывать безбожно,

Чтоб не любить, как я любил;

Иль женщин уважать возможно,

Когда мне ангел изменил?

Я был готов на смерть и муку

И целый мир на битву звать,

Чтобы твою младую руку –

Безумец! – лишний раз пожать!

Не знав коварную измену,

Тебе я душу отдавал;

Такой души ты знала ль цену?

Ты знала – я тебя не знал!

1832

К ***

Мой друг, напрасное старанье!

Скрывал ли я свои мечты?

Обыкновенный звук, названье,

Вот всё, чего не знаешь ты.

Пусть в этом имени хранится,

Быть может, целый мир любви.

Но мне ль надеждами делиться?

Надежды… о! они мои,

Мои – они святое царство

Души задумчивой моей…

Ни страх, ни ласки, ни коварство,

Ни горький смех, ни плач людей,

Дай мне сокровища вселенной,

Уж никогда не долетят

В тот угол сердца отдаленный,

Куда запрятал я мой клад.

Как помню, счастье прежде жило

И слезы крылись в месте том:

Но счастье скоро изменило,

А слезы вытекли потом.

Беречь сокровища святые

Теперь я выучен судьбой;

Не встретят их глаза чужие,

Они умрут во мне, со мной!..

1832

«В рядах стояли безмолвной толпой…»

В рядах стояли безмолвной толпой,

Когда хоронили мы друга;

Лишь поп полковой бормотал – и порой

Ревела осенняя вьюга.

Кругом кивера над могилой святой

Недвижны в тумане сверкали,

Уланская шапка да меч боевой

На гробе дощатом лежали.

И билося сердце в груди не одно,

И в землю все очи смотрели,

Как будто бы всё, что уж ей отдано,

Они у ней вырвать хотели.

Напрасные слезы из глаз не текли:

Тоска наши души сжимала,

И горсть роковая прощальной земли,

Упавши на гроб, застучала.

Прощай, наш товарищ, недолго ты жил,

Певец с голубыми очами,

Лишь крест деревянный себе заслужил

Да вечную память меж нами!

1833–1834

Смерть поэта

Отмщенья, государь, отмщенья!
Паду к ногам твоим:
Будь справедлив и накажи убийцу,
Чтоб казнь его в позднейшие века
Твой правый суд потомству возвестила,
Чтоб видели злодеи в ней пример.

Погиб поэт! – невольник чести –

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Не вынесла душа поэта

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

Один, как прежде… и убит!

Убит!.. к чему теперь рыданья,

Пустых похвал ненужный хор

И жалкий лепет оправданья?

Судьбы свершился приговор!

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?

Что ж? веселитесь… – он мучений

Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно

Навел удар… спасенья нет:

Пустое сердце бьется ровно.

В руке не дрогнул пистолет,

И что за диво?.. издалека,

Подобный сотням беглецов,

На ловлю счастья и чинов

Заброшен к нам по воле рока;

Смеясь, он дерзко презирал

Земли чужой язык и нравы;

Не мог щадить он нашей славы;

Не мог понять в сей миг кровавый,

На что он руку поднимал!..

И он убит – и взят могилой,

Как тот певец, неведомый, но милый,

Добыча ревности глухой,

Воспетый им с такою чудной силой,

Сраженный, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной

Вступил он в этот свет, завистливый и душный

Для сердца вольного и пламенных страстей?

Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,

Зачем поверил он словам и ласкам ложным,

Он, с юных лет постигнувший людей?..

И прежний сняв венок, – они венец терновый,

Увитый лаврами, надели на него:

Но иглы тайные сурово

Язвили славное чело;

Отравлены его последние мгновенья

Коварным шепотом насмешливых невежд,

И умер он – с напрасной жаждой мщенья,

С досадой тайною обманутых надежд.

Замолкли звуки чудных песен,

Не раздаваться им опять:

Приют певца угрюм и тесен,

И на устах его печать.

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов!

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда – всё молчи!..

Но есть и божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждет;

Он не доступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед.

Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

1837

Сноски

1

Абшид – отставка.

(обратно)

2

Стихотворение обращено к Евгению Баратынскому.

(обратно)

3

Впервые напечатано в журнале «Современник» в. 1843 г. под заглавием «Когда твой голос и с подписью Е. Баратынский. И. С. Тургенев поместил это стихотворение в «Современнике» в 1854 г. под заглавием «На смерть Лермонтова».

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация