Библиотека :)

Земное притяжение. Селфи с судьбой [сборник litres] 2585K - Татьяна Витальевна Устинова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Татьяна Витальевна Устинова Земное притяжение Селфи с судьбой

© Устинова Т.В., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Земное притяжение

– Всё выше, и выше, и выше стремим мы полёт наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ!..

На «границах» связка ключей вывалилась из замка и брякнулась под крыльцо. Замок закачался на дужке.

– Что такое!.. – Светлана Ивановна, только что бодро гудевшая себе под нос «Марш авиаторов», подивилась на замок, перегнулась через перила и стала шарить глазами. Вон она, связка-то!.. Ишь ты, далеко ускакала!..

Светлана Ивановна спустилась с крыльца – доски поскрипывали, – подобрала ключи, нацелилась было на замок и тут только сообразила, что он открыт!.. Выходит, директор уже на месте, раньше неё прибыл, неслыханное дело!..

…Позвольте, как – на месте? Если замок в петли продет и на одной дужке болтается? Что ж это, директор дверь отпер, сам подался куда-то, а всё библиотечное хозяйство нараспашку оставил? На одну дужку только и прикрыл?

Светлана Ивановна заволновалась, заторопилась, крыльцо под ней заходило ходуном. Она отцепила замок, пристроила его на всегдашнее место – на гвоздик с правой стороны, – распахнула дверь. Изнутри сразу потянуло запахом пыли и старых книг.

– Пётр Сергеевич, вы здесь?.. Или где?

Никто не отозвался.

Библиотекарша кое-как подпёрла обшитую старым дерматином дверь цветочным горшком с геранью. Дверь осенью подпирали старинным чугунным утюгом, должно быть, в полпуда весом, а вот весной – горшком с геранью.

Неладное началось сразу же. Под ноги Светлане Ивановне как будто текла бумажная река. Библиотекарша ахнула и прижала к груди гигантскую клеёнчатую сумку.

Река состояла из газет и журналов, и все они были измяты, словно истоптаны, ими был устлан весь пол в коридоре, так что даже ковровой дорожки не видно.

– Батюшки светы, – пробормотала Светлана Ивановна, и подбородок у неё задрожал, и дыхание сбилось.

В карманчике сумки она нашарила лекарство, выдавила крохотный красный шарик и кинула под язык.

Ступая по бумажной реке, она осторожно заглянула в «абонемент» и зажмурилась от ужаса – здесь всё было вверх дном, все книги вытащены, выворочены, как будто их били и насиловали. Стеллажи, без книг похожие на скелеты, сдвинуты с места, даже цветочные горшки опрокинуты!..

– Батюшки, – повторила Светлана Ивановна и подумала: хорошо бы сейчас упасть в обморок, но падать в обморок она не умела.

Тело человека, лежащего на полу позади стола с выдвинутыми и выпотрошенными ящиками, показалось ей не таким уж страшным.

Оно должно было там лежать, и оно лежало.

– Пётр Сергеевич, – позвала Светлана Ивановна и наклонилась над телом. – Петя!.. Что с тобой? Зачем ты здесь лёг?

Было совершенно очевидно, что директор библиотеки ничего и никогда не сможет ей ответить, что это даже и не директор, а то, что от него осталось, – пустая оболочка, не нужная больше и не слишком на директора и похожая!..

Светлана Ивановна сделала неловкое судорожное движение, и из её гигантской сумки на тело посыпались ручки, кошелёк, дурацкое зеркальце с картинкой на крышке, глазные капли, пузырёк тёмного стекла, полоска пластыря, скатанные в нейлоновый узелок запасные носки.

Она кинулась их собирать, а из сумки всё продолжало сыпаться, и когда она горячей потной ладонью случайно коснулась руки Петра Сергеевича, оказалось, что та холодна и тверда.

– Всё, – сказала Светлана Ивановна и ощупью села на стул. – Вот и всё.

…На «Скорой» приехал молодой, бесцеремонный фельдшер, который всё болтал по телефону и на вопросы только махал рукой – вы что, мол, не видите, я занят, – а как глянул на тело, так весь позеленел и выскочил в палисадник, а Петра Сергеевича на носилки погрузили щетинистые похмельные санитары и понесли неловко, неумело.

– Тихо там, уроните его! – закричала на санитаров Светлана Ивановна, а Галя всхлипнула.

– Да ему уж без разницы, мамаша, – отозвался один из похмельных.

Участковый Игорёчек, которого по молодости лет только так и звали, растерянно бродил по бумажному морю и бормотал себе под нос, что сейчас подъедет начальство, а пока не подъедет, трогать в библиотеке ничего нельзя. Под окнами переговаривались и курили сбежавшиеся соседи – библиотека имени Новикова-Прибоя располагалась в «частном секторе», кругом сплошь сады и в глубине садов – деревянные дома под железными крышами.

– И ведь как знал, как знал, – повторяла Светлана Ивановна. Крохотные красные шарики – лекарство – больше не помогали, она тяжело, прерывисто дышала, и в груди как будто паровой молот стучал – бух, бух. – Он ведь мне сколько раз говорил: если я раньше тебя помру, сделай милость, позвони в Москву, сообщи там… Он же сам-то московский!

– Да-а-а, – тянула Галя и всхлипывала.

– Что да, ну что да-то, ведь он молодой совсем мужик! – через силу говорила Светлана Ивановна. – В прошлом году юбилей справляли, пятьдесят лет, разве ж это возраст!.. Я над ним смеялась, бывало: ты, Петь, на моих похоронах простудишься!

– Так он не сам себя, Светланочка Ивановна, его ведь… убили, да? Ведь убили?..

Старая библиотекарша махнула на Галю рукой.

Во дворе зафырчала санитарная машина, зачем-то наддала сиреной, Светлана Ивановна схватилась за сердце.

– Галя, поищи там в сумке телефон-то. Надо звонить, раз покойный приказывал. Господи, это ж не произнести даже, Пётр Сергеевич наш – покойный! А ещё очки и записную книжечку. Поищи там, Галя…

Очки и записная книжка оказались в сумке, а телефон валялся на полу под столом.

Светлана Ивановна нацепила очки, долго, ничего перед собой не различая, листала книжечку – из неё выпадали какие-то бумажки, Галя их все поднимала и складывала себе на колено.

– Ну вот. Петиной рукой записано. Известить Раису Васильевну Горбухину. И телефон, московский, должно быть. Четыреста девяносто пять впереди – это же Москва?

Галя пожала плечами.

Светлана Ивановна так же долго набирала номер, а когда в трубке длинно загудело, изо всех сил выпрямилась и закаменела.

– Раиса Васильевна Горбухина? Это вам из Тамбова звонят. У нас беда случилась. Пётр Сергеевич велел в случае несчастья вам первым делом сообщить, вот я и сообщаю…

Генерал положил трубку, посидел неподвижно, а потом, не зная куда девать руки, пристроил их на затылок.

Известие было до крайности неожиданное и… неприятное. Произошло нечто, чего произойти никак не могло, по опыту он знал, что так не бывает.

– Не бывает, – громко сказал генерал и в кабинетной тишине не узнал собственного голоса, – так не бывает, но так есть.

Он совершенно точно знал, что нужно делать, но всю жизнь был уверен, что делать этого не придётся никогда. Генерал не боялся – он вообще в жизни почти ничего не боялся, – но для того, чтобы приняться за дело, следовало собраться с духом, а у него пока не получалось.

…Что там могло произойти? Что пошло не так?..

Глупо и непрофессионально было спрашивать себя – он не знал никаких подробностей, ничего не видел своими глазами и понимал, что не увидит, – но всё же спрашивал.

…В чём он мог ошибиться? Чего не учёл? Что рассчитал неправильно?..

Оттолкнувшись, он мягко покатился в кресле, упёрся руками в подоконник и посмотрел на улицу. Небо нависло над Москвой, навалилось снеговой чернобрюхой тучей, и от её тяжести трудно было дышать.

– Я не знал, что так получится, Петь, – сказал генерал и опять не узнал собственного голоса. – Да что я, не обо мне речь! Ты-то куда смотрел?! Что ты мог пропустить?!

Тут он понял, что немедленно должен выпить, мельком глянул на часы – оказалось, что времени всего-ничего, одиннадцать утра, – прошагал к буфету, набулькал в тяжёлый стакан виски, много, почти половину, и выпил в два длинных глотка.

Больше сделать ничего было нельзя.

Он вернулся к столу, снял трубку, помедлил и нажал кнопку.

– Собирайте группу, – приказал он. – Код оранжевый.

Там, похоже, не расслышали, потому что ему пришлось повторить:

– Оранжевый!

Ну, вот и всё. Теперь от него ничего не зависит.

Твёрдой рукой он закрыл дверцу буфета, сунул пустой стакан на столик – потом уберут, унесут, – походил по кабинету, уселся в кресло и принялся смотреть на Москву. Ветер ломился в окна, в разные стороны гнал по стёклам неровные дрожащие ручьи. Под дождём город казался съёжившимся, спрятавшимся под железные мокрые крыши.

– Всё выше, и выше, и выше, – пробормотал генерал себе под нос, – стремим мы полёт наших птиц…

С утра Хабаров всласть поругался в диспетчерской с самим Нечитайло, да так, что волоокая Томка, сидевшая и за секретаря, и за помощницу, и за подавальщицу, хотя числилась сотрудницей погранслужбы, выскочила из своей каморки на улицу в одном кителе.

– Шинель накинь! – закричал на неё дежурный офицер. – Холод собачий и ветер штормовой! Куда несёшься!?

– Туда. – Проламываясь через турникет, Томка показала подбородком на улицу. – Я тоже человек! Я ихнюю цветомузыку больше слушать не желаю!

Дежурный проводил её глазами.

На улице ветер ударил так, что девушка покачнулась, схватилась обеими руками за поручень. Длинные чёрные волосы, которыми гордился и любовался весь ГВФ и военные заодно, сами собой поднялись и встали дыбом. Китель, застёгнутый на одну пуговку, распахнулся, затрепыхался, надулся, его почти сорвало.

– От шальная баба!

Дежурный выбрался из-за стола, с усилием распахнул дверь и, почти падая на ветер, втащил Томку в стеклянные сени.

Она захлёбывалась и таращила дикие глаза.

– Ты первый день в Анадыре, что ли, я не пойму?! Сказано – ветер! Нет, понеслась! Мата больше слышать она не может! Стой тут, раз ты такая нежная, тут его не слыхать, мата!..

– Вот у меня где этот ваш мат! – Томка, тяжело дыша, попилила рукой по горлу. Другой она яростно заправляла за пояс вырванную ветром блузку. – В ушах вязнет, и день, и ночь одно и то же, как будто по-людски разговаривать нельзя!

– А сама-то чё? – осведомился дежурный, возвращаясь за стол. – Не материшься, голубица?

В кабинете Нечитайло уже доругивались, голоса звучали потише, поспокойнее, понятно было, что спорщики устали и ни до чего не договорились.

Хабаров напоследок послал Нечитайло с его горючкой и мелкой бюрократической душонкой подальше, вывалился в коридор, саданул дверью и закурил.

– У нас тут не курят, – сказал дежурный и захохотал, – постановление правительства и Государственной думы.

Хабаров Думу и правительство тоже послал, но не так размашисто и цветисто, как Нечитайло. Докурил, загасил окурок о подошву и швырнул в угол.

– Если кому понадоблюсь, я в бильярдной! – рявкнул он. – Хоть шары погоняю, чем с такими… с вами… разговаривать!..

– А чего такое-то?

– А ничего, твою мать! Мне в Эгвекинот идти, а у него по горючке лимиты!..

– Куда идти, ветер тридцать метров в секунду и поперёк полосы!

– Да пропадите вы все пропадом! – опять во всю силищу заревел Хабаров. – У этого лимиты, у того ветер! Метеослужба прогноз дала – к вечеру уляжется! А там больных трое! И ребёнок!.. Он чего тебе, ждать должен, когда эта гнида мне горючку подпишет?!

– Лёша, – тихонько сказала нарисовавшаяся возле стола Тома, – хочешь, я тебе чайку заварю? У меня плиточный есть, тундровый, ты же любишь…

Мужики на неё оглянулись. Она уже была вся прибранная, аккуратная, глаза держала долу, пальчики крутили железную пуговку на кителе – диво дивное!..

– Да не надо мне ничего! Мне работать надо, вы это понимаете?!

– Лёш, сало есть, настоящее, домашнее. Бабушка прислала. У них в Калаче дом свой, и куры, и кабанчик… Бутербродов могу наделать.

– Мне сделай! – вскинулся дежурный, и лицо у него стало умильным. – Я знаешь как сало люблю?!

Хабаров махнул на них рукой и широким шагом двинул по коридору.

Дверь в кабинет Нечитайло приоткрылась, из неё вылетел реглан и приземлился на стулья, стоявшие вдоль коридорной стены. Тома подбежала, подхватила реглан и бросилась за Хабаровым.

– Бутербродик сделаю, да, Лёш? И чайку? Послаще, ты ж любишь сладко чтоб!..

Хабаров принял у неё реглан, продел руки в рукава и вдруг усмехнулся:

– Калач – это чего такое?

– Так город такой, Лёша!.. – затараторила Тома. – Калач-на-Дону, я сама с Волгограда, а бабуля с дедулей у нас в Калаче живут, и дом у них там, и сад, и чего только нет…

– Надо же, – себе под нос сказал лётчик Хабаров, – не знал я такого города!

Тома проводила его глазами. Они были ласковые, правдивые, говорящие так откровенно, что дежурный крякнул и отвернулся.

Она дошла до двери в кабинет, оглянулась, но никакого Хабарова уже не было. Она обласкала взглядом его невидимый след, вздохнула и вошла. Оттуда сразу же донеслось недовольное бухтенье Нечитайло, впрочем, вскоре стихшее.

Дежурный покрутил головой и ещё раз крякнул огорчённо – все, вот как есть до одной бабы сохнут по летунам, что в них такого?! Разве что регланы, но в управлении все в регланах, не только летуны! За что же им-то бабья любовь достаётся?!

Ветер улёгся так же внезапно, как и налетел, словно и не было его – как всегда, в Анадыре. Хабаров, изнемогший от стуканья бильярдных шаров, смачных анекдотов – ни одного нового, все наизусть давно выучены, – махорочного дыма и плиточного чая, похожего на микстуру, ушёл на полосу.

«Аннушка» на привычном месте показалась ему неожиданно весёлой, а Хабаров думал увидеть её грустненькой – ведь на них обоих с утра пораньше наорал потный Нечитайло!.. Солнце играло на плоскостях, а когда Хабаров вышел из плотной тени диспетчерской, отразилось от стекол кабины и брызнуло в глаза так, что пришлось махом нацепить на нос тёмные очки.

Движок зачехлён, растяжки укреплены, чтоб ветрами самолётик не сдуло в Анадырский лиман, и эти растяжки как будто подтверждали – никуда вы сегодня не полетите, так и будете на приколе торчать!..

Внизу что-то мелькнуло, руку в перчатке как подбросило – Хабаров знал, что это означает. Это означает, что беспородный аэродромный пёс Марат прибежал поздороваться.

– Здорово-здорово, – сказал Хабаров и почесал Марата за ухом.

Марат неистово крутил хвостом, словно пропеллером, и снова и снова подбрасывал руку Хабарова – соскучился.

– Всё выше, и выше, и выше, – напевал Хабаров и в такт гладил пса по голове, – стремим мы полёт наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ!..

От ангара подошёл техник в синей тёплой куртке и ватных штанах. Поговорили о Нечитайло и проклятых лимитах, о прогнозе на завтра, о том, что в Доме офицеров вечером новое кино, а после танцы. Это самое новое кино Хабаров видел на Большой земле прошлым летом, но не стал огорчать техника.

– Чего ты маешься, Алексей Ильич? Штатно на Эгвекинот в пятницу пойдёшь, авось и погода, и керосин будут…

– Авось, – согласился Хабаров.

Странное чувство, будто что-то должно вот-вот произойти и ему не придётся в пятницу «штатно» идти на Эгвекинот, вдруг совершенно определённо сформировалось в голове, и Хабаров даже по сторонам оглянулся, проверяя.

Вокруг всё было привычное, давно изученное, ничего нового.

– А я в пятницу с утра движок погоняю, – продолжал техник, – застоялась машинка наша!..

Аэродромный пёс Марат притащил из ангара древний футбольный мяч со спущенной камерой и вмятиной на боку, положил Хабарову под ноги. Тот прицелился как следует, поддал, мяч закрутился, полетел. Марат пританцовывал от нетерпения, а потом бросился ловить.

Лётчик и техник проводили его глазами, а потом техник рассказал анекдот – не просто с бородой, а прямо с сивой бородищей! – и тут уж Хабаров сказал, что знает этот анекдот ещё со времён Качинского лётного училища, и уже тогда он был старый, как мир.

Техник, буркнув: «Ну и пожалуйста», – ушёл, а Хабаров ещё несколько раз кинул Марату мяч.

…Что-то должно случиться. Сегодня. Прямо сейчас.

– Марат, давай, тащи мяч! Ну?! Где ты его бросил?

Ухо уловило отдалённый рокот, нараставший стремительно, из-за сопки вынырнул самолётик – он шёл на малой высоте, заходил от дальнего привода, как будто собирался садиться.

Хабаров спущенным мячом загораживался от солнца, пытался рассмотреть опознавательные знаки.

Рокот двигателей накрыл его, Марат залаял – неслышно из-за грохота, – и на бетон метрах в ста от Хабарова упал какой-то предмет.

Самолёт сделал круг над аэродромом, стал набирать высоту и пошёл в сторону сопок.

От ангара бежали техники.

Хабаров некоторое время смотрел вслед самолёту, а потом тоже побежал и подобрал предмет. Это был небольшой брезентовый свёрток, упакованный по всем правилам.

– Мужики, кто засёк, чей борт? Откуда он вывалился-то?! Не, вы видали?! Его ж не было, а с утра по штормовому ни одного борта не выпустили! С той стороны он пришёл! Да из-за сопки шёл, я его на подлёте срисовал!

Техники говорили все разом, и Марат время от времени взлаивал.

– Лёша, чего он сбросил-то? Ты видел?

Хабаров сунул пакет в карман и там, в кармане, придерживал его рукой.

– Видел, – сказал он себе под нос.

…Вот тебе и штатный рейс на Эгвекинот в пятницу!

– Я на вышку, – заявил Хабаров и махнул рукой в сторону КДП. – Бывайте, мужики!..

– Да ладно тебе, Лёха, чего там, в пакете?! Золотой запас? Куда ты понёсся-то?!

Стремительно удалявшийся Хабаров оглянулся и махнул рукой. Пёс Марат подумал и кинулся за ним.

– Какая-то удивительная для апреля погода, правда? – спросила дама, сидевшая так, чтобы видеть море.

Она сидела уже давно, не читая и не разговаривая по телефону, только смотрела и время от времени маленькими глотками отпивала кофе.

Макс покосился на неё. Он не любил, когда посторонние с ним заговаривали.

Дама целиком и полностью соответствовала месту, где они находились. В старом отеле на самом берегу моря Макс обедал каждый четверг. В ресторане было слишком людно, и еду ему приносили сюда, в просторный тихий мраморно-бронзовый лобби-бар, всеми окнами выходивший на море. Он всегда садился лицом к высокому окну, и официант непременно отдёргивал белую тонкую штору.

В лобби-баре, да и во всём отеле чувствовался сдержанный шик, не новомодный, напоказ, а как полагается – старинная мебель, картины, правильно истоптанные мраморные плиты на полу, камин, в который для запаха подкладывали кипарисовое полено. Хрустальные люстры, от времени чуть серые в глубине, как осевший к весне сугроб, едва теплились, сочились приятным спокойным светом.

Как правило, здесь было мало людей, и они никогда не заговаривали друг с другом!..

– Впрочем, – продолжала дама, – погоду в Прибалтике предсказать невозможно. Особенно весной.

Макс подумал, не промолчать ли и на этот раз, но всё же ответил:

– Согласен с вами.

И вновь зашуршал газетой. Он принципиально узнавал новости исключительно из газет – не из интернета или телевизора. С каждым годом достать газеты становилось всё труднее, но для Макса доставали.

– Вы здесь отдыхаете? – продолжала дама. – В Калининграде?

– Я здесь живу, – признался Макс.

Дама взглянула на него.

– Не похоже.

– И тем не менее.

…Лет ей может быть сколько угодно – тридцать восемь или пятьдесят пять. Одета стильно и без всякого вызова. Бриллианты в ушах и на пальце, как раз подходящие для обеденного времени – не слишком крупные и не слишком мелкие. Маленькая сумочка наперекор моде – в моде как раз огромные, – совсем не новая, Джейн Биркин гордилась бы, что сумочка с её именем носится годами.

Прекрасно, решил Макс и уставился в газету.

Там некий журналист, постоянно ссылаясь на свой блог, рассуждал о скором крахе, конце времён, финишной прямой цивилизации. Макса всегда развлекали такие рассуждения.

– Принесите мне еще кофе и, пожалуй, лимончелло, – сказала дама подошедшему официанту.

– Мне тоже кофе, газированный воды, лёд и лимон, – распорядился Макс и столкнулся с ней взглядом.

…Ей что-то от меня нужно. Просто так она не отстанет.

– Вы же Макс Шейнерман, – подтверждая его мысли, констатировала дама. – Правильно?

– Абсолютно. Мы знакомы?..

Она улыбнулась. Зубы, как ни странно, у неё были свои, не пластмассовые.

– Всякий, кто так или иначе интересуется искусством, знает, как выглядит Макс Шейнерман.

– Спасибо.

Она едва заметно повела плечами:

– Это не комплимент, а чистая правда. Меня зовут Елизавета Хвостова. Я коллекционирую Льва Бакста.

Макс улыбнулся:

– Исключительно Бакста?

– Среди прочих, – быстро ответила Елизавета Хвостова. – Вы самый авторитетный специалист по художникам из «Мира искусства», и сам Бог мне вас послал.

Макс покосился на газету с рассуждениями о крахе цивилизации, вздохнул, отложил её и сделал слушающее лицо.

– Мне показали чудный портрет, – начала дама, – совершенно роскошный и в превосходном состоянии! Специалисты утверждают, что это Бакст, девятьсот второй год.

– Чей портрет?

– Графини Келлер.

Макс удивился:

– Портрет графини Келлер очень хорошо известен, это действительно Лев Самойлович Бакст и действительно тысяча девятьсот второй год, хранится он в Зарайске, в музее «Зарайский Кремль». Ну, если не похищен, конечно, но мне об этом ничего не известно.

– Вы правы, – сказала дама, – но мне удалось узнать, что было написано два портрета. Два! Один действительно в музее, а вот второй остался в частной коллекции и сейчас продаётся.

– Два портрета графини Келлер?! – Макс был поражён. – И один из них в частной коллекции?

– Да, да.

Принесли кофе, и они молчали, покуда официант неслышно расставлял на столах чашки и стаканы. Море – зелёное, лохматое, ледяное – бухало в гранит набережной. Там, где на него падало солнце, оно было почти изумрудным, а в тени – малахитовым, в черноту. По набережной прогуливались пары, катились на велосипедах дети, фотографировались девицы с развевающимися волосами.

– Помогите мне с этим портретом, господин Шейнерман, – попросила Елизавета Хвостова, когда официант отошёл. – Разумеется, все экспертизы будут проведены самым тщательным образом, но мне необходимо ваше мнение.

– Могу высказать своё предварительное мнение. История совершенно невероятная.

Дама в упор посмотрела на него.

Щёголь, франт. Костюм сшит на заказ, к креслу прислонена трость – вот как!.. Красавец – тёмные волосы, яркие глаза, резко очерченные скулы, выразительный нос. Никакой славянской неопределённости и размытости черт. Всё искусно вылеплено, как будто тоже сделано на заказ!.. Заказывая себе лицо, вряд ли можно получить лучше, чем это. Неожиданно молод, на фотографиях выглядит старше. Держится снисходительно, но насторожен, впрочем, так и должно быть.

Макс дал ей себя изучить. Он был заинтригован.

– Частная коллекция, о которой вы говорите, находится в Москве?

Елизавета качнула головой:

– Нет, в Париже.

– Удивительное дело, – пробормотал Макс.

– Если вы согласитесь дать заключение, все расходы я, разумеется, возьму на себя – перелёт, отель, пребывание. У вас сейчас есть время?

Он засмеялся и уточнил:

– Мы уже договариваемся?

– Послушайте, вы эксперт с мировым именем!.. Я никогда не заполучила бы вас, если бы мы сегодня не столкнулись в этом… милом местечке. Я здесь пробуду ещё два дня, у меня короткий отпуск, и я стараюсь всегда бывать весной в русской Прибалтике. Потом улечу в Москву, а оттуда в Париж.

– Всё это замечательно, – сказал Макс, – но я на самом деле работаю только по рекомендации. Кого из искусствоведов вы знаете? Может быть, кураторов?

– Разумеется, многих! – воскликнула Елизавета нетерпеливо. – Если хотите, я составлю список и пришлю вам на почту.

– Если имеется в виду электронная, то у меня её нет. Я не пользуюсь подобными средствами связи.

– Почему?..

Он пожал плечами:

– Не люблю. С вашего разрешения… – Макс поднялся, нащупывая в кармане портсигар. – Я вернусь через пять минут.

На набережной было ветрено и солнечно так, что пришлось зажмуриться. Море било как будто в ноги – ба-бах, ба-бах! – а потом шуршало по камням, отступая. Ветер закинул за плечо галстук, растрепал волосы. Макс взялся обеими руками за перила и посмотрел в воду.

…Невероятная история! Два портрета графини Келлер, один из них в Париже!.. Фамилия Хвостова ничего ему не говорила, а всех более или менее значимых коллекционеров Макс знал в лицо, по номерам телефонов и по именам жён! Впрочем, нынче каждую минуту, как из воздуха, возникают новые коллекционеры и знатоки, которых завтра не будет, и их наспех собранные коллекции станут так же наспех распродаваться.

…Новый Бакст – это интересно.

Решив, что курить не станет, он не спеша поднялся по широким ступеням – швейцар распахнул перед ним дверь, – уселся на своё место и сказал Елизавете, что подумает над её предложением, но рекомендации всё же необходимы.

– Как вы осторожны! – воскликнула Елизавета, не слишком им довольная.

– Опыт, – развёл руками Макс. – Я тратил бы уйму времени впустую, если бы работал без рекомендаций.

Подошёл официант и почтительно положил перед ним визитную карточку.

– Просили передать.

Макс посмотрел на карточку. Подумал немного и перевернул её. На обратной стороне были написаны две буквы и цифра. Макс спрятал карточку в нагрудный карман.

…Какой сегодня странный день.

Он допил воду, спросил счёт и велел принести пальто.

– Итак? – спросила Елизавета Хвостова.

– Итак, до завтра, – любезно откликнулся Макс. – Я заеду сюда специально в это же время, вы укажете мне людей из мира искусства, с которыми вы знакомы, и я с ними свяжусь. Вот и всё. Это будет наш первый шаг.

Она кивнула и опять стала смотреть на море.

Очень хороша!.. И загадочна. Жаль, что из совместного изучения неизвестной работы Бакста ничего не выйдет, и мы больше никогда не увидимся.

Макс облачился в пальто, сунул под мышку трость, кивнул официанту и неторопливо пошёл по набережной.

– Всё выше, и выше, и выше, – напевал он себе под нос, – стремим мы полёт наших птиц…

В очаге горел огонь, дым вился вокруг столба и уходил вверх под почерневшую крышу в специальное отверстие, которое никогда не закрывалось. На лавках в левой женской половине сидели перепуганные женщины и дети в тёплых куртках и брюках, хотя топилось с утра и в аиле было тепло.

Самая молодая, с жёлтым от загара лицом и узкими чёрными глазами, качала на руках младенца. Младенец заходился от крика, выгибал спину, как будто стремился вырваться из тесного кулька, в который был запелёнут.

От страха молодая женщина говорила только по-алтайски, и Джахан не всё понимала.

– Два дня криком кричит, – переводила про себя Джахан. – Не ест. Вчера воды попил с сахаром, а сегодня не пил. Огнём горит. Лесной дух вселил в него болезнь. Я к матери его повезла в деревню через перевал. А на перевале баловался кто-то. Из поджиги стрельнул, близко. Лошадь смирная, а тут испугалась, шарахнулась. А у меня ребёнок за спиной привязан. Я её удерживать, а тут опять стрельнули. И не помолилась я на перевале, ленточку не повязала! Не попросила разрешения дальше идти. А на другой день он заболел.

Джахан взяла у неё из рук потного, извивающегося ребёнка, положила на деревянные доски стола и стала разворачивать. Ребёнок кричал и выгибал спину.

– Соседи сказали, ты лучшая лекарка. На тебя вся надежда. Поговори с духами, попроси, чтобы простили моего сына, не виноват он, я виновата, я возле бурхана не остановилась!.. Соседи сказали, ты единственная, кто ещё умеет с духами разговаривать.

Женщины на лавках загомонили и закивали, подтверждая: Джахан – последняя надежда.

Ребёнок был завернут в несколько одеял, изнемогал от жара, и первым делом его следовало напоить.

– Только не говори, что в больницу надо, – продолжала мать, и слёзы вдруг полились у неё из глаз. – Как туда попасть, в больницу? Самая распутица, и муж на лодке на промысел ушёл. Свекровь сказала, живым из больницы сын не вернётся. Не разрешает она в больницу. Поговори с духами, лекарка. Мы в долгу не останемся, только умоли их!.. Чтоб болезнь сына отпустила.

Ребёнок, освобождённый от одеял и изнемогший от крика, немного притих и теперь лишь обессиленно плакал, скулил, как щенок.

Джахан сняла со стены бубен – женщины в одну секунду как по команде затихли, и дети смолкли, стало слышно, как потрескивает, рассыпаясь, уголь в очаге, как булькает вода в алюминиевом чайнике.

Джахан закрыла глаза, тихонько потрясла бубном. Бубен зашелестел ей в ответ, и стало ещё тише. Младенец всхлипнул и опять заскулил:

– У-у-у, у-у-у…

Джахан равномерно трясла бубном, постепенно и очень медленно приближаясь к столу, на котором лежал младенец, по-особенному ставя ноги, как будто танцуя. Бубен бил всё громче. Джахан стала подпевать бубну, звук шёл даже не из горла, а как будто из глубины тела, низкий, утробный.

Приблизившись окончательно, Джахан стала бить в туго натянутую кожу бубна прямо над головой ребёнка. Время от времени она обводила бубном вокруг, и создавалось впечатление, что в полутьме аила за ним тянется огненный след.

Танец и пение оборвались неожиданно. Джахан замерла, и бубен у неё в руках замер.

– Уходите все, – по-алтайски сказала Джахан, не поворачиваясь. – И не возвращайтесь, пока не позову.

Дети кинулись к выходу, за ними женщины, дверь испуганно заскрипела, потом брякнул замок.

Джахан оглянулась. Никого.

Она аккуратно положила бубен, сказала ребёнку:

– Ты мой хороший, сейчас, сейчас…

И вытащила из огромного кованого сундука медицинский чемоданчик. Разложила чемоданчик на столе, выхватила стетоскоп и градусник.

Распеленав малыша окончательно и обнаружив на нём вполне современный памперс, Джахан хмыкнула себе под нос:

– В больницу, значит, нельзя, а памперс, значит, можно?..

Послушав лёгкие и сердце – везде было чисто, – она поставила малышу градусник, высыпала в бутылочку порошок, развела водой, закрутила соску и дала младенцу попить. Ребёнок жадно выпил воду с порошком, покраснел от натуги, собрался с силами и опять заорал. Джахан дала ему ещё воды.

– Прекрасно он пьёт, что вы мне говорите – не пил, не пил!.. – бормотала она себе под нос.

Она ощупала животик, проверила лимфатические узлы, разорвала стерильный пакет, плоской палочкой прижала язык и заглянула в горло.

– Вот ты какой молодец, – приговаривала Джахан, – вот ты какой большой хороший мальчик, тётя тебя в больницу не повезёт, тёте и без больницы всё ясно.

Младенец был упитанный, тяжёленький, весь в складочках и перетяжках, и пахло от него хорошо – детским тельцем и немного овчиной.

Джахан ловко и быстро обтёрла его губкой, предварительно налив в глиняную миску тёплой воды с уксусом, потом достала шприц и сделала укол.

Малыш, которому стало легче, больше не кричал и не скулил. Он израсходовал весь свой запас сил и почти засыпал, только время от времени распахивал тёмные узкие глаза, но сон одолевал его.

Джахан одела его в комбинезон и шерстяные одёжки, погладила по животу – он спал – и стала ликвидировать следы своей медицинской деятельности. Обёртки, пакеты и шприц она сунула в карман висевшего на стене тулупа – не забыть потом выбросить. Стетоскоп и градусник аккуратно вернула в чемоданчик, а чемоданчик в сундук. Для конспирации сверху на сундук она навалила тяжёлый тюрхан – одеяло из овечьей шерсти. Огляделась по сторонам – всё в порядке, – взяла бубен и тихонько им тряхнула.

Младенец длинно вздохнул и раскинул ручки.

Джахан ещё немного потрясла бубном.

– Всё выше, – напевала она себе под нос и отбивала такт, – и выше, и выше стремим мы полёт наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ.

Допев куплет, она пристроила бубен на стену, послала ему воздушный поцелуй, сделала серьёзное и утомлённое лицо и распахнула дверь на улицу.

– Мой сын… не умер? – спросила мать.

Остальные женщины, толпившиеся у колодца, бросились к ним и замерли.

– Твой сын спит, – сказала Джахан по-русски. – Войди и забери его.

– Ты умолила духа перевала?

– Дух перевала не был на тебя обижен, – успокоила её Джахан. – Он видел, что мальчишки с патронами напугали твою лошадь. Наоборот, он проводил тебя и приглашает приходить ещё.

…Зря я это сказала. Духи никогда и никуда не приглашают людей, я же знаю.

Впрочем, никто не обратил на это внимания.

– Почему тогда мой сын горел и плакал? И не ел?

– У него зубы режутся, – объяснила Джахан. – У тебя первый ребёнок?

– Зубы? – переспросила молодая женщина, оглянулась на подруг, и все они разом заулыбались и закивали. – Свекровь сказала, что зубы не могут резаться так рано!

– Твой сын богатырь, – объявила Джахан. – И у него режутся зубы. Купи здесь, в посёлке в аптеке, специальное кольцо и давай ему пожевать, когда он станет капризничать. У него чешутся дёсны, а почесать их он не может.

– Свекровь сказала, что зубы должны появиться к лету…

– Возможно, у неё самой зубы должны появиться к лету! – перебила Джахан. – А у твоего сына они режутся сейчас, причём сразу два!..

Женщины засмеялись.

– Спасибо тебе, лекарка, – поклонилась мать. – Мы не останемся в долгу. Я привезу молодой баранины, сыру и четыре самые тонкие овечьи шкуры.

Джахан кивнула, соглашаясь.

Мать запеленала спящего малыша в тугой куль, ловким неуловимым движением увязала его себе за спину, и они все пошли к коновязи, где топтались кони.

Они подсаживали детей и одна за другой ловко взбирались на лошадей.

Джахан прикинула – до их села километров пятнадцать через горы, а по тракту далеко, все сорок. Значит, пойдут через горы.

Она вздохнула и помахала вслед процессии рукой.

…Можно выпить чаю и съесть бутерброд. Свежий серый хлеб и копчёная колбаса!.. За копчёной колбасой Джахан специально ездила на поезде в Барнаул, а хлеб пекли в деревне, очень вкусный.

В маленьком расписном чайничке она заварила английского чаю, поставила на поднос пиалу, тарелку с бутербродами и вышла на улицу. В аиле было темновато, а на улице ещё светло, хорошо, хоть и холодно.

Лавочка у неё в саду была вкопана так, чтобы видеть горы – совсем далёкую, голубую, тающую в небесах Белуху и ближние, поросшие лесом, с гранитными лысинами, тёмными провалами и языками снега.

Она устроилась на лавочке, потёрла замёрзшие руки, налила в пиалу чаю и с наслаждение глотнула. Хорошо!..

…До районной больницы в распутицу не добраться, только на вертолёте, а где его взять, вертолёт?.. Жители Горного Алтая привыкли обходиться своими силами – чудодейственными травами, настойками и молитвами. Медицина сильнее молитв, но здесь нет никакой медицины! Джахан поначалу этого не понимала, а потом поняла.

Чай в пиале быстро остывал – под вечер стало холодно. Сейчас солнце уйдёт за гору, вывалятся звёзды, и ещё подморозит. Джахан подлила горяченького, взяла бутерброд и откусила. Какая тишина и какой суровый покой! Здесь почти нет людей, машин, дорог, зато есть планета Земля в том самом виде, в котором когда-то её создал Бог. Или духи, Джахан ещё хорошенько не разобралась.

Солнце совсем приготовилось нырнуть за гору, но ещё освещало островерхие скалы, и вечный снег постепенно синел и всё меньше становился похожим на рафинад, когда на далёком склоне Джахан заметила какое-то движение. Она насторожилась и перестала жевать и прихлёбывать.

Она выходила посмотреть на этот склон каждый день – утром и вечером. Там не должно быть никаких движений!..

Она посидела, вглядываясь в сплошную массу тайги.

Долго ничего не происходило, а потом оттуда, из глубин, вспыхнул свет, мигнул и погас. Теперь она точно знала, что ей ничего не померещилось. Она сцепила руки и ещё подождала. Если всё правильно, сигнал повторится в третий раз.

Свет вновь вспыхнул.

– Понятно, – сама себе сказала Джахан.

Она неторопливо допила чай, доела бутерброды и отправилась в дом.

Собравшиеся нетерпеливо покашливали, переговаривались, перегибались друг к другу за спинами сидящих, в зале стоял ровный неумолчный гул. Лекция задерживалась уже на полчаса.

Впрочем, предполагалась даже не лекция, а некий дружеский обмен мнениями, небольшой праздник для души, погрязшей в ежедневной рутине, коротенькое, на несколько часов, освобождение от всего обыденного и низменного. В общем, разговор об искусстве среди своих.

В небольшой галерее на Волхонке по соседству со знаменитым и великим музеем были выставлены работы Даши Жу, так прогремевшей на последней лондонской выставке. Работ было немного – всего один зал, – и это казалось странным при современном подходе. Творцы творили много, часто, обильно, и, если художник становился модным, работы его не задерживались – их быстро раскупали любители современного искусства.

Молодая художница или была ленива и творила мало, или большинство её работ уже разошлось по личным коллекциям, такое тоже возможно.

До лекции предполагалось знакомство с работами, и собравшиеся ознакомились с ними довольно быстро – ввиду их немногочисленности.

Инсталляция «Гром аплодисментов» – четыре пары гипсовых рук, как будто аплодирующих в разных стадиях: вот ладони только занесены, вот сходятся ближе, вот, наконец, прижаты друг к другу, и снова расходятся. На огромном заднике – тёмный зрительный зал и далёкая сцена. Кресла зала заняты отрубленными головами с оскаленными ртами и вываленными языками. На сцене – понурая синяя лошадь.

– Это же совершенно новый взгляд на современный театр! – говорили возле «Грома аплодисментов». – Театр – единственное, что осталось, последний глоток воздуха, но это искусство для мёртвых умников! Головы неспроста. И языки немы, они уже ничего не смогут сказать. Они задохнулись от смрада сегодняшней жизни.

– А лошадь?

– Лошадь, по всей видимости, символизирует народ. Бессловесный народ, который ходит под ярмом!

– На сцене? – сомневался спрашивающий. – Народ?

– Вся сегодняшняя жизнь – перформанс, неправда! Мы все так или иначе находимся на сцене. Нет, эта Даша Жу – находка.

– А почему такой странный псевдоним?

– У неё фамилия Жукова, она не хочет никаких ассоциаций с женой миллионера, чтобы никто не подумал, что ей покровительствуют.

– А ей не покровительствуют? Совсем новое имя, и вот уже выставка на Волхонке!..

В зале переливался свет – красный с синими всполохами, и оператор в десятый раз проверял камеру, направленную на кресло с высокой резной спинкой в центре небольшого помоста. По креслу ходили красные блики. К подножию был брошен букет белых лилий.

Главное действующее лицо появилось совершенно неожиданно, как будто произошел акт материализации. Только что на помосте никого не было, и вдруг собравшиеся обнаружили прямо перед собой тоненькое, узкое, длинное, сверкающее и переливающееся существо.

– Я начну, – утвердительно сказало существо низким голосом.

В креслах удивленно смолкли, и из зала с картинами и инсталляциями потянулся народ, привлечённый неожиданным звуком.

– Этика в современном мире, – продолжало существо, покачиваясь в перекрестье лучей, – стала эпицентром философской рефлексии. Теоретические исследования Джудит Батлер, Джорджо Агамбена, Саймона Критчли и других мыслителей говорят именно об этом. Значимый философ Ален Бадью ратует за онтологический статус этики. Происходит процесс высвобождения субъекта из структур дисциплинарного общества, за переделы предустановленных иерархий и нормативных порядков. Сет Сигелауб утверждал, что «демистификация музея» и его эмансипация от институциональной инфраструктуры рождает новые формы отношений «творец и мир».

От говорящей невозможно было оторвать глаз. Она искрилась вся – от длинных ровных белых волос до носков туфель, выглядывающих из-под краешка длинного платья, и низкий ровный, почти без интонаций, голос удивительно не подходил общему сверканию.

Лекция продолжалась минут сорок – в зале опять начали перешептываться и покашливать, поглядывать на часы и на экранчики телефонов, копаться в сумках.

Художница перестала говорить так же внезапно, как и начала. Она просто замолчала, сделала шаг, наступила на белые лилии и сошла с помоста. Ей неуверенно зааплодировали. Вспыхнул свет.

Даша Жу провела рукой по белым волосам и неторопливо оглядела собравшихся. К ней подходили знакомые, хвалили лекцию, хвалили работы. В некотором отдалении маялся бородатый мальчик, по всей видимости, один из журналистов, не решавшийся к ней приблизиться, с диктофоном наготове.

– Прекрасно, – говорил пожилой иссохший юноша в розовом тюрбане, круглых зелёных очках и клетчатых лосинах. – Всё правильно! И лекция, и выставка. Я даже не ожидал. Ты молодец, подруга.

– Я молодец, – подтвердила Даша медленно, почти по слогам.

– И этот готический свет на тебе, на цветах! Очень хорошо продумано. И блёстки! Ты же их никогда не носила!

– Это для сцены.

– Понятно, понятно. Журналисты все в восторге, я там среди них потоптался немного. Жди завтра взрыва в Сети.

Даша кивнула.

В толпе появились чёрно-белые официанты с шампанским и крохотными тарталетками на кружевных салфеточках.

– Ещё и выпивка! Ты совсем молодец, Дашка!..

Она только улыбнулась.

Разговаривали о чём угодно, только не о Дашиных картинах и лекции. Говорили про выставку Серебряковой, про то, что в Музей личных коллекций привезли узбекских художников двадцатых годов, стоит сходить, это большая редкость, и странно для Пушкинского, логичней выставлять в музее Востока, про какую-то громкую премьеру, сопровождавшуюся, как водится, скандалом, а потому имевшую шумный успех. Когда Даша подходила, ей говорили, что она талант и умница, и продолжали о своём. Никто не расходился.

На каблуках, в облегающем, как чешуя, платье, с волосами, залитыми особым сверкающим лаком так, что невозможно было ни повернуть, ни наклонить голову, Даша устала до такой степени, что не могла как следует вдохнуть – всё время не хватало воздуха.

Она взяла у официанта с подноса бокал и поманила пальцем бородатого мальчика, который так и не решался подойти. Пока она смотрела, как он приближается, весь потный от волнения, кто-то, проходя мимо, опустил в её бокал красную розу.

Даша потрогала прохладные лепестки и усмехнулась.

– О чём вы хотите со мной поговорить?

Мальчик содрогнулся, принялся тыкать в диктофон и пробормотал, не поднимая глаз:

– Я бы хотел о… о радикальных художественных языках и практиках. Ведь то, что сегодня было… оно давно устарело, это формат позавчерашнего дня. Основные дискуссионные площадки давно уже в интернете. Или вы считаете, что дискурсивные выставки хоть и неэффективны, но всё ещё необходимы?

Даша вытащила розу из бокала.

– Это слишком серьёзный разговор для нашего вечера, – доверительно сообщила она мальчику. – Позвоните мне завтра часа в три, и мы обо всём договоримся.

– Конечно, конечно. – Мальчик кивнул и снова стал тыкать в диктофон. Вдруг взглянул на неё и выпалил: – Вы необыкновенная!..

Даша слегка кончиками пальцев коснулась его рукава – в поддержку того, что она необыкновенная, – и стала пробираться к выходу. Когда её нестерпимо сверкающее платье скрылось за скучными плечами и спинами, мальчик вдруг сообразил, что она не оставила телефона и завтра в три часа звонить ему некуда.

Он кинулся следом, но её нигде не было. Он искал долго и отчаянно, и не нашёл.

Закрыв за собой дверь в зал, Даша первым делом стянула шпильки, застонала от облегчения и быстрым шагом пошла по тёмному коридору к комнате, где оставила пальто и ключи от машины. Розу и туфли она несла в руке.

За окном промелькнула чья-то голова, на мгновение загородила свет. Светлана Ивановна поверх очков посмотрела на улицу. В эту секунду на библиотечном крыльце загрохотало и как будто что-то покатилось.

– Итить твою налево!..

Светлана Ивановна в волнении сдёрнула очки. После смерти директора она стала пугливой, соседки говорили, что у неё «нервоз».

– Прошу прошения, – громко сказал в дверях здоровенный молодой мужик. – Я у вас там цветочек уронил. Но уже поправил!..

Светлана Ивановна поднялась из-за своего стола в «абонементе» и спросила:

– Вы к нам? – И ещё зачем-то добавила растерянно: – У нас тут библиотека.

Затем, должно быть, что посетитель решительно был не похож на библиотечных завсегдатаев. Он оказался высок, широк в плечах, коротко стрижен. Кожаная куртка сидела на нём, словно он в ней родился.

– К вам, к вам, – сказал высокий. – Вы Светлана Ивановна? Сейчас вместо покойного Петра Сергеевича?

– Д-да, а что такое?

– Во-от, а я, стало быть, Хабаров Алексей Ильич, из Министерства культуры.

– Из Министерства… культуры? – тягостно поразилась библиотекарша и взялась за сердце. Из читального зала подошла Галя и встала в дверях.

Высокий приблизился к «абонементу». Чёрная кожаная сумка болталась у него на боку, ремень через всю грудь, как пулемётная лента. Покопавшись во внутреннем кармане, он извлёк оттуда удостоверение и сунул Светлане Ивановне.

– Прислали разобраться с вашими потерями! – объявил он как-то даже весело. – У вас ведь тут потери произошли?

Светлана Ивановна, приставив очки к носу, посмотрела на удостоверение.

– Из хозяйственного управления, – пояснил мужик доверительно и крепко уселся на стул. – У нас как узнали, что на вас налёт был, так начальник и решил, что нужно на месте разобраться. Что с фондами, что с единицами хранения. То-сё, пятое-двадцатое.

– Почему же нас-то не предупредили? – вымолвила Светлана Ивановна и оглянулась на Галю. – Мы бы подготовились!..

– Да не нужно готовиться, – уверил мужик добродушно. – Вы мне покажете каталоги, карточки, проведём ревизию убытков, подпишем актик, да и все дела. Министерство потери компенсирует.

– Какое к нам внимание в Москве…

– А сейчас всем библиотекам внимание, – заверил Хабаров. – Говорят, библиотечное дело народу самое необходимое, а толком никто работу не ведёт!

– Как это, никто работу не ведёт? – вскинулась Светлана Ивановна. – Что значит – не ведёт?! Да у нас в библиотеке что ни суббота, то мероприятие культурное! И писатели у нас выступают, и всякие интересные люди, конкурс стихов недавно провели, «Поэты Черноземья» называется!..

– Да я не об этом, – энергично возразил Хабаров. – Я как раз о том, что с финансированием того, денег мало отпускают! А вам фонды восстанавливать надо! Вот я о чём!..

– Так вы не ревизор?

– Да какой я ревизор! – Он расстегнул свою сумку и вынул бумагу с синей печатью в файловой папке. – Тут всё написано.

Светлана Ивановна уселась и принялась читать, а гость в это время оглядывался по сторонам заинтересованно.

– Здесь он помер-то, да? Директор ваш?

Светлана Ивановна горестно подтвердила – да, здесь.

– В этом самом месте?

– Вот тут он лежал, когда я вошла. – И она показала, как лежал Пётр Сергеевич. – И уже холодный совсем!..

– Вы только не волнуйтесь, – издалека сказала Галя.

– Господи, как вспомню!.. Главное, замок открыт был, на одной дужке болтался. Но мне и в голову не могло!.. Я вошла, а ту-ут! – И она развела в разные стороны руками. Щёки у неё покраснели и набрякли. – Тут живого места нет, всё перевернуто, перекинуто, стеллажи сдвинуты! Мы уж потом, как милиция разрешила, целый день по местам всё расставляли, да и сейчас до конца не разобрались.

Хабаров сочувственно кивал.

– А много единиц похищено?

Библиотекарша вздохнула и посмотрела на него поверх очков.

– Да мы еще… не поняли, – выговорила она неохотно. – Так вроде… Всё на месте. Перепорчено много – журналов, газет, все подшивки распотрошили сволочи эти!..

– А их что, много было?

– Да весь архив за последние десять лет тут был, в абонементе!

– Да не архив! Сволочей много было?

Галя оглянулась на читальный зал и подошла к столу.

– Не знаем мы, – сказала она. – Светланочка Ивановна, выпейте таблеточку, а?.. Я сейчас водички, а вы пока таблеточку найдите. Или я вам найду!

– Разве нам кто чего скажет? – говорила Светлана Ивановна, задыхаясь, пока Галя разыскивала «таблеточку». – Кто мы такие? Пустое место, библиотекари! Кто тут шуровал, как Петрушу убили, ничего мы не знаем! Сколько их было, налётчиков, что им у нас понадобилось – всё тёмный лес. Вот у вас там, в министерстве, небось кругом охранники понаставлены, так просто не войдёшь, культура на замке, а у нас что?.. У нас и замков-то не было никаких, только что на входной двери, и сигнализацию поставить так и не собрались!

Галя принесла чайник и кружку, Светлана Ивановна попила немного, отдышалась.

– Жалко Петю, – сказала она с сердцем. – Хороший мужик был, понимающий.

Хабаров смотрел на неё внимательно.

Он был уверен, что первый визит в тамбовскую библиотеку имени Новикова-Прибоя объяснит ему хоть что-то, но очень быстро стало понятно: никаких объяснений с ходу он не найдёт.

…Начнём работать.

– Девушки, – сказал он, и обе на него уставились. Он через голову стянул ремень сумки-патронташа, – вы мне местечко отведите поближе к каталогам, я и приступлю. У меня на всё про всё дня, ну, три!.. И не обращайте на меня внимания, только покажите, что где стоит.

– Не обращайте, – пробормотала Светлана Ивановна. – Как же!.. Из министерства, а мы – внимания не обращайте!.. Галь, много у тебя там народу-то?

– Как всегда. Маша романы любовные читает, и дядя Дима пришёл газеты посмотреть. Дорого стало выписывать.

– Хотите в читальный зал? Там тихо и места много.

– Мне бы лучше в кабинет Петра Сергеевича. Или здесь. Разворовали абонемент, а не читальный зал, правильно?

Вскоре всё устроилось. Хабаров притащил свободный стол, весь занозистый и испещрённый надписями «Гоголь дурак», «Пушкин – солнце русской поэзии», а также сердцами, пронзёнными кривыми чернильными стрелами. Стол он установил возле окна за стеллажами, сходил в кабинет Петра Сергеевича и приволок оттуда каталожные ящики.

Библиотекари помогали ему устраиваться.

Хабаров уселся за стол, придвинул к себе ящики и стал вынимать карточки.

– А что электронный каталог?

– Есть, есть, как не быть. Только он не полный. Года три назад принялись составлять, у нас тем летом студенты из библиотечного техникума на практике были. А потом практика у них кончилась, а у нас всё руки не доходят.

– И компьютеров не хватает, – тихонько сказала Галя. – Который год обещают читальный зал полностью оснастить! Вы бы там, в министерстве, поговорили.

– А мы с вами докладную записку составим, – откликнулся Хабаров бодро. – Я доставлю куда следует.

Они ему мешали.

Вскоре Светлану Ивановну отвлекли – явились две тётки за новыми детективами, а Галя ещё некоторое время маячила поблизости.

Оторваться от Хабарова она не могла, хоть и сердилась, и заставляла себя вернуться на рабочее место. Мужчина как из телевизора. В библиотеке она таких и не видела никогда!.. Особенно хорошо он улыбался – кривоватой залихватской улыбкой, белые зубы сверкали, светлели ореховые глаза, и весь он становился своим, будто давно знакомым, неопасным. Так бы и смотрела целый день, как он карточки раскладывает. Или через голову стаскивает ремень сумки, а потом приглаживает волосы большой красивой рукой!..

Она и не ушла бы, но Светлана Ивановна, проводив читательниц, начала покашливать за стеллажами, а потом позвала Галю, и когда та подошла – как во сне, – велела заняться делом.

– Он же из Москвы! – говорила Светлана Ивановна грозным шёпотом. – А ты возле него торчишь, делать тебе нечего! Напишет, что у нас штаты раздуты, сократят всех!

Оставшись в одиночестве, Хабаров продолжал копаться в карточках.

Фотографии с места происшествия он видел – тело лежало возле стола на спине, никаких следов борьбы или насилия. Впрочем, от чего умер директор библиотеки, должен сказать эксперт, сейчас гадать не имеет смысла. От этого окна – Хабаров оглянулся – ничего не видно, кроме книжных стеллажей. Сигнализации никакой нет.

…Нет, тайник не может быть здесь. Нужно искать где-то ещё. Библиотека крохотная – домик в саду, – внимательно осмотреть помещения не составит труда.

Замок, висевший на ржавом гвозде справа от входной двери, Хабаров осмотрел первым делом, ковыряясь на крыльце с перевёрнутой геранью. Замок был ни взломан, ни сорван. Или у пришельцев – пришельца! – был ключ, или открыл замок сам директор.

…О пришельце или пришельцах тоже покамест ничего не известно. Вполне возможно, что нападение на библиотеку – декорация, представление.

В то, что Петра Сергеевича мог убить случайный человек или даже несколько случайных людей, Хабаров не особенно верил.

Время от времени он вставал из-за стола, выдвигал книги, как бы сличая названия с каталогом, прикидывал, откуда именно и что именно видно. С разных ракурсов он изучил сутулую спину Светланы Ивановны, её зелёную шаль с кистями, громадную сумку, прислонённую к тумбочке, старенький компьютер, открытый на одной и той же странице, запасные туфли со стёртыми каблуками и плетёную мусорную корзину на полу.

…Происшествие в библиотеке – случайность, хулиганство или целенаправленная охота? Кто охотник, и откуда он пришёл? Почему директор библиотеки никого не предупредил, если понял, что за ним охотятся? Или он не понял?…

Хабаров выбрался из-за стола – Галя моментально возникла в дверях читального зала и встала как вкопанная, и Светлана Ивановна оглянулась. Возле её стола болтались прыщавый мальчишка в кривых очках и худая бледная девочка с жидким хвостом на затылке.

– Вы мне Сапковского ещё на той неделе обещали, – гундосил мальчишка и поддёргивал очки. – А «Экспансию» вернули? Или опять нету?..

– Я покурить, – шепнул Хабаров библиотекарше.

На крыльце он зажмурился – день был яркий, холодный и ветреный, какие бывают только в апреле, словно в ожидании праздника, – прикурил, из-за сложенных ковшиком ладоней наблюдая за садом и дорогой.

Никого.

Не спеша Хабаров сошел со ступеней, постоял немного и двинулся вокруг библиотеки.

Возле каждого окна он останавливался и оглядывался по сторонам – как бы любуясь яблоневым садом.

За штакетником прошли женщины с сумками, громко разговаривая о выпускном вечере у какой-то Веронички и о том, что при нынешних ценах колбасы скоро не на что будет купить, не то что выпускное платье, а родительский комитет на подарки и стол собирает по полторы тыщи рублей, совсем обалдели!..

Хабаров проводил их глазами и пошёл дальше.

Под водосточной трубой стояла ржавая бочка, наполненная коричневой водой, дверцы в подпол были распахнуты и подпёрты половинками кирпича, а над подполом ещё одно окошко.

Он уловил движение и почуял опасность раньше, чем всё случилось. Всё же он был очень хорошо подготовлен!..

Хабаров прыгнул, покатился – нараставший рокот мотоцикла на мгновение смолк, – и он оказался в чёрной пасти подпола. Раздался короткий свист и несколько сухих щелчков. Опоры под ногами не было, Хабаров висел на руках.

Фью-ить, фью-ить, просвистело отчётливо. Алексей считал секунды – раз, два, три… Долго стрелять, прицеливаться невозможно – улица, белый день, и цель, то есть он, Хабаров, пропала из зоны видимости.

Вновь взревел мотоцикл.

Хабаров подтянулся, раскачался, выбрался из подпола, прикрываясь отсыревшей деревянной дверцей – щит из неё был никуда не годный.

Из бочки в двух местах с журчанием уходила вода – пуля пробила её насквозь.

Стрекотание мотоцикла стремительно отдалялось.

Хабаров отряхнул испачканные колени, вытер ладони о деревянную стену дома, оглянулся – женщины продолжали громко разговаривать, но уже где-то вдалеке, слов было не разобрать.

Всё началось и закончилось за несколько секунд. Хабаров голову мог дать на отсечение, что никто ничего не видел и не слышал.

Вода лилась на дорожку и на стену дома.

Хабаров поднатужился, немного подвинул бочку так, чтобы ему не попадало на джинсы, присел и поковырял пальцем стену.

В воздухе коэффициент сопротивления СХ примерно 0,1, ну, может быть, 0,2. В воде – приблизительно! – в тысячу раз больше. Вязкость и кавитацию можно не учитывать. Потеря скорости огромная. Пуля наверняка застряла так, что её легко можно вытащить.

В нагрудном кармане у него была ручка, любимая, много раз испытанная. Хабаров раскрутил её, вынул металлический стерженёк и с его помощью аккуратно извлёк пулю. Осмотрел со всех сторон. Вспомнилась ему история, как лет двадцать назад, когда его только учили работать, он каждую пулю осматривал вот так, внимательно и серьёзно, а тогдашний его инструктор всё острил, что именных пуль, да ещё с портретами стрелявших на свете не бывает, чего её осматривать, пуля как пуля!..

Двадцать лет прошло, и вот она – пуля как пуля.

…Итак, никаких случайных людей в этом деле нет. Местные хулиганы и безобразники ни при чём. Хорошо хоть это прояснилось.

Плохо, что противник близко. Так близко, что не просто осведомлён о присутствии его, Хабарова, на месте преступления, но имеет возможность откуда-то за ним наблюдать.

Плохо, что могут пострадать гражданские – мальчишка, который всё ждёт Сапковского, девочка с тощим хвостом или одышливая Светлана Ивановна, кто угодно!..

Противника от библиотеки и от гражданских нужно уводить, а это значит, времени у него мало, почти совсем нет.

Хабаров затолкал пулю в карман, пристроил на место ручку и продолжил обход библиотеки.

Женщина сидела напротив очень прямо и вместе с тем свободно. На стуле возле фанерной двери стоял её чемодан – громадный, как гиппопотам, – а сверху лежало пальто.

– Я понял, понял, – говорил главврач в телефонную трубку, поглядывая на женщину. – В следующем квартале, ясно, да. Ничего хорошего, мы в этом ждали!.. Который раз заявку подаём, а вы всё нас завтраками кормите! Конечно, у нас тут не четвёртое управление, но вы поймите, люди ведь не только в Москве живут! И болеют! И всем лечиться надо, и оборудование нужно, а мы как в Средние века, всё на глаз диагнозы ставим!

Женщина смотрела в окно.

Нельзя сказать, что она была красива, но главврач почему-то никак не мог оторвать от неё глаз. Очень худая, смуглая, с резкими чертами восточного лица. И одета странно – главврач ещё раз стрельнул глазами, воровато. Белая рубаха с широкими рукавами, узкие чёрные брюки, остроносые лакированные ботинки и жилетка, расшитая бисером и золотыми и зелёными нитками. На голове на волосах, таких густых, что они казались париком, крохотная плоская бархатная шапочка.

За всё время, что главный врач выяснял отношения с облздравом, она не пошевелилась и не перевела взгляд.

Он положил трубку, потёр вспотевшие ладони и сказал почему-то с просительной – как будто в продолжение разговора – интонацией:

– И что делать? Новый аппарат УЗИ нам ещё в прошлом году был положен, и всё квоты, всё лимиты! А у меня же люди! Я сто раз говорил, и на совещании у губернатора даже, а дело ни с места. Волокита!..

Женщина посмотрела на него. У неё были тёмные глаза, то ли сильно подведённые, то ли так казалось от черноты ресниц.

– Добивайтесь своего, – сказала она. – Настаивайте. Под лежачий камень вода не течёт. Это русская пословица.

Она говорила правильно, без малейшего акцента, и голос был грудной, низкий, заслушаешься.

– Джахан Азатовна, – начал главврач. – Мне всё понятно, только я не до конца уверен, что могу вам обеспечить условия…

– Называйте меня Джахан, – перебила женщина. – Условий никаких не нужно. Просто проводите меня в морг. Я осмотрю тело. Сделаю заключение.

– Заключение, заключение, – повторил главврач. В кармане халата у него зазвонил мобильный телефон, он вытащил его, посмотрел и досадливо нажал кнопку. Аппарат смолк. – Да ведь есть заключение!.. Я полиции предоставил всё как полагается в… таких случаях. Вы бы у них копию запросили.

Джахан откинула крышку портфеля, который был аккуратно прислонён к ножке её стула, достала бумаги, сколотые диковинной фигурной скрепкой, и через стол протянула главврачу.

– Вот копия. Я её изучила. Дальше запрос из МВД о повторном заключении. Затем копия обращения на нашу кафедру. Затем моё предписание. Читайте.

Главврач вздохнул раз и ещё раз.

Джахан Азатовна Бахтаева, доктор медицинских наук, направлялась в районную больницу номер такой-то города Тамбова для дачи повторного заключения о смерти такого-то. Подписано большой шишкой из МВД и ещё одной из института судебной медицины. Главврач изучил витиеватую шишкину подпись. Сам он подписывался кое-как, накорябал фамилию, и готово дело!..

– А зачем это нужно-то? – маясь, спросил главврач. – Не знаете? Мы… напортачили, что ли? Смерть там… не криминальная, сто процентов! Сердце остановилось.

Джахан наконец-то сообразила, чего он боится. Он боится, что она выдаст какое-нибудь заковыристое заключение, а вовсе «не смерть в результате сердечной недостаточности», и ему попадёт. Видимо, вскрытие делалось наспех человеком, не слишком компетентным, и главврач об этом знает.

Ну, развеять его страхи легко.

Она пожала прямыми узкими плечами.

– Чистая формальность. Этот ваш директор библиотеки когда-то дружил с нашим заведующим кафедрой. Когда тот узнал о его смерти, попросил меня уточнить причину. Они ровесники. Вы знаете, как мужчины в пятьдесят лет мнительны.

Главврачу до пятидесяти ещё нужно было дожить, но что-то такое он слышал про опасный возраст, что ли.

– Именно в этом возрасте повышается угроза сердечно-сосудистых заболеваний.

Главврач приободрился.

– Моя задача – подтвердить ваше заключение. А не опровергнуть, – произнесла Джахан.

Главврач улыбнулся:

– Может, чайку? Или кофе? У нас, правда, растворимый только.

Джахан не хотела ни чаю, ни растворимого кофе. Ей нужно было приступить в работе и закончить её как можно быстрее. Но главврач нервничал, всё потирал потные ладони, всё стрелял в неё глазами, и она сказала – кофе.

Он радостно выбрался из-за стола, набулькал в чайник воды из канистры и полез в шкаф за чашками. От её пальто, оказавшегося у него под носом, пахло странными и тревожными духами.

– Я сделаю заключение, – отхлебнув сладкой коричневой жидкости, сказала Джахан, – и родственники заберут тело в Москву.

– Да это уж как полиция разрешит, не разрешит, шут их знает.

– Уверена, что разрешит. Смерть не криминальная.

– Вот бы хорошо. Вы не поверите, каждый день проблемы! Ну просто каждый день! Такая работа собачья! Я думал, когда до главврача дослужусь, будут мне почёт и уважение, а всё наоборот! Месяц назад в детском саду восемнадцатом была какая-то вспышка диареи. Ничего особенного, без температуры, но ведь прецедент! И мамаши к нам в приёмное повалили, и главный санитарный врач названивает – прикрой меня, а как я его прикрою, если все обращения фиксируются?!

– Проблема, – констатировала Джахан.

– Ну, вот именно! Нужно было в науку идти, а не в практическую медицину! Вы ведь наукой занимаетесь… Джахан?

– По-разному. Не только наукой.

Она поставила почти полную кружку на стол и поднялась. Время уходит, время!..

– Проводите меня. – Она как будто приказала, и главврач поспешно вскочил. – Мне бы хотелось начать сегодня.

Он взялся было за её гиппопотамский чемодан, но она не дала, так и несла его сама, как будто чемодан ничего не весит, а весил он – будь здоров, главврач знал это точно.

В морге, в крохотной выстуженной комнатке слева от холодильника, оставшись одна, она первым делом установила на лабораторном столе чемодан.

Тело, прикрытое чем-то вроде клеёнки, лежало на столе у неё за спиной.

Она щёлкнула замками, открыла чемодан. Он как будто развалился на две части. Из одной части она достала спецкостюм и небольшой защитный щиток для лица – мало ли с чем придётся столкнуться, – какой-то прямоугольный ящичек, коробку с инструментами и бунзеновскую горелку для их стерилизации. Из другой части – реактивы, стёкла, несколько плоских чашек для образцов и разнообразные химические препараты.

Облачившись в костюм и не надевая перчаток, она несколькими движениями превратила прямоугольный ящичек в мощную лампу на длинной суставчатой ноге, установила её над телом так, как ей было удобно, натянула перчатки, сбросила на пол клеёнку и сказала в диктофон:

– Я захожу.

И разрезала грубо зашитый шов.

Девушка заложила за уши белые волосы – не просто прямые, а даже какие-то плоские, мечту любой современной красавицы, хоть что-то понимающей в моде, – и посмотрела на администратора гостиницы «Тамбов-Палас» сочувственно, как на слабоумного:

– А вы что? Сами писать не умеете?..

Тут она скосила глаза на его бейдж – золотые буквы на чёрном фоне, как положено в «паласах» – и добавила:

– Никита, вы учились в школе?

Администратор немного дрогнул.

Покуда она, эта беловолосая, оглядывалась по сторонам посреди раззолоченного холла, покуда тыкала в телефон и фотографировала себя на фоне зелёных, под малахит, колонн и букета искусственных цветов, он изо всех сил старался отделаться от шумной компании выезжающих, чтобы новая гостья досталась ему, а не Алине, работавшей рядом. Водитель, который привёз беловолосую с вокзала, – она заказала трансфер заранее, – вкатил её чемоданы, три штуки, один другого больше, и все «Луи Вюиттон» без дураков, и подмигнул Никите – давай, мол, выпроваживай этих, смотри, кого я тебе доставил!

Алина, ходившая в «Тамбов-Паласе» в первых красавицах, при виде новой гостьи дрогнула лицом, повела губами и с жаром продолжила объяснять пожилой супружеской чете, как найти картинную галерею. Таким образом гостья досталась Никите, лучше бы не доставалась!

Паспорт она искала минут десять – то в крохотной дорожной сумочке, то в рюкзаке, то в наружном кармане верхнего чемодана. Наконец нашла и вместо того, чтоб отдать, принялась беседовать по телефону, помахивая паспортом, зажатым в руке, у Никиты перед носом.

– Зачем ты сама ему позвонила? Мы же договаривались, что ты первая ни за что не станешь! Нет, нужно было мне сначала сказать! Ах нет, я в Тамбове. Боже, ну как зачем, я же тебе рассказывала, мне нужно на этюды! Ну конечно, дыра дырой, но что я-то могу поделать, провинция сейчас в моде! Сельсоветы, крестьянский быт, мебель Нечерноземья! Откуда я знаю, как пойдёт. Ну, недолго, конечно, у меня на будущей неделе с Майлзом встреча, и вообще я же только в Москве могу находиться, ну, ещё в Лондоне, но тоже так себе.

Она говорила, то отвернувшись от него и разглядывая позолоту, картины и люстры, то повернувшись и разглядывая его самого – одинаково безразлично.

Наконец девушка договорила и положила паспорт на стойку, Никита сразу его подхватил и открыл.

– А зачем у вас часы? – спросила она. Он поднял глаза.

Звали её Дарья Александровна Жукова, рождена и зарегистрирована в Москве, мужа и детей не имеет.

– У вас за спиной часы, – продолжала девушка. – Они показывают время в Нью-Йорке, Лондоне и Токио. Зачем они нужны?

– У нас останавливаются бизнесмены, – начал Никита, – и часы установлены специально для их удобства.

Девушка засмеялась:

– Тамбовским бизнесменам время в Токио необходимо как воздух, – согласилась она. – Сфотографируйте меня, пожалуйста! Умеете? Там нужно на кружочек такой нажать, видите? Только чтоб был виден тамбовский шик!

И сунула ему телефон.

Никита, злясь всё сильнее – где ему фотографировать, он же валенок деревенский, и часы ему ни к чему, он по солнцу встаёт, чтоб корову в стадо выгнать, – сфотографировал «тамбовский шик» с девушкой посередине.

Потом он попросил её заполнить анкету, а она спросила, умеет ли он сам писать. Алина за соседней конторкой прислушивалась, посматривала и изо всех сил сочувствовала Никите, так, чтобы он видел её сочувствие.

– Нет, если вы не умеете, – продолжала Даша Жукова, – тогда другой разговор, конечно, я и сама могу заполнить. Но тогда зачем вы тут стоите? – Она опять помедлила и добавила: – Никита? Для красоты?

– У нас такой порядок, – насупившись, заявил администратор. – Гости заполняют и подписывают анкеты собственноручно.

– Так давайте же изменим этот глупый порядок! – вскричала девушка, улыбнулась и понизила голос: – Никита.

Пришлось ему анкету самому заполнять, не скандалить же с ней! Что она способна поскандалить, было написано у неё на лбу, гладком, без единой морщинки, прямо под белоснежными волосами.

У неё был заказан не просто люкс, а президентский, таких номеров в «Тамбов-Паласе» было всего два, и они никогда не сдавались, Никита с ужасом думал, что будет, когда она обнаружит, что в джакузи вода не циркулирует, в спальне горит только одна лампочка, а сейф не запирается. Он даже на часы посмотрел, чтоб понять, когда заканчивается его смена, но так и не понял, потому что девушка не отводила от него весёлых глаз.

В номер она подниматься не стала, велела отправить багаж с коридорным, сказала, что хочет ужинать и пойдёт в ресторан.

– Заказать вам столик? – Никита предупредительно снял телефонную трубку.

Девушка принялась набирать сообщение и на него даже не взглянула:

– Ну, если там аншлаг, в ресторане… то закажите!.. Там аншлаг?

– У нас много гостей, – пробормотал Никита. – А в ресторане живая музыка…

– Столица переезжает в Нью-Васюки? Спорим, вы не знаете, откуда цитата!

Никита действительно не знал и сильно покраснел. Вообще ему хотелось, чтобы она от него отстала. Он чувствовал себя униженным.

Коридорный вернулся из президентского люкса и за её спиной закатывал глаза и строил рожи.

– Я хочу пить, – объявила Даша Жукова, – скажите этому вашему ресторану, чтоб мне принесли газированной воды. Очень холодной.

– У нас даже немецкие туристы живут, – неизвестно зачем сказал Никита. – Они по России на байках путешествуют. От нас поедут на юг.

– Ммм?.. – протянула Даша, не отрываясь от телефона. – Воды не забудьте попросить.

Она прошла к лобби-бару, по-особенному, будто танцуя, ставя длинные ноги в очень узких чёрных джинсах, повалилась в кресло, а необыкновенные ноги пристроила на полированный ореховый столик.

– И соревнования самбистов… – ей вслед пробормотал Никита. – Со всего СНГ болельщики приехали…

– Да что ты ей объясняешь! – не поднимая глаз, прошипела рядом Алина. – Она вон на тебя даже не смотрит!

Даше принесли воды, и она её вернула – слишком большая бутылка и тёплая, а ей нужна маленькая и холодная. Принесли следующую, и она опять вернула – вода должна быть итальянская.

– Дура, – неслышно буркнул Никита, и Алина рядом улыбнулась.

Явились давешние пожилые супруги – галерею они не нашли, потом потянулись командированные: такси до боулинг-клуба, такси до стриптиз-клуба, билеты на завтрашний утренний поезд, а потом пожаловал сам Паша-Суета с телохранителем. Должно быть, на свидание с Вероникой. Странно, что её до сих пор не видно.

Как только Паша разместился за столиком – спиной к стене, лицом ко входу, всё как всегда, – и телохранитель приткнулся неподалёку, сразу же прибежали официанты, извещённые Алиной, принесли вискарика, закуски и чай в стакане с подстаканником. Паша-Суета уважал чай только из стаканов.

Даша Жукова на явление Паши не обратила никакого внимания. Она строчила сообщения, время от времени фотографировала себя, перебрасывая волосы на одну сторону, маленькими глотками отпивала воду – в конце концов ей принесли подходящую.

Паша-Суета рассматривал её из своего угла.

– Что-то будет, – прошелестела рядом Алина. – А ты сегодня его подругу видел? Веронику? Она в наш спа-центр не приезжала?

– Я не видел, – тихо ответил Никита.

В отель ввалились разухабистые дядьки-болельщики, приехавшие на самбо, все по очереди оглядели Дашу с головы до скрещённых на столе щиколоток, загомонили, заржали и двинули в ресторан, оглядываясь и скалясь, как волки.

Никита подумал – лучше бы столичная штучка заказала ужин в свой президентский люкс. Нет, у них вполне респектабельное место, драки случаются всего пару раз в году, но всё же такой девушке вечером в ресторане в компании болельщиков и Паши-Суеты делать нечего…

Даша допила, громко, на весь холл, приказала, чтобы счёт за воду записали на номер, и поплыла к ресторану, по-особенному ставя длинные ноги в очень узких чёрных джинсах.

Паша-Суета махом опрокинул виски, что-то пробурчал телохранителю и отправился следом.

Над меню Даша думала недолго. За это время она оценила обстановку, пересчитала гостей, прикинула, кто где сидит, наметила пути к отступлению, если придётся отступать.

Отступать ей не придётся, но их так учили. Пути должны быть намечены заранее.

По её расчетам, выходило, что первым подойдёт разухабистый молодчик в ботинках на рифлёной подошве, обвислых джинсах и толстовке с пятном от кетчупа на животе.

Ему на помощь – не поднимая головы от меню, она всё оценила ещё раз – прибудет вон тот, в коричневом пиджаке. А уже потом вмешается местный авторитет, который в лобби запивал восемнадцатилетний «Макаллан» чаем из железнодорожного стакана и рассматривал её шмыгающими, суетливыми глазками.

– Выбрали, что будете кушать? – прошелестела над ней девочка-официантка. Улыбка у неё была перепуганная.

Даша отложила меню, вздохнула и громко, на весь ресторан, который ловил каждое её слово и движение, сказала:

– Что-нибудь из местных сезонных специалитетов. Посоветуйте мне! Может, тартар из мраморной тамбовской говядины? А на горячее копчёного угря! У вас в речке водятся угри?.. Ну и семифредо из редьки. Я не знаю, сейчас сезон редьки?

Девушка как будто отступила немного.

– Ничего этого нет, – ответила она и улыбнулась заискивающе. – Выберите что-нибудь из меню, пожалуйста…

– Ну нет, и что? – сказала Даша капризно. – А повар есть? Пусть приготовит!

– Повар… он готовит только из меню…

– Ах, из меню! Господи, куда я попала?! – И она быстро перечислила, сильно понизив голос: – Сто граммов водки, самой дорогой, томатный сок, лёд, салат столичный, грибной суп и окорок тамбовский запечённый.

Официантка, торопясь, записывала и кивала.

Водка и сок явились сразу же, а следом и салат столичный. По Дашиным расчётам, до супа всё будет мирно. Мирно, но неспокойно.

Она выпила стопку водки, запила томатным соком – вкусный, не иначе местный специалитет – и принялась ковыряться в салате.

Есть ей хотелось с самого утра.

За стол к авторитету прошествовала фигуристая силиконовая блондинка на таких каблуках, что смотреть было страшно. От высоты блондинку слегка покачивало. А может, силикон перевешивал.

«Живая музыка» на крохотной эстраде с непременным зеркальным шаром старалась изо всех сил. Дородный мужчина в кожаном пиджаке и расстёгнутой на груди рубахе выводил про старого шарманщика, женщина, перетянутая блестящим платьем, как докторская колбаса натуральной обвязкой, ему подпевала.

Даша ела.

Грибной суп, горячий, наваристый, был съеден до половины, когда мужчина на эстраде грянул «Я пригласить хочу на танец вас, и только вас, и не случайно этот танец вальс».

Как ни странно, первым подошёл не тот, с пятном на пузе, а его сосед, рыхлый, бледный, на толстом пальце печатка.

– Потанцуем, кисуль? – нежно спросил он, наклоняясь над Дашей и её супом.

– Не-а, – безмятежно сказала она. – Танцуй один, зая!..

Кавалер ничего не понял.

– Да ладно тебе выделываться, кисуль! Потанцуй, жалко, что ли? Ты отдыхаешь, и мы с ребятами отдыхаем! Давай, не ломайся!..

Даша положила ложку, откинулась на спинку стула и посмотрела на него очень близко.

…Спровоцировать или отпустить с миром? У него небось жена, дети. Работа какая-никакая. Он с ребятами отдыхает!.. Да и потом она уже настроилась на того, с пятном.

– Я не хочу танцевать, – сказала Даша мирно. – И не буду. Я есть хочу, а не танцевать. Улавливаешь суть?

Кавалер моргнул.

– Всё, давай, давай, иди к ребятам. Выпейте лучше за моё здоровье и за мир во всём мире.

Он помедлил, и что-то его остановило. Непонятно что. Секунду назад он был полон решимости и сладких предвкушений, а тут вдруг как будто отрезвел.

Он кивнул, вернулся на место, и за его столом произошло бурное короткое совещание. Авторитет, отстраняя рукой блондинку, которая наседала на него силиконовым бюстом, беспокойными глазами всё щупал и щупал Дашу.

Певец завёл про «Эти глаза напротив», и на этот раз подошел тот самый, с пятном, намеченный ею с самого начала. Он был покрепче, поуверенней, от него просто так не отвяжешься.

– Чего бузишь? Круче всех, что ли? Ты поласковей, девуля. Давай потанцуем, выпьем, поговорим, как люди! – И потной ладонью крепко взял Дашу за руку.

– Отвали, – велела она.

– Тихо, тихо. – Он сжал тонкие куриные косточки её запястья. – Придержи язык. Ты клиента на ночь подыскиваешь? Вставай, пошли, я твой первый клиент!

– Отвали, – повторила Даша.

Он моментально, как по команде, взбеленился.

– Вставай, сука, – прошипел он и потянул её сильно. – Пошли! Чё ты целку из себя строишь! В столице будешь строить, а тут не надо, тут все свои!.. Нормально тебе говорю – вставай, двигай в номер, я плачу!

Даша вздохнула. Левой рукой она нащупала ложку, которой только что ела суп, и ткнула ему в глаз – несильно. Он моментально ослеп, зашатался и заревел, закрывая лицо:

– Сука!.. …дь!

За его столом повскакивали, и тот, в коричневом пиджаке, ринулся на помощь. Телохранитель авторитета привстал и зашарил под мышкой. Даше стало смешно.

Подбежавший пиджак схватил Дашу за волосы, дёрнул. Она ударила – коротко и опять несильно, членовредительство в её планы не входило. Ударила она в самое больное место.

Пиджак схватил себя за это самое место, выпучил глаза, завыл и повалился на бок. Изо рта у него потекла слюна.

Первый, залитый слезами, полез было с кулаками, и это стало его ошибкой. Он ничего не видел, просто махал руками от боли и унижения. Даша взяла его двумя пальцами за основание шеи. Он всхрапнул, перестал дышать и столбом обрушился на пиджак, который подтягивал к подбородку ноги и выл.

Музыка остановилась, и сделалась тишина.

В дверях кухни толпились официанты и повара. Перетянутая, как докторская колбаса, певица закрывала обеими руками накрашенный рот. У входа застыли два парня в негнущихся костюмах, по всей видимости, охранники и давешний администратор, которого она довела до белого каления. Все посетители перестали есть и замерли в причудливых позах.

Картина.

Даша уселась на место.

– Ты это самое, – негромко сказал телохранителю местный авторитет, – вишь, это самое… намусорено? Давай убери.

Телохранитель подскочил и стал тянуть с пола лежащих. Гостиничные охранники тоже подошли и стали их поднимать.

– Дайте мне чистую ложку, – громко, на весь ресторан, сказала Даша капризным тоном. – Что такое!.. Ни семифредо, ни редьки, ни ложек!..

– А вы кем же ему приходитесь, покойному-то? У него сроду не было никого, одинокий он! А как помер, так, стало быть, родственники объявились не запылились!

Тётка была въедливая, ехидная, держалась немного свысока, и Макс Шейнерман её понимал. Приехал какой-то ферт в костюме, зашёл на участок Петра Сергеевича, как к себе домой, и уже в дверь лезет!..

– Да вы не волнуйтесь. – Он сбежал с крыльца, на ходу доставая из небольшого кожаного рюкзака приготовленные бумаги. – Я племянник, сын его сестры, Анны Сергеевны.

– Какая-то ещё сестра… – пробормотала соседка недовольно, приняла бумаги и стала рассматривать. – Сроду у него никакой сестры не было!..

– Мама давно умерла, – проинформировал Макс.

Соседка перевела на него взгляд, и лицо у неё потеплело.

– Так теперь, раз дядя тоже помер, ты сиротой остался?..

Макс ничего не сказал.

Удивительная особенность русского человека – жалеть сирот и пьяниц.

Она опять поглядела в бумаги, моментально соскучилась, вникать ей не хотелось. Раз говорит – племянник, значит, племянник.

– Когда дядю хоронить-то собираешься? Который день пошёл, а покойник всё мается, всё не в земле.

– Как только полиция разрешит.

Соседка махнула рукой:

– Полиция! Чего там они ищут, всё равно не найдут никого! У нас в восемьдесят пятом на Дзержинского мужика зарезали, так до сей поры не посадили никого, а тогда при советской власти ещё порядок был!.. Ну чего? Ключи-то есть у тебя, племянник?

Макс показал связку.

– Проводить или сам разберёшься?

Он сказал, что, разумеется, лучше проводить, и вновь поднялся на крыльцо. Соседка шла за ним.

– А ты чего, за границей, что ль, обретаешься? Уж больно не по-нашему одет-обут!

И она бесцеремонно придержала его рукой и оглядела с головы до ног. Племянник Петра Сергеевича был в костюме в талию, рубашка в тонкую полоску – синюю и красную. Сверху чепуховое пальтецо с капюшоном, зато подкладка шёлковая, богатая. На ногах почему-то кеды, а на плече рюкзак. Иностранец, как есть!..

– У меня работа такая, – непонятно ответил племянник.

– Как хоть звать-то тебя?

В бумагах, которые он ей совал, его имя повторялось раз двадцать, но она и до имени не дочитала!..

– Максим.

– Ну вот, Максюша, стало быть, тут дядя и жил. Один весь дом занимал, никто к нему не захаживал, да он и не звал особенно. Всё работу работал, над книжками сидел. Ещё в саду возился, яблони прививал. У него мечта была – антоновку возродить, чтоб как раньше, нынешняя-то вся повыродилась. Он по этому вопросу полный профессор был.

Дом стоял в глубине сада так, что с дороги и с соседских участков его почти не было видно. Это логично и правильно – по всей видимости, дом когда-то подбирался именно с таким расчётом, чтобы не слишком много было посторонних глаз.

– Ночевать-то останешься?

– Нет, я в гостиницу.

– Ты гляди, – удивилась соседка, – остался бы у дяди-то, помянули бы его по-людски. А он в гостиницу!

Она зажгла свет в коридоре, один о другой стянула резиновые сапоги и пошла по чистым домотканым дорожкам.

Макс дёрнулся было остановить её – просто так расхаживать по дому Петра Сергеевича, да ещё в отсутствие хозяина, было попросту опасно, – и не стал. Чему быть, того не миновать.

– Тут кухня, там зала. Эту комнату Сергеич под свою лаблаторию приспособил, – она выговорила очень чётко «лаблатория». – Спал тоже тут, на диване. Гляди, черенки всякие, справочники, какие-то всё пробы он брал, кислая почва, не кислая! Мы, бывало, посмеивались над ним.

Рукой в перчатке Макс взял верхнюю книгу из стопки на краю стола. Книга называлась «Особенности почвоведения чернозёмной зоны СССР».

Компьютера не было.

– Ну чего, оставайся, смотри, чего тебе тут надо, а я пойду. Дом продавать будешь?

Макс сказал, что скорее всего продаст.

– Ты гляди, хорошим людям продавай, не абы кому! Тут у нас вокруг все соседи работящие, трезвые. А продашь горлопанам каким-нибудь, тунеядцам, пропала наша улица!.. Слышишь, племянник?!

Макс сказал, что продаст непременно хорошим.

– Ну, если чего, к забору подойдёшь да крикнешь тётю Зою, это я, стало быть. С крыльца не зови, не дозовёшься.

Оставшись один, он первым делом погасил везде свет и осмотрелся. Дом как дом, ничего особенного. Вокруг таких десятки, это называется «частный сектор».

Макс знал, что в доме Пётр Сергеевич ничего не хранил, но это не означает, что здесь нет секреток и ловушек.

Он вытащил фонарь, оставил рюкзак у двери и прислушался. Заходить – вот так, с ходу, без подготовки, – он не решился.

За окнами вечерело, и в доме царил синий сумрак, какой бывает в деревенских домах только весной. Прислушиваясь, Макс стянул с плеч дафлкот, свернул его, аккуратно пристроил сверху на рюкзак и огляделся.

Коридорчик был пуст, только вешалка с пальто, дождевиком и кепкой на крючке. Справа подальше дверь, соседка сказала, что там кухня. Ещё две двери слева, за одной из них «лаблатория». В торце «зала».

Не двигаясь с места, Макс огляделся ещё раз. Под вешалкой стояли болотные сапоги, грубые ботинки на толстой подошве, а в углу почему-то… гимнастическая гиря.

Должно быть, Пётр Сергеевич упражнялся с гирей прямо тут, при входе.

Макс зажёг фонарь, взял его в зубы, присел и осмотрел гирю. Она была переделана из старинного пушечного ядра. Сверху приделана ручка на шурупах и выпилен желоб, чтоб ручку можно было убрать.

…Пётр Сергеевич, да вы шутник!..

Не выпуская фонаря, Макс надавил на ручку. Она хрустнула и легла в желоб, получился чугунный шар. Макс взял его обеими руками – он был холодный и тяжёлый – и с усилием катнул по коридору, прямо по домотканой дорожке.

Шар неторопливо покатился.

Примерно в середине коридора что-то щёлкнуло, треснуло, крашеные доски пола провалились, и шар ухнул в тёмное подполье, потянув за собой дорожку.

Выждав время, Макс подошёл, присел и заглянул.

Ничего особенного. Просто открылись дверцы подпола, и все дела.

Откинув дорожку, Макс посветил вниз. Подпол был не слишком глубок, в человеческий рост, может быть, чуть поглубже. Он попробовал потянуть на себя дверцу, она не поддалась, видимо, пружина жёстко фиксировала её, когда подпол открывался вот так, неожиданно. Никакой лестницы не было.

Ловушка оказалась прямо посреди коридора, они с соседкой не дошли до неё, должно быть, пары шагов.

Макс спрыгнул вниз, осмотрел нехитрую систему приводов и пружин, открывающую подпол. Её приводила в рабочее состояние рейка, которую можно было потянуть снаружи. Если рейка утоплена, при небольшом давлении сверху дверцы открываются. Если вытянута, можно ходить.

Встав на чугунное ядро, Макс выбрался из подпола, нащупал рейку и потянул. Зафиксированные дверцы сразу ослабли. Он с усилием захлопнул их и вытащил рейку. Поправил дорожку.

…В конце концов соседка непременно наведается ещё раз, не дождавшись, когда племянник станет поминать покойного дядю. Так она по крайней мере ноги не переломает.

С порога «лаблатории» Макс долго и внимательно осматривал стены, потолок и пол.

Крашеный пол без всяких подвохов. В потолке ни люков, ни лазов. Со стенами хуже – они были заклеены старыми выцветшими обоями, а что под ними – непонятно.

Осторожно и медленно ступая, Макс подошёл к столу. Один раз они уже подходили, и ничего не произошло, но нужно быть внимательным всегда. Его так учили.

На столе, огромном, старинном, должно быть очень неудобном, лежали книги, бумаги, стояли колбочки, до половины насыпанные землёй. Справа на выцветшей жёлтой афише лежали ровно срезанные короткие веточки – видимо, той самой антоновки, которую садовод и библиотекарь Пётр Сергеевич намеревался возродить и вернуть народу. Там же, справа, валялись какие-то кроссворды – стопкой, – ручки, карандаши, среди них затесалась отвёртка.

Лампа с левой стороны, тоже старая, с проржавевшим ободом и молочным треснутым абажуром, стояла криво – каменная её подставка одним углом наехала на какую-то книжку, и лампа перекосилась.

Макс подумал, наклонился и посветил под абажур. Изнутри к спицам за четыре угла был подвешен на нитках тонкий носовой платок, в который было что-то насыпано. Если лампу вернуть в вертикальное положение, нитка оборвётся, содержимое платка непременно разлетится во все стороны. Макс сунулся ещё поближе и осторожно перчаткой тронул платок. Тот сразу закачался, над ним взвилось облако порошка. Порошок был синий и очень мелкий, мельче пыли.

Перчатку, подставку и стол вокруг лампы запорошило тонкой синей гадостью, стряхнуть которую не было никакой возможности.

Макс потёр друг о друга перчаточные пальцы.

…Н-да.

Он бесшумно вернулся в коридор, достал из рюкзака шарик, чуть поменьше пинг-понговского. Возле лампы он встряхнул шарик – тот превратился в безразмерный пакет, – подвёл его под нитки, дёрнул и мгновенно затянул завязки. Пакет изнутри весь окрасился синим.

Макс положил пакет к стене и продолжил осмотр.

Часа через два он пересмотрел все книги, прочёл все записи, изучил все кроссворды. Можно перемещаться дальше.

За окнами давно стемнело, и работать стало неудобно, но Макс должен был закончить.

Следующей на очереди была кухня. Не торопясь, Макс обвёл фонарём стены, потолок, пол, чёрный провал окна.

Кухонька оказалась тесной, крошечной, зато здесь имелись целых две плиты – дровяная с чугунными конфорками и обычная газовая. На дровяной стояли две сковороды, а на газовой – чайник со свистком.

…Ретроград и консерватор был этот самый Пётр Сергеевич!.. Ни компьютера, ни телевизора, ни даже электрического чайника.

Макс принялся методично осматривать кухню и тут чуть было не дал маху.

На холодильнике стоял павлин, дымковская игрушка. С того места, где находился Макс, было не видно, что стоит павлин как-то боком и держится на холодильнике едва-едва. Он слегка задел холодильник, павлин покачнулся и начал падать, но Макс Шейнерман всё же оказался проворнее павлина и подхватил его над самым полом.

Павлин – тяжёлый, словно отлитый из свинца, – шлёпнулся ему в руки, Макс потерял равновесие, упал, перекатился, стараясь не уронить и не перевернуть игрушку.

Сидя на полу с павлином в руках, Макс поискал глазами фонарь. Тот завалился под плиту.

Макс аккуратно, не выпуская павлина, достал фонарь и посветил.

Дырка в глиняном днище была плотно закупорена. Открывать её Макс не стал. Он внимательно изучил глину вокруг крышки, колупнул, понюхал и аккуратно поставил павлина на подоконник.

Труба дровяной печи входила в дымоход как-то криво, и Макс, забравшись на плиту, осторожно снял её. В дымоходе оказалась жестяная коробка из-под чая, а в ней какие-то деньги, перетянутые резинкой.

Макс не выдержал и засмеялся.

Коробку он поместил рядом с павлином.

Он обшарил кухню сантиметр за сантиметром. Вся посуда была перемыта и убрана в буфет. Там же, в нижнем отделении, стояли трёхлитровые банки с сахарным песком, гречкой, пшеном и консервы – тушёнка, бычки в томате, перловка с салом.

Макс передёрнул плечами. Хотелось есть, но при виде перловки с салом – расхотелось.

Вытащив банки, он внимательно изучил газету, которая была постелена на дно буфета. Так же скрупулёзно он осмотрел обе плиты и холодильник.

На холодильнике сверху тоже лежали какие-то газеты, жёлтые от времени и кухонных паров, и ещё один сборник кроссвордов и головоломок.

Макс перелистал его, задержался на одной из страниц, вновь перелистал и сунул в карман пиджака.

Больше в доме покойного Петра Сергеевича ему было делать нечего.

Перед президентским люксом Хабаров помедлил немного, не потому что хотел оглядеться по сторонам, а со страху. Никого не было в коридоре, и он это знал. В холле возле лифта встретились ему два чувака при спортивных сумках – один с подбитым глазом. В левом крыле возилась горничная со своей тележкой, до люкса она доберётся ещё нескоро, а больше никого.

Хабаров постучал.

Дверь ему открыла Джахан. Он не видел её, казалось, целую вечность.

– Привет, – сказала она. – Ты будешь чай?

– Здравствуй, – ответил Хабаров. – Здравствуй, Джахан!

Должно быть, голос у него был странный, потому что она сразу ушла, даже не взглянув ему в лицо.

Хабаров с силой выдохнул, зашёл в номер, прикрыл за собой дверь и постоял немного.

Здесь, как и во всём отеле «Тамбов-Палас», было богато, позолочено и мраморно. Канделябры с висюльками, ковры с диковинными розами и райскими птицами. И такие же райские птицы на обоях и шторах.

Впрочем, райские птицы Хабарова решительно не интересовали, он их и не заметил. Он готовился к встрече, уговаривал себя не волноваться и всё-таки волновался.

Он пошёл на звук – в глубине люкса надрывался телевизор. Не иначе Дашка смотрит какую-нибудь утреннюю ерунду про моду или путешествия.

Они все были там, все вместе в одной комнате.

Хабаров остановился на пороге и зажмурился на секунду. Как будто не было всех этих долгих месяцев, сложившихся в два неполных года.

– Только без восклицаний, пожалуйста, – попросила Джахан, которая всё понимала и всё замечала – всегда.

– Ну что ты, – пробормотал Хабаров. – Минутная слабость.

На стойке зелёной пластмассы, имитирующей малахит, она заваривала чай в крохотном расписном чайничке. От чайничка поднимался пар.

Даша лежала в кресле поперёк – длинные белые волосы свешивались с одной стороны, а длинные джинсовые ноги болтались с другой.

– Леха! – закричала она и стала выбираться из кресла. – Это ты?!

Макс Шейнерман оглянулся от окна, и они встретились с Хабаровым глазами.

Даша кинулась ему на шею, повисла, заболтала ногами. Он немного покружил её и отпустил. Потом пожал Максу руку.

– Чаю? – спросила Джахан.

Хабаров знал – момент встречи нельзя затягивать! Нельзя ничего – ни вспоминать, ни восклицать, ни плакать. Нельзя считать потери. Нельзя хвастаться приобретениями.

Он всё это понимал, но сердце у него дрожало, и холодно было в спине, и он не знал, куда девать глаза.

– Садись сюда! – Даша потянула его к креслу. – Ты садись, а мы будем на тебя любоваться!

– Любоваться, – подал голос Макс, – лучше на тебя, дорогая. Ты не изменился, Алексей Ильич. Ну… почти.

– Тебе, конечно, кофе, Макс? – почти перебила Джахан.

– Конечно.

– Я в прошлом году был на твоей первой выставке, – сообщил Хабаров Даше. Она захохотала. – Даша Жу, московская знаменитость!

– Ещё какая, – согласилась Даша, подбежала к Максу, взяла его под руку и сделала особенное лицо. – Художник, – начала она голосом, тоже особенным, – видится в первую очередь манипулятором – произведений и идей. Он может оказаться тактиком, который за счёт просчитывания рыночной и медийной конъюнктуры осуществляет поддержание своей личной власти, собственного символического и реального капитала.

– Даша Жу – твоя идея? – наслаждаясь, спросил Хабаров у Макса.

– Отчасти.

– Ну разумеется, он всё придумал. Мне бы и в голову не пришло! Главное, какой успех, Лёша! Какой успех!.. От смеха сдохнуть можно!..

Джахан принесла поднос с пиалами и чайником. Хабаров старался на неё не смотреть.

Она разлила чай, высоко поднимая и вновь опуская над пиалами носик чайника, и ни одна капля не пролилась, ничего не брызнуло на стол! Отдельно она подала Максу чашку кофе, забралась в кресло и поджала под себя ноги.

Всё. Момент встречи, он же вечер воспоминаний, окончен. Магазин «Ностальгия» закрыт на висячий замок.

Алексей Хабаров взял пиалу, глотнул чаю и зажмурился – так он был горяч и памятен ему.

Они ждали, и он знал, что должен заговорить первым.

Он глотнул ещё раз.

В телевизоре ведущий наставлял какую-то нечёсаную и неумытую тётку:

– Вы, милочка, своими нарядами доведёте до беды не только детей и мужа, но и меня. Вы просто-напросто вульгарны! Это же совершенно противоречит элементарным требованиям вкуса!..

– Итить твою налево, – пробормотал Хабаров. – Где пульт?

Даша подала ему пульт от телевизора, и он убавил звук.

– Пётр Сергеевич Цветаев, – начал он, – сотрудник особого отдела главного разведуправления четыре дня назад был убит. Джо, как он был убит?

– Отравлен, – отозвалась Джахан. – Разреши, я возьму свои записи?

– Конечно, – кивнул Хабаров.

Джахан перелистала замызганный кожаный ежедневник.

– Здесь расшифровка записи с диктофона, – объяснила она. – Саму запись сохранять я посчитала нецелесообразным.

– Ежедневник взломать трудно, – пропищала Даша, кривляясь. – Можно даже сказать, невозможно!.. Не то что компьютер!

– Отравлен он был накануне. По моим оценкам, за сутки до смерти. Я взяла пробы на разные яды. Сегодня смогу сказать точнее.

– Отложенное действие? – уточнил Хабаров.

– Такие яды редкость. Купить в аптеке или синтезировать в домашних условиях их невозможно.

Джахан говорила, как всегда – короткими и очень правильными предложениями, Хабаров наслаждался. Он и вопросы задавал только для того, чтобы она говорила.

– На теле нет повреждений. Нет следов борьбы. Предполагаю, что в определённый момент он просто упал и умер. Все внешние признаки указывают на сердечный приступ. Что и было зафиксировано местными эскулапами.

– Где ты нашла след от инъекции?

Тут она улыбнулась. Скуластое смуглое лицо стало совсем молодым и прекрасным. Этим самым следом от инъекции она прямо-таки гордилась. Никто не нашёл бы, голову можно дать на отсечение, а она нашла!..

– В стопе, – сказала она, и Хабаров посмотрел на неё с изумлением, Макс тоже. – Укол был сделан в стопу. Ему что-то подложили в ботинок.

– Кошма-ар, – протянула Даша.

– Я осмотрю его одежду и обувь. Но уверена, что ничего не найду. Скорее всего ботинки на трупе поменяли.

Хабаров немного подумал.

– Макс?

Тот покачал головой:

– Я после Даши.

– А я что? – Она вскинула длинные руки и сладко потянулась. – Я всё сделала! Вчера страшно здесь нашумела, гости Тамбова моё появление запомнят надолго.

– Тип с подбитым глазом…

– Моих рук дело, – закончила Даша с удовольствием. – На местного авторитета и хозяина города Павла Лемешева я произвела неизгладимое впечатление. Сегодня продолжу производить.

– Только аккуратно, – предупредил Хабаров. – На него покушение готовится со дня на день.

Даша удивилась:

– Кому он нужен? Или в Тамбове в разгаре криминальные войны?

– Особенно никто не воюет, но он гостей с Кавказа поприжал, а у тех полное взаимопонимание с ростовскими. Они давно мечтают Пашу отсюда подвинуть.

– А вмешаться? – безмятежно спросила Даша. – Можно? Он тогда мне должен будет по гроб жизни.

– Смотри сама.

– Лёшенька, спасибо тебе, ты самый-самый лучший пуся-начальник!..

– Даш, у нас на всё про всё дня два, от силы три. Ты особенно не увлекайся местным колоритом. Единственное, что нам нужно, узнать, кто у него на земле недавно появился и тут шурует. Не может быть, чтоб никто из его шестёрок ничего не видел и не слышал. Убийство Цветаева готовилось давно и тщательно, к нему кто-то ходил, вон даже в ботинки ампулу умудрились затолкать!

– Я всё, всё понимаю! Я всё, всё узнаю! Не беспокойся, пусечка-дусечка!..

Джахан подлила Хабарову чаю. Он проводил взглядом её руки. Она по-прежнему на него не смотрела.

– В городе много гостей – слёт самбистов или большие соревнования, – продолжала Даша. – Но они заехали только что, два дня назад. Ещё какие-то немецкие туристы куда-то едут на байках, так мне сказал зайчик. Сама я их не видела.

– Какой зайчик? – не понял Хабаров.

…Прошло почти два года, и он… отвык. Не забыл, забыть нельзя, а именно отвык – от них, от их манеры выражаться, от странностей и шуток. Он привыкнет очень быстро, а потом мучительно и долго станет отвыкать.

– Ну, администратор, маленький милый зайчик! Я из него всю душу вынула вчера. Он сказал про немцев на байках.

– Информацию нужно… – завёл было Хабаров.

Даша перебила:

– Проверить! Конечно, я всё проверю, на всех погляжу, всё доложу!

– В доме Цветаева, – начал Макс, – полно ловушек. Я открыл три. Они детские, конечно, но без подготовки сразу обнаружить их сложно. Джо, там есть ещё кофе?

Джахан моментально поднялась.

– Сиди, я сам налью.

– Нет, нужно варить. Остывший кофе не пьют. Его выливают.

И они улыбнулись друг другу нежно, почти любовно – она никогда так не улыбалась Хабарову.

– Ты знал его?

Хабаров, отвлёкшийся на Джахан, не понял, о ком речь.

– Ты лично знал этого Петра Сергеевича?

– А… нет, не знал.

– Он большой шутник, – продолжал Макс. – Во-первых, все ловушки начинаются на букву «п» – подпол, порошок, павлин.

– У него дома павлин?! – весело удивилась Даша.

– По коридору просто так не пройти, провалишься в подпол. В кабинете в лампу насыпан порошок, каким метят деньги для взяточников – просто мелкодисперсный краситель. Я перчатки испортил. На холодильнике дымковский кувшин – как раз этот самый павлин, – он падает при малейшем качании. В нём, по всей видимости, краска, я не стал проверять.

Хабаров внимательно слушал.

– Насколько я понял, все эти ловушки предназначены исключительно для того, чтобы проникновение в дом не осталось незамеченным. Любой, угодивший в ловушку, непременно бы наследил.

– Он был готов к неожиданным гостям, – сказала Даша. – Что тут такого? Мы все… готовы. Правда же?

– В дымоходе спрятаны деньги. Очень топорно. – Макс улыбнулся. – Ну, это специально для каких-нибудь залётных воришек.

– Ты забрал? – осведомилась Даша нетерпеливо.

– Дом полон книг, бумаг, газет. Никакой электроники нет, даже телевизора.

– Нет, я не поняла, почему ты деньги не взял?! Ты же их нашёл! Значит, они наши!

– Я пересмотрел всё. Он любил примитивные кроссворды и головоломки. В кабинете их целая стопка, все разгаданные.

– Макс, не тяни, – попросил Хабаров.

– Один из сборников головоломок был обнаружен не в кабинете, а на холодильнике. Сверху на нём стоял павлин. – Макс достал из рюкзака растрёпанную книженцию дрянной жёлтой бумаги с круглым отпечатком, по всей видимости от павлина, и перелистал. – Здесь тоже кроссворды и головоломки, но разгаданы они не все. Я убеждён, что именно здесь Цветаев оставил нам сообщение.

Группа смотрела на него, все молчали. Макс Шейнерман любил эффектные выступления, Даша от него научилась.

– Я сделал такой вывод, когда обнаружил вот это.

Он кинул брошюрку на стол, перевернул хлипкую страницу.

– Это кроссворд, он весь разгадан. Здесь читаем: «Добытчик и прибыльщик», уроженец Сольвычегодска, покоритель Даурских земель». И ответ по вертикали: Хабаров.

– Ерофей Павлович, – нисколько не удивился Хабаров Алексей Ильич. – Пётр Сергеевич знал, что в случае нештатной ситуации к делу подключат нашу группу. Уговор был именно такой.

– Следовательно, в этой книге есть нечто адресованное нам. Расшифровкой планирую заняться сегодня.

– Возможно, это займёт время, – подала голос Джахан. – Наверняка шифр нетривиальный.

– Или очень простой, – возразил Макс. – Этот ваш Пётр Сергеевич был оригинал.

– Наш, – поправил Хабаров, Макс промолчал. Джахан подала ему кофе и вновь с ногами забралась в кресло.

– Поверхностный осмотр библиотеки ничего не дал, – сказал Хабаров. – Я там ещё покопаюсь. Но по всей видимости, меня вели, и достаточно профессионально, я ничего не заметил. Вряд ли из Москвы, скорее всего, приняли уже здесь, в Тамбове.

– С чего ты взял?…

Хабаров достал из кармана пулю и аккуратно положил на стол рядом с расписной пиалой.

– Выстрелов было два. Стрелял человек на мотоцикле.

Даша двумя пальцами взяла пулю, изучила со всех сторон и передала Максу.

– Пуля как пуля, – сказала она, и Хабаров усмехнулся.

– Получается, они всё ещё здесь. – Макс вернул пулю на стол. – Что это может значить? Не нашли то, что искали? Продолжают искать?

– В библиотеке полно гражданских, – подала голос Джахан.

– Я знаю.

– Наш противник может туда вернуться. Особенно если ты продолжишь там работать.

– Что ты предлагаешь?

Они все помолчали, обдумывая информацию.

– Характеристика пули, – проговорила Даша задумчиво. – И ещё мотоцикл. Немцы на байках путешествуют на юг России, живут в этой гостинице. Я поняла и ускорюсь, Лёш.

– Вот именно.

Хабаров допил чай и посидел немного, проверяя себя. Кажется, всё?.. Больше говорить не о чем?..

Как ему хотелось… ещё побыть с ними!.. Посмотреть на Джахан. Послушать Дашкины рассказы. Сыграть с Максом в шахматы – когда-то они играли в шахматы!

Он поднялся и забрал со стола пулю.

– Штатно встречаемся вечером, – сказал сухо. – На экстренный случай связь как обычно.

Вышел и неслышно прикрыл за собой дверь. Оставшиеся помолчали.

– Я не поняла, он изменился? – спросила Даша наконец. – Или не изменился?

– Если за ним следили из Москвы, дело плохо, – сказал Макс Шейнерман. – Мы не успеем.

– Не болтай, – отрезала Джахан. – У нас есть дело, мы должны его сделать.

– Ну конечно, – пробормотал Макс. – Ты же святее папы римского, как это я забыл!..

Он подобрал с пола свой рюкзак, закинул за плечо и на прощание улыбнулся Даше.

Она прищурилась на солнце, посмотрела по сторонам – улица была неспешная, купеческая, тамбовская и очень ей нравилась, – нацепила на нос тёмные очки и полезла в рюкзак.

– Всё выше, и выше, и выше, – напевала она себе под нос, – стремим мы полёт наших птиц…

– Вам помочь? – спросили откуда-то сбоку, и на неё легла тень.

Даша задрала голову и посмотрела. Рядом стоял гостиничный администратор Никита, маленький милый зайчик, и вид у него был сконфуженный.

– Здра-асти, – протянула Даша. – Сколько сейчас времени в Токио?

Зайчик немного дрогнул.

– Почему вы слоняетесь по улице без дела? Разве вы не должны гореть на работе? – продолжала Даша.

– Сегодня не моя смена, – буркнул Никита.

Дёрнул его чёрт подойти! Знал же, что добром не кончится, и всё-таки полез!..

Даша вытащила из рюкзака непонятный металлический рельс и сунула Никите в руки – довольно тяжёлый. За рельсом последовала узкая платформа на колёсиках, странная штука!.. Красавица застегнула опустевший рюкзак и пристроила его на плечо.

– Держите!.. Крепче держите!

Сухой щелчок, рывок, рельса прилажена к платформе, открыты резиновые уши, и – оп-ля! – получился самокат!

Даша в разные стороны повела головой так, чтобы разметавшиеся платиновые волосы уж точно весь день не давали бы покоя маленькому славному зайчику, вскочила на самокат и покатила.

Никита – будь оно всё проклято! – припустился следом за ней.

Даша отталкивалась ножкой и слегка повиливала передним колесом. Волосы развевались.

– Прикольная штука, – говорила Даша на ходу. – Кул! Мы все вскоре бросим наши «Мерседесы» и станем передвигаться только на великах и самокатах!

– Все – это кто? – пропыхтел рядом Никита. Он старался не отставать.

– Москвичи! Ты что, не в теме? У нас теперь сплошные велосипедные дорожки и ограничения движения! Мне нравится! Да всем нравится, кто в центре живёт! Замкадыши бузят, и всякие тёти Маши из Бирюлёва, которые на «Логанах» паршивых в центр прутся, а нам по приколу!..

Даша соскочила с самоката и деловито подёргала резиновые ручки-уши.

– Немного заедают, – объяснила она, оглядела взмокшего Никиту и спросила: – А ты на велике или на байке?

Никита, счастливый обладатель новенькой «Лады-Приоры», купленной в кредит, не нашёлся что ответить.

– Не, ну байк тоже клёво, но где на нём ездить? По «трёшке» или по МКАДу себе дороже! И по трассе тоже не в кайф, то дождь, то пылища! Хотя у нас в компании есть чел, тру байкер, без дураков. Он по Европе катается! Полицейским прикурить даёт!

– У нас в отеле тоже байкеры живут, – сообщил доверчивый маленький зайчик, обрадовавшись, что может столичный разговор поддержать, – из Германии на Чёрное море едут. Вот у них агрегаты!..

– Да наверняка старьё какое-нибудь!.. Они теперь в Европе все бедные, кризис же.

Никита подумал, что не отказался бы от такой бедности, как у этих немцев, путешествующих на байках к Чёрному морю!.. От их мотоциклов, курток, ботинок и комнат в лучшем отеле города! Он даже слегка обиделся за них.

– Ничего они не бедные, – сказал он и насупился. – Неделю с лишним живут и съезжать не собираются!.. Механик при них на «минивэне»! Байки на мойку гонял, на сервис!..

– Ты так говоришь, как будто их сто, этих байков! – фыркнула Даша. – Или десять!

– Два, но я тебе говорю – крутые!

– Может, дадут покататься? Или сами покатают?

…Тебе-то точно дадут, подумал Никита, и покатают, и ещё с собой на море пригласят, а мне-то ничего не светит!..

«Минивэн», подумала Даша, живут больше недели. Интересно.

– А чего они так долго тут торчат, в вашем Тамбове? Где Тамбов, а где море?

– Может, им нравится.

Даша обидно засмеялась, опять повела волосами и распорядилась:

– Ты меня с ними познакомишь. Йес? Или ты работаешь сутки через восемь?

– Завтра я работаю, – пробурчал Никита и поклялся себе, что ни с кем столичную штучку-сучку знакомить не станет и вообще больше в её сторону не взглянет никогда.

Даша вскочила на самокат, сделала вокруг Никиты круг, сказала:

– Покедос! – помахала ручкой и покатила. На брусчатке самокат слегка потряхивало, тряска отдавала в локоть.

…После ранения этот локоть в лубках она ненавидела. Лубки означали, что она больше не сможет работать – никогда. Почему-то совсем скверно становилось часов в двенадцать дня. Она неотступно думала, что сослуживцы «в поле» на работе, а она здесь, в больнице, – из-за какого-то проклятого локтя!.. От ненависти она выла, зубами грызла и рвала гипс, и однажды военврач, застав Дашу, заорал, что комиссует её за психопатство.

Всё обошлось, она осталась на службе, но локоть, который в любой момент может подвести, и его нужно уговаривать, чтоб не подвёл, время от времени напоминал ей о собственном слабодушии – как сейчас, – и она покатила ещё быстрее, чтобы в который раз доказать себе, что ей наплевать и она может не обращать на такие мелочи, как боль, никакого внимания.

Павел Лемешев по кличке Паша-Суета жил в особняке на улице Максима Горького – вроде бы исторический центр славного Тамбова, а вроде бы уже и загород. Точный адрес Даша, разумеется, знала, но ей хотелось себя проверить. Она была уверена, что дом местного авторитета узнает и без всякого адреса.

Напевая себе под нос про стальные руки-крылья и пламенный мотор, Даша катила по улице. Редкие прохожие провожали её глазами и даже восклицаниями вроде «Ты гляди, гляди!» – не все в Тамбове были в курсе столичных увлечений, и взрослая барышня на детской штуковине вызывала насмешливое недоумение. Даша понимала, что привлекает внимание, для этого всё и задумывалось.

Дома на улице Максима Горького были в основном одно-и двухэтажные, некоторые ухоженные, чистенькие, подновлённые, другие совсем запущенные, покосившиеся, как будто трухлявые. Время от времени попадались особняки в новорусском вкусе – ворота с орлами на столбах, дом непременно красного кирпича с колоннами и арками, перед домом стоянка на несколько машиномест, всё культурно. Даша особняки проезжала – не то, не то.

Наконец по правую руку начался подходящий забор – бесконечный, как Великая Китайская стена, с квадратными выступами, похожими на сторожевые башни, на каждой башне камера. Ворота чугунные, литые, изнутри заделанные листовым железом, рядом Калиточка с начищенной кнопкой домофона.

…Андрей Боголюбский, сынок князя Юрия Долгорукова, ушедший из Киева на Суздальские земли, умер бы от зависти, увидав такой великолепный забор – никаким докучливым татарам с ходу не взять!

Даша соскочила с самоката и стала поправлять ручки – опять заело, что ты будешь делать!..

Камеры простреливают через одну – эту сторону улицы и противоположную. Сразу за забором теремок красного кирпича, скорее всего домик охраны. Над забором торчит слуховое окно теремка, в нём – Даша ещё разок быстро взглянула, – как пить дать какая-то оптика. В глубине участка виднелась едва зазеленевшая липа, высоченная, роскошная, и на ней ещё камера. Хорошо хоть наблюдателя с биноклем не посадили!.. Впрочем, наверняка и наблюдатели есть.

Даша вскочила на самокат и проехала до конца забора, он был очень длинный и, по всей видимости, огораживал участок со всех сторон, на соседний домик выходила такая же укреплённая стена с башнями и бойницами. На перекрёстке она развернулась и покатила обратно. Возле самых ворот остановилась, извлекла из рюкзака фотоаппарат, прицелилась на забор и стала фотографировать.

…Раз, считала она про себя, два, три.

Она дошла до двадцати четырёх, когда наконец калиточка распахнулась и показалась бритая чугунная башка. Не очень-то они расторопны!..

– Девушка! – выговорила башка. – Вы зачем фотографируете? Не надо тут снимать!

– Почему? – удивилась Даша. – Может, я именно тут и хочу фотографировать!

Башка озадачилась, а потом тяжеловесно рассердилась.

– Сказано, нельзя, значит, нельзя! Давайте в другом месте фотографируйте!

– А я в этом хочу, – отозвалась Даша.

– Ты чего, слов, что ль, не понимаешь?! – окончательно рассвирепела башка. – Давай отсюда! Ну?! Или щас мыльницу твою разобью!

– А я полицию вызову!

– Да ты чё, дура, что ли?! Давай чеши отсюдова!..

…Двадцать восемь, считала Даша, начавшая заново, когда высунулась башка, двадцать девять, тридцать. Ну?! Скоро вы там проснётесь? Или хозяина дома нет?..

Охранник выбрался на тротуар, калитку за собой оставил открытой – вот какой профессиональный человек! – подскочил и рванул на себя фотоаппарат. Даша не отпустила, повалилась на него, – тот едва устоял на ногах, – и заголосила что есть мочи:

– Помоги-ите! Гра-абят! Убиваю-ут!

– Что ты орёшь, сука! Заткнись! Заткнись, кому сказал!

– Спаси-ите!!!

– Дай сюда мыльницу! Рот закрой! Закрой рот!..

– Лёха, чё ты устроил?!

Чугунная башка моментально отпустила фотоаппарат, Даша сразу же бухнулась на асфальт и стала кататься и выть.

– Он меня убил, – выла она, – совсем убил!

– Лёха, чё такое?!

Видимо, второй был начальником башки, потому что та с ходу начала лепетать и оправдываться:

– Да она с мыльницей своей сюда полезла… я сказал, что нельзя, а она орать… да я её пальцем не тронул… гадом буду – не тронул…

Второй в растерянности наклонился над Дашей – калитка всё это время оставалась открытой, – и тут в кармане у него запищала и захрипела рация.

Слава богу, подумала Даша, которой надоело кататься и выть, сообразили.

– Ты это, – выплюнула рация сквозь помехи, – в дом её давай. Давай, давай!..

– Не понял, повторите!..

– Чё, блин, ты не понял! Давай девку сюда!..

– Вставай, – велел начальник и потянул Дашу за руку. – Пойдём.

– Куда?! – перепугалась та. – Никуда я с вами не пойду!..

После чего спокойненько дала себя скрутить и отконвоировать за забор. Чугунная башка следом тащила самокат.

«Чижа, – продекламировала Даша про себя, – захлопнула злодейка-западня!..»

Перед ними простирался плац – без единого деревца или кустика, – ровный и гладкий, хорошо простреливаемый и с отличным обзором. На плацу может поместиться, прикинула Даша, полсотни бойцов или пятнадцать машин, никак не меньше. Справа вдалеке росла липа, которую она заметила с улицы. Слева маячила сторожевая охранная башня.

…Как, должно быть, неуютно живётся всем этим авторитетам!..

Бронированная дверь в особняк красного кирпича была открыта, на высоком крыльце толпились парни – клоны чугунной башки. Правда, у некоторых на голове были волосы разной длины и цвета, видимо, затем, чтобы как-то отличать клонов друг от друга. Даша хлюпала носом и растирала по лицу слёзы.

– Давай шевелись!..

– Да иду я, иду…

Среди парней, раздвинув их плечами, появился Паша-Суета. Глаза у него бегали, щупали Дашино лицо, белые волосы, грудь, ноги – и в обратном порядке.

Когда её подвели поближе, он вдруг раскинул руки, притопнул, как в плясовой, и сказал громко:

– Ба-а, какие люди в Голливуде!.. Что кислая такая, красавица?..

– А чего он дерётся! – начала Даша и локтем ткнула в сторону чугунной башки номер один. – Фотоаппарат отобрал, а меня чуть не убил!

– Да ничего я её не бил! Я ей русским языком говорю: хорош сымать! А она сымает и сымает!..

Паша сбежал с крыльца и обшарил Дашину физиономию вблизи – как будто руками трогал, ей-богу!..

– А чего это столичным гостям на нашей тихой улице понадобилось? – протянул он. – Что тут у нас за красоты-раскрасоты?..

– Забор мне ваш понравился, – буркнула Даша и на всякий случай ещё раз вытерла слезы. – Мы никак не можем на даче забор поставить. Я думала, сфотографирую, папе отправлю…

– Забо-ор, – как будто удивился Паша. – Да ещё па-апе! Вон оно что!.. Ну, проходи, погости у меня, красавица. Забор, он забор и есть, а вот за забором у меня не всякий бывает!

Клоны зашумели и подвинулись, не то угрожающе, не то уважительно. Паша повёл плечом, и они моментально стихли.

– Где мой самокат? – жалобно спросила Даша. – Отдайте!

Паша хмыкнул:

– Да вот он, нам-то без надобности! Мы всё больше по старинке, на машинках катаемся. Проходи, не жмись!..

Даша поднялась на крыльцо.

…Всего семеро, включая чугунную башку и Пашу. Есть ещё люди, или все столпились здесь, чтобы поглазеть на неё?..

Калитка всё ещё распахнута настежь – вот дебилы!..

– Я не хочу никуда проходить, – захныкала она. – Мне в гостиницу надо! Что вы ко мне привязались? Я ничего плохого вам не сделала!..

– Да если бы сделала, красавица, – развеселился Паша, – разве б я тебя встречал, как самого дорогого гостя?!

Даша опасливо покосилась на него, так чтобы он понял, как она напугана, судорожно вздохнула, ссутулила плечи и сделала ещё шаг.

Она уловила движение и почуяла опасность раньше, чем всё случилось. Она была очень хорошо подготовлена!..

По улице, за знаменитым забором, который так понравился Даше и, возможно, понравился бы Дашиному папе тоже, лавиной покатился шум и рокот, как будто на большой скорости приближалось сразу много машин, завизжали тормоза, захлопали двери. Оттолкнув чугунную башку, так что тот не удержался, замахал руками и как куль перевалился через перила, Даша ринулась к своему самокату.

В проёме калитки показались люди в масках и веером, не целясь, открыли огонь.

– …Твою мать! – завопил кто-то рядом.

Фьюить, фьюить, фьюить, просвистело у Даши над головой.

Вокруг неё толкались многочисленные ноги, ещё кто-то упал и силился подняться, и по тому, как он дышал, с хрипом и бульканьем, Даша поняла, что не поднимется уже никогда.

– Огонь! Огонь! – кричали у неё над головой. – Мать, мать, мать!..

Самокат сухо щёлкнул, разваливаясь на части, Даша молниеносно извлекла из него винтовку, огляделась, прикинула расстояние и залегла.

…Первым нужно снять главаря. Без командира нападавшие быстро остановятся. Кто у нас тут главарь?..

И с крыльца, и со стороны калитки безостановочно и беспорядочно палили. Тянуло порохом и ружейной смазкой, над плацем висел сизый дым.

Даша поудобней пристроила локоть и нащупала ногами опору. Её прикрывает железный ящик для цветов. Прикрытие так себе, но на пару выстрелов сойдёт.

Она определила цель, выждала и выстрелила. Винтовка щёлкнула почти без звука. Человек у ворот упал навзничь, и тот, кто был рядом, опустил пистолет и нагнулся посмотреть, что с ним.

Даша определила следующего, прицелилась и снова выстрелила. Ещё один сел, привалившись к забору и выронив автомат.

…Теперь надо ждать. Или они разбегутся, или сниму вон того, в бронежилете.

Пальба вдруг затихла, как будто сама по себе.

– Уходим, уходим!.. Мать твою!..

Нападавшие гурьбой, как стадо, кинулись к калитке, там как будто произошла давка, с крыльца ещё кто-то пальнул в белый свет, как в копеечку, взревели моторы, машины понеслись, и всё смолкло.

…Сволочи, подумала Даша, ах, какие сволочи!.. Бросили раненых, помчались шкуры спасать, гады, крысы!.. Главный закон войны – на поле боя своих не бросают.

Она поставила винтовку на предохранитель и обернулась.

Тот самый, чугунная башка, таращился из-под крыльца и был совершенно белым, пот тёк у него по лицу, капал с носа. Его начальник лежал, уткнувшись головой в угол. Паша-Суета сидел, привалившись к косяку распахнутой двери. Он коротко и быстро дышал и улыбался странной улыбкой. Остальные шевелились, поднимались, мотали головами. Никто ничего не говорил.

Прежде всего Даша сложила и спрятала винтовку. Железо щёлкнуло о железо. Она прислонила получившийся самокат к цветочному ящику и нагнулась над Пашей.

Тот всё улыбался. Изо рта у него пошла кровь.

– Снайпер?

Даша кивнула.

– Уходить надо, снайпер, – со свистом выговорил Паша-Суета. – Сейчас менты приедут, добьют.

Даша кивнула. С её точки зрения, он был ранен тяжело, но не смертельно. Впрочем, она не специалист.

– Паша! – вдруг сказал кто-то из клонов. – Это чё такое было, Паша?!

Тот не отвечал, только дышал всё быстрее. Даша делала вид, что рассматривает его рану.

– Ключи от гаража и от машины, – на ухо Паше сказала она.

– Вон, в кармане.

Даша нащупала ключи на гигантском электронном брелоке.

– Твою мать, мать твою, это Агафон!.. Пашка, это Агафон, так его и растак!.. Его люди, точно!.. Он с Асланом скабанился, сука, блин!.. Паша, мочить их надо, прямо щас мочить!..

Даша вытащила у авторитета из пальцев автоматический пистолет и неслышно скомандовала:

– Давай!

Паша стал подниматься.

– Всем стоять, – негромко сказала Даша. – Оружие опустить. Одно движение, и я его пристрелю.

Клоны по очереди заоглядывались и замерли. Пистолет упирался в Пашины рёбра, и не было никаких сомнений, что блондинка пристрелит его, как обещала.

– Тихо, тихо, – продолжала Даша. – Никто никуда не спешит. Самокат бери. Кати!..

Паша под пистолетом, сунутым в рёбра, нащупал резиновые уши самоката. Даша поддерживала его, чтобы не упал. Рука у неё была мокрой и липкой от Пашиной крови.

– Чего такое-то? – жалобно спросила из-под крыльца чугунная башка. – Мужики, это чего она делает?..

Никто не ответил.

Даша довела раненого до калитки и нажала кнопку на брелоке. Пока ворота поднимались, она спиной, не опуская пистолета, потихоньку продвигалась к открывающейся темноте гаража. Как только ворота поднимутся, действовать придётся быстро. Клоны, как под гипнозом, медленно двигались за ними всей стаей.

– Мужики, она Пашку пристрелит!.. Вали её, мужики!.. – пискнул кто-то, и Даша, волоча раненого и самокат, нырнула в ворота.

…Раз, считала она про себя, два, три… Головой вперёд она впихнула Пашу в джип, швырнула туда же самокат и завела мотор.

Клоны начали стрелять.

…Одиннадцать, считала Даша, нащупывая кнопку люка, двенадцать, тринадцать. Стекло в крыше машины поехало и стало неторопливо подниматься. Палили со всех сторон.

Даша вылетела из гаража, затормозила и, отпихнув Пашину ногу, которая ей мешала, поднялась, пристроила локти поудобней, прицелилась и выстрелила в темноту гаража. Оттуда сразу рвануло, полыхнуло огнём, из узких окон-бойниц повылетали стёкла.

Даша размахнулась, швырнула в огонь пистолет, плюхнулась на сиденье, повернула и понеслась по тихой улице Максима Горького. В зеркалах она видела поваливший из-за Великой Китайской стены чёрный дым.

С этой стороны преследовать их никто не будет. Они сейчас заняты. Тушат гараж.

Доехав до пятиэтажек, Даша свернула во двор, приткнула джип к помойным ящикам между «Газелью» и видавшей лучшие дни «Нивой», закрыла люк и заглушила мотор. Потом посмотрела на себя в зеркало и поправила волосы.

– Мы рождены, – пропела она бодро, – чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор…

За её спиной по улице пролетели полицейские машины, одна, следом другая и третья. Где-то близко надрывно завыла сирена. Потом промчалась «Скорая».

Даша ещё полюбовалась на себя в зеркало, и только тут поглядела на спасённого авторитета. Он лежал на пассажирском сиденье очень неудобно, боком, быстро, отрывисто дышал, подтягивал к груди ноги, видно, больно ему было, почти невтерпёж. Сверху на нём лежал драгоценный Дашин самокат.

Она потянулась и в два приёма переставила самокат себе за спину.

– Сейчас ментов пропустим, – сообщила Даша авторитету, – и поедем потихоньку.

– Куда, блин? – просвистел Паша. – Куда мы поедем, снайпер? В больничку нельзя, завалят меня в больничке на раз-два…

– А мы туда и не поедем, не трусь, – подбодрила его Даша.

– Пулю вынуть надо…

– Пулю мы вытащили, – пообещала Даша. – А мозгов тебе не вставим! Пули мы вынимать умеем, а мозги вставлять пока нет!..

По улице прогромыхала пожарная машина. Даша в зеркале проводила её глазами.

Паша вдруг хрипло, с натугой засмеялся и вытер кровь с подбородка.

– Ты как про бочку с бензином узнала?

Даша покосилась на него и завела мотор.

– Да я не знала, – сказала она безмятежно. – Просто увидела. Я хорошо вижу в темноте. И потом!.. В твоём форте обязательно должен быть запас пресной воды, патронов и горючки! Это ясно даже дебилу.

Вырулив со двора, она неспешно покатила по улице. Телефон, старинный и громоздкий, как полевая рация, был в рюкзаке и, не отрываясь от дороги, Даша долго шарила по рюкзачным карманам. Нашарив, она по памяти набрала номер, повернула и поехала по другой улице.

– У меня пострадавший, – сказала она, когда ответили. – Мы будем минут через… десять.

Через девять минут и тридцать секунд она затормозила возле зелёного забора, кое-где покосившегося от старости. На сонной апрельской улице не было ни души, только брехнула с той стороны толстая рыжая собака, лежавшая на боку под воротами.

Даша просунула руку сквозь занозистый штакетник калитки, нащупала шпингалет, вошла на заросший участок, открыла ворота и заехала.

Маленький домик проглядывал сквозь только зазеленевшие кусты сирени и жасмина и казался необитаемым. Однако он был обитаем, Даша точно знала.

Макс Шейнерман возник рядом с ней, как будто акт материализации совершился. Только что никого не было на крыльце и дорожке, но когда Даша выскочила из машины, он уже открывал пассажирскую дверь.

Она хорошо знала это его умение – возникать из воздуха – и всякий раз удивлялась.

– О! – сказала она. – Ты уже здесь?

Он отступил немного, пропуская Джахан. Та тоже обладала даром материализации, но Максом Даша восхищалась, а Джахан её раздражала.

Паша-Суета вывалился из машины, Макс подхватил его. Не прикасаясь, Джахан осмотрела его одежду, залитую кровью, а потом взглянула в лицо. Паша больше не улыбался.

– Спецэффекты, – процедила Джахан в сторону Даши. – Ты не можешь без них обойтись.

– Нет, интересно! Я что, должна была его бросить?! Я даже спросить ни о чём не успела!

– Ты создаёшь проблемы, – отчеканила Джахан. – Отнимаешь у нас время. Макс, давай вместе занесём его.

– Можно подумать, без меня у вас не было никаких проблем!..

– На счёт три, – велел Макс. – Раз, два!..

Вдвоём ловко и привычно они перехватили Пашу под руки и поволокли, почти понесли по дорожке.

– Ну и пожалуйста, – оскорблённым голосом сказала Даша им вслед. – Я им «языка» добыла, а они претензии выкатывают!..

Впрочем, на обиды и оскорбления у неё не было времени. Она вывела машину с участка, закрыла ворота и поехала, высматривая стоянку побольше. Две не подошли – они насквозь простреливались камерами, – а третья подходила по всем статьям. Торговый центр «Эдем», залепленный разномастными рекламными щитами, предлагал посетителям «Мебель Черноземья», «Женское бельё из Белоруссии «Тамбовская красавица», «Скидки на маникюр при заказе педикюра», «Элитные напитки от 150 рублей», секс-шоп «Ё-моё» и прочие радости жизни.

Даша заехала на стоянку, не попав в зону обзора ни одной камеры, достала с заднего сиденья самокат, выволокла его, закинула за плечо рюкзак и захлопнула дверь. Отпечатки пальцев её не волновали – она всё время была в перчатках, вроде бы спортивных, но не совсем, да и ни в какой базе данных её отпечатков быть не может!..

Напевая себе под нос, она вскочила на самокат, оттолкнулась и покатила – так, чтобы камеры не видели её.

Пересекая мост, она запулила ключи от машины в какой-то ручей и направилась к гостинице «Тамбов-Палас» – ей давно пора было обедать.

На библиотечном крыльце Хабаров зацепился ногой за горшок с геранью, с грохотом повалил его, посокрушался, подвигал туда-сюда, – так, чтоб уж никаких сомнений не оставалось, что пришёл именно он.

Внутренняя, до половины застеклённая дверь приоткрылась, и выглянула Светлана Ивановна. Очки она держала в руке.

– Опять? – воскликнула она, глядя не на Хабарова, а на герань. – Приму я её отсюда, что ж вы роняете то и дело?

– Неловок, – объяснил Алексей Ильич смущённо. – Ноги как-то сами зацепились…

– Ну, проходите, проходите.

В библиотеке по утреннему времени было отчего-то шумно, как в школьном классе.

– А у нас и есть открытый урок, – объяснила библиотекарша, когда он спросил. – У Гали, в читальном зале! Вы давеча замечание сделали, что работа не ведётся! Как же не ведётся! У нас то и дело мероприятия! Вот сегодня ребята с нашим писателем встречаются, Юрием Григорьевичем Мурашовым-Белкиным! Два седьмых класса из двенадцатой школы и из сто сорок восьмой!

Плохо дело, подумал Хабаров, совсем плохо. Полна библиотека детей, да ещё и писатель с ними!..

– И представители гороно, – добавила Светлана Ивановна, видимо, гордясь представителями. – Открытый урок на тему «Знатные люди нашего края».

– Вы бы воздержались пока от открытых уроков, – сказал Хабаров, и она уставилась на него. – Нет, правда! Человек вот прямо на этом месте недавно погиб, да и фонды до конца мы не ревизовали!.. Не ко времени совсем.

– Как?! – поразилась Светлана Ивановна и нацепила очки. – Господи ты боже мой, я и не подумала!..

– Давно урок идёт?

– Да уж минут… – Она зашарила за манжетой на левой руке, ничего там не нашла и оглянулась на настенные часы. – В девять начали, стало быть… сколько?

– А что, Светланочка Ивановна, – Хабаров потёр руки и хитро улыбнулся, – схожу-ка я за тортиком, а?.. Всё равно мы пока за дело приняться не можем! А так чайку с тортиком попьём, когда вы ребят проводите.

Светлана Ивановна махнула рукой – делайте что хотите!

…Как это она не догадалась урок отменить? Проверяльщик московский догадался, а она нет!.. И ведь верно, не время сейчас для открытых уроков, ох не время!..

Хабаров скорым шагом человека, которому недосуг, пошёл по ухабистому узкому тротуару. Одноэтажные домики весело выглядывали из-за штакетников, молодая и тоже весёлая трава лезла из чёрной земли, и кусты стояли на солнышке, не шевелясь, словно окутанные прозрачной дымкой – Хабаров мог поклясться, что слышал, как лопаются почки. Должно быть, в мае, попозже, когда распустится сирень и зацветут яблони, здесь будет совсем по-дачному – тихо, тепло, зелено, лишь изредка пролетят мальчишки на велосипедах и прогрохочет бочка с молоком.

Алексей Хабаров был немного сентиментален и знал это за собой.

В булочной, выбирая среди квадратных, круглых, розовых, шоколадных, песочных, слоёных, глазурованных, фруктовых, бисквитных тортов, он провёл довольно много времени.

– Вот этот возьмите, – обстреляв его глазами, посоветовала продавщица в малиновом фартуке и такой же наколке на иссиня-чёрных волосах. Глаза у неё были подведены так густо, что хлопья сажи лежали на щеках. – Вы для кого берёте? Для своей девушки?

– Для девушек, – поправил Хабаров, по-свойски улыбаясь. – У меня их несколько.

Разочарование продавщицы было таким явным, что он добавил доверительно:

– На работу беру!

Продавщица воспрянула духом. Нет, она, конечно, знает, что все мужики кобелюки и сволочи, у неё самой такой же, но этот!.. Она похлопала на него ресницами, осыпав ещё немного крупных чёрных хлопьев на щёки. В школе проходили: у всякого, мол, правила есть исключения!.. Этот как раз исключение, сразу видно – порядочный. А улыбается как, на щеке ямочка, м-м-м, так бы и укусила! И фигуристый, ни пуза, ни отвисшей задницы. И глаза весёлые. Или… невесёлые?

– Правда, возьмите йогуртовый! Свежий, утром только привезли. И низкокалорийный! Вашим девушкам понравится!

Хабаров еще раз окинул взглядом тортовое разнообразие и ткнул в самый кремовый, самый розовый, самый завитушистый.

– Вот тот возьму, как он называется?

– «Сказка», – сказала продавщица, доставая из-за стекла коробку. – В нём крема много, бисквита. Съела кусок, и сразу плюс два кило!..

– Вот чего я никогда не понимал, – сообщил Хабаров, – так это низкокалорийных тортов! Тут уж или торт, или худеть! Торт едят не для того, чтобы похудеть, а?.. Для того, чтобы похудеть, едят кабачки. Или я не прав?

– Вы, мужчины, всегда правы, – засмеялась продавщица. – Вам не объяснишь! А если и торта хочется, и худеть хочется, как быть?

Хабаров не знал ответа на этот вопрос.

С коробкой в руках он пошёл не прямо к библиотеке имени Новикова-Прибоя, а стороной, обходя небольшую соборную площадь с колокольней. Возле ограды толпились нищие и убогие, их было довольно много, как всегда в среднерусских городах. Во дворе под белой стеной стояли машина – как пить дать здешнего батюшки – и два мотоцикла, заваленные на подножки. Мотоциклы увешаны цацками, бирюльками, хвостами, разрисованы рожами – в основном волки и драконы, всё как положено.

Хабаров остановился возле заскорузлого дедка с жёлтой бородищей и стал копаться в карманах, выуживая мелочь. Большая собака, лежавшая рядом, подняла замученную морду и с надеждой посмотрела на Хабарова.

– Как звать? – Мелочь всё никак не находилась.

– Дядь Сашей звать, дядь Сашей, – забормотал старик и стал в такт кланяться. – Дядь Саша, дядь Саша…

– А его как? – Алексей кивнул на собаку.

– Да никак, кому он нужен, звать его!.. Прибился, не прогнать его! Заради Христа со мной просит, так и пусть просит, а то ведь гоню, не уходит, да и не мешает никому, лежит себе и лежит, не лает, не кусает, а прогоню, куда он пойдёт, я и то гоню-гоню, не идёт…

Хабаров ссыпал в стариковскую ладонь мелочь, которой оказалось довольно много. Тотчас со стороны собора подкатил бойкий желтоглазый инвалид на коляске и стал требовательно совать Хабарову сдёрнутую с головы кепку, и неопрятная краснолицая баба подбежала и заголосила:

– Подай на хлебушек, мил человек, а я за тебя помолюся, попрошу Господа, Господь меня послушает, а ты подай, подай!..

От бабы несло перегаром.

Хабаров ничего не дал, да и мелочи больше не было. Попрошайки утянулись за ограду, нисколько не огорчённые, видно, они и без него зарабатывали прилично.

– Дядь Саш, что за богомольцы на мотоциклетках приезжают? – Алексей погладил собаку по голове. Она вся напряглась и замерла.

– Да кто их разберёт, сейчас в церкву народ валом валит, просит душа-то, плачет без Господа, истомилась, видать, у народа душа без веры…

– Часто они приезжают?

– Так я за ними смотреть не поставлен, милый! – развеселился старик. – Когда приезжают, когда нет, кто разберёт, много их тут всяких.

– И вчера были?

– Вчерась не были. Вчерась какие-то на джипах заехали, много! И батюшка долго не выходил, может, вразумлял их, я сам не видал, не слыхал.

Хабаров ещё немного поизучал мотоциклы с рожами.

…Вчера в это самое время в него стреляли как раз с мотоциклов. Нужно дать задание Дашке проверить эти два – кому принадлежат, когда куплены, как давно в Тамбове катаются.

На библиотечном крыльце он уронил горшок с геранью, громко посокрушался и открыл стеклянную дверь. На этот раз в «абонементе» было тихо, Светлана Ивановна на месте отсутствовала.

– Девушки, – позвал Хабаров, – вы где?..

И прислушался.

На зов выскочила, разумеется, Галя.

– Что вы так долго, мы прямо заждались! – И покраснела, как маков цвет. – Нет, вы не подумайте, просто Юрий Григорьевич познакомиться хотел, и Настя приехала, а она до десятого не собиралась…

Тут Галя окончательно выбилась из сил, покраснела пуще прежнего, круто повернулась и исчезла.

Алексей Ильич вздохнул. Дамский угодник из него был никудышный, хотя женщинам он нравился и знал, что нравится, и умел, когда нужно, этим пользоваться.

Библиотекари сидели в закутке, отделённом перегородкой. Перегородка была оклеена картинками из календаря за 2006 год.

– Алексей Ильич, проходите, проходите! Мы только чай собираемся пить!

– А я вот тортик принёс, как обещал!

– Товарищ из Москвы, – представила его Светлана Ивановна и значительно посмотрела на остальных. – Министерство культуры прислало после наших… событий. Юрий Григорьевич, наш знаменитый земляк, писатель.

– Мурашов-Белкин. – Приподнявшись со стула, писатель потряс Хабарову руку. – Как там наше министерство? Администрируете потихоньку? Руководите культуркой?

– Я по хозяйственной части, – простодушно сказал Хабаров. – Фонды, каталоги, то-сё, пятое-двадцатое…

Незнакомая молодая женщина, расставлявшая на канцелярском столе чашки, тоже пожала ему руку, гораздо энергичней, чем писатель.

– Настенька детским абонементом заведует, – объяснила Светлана Ивановна. – В отпуске сейчас. Узнала про наши дела и вот… вернулась. Тут не то что в Москве, Алексей Ильич. У нас и горе общее, и радость общая, вместе жизнь живём, по старинке.

Хабаров, развязывая торт, мельком улыбнулся Настеньке.

Писатель выудил из портфеля плоскую бутылку с тёмной жидкостью и водрузил среди чашек.

– Помянуть Петра Сергеевича, – пояснил он, когда Светлана Ивановна закудахтала. – По русскому обычаю. А как же?..

– Вот вы там в Москве, – снова заговорил Мурашов-Белкин, когда помянули и закусили ломаной шоколадкой, – как считаете? Вы считаете, что библиотеки народу не нужны! Вы все с планшетами и девайсами и… как их? С гадами этими?

– Гаджетами, – подсказала Галя. Она отрезала здоровенный кусок торта, самый красивый, с зелёными розами, и поставила перед Хабаровым.

– Во-во-во! А книги вам ни к чему!.. До чего дошло, библиотекарей убивать стали, как в Средневековье книгочеев! Опасаются, выходит, библиотекарей-то?

– Кто опасается? – поинтересовался Хабаров, чайной ложкой подцепил розу и отправил в рот. Крем был холодный и сладкий, приятный.

– Как кто? Тот, кто народ оболванивает! Это же заговор против народа – библиотеки закрыть, книги пожечь, детей в школе физкультурным упражнениям учить, а больше ничему!

– Да что вы ужасы всякие городите, Юрий Григорьевич! – махнула рукой Светлана Ивановна.

– Правду я говорю, – отрезал писатель и сверкнул глазами на Хабарова. – Вот помяните моё слово! Убийство Петра Сергеевича – первая ласточка! Заговор, заговор! Теперь с образованными и начитанными так и будут расправляться, чтоб уж совсем никого не осталось.

– Тут я вам ничего сказать не могу. – Хабаров подул на чай и шумно отхлебнул. – Некомпетентен. Это вам в полицию нужно. Моё мнение такое – забежали сюда в библиотеку какие-то случайные хулиганы, испугали человека сильно, он и… того… помер от неожиданности. Сердце не выдержало или, может, жила какая лопнула!..

– А я вам говорю, что это неспроста! Здоровый мужик, молодой, ни с того ни с сего помер!.. Убили его.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем убили?

– Как?! – удивился Мурашов-Белкин. – Чтоб библиотеку закрыть и расформировать. В рамках оболванивания.

– Да не собирается министерство библиотеку закрывать!

– Ну, это вы так говорите!

И они посмотрели друг на друга.

…Почему писатель не верит в самое простое и правдоподобное объяснение – случайные хулиганы, случайная смерть?.. Что-то подозревает? Что именно он может подозревать?

– А я как узнала, – вступила Настенька, – так сразу помчалась билет менять. А там тариф дешёвый, и говорят, что просто так не поменяют, только с доплатой! Я вон даже Светлане Ивановне звонила, плакала.

Та покивала, подтверждая, – так и есть, и звонила, и плакала.

– Торт вкусный, – сказала Галя и вздохнула. – Такой вкусный торт! Вы на площади брали?

– Обыкновенный торт, – возразил писатель строптиво. – Вы мне всё же растолкуйте, как представитель министерства, кому наш Пётр Сергеевич так уж сильно мешал? Собрал человек вокруг библиотеки культурных людей, детишки стали сюда ходить, взрослые потянулись, и тут такое!.. Очаг просвещения сформировался, разгорелся даже, а теперь всё погибло!

– Что вы каркаете, Юрий Григорьевич?..

– Я не каркаю, а говорю, что думаю!

Хабаров подлил себе чаю. Этот – мутный, как будто со взвесью, пахнувший веником, – отличался от чая, который всегда заваривала Джахан, как украинский самогон от шотландского виски.

…Он очнулся после наркоза и сразу её увидел. Каким-то образом и в наркозе он знал, что она рядом, и знал, что увидит её, как только проснётся. Он проснулся и повернул голову.

Джахан пила чай из маленькой пиалы. «Хочешь чаю?» – спросила она и улыбнулась. Одна трубка была вставлена Хабарову в горло, другая в нос, и ещё много трубок и трубочек торчало из него, но она спросила, хочет ли он чаю!

Непостижимая женщина.

Под канцелярским столом Галина юбка то и дело задевала хабаровские колени. Что ты будешь делать!..

Алексей Ильич ещё глотнул заваренного веника и спросил, не помнит ли кто, какая погода была накануне происшествия.

– При чём тут погода? – рассердился писатель.

– Следы, – глубокомысленно изрёк Хабаров. – Если, к примеру, лило, убийца или хулиган наверняка наследил. Он же по воздуху не мог прилететь, а на дорожке, к примеру, лужи! Полиция ничего про следы не спрашивала?

Светлана Ивановна нацепила очки и посмотрела на Галю сначала через них, а потом поверх.

– Следы? – переспросила она. – Галь, они следы искали?

– Ох, не помню я, Светланочка Ивановна…

– А погода… Какая ж погода-то была?

– Я уезжала, тепло было, – сообщила Настя, – но по прогнозу похолодания ждали.

– Подожди, ты когда уезжала?

– Как раз накануне, за день. Я на работу в одном плаще пришла, первый раз после зимы надела.

– А Пётр Сергеевич на работе переобувался? Вот Светлана Ивановна, знаю, переобувается! У вас под столом туфли стоят.

– Конечно, – пробормотала библиотекарша, смутившись. – Мы тут с утра до вечера сидим, а топят хорошо, исправно. В сапожищах резиновых долго не высидишь… Все переобувались, и Петя тоже.

– То погода, то сапоги, – фыркнул писатель. – Вы мне лучше про заговор против культуры растолкуйте!

– Про заговор не осведомлён, – повторил Хабаров. – Это нечто нематериальное! А вот следы вполне могли остаться.

– Ну, это дело полиции.

– Оно конечно, – согласился Хабаров, – но ведь покамест так и не установлено, кто Петра Сергеевича… того… на тот свет отправил. Вот я и подумал про следы.

Торт «Сказка» был почти съеден, когда Алексей Ильич, повздыхав, сказал, что пора приниматься за работу. Светлана Ивановна спохватилась – второй раз сегодня приезжий утирает ей нос, и с открытым уроком, и сейчас!.. И что они сидят, в самом-то деле, как будто им заняться нечем?!

Писатель топтался, уходить ему не хотелось, а хотелось ещё поговорить, и жидкости в плоской бутылке изрядно оставалось, что они там отпили-то!.. Галя предлагала Хабарову помощь, он будет из картотеки названия читать, а она с полок доставать, так дело быстрее пойдёт, но Светлана Ивановна не разрешила.

– Ступай на рабочее место, – сказала она тихо, но твёрдо.

– Да ведь нет никого сейчас, Светланочка Ивановна!

– Алексею Ильичу вон Настя поможет. У неё в абонементе до двух точно никого не будет!..

Галя помолчала, круто повернулась и убежала в читальный зал – наверняка плакать от обиды. Хабаров вздохнул и попросил открыть кабинет директора.

– Да он всю жизнь открытый, – удивилась Светлана Ивановна. – Заходите, смотрите, чего вам там надо!

Кабинет был крохотный, окно выходило на ствол корявой яблони, заслонявшей свет. Хабаров щёлкнул выключателем и огляделся.

Письменный стол, занимавший весь проём, к нему торцом приставлен ещё один, поменьше. На стене слева и справа два портрета – Пушкина и Толстого. В шкафу одинаковые тома подряд – энциклопедия Брокгауза и Эфрона, современное издание. Допотопный сейф с исцарапанной дверцей, на сейфе растение «щучий хвост» и розовая пластмассовая леечка.

Хабаров подумал и прикрыл дверь.

…В кабинете ничего секретного быть не должно, но – кто его знает?.. Может, удастся обнаружить нечто, что наведёт на дальнейшие поиски. Эх, Пётр Сергеевич, что именно ты пропустил, где ошибся, почему не предупредил?..

За дверью на крючке висел серый плащ. Алексей Ильич обшарил карманы. В левом обнаружился столбик канцелярского клея, а больше ничего. Хабаров клей забрал.

Никаких сменных башмаков под столом не было, и в шкафу тоже. Светлана Ивановна утверждает, что они все переобуваются на работе, потому что «топят исправно», так куда же делась сменная пара?.. Это важно, учитывая, где именно Джахан нашла след от инъекции.

Хабаров уселся за стол и быстро просмотрел содержимое ящиков. Ничего особенного, всё, как положено для директора тамбовской библиотеки, – методический план на этот год, смета на ремонт отопления, доклад для библиотечной конференции в Судаке, письмо от директора школы с просьбой организовать мероприятие для младших классов. В самом низу обнаружился небольшой картотечный ящик, Хабаров вытащил его и поставил на стол.

…Странное дело. Зачем директору отдельный картотечный ящик?..

Алексей Ильич перебрал карточки. Фамилии абонентов, наименования выданных книг. Подпись Петра Сергеевича Цветаева.

Хабаров, двадцать лет прослуживший на особой службе, точно знал, что самый лучший способ получить ответ – это задать вопрос. Не догадываться, не громоздить теорий, не выдумывать, а просто спросить. И задать такой вопрос нужно вовремя и так, чтобы никто не догадался, зачем на самом деле он задан!..

Алексей Ильич ещё немного посидел, разглядывая шкафы и стены, а потом поднялся, прихватил ящик и вышел в «абонемент».

– Светлана Ивановна, – громко позвал он, – в кабинете ещё какие-то карточки, это что? Неучтёнка?..

– Господи, какая ещё неучтёнка!.. Где карточки?

– Да вот.

Он водрузил ящик на стол, за которым вчера просидел полдня. Подошла Настя, и Галя, ясное дело, возникла в дверях читального зала. Светлана Ивановна нацепила очки и сунулась в ящик.

– Да это Петрушина картотека!.. А я думаю, что за карточки!.. У него в кабинете своя была! – заговорили они разом.

– Пётр Сергеевич, – объяснила Настя, – некоторых читателей сам обслуживал. У него метода такая была!.. Он говорил – репрезентативная выборка.

– Это что значит? – не понял туповатый проверяльщик из Москвы.

– Ну, он же директор! Ему интересно было, что народ больше читает, исторические романы, классику, или, может, военные детективы! Вот он и завёл отдельную картотеку, для себя.

– Из разных, так сказать, возрастных групп, – подхватила Светлана Ивановна, – и социальных слоёв. У него тут и молодые, и пожилые, и давние читатели, и новые, кто только записался!.. Студенты, преподаватели, пенсионеры всякие.

– А-а-а, – разочарованно протянул проверяльщик. – И он сам им книжки выдавал?

– Ну, когда как! Если был на месте и не занят, то сам и выдавал, и в карточку вносил. А если не мог, я выдавала.

– Так давайте объединим всё вместе, – предложил Хабаров. – А то часть карточек в зале, часть в кабинете, непорядок это.

Светлана Ивановна вздохнула. Как это всё ужасно – чужие люди копаются в Петрушиных карточках, вопросы задают, чувствуют себя в полном праве, хозяевами чувствуют! И никогда, никогда уже не будет так славно и спокойно, как было в библиотеке имени Новикова-Прибоя ещё неделю назад. Тогда, неделю назад, Светлану Ивановну тоже тяготили всякие заботы, на что-то она сердилась, за что-то директору выговаривала – и такое было! – но ей и в голову не могло прийти, что вот-вот всё изменится непоправимо и навсегда. Останется она одна-одинёшенька со всеми заботами, нагрянет проверяльщик, от которого вон Галя совсем разум потеряла, а чего от него ждать – непонятно, вернее понятно, что хорошего ждать нечего, мало ли что он напроверяет!..

Хабаров объявил Насте, что начнут они как раз с директорского каталога, всё же он поменьше, сколько там карточек, от силы пятьдесят.

Он читал названия книг, Настя искала их на полках и показывала Хабарову. Ориентировалась она превосходно.

– Давно работаете? – поинтересовался Алексей Ильич, отмечая в растрёпанном многостраничном списке очередную книгу.

– Да всю жизнь, – сказала Настя и улыбнулась. – В смысле, я всю жизнь библиотекарь!.. А здесь, в Тамбове, уже два года. Я раньше в Северодвинске жила. А потом так надоели мне холода, темень!.. Всё лето в куртке ходишь, как полярник. И я перебралась сюда. Здесь тепло, сады. Яблоки!..

– Яблоки – это да, – глубокомысленно согласился Алексей Ильич. – Ещё картошка тамбовская тоже.

– Наша картошка самая лучшая, – поддержала Настя. – А вы сами откуда? Прямо настоящий москвич?

– Теперь-то самый настоящий! Сколько лет в Москве. А вообще я из Калача. Есть такой город Калач-на-Дону. Дом у нас там, сад, корова, кабанчик, всё как полагается. Сейчас лето настанет, поеду. Я всегда на машине езжу, отдыхаю за рулём. А Дон там какой! Рыбалка какая! Спиннинг забросишь – лещ, другой раз забросишь – щука! Не верите?

Настя засмеялась:

– Верю!

Вся она была ладная, улыбчивая, уверенная – не в пример Гале. Джинсы сидели на ней хорошо, обтягивали так, как надо, и грудь в низком вырезе плотной футболки была литая, крепкая. Сколько ей может быть лет? Тридцать восемь? Сорок?

– Вы ведь из отпуска вернулись, да?

Настя кивнула, лицо у неё моментально посерьёзнело.

– Как только Светлана Ивановна позвонила, я сразу обратно. Что ж я, не понимаю?.. А путёвка… Пропала, конечно, ну и ладно. Не в последний же раз!..

– А где отдыхали-то?

– В Калининградской области, в Светлогорске. Там санаторий Министерства обороны, а я в Северодвинске в военной части служила, мне путёвка каждый год положена.

Между карточками Хабарову попались две плотные глянцевые бумажки. Не вытаскивая их, он посмотрел.

Это были два билета в кино с оторванным корешком.

– Вениамин Каверин, «Два капитана», – провозгласил Алексей Ильич, и Настя ушла за стеллажи. Хабаров сунул билеты в нагрудный карман.

– Каверин, Каверин… Нету. «Открытая книга» есть, а «Капитанов» нету! Должно быть, на руках.

– Должно быть, – согласился Хабаров. – Или похищены! Настя, вы не знаете, кто сочинил «Марш авиаторов»? Ну, вот этот самый – мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор?..

Железо звякнуло о железо – Джахан извлекла пулю и бросила её в металлическую кювету.

– Посуши рану и можно зашивать, Макс.

Шейнерман с осторожной брезгливостью взялся за кривую хирургическую иглу. Он терпеть не мог крови и возни с пострадавшими!..

Джахан проверила пульс и давление раненого и, по очереди оттянув веки, посмотрела в зрачки. После чего стянула перчатки и маску. Паша-Суета лежал на обеденном столе, застеленном стерильной белой тканью. Над ним была пристроена мощная лампа на суставчатой ноге.

Макс наложил последний шов и погасил лампу. Сразу стало темно, как будто за окнами наступила ночь.

– Сварить тебе кофе?

Джахан повернулась к нему спиной, и он развязал завязки на её халате. Свой Макс развязывать не стал, оторвал завязки, да и все дела. Джахан собирала перчатки, маски, тампоны и халаты в чёрный мешок.

– Сколько он проспит?

– Я думаю, еще с полчаса. Точнее сказать трудно. Нам придётся переложить его на кровать. Со стола он упадёт.

– Давай сначала кофе.

Джахан ушла на кухню. Там полилась вода, зашумела кофемолка и сразу, потеснив запах операционной, свежо и остро запахло кофе. Себе она заварила чай.

Они сидели по обе стороны круглого обеденного стола, одинаково вытянув ноги, прихлёбывали из чашек и молча гордились собой и проделанной работой.

– Не сердись на неё, – сказал Макс спустя время. – Она так понимает свою задачу.

– Я не хочу за ней подчищать, – отрезала Джахан. – Это как раз не моя задача!

– Хабаров разрешил ей вмешаться, она так и сделала.

– Она развлекается, а я вынуждена возиться с последствиями её развлечений.

– Джо, сколько лет мы знакомы?

– Пожалуйста, без восклицаний, Макс.

Шейнерман одним глотком допил кофе.

– Даша самая лучшая в своём деле.

– Я тоже самая лучшая в своём. И ты лучший. И Хабаров. Только поэтому мы вместе.

– Только поэтому? – переспросил Макс, и она не стала отвечать.

Они переложили Пашу на диван – он открыл мутные глаза и сразу же закрыл – и разошлись по своим комнатам. Джахан уволокла лампу на суставчатой ноге и горелку. Она привыкла работать чётко и без пауз, вынужденные задержки вроде сегодняшней операции её злили и сбивали с мысли.

…На самом деле девчонка ни в чём не виновата, это понятно. И злится она не на неё, а на Хабарова. Как будто нельзя добыть необходимые сведения быстро и бесшумно!.. Джахан разузнала бы всё и без человека, спасением жизни которого она вынуждена была заниматься два часа подряд. Она вообще предпочитала не связываться с людьми, добывать сведения из документов и… химических опытов! Сейчас ей нужно классифицировать яд, которым был отравлен Пётр Цветаев. Это внесёт хоть какую-то ясность в картину, которая пока никак не складывается. Джахан прикидывала так и сяк, и всё равно ничего не получалось – кому под силу обвести вокруг пальца опытного спецагента? Почему он ничего не заподозрил и не дал никому знать? Где именно спрятано то, что они… ищут? Кто им противостоит? Как это вышло, что Алексей Хабаров не заметил слежки и угодил под стрельбу – в первый же день «полевой» работы?! Что ещё известно противнику об их группе?..

Джахан разложила на столе пробы с приклеенными номерами и настроила микроскоп.

…Дед, университетский преподаватель, мечтал, чтобы она стала юристом или филологом, а бабушка непременно хотела определить девочку во врачи – самая женская профессия. Маленькая Джахан любила деда и искренне старалась увлечься языкознанием или законодательной казуистикой, но бабушка, подсовывавшая в нужный момент нужные книжки, в конце концов пересилила, и Джахан поступила на хирургическое отделение. Бабушка была счастлива – в семье растёт талантливый врач! На кафедре Джахан то и дело говорили, что она талантлива. Джахан с блеском окончила институт и ординатуру и защитила первую диссертацию – легко и красиво. В семье немного недоумевали, почему девочка так часто и так надолго уезжает в командировки, но в конце концов смирились, ведь она должна находиться на передовой науки, а не сидеть на одном месте. Девочка на самом деле находилась на передовой, и бабушка так никогда и не узнала, насколько не женская профессия у внучки.

…Бедная бабушка.

Впрочем, Джахан никогда ни о чём не жалела.

…Неправда. Вот это неправда. Она жалела, что всё так получилось с Хабаровым. Она запрещала себе вспоминать, и вроде бы получалось, а потом вдруг ловила себя на мысли о нём – и стыдилась, и пугалась, вот уж на неё не похоже!.. Иногда она даже мечтала о машине времени – чтобы вернуться в ту самую точку прошлого и всё там изменить. Переделать. Пе-ре-жить.

Ну вот опять. Опять она думает о нём!..

Джахан задрала на лоб очки, в которых размечала пробы, и уставилась в микроскоп.

Макс Шейнерман прошел у неё за спиной мимо открытой двери, о чём-то её спросил, она нетерпеливо дёрнула плечом.

Макс посчитал раненому пульс и смерил давление – тот вновь открыл глаза и что-то забормотал. И пульс, и давление были в норме – насколько это возможно, – и Макс вернулся к себе.

Хлипкая книжица кроссвордов, разделённая на отдельные листы, была разложена на столе. Макс пытался найти систему в заполненных и незаполненных строчках.

…Шифр может быть очень сложным – права Джахан. А может быть очень простым – тогда прав Хабаров.

По всей видимости, кроссворды Пётр Сергеевич разгадывал постепенно, не торопясь. Некоторые клетки были заполнены синими чернилами, другие чёрными, а третьи и вовсе карандашом.

Макс открыл толстую линованную тетрадь и стал в столбик выписывать слова – отдельно синие, отдельно чёрные и отдельно карандашные.

«Китобой», выписывал Макс, «чётки», «Маяковский», «шуба», «танго», «вомбат», «аппетит», «гиппопотам», «давление», «сретение», «овчарка», «музей», «логарифм», «засов».

…Система, система. Какая тут может быть система?..

Отдельно он выписал слова, которые в кроссвордах были не угаданы. Почему-то Пётр Сергеевич не стал их вписывать. Почему?..

«Стул», «пенька», «икона», «писатель», «самолёт», «Венера», «телефон», «гаубица», «материализм», «Урал», «мастиф», «липа», «решето».

Он знал, что рано или поздно мозг зацепится за что-то и закономерность станет ясна.

Макс Шейнерман учился в физтехе, и проще всего ему давалась математическая логика. Ему вообще нравились отвлечённости, абстракции вроде «почти периодических функций», и чем сложнее была математическая модель, тем больше Максу нравилось в ней копаться. Отец-физик увлечений сына не понимал.

«Интересно то, что повествует об устройстве мира, – говорил он с воодушевлением, – а ты копаешься в каких-то мёртвых формах!»

«Может, они и мёртвые, – отвечал семнадцатилетний Макс, – зато очень красивые».

«Это красота без души, – горячился отец. – И вообще математика – всего лишь аппарат, прикладная штука. Заниматься ею отдельно от физики смешно!»

Когда Макс увлёкся криптологией, отец вообще перестал его понимать.

«Ты зря тратишь время, – убеждал он. – Ещё возьмись за расшифровку египетских иероглифов, пташек этих, лун и пляшущих человечков!»

«Да их расшифровали давно, – с досадой говорил сын, – и нет там ни иероглифов, ни пляшущих человечков, папа!»

«Стул», «китобой», «пенька», «сретение», «чётки», «овчарка», «икона», «писатель», «танго», «аппетит», «самолёт», «музей»…

…Отца убили на даче в Малаховке. Он поехал в пятницу и почему-то без мамы, кажется, ей нужно было к тёте Фуфе. Иногда по пятницам они с тётей Фуфой устраивали посиделки, это называлось «девичьи грёзы». Мама покупала пару бутылок самого лучшего, самого дорогого порто, Фуфа пекла «наполеон» в «тридцать листов» – пласт теста должен быть настолько тонок, чтобы через него легко читался газетный текст, – а третья подруга, Марочка, готовила кисло-сладкое мясо с черносливом. Они съезжались на Зоологическую к Фуфе, в гостиной накрывался стол по всем правилам, с салфетками в серебряных кольцах, хрусталём и пирожковыми тарелками. На отдельном столике зелёного сукна приготовлялось всё для покера – карты, фишки, мелки. Подруги до ночи играли в карты, а потом садились за стол, и тут, собственно, и начинались «грёзы» – рассказывалось всё, что прожито за то время, когда они не виделись.

Отец уехал один, мама осталась на Зоологической, и нашли его только в понедельник, когда он не явился на работу, пропустив учёный совет, который не пропускал никогда. Стали звонить, искать – и нашли.

«Маяковский», «шуба», «гиппопотам», «давление», «гаубица», «решето», «музей», «материализм», «сноповязалка», «вомбат», «гром», «обобщение», «сретение».

…Говорили, что отец работал с секретными документами и почему-то забрал их на дачу, хотя непонятно, как можно забрать секретные документы на выходные, когда их положено сдавать в спецчасть, и его попросту не выпустили бы с территории института. Говорили, что документы пропали, что из-за них всё и приключилось. Следователь, грузный дядька, то и дело утиравшийся платком и с присвистом дышавший, задавал какие-то вопросы Максу и матери, соседям, друзьям, коллегам, все отвечали, как могли, и Максу было совершенно ясно, что никого не найдут.

Никого не нашли.

Мама умерла через полгода после отца. Поминали её на Зоологической в той самой гостиной, где происходили «девичьи грёзы». Без Фуфы и Марочки Макс ни с чем бы не справился, они справились за него. Они же заставили его доучиться до диплома, и не просто до какого-нибудь, а до красного, даже огненно-красного!.. Оценки «отлично» были проставлены во всех графах, и внизу мелким шрифтом напечатано: «Спецкурсы – 12, из них «отлично» – 12».

Заниматься наукой Макс не стал – не смог, хотя тётки в два голоса твердили, что он должен, обязан, в память об отце!.. Он нашёл себе совершенно другую службу, преуспел, состоялся, и с тех пор, со времён огненно-красного диплома, никогда не видел ни Фуфу, ни Марочку.

– Сварить тебе кофе?

Макс кивнул, не оглядываясь и продолжая писать.

Когда Джахан принесла чашку и аккуратно поставила на стол у его локтя, он сказал:

– В детстве меня возили в гости к маминой подруге. Окна выходили на зоопарк. И у меня там был знакомый медведь. Если забраться в кабинете на кресло, было видно его вольер. И весной я всегда ждал, когда медведя выпустят на улицу из зимней квартиры. Когда выпускали, у всех был праздник. По-моему, даже торт пекли, когда медведь в первый раз появлялся в вольере, представляешь?

Джахан молчала.

– А в самом зоопарке я ни разу не был. Никогда.

– Ты скоро закончишь?

– Пока непонятно. А у тебя что?

Она улыбнулась:

– У меня химический процесс. Нужно ждать.

И ушла.

Даша явилась под вечер. Вместе с ней явились шум, грохот и запах весенней улицы.

– Это я! – крикнула она с крыльца и втащила в коридор свой самокат. – Хоть бы свет зажгли! Еда есть? Я страшно хочу есть!

Она забежала к Максу, чмокнула его в макушку, потянула за волосы, потрясла за плечи, протянула:

– Бо-оже, сколько ты бумаги извёл!

И пропала с глаз.

– Джо! – закричала она уже из коридора. – Ты спасла несчастного, практически убитого до смерти, или он всё же помер?

– Я жив, – хрипло ответил с дивана Паша-Суета.

Джахан сказала недовольно:

– Ты очень шумишь.

– Ну и что, я всегда шумлю! Можно подумать, что мы тут в засаде и шуметь нельзя!.. Слушайте, у вас есть что-нибудь? Ну, хоть хлеб и колбаса? Я целый день в поле, а обед когда-а был!..

– Вымой руки и сядь, – приказала Джахан. – Я тебе подам.

– Да я сама возьму, хотя спасибочки, конечно!.. А где Лёха? Не был ещё?

Она сдёрнула перчатки, надоевшие за день, наспех ополоснула руки, посмотрелась в зеркало с растрескавшейся по углам амальгамой, очень себе понравилась, сама с собой пококетничала, вернулась в комнату, с грохотом подволокла стул и подсела к Паше.

– Пулю вынули? – Он неподвижно смотрел на неё. – Дырку заштопали?

Джахан внесла поднос с расписным чайником, пиалой, лепёшкой и двумя тарелками. На одной был сыр и какие-то травы, а на второй мясо и какие-то другие травы.

– Ты вымыла руки?

– Вымыла, вымыла, – и Даша сунула Джахан ладони. – Можешь посмотреть! А чего это он молчит, Джо? Ему что, плохо?

– Мне хорошо, – сказал Паша.

– Джо, где ты всё это берёшь? Чайники, пиалы? – Даша обеими руками взяла лепешку, откусила и стала с наслаждением жевать. – С собой возишь? Нет, ты скажи! Как вкусно, ужас!.. Лепёшка – ураган! Где они продаются? Я завтра себе десять куплю! И съем!

Джахан вдруг улыбнулась:

– Они не продаются. Я испекла.

Даша вытаращила глаза.

– Да ну тебя, – прохныкала она. – Вот почему ты всё умеешь, а я ничего не умею? Не умею и не успеваю!

– Ты слишком много и громко говоришь.

Джахан налила в пиалу чаю, высоко поднимая и опуская чайник, и ни одна капля не пролилась.

– Мы с ним не беседовали, – сказала она в дверях и кивнула на Пашу. – Мы и так потратили на него несколько часов. Давай сама.

– Ну конечно, сама, Джончик, спасибо тебе! Ты и лепёшки печёшь, и операции делаешь, и в трупах ковыряешься, а я!.. Что я?! Ни-че-го! – И, перегнувшись на стуле, ещё раз крикнула в пустой дверной проём: – Ни-че-го!

Облизала пальцы, отхлебнула из пиалы и зажмурилась.

Паша молча смотрел на неё.

– Может, ты есть хочешь? – спросила Даша живо и опять в дверной проём: – Джо, ему можно есть или нет?! Джо!..

– Я не хочу, – ответил Паша.

– Ну и отлично, мне больше достанется!

И она опять откусила.

– Слушай, – сказала она, поев ещё немного. – Собственно, вопрос у меня один. Кто в последнее время баловался на твоей территории? Здесь, в Тамбове? Кого раньше никогда не видел ни ты, ни твои шестёрки? Можешь сообразить? Или ты ещё под препаратами? Джо! – крикнула она и отхлебнула чаю. – Он сейчас соображает или нет?!

Паша немного пошевелился на диване. Он был по плечи закрыт стерильной тканью, а сверху ещё одеялом. Он опять пошевелился, сморщился, попытался глубоко вдохнуть – ничего не вышло.

– Зачем ты меня спасла?

Даша покрутила в воздухе пиалой:

– Ну-у, для того, чтоб спросить.

– И всё?

– Угу.

Паша смотрел на неё и молчал.

– Ну? Чего? Мне нужно знать, кто прикончил директора библиотеки. Ты знаешь?..

Он покачал головой.

– Зря, выходит, спасла, – заключила Даша.

Она допила чай, встала, сунула руки в карманы, походила по полутёмной комнате, остановилась перед книжным шкафом, почитала названия книжек, чему-то удивилась и пропела:

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

– Кто вы такие? – спросил с дивана Паша.

– Щас! – сказала Даша.

Открыла шкаф, блеснувший пыльным стеклом в свете настольной лампы, наугад вытащила толстый фолиант, плюхнулась в кресло и вытянула длинные совершенные ноги.

– Почитаю пока, – сообщила она Паше. – Отдохну. Забегалась!

– Что это за место?

– Слушай, – сказала Даша серьёзно. – Ну, чего ты как маленький-то? Просто помещение для оперативных нужд. Давай, вспоминай про библиотекаря!.. Ты мне должен.

– Я не знаю, кто его завалил и зачем. Это не наши.

– Понятно, что не ваши, – фыркнула Даша. – Но кто-то же тут крутился у тебя под носом! Тот, кто его убил!.. Не может быть, чтоб твои бойцы тебе не донесли!

Паша закрыл глаза.

– Ты сейчас думаешь или решил поспать?

– А со мной чего теперь будет? – вдруг спросил он, не открывая глаз. – Я тебя наведу, и ты меня тоже завалишь, снайпер?

– Без меня желающих небось полно, – сухо ответила Даша. – А я профессионал. Я просто так, от нечего делать, в гражданских не стреляю.

Тут Паша как-то странно сморщился, закашлял, забулькал, Даша посмотрела на него – смеётся.

– Во дела, – выговорил он наконец. – Во чудеса! Девка из самоката Агафона накрыла, да ещё Тучу! Самого! Из-под огня меня вывезла, а теперь про гражданских втирает!..

– Паш, – сказала Даша, стараясь быть терпеливой. Когда она работала, терпения ей было не занимать, а в разговорах она всегда спешила! – Я понимаю, думать ты не приучен, но всё ж не до конца дебил! Соображай быстрей, давай, давай!.. Ты жизнью мне обязан.

– Да лучше б я там сдох! Позора меньше!

– Пожалуйста, без восклицаний, – произнесла Даша любимую фразу Джахан.

Макс Шейнерман возник в дверях, посмотрел на них и пропал.

– Выходит, тебе «язык» нужен, – вновь заговорил Паша. – А с «языками» на фронте разговор короткий. И эту вашу… явку я теперь знаю. По всем статьям хана мне выходит!..

– Да что ты заладил, – рассердилась Даша. – Какой пугливый!.. Ты чего, музейный работник-экскурсовод?! Тебе и так по всем статьям хана выходит, без нас. А тебя я вывезу. Ты мне про библиотекаря расскажешь, и я тебя вывезу куда скажешь.

– Никуда ты меня не повезёшь. В погреб сбросишь, и вся недолга. Я и тебя в лицо знаю, и дом тоже знаю.

– В этом доме через два дня никого не будет. И никогда больше никого из наших не будет. Ты за нас не беспокойся!.. Ты лучше про библиотекаря расскажи.

Паша перевёл взгляд на одеяло. Глаза у него больше не бегали, он смотрел прямо и почти не моргал. Видимо, терпел, и терпеть ему было трудно.

– Из местных в библиотеке не было никого, – наконец произнёс Паша. – Это точно. А мотоциклист какой-то там крутился. Пришлый, не наш. Мне братва говорила, с Ростова кто-то, номера ихние, ростовские. Я проверять не стал. Нам в библиотеках ловить нечего!..

– Тут, Паша, ты не прав, – назидательно сказала Даша. – Если б ты, Паша, в детстве в библиотеку записался и книжки читал, возможно, из тебя вышел бы музейный работник-экскурсовод!.. Куда подевался мотоциклист и как долго он тут крутился?

Паша помолчал.

– Возле киношки старой на той стороне байкеры тусуются. Есть там один, кликуха Борода. Он того мотоциклиста видел, базарил с ним. Найдёшь его, привет от меня передашь.

– Они каждый день там тусуются?

– По пятницам и по выходным.

– Вот и умница, – похвалила Даша. – Хороший мальчик. Куда тебя везти?

Он молча смотрел на неё. Даша скорчила ему рожу.

– Как-то чё-то помирать мне неохота, – вдруг признался он. – То всё до звезды было, а сейчас чё-то неохота.

– Если всерьёз неохота, – сказала Даша, – значит, не помрёшь. А тебя вообще можно возить-то? Или ты по дороге перекинешься? Не знаешь? Подожди, умных людей спрошу!

Она вышла было из комнаты, вернулась, захватила с тарелки последний кусок лепёшки и отправила в рот.

– Джо! – донёсся из коридора её голос. – Джо, а его можно трогать, или он должен лежать?..

Паша закрыл глаза.

Ему было больно везде, и непонятно, где начинается боль, то ли в животе, то ли в спине, то ли в горле. Он сильно мёрз под вытертым байковым одеялом, и от боли и холода мелко, как студень, тряслись и дрожали все мышцы. Мучительно слипались глаза, но он не спал – боялся, что, как только заснёт, его задушат или зарежут и по-тихому закопают под яблоней. Люди, спасшие его от смерти для каких-то своих целей, всесильны и опасны. И эта беловолосая девка с её самокатом – как ловко она его провела, в два счёта!.. В «Тамбов-Паласе», когда она залепила одному в глаз, а второму между ног, стало ясно, что она какая-то непростая и залупается не с дурьей башки, а за каким-то надом, но ему и в голову не стрельнуло, что она… Она…

Да вот – кто она?!..

Снайпер, понятное дело, вон Агафона завалила, и Тучу тоже – Паша даже застонал от отчаяния, негромко, – гараж взорвала, его из-под ментов уволокла, а сама всё в зеркало смотрелась и белые волосы приглаживала, как дурёха малоумная!.. А те двое, что его, Пашу, кроили-резали-шили-зашивали, они кто?..

И что всё это значит? Кто-то, выходит дело, на его, Пашину, землю нагрянул?.. Инопланетяне, что ль?! Американские шпионы?! Люди в чёрном?!

И что ему делать, если они его всё же не грохнут? Сдать их ментам – у вас, мол, под носом какие-то шпионы завелись?! Чтоб он, Павел Лемешев, менту поганому хоть слово по своей воле сказал – не бывать такому! Тогда что делать?

Братва с ними не справится, хоть всех подними!.. Да и сколько их в городе шурует, непонятно. Тут трое, а ещё сколько?

Паша понимал, что связался с силой, которая превосходит его в сто раз, какое-то странное чувство грызло и мучило его едва ли не сильнее, чем боль. Бессилие, страх и ещё что-то, что определить он никак не мог. Понимал только, он должен их остановить, что-то такое придумать, всё взять на себя, вот только что именно придумать и взять?! Все его враги до сегодняшнего дня были ему близки и понятны – такие же, как он, с тем же оружием, с теми же целями и средствами: подмять, забычить, заставить себя бояться, а следовательно, уважать, принудить платить, кого малую толику, а кого большие куши. Простые, нормальные дела!..

Пришельцы его не боялись. И не уважали. И не презирали за трусость и слабость.

Чихать они на него хотели.

Вот это осознать было труднее всего.

Он им зачем-то понадобился – не ради библиотекаря, ясное дело! – они его ловко выпотрошили, и в смысле пули, и в смысле сведений. Теперь они через него перешагнут и пойдут дальше – по его земле пойдут! – а он ни остановить, ни задержать их не может!..

Он опять застонал.

– Ты чего мычишь?

Паша открыл глаза. Над ним стояла снайперша, белые волосы свешивались.

– Тебе плохо, что ли, или так, от тяжёлой жизни?..

– Чего надумали? – спросил Паша с ненавистью. – Валить меня сейчас будете или когда?

– До чего вы, бандитьё, о себе заботитесь, – протянула Даша задумчиво. – До чего себя любите и жалеете!.. Какая у вас у всех душа нежная и слабая, прям фиалковая!..

Он смотрел на неё, даже не моргал.

– Ты, Паш, в людей небось чаще, чем я, стрелял! Крутышкой себя чувствовал! Они-то все слабые, боязливые, на них прикрикнуть погромче, приложить покрепче, а уж если ствол вынуть – тут все от страха описались, а ты полный царь зверей! А как дошло до серьёзного, так одно тебя и волнует, бедняжку, – завалят, не завалят, да когда завалят, да где закопают!.. Ты ещё всплакни.

На пороге показалась Джахан. Вид у неё был недовольный – как всегда.

– Зачем ты ведёшь бессмысленные разговоры? – осведомилась она. – Я позвала Макса, мы сейчас сменим повязку, и ты можешь ехать.

– Мне Лёху нужно дождаться.

– Жди, если нужно. А сейчас иди отсюда.

Даша, которая терпеть не могла крови, бинтов, шприцев, выскочила в коридор, покрутилась немного по дому, посмотрела записи Джахан, чему-то удивилась. Впрочем, в химии она разбиралась плохо, почти не разбиралась!.. Потом почитала слова, которые выписывал и расставлял в каком-то одному ему ведомом порядке Макс Шейнерман. Слов было много, и головоломные сплетения и пересечения их напоминали сложный узор.

Ни один из агентов никогда не работал на компьютере – особенно «в поле»!.. Сведения, которые можно было добыть только и исключительно в Сети, добывали только и исключительно в управлении, а потом передавали «дедовским способом» – напечатанными на бумаге. Угроза взлома и утечки информации была куда серьёзней, чем незначительная потеря времени. Большую же часть сведений приходилось держать в голове, не полагаясь ни на какие электронные хранилища.

Когда-то им говорили, что работать они будут только по «аналоговым схемам», и никогда – по цифровым!.. Их и отбирали таких, способных удерживать в памяти гигантские объёмы текста, карты, даты, мелкие факты, детали. В разведшколе время от времени возникали неясные слухи: кто-то сошёл с ума, кто-то всерьёз впал в беспамятство – от перегрузок. Даша после школы точно знала, что выучить китайский язык – плёвое дело!.. Приучить мозг к постоянной бесперебойной работе, натренировать память так, чтобы в нужный момент она выдавала нужные сведения, – трудно, почти невозможно. На переаттестациях самым сложным было сдать «аналитику», как это в шутку называлось, а вовсе не стрельбу и не боевые приёмы!..

Хабаров появился нескоро, Даша соскучилась ждать. Ни Джахан, ни Макс с ней не разговаривали, сколько она ни привязывалась, – каждый сидел, уткнувшись в свой стол. Паша после укола заснул и во сне всхлипывал, метался и сжимал кулаки. Делать было совсем нечего, а Даша любила активные действия, ясную цель. Но до ясной цели – байкера по прозвищу Борода, который вроде бы видел возле библиотеки подозрительного мотоциклиста, – времени было целый вагон, сегодняшний вечер, да и завтрашний день, ведь вряд ли байкеры начинают тусить с утра пораньше! Одна надежда на Хабарова – приедет, задание даст!..

От нечего делать захотелось есть, и Даша вытащила из запасов Джахан ещё одну лепёшку.

…Как это люди умеют такие лепешки печь? Удивительное дело!..

Лепёшка был съедена, пара книжек пролистана – Даша умела читать, именно листая книгу, их так учили, – когда Хабаров бесшумно открыл дверь и возник в коридоре. Даша специально сидела так, чтобы сразу его увидеть.

– Здесь гражданский, – сказала она, не дав ему и рта раскрыть. – Помнишь, ты разрешил мне вмешаться?

Хабаров усмехнулся, через голову стаскивая ремень портфеля. Он и не сомневался, что она «вмешается»!

– У нас в библиотеке имени Новикова-Прибоя полдня все на нервах. Говорят, на улице Максима Горького бандиты друг друга перестреляли. Ужас, что было.

– Ну, не совсем бандиты, но перестреляли, да.

Вышла Джахан, кивнула Хабарову – он, бедный, замер, как суслик, когда её увидел, Даше стало его жалко, – и подбородком показала, куда следует идти. Идти следовало в кухню.

Первым делом Джахан поставила чайник и стала выкладывать на тарелку травы и сыр. Хабаров смотрел, как она выкладывает.

Из сумерек возник Макс Шейнерман и прикрыл за собой дверь.

– Лёш, давай я первая, – начала Даша. – Мне ещё терпилу везти, а я и так торчу тут без всякого дела весь вечер!..

Хабаров кивнул.

– Кто крутился возле библиотеки, он не знает. – Даша махнула рукой в сторону комнаты, где лежал раненый. – Но некий байкер по кличке Борода видел поблизости мотоциклиста. Я завтра найду его и расспрошу. В нашей гостинице неделю живут байкеры вроде бы из Германии, и вроде бы они едут на Чёрное море.

– Через Тамбов? – уточнил Хабаров.

– Считается, что они путешествуют по России. Я караулила полдня, но их не было. И «минивэна» тоже не было. При них «минивэн» с механиком!.. И в городе я не видела никаких немецких номеров, так что непонятно, где они.

– Это интересно, – подал голос Макс.

– К церкви, которая на площади, тоже приезжают на мотоциклах. Вроде бы каждый день, но вчера не приезжали, как раз когда я под стрельбу попал, – сказал Хабаров. – Номера У 556 АН и Р 463 КС. Дашка, узнаешь, кто на них катается и как давно.

– Ага. Что ещё?

– Ещё мне нужны сведения вот об этих людях. – Из нагрудного кармана Хабаров извлёк сложенный вчетверо листок в клетку. – У нашего Петра Сергеевича была отдельная картотека, личная. В библиотеке считается, что он так выявлял пристрастия читателей. Здесь список всех, кто был в неё внесен.

Он взял с тарелки кусок сыра и запихнул его в рот.

– Нужно выяснить всё о библиотекарше Анастасии Хмелёвой, – выговорил он, равномерно жуя. – Она была в отпуске, когда директора убили, но вернулась. Я не понял зачем. То ли из патриотических чувств, то ли ещё зачем-то. По её словам, в Тамбове она два года, до этого работала в Северодвинске в военной части. Отдыхала в санатории Министерства обороны в Светлогорске.

– Ещё интересней, – сказал Макс Шейнерман.

– Отпуск у неё пропал, но она не могла не вернуться, когда узнала о смерти директора, версия такая. Я не очень верю, потому что путёвку ей бесплатно раз в год дают, а она библиотекарь на окладе, никак не Ксения Собчак.

Даша просматривала список на листочке в клетку. Макс подошёл, опёрся о спинку её стула и тоже стал смотреть.

Джахан налила Хабарову чаю в расписную пиалу.

– Спасибо, – сказал он и улыбнулся. На щеке появилась милая ямочка. – Меня сегодня в библиотеке чаем поили, и я всё время думал… Короче, не чай, а вот как будто веник заварили.

– Вероника Гуськова – подруга Паши-Суеты, – подала голос Даша, обернулась к Максу, который был очень близко, и ни с того ни с сего чмокнула его в висок. – Она в библиотеку записана?! Ничего себе! А Никита Новиков – администратор «Тамбов-Паласа». Тоже, выходит, книголюб, маленький милый зайчик! И оба из картотеки директора!

Хабаров внимательно на неё взглянул.

– Установишь, когда они приходили в библиотеку в последний раз.

– А в карточках у них не записано?

Хабаров подумал, вспоминая.

– Записи в карточках ничего не значат! Гуськова приходила всего три раза. Осенью, потом под Новый год и в марте. Новиков ходил регулярно, в последний раз был за десять дней до убийства.

– Ты точно помнишь?..

– Что за вопрос?

Даша кивнула:

– Да, да, понятно, не помнил бы, не говорил. Хорошо, я попробую, Лёшенька. Не сердись, моя дуся!.. Про Веронику мне терпила всё выложит, а зайчика я сама спрошу.

– Вот ещё. – Хабаров аккуратно выложил на стол два билета в кино с оторванным корешком. – Это тоже было в директорском ящике. А вот это, – последовал канцелярский клей, – в кармане плаща. Плащ – единственное, что есть в библиотеке из одежды Цветаева. Ботинок нет, хотя все работники переобуваются. На улице весной грязно, а в резиновых сапогах сидеть – с ума сойдёшь.

Джахан сняла с тюбика длинную, как от губной помады, крышку и внимательно понюхала содержимое. Подождала, прикрыв глаза, и ещё раз понюхала.

– Это клей, – сказала она. – Но на всякий случай я могу сделать анализ.

– На что? – не удержался Хабаров, и она промолчала.

– То есть Цветаев с кем-то ходил в кино, – заключил Макс. – И собирался что-то к чему-то приклеить.

– Не собирался, а приклеил, – пробормотала Джахан. – Клеем пользовались. Видишь, поверхность нарушена?..

– Может, он объявления расклеивал, – предположила Даша. – Ну, если клей был в плаще! Продаётся диван в хорошем состоянии!.. Ходил по Тамбову и расклеивал объявления!..

Джахан всё изучала столбик клея, подносила близко к глазам и поворачивала то так, то эдак.

– Я не уверен, что в кино ходил Цветаев, – усомнился Хабаров. – Почему мы решили, что это его билеты?

– Потому что они были в его картотеке.

– Это ничего не означает.

– Как ещё они могли туда попасть?

– Ну, кто-нибудь из читателей забыл, а директор взял и сунул в ящик. Или они, допустим, туда сами по себе случайно упали, а он не заметил, – проговорила Даша, делая рукой круговые движения.

Они помолчали. Джахан всё изучала клей.

– Если это его билеты, с кем он мог здесь ходить в кино?

– С женщиной, – вдруг сказала Джахан. – И с этой женщиной у него были… доверительные отношения.

Все трое уставились на неё.

– Из чего это следует?..

Джахан аккуратно поставила тюбик на стол, вышла и вернулась с тоненьким фонариком в руках. Фонарик горел неприятным синим светом.

Она посветила на столбик клея и показала его Хабарову. Он посмотрел, и Даша подсунулась.

– Клей совершенно новый. Им пользовались один раз. Видишь, на поверхности как будто тонкая сетка?

– Вижу, – буркнул Хабаров, не понимая, при чём тут сетка.

– А-а-а, – протянула Дашка. – Ясненько!..

– Этим клеем заклеивали порванный чулок, – объяснила Джахан. – Чтобы стрелка не поползла дальше.

– Какая, итить твою налево, стрелка?!

– Когда чулок рвётся, капрон начинает распускаться, получается не просто дырка, а длинная полоска. Если дырку помазать канцелярским клеем или бесцветным лаком для ногтей, стрелка дальше не поползёт.

Хабаров переглянулся с Шейнерманом.

– Занятно, – сказал тот.

– Такая тонкая сетка, как на клее, скорее всего означает, что заклеивали именно капроновый чулок. В середине как будто маленькая окружность! Видно, если приглядеться. – И Джахан поводила туда-сюда синим фонарём. – Билеты в кино и клей… в паре означают, что у Цветаева был некий романтический и доверительный интерес. Малознакомому мужчине ни одна женщина не признается, что у неё порвались чулки!..

– Значит, нужно установить женщину, с которой Пётр Сергеевич проводил время, – задумчиво протянул Хабаров. – И раз билеты были в картотеке, выходит, он не слишком ей доверял.

– Почему?..

– Очевидно, что в случае… крайних обстоятельств картотеку проверят первым делом, Даш!.. Если он хотел, чтобы на билеты обратили внимание, оставить их в картотеке – лучший вариант. Макс, у него в доме не было следов женского присутствия?

– Обо всём, что там было, – недовольно буркнул Шейнерман, – я доложил.

Хабаров подумал.

– Даш, расспроси байкера. Может, он не только мотоциклиста видел, но и даму?

Та кивнула, ловко перекинула длинную ногу через спинку стула – она любила сидеть верхом на стульях – и помахала ручкой.

– Я поеду, да? Гражданского забираю, да? Джо, он в машине не перекинется? Макс, ты меня любишь, да?

– Я тебе помогу его дотащить, – сказал Шейнерман, поднимаясь.

– Да ладно, сам дойдёт! Подумаешь!

Они вышли в коридор, и слышно было, как они там препираются. Хабаров посмотрел на Джахан. Он только и делал, что смотрел на неё.

…Он проснулся после наркоза в прекрасном настроении. Там, где он был всё это время – потом оказалось, восемь или девять часов! – ему ужасно понравилось. Там было просторно, светло, и какое-то радостное ожидание самого лучшего. Откуда-то он знал, что здесь ещё не окончательное место, а самое лучшее впереди. Хабаров был там один, но знал совершенно точно, что Джахан видит его и слышит, и он в любую секунду может с ней поговорить – как будто она даже не за стеной, а за тонкой плёнкой, и он просто пошёл вперед, чтобы всё разведать, и эта разведка была нетрудной и нестрашной. Время от времени он окликал её, и она каждый раз отзывалась, а потом сказала, чтобы он отстал, и это было так на неё похоже, что он обрадовался ещё больше. Он не понял, откуда появилась кровать, но сообразил, что должен лечь и спать, и почувствовал, как ему захотелось спать. Он давно не спал – крепко, от души, хоть из пушки стреляй, как у Христа за пазухой, как Бог в Одессе! Всё больше вполглаза, чутко, нервно. Здесь можно было спать во всю мочь, и ничего страшного не произойдёт, уж такое тут место. Хабаров лёг и уснул, зная, что, когда проснётся, рядом будет Джахан. Он проснулся в прекрасном настроении, и она была рядом. «Сколько это будет продолжаться? – сказала она, едва он открыл глаза и заулыбался от счастья. – Сколько ещё раз тебя будут убивать?» И он очень удивился. Он не помнил, чтобы его убивали.

– Налей мне чаю, – сказал Хабаров громко. Он знал, что она умеет слышать мысли, и не желал, чтобы сейчас услышала. – Что с анализами?

– Нужно ждать. Это химический процесс. Он идёт как идёт.

– Предварительное заключение?

– Я терпеть не могу никаких предварительных заключений.

Он молча взглянул на неё. Что ты будешь делать! В сторону лучше смотреть, в сторону!..

Но Джахан улыбнулась ему. Он не поверил своим глазам.

– Я тебя совсем запугала, – сказала она, и Хабаров чуть не свалился со стула. То есть он даже рукой взялся за деревянные переплетения, чтобы не упасть. – Но я решила, больше ни за что и никогда.

– Понятно.

– Мы сделаем работу, разойдёмся и будем жить, как жили.

– Ты жила хорошо?

Она подумала немного, словно вспоминая, хорошо ли жила.

– Довольно интересно, – наконец сказала она. – И без потрясений.

– Понятно, – повторил Хабаров. И осведомился: – Останемся друзьями?

Тут она растерялась.

…Друзьями? Какими друзьями?.. Такими, как показывают по телевизору в «серьёзных мужских» фильмах? То есть станем что-то такое из себя изображать, ссориться-мириться, встречаться-расставаться, вспоминать-убиваться?.. Они с Хабаровым никакие не друзья и не любовники даже – тем более бывшие!.. Они – единое существо, странный симбиоз, немыслимое сочетание. Искусственно созданное, между прочим!.. Когда-то для серьёзного и важного дела понадобился такой странный организм, состоящий из противоположных знаний и несовместимых взглядов, и такой организм был создан – из Алексея Хабарова и Джахан Бахтаевой. Она не может быть ему… другом или подругой.

Вдруг Джахан сообразила, что он, должно быть, пошутил.

– Ты пошутил? – спросила она с подозрением.

Алексей Ильич кивнул совершенно серьёзно.

Они помолчали, потом он попросил:

– Всё же расскажи мне про яд.

– Очень предварительно! Искусственно синтезированное отравляющее вещество с отложенным действием. Первоначальные пробы на распространённые яды не дали вообще ничего. Химический механизм мне пока непонятен, ясно только, что он вызывает паралич сердца. Как-то сложно взаимодействует с другими органами, поражает именно сердце. Пробы тканей других органов абсолютно чистые. Вещество новое, я с ним незнакома.

– Непростые ребята убили Цветаева.

– Непростые.

– И время поджимает.

– Нас всегда поджимает время, Алексей.

Вернулся Макс и сообщил, что Даша уехала и авторитета забрала. Но Хабарова авторитет не интересовал.

– Расшифровка, я так понимаю, ни с места.

Шейнерман моментально вспылил:

– Я делаю всё, что могу. Если этого недостаточно, попроси в управлении, чтобы прислали другого специалиста.

– Щас! – сказал Хабаров на манер Даши. – Как же! Жди!..

За тёмным оконцем по голому саду пробежал ветер, запутался в кустах и сник. Форточка стукнула.

– Весна, – мечтательно проговорил Хабаров. – Пора любви и грусти нежной. И ещё чего-то, я забыл. А, юности мятежной. Значит, у нас четыре направления. Мотоциклисты, которые повсюду. В меня стреляли с мотоцикла, в «Тамбов-Паласе» мотоциклисты, возле церкви тоже. И некий байкер по прозвищу Борода видел какого-то мотоциклиста возле библиотеки. Затем неизвестная женщина, с которой Цветаев ходил в кино и помогал ей ликвидировать дыру на колготках.

– Чулках, – поправила Джахан. – Колготки делают совершенно из другого материала.

– Если предположить, что этой женщине Цветаев не доверял и поэтому оставил нам билеты в картотечном ящике, то можно допустить также, что она имеет отношение к убийству.

– Нет логики, – возразил Макс. – Если Пётр Сергеевич Цветаев ей не доверял, он не подпустил бы её так близко.

– Согласен.

– Не согласна, – возразила Джахан, и они оба на неё посмотрели. – Мы исходим из того, что все его поступки безусловно выверены и логичны. И почему-то исключаем любой сбой.

– Сбой… какого рода?

– Например, он мог влюбиться.

– Агент со стажем? Влюбиться? Так бывает только в кино.

– В жизни тоже бывает по-разному, – отчеканила Джахан, и Алексей Ильич принял её чеканку на свой счёт.

– Яд в ботинок подложить удобней всего близкому человеку, вот это точно. В библиотеке сменная обувь стоит у каждого под столом, и за ней никто не следит, – продолжал Хабаров. – Можно с улицы зайти и сунуть, ничего особенного. Ещё одно направление – фамилии из картотечного ящика. Ясно, что у картотеки было какое-то особенное назначение!.. Она важна. Недаром и билеты в кино Цветаев оставил именно там. Я думаю, имеет смысл проверить всех, но начать нужно, конечно, с Вероники Гуськовой и этого администратора Никиты.

Макс встал, засунул руки в задние карманы джинсов и уставился в тёмное окно.

– Ты что-то хочешь сказать? – не понял Хабаров.

Макс обернулся.

– На твоём листочке записана ещё Елизавета Хвостова. Именно с дамой по имени Елизавета Хвостова я обедал, когда получил… вызов. Она просила меня помочь ей с картиной Бакста.

– Совпадение, – предположила Джахан.

– Я проверю, – возразил Макс. – Лёша, какой у неё адрес?

Хабаров моргнул, вызывая в памяти карточку.

– Улица Луначарского, тринадцать «а». Я согласен с Джо, вряд ли это один и тот же человек, но проверить необходимо. Последняя книга, которую она брала, как раз по искусству.

– Что за книга?

Хабаров опять моргнул, сказал, какая книга, сунул в рот пучок тархуна и пожевал, сделав бессмысленное лицо.

– Джо, если твои химические реакции к утру завершатся, встречаемся в девять у Дашки в номере.

– Я тебя провожу, – неожиданно сказала Джахан.

Хабаров кивнул как ни в чём не бывало, словно это было самым естественным продолжением вечера – Джахан провожает его домой! Макс Шейнерман тотчас же ушёл в свою комнату и плотно прикрыл дверь.

Джахан сунула ноги в остроносые ботинки и нацепила короткую безрукавку, отороченную коричневым тонким мехом.

…Больше никогда в жизни Алексей Хабаров не видел таких красивых женщин – с тех пор как увидел Джахан. Это было много лет назад, и об этом не стоило вспоминать. Он, натренированный на детали, как охотничья лайка на соболя, ни за что не смог бы ответить на вопрос, чем она уж так хороша!.. Всё, что она носила, как ела, как заваривала чай, как молчала, как чеканила слова, казалось ему необыкновенным.

И она отличалась от всех остальных женщин на земле. Была она – и все остальные. Остальные – за границей его интереса и понимания.

…Нет, Джахан он тоже никогда не понимал, но не понимал радостно, с удовольствием, признавая это непонимание, как будто она была высшим существом. Его земным притяжением.

Вот она сказала: я тебя провожу, и он моментально подчинился. Не просто подчинился, а с восторгом и замиранием сердца, можно сказать!..

Они пошли по тёмной улице в сторону церкви, сквозь голые ветки лип просвечивали фонари.

Джахан молчала, и Хабаров молчал тоже. Так они шли довольно долго, а потом она сказала:

– После задания я подаю в отставку.

Хабарову показалось, что на него упала липа. Прямо на голову. Джахан сбоку взглянула на него.

– Я решила, что ты должен узнать об этом первым.

– Спасибо за доверие.

– Ты руководитель группы.

…Зачем я это сказала, пронеслось у неё в голове. Какая разница, руководитель он или нет. Почему меня тянет его бесить?.. Я уже давно должна быть спокойна. Я спокойна с тех пор, как приняла решение, что больше ни за что и никогда. Слишком трудно мне дались все те разы, когда его убивали. Его убивали вместе со мной. Только он выжил, а я нет.

– А… мы? – неожиданно спросил Хабаров, на которого упала липа. – Как же мы… останемся?

– Не смей говорить мне таких вещей.

И они опять пошли молча.

…Ничего-ничего, говорил себе Хабаров, с натугой волоча за собой свалившуюся липу, как-нибудь. В голове было пусто.

– Я поставлю в известность начальство, как только мы закончим дело.

– Я понял.

– И не осуждай меня.

– Я не осуждаю.

…Он должен осуждать, должен!.. Он должен убеждать, что ее решение глупо, что ей нечем будет заниматься в отставке, никто из них не способен вместо службы выращивать на даче кабачки!.. Он должен орать, что группа сформирована давным-давно, и её переформирование – целое дело, и ещё неизвестно, удастся ли!.. Сколько примеров, когда группы распадались из-за смерти или серьёзного ранения одного из членов, потому что оставшиеся не могли найти взаимопонимание с новым игроком!..

…Почему он ничего этого не говорит? Почему молчит и только дышит как-то странно.

– Я тебя удивила? – осведомилась наконец Джахан.

– Несколько, – согласился Хабаров, и это не подходящее ему слово заставило её остановиться и взять его за руку.

– Посмотри на меня, – велела она.

Он посмотрел.

– У тебя оловянные глаза.

– Стеклянный, оловянный, деревянный, – проговорил Хабаров. – Исключение из правила русского языка.

– Я больше не стану жить придуманной жизнью, Алексей.

– Другой у нас не будет. Неужели ты не понимаешь?.. Это, – он поискал слово, – как монастырь. То есть навсегда. И мы все с этим согласились.

– Много лет назад! – перебила она.

– Много лет назад, – повторил Хабаров. – Возвращайся. Поздно уже, и у тебя там… химический процесс. Он идёт как идёт.

И, высвободив руку, быстро пошёл вперёд. Джахан не стала его догонять.

Хабаров шёл сначала по одной стороне тёмной улицы, а потом перешёл на другую. Пустота в голове отдавалась и резонировала в такт шагам.

…Всё же он жил от задания к заданию, зная, что рано или поздно они встретятся – все вчетвером. В этом был смысл, и в этом была его сила. Он как будто пережидал, понимая, что ничего не кончилось. А теперь получается, что кончилось. Джахан так решила. И ей нет дела до Алексея Хабарова, который должен отныне жить как-то по-другому, зная, что его вызовут на задание, а её больше не будет.

Никогда.

Словно она умерла.

Он всегда был уверен, что она не позволит себе умереть раньше его.

Она никогда не позволяла себе пошлостей!..

Он вышел на освещённую синими фонарями площадь. За церковной оградой, словно ледяная, блестела брусчатка. Над чугунными двустворчатыми вратами сиял лик, подсвеченный лампадой. Хабаров остановился и посмотрел на лик. И врата, и этот подсвеченный лик вдруг показались ему входом в другое измерение. И он, пожалуй, знает, как там – светло, просторно и ожидание хорошего, самого лучшего.

Хабаров обошёл церковь по кругу вдоль решётки. За колоколенкой начиналось тёмное кладбище, каменные кресты угадывались за стволами старых деревьев. В отдалении светилось оконце, должно быть, поп с попадьёй чаёвничали у себя дома. В зарослях темнели сараи, притулившиеся к белой церковной ограде.

Алексей Ильич почуял неладное до того, как понял, что происходит. Он был очень хорошо подготовлен!..

Пригнувшись, он перебежал освещённое место и оказался в темноте под щелястой стеной сарая. Послышался глухой удар, от которого вздрогнули хлипкие доски, то ли стон, то ли всхлип, и ещё как будто подскуливание. Потом в сарае тяжело заматерились, словно камни посыпались.

– …твою мать, отвечай, когда спрашивают! Чё он тебе говорил?! Ну?! Память отшибло, так я напомню!

Снова бульканье, всхлип, невнятное бормотание, а потом кашель – страшный, навзрыд.

И другой голос:

– Ты гляди, Серёг, как бы он того… не отъехал.

– Да он здоровей тебя! Хорош прикидываться, дедуля! К тебе сегодня мужик подходил, чужой, не местный! Давай, давай, крути мозгой, вспоминай, твою мать! Чего ему надо было!.. Чего он спрашивал у тебя?!

– Сы… сынки, – прокашлял третий голос. – Забирайте чего есть, только не бейте больше! Больно мне… Не знаю никакого мужика, мало ли их за день подходит… Не помню я…

Хабаров под стеной сарая огляделся по сторонам. Ему нужна палка. Самая обыкновенная палка – хорошо бы, не сразу сломалась.

– Серёг, погодь, говорю, отъедет он!..

– Твою мать, ты ещё!.. Давай, дедуля, бормочи, а то опять больно сделаю! Высокий мужик, куртка нараспашку! Чё он тебе дал?! Чё ему нужно было?!

И снова короткий глухой удар, стон и бульканье.

– Про собачку спрашивал, – прохрипел третий голос. – Как звать…

– Давай собаку сюда! Волоки, сказал! Если ты, дедуля, что следует не вспомнишь, я кобеля твоего прям щас начну на куски резать!

За стеной раздался визг, громкий и страшный, и кто-то взял Хабарова за плечо.

Джахан умела так появляться – словно происходил акт материализации.

Она вопросительно кивнула снизу вверх. Хабаров показал на пальцах – двое. Она кивнула в обратном направлении, утвердительно. Хабаров выломал из куста толстый прут. Быстро и бесшумно они подобрались к хлипкой дверце и стали по разные стороны.

Хабаров прутом сильно застучал по стене. Внутри снова обвалился тяжеловесный мат, и дверь наотмашь распахнулась. На пороге, подсвеченный сзади, возник приземистый качок в куртке с закатанными рукавами.

– Чего тут такое, твою мать?!

Хабаров хлестнул его по лицу. Качок схватился за щёки, остальное доделала Джахан. Алексей Ильич даже не стал смотреть, что именно. Он точно знал, что у него за спиной всё будет сделано чётко и аккуратно.

Он шагнул в сарай, второй попятился от него к стене, зацепился ногой и чуть не упал.

– Ты кто? – спросил он перепуганно.

Хабаров не стал отвечать, ударил два раза. В лицо – от злости, и по шее – чтобы успокоился. Тот закатил глаза, покачался и рухнул ничком.

Давешний дядя Саша, которому Хабаров выгреб из кармана всю мелочь, боком лежал на топчане. Нечесаная борода была залита кровью, рубаха тоже в крови, пятнами. Он с присвистом дышал и дрожал всем телом. В углу на тряпье валялся пёс, то ли дохлый, то ли оглушённый.

– Джо?

– Пусти, я посмотрю.

Она моментально переложила старика на спину, оттянув веки, по очереди посветила фонариком в глаза, задрала рубаху и ощупала рёбра. Старик зашёлся кашлем и стал подтягивать ноги к животу.

– Тихо, – велела Джахан. – Тихо, тихо.

– Только не бейте больше, детушки, – прокашлял старик. – Сил нет терпеть, помру…

– Дядь Саш, это я, – сказал Хабаров. – Помнишь, утром?..

Старик разлепил залитые слезами глаза и уставился на Алексея.

– Так ты, выходит, жив, – выговорил старик. – А я думал, прикончили они тебя.

– Серьёзных повреждений нет, – сказала Джахан. – По крайней мере, я не вижу. Рёбра целы. Рука вывихнута. Вот так нажимаю, больно?

– Больно, дочка.

– А так?

– Всяк больно.

– В больницу? – спросил Хабаров у Джахан.

– Сначала я обезболю. Потерпите ещё немного, дедушка. Вот так полежите и подышите, раз-два, раз-два. Лёш, посмотри за ним.

И она исчезла, как и не было её.

Старик на топчане тяжело дышал – раз-два, раз-два. Его мучители лежали у стены параллельно, видно, второго Джахан приволокла с улицы и устроила рядышком, и признаков жизни не подавали.

– По твою душеньку приходили, – проговорил старик с натугой.

– Я понял, понял, дядь Саш.

– Глянь, чего там напарник мой. Убили его?

Хабаров оглянулся на собаку, подошёл и присел на корточки. Пёс дышал мелко-мелко. Как давеча Джахан, Алексей Ильич ощупал грудную клетку, рёбра и лапы. Пёс не шевелился, но дышал. Открытых ран на нём не было.

– Жив, – сказал Хабаров. – Дышит.

– Христом Богом просил, не бейте. Собаку, божью тварь, пощадите. Да разве ж они пощадят?..

Он закашлялся, изо рта пошла кровь. Хабаров подложил ему под голову подушку в ситцевой грязной наволочке. Старик с трудом отдышался.

– А я им, не знаю, мол, ничего, дал мне денежку прохожий и пошёл себе… А они бить, да по зубам прямо. Я, грешным делом, уж решил, что они тебя того… порешили и меня следом отправят.

– Ничего, – сказал Хабаров пустым голосом. – Ничего, дядь Саш, ещё поживём!..

Джахан оттеснила его плечом, закатала деду рукав и аккуратно поставила укол. Разорвалась стерильная упаковка, в сарае запахло антисептиком и как будто йодом.

– Сейчас вот здесь заклеим, а тут перевяжем, – бормотала Джахан успокоительно. – И поедем потихонечку в больницу.

Она положила на кровоподтёк салфетку и сверху залепила пластырем.

– Лёш, помоги мне.

Вдвоём они подняли деда на руки и дотащили до машины, стоявшей возле сарая нараспашку, двигатель работал.

– Собаку-то не бросайте, – попросил дед из салона. – Полечите собаку, досталось ей тоже…

– Я вернусь, – сказала Джахан. – Ты тут… не увлекайся.

– Ну что ты.

Он захлопнул пассажирскую дверь и махнул рукой. Двигатель заработал, и машина стала выбираться из кустов. Хабаров постоял немного, дождался, пока стихнет рычание мотора, и вернулся в сарай.

Один из гопников сидел, свесив голову, и качался из стороны в сторону. Второй по-прежнему лежал.

Хабаров подтащил трёхногую табуретку, как следует утвердил её и уселся напротив. Тот, что сидел, стал загребать ногами и подался от него назад, к стене.

– Не суетись, – велел ему Хабаров.

– Ты… ты кто, твою мать? Откуда ты взялся, твою мать? Тебе чё, больше всех надо? – забормотал гопник дрожащим голосом.

– Как тебя звать-то, урод? – скучным голосом спросил Хабаров.

– Да чё я урод, сам ты урод, мать твою!.. Вали отсюда, паскуда, пока я подмогу не вызвал, – продолжал бормотать тот, как видно, по многолетней привычке. – Не лезь не в своё дело, лезет он!..

– Я лезу? – удивился Хабаров.

Двумя руками, легонько, вскользь он ударил гопника по ушам снизу вверх. Тот моментально выпучил глаза, взвыл и повалился на бок.

Хабаров за шиворот поднял его.

– Кто вас к деду послал? Имя, фамилия! Ну!..

– Моё… фамилия? – прохрюкал гопник, перестав выть. – Или… чьё?

– Кто послал вас к деду, я спросил. Во второй раз спросил. В третий спрашивать не стану.

– Ты погоди, погоди, – заторопился гопник, громко сглатывая слюну. – Я это… я не знаю, по чесноку не знаю! Юрец знает, а я не того, не вкурил. Юрец сказал, старикана одного потрясти треба, и я пошёл трясти. А чего там, кто, не знаю, вот те крест…

– Какой крест! – сказал Хабаров с досадой.

Второй – видимо, Юрец – зашевелился, застонал и перекатился на спину.

Хабаров встал и посмотрел, как там пёс.

Тот по-прежнему дышал мелко и часто, но глаза открыл, и когда Хабаров подошёл и присел, стал косить на него налитым кровью глазом, хрипеть и испуганно загребать лапами, как будто собирался бежать.

Хабаров погладил его по голове, осторожно и легонько.

– Ну, ну, – успокоил он пса. – Сейчас Джо приедет, укол тебе сделает, полегчает! Терпи, парень, ты молодец!..

И вернулся на табуретку.

Юрец поднялся на четвереньки, свесил голову между рук. Дышал он тоже быстро и мелко и дрожал всем телом. Хабаров знал, что ему нехорошо, и хорошо станет нескоро. Через несколько дней ему станет хорошо.

– Слушай, Юрец, – сказал Алексей Ильич. Тот с трудом поднял голову и стал всматриваться в Хабарова. Взгляд у него не фокусировался. – Кто тебя к деду послал? Или ты тоже не вкурил?

Юрец ещё немного покачался туда-сюда, лёг на живот и затих. Носком ботинка Хабаров приподнял его голову за подбородок.

– Не спи, – велел Хабаров. – Рано спать, время детское. Ты отвечай, когда тебя вежливо спрашивают.

– Чё… те… надо?

– Кто тебя к деду послал и зачем?

– Юрец, – заскулил второй, – ты ему лучше скажи, а то он дерётся больно!..

– Подошёл один возле «Тамбовчанки», – захрипел Юрец, косясь на ботинок. – Сказал, нужно дедка тряхануть, который у церквы милостыню просит. Мужик, мол, к нему днём подходил, потолковал и в руку чего-то сунул. Так ферт хотел узнать, чё за мужик, зачем подходил, об чём толковали.

– Денег дал? – осведомился Хабаров.

Юрец мотнул головой – сначала как «нет», а потом как «да».

– Ферт местный или приезжий?

– А хрен его разберёт. Я у него регистрацию не проверял.

– Ты его не знаешь?

Юрец опять мотнул головой.

– Что он ещё сказал?

– Сказал, что найдём в халабуде, то наше. Нищие все богатые, сказал. А я заработать хотел! Главное, сказал, чтоб дедок отдал, что ему тот мужик сунул. А дедок заладил – нету, нету, ничего нету!.. Ну, я и смазал его по роже да по рёбрам…

Он почти просил у Хабарова сочувствия, этот самый Юрец! Он не сделал ничего такого, просто заработать хотел, кто ж не хочет заработать!.. А старик мешал ему, вот и пришлось его поучить, старика-то!

– Где и когда ты должен встретиться с фертом?

– Так завтра в «Тамбовчанке»! Пивка уговорились попить часиков в одиннадцать.

– Ферт на мотоцикле ездит?

– Так ты от него, что ли? – вдруг спросил проницательный Юрец, сел и взял себя за голову. Кожа на щеках блестела влажным блеском, как жабье брюхо. – А чё тогда нам навалял?

– Я не от него, – пояснил Хабаров. – Я с другой стороны. А вы под Пашей-Суетой ходите?

– Не, мы сами по себе… То есть под Агафоном мы… – заговорили они разом и посмотрели друг на друга. – Только Агафона того, говорят, вальнули. И Пашку тоже, обоих, выходит дело… Теперь беспредел начнётся…

Хабаров молча слушал.

– Отпусти нас, мужик. Чего там!.. Мы на тебя не в обиде, и ты на нас не обижайся. Ну, не поняли друг друга, давай разбежимся, да и все дела…

– Сколько денег ферт отвалил?

– Все наши.

Хабаров, которому они надоели, твёрдой рукой взял Юрца за загривок. Тот захлебнулся и выпучил глаза.

– Ну?..

– По два косаря на рыло.

– Где они? Пропили?

– По косарю только пропили.

– Давай остальные.

– Да ладно те, мужик, ты сам зажиточный, по всему видать, на что тебе наши косарики жалкие…

– Деньги где?

Юрец полез в карман куртки, достал две мятые тысяче-рублёвки. Хабаров выдернул их у него из горсти.

– Вот и хорошо, – подытожил он и спросил в сторону распахнутой двери, из которой тянуло ледяным весенним ветром. – Как дела, Джо?

Она зашла, ни на кого не глядя, в руке у неё был тяжелый медицинский чемоданчик. Гопники замерли, а потом медленно переглянулись.

– Дядя Саша в реанимации, – сообщила она ровным голосом. – Я вызвала главврача районной больницы, и мы решили, что так будет лучше. Хотя бы под присмотром. Ему капают глюкозу и обезболивающее. Главврач около него подежурит. Я его попросила, и он согласился. Сейчас я должна осмотреть собаку.

Она разложила чемоданчик, достала шприц и сделала укол. Собака вновь забилась, стала выворачиваться, пытаясь подняться, но её не держали ноги.

– По спине били? – осведомилась Джахан, не глядя на гопников.

– Да ничего не били, поддал я ему пару раз, всего и делов. Он в первый-то раз отлетел, вскочил и на меня кинулся, ну, я его тогда снова… Он башкой об угол, а по спине никто его не бил…

Джахан сделала ещё один укол, достала таблетку, глубоко засунула собаке в пасть и придержала челюсти, чтобы не выплюнул. Пёс мотал головой и вырывался, но всё же с усилием сглотнул. Она оглянулась на Хабарова:

– Я привезла тебе документы.

Он кивнул. У них всегда были самые разнообразные документы практически на все случаи жизни – абсолютно подлинные, «белые», легальные.

– Собирайтесь, уроды, – приказал Хабаров гопникам. – Поднимайтесь и пойдём.

– Ку… куда пойдём? – сбившимся голосом спросил Юрец.

– В КПЗ. Или ты думал, в Дом культуры?..

На старомодном тяжеленном телефоне, похожем на полевую рацию, Хабаров набрал номер, сверяясь с засаленной записной книжкой, которую подала ему Джахан.

– Дежурный? – спросил он, когда ответили. – С начальством своим соедини меня сию минуту. Полковник Васильев Олег Петрович говорит, из главка. Ну, ну, добро, добро.

Джахан складывала чемоданчик, пёс встал и, качаясь, подошёл к ней, гопники не отрывали тревожных взглядов от Хабарова.

– Товарищ майор Поликарпов? – полуутвердительно сказал в телефон Хабаров. – Полковник Васильев, да. Я тебе сейчас двоих подвезу, мои орлы их с поличным на твоей территории взяли. Да они давно в разработке у бойцов из наркоконтроля! При них наркота, где ж ей быть!.. Всё по закону, всё для суда, товарищ Поликарпов!.. Жди, сейчас буду по-быстрому.

– Ты чё, мужик? Ты чё? – вдруг на высокой ноте заголосил Юрец. – Какая наркота, какой майор?! Чё мы тебе сделали-то?! Дедку в зубы сунули, подумаешь, не убили же! Ты чё беспредельничаешь?! Чё ты прицепился, клещ поганый!

Хабаров защёлкнул на нём наручники, Юрец вырывался и выворачивался. Второй сам подставил руки и понурился – как видно, соображал лучше подельника.

– Если б убили, я бы товарищу майору Поликарпову вас сдавать не стал, – честно признался Хабаров. – А наркота у вас по карманам.

– Нету у нас никакой наркоты!

– Есть, есть, – уверил Алексей Ильич. – Ты позабыл просто! Закрою я вас от души, а майор Поликарпов меня в этом всячески поддержит!

– Мы готовы, – объявила Джахан.

В одной руке у неё был сложенный чемоданчик, другой она держала пса за загривок. Пёс косился вверх и вбок – на её руку. Джахан была абсолютно спокойна, даже безмятежна, как будто провела вечер в кресле или за письменным столом, в глазах веселье – непостижимая женщина!..

– Двигайте к машине, козлы, – приказал Хабаров гопникам. – Джо, я подсажу собаку в багажник. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор…

Макс Шейнерман спал, и ему снились слова. Длинные, короткие, странные и обыкновенные, вписанные в клетки синей шариковой ручкой, чёрной гелевой или простым карандашом.

Слов было много.

Потом клетки стали увеличиваться и множиться, обрастать переплетениями прутьев, и за прутьями оказался медведь, которого Макс Шейнерман никогда не видел в зоопарке, только из окна кабинета в гостях у тёти Фуфы. Маленький Макс забирался в кресло – оно крутилось и выворачивалось из-под него, – ложился животом на мраморный подоконник и смотрел в вольер.

Когда медведь выходил из зимней квартиры, был праздник, даже торт пекли.

«Наполеон» в тридцать листов.

Медвежья клетка вновь превратилась в тетрадный лист, и в клетках оказались заперты слова.

«Сноповязалка», «обобщение», «логарифм», «выселок», «телефон», «засов», «гром».

Гром не грянет, мужик не перекрестится. Гром победы, раздавайся. Когда весенний первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом.

Макс открыл глаза.

За окном лило и гремел гром – должно быть, первая гроза в этом году. Утренний свет тихонько колыхался и подрагивал от дождя, и хотелось снова уснуть, и чтоб непременно приснился медведь и кресло тёти Фуфы.

В доме было тихо, только вздыхал где-то вчерашний запуганный пёс, которого привезли Джахан с Хабаровым. Он долго не хотел идти в дом, а когда его всё же уговорили, почти бегом бросился в угол между диваном и книжным шкафом и там остался, сколько его ни звали.

…После работы я вернусь домой и куплю собаку. Не очень большую, чтобы можно было брать в самолёт. И не очень маленькую, чтобы можно было поговорить. Я буду выбирать собаку долго и со вкусом, возможно, даже посоветуюсь с Дашкой. Впрочем, какой из Дашки советчик!..

Думать о собаке и Дашке было приятно.

Макс намеренно усилием воли запрещал мыслям вернуться к тому, что стало ему очевидно ночью.

Он знал, что всё правильно, но сначала он встанет, умоется и выпьет кофе, а уж потом будет проверять. Во всём должна быть система.

Он всегда мылся холодной водой, но в тамбовском «частном секторе» вода была какая-то уж совсем ледяная. Макс сильно озяб и растирался полотенцем до красноты, до боли.

Одевшись, он зажёг на кухне газ, погрел над пламенем конфорки руки и поставил чайник.

Джахан не появлялась, хотя всегда вставала раньше всех.

Макс сварил кофе – зёрна мололись в ручной мельнице, которую он таскал с собой, на чашку холодной воды примерно три большие ложки кофе, так его когда-то научили в Италии, отрезал кусок сыра и задумчиво съел.

…Я прав, прав. Ну конечно, я прав!..

Кофе поднялся коричневой шапкой, и за секунду до того, как закипел, Макс снял его, осадил пену и снова дал подняться. Теперь нужно подождать, пока осядет гуща. Он подождал.

Вот теперь можно пить и проверять любые гипотезы.

Он отрезал себе ещё сыра и забрал кусок вместе с чашкой в комнату.

…Значит, «гром», «засов», «телефон», «выселок», «логарифм», «обобщение», «сноповязалка».

И «вомбат»! Там ещё был «вомбат», вдруг вспомнилось ему.

Всё моментально сошлось, и он поглядел на пирамиду слов.

…Большой шутник был Пётр Сергеевич Цветаев, погибший странной смертью в библиотеке имени Новикова-Прибоя!..

– Макс, сварить тебе кофе?

Он ничего не ответил, разглядывая пирамиду, и Джахан заглянула в дверь.

– Зайди.

Она вошла и встала у него за спиной.

Вдвоём они ещё некоторе время смотрели на пирамиду.

– Поедешь туда? – Джахан кивнула на листок с выписанными словами.

Он кивнул.

– Это прямо по твоей части, – заметила она. – Но всё равно будь осторожен.

Он задрал голову и посмотрел на неё снизу вверх.

– Я всегда осторожен.

– Мне просто захотелось тебе это сказать. Наверное, я старею, Макс.

– Ну. – Он поднялся. – Никто из нас не молодеет. Это было бы странно.

– Я приготовлю тебе завтрак, – поспешно сказала она. – Только дай мне десять минут.

Она вышла, и через некоторое время до него донеслось, как в большой комнате она разговаривает с собакой.

…Никто не молодеет, это точно!.. Что они станут делать, когда их время выйдет окончательно и они больше не будут пригодны для оперативной работы?.. Нет, есть, конечно, некие аналитические отделы, службы сбора информации и всякое такое, где постаревшие агенты находят себе занятия! И что с того? В работе ради заработка ни один из них не нуждался – их долго и тщательно учили преуспевать практически на любом поприще, и Макс точно знал, что сделать какую угодно карьеру совсем не сложно. Есть элементарные законы психологии, и если их соблюдать, вожделенная карьера, гарцующая в отдалении, как дикая лошадь, быстро окажется прирученной, взнузданной и стреноженной!..

…И всё же. Что они станут делать?.. Звонить друг другу по телефону? Вместе отдыхать в санаториях? Писать мемуары – гриф «Для служебного пользования»?

Почему-то Макс никогда не представлял себе жизнь «после», ему это и в голову не приходило. Как никогда не представлял себе, что с ним будет после смерти родителей!

Они должны были жить вечно – у них не получилось.

– Завтрак готов, Макс.

В расписной пиале была ложка овсянки с орехами и мёдом. На тарелке солёный творог с кинзой и укропом, завёрнутый в тонкий лаваш. В плошке жареный арахис. В чайнике чай.

Овсянка была воздушна и приветлива, как сливочные июльские облака.

Макс проглотил ложку и спросил:

– Где ты всему этому научилась?

– Бабушка научила, – отозвалась Джахан. – Она считала, что женщина должна уметь всё – и шелка носить, и глину месить. Вот тогда она настоящая женщина!.. И она очень гордилась моей профессией. Считала, что это самое лучшее для девушки.

Макс взглянул на Джахан:

– А какая у тебя профессия? По бабушкиной версии?

Та улыбнулась:

– Я врач, Макс.

– А-а.

В дверях показался пёс, видимо, привлечённый звуками и запахами завтрака. Всем видом он выражал сомнения в том, что его примут и покормят. Опущенный хвост свисал почти до пола и не шевелился.

Джахан положила ему в миску овсянки, а сверху ещё вывалила полбанки тушёнки.

Пёс подошел, понюхал – они наблюдали за ним. Повернулся и посмотрел на них с изумлением. Потом снова уставился в миску. Хвост дрогнул и качнулся из стороны в сторону. И ещё раз, посильнее.

– Мы его смущаем, – сказала Джахан и отвернулась.

Пёс принялся жадно есть. Уши у него вздрагивали, и по бокам как будто прошла волна. Смотреть было неловко, Макс тоже отвернулся.

– Куда мы его денем?

– Хабаров решит, это его собака. Нет, не так. Это собака дяди Саши, и он поручил её заботам Хабарова.

– А есть возможность поручить её заботам дяди Саши обратно?

– Я не знаю, – призналась Джахан.

Они допили чай и разошлись, уговорившись встретиться у Даши в номере, если до вечера ничего не случится.

Первым делом сразу после завтрака Даша на своём самокате угодила в дорожно-транспортное происшествие.

Усатый мужик на «Газели», сбивший её на пешеходном переходе, махал руками и орал как резаный. Даша рыдала и не могла ступить на ногу. Целёхонький самокат валялся рядом. Толпа, моментально собравшаяся вокруг них, попеременно сочувствовала то шофёру – совсем оборзели эти молодые, сами под колёса бросаются, по сторонам не смотрят, небось в телефон пялилась, вот и допялилась! – то Даше – гоняют, сволочи, как хотят, правил никаких не соблюдают, вон и переход для них не указ, а если б коляску с младенцем сбил?!

Приехала патрульная машина, из неё выбрались сержант с лейтенантом и, оглядев зарёванную Дашу, сразу приободрились и заулыбались.

Мужик-газелист по тому, как они заулыбались, понял, что плохи его дела, того гляди срок впаяют!..

– Да она сама под колёса бросилась, – убеждал он лейтенанта, чуть не плача. – Христом Богом клянусь!.. Не было её, точно не было, и вдруг уже под машиной моей лежит!

– Видеорегистратор есть? – оглядываясь на красотку, с которой разговаривал сержант, спрашивал лейтенант. Ему хотелось тоже поговорить с красоткой!

– Да какой, в борозду, видеорегистратор, начальник! – чуть не плакал газелист. – На что он мне, я больше шестидесяти даже по трассе не иду! Не виноват я, ты послушай меня, не виноват! Сама она бросилась! Может, она психическая!

Беловолосая красотка была не похожа ни на какую «психическую», и лейтенант – понятно! – заранее принял её сторону.

– Ладно тебе, дядя! Сбил на переходе человека, так и отвечай по закону. Протокол составим, свидетелей опросим, чего теперь!..

Однако ясное как божий день дело быстро стало выворачивать совсем в другую сторону.

Красотка, усевшись в патрульный «фордик», призналась, что сама виновата. Она всхлипывала, вздрагивала, прятала глаза и говорила, что не может допустить, чтобы из-за неё пострадал человек. Ещё с работы его выгонят, а у него наверняка семья, дети!..

Как же всё произошло? А вот как: она катила себе на своём агрегате по тротуару. Модная штука, в Москве все на таких катаются! И улицу переходить вовсе не собиралась!.. Она по тротуару катила, в правой руке у неё был эспандер – красотка показала зелёный бублик из литой резины. Она всегда ходит с эспандером, чтобы тренировать кисть. Ей важно тренировать кисть, она художник! И этот эспандер у неё как-то выскользнул и ускакал на проезжую часть. Красотка бросилась за ним, а тут дядька на «Газели»! Да он и не задел её, она сама от страха упала, когда увидела, что прямо на неё машина едет! Не виноват дядька, ни в чём не виноват!..

Лейтенант переглянулся с сержантом. Сроду у них таких происшествий не было, чтобы жертва выгораживала виновника!.. Даша покивала – всё, всё правда! Сама виновата!

Лейтенант порывался составить протокол – так положено, нельзя без протокола, – но красотка в два счёта убедила его, что никаких протоколов не нужно, зачем?..

Потом как-то так вышло, что они с сержантом предложили подвезти её до гостиницы, чтоб она джинсы переодела – на коленке была дыра. По дороге заговорили о байках, о повальном увлечении мотоциклами, о том, что по весне из-за байкеров этих у патрульных работы прибавляется, и не помогает ничего, ни штрафы, ни агитация, ни плакаты с трупами и горелыми железками – всё равно гоняют, как придурки бешеные, ну и разбиваются, конечно… Красотка сочувствовала – она вообще оказалась понимающей. Лейтенант по гибэдэдэшной базе посмотрел владельцев двух каких-то мотоциклов, она попросила. Сказала, что вот эти гоняют, как беспредельщики полные. Лейтенант, который не мог оторвать от неё глаз и сидел рядом с водителем спиной вперёд, обещал при случае беспредельщиков остановить и прочистить им мозги.

На прощание красотка его поцеловала.

Когда он выволок из багажника её самокат, она трогательным движением заправила за уши белые гладкие волосы, улыбнулась, глядя ему в глаза, чмокнула в щёку и умчалась под шикарные своды «Тамбов-Паласа».

– Яка гарна дывчина, – обиженно сказал сержант, которого не поцеловали и вообще не обращали на него внимания. Он родился в Харькове и время от времени выражался по-харьковски.

Лейтенант потрогал щёку и понюхал ладонь – пахло духами, тонко-тонко.

…Таких девушек показывают в сериалах про несуществующую, выдуманную жизнь. Там в полиции служат дети богатеев, деревенские дурнушки получают в мужья миллионеров, лейтенанты ведут допросы в комнатах с зеркальными стенами, а врачи живут в квартирах с кирпичными нишами и хрустальными каминами!.. Там все работают «удалённо» – лёжа на кроватях в немыслимых интерьерах или на пляжах с золотым песком, и работа состоит в ленивом тыканье в компьютерные клавиши. Там все озабочены «стартапами» и «лайфхаками». Там юнцы независимо от профессии и общественного положения носят бороды, узкие брючки и цветастые носки, а девушки… Девушки именно такие, как эта, умчавшаяся в «Тамбов-Палас»! Они красивы несуществующей, выдуманной красотой – сияющая кожа, длинные волосы, совершенные формы. Понятно, что они сказочные существа, миф, придумка!.. Их нельзя потрогать – они моментально испарятся, как сгусток тумана! В детстве лейтенант читал разнообразное фэнтези и всё понимал в сгустках тумана!.. Девушки из сериалов озабочены такими же несуществующими, как они сами, проблемами – недопониманием с состоятельными отцами или женихами, ссорами с подругами-феями, конфликтами с начальниками-злодеями, если у них бывает начальство!..

До сегодняшнего ДТП с усатым газелистом лейтенант был уверен, что волшебные девушки не могут перепрыгнуть из телевизора в реальность, а уж тем более на проезжую часть!.. Не могут просто потому, что их нет, а они, оказывается, существуют…

Вопрос, зачем волшебнице понадобились мотоциклы с номерами У 556 АН и Р463 КС, даже не пришёл лейтенанту в голову!

В холле «Тамбов-Паласа» Даша любовно разгладила дизайнерскую дырку на джинсах – она обожала дырявые джинсы, курточки-бомберы, белые рубахи и крохотные сумочки на широких солдатских ремнях, – пристроила самокат в угол под пальму, уселась за столик и спросила кофе и воду. Местные тамбовские бизнесмены, избравшие холл «Паласа» для деловых встреч – «я тебе полтора центнера подброшу и с поставщиками сам договорюсь, заимообразно, а ты мне своего закупщика подгони!» – по очереди оборачивались и подолгу на неё смотрели. Даша закинула ноги на соседнее кресло – чтоб им уж точно было на что посмотреть – и занималась своим телефоном.

Администратор Никита, который сто раз давал себе слово, что не посмотрит в её сторону и которого она притягивала как магнит, подошёл поздороваться.

– Приве-ет, – протянула Даша, едва взглянув на него, и снова уставилась в телефон. – Самокат себе купил?

– Добрый день, – вежливо сказал Никита. – Что-нибудь принести?

– Например, что?

Никита смешался.

– Журналы.

– Все журналы есть в Сети, – объявила Даша. – Слушай, ты в кино любишь ходить?

– Ну… хожу иногда.

– А чего у вас показывают?

Никита пожал плечами:

– То же, что и у вас. На прошлой неделе «Время первых» показывали, про космонавтов. Они там в космос выходили, и один вроде застрял.

– Смотрел?

Никита кивнул.

– Что-то скучно мне в Тамбове, – заявила Даша. – Работать нужно, этюды писать, а мне неохота! Так неохота!.. Может, в кино сходить?..

Никита посмотрел на неё с подозрением. Она приглашает его в кино, или он всё не так понимает?.. Может, опять издевается?..

Даша сняла ноги с дивана и великодушно разрешила:

– Садись.

Никита оглянулся на конторку, где в одиночестве маялась Алина.

– Нам не положено…

– Да ладно! – не поверила Даша. – Персоналу не положено выполнять просьбы гостей?! Дайте жалобную книгу! Садись давай.

Никита опустился на диван напротив неё.

Хорошо бы управляющий не нагрянул, объясняй ему потом про жалобную книгу и просьбы гостей!

– Слушай, ты мне расскажи, как вы вообще тут живёте, – начала Даша. – Я же художник! Как я напишу правдивую картину из жизни русской провинции, если я ничего не знаю! Вот ты. Ты что делаешь? Ну, на работу ходишь, стоишь за прилавком своим, как дурак, а ещё что делаешь?..

– Почему как дурак-то? – тихо спросил Никита, доверчивый маленький зайчик. – Между прочим, хорошая работа, такую трудно найти, особенно у нас. А я нашёл! У меня английский, я в спецшколе учился.

– Ну ладно, не как дурак! А ещё что делаешь? Кино про космонавтов смотришь? Может, в библиотеку записан?

…Она была очень хорошо подготовлена и уловила, почуяла секунду, когда он дрогнул. То ли испугался, то ли изумился. Внешне это никак не выразилось, он по-прежнему сидел на краешке дивана и смотрел на неё, но что-то изменилось.

Даша обращала внимание на свою интуицию и никогда её не игнорировала.

– Записан, – сказал Никита. – Ну и что? Нельзя?

– Да ладно тебе, я просто так, – быстро ответила Даша. – А что, у вас хорошая библиотека?

Он пожал плечами и поднялся:

– Обычная.

– Стой, стой, куда помчался-то! – Даша потянула его за рукав. – Давай вместе сходим!

– Куда? – не понял Никита.

– Ну, в эту библиотеку твою! А что такое? Я посмотрю, какие люди там работают, кто за книжками приходит, а потом напишу картину «Будни тамбовской библиотеки»! А?..

Он молчал.

– Или ты просто так сказал, что записан, а сам не ходишь? В последний раз был, когда в школе учился?

– Недавно был, – возразил Никита. – Там директор помер, я с тех пор не ходил.

– Да ладно! А отчего он помер? От старости? Слушай, ну, давай правда сходим!.. Я себя буду прелестно вести, вот увидишь, а ты потом всем расскажешь, что я тебя на свидание пригласила!

И она засмеялась, а Никита тяжело покраснел.

– Когда двинем? Ты сегодня работаешь, тогда завтра, да? Да?! Часов в одиннадцать заходи за мной!

Никита кивнул и вернулся за конторку.

– Что ей нужно? – не поднимая головы от бумаг, спросила Алина.

Никита покосился на неё:

– В библиотеку. Она хочет, чтоб я сходил с ней в библиотеку.

– Странно, – прошелестела Алина и больше ничего не добавила, потому что столичная художница выбралась из кресла и подошла к конторке.

– Слушайте, ребята. – Она понизила голос. – А эти ваши немцы на мотоциклах съехали, что ли, я не поняла?.. Я же хотела с ними покататься!

– Здесь они, не съехали, – сказал Никита. – Они за городом на полигоне гоняют. Там специальная трасса для мотоциклистов проложена, горки всякие, препятствия!.. Вечером возвращаются.

Вчера, доставив Пашу-Суету в какую-то бандитскую «малину», как Даша определила для себя дом-развалюху в близлежащем селе, она вернулась в гостиницу, и никаких мотоциклов не было на стоянке. Получается, немцы гоняют на полигоне до поздней ночи и в полной темноте, что ли?

…Не сходится.

Или Никита, маленький милый зайчик, что-то скрывает?

Нужно было сообщить информацию о владельцах тех мотоциклов, что Хабаров видел возле церкви и которых Даша установила, свалившись под колёса «Газели» – хорошо, что джинсы уберегла, они были совсем новые, дорогие!

Из номера она позвонила в библиотеку имени Новикова-Прибоя, представилась секретаршей хозяйственного управления Минкульта и спросила Алексея Ильича. Когда того позвали, она сказала: «В почтовом ящике у ворот, минут через пятнадцать», – и положила трубку.

Через пятнадцать минут она притормозила возле библиотечного забора, кинула в зелёный, изъеденный ржавчиной ящик с надписью «Почта» сложенный вчетверо листок, вскочила на самокат и помчалась дальше, напевая себе под нос:

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

Хабарова повеселило, что горшка с геранью не было на библиотечном крыльце, должно быть, Светлана Ивановна всё-таки «приняла» его от греха подальше. Дверь была подпёрта старинным чугунным утюгом, в который для разогрева надо насыпать угли.

Хабаров полюбовался на утюг и решил, что сбрасывать его с крыльца не станет.

– Девушки! – позвал он, проскрипев дверью. – Это я!..

По раннему времени в библиотеке было пусто, а «девушки» чаёвничали на вчерашнем месте, и писатель Мурашов-Белкин при них, как будто и не расходились!..

– Мы вот с Юрием Григорьевичем план на лето согласовываем, – с ходу начала Светлана Ивановна, чтобы московский проверяльщик не заподозрил их в тунеядстве. – Летом работу проводить трудно, дети кто на участках, кто в лагерях, и взрослых не собрать. У нас всегда эти вопросы Петя решал, Пётр Сергеевич, а теперь вот самим приходится.

– Садитесь, Алексей Ильич, – сияя, пригласила Галя. – Вам чайку чёрного или зелёного? Или, может, кофе? Вон печенье есть, и запеканка творожная, я сама пекла…

Хабаров выбрал чай зелёный, сунул в кружку пакетик, намотал нитку на ручку, и Галя налила кипятку. Пакетик всплыл, нитка размоталась, и картонный хвостик оказался в чае. Хабаров стал его вытаскивать – сначала мизинцем, но было слишком горячо, и он схватил ложку. Галя ахала и сокрушалась, говорила, что она во всём виновата. Настя Хмелёва улыбалась, писатель молча жевал запеканку, Светлана Ивановна вздыхала.

Хабаров выловил пакетик, как следует отжал его в чашку – чтоб ни капли заварки не пропало – и объявил, что работа почти закончена и он вскоре поедет в Москву.

– А директорствовать кто у нас будет?

Хабаров сказал, что не знает, хозяйственное управление, мол, директоров не назначает.

– Хоть бы Светланочку Ивановну оставили, – сказала Галя и стрельнула в Хабарова глазами. – А то ведь назначат… невежду, как вон в ТЮЗ назначили!.. Теперь одни водевили ставят, а раньше какие спектакли были!..

– Истребляют потихоньку культуру, – подал голос писатель. – И ведь как взялись! По всем фронтам. Со школьников начали, сочинения отменили, экзамены отменили, тесты какие-то назначили! Потом театры, библиотеки под нож пошли, скоро до музеев доберутся. Картины все распродадут за границу, а помещения под супермаркеты пустят. Десяток-другой лет, и всё, вымрет великая Россия. Вон Моршанск уж почти вымер, я оттуда родом, всё детство там прошло. А сейчас гляньте, что там творится! Алкоголизм, безработица, наркоманы!

– Что-то уж больно мрачно, – заметила Светлана Ивановна.

– Да не закроют нашу библиотеку, – пробормотала Галя. – Что вы, сколько народу к нам ходит… Как вы думаете, Алексей Ильич?

– Вот я в московском ТЮЗе «По щучьему веленью» смотрел, до сих пор помню!.. Это сколько ж мне тогда было? Ну, девять, не больше!.. А помнится же!.. Нас родители из Калача на экскурсию привозили. Там Третьяковка всякая, Царь-пушка, пятое-двадцатое. И в театр ходили! Ох, сильная вещь была!..

Настя засмеялась.

– Вот «По щучьему веленью» всё теперь и выходит, – распалился писатель. – Емеля на печи лежит, а печь его везёт, и куда привезёт – большой вопрос.

– Так ведь искусство! – возразил Хабаров. – Вас в детстве в театр водили, товарищ писатель? Нравилось вам?

– В Москве бывать не приходилось, мать одна меня тянула, не разгуляешься. А тут, в Тамбове, ходили с классом, конечно…

– Сказки смотрели? – привязался Хабаров.

– Ну, и сказки тоже.

– А какие, какие?

Писатель вздохнул, вспоминая.

– Про кота в сапогах, – признался он. – Такой был кот роскошный, а усищи!.. Я тогда по малолетству думал, что он настоящий. И на двух ногах ходит, и разговаривает человеческим голосом.

– Ну вот и выходит, хорошо, что сказки ставят! Или плохо?

– Да я про другое говорю! Галя, положи мне ещё запеканочки. Я про то, что гибнет культура и вскоре совсем погибнет!..

– Да нууу, – протянул Хабаров. – Вот Светлана Ивановна и девочки не дадут ей пропасть. А? Не дадите?

Настя опять засмеялась. А Галя вздохнула – уж больно ей нравился московский проверяльщик. Руки какие – сильные, красивые! А волосы – густые, чистые, как будто золотые искры переливаются, или, может, выгорели так! И глаза – ясные, весёлые, а уж как улыбнётся, пиши пропало. Ему бы артистом быть, чтоб по телевизору показывали, а он в хозяйственном управлении!..

– Я в пол-одиннадцатого, – сказал Хабаров Светлане Ивановне, – отойду ненадолго по делу. Может, Настя с Галей за меня продолжат? Вы уж сделайте милость, помогите, девушки. А я вернусь и подключусь.

– Я с удовольствием! – пискнула Галя.

Светлана Ивановна пожала плечами:

– Да, пожалуйста. Всегда рады.

– Что же запеканки-то не покушали, Алексей Ильич? Я пекла, старалась. Пётр Сергеевич мою запеканку очень любил.

– Он же один жил, да? – спросил Хабаров. – Сам себе и готовил, и стирал, и убирал?

– Ох, вы, мужчины, все как под копирку, – сказала Настя со вздохом. – Вам самое главное, чтоб за вами стирали и убирали!..

– Всё правильно, – поддержал Мурашов-Белкин. – Женщина как была в средневековом рабстве, так и осталась. Домашняя прислуга, и больше ничего.

– Как же ничего? – удивился простодушный проверяльщик. – Вот наши девушки! На работу ходят, по домам не сидят.

– Да то-то и оно-то, что теперь женщина ещё и на жизнь должна заработать! Не только подать-убрать-постирать, но и зарплату принести! Рабство и есть.

– Эмансипация, – поправил проверяльщик. – Равенство полов. Все одинаково работают и зарабатывают.

– Не больно-то мужчины разбежались с нами одинаково работать!.. – вдруг вспылила Светлана Ивановна. – Мы отсюда, из библиотеки, сразу в магазин бежим, потом домой, а там вторая смена – обед поставь, посуду помой, у кого детки, уроки проверь! А тут и третья – в огороде тоже само ничего не вырастет! Вон наш Петя, такой понимающий мужик был, такой душевный, а попросишь, к примеру, грядку вскопать, ни за что не станет!.. Сто причин найдёт для отказа!.. Не любите вы, современные мужчины, работать! Разучились совсем.

– А жена? – задал вопрос Хабаров. – Ушла от него, что ли? Из-за грядок?

– Какая жена? – не поняла Светлана Ивановна. – Ах, да не было у него никакой жены, может, по молодости только, но он не рассказывал, а я не расспрашивала. Один он жил, одинёшенек.

– Да вроде не старый ещё, – удивился Алексей Ильич.

Светлана Ивановна махнула рукой:

– Должно быть, нагулялся! Помню, говорил он мне, что, мол, все свои обязательства выполнил, и новых ему не хочется. Для себя пожить хотел человек. Любимым делом занимался – любил он библиотеку нашу, от души любил!.. А ещё мечтал антоновку восстановить, какой она раньше была – каждое яблоко с кулак величиной, жёлтое, на свету прозрачное, надкусишь, сразу сок брызнет!.. Нет сейчас такой антоновки…

Зазвонил телефон.

Светлана Ивановна сняла трубку и позвала Хабарова.

– Кто там? – спросила Галя у Светланы Ивановны, когда тот отошёл к телефону.

Та рассердилась:

– Господи, ещё ты встреваешь! Выдумала себе чепуху какую-то! – Но Галя смотрела так жалобно, что Светлана Ивановна продолжила, понизив голос: – Ну, девица какая-то, из управления, секретарша вроде!

Секретарше Галя обрадовалась – хорошо, что не жена. Впрочем, не может быть, чтоб такой мужчина жил бобылём на манер Петра Сергеевича!..

Хотя и директор бобылём не был, это Галя точно знала…

Светланочка Ивановна с писателем принялись за свои бумаги, Хабаров с Настей за опись, а Галя вернулась в читальный зал, развернула карамельку, сунула за щёку, вздохнула и стала рисовать на бумажке и мечтать.

…Вот бы москвич в неё влюбился, сделал предложение и забрал с собой. А что, так бывает, по телевизору то и дело показывают!.. Приезжает столичный житель в провинцию, влюбляется в простую девушку и увозит её, и там, в столице, у неё начинается совсем другая, увлекательная жизнь! Свадьбу они, конечно, здесь сыграют, в Тамбове. Чтоб все видели. Чтоб все знали!.. Светлану Ивановну пригласят, Настю, всех родственников и соседей. Соседки, материны подруги и врагини, станут качать головами – надо же, какого жениха Галька-то отхватила!.. Видный, достойный, да ещё из Москвы!.. Сидела-сидела, никто не брал, и вон как жизнь повернулась!.. А она, Галя, такой хорошей женой будет, самой лучшей! Она же всё, всё умеет, о чём он там говорил, – и готовить, и стирать, и уют наводить! Борщ у неё даже лучше, чем у матери! А в отпуск сюда, в Тамбов, они на машине приедут, на джипе. Наверняка у такого мужчины джип. Галя представила себе, как она на джипе подкатывает к материной хрущёвке, и во дворе всё замирает, все смотрят, как она выходит – туфли на шпильке, платье с корсажем, а сама загорелая, только с заграничного курорта!.. А муж ей ручку подаёт – ну, как в кино, как в кино. И подарки всякие, сюрпризы то и дело. Галя в журналах читала, что правильные мужчины своим жёнам разные приятные сюрпризы делают. И работать он её устроит не в библиотеку, а в министерство, непременно в министерство! Там, должно быть, красиво и богато, кругом ковры, компьютеры, кондиционеры разные, кофемашины…

Галя вздохнула, перевернула листок и продолжила рисовать.

…Хоть бы раз с таким мужчиной по улице пройтись. Вот все обзавидуются, оглядываться будут, перешёптываться наверняка.

Тут она сообразила, что это можно устроить. Вполне можно!..

Она посмотрела на часы, достала из ящика круглое зеркальце в розовых пластмассовых завитушках, пригладила щёткой волосы и намазала губы липким перламутровым блеском. Вскочила, одёрнула юбку и подхватила сумку.

– Светланочка Ивановна, я сбегаю домой, – умоляющим голосом сказала она, заглянув за перегородку. – Я кота забыла утром впустить, представляете?

Начальница зацокала языком, понимая, что случилась почти трагедия:

– Беги, конечно! Если народ придёт, я тебя подменю! Вот бестолковая, как это ты так? Выпустить выпустила, а обратно не пустила?

– Сама не знаю как.

– Ну, беги, беги!..

Галя выскочила за калитку, немного отбежала, снова посмотрела на часы, поминутно оглядываясь, перешла улицу и стала разглядывать разложенные на пластмассовом столе у тётки-торговки носки, гольфы и лифчики.

– Любой размер есть, – равнодушно сказал тётка, скользнув по Гале взглядом.

– Хорошо, хорошо.

Хабаров долго не появлялся, и Галя замучилась с этими лифчиками и носками, да и тётка смотрела всё подозрительней.

– Выбрали чего, девушка?..

Галя купила капроновые носки за пятьдесят рублей, рассудив, что впереди лето и носочки всегда пригодятся, и тут только увидела Хабарова. Он быстро шёл по той стороне улицы.

– Алексей Ильич! – закричала Галя и замахала носками. – Подождите, Алексей Ильич!

Тот оглянулся и приостановился. Галя подбежала.

– А я кота забыла впустить, – заговорила она на ходу. – Он у нас самостоятельный, сам гуляет! Его только из подъезда нужно выпустить, а потом обратно забрать! А я забыла!

– Бывает, – сказал Хабаров, несколько растерявшись. – Вам в какую сторону?

– А? Да мне туда, туда, – и она махнула рукой. – Пойдёмте?

Она взяла Алексея Ильича под руку, и они пошли.

– Нравится вам у нас в городе? – спрашивала Галя. – Или в Москве лучше? У нас хорошо, особенно летом! Тепло, яблоки! В Москве, конечно, лучше, я понимаю!.. А вы там где живёте, в центре или на окраине? У нас в центре красиво, зато на окраине участки большие. У вас участок есть?

Она твёрдо держала Хабарова под руку и шла всё медленней, то и дело стреляя по сторонам глазами.

– Вы к нам в отпуск приезжайте! Непременно! – Тут она заглянула ему в лицо. – С женой и с детками! У вас жена и детки есть?

– Как не быть, – улыбнулся Хабаров. – Марфе тринадцать, а Тёмочке на той неделе два стукнуло. Такой бутуз! Да я вам фотографии покажу, хотите?..

Галя пала духом.

…Марфа, да ещё Тёмочка двух лет!..

Не женится на ней столичный проверяльщик, не заберёт в Москву, не повезёт на курорт. Моментально она почувствовала себя рядом с ним несуразной, плохо одетой, слишком навязчивой. И правда – что привязалась к человеку!.. Зачем ты ему нужна? У него вон… бутуз.

– Это хорошо, когда детки есть, – упавшим голосом молвила Галя и вытащила руку у Хабарова из-под локтя. – Не скучно.

– Не скучно, – согласился Алексей с сочувствием. Он всё понимал, но ему нечем было ей помочь.

– Вон наш Пётр Сергеевич! – продолжала Галя. – Умер, а близких никого нету, и деток нет.

– Он всегда один жил?

– Пётр Сергеевич? Один-одинёшенек.

– Не скучал? – поинтересовался московский проверяльщик.

Галя покачала головой.

– Он книги очень любил, всё время читал. Сады любил. Огород не признавал, а вот сады – да. Гулял много. Бывало, идёшь мимо театра, обязательно его встретишь. У нас в центре красиво, – уныло добавила она.

– Книги и сады – это прекрасно, – согласился Хабаров. – Я бы тоже так пожил, в спокойствии. И что, ни за кем не ухаживал Пётр Сергеевич-то ваш? Прямо святой!..

Галя вздохнула, опять взяла Хабарова под руку и посмотрела на него с некоторой, как ему показалось, надеждой.

– Никто не святой, – и она опять вздохнула. – Хотя он прекрасный человек!.. Он за Настей ухаживал, – шепнула она, дотянувшись до уха Алексея Ильича. – За нашей Настей!.. Не верите? Честное слово! Сама видела!..

– Настя симпатичная, – промолвил Хабаров осторожно.

…Значит, Джо была права. Мы исключаем сбой любого рода, сказала она. По привычке и по правилам мы учитываем только логические и выверенные поступки, а человек, как бы он ни был собран и подготовлен, иногда поступает против всякой логики!..

…Значит, Настя? Которая вернулась из отпуска, когда ей позвонила Светлана Ивановна и рассказала о смерти директора!.. Вернулась, потому что случилось несчастье, но нельзя сказать, что она страдает, как люди, внезапно потерявшие близкого человека. Огорчена – и только.

…Или Галя ошибается? Ей хочется чего-нибудь романтического, и она придумала Петру Сергеевичу тайное увлечение?..

– А Светлана Ивановна говорит, не было у директора никого…

– Да она не знает, – пылко сказала Галя. – И никто не знает!.. У нас все на виду, если б он за ней ходил, весь город знал бы! А они потихонечку встречались.

– Это как же? – не понял москвич.

– Я однажды на электричке ехала из Раздолья, у меня там тётя, смотрю – наши! Рядышком сидят, говорят о чем-то тихонечко. Я хотела подойти, поздороваться как положено, а потом вижу – он её за ручку взял, нежно так, как мальчик!.. Я и не полезла к ним. Зачем, думаю, людям мешать?.. Может, у них тайна!

– Да какая ж тайна? – удивился москвич. – Что тут особенного-то? Или у вашей Насти муж ревнивый?

– Да нету у неё мужа никакого! Был в военной части офицерик, так разбежались они давно, она о нём и не вспоминает!.. А вот с Петром Сергеевичем встречались тайно. Может, нравилось им так.

– Может, и так, – согласился Хабаров.

– Вы только не рассказывайте у нас. – Галя махнула рукой в сторону библиотеки. – Я никому не говорила, и вы тоже не говорите. Чего старое ворошить, человека-то не вернёшь…

– Не стану, – пообещал Хабаров.

Они ещё какое-то время шли под руку, а потом Алексей Ильич сказал, что ему нужно к торговым рядам.

– Гостинцев хотите купить? – спросила догадливая Галя. – Это правильно. Там на втором этаже бутик есть, называется «Сувениры Черноземья». Зайдите, поглядите! Выбор большой.

И они расстались.

Бар «Тамбовчанка» был обычным питейным заведением – не слишком чистым, не слишком новым, но, как видно, популярным среди желающих начать возлияния пораньше, чтоб время зря не терять.

Алексей Ильич вначале зашёл в гастроном напротив и долго топтался у автомата с соками и газированной водой. Автомат стоял у окна, и Хабаров изучил подъезды, подходы, заплёванный пятачок стоянки, поворот дороги, автобусную остановку чуть пониже, немытые с зимы окна почти вровень с мостовой. В окнах мигала на разные лады гирлянда, почти не видимая в солнечных плотных лучах, и надпись «Бар», криво выведенная светящейся проволокой.

Бутик «Сувениры Черноземья», так сказать!..

Хабаров купил бутылку воды, сунул её в портфель и, не торопясь, перешёл улицу.

В «Тамбовчанке» громыхал шансон – «Ты скажи мне, мама, долго ль ещё ждать, долго ль мне на нарах время коротать, если бы не сука, сука-адвокат, я б уже вернулся в дом родной назад», – пахло горелым маслом, дезинфекцией и чем-то кислым. С левой стороны на пластмассовых столах ногами вверх торчали стулья, а с правой стулья стояли, как положено, на полу.

– Проходите тудой, – предложила Хабарову дородная тётка в чёрной залоснившейся юбке и белой кофте с пятном на воротнике. И юбка, и кофта были ей маловаты. – Где открыто. На бизнес-ланч только там посадка. Вам чего? Меню? Или пивка сразу?

Хабаров сказал, что пивка, но меню он тоже посмотрит.

…У него не было никаких иллюзий. Разумеется, человек на мотоцикле, заплативший гопникам за то, чтобы они пытали старика с собакой, знает его в лицо, и вряд ли им придётся мирно побеседовать. Разумеется, у Хабарова на всё про всё будет несколько секунд. Разумеется, никто не станет стрелять – среди бела дня в баре города Тамбова!

Но шанс есть.

Есть несколько секунд, и если всё пойдёт по плану, он увидит противника – а это уже немало.

Хабаров сел лицом ко входу, но так, чтобы его слегка – на несколько секунд! – загораживала от входящих барная стойка с пивными кранами и остовами кальянов.

С пивом кальян хорошо, подумал Хабаров. Да под шансон!..

…Долго ль мне на нарах время коротать!..

Три столика были заняты. За одним сидели подростки в широченных штанах и толстовках с иностранными словами. Мода на короткие и узкие брючки с узорами до «Тамбовчанки» ещё не дошла. Они матерились и хохотали.

За другим возрастная тётка с грубым лицом и ярко-красными губами говорила по телефону, сильно подавшись вперёд, так что стол подпирал её и без того невозможное декольте. Время от времени она восклицала басом:

– Да что ты говоришь?! – И возмущённо взбивала свободной рукой волосы.

За третьим сидели два мужичка, как видно командированные. Пиджаки – коричневый и синий – висели рядом на стене, мужички, одинаково закатав рукава, чистили креветки и тянули пиво, наклоняясь к стаканам, чтобы не брать их креветочными пальцами.

Хабаров заказал луковые кольца, чесночные гренки и скумбрию – бизнес-ланч.

– Что-то народу у вас немного, – сказал он официантке с пятном на воротнике. – Дорого берёте, что ли?

Та фыркнула.

– А сам читать не умеешь?! В меню всё написано, дорого или дёшево!..

Она оглядела зал и вздохнула:

– Щас ещё ничего, под вечер набегут, вот тогда самое веселье начнётся. Щас все приличные, обедающие.

Время приближалось к одиннадцати.

Хабаров глотнул кислого пива.

Дверь распахнулась, сверкнув на солнце пыльным стеклом, и в «Тамбовчанку» вошёл Никита Новиков, администратор из «Паласа». Дашка называет его – «маленький зайчик».

Хабаров ещё глотнул.

Никита устроился за столиком у окна, подпёр рукой щёку и принялся читать меню.

…Никита Новиков был записан в директорскую картотеку. Приходил в библиотеку за несколько дней до убийства. Работает в гостинице, знает обо всех передвижениях постояльцев.

…Он?

Дверь вновь распахнулась, и к Никите за стол подсел какой-то парень, Хабаров раньше его никогда не видел. Он спросил пива, оглянулся по сторонам и стал что-то втолковывать Никите.

…Или не он?..

Тётка с грубым лицом и алыми губами перестала повторять: «Да что ты говоришь?!» – кинула телефон в сумку и взбила волосы обеими руками, глядя на себя в пластмассовую стенную обивку.

Хабаров изо всех сил прислушивался, надеясь расслышать мотоцикл, но за грохотом шансона невозможно было ничего услышать.

Командированные допили пиво и замахали руками, чтобы несли ещё. Гора креветочной шелухи почти загораживала их друг от друга.

Подростки показывали друг другу какое-то видео, толкались локтями, ржали и орали, добавляя децибелов в общий шум. Пиво действовало на них безотказно!..

Тётка стала выбираться из-за стола, сильно отклячив задницу, обтянутую джинсами с вышитыми на обеих половинках цветами. Выбравшись, она уверенным шагом двинула в сторону выхода – очевидно, там был туалет. В дверях она столкнулась с человеком в кожаной куртке и камуфляжных штанах так, что тот покачнулся и чуть не упал. Она сказала ему нечто неслышное, а он в ответ покрутил пальцем у виска и зашёл внутрь.

…Он?

Хабаров посмотрел в сторону, а потом, не торопясь, перевёл взгляд на вошедшего.

Тот огляделся, и тут его отвлёк Никита Новиков, который помахал ему рукой, заулыбался и что-то сказал своему соседу.

…Они знакомы?.. Случайно встретились в баре «Тамбовчанка»?..

Человек в кожаной куртке похлопал Никиту по плечу, повернулся и увидел Хабарова.

Хабаров секунду смотрел ему в глаза, а потом равнодушно отвернулся и глотнул пива.

…Алексей знал это состояние мгновенного ожидания – дрогнет противник или нет. На это уходит меньше секунды. Он не готов к тому, что я здесь. Это значит, тип в кожаной куртке что-то упустил, неправильно оценил. Он должен сейчас, сию секунду, принять единственно правильное решение.

…Принять его очень сложно, это Хабаров знал по себе. Требуется огромная выдержка и годами выработанный автоматизм, чтобы не сплоховать.

Человек в кожаной куртке сплоховал. Он помедлил посреди зала, а потом быстрым шагом пошёл, почти побежал прочь.

Никита Новиков что-то закричал ему вслед.

Хабаров бросил на стол деньги – чтобы не было погони в лице официантки! – и выскочил на улицу.

Человек в кожаной куртке дёргал стартёр мотоцикла, пытаясь его завести, тот фыркал и не заводился. Парень оглядывался на дверь, скалил зубы и всё отчаяннее дёргал стартёр.

Хабаров стремительно приближался.

По мощёной улице прогрохотал грузовичок. Маршрутка притормозила, из неё выскочил мальчишка и побежал, подпрыгивая, как заяц, рюкзак скакал у него на спине. Пожилая женщина одной рукой катила коляску, другой совала младенцу соску. Девицы щебетали на автобусной остановке. Солнце отражалось от золочёного купола храма. В кустах возились воробьи, и жирный голубь, треща крыльями, взлетел на подоконник второго этажа.

Всё это Хабаров увидел как будто одним взглядом.

До мотоцикла оставалась пара шагов.

Человек в кожаной куртке зарычал, с силой толкнул мотоцикл на Хабарова и побежал.

Хабаров перескочил через упавший мотоцикл и помчался за ним.

Парень в кожаной куртке перебежал дорогу перед фурой, которая громко и обиженно заревела, а Хабаров не успел. Он переждал, когда фура проедет, и увидел бегущего уже довольно далеко впереди.

…На бегу он не станет стрелять! Нельзя дать ему остановиться и прицелиться.

…Вся надежда на Джахан.

Она выскочила из подворотни наперерез бегущему, он сделал обманное движение, Хабарову показалось, что он чем-то её задел. Она упала на колени, и бабуся с палочкой, неторопливо шествовавшая по тротуару, стала растерянно тащить её под локоть.

Когда Хабаров подбежал, Джахан уже поднялась, и они ринулись оба – догонять.

Парень в кожаной куртке свернул в синие гофрированные ворота, за которыми гудел экскаватор и с силой колотил в грунт чугунный молот копёра. Земля вздрагивала и двигалась под ногами.

– Стой, стой, куда! Куда прёшь?!

Человек в куртке оттолкнул рабочего, попавшегося ему на пути, тот замахал руками и спиной повалился в неглубокий котлован.

– Твою мать!

Перепрыгивая через кучи песка и попадая в лужи, Хабаров добежал до развалин дома. Тот, кого они преследовали, скрылся внутри.

– Не пускай сюда никого! Слышишь, Джо?!

…Внутри было сумрачно и пыльно – старинный полуразрушенный дом, от которого целыми остались только наружные стены. Широкая лестница, кое-где осыпавшаяся, словно висела в воздухе – нижних ступеней не хватало. Подтянувшись, Хабаров закинул себя на лестницу и побежал вверх. Над головой он слышал топот, пыль и мелкие камушки сыпались оттуда, попадали в глаза.

…Здесь уже можно остановиться и прицелиться. У того парня есть на это несколько секунд. Более чем достаточно.

Шум стройки остался внизу, под ногами, и Хабарову казалось, что он слышит дыхание противника.

Лестница всё не кончалась, сколько же здесь этажей?! Их не может быть сто, никак не может!.. Слева и справа зияла пропасть, перекрытия были разобраны, и некуда отступать, если придётся.

Выглядывая из-за очередного пролёта, чтобы не угодить под выстрел, Хабаров увидел над собой распластавшуюся гигантскую летучую мышь, которая готова была вцепиться ему в голову. Он отшатнулся, потерял равновесие и чуть не полетел вниз.

Мышь спикировала на ступени, оказалось, что это чёрная кожаная крутка.

Значит, оружия нет. Выстрелить проще и эффективней, чем бросаться куртками!

Хабаров подпрыгнул, уцепился за трухлявую деревянную балку, покачался над бездной, подтянулся и перемахнул на следующий пролёт.

Тут лестница заканчивалась. Площадка последнего этажа была не разобрана, здесь торчала заляпанная краской стремянка, приставленная к лазу на крышу. Хабаров увидел над головой ноги в мотоциклетных ботинках. Человек с силой толкнул стремянку, она упала, и шаги загрохотали сверху по крыше.

…Твою мать!..

Он поставил стремянку, выбрался на крышу и зажмурился – здесь оказалось слишком много света. И оглянулся.

Следом за ним выбралась Джахан.

– Где он?

Зелёная крыша, нагретая солнцем, была с перекатом, и на этой стороне никого.

– Ушёл?

Внизу по-прежнему грохотало, старинный дом чуть заметно подрагивал.

– Ты с той стороны, я с этой. Оружия у него нет.

Крыша была неровная, латаная, во вздутиях и проплешинах ржавчины. Возле слухового окна торчали какие-то палки, по всей видимости, остов разрушенной голубятни. Ставня болталась на одном гвозде, поскрипывала от ветра.

…Нет никакого ветра!.. Здесь, на крыше, полное затишье и марево, как бывает летом в самую жару.

На корточках Джахан подобралась к самому оконцу, и когда человек выпрыгнул на неё, она была готова. Она ударила его ногами, он вцепился ей в горло и в правую руку, они покатились, и только игрушечный барьер, ограждавший водосток, удержал их от падения.

Парень хрипел и наваливался на неё, краем глаза она видела сверкающую пустоту, а в ушах у неё звенело от боли и нехватки воздуха, он теснил её и сбросил бы, но тут что-то отшвырнуло его наверх в сторону слухового окна, он распластался на зелёном железе и замер.

Хабаров взял Джахан за руку и потянул.

Она с трудом села. Дышать было тяжело.

– Кто это?

Хабаров присел рядом с ней.

– Певец. Из Дашкиного «Тамбов-Паласа». Я видел его в холле, когда мы в первый раз собирались вместе.

– Певе-ец, – протянула Джахан уважительно.

Обеими руками она вцепилась себе в голову, проделала странные манипуляции, как будто старалась сама с себя снять скальп, волосы оторвались и остались у неё в пальцах.

– Хорошая штука, – сказала она, кивнув на парик. – Я думала, быстрей отвалятся. А они продержались.

Её собственные волосы были стянуты на затылке туго-туго.

– Хорошая, – согласился Хабаров. – Даже я тебя почти не узнал там, в баре.

– Да ладно.

– Особенно когда ты повторяла «Да что ты говоришь?!» И ещё задницу вот так оттопыривала. У тебя на ней цветы.

– Розы, – сказала Джахан. – Как это ты заметил?

– Ну, такое трудно не заметить. Что ты сделала с его мотоциклом?

– Вывернула свечи.

– Как ты поняла, что это он? Ты же никогда раньше его не видела?

Она улыбнулась.

Она улыбнулась и положила руку ему на голову.

Она улыбнулась, положила руку ему на голову и притянула его к себе.

– У меня дьявольская интуиция, – проговорила она, губами касаясь его губ. – Хотя на самом деле я увидела в окно человека на мотоцикле! Проще простого.

Хабаров потянулся было к ней, но она не далась, вывернулась и оставила его с носом.

– Зачем он от тебя побежал? – спросила она.

Хабаров пожал плечами:

– Нервы сдали. Я так и думал. Я смотрел на него и думал: сейчас он сделает глупость. И он сделал.

– Странно.

– Да нет. Ты же знаешь, так бывает.

Лежащий зашевелился, привстал на локтях и потряс головой.

– Аккуратней, – сказал ему Хабаров. – Не свались.

И, придерживаясь рукой за утлую оградку, поднялся.

– Не подходи ко мне, – негромко сказал певец. – Слышишь?! Не подходи!

В негромком голосе было нечто, заставившее Хабарова остановиться. Всего одна нота, но он остановился.

– Да всё уже, – сказал Алексей Ильич, словно пробуя почву. – Дальше бежать некуда. Лучше не пытаться.

– Загнали, – простонал певец из ресторана «Тамбов-Паласа». – Как зверя загнали!.. М-м-м, сволочи, суки!..

Джахан мгновенно посмотрела на Хабарова.

– Не подходите ко мне! – закричал певец. – Стоять! Не сметь!.. С собой заберу, паскуда!.. Хоть одного!..

И сверху он ринулся вниз на Джахан.

Хабаров метнулся ему под ноги, но не успел.

Истлевшее железо проломилось, и парень ухнул вниз, в рваную неровную дыру. Величайшее изумление в последний миг отразилось на его лице, потом сильно загрохотало, и из дыры поднялось облако пыли.

Хабаров подполз к дыре и посмотрел.

Певец лежал далеко внизу, неестественно вывернув шею. Балка, свороченная во время падения, неторопливо покачивалась из стороны в сторону. В солнечном столбе сыпались щепки, куски дранки и старых обоев.

Джахан тоже подползла и заглянула. А потом они уставились друг на друга.

– Профессионалы, твою мать, – выругалась Джахан, которая не материлась никогда. – Живым не смогли взять!..

– Я виноват. Я неправильно его оценил.

– Да какая теперь разница, кто виноват!

– Джо, нам нужно уходить отсюда. Только не вниз, а куда-нибудь… в сторону.

– Согласна.

Они разом отпрянули от дыры в крыше. Джахан села на пятки и стала оглядываться. На зелёной краске в том месте, где она только что лежала, остался смазанный тёмный след.

Хабаров посмотрел на след, а потом на её живот.

Тугая джинсовая курточка – часть маскарада – снизу была мокрой и более тёмной.

– Он меня задел, – объяснила Джахан, не поворачивая головы. – Ножом. Ничего страшного, небольшая кровопотеря. Хорошо, что куртка чёрная.

– Не ходи за мной.

Хабаров обежал крышу по периметру.

…Кровопотеря – это не страшно. Это ерунда. Перевязать, и не будет никакой кровопотери.

…Ни разу за все годы её не ранили. Ни разу он не видел её крови. Это было как бы само собой разумеющимся – ранить могут только его. Однажды она сказала, что не даст ему возможности сидеть возле её койки в госпитале – это было бы слишком пошло!..

В одном месте можно попытаться перепрыгнуть. Всего метра три до соседней крыши.

Но у нас кровопотеря. Небольшая и нестрашная. Как прыгать с крыши на крышу, истекая кровью?..

– Давай, Джо. Я тебе помогу.

Она поднялась чуть медленнее, чем обычно, и опёрлась на его руку чуть тяжелее, чем всегда.

– Сможешь?

Она сосредоточенно кивнула.

Хабаров, чувствуя, что у него вот-вот «сдадут нервы», твёрдо взял её за плечо и посмотрел в лицо.

…Можно просто сойти вниз, и всё. По ступенькам. По той самой лестнице, которая висит в воздухе и которая сейчас кажется самым безопасным местом на земле! Ничего не случится! Нас задержат, а потом отпустят. Не сразу, но всё равно отпустят. Мы потеряем время, возможно, упустим противника. Скорее всего, нам придётся начинать сначала, но это совсем не страшно.

…Небольшая кровопотеря – это тоже не страшно. Если не прыгать с крыши на крышу.

– Джо, мы можем просто спуститься вниз.

– Не можем.

– Ты можешь остаться здесь.

– Не могу.

– Тогда ты первая.

Она сосредоточенно кивнула.

…Расстояние совсем пустячное. Откуда они только не прыгали!.. Нужно сосредоточиться и ничего не бояться. Нужно быть уверенным, что допрыгнешь, и тогда всё будет хорошо.

Джахан немного отошла от края. Разбежаться было негде, но она попыталась хотя бы немного – и прыгнула.

Она приземлилась на самый край соседней крыши, не на полную стопу, чуть-чуть не долетела. Её стало заваливать назад, она сильно качнулась, но Хабаров уже перескочил на ту сторону и подхватил её.

Джинсы с вышитыми на попе розами тоже постепенно промокали.

Они перебежали на другую сторону, Хабаров поддерживал Джахан. Там была металлическая лесенка и ещё одна крыша, на которую просто можно было спуститься.

Они миновали её, а потом ещё одну.

Дальше был переулок и больше никаких крыш. Теперь они оказались на уровне второго этажа.

Особнячок был старый, довольно приземистый, чердак заколочен.

Хабаров лёг на живот и посмотрел вниз во двор.

Значит, на балкон с витой решёткой, оттуда на козырёк подъезда, и всё.

Он подвёл Джахан к краю, ловко, как белка, спрыгнул на крохотный балкончик, и за руку потянул её на себя. Она сделала неловкое движение, перевалилась и почти рухнула на него. Он едва удержался на ногах.

– Перелезай.

Она посмотрела на него.

– Перелезай через решётку, Джо. И держись крепче.

Как во сне она перелезла через решётку, Хабаров не отпускал её. Вдвоём они прыгнули на козырёк, который дрогнул и закачался под ними.

– Хулиганы! – закричали из окошка на втором этаже, и высунулась возмущённая старуха. – Паразиты! Полиция! Звоню в полицию!

На руках Хабаров спустил Джахан с козырька и приземлился рядом.

Старуха из окна грозила им жилистым кулаком и поливала на чём свет стоит.

Пригибаясь, как под обстрелом, они побежали к выходу со двора.

Когда они выскочили на улицу, мимо них пронеслась «Скорая» и затормозила через три дома возле синих гофрированных ворот.

– Хочешь, я скажу тебе формулу яда, которым отравили Цветаева? – чуть задыхаясь, предложила Джахан.

Он соображал, как быстрее добраться до дома.

– Где свечи, которые ты вывернула из мотоцикла?

Она полезла в передний карман и достала металлические тупорылые столбики. Хабаров забрал их у неё с ладони и крепко взял её под локоть.

– Так что там с формулой?

Она молчала, крепко сжав губы, и сосредоточенно шла, держась за него.

– Сейчас, – сказал Хабаров. – Уже немного осталось.

Они добрались до мотоцикла, так и стоявшего возле бара «Тамбовчанка». Он вкрутил свечи, дёрнул стартёр, мотор взвыл и застучал. Он посадил Джахан перед собой, обнял с двух сторон, оттолкнулся и нажал на газ.

Звонок не работал. Макс нажал ещё раз и прислушался. За чёрной дерматиновой дверью было тихо.

Тогда он постучал. Удары глухо отозвались в подъезде, утонули в старых досках и почти осыпавшейся штукатурке.

Дом был такой трухлявый, что казалось непонятным, почему он ещё стоит, давно должен был завалиться! Деревянная щелястая лестница скрипела и ходила ходуном под ногами. Входных дверей оказалось две – с улицы и со двора, и от этого в подъезде было шумно и пыльно.

Макс определил дату постройки здания от девятисотого до девятьсот шестого года.

Значит, никого нет дома.

Он пошёл было прочь, уже взялся за хлипкие, крашенные коричневой краской перила, но дерматиновая дверь внезапно распахнулась.

– Извините, пожалуйста, – сказала девушка. – Я не сразу расслышала, что вы стучите. Проходите, пожалуйста.

Очень удивлённый, Макс Шейнерман поздоровался и «прошёл».

Прихожая была настолько тесной, что он непроизвольно повернулся боком, протискиваясь между вешалкой с грудами одежды и книжными полками, стоящими друг на друге – от пола до потолка. В полках были зелёные волнистые стёкла.

Макс оглянулся.

– В комнату проходите. – Девушка показала рукой, куда именно следует проходить, хотя путь был только один.

В комнате оказалось светло и изумрудно, как будто в окна тоже вставлены зелёные волнистые стёкла. Подоконник уставлен цветами в горшках, и от них получался такой странный свет.

– Садитесь, – предложила девушка, словно принимала дорогого гостя. – Хотите чаю? Или кофе? Я могу сварить кофе.

Если б она не была красива – по-настоящему красива, без дураков, – он отказался бы, конечно!

– Кофе, – сказал Макс Шейнерман. – Если можно.

– Конечно! – как будто обрадовалась она. – Я сейчас.

И вышла.

Макс огляделся. На полу и стенах висели и лежали разнообразные ковры, в основном старые, толстые, с бордовыми и зелёными розами. Должно быть, гнилые доски этого дома продуваются насквозь, и ковры – единственное спасение. Посреди комнаты стоял круглый стол с откинутой до половины скатертью. На деревянной половине стола как бы был кабинет – компьютер, тетрадки, ручки и бумаги, на другой, застеленной, будто столовая – вазочка с орехами, салфетки, литая чугунная подставочка, по всей видимости, для чайника.

С левой стороны диван, старинный, массивный, с деревянными подлокотниками и монументальными кожаными подушками, наводившими на мысль о кабинете товарища Сталина в Ближних Горках. За диваном этажерка и книжный шкаф. С правой стороны полукруглый бок чугунной печки, перед заслонкой на полу железный лист, кучкой сложены щепки и отдельно дрова. Простенок между печкой и окном занимала горка с разнообразной посудой.

Таким образом комната, как и стол, делилась на две части – сталинско-кабинетную, с книгами и диваном, и легкомысленно-житейскую, с печкой и вазочками.

…Странное место. И странный приём!..

Вошла девушка, установила поднос на ту половину стола, где следовало жить светской жизнью, и снова пригласила:

– Садитесь!

Кофе был в турке, и пахло от него правильно – крепко и упоительно. Запах кофе для Макса был одним из важных жизненных удовольствий. Когда становилось невозможно пить – начинала болеть голова и молотило в висках, – Макс просто нюхал кофе. Чашки тоже были правильные, ну, почти правильные. Конечно, неплохо, если бы они оказались поменьше, но и такие сойдут. Сахар был колотый, не песок.

Тут Макс окончательно развеселился.

– Вам с молоком? – приветливо спросила девушка.

– Нет, нет.

Осторожно, стараясь не взболтать, она налила глоток кофе и подала ему. Он взял. Ему хотелось улыбаться.

Они пригубили из своих чашек и посмотрели друг на друга.

– Между прочим, вот этот ковёр, – Макс показал какой именно, – совершенно особенный.

Она вытянула шею и посмотрела.

– Почему особенный? Он просто самый старый.

– Старый, – согласился Макс. – Это старый иранский ковёр из мечети.

– Из… мечети?

– Это можно понять по узору. И по цвету. Ему лет двести, да? Ну, двести тридцать!

Девушка недоверчиво посмотрела на Макса, а потом на свой ковёр.

– Я не знаю, – сказала она. – Это дедушкин. Он говорил, что турецкий.

– Нет, нет, иранский.

– Как интересно! – Она улыбнулась. – Сразу разглядели! Вы разбираетесь в коврах?

– Я немного понимаю в прикладном искусстве.

Она кивнула, словно принимая объяснение, и ещё отпила из чашки.

– Хорошо, – сказала она, словно подводя черту. – Давайте я посмотрю и скажу, когда успею.

– Что посмотрите? – уточнил он.

Она удивилась.

– Вашу работу!

Он окончательно развеселился:

– Мою работу?..

…Нет, он понимал, конечно, что она принимает его за кого-то другого, но так забавно было ставить её в тупик и наблюдать, как она начинает волноваться.

Если бы она не была такой красивой, в этом не было бы ничего забавного!..

– Вам же нужен перевод, да? – спросила она и покраснела. – Вам нужно перевести работу?

– Нет, – сказал он. – Не нужно.

– Подождите, подождите. – Она и впрямь заволновалась. – Вы кто? Зачем вы пришли?

– Меня зовут Макс Шейнерман, и я пришёл к Елизавете Хвостовой.

– Я и есть Елизавета Хвостова!.. Но если вам не нужен перевод…

– Мне нужна книга.

– Какая книга? – Она смотрела на него почти умоляюще.

…Он давным-давно так не развлекался. Ощущение было школьное, лёгкое – он просто болтает с девушкой, ему нравится с ней болтать, у него есть на это ещё немного времени, прежде чем начнётся работа – он ведь на самом деле не просто так пришёл, и книга интересует его меньше всего.

– Нет, подождите, объясните, – продолжала она. – Что вы хотите?

– Вы взяли в библиотеке книгу Виктора Мизиано «Пять лекций о кураторстве». Помните? И до сих пор не вернули. Она нужна мне для работы. Вот я и пришёл. За книгой.

…В одном этом выражении – «я пришёл за книгой» – была гимназическая прелесть, чудный предлог, как в старом романе.

– Господи, – сказала Елизавета Хвостова растерянно. – Я ничего не поняла! Извините меня!

– Что вы, что вы.

– «Пять лекций», да, конечно. Сейчас…

Она поднялась и почти бегом помчалась на «сталинскую половину» к шкафу. Макс смотрел на неё.

У неё были волосы до плеч, светлые и лёгкие. На концах они завивались в разные стороны и казались светлее, чем на макушке. Полные, словно постоянно улыбающиеся губы и чётко очерченные скандинавские скулы. Вся она была лёгонькая, но очень соразмерная, с хорошо вылепленной грудью и прочими округлостями именно там, где надо. Самым замечательным было то, что красота её существовала как будто отдельно от неё, она не обращала на неё никакого внимания.

Как правило, девушки, знающие о том, что красивы, озабочены тем, чтобы «подать себя», «произвести впечатление», им не всё равно, как сидеть, как двигаться, как смеяться. Они всё время помнят о том, как выглядят со стороны. С этой самой «стороны» они всегда должны выглядеть превосходно! Они и волосы поправляют не потому, что они им мешают, а для того, чтобы продемонстрировать красоту – на манер породистой собаки на ринге, которую научили стоять особым образом, чтоб судьям была видна их, собачья, красота!..

Елизавета Хвостова ни о чём таком не заботилась. Она искала в шкафу книгу.

– Я, знаете, её так и не осилила, – говорила она из-за стекла. – Попыталась, и… нет. Мне Пётр Сергеевич, директор библиотеки, так и сказал.

– Сказал, что не осилите?

– Ну да. Он говорил, что такие книги, как эта или, например, «Осень Средневековья», без подготовки нельзя читать. «Осень» я тоже у него просила… Где ж она?.. Уф, вот, нашла!

И она вынырнула из шкафа с серой книжкой в мягкой обложке.

– Вы меня извините! Я давно в библиотеке не появлялась, мне нужно было перевод сдавать, а потом у них директор умер, и я… В общем, не ходила.

– Что вы переводите?

– Разное!.. Что попросят. Всякие сложные инструкции, иногда документы. Студентам курсовые делаю. У нас есть филологический факультет, там английский и французский преподают, а студенты всегда ленятся сами курсовые писать. Статьи из журналов часто заказывают, школьной лексики не хватает!.. Я и подумала, что вам нужен перевод!

– Вы работаете переводчиком? – Макс не очень представлял себе, как именно можно работать переводчиком в Тамбове.

– Не-ет. – Она удивилась. – Я так подрабатываю. Дома и в картинной галерее! А работаю на телевидении редактором.

…Переводчик, редактор, книга по музейному кураторству, картинная галерея. Нужно перестать забавляться и начинать думать всерьёз.

– Я тогда скажу в библиотеке, что книгу вам отдала, хорошо? А то они с меня спрашивать будут, там у них строго!..

Она вдруг смутилась, и Макс понял, в чём дело.

– Максим Шейнерман, – представился он ещё раз. – Искусствовед.

Елизавета посмотрела на него. Он улыбался, но почему-то ей показалось, что он насторожен или даже рассержен. Только что он был совсем другим.

– Максим Шейнерман, – повторила она медленно, вспоминая. – Да, сейчас … Подождите, у вас же тоже есть книга! Правильно? «Весёлый новый век» о мирискусниках!

– Всё верно. Как это вы вспомнили?..

– Мне вашу книгу Пётр Сергеевич тоже не дал! – Она засмеялась. – Сказал, что я могу посмотреть иллюстрации! Они прекрасно подобраны!

…Да. Большой шутник был Пётр Сергеевич Цветаев!..

– Вы у нас в Тамбове по делам? Или у вас здесь родственники?

– Я собирался посетить картинную галерею.

– Слушайте, это замечательно! – Она явно пришла в восторг. – Хотите, я вас провожу? Здесь недалеко! Нет, вы не подумайте ничего такого, просто к нам не каждый день приезжает Максим Шейнерман! И это чудеса, что мы с вами так случайно познакомились!

Ни в чудеса, ни в случайности Макс не верил.

– У меня есть знакомая Елизавета Хвостова, – начал он. – Она коллекционер. Я когда увидел ваше имя в карточке, подумал, что, может быть, вы родственница…

– Нет, вряд ли, – живо отозвалась Елизавета-вторая. – У нас никого нет, ни двоюродных, ни племянниц.

– То есть вы совсем одна?

– В каком смысле? У родителей дом в пригороде, а здесь раньше бабушка жила. Дед давно умер, его в войну совсем малышом в Германию угнали, он после этого болел долго и умер рано. А бабушка сейчас с родителями живёт. – Елизавета объясняла всё это очень обстоятельно и как-то так, что Макс слушал с удовольствием.

…Интересно, какие у неё родители и бабушка? Он попытался представить. Родители наверняка инженеры, или так – отец военный, а мать врач. Бабушка… кем может быть бабушка такой вот Елизаветы Хвостовой? Учителем литературы, пожалуй. Она должна быть в очках, коротко стриженная, громогласная и очень деятельная.

– Ваша бабушка учительница литературы?

Она удивилась.

– Нет, бабушка – врач. Почему вы так решили?.. Мама – учительница литературы!

– Я всё перепутал.

Она засмеялась.

– А паспорт вы не теряли? – спросил он.

Елизавета удивилась:

– Теряла! А почему вы спрашиваете? Я в Москву ездила и где-то там посеяла. Потом целая история была, в поезде теперь тоже нужно показывать паспорт! Ну, я как-то выкрутилась. Пойдёмте?.. Я только обуюсь.

Они вышли на улицу, Елизавета поправила шарф и потянула носом воздух.

– Как я люблю весну! – воскликнула она. – Особенно здесь, у нас! Скоро всё зацветёт, сады будут в такой дымке. А ведь ещё даже не май. То есть всё впереди. Вы в Москве живёте?

– В основном в Прибалтике. В Москве я работаю.

Она значительно покивала, признавая, что есть такие особенные люди, которые живут в одном месте, а работают в другом. Например, живут в Париже, а работают в Нью-Йорке, это так здорово!..

– У вас очень старый дом.

– Да, – подхватила Елизавета, – начало прошлого века. Совсем дряхлый старичок. Я всё боюсь, что его снесут или он сам рухнет. Вот ужас.

– В таких домах, должно быть, неудобно жить.

– Не очень, – согласилась Елизавета, помедлив, и спрятала нос в шарф, ветер был сильный и свежий, словно со снеговых гор. – Но я люблю, чтоб была история, понимаете? У вещи или у дома. Или у человека!

– Пожалуй, понимаю.

– Конечно, щели, конечно, дует, а как же! Зимой рамы ватой забиваем, и всё равно несёт. Двери не закрываются, сквозняк. Ну и что? Зато окна какие, потолки! Вы обратили внимание на балки?

– Обратил, конечно.

– Ну вот! Когда смотришь на эти балки, хочется сделать что-нибудь великое.

Макс засмеялся.

– Нет, правда! И самое главное, всё есть. Газ есть, горячая вода есть. Чуть-чуть бы подлатать нашего старика, он бы ещё сто лет прожил!

– Это вы про дом?

– Это я про дом.

Некоторое время они шли молча.

Елизавета время от времени косилась на искусствоведа с мировым именем. Искусствовед как раз очень походил на человека, который живёт в Женеве, а работает, допустим, в Лондоне – иначе зачем ему мировое имя!.. Он был смуглый, ухоженный, словно до блеска отмытый. Отросшие волосы шевелил ветер. Одежда – подогнанный пиджак, футболка, узкие джинсы, легкомысленное пальтецо и кеды – делала его похожим на персонаж из модного журнала. Елизавета любила модные журналы с фотографиями! На фотографии в журнале он сошёл бы за концептуального режиссёра, популярного писателя, или – да, искусствоведа.

Как его занесло к ней в дом?.. Правда чудеса!.. Сейчас в галерее он наделает переполох, а как же иначе!.. Она предвкушала и веселилась.

Её немного смущало, что он словно чем-то недоволен. Впрочем, какая ей разница!

– А кем вы работаете в галерее? – в конце концов спросил Макс. – Тоже переводите?

– Ну да, – кивнула Елизавета. – Статьи из Pictures and Arts и из Museum International. Письма всякие. У нас очень хорошая галерея, мы часто на выставки ездим, то в Бельгию, то в Голландию. Не самые знаменитые музеи приглашают, но вполне респектабельные.

– И вы тоже ездите?

– Меня пока не берут, – беззаботно откликнулась Елизавета. – У меня всё впереди, так говорит наш управляющий.

– Какой оптимист, – пробормотал Макс.

…Чем объяснить, что некая Елизавета Хвостова уже встречалась с ним совсем в другом месте и совсем по другому делу?.. Совпадение? Не бывает таких совпадений, хотя нельзя сказать, что имя какое-то небывалое, редкое. Имя как имя. Всё остальное вполне логично – книга нашлась и, судя по штампу, была на самом деле взята из библиотеки имени Новикова-Прибоя, адрес в карточке указан верный, девушка не была ни взволнована, ни обеспокоена его визитом.

Посмотрим, что будет дальше.

Тамбовская художественная галерея располагалась в просторном доме в стиле классицизма – высокие окна, строгие портики, мраморные ступени. Вокруг был «старый Тамбов» – особняки, липы, сквер на той стороне, львы по обе стороны подъезда. У львов были немного облупившиеся носы, и морды от этого казались удивлёнными.

Девушка потянула на себя тяжеленную дверь с латунными украшениями. Макс дверь перехватил.

– Я вас провожу сразу к управляющему, – говорила Елизавета на ходу. – Сейчас все на месте, до обеда ещё далёко. Хотя обедаем мы на работе, домой ходить как-то не принято. Я однажды ушла, и мне потом выговор сделали. То есть не в прямом смысле – выговор, а пожурили просто.

…Даже если бы она не была так красива…

Нет, нет, не так. Если бы она была совсем некрасива, но так же улыбалась, говорила и двигалась, от неё всё равно невозможно было бы оторваться.

– От вас невозможно оторваться, – сказал Макс Шейнерман ей в спину.

Она оглянулась:

– А?..

– Я говорю, пожурили – хорошее слово.

– Здравствуйте, Алиса Петровна, – громко сказала Елизавета в сторону деревянной будочки с надписью «касса». Будочка ютилась в углу просторного вестибюля, в окошке горел жёлтый свет и выглядывала любопытствующая старушенция. – Мы к управляющему!

Голоса гулко отдавались от высоченных потолков и стен мраморного парадного. Три широкие ступени вели к другой, большой, лестнице, которая полого поднималась к высоким окнам, занавешенным римскими шторами. У лестницы перед турникетом сидел человек в форме и читал газету.

Завидев Елизавету, он сначала посмотрел поверх очков, потом определил их на лоб и посмотрел под очками, задрав щетинистый подбородок.

– Яков Андреевич, мы пройдём?

Вахтёр солидно кивнул и нажал кнопку. На панели загорелся зелёный глазок, и турникет провернулся.

…Пётр Сергеевич Цветаев совершенно точно был большой шутник, но вряд ли он мог спрятать то, что они ищут, именно здесь! Вся охрана – благожелательный дедок с газетой и турникет. Или это первое впечатление, а на самом деле тут Форт-Нокс?

– Ну вот, наша галерея. Сейчас как раз выставка художников двадцатых годов. Можно потом сходить посмотреть. Это ужасно интересно! На чём они писали, уму непостижимо! На картонках, клеёнках, на резинках каких-то! Одна работа есть на кафельной плитке, представляете? То есть художник нашёл где-то кусок кафельной стены или выломал в богатом доме и написал картину.

– Я знаю, – кивнул Макс. – Я сталкивался с такими работами.

Елизавета вдруг остановилась, так что он чуть не налетел на неё.

– Вы меня извините, – сказала она совершенно искренне. – Я морочу вам голову своими копеечными познаниями, а вы…

– Искусствовед с мировым именем, – подсказал Макс.

– Правда извините!..

…Ему хотелось ухаживать за ней: пойти на выставку художников двадцатых годов и там поразить её воображение глубокими знаниями. Продекламировать сонет Шекспира, и непременно по-английски. Пригласить покататься на яхте и пройти весь Ботнический залив – вдвоём, без всяких сопровождающих. Слетать на выходные в Берлин или съездить в Москву – в Берлине сейчас выставлен весь авангард, а в Москве Зинаида Серебрякова.

…Это всё невозможно, но самое невозможное, что он больше никогда её не увидит.

– Управляющего зовут Бруно Олегович, – продолжала Елизавета, понизив голос. – А его заместительницу Наталья Сергеевна.

Она налегла на тяжёлую дверь – все двери в этом здании казались тяжёлыми, – решительно прошла через пустую приёмную и заглянула в кабинет:

– Можно, Бруно Олегович?

Из кабинета донёсся голос, довольно сердитый, слов Макс не разобрал. Елизавета улыбалась растерянно, кивала и продвигалась назад, в приёмную. Чего доброго их сейчас выставят вон!..

Макс перехватил дверь, зашёл в просторное и светлое помещение и сказал очень вежливо:

– Прошу меня извинить, я без предупреждения. Госпожа Хвостова любезно вызвалась меня проводить, я тут человек новый.

– Вы Шейнерман?! – спросили из-за стола, и произошло какое-то движение, вернее даже воздвижение, загородившее свет, – человек-гора поднялся на ноги. – Вы же он! Или нет?

– Да, – согласился Макс. – Он – это я.

– Я пойду, – тихонько проговорила Елизавета.

– Подождите, – велел он. – Вы мне нужны.

…Ох, это правда. Так и есть. Она ему нужна.

– Проходите, проходите! Вот уж гость так гость! Вот неожиданность какая! Бруно Черпухин, здешний директор! Какими же судьбами вы к нам?.. И без предупреждения!..

Человек-гора, улыбаясь во весь рот, далеко вперёд протянул руку и так, с вытянутой рукой, пошёл к Максу.

Макс на лету подхватил мощную ладонь и пожал.

– Чай? Кофе? Может, бутербродов? Как же мы не знали! Лиза, детонька, выручай, секретарша сегодня в детском саду, у внука выпускной бал! Представляете, теперь везде балы, даже в детсадах! Что дальше будет, непонятно!

– Спасибо, мне ничего не нужно, я просто так заглянул… познакомиться.

– Да как это так – не нужно, что значит не нужно! Лиза, детонька, давай, давай пошустрей! Всё, что есть! И Наталью Сергеевну разыщи, она где-то в запасниках. Или, может, в экспозиции!..

Елизавета Хвостова посмотрела на Макса смеющимися глазами и выскочила из кабинета, на ходу разматывая свой шарф.

Громкоголосый и курпулентный директор хлопотал над Максом, как наседка. Таким макаром он, пожалуй, переполошит весь курятник!..

– Да вы не стесняйтесь, Максим… как вас по батюшке?

Макс сказал, что не нужно батюшку, и сел за длинный полированный стол, торцом приставленный к директорскому. Прямо перед ним на противоположной стене оказалась картина – очень хорошая. Макс посмотрел, отвернулся и ещё раз посмотрел.

– Какими же судьбами к нам? – продолжал хлопать крыльями директор. – Что привело, так сказать?.. У нас музей достойный, хороший, но ничего особенного, не из ложной скромности говорю, а со знанием дела! Таких специалистов, как вы, у нас не бывает никогда!..

– Я иногда езжу в музеи, – сказал Макс. Это была чистая правда. – Именно в достойные и хорошие!.. Прада, Эрмитаж, Орсе и все остальные – совсем другая история.

– Другая, другая, – подхватил директор. – Абсолютно другая!

Он пристроился напротив и то и дело оглядывался на дверь, словно был не уверен в своих силах и ожидал подкрепления.

Зачем явился знаменитый эксперт, он не понимал и видел в этом подвох. Кто его прислал? Зачем его прислали? Может, случилось что-то, а он, директор, об этом даже не знает? Может, готовится ревизия фондов или назначение нового руководства? Может, он проштрафился по-крупному и даже не догадывается об этом? Сейчас работать, особенно в культуре, всё равно что по минному полю с завязанными глазами идти – не знаешь, когда рванёт, то ли сейчас, то ли через час, и где рванёт, то ли в стороне, то ли под ногами!

Директор нервничал, шумел, двигался, крутил в пальцах карандаш и в конце концов сломал его пополам.

– Я во Владимире недавно был, там отличный музей, в Саратове прекрасная галерея, – говорил Макс неторопливо. Он знал: чем медленней и размеренней говоришь, тем быстрее успокоится собеседник. – А здесь, в Тамбове, у меня приятель жил, давно приглашал приехать. Цветаев, директор библиотеки. Не знакомы?

Бруно Олегович уставился на Макса:

– Пётр Сергеевич?! Как же не знакомы! Разумеется, разумеется, только ведь с ним… беда случилась… недавно… Вы не осведомлены?

Макс вздохнул:

– Осведомлён. Приехал и вот, не застал.

– Да, такое горе, такая потеря! И специалист большой, и человек превосходный, отличный человек!.. Немного нелюдим, но книжным людям это свойственно.

– Вы с ним дружили?

Бруно развёл огромными ручищами и опять покосился на дверь. Где там эта Лизонька застряла, чёрт её побери, и Наталья Сергеевна не идёт!..

– Как вам сказать, чтоб не соврать! И дружить не дружили, и приятельствовали не слишком… тесно. На областных конференциях по культуре встречались, в Ленинград ездили, то есть в Петербург, конечно! Там «круглый стол» собирали по развитию русской провинции. Он к нам в галерею школьников направлял, это такая у него затея была, хорошая, между прочим, затея!.. Как начинают, допустим, «Кавказского пленника» проходить, так в библиотеке чтения, а у нас батальные художники того же, так сказать, периода. Экскурсию, значит, проводим! Это сам Пётр Сергеевич придумал и воплотил!.. И такая нелепая смерть! И так не вовремя! Впрочем, вовремя ведь никогда не бывает…

Макс сочувственно кивал.

– Да что ж это дамы наши не идут! – в сердцах прервал себя директор. – А вас что интересует, Максим… как по батюшке? Да, да, просто Максим! Может, особенное что-то хотите посмотреть?

– Выставку двадцатых годов с удовольствием, – сказал Макс. – А специализируюсь я на мирискусниках.

– Это нам известно, это мы знаем! У нас коллекция небольшая и не слишком приметная, но покажем, всё покажем!..

– А это кто писал? – Макс кивнул на стену.

– Что писал? – Бруно оглянулся и удивился, как будто увидел картину первый раз. – Это наш местный художник, молоденький совсем! А что? Почему вы спрашиваете? Неприличная, да?.. Плоховатая?

На картине были изображены осевшие сугробы, серые тени, белое небо, какое бывает только самой ранней весной в тихие и тёплые, неподвижные, словно затаившиеся дни, небольшая церковь за покосившимся штакетником, а на переднем плане возле штакетника поленница дров. Максу казалось, что из рамы тянет запахом талой воды и мокрого дерева.

– Отличная работа, – сказал Макс искренне. – Просто превосходная!

– Ну спасибо, похвалили! А я думал, ругать станете! Тут ведь… всё просто, понятно, а сейчас чем непонятней, тем лучше… Это Илья Кондратьев писал, нашенский, говорю же, коренной. У самого Матвея Вильховского, говорят, учился. Хотя Вильховский учеников не берёт. Он же величина!

– Величина, – согласился Макс. – Ещё какая.

– Пётр Сергеевич эту работу тоже выделял, – с особой доверительной интонацией проговорил Бруно. – Нравилась она ему. А художник совсем мальчишка!

В коридоре зазвучали шаги, заговорили голоса, и в кабинет ворвалось сразу несколько человек под предводительством дородной запыхавшейся тётки в зелёном платье.

– Не может быть! – задушенным голосом начала тётка с порога. – Мне говорят Шейнерман, а я не верю! Бог мой! Теперь я и глазам своим не верю! Девочки, это сам Максим Шейнерман! К нам!

Ворвавшиеся следом девочки тоже стали ахать и знакомиться, Елизавета Хвостова притащила поднос с чашками и печеньем в вазе. На тарелке лежали бутерброды, с одной стороны с сыром, а с другой с колбасой, и Макс подумал, что она так по привычке разложила – у её в доме всё поделено пополам, и у половин разное назначение.

…А у сыра и колбасы – разное назначение?..

Из шифра Цветаева следовало, что к Тамбовской художественной галерее нужно отнестись особенно внимательно. Макс Шейнерман, который никогда не игнорировал собственную интуицию, чувствовал, что напал на правильный след. Но где именно искать? И как, если за ним наблюдает целая толпа зевак!

Подвалы, запасники, архивы, чердаки, кабинеты – может быть всё, что угодно! Или… не может?..

Макс пробыл в галерее несколько часов. Он выпил чаю – от кофе отказался решительно, – немного порассуждал о европейских художественных течениях, многословно порассуждал о живописи начала двадцатого века, погулял по выставке, оценил работы местных молодых художников – ничего равного церкви со штабелем дров там не было, сделал вид, что не заметил, как ушла Елизавета Хвостова, обещал завтра зайти ещё раз и откланялся.

Ему нужно было подумать.

Даша крутилась вокруг салона красоты под названием «Офелия» довольно долго. Изучила все входы и выходы, пересчитала сотрудников, вернее сотрудниц, и посетителей – посетительниц, конечно! Сотрудниц было много, а посетительниц почти совсем не было. Салон явно из дорогих, никакого «бесплатного маникюра при заказе педикюра», а всё наоборот – при входе охранник и ваза с искусственными цветами размером с охранника, зеркальные стены, стеклянная стойка, чёрный плиточный пол, на стенах плакаты с красавицами. Плакатные красавицы были хорошо видны с улицы.

Вероника Гуськова, зазноба Паши-Суеты, ранее спасённого от смерти, прикатила на золотом кабриолете с поднятым верхом. Солнце нестерпимо сверкало в золотых боках. Кабриолет был неизвестной марки, Даша не смогла определить ни издали, ни вблизи.

Вероника приткнула кабриолет капотом к стене «Офелии», так что по тротуару теперь было не пройти, хотя места вокруг сколько угодно, долго выбиралась из салона, прикидывая, как бы поудобнее утвердить на выщербленном асфальте десятисантиметровые шпильки, а потом ещё дольше копалась в леопардовой сумочке, выуживая тёмные очки. Нацепив их, Вероника огляделась по сторонам, повесила сумочку на локоть, придерживаясь рукой за крышу машины, осторожно обошла кабриолет, взобралась на две ступеньки и вошла в салон.

Охранник поклонился, и там, внутри, сразу забегали.

Даша ещё немного покаталась на самокате вокруг. Ей нужно было знать, куда пойдёт дорогая гостья – к парикмахеру или на маникюр. С улицы всё было отлично видно.

Провожаемая поклонами, гостья прошествовала к парикмахерскому креслу, мастерица услужливо повернула его, чтобы было удобней сесть, и тут же другая мастерица подкатила столик со всякими маникюрными принадлежностями.

Значит, обслуживание по полной программе.

…Вот интересно, а разве Вероника сейчас не должна сидеть у постели любимого, подавать ему чай, читать вслух и менять повязку? Или у этих так не принято? Подстрелили – да и шут с ним, авось поправится как-нибудь!..

…Даже замороженная до состояния камня Джо сидела возле раненого Хабарова, и все об этом знали!.. Все знали, что она – рядом с ним, и никто не спрашивал, кто сегодня около него дежурит. Все знали, что дежурит Джахан, всегда.

…Даша никому и никогда не позволила бы сидеть возле себя, особенно после ранения. Ни за что на свете! Ранение – это ошибка, недосмотр, непрофессионализм! Она ненавидела себя, когда попадала в передряги. И слабость свою ненавидела! Эту слабость никто не должен наблюдать, особенно вблизи.

…Наверное, Хабарова его слабость не волновала. Даша никогда не слышала, чтобы он попросил Джо уйти. Впрочем, мужчины устроены совсем иначе, даже самые лучшие, самые умные и сильные. Им нужно, чтобы их жалели, окружали заботой, спрашивали, где болит. Чтобы утирали со лба пот и смотрели встревоженными глазами.

Даша никогда и ни на кого не смотрела «встревоженными глазами»!..

Она сделала ещё один круг на самокате, причалила к кабриолету, сердито пнула его ногой – так чтобы охранник из салона непременно увидел, – поднялась по ступеням и втащила за собой самокат.

– Хай, – сказала она охраннику, выскочившему на улицу и, очевидно, собиравшемуся её прогнать. – Хау ар ю? Файн? Отлично. Прими, милый, агрегат и поставь так, чтоб я его видела.

И она сунула ему резиновые уши-ручки. Охранник растерялся и принял самокат.

По-особенному ставя ноги, Даша подошла к стойке, облокотилась и сделала скучное лицо.

– Ну, я не записывалась, конечно, – выговорила она в лицо девушке, поднявшейся навстречу. – Но вам всё равно делать нечего, да-а?.. Значит, мне маникюр, только ничего не трогать, просто лаком покрыть и чуть-чуть массажик, да-а?.. И укладку. Ну, просто помыть волосы и посушить, вы справитесь. Да-а?.. Я вот там сяду, у окна. Да-а?..

Она обошла подругу Паши, плюхнулась в соседнее кресло, пристроила на стеклянный подзеркальник рюкзак, откинула голову и громко приказала принести кофе, капуччино, разумеется.

Вероника смотрела на неё, вытаращив глаза, и обе мастерицы тоже недоуменно смотрели.

– О, – сказала Даша, поворачиваясь в кресле. – А я вас знаю! Видела! В нашей гостиничке! Точно?

Вероника надменно пожала плечами и отвернулась.

Но не тут-то было!..

– Да бросьте, я вас видела! Точно! Ну, когда ко мне гопота пристала! Помните?

– Ну, помню, – процедила Вероника. – И что?

– И всё, – весело сказала Даша. – Тут можно маникюр-то сделать? Или лучше не связываться?

– Вообще-то, – возмутилась Вероника, – это лучший салон в городе. Мы работаем только на французских препаратах, я сама их привожу.

– Да ладно, – восхитилась Даша. – Это чего, твой салон, что ли? Нет, правда твой?

Вероника кивнула величественно. Даша пришла в полный и окончательный восторг – она все свои роли играла с удовольствием и от души.

Через десять минут они пили капуччино, болтали, смеялись, а четыре мастерицы трудились над ними не покладая рук.

Даша была уверена, что Паша-Суета ни словом не обмолвился ни подельникам, ни любимой, что случилось во дворе его цитадели в момент нападения. Да и те, кто там был, болтать вряд ли станут!.. Болтать в таких случаях себе дороже. С этой стороны она ни о чём не волновалась.

Даша поведала Веронике, что приехала работать, писать картины «из русской жизни» – «а дело ни с места, вообрази! Во-первых, мне скучно, во-вторых, лень, а в-третьих, лень и скучно!» Хорошо хоть сегодня встретила нормального человека, Веронику то есть.

– Мне нужны впечатления, понимаешь? Я же художник! А какие тут впечатления?! Ну, солянка в ресторане вкусная, а ещё что? В библиотеку, что ли, записаться?

– Я записана, – кокетливо сказала Вероника. – Вот тебе крест! Не веришь?

Даша покатилась со смеху, так что мастерице пришлось спешно отдёрнуть щипчики, которыми она нежно обрабатывала Дашины пальчики.

– А что? У нас книжные так себе, новинки редко привозят, а в библиотеке всегда новенькое есть! Я детективчики люблю. И романы любовные! Особенно любовные! Мне иногда кажется, там всё прямо про меня написано, вот как с натуры! И чувства! Главное – чувства!..

– Да ну. – Даша махнула рукой, и мастерице опять пришлось продемонстрировать чудеса ловкости. – Главное, деньги. Я лично так считаю. На фиг они нужны, чувства, когда денег нет!..

– Это точно, – согласилась Вероника. – Но вот я без чувств не могу. Мне нужно, чтоб меня любили, на руках чтоб носили! И внимание нужно. Я без внимания вяну, ну, просто вяну, как цветок без воды!..

…А ты не переигрываешь, цветок без воды?.. Или это никакая не игра, а самая настоящая правда Вероникиной жизни?..

Даша смотрела на неё недоверчиво, а Вероника продолжала:

– Нет, конечно, для жизни нужно богатого выбирать! Чтоб обеспечивал!.. На бедного горбатиться придётся, да ещё, не дай бог, дети какие-нибудь!.. Что за жизнь? Нет, нам, красивым девочкам, надо, чтоб за нами ухаживали, чтоб денежки давали, чтоб на курортик свозили. Красоту ведь долго можно поддерживать, правильно я говорю? Сейчас это всё доступно, пластика любая, хоть какая! Ты себе чего-нибудь делала?

Даша моментально придумала, что делала нос и грудь. Вероника осмотрела Дашины нос и грудь и удовлетворённо кивнула.

– Я тоже грудь делала. – И она горделиво повела туда-сюда плечами. Сделанная грудь заколыхалась. – В Москву ездила, к светиле. И щёки подтягивала, чтоб скулы проявились. Видишь, проявились? Ну, зубы, конечно. С зубами просто пипец, замучилась. Это такая канитель – зубы делать! Зато сейчас, глянь какие!..

И Вероника осклабилась. Даша оценила зубы. Они были роскошные, фарфоровые, сияющие белизной, как новая сантехника.

– Я долго молодой быть собираюсь. – Вероника приняла у мастерицы руку, подвинулась к зеркалу, посмотрела на себя близко-близко и пальчиками потянула кожу к вискам. – Ни одной морщиночки нету!.. Для того чтоб кожа сияла, надо долго спать. Я так люблю поспать!.. Полдня могу, а могу и до вечера! И никаких отрицательных эмоций. Это я себе давно такой график установила – чтоб никаких расстройств. Чтоб только позитив! Негатив весь отметаю!..

– Это точно, – поддержала Даша. – Я фильмы грустные никогда не смотрю, и книги, где несчастья описаны, тоже не читаю.

– Во-во!.. – обрадовалась собеседница. – Только про любовь! И про розы! Вот она просыпается утром в своей чудесной постельке, а у изголовья букет вот такой! – Вероника показала какой огромный у изголовья букет. – А под подушкой колечко.

– С бриллиантом, – мечтательно подсказала Даша.

– Вот с таким! – И Вероника с восторгом показала, с каким огромным бриллиантом. – И он ей кофе в постель несёт на серебряном подносе, а потом секс!.. Вот всё-таки в кино так показывать не умеют, в книжках лучше описывают!.. Наши вообще не умеют кино снимать и пишут плохо. Как нашу книжку станешь читать, так там обязательно – бац, и какая-нибудь проблема, ну, прям подстава, как нарочно, хоть не открывай! А в американских так всё красиво придумано, так хорошо!.. И всё как будто с натуры списано.

…Не может она быть такой дурой. Она подруга авторитета, а это место, без сомнения, и выгодное, и тучное, но хлопотное, ненадёжное, беспокойное! Что-то здесь не так.

…Или Даша просто отстала от жизни?..

– Пойдём вместе в библиотеку, – предложила она. – Ты меня запишешь и скажешь, чтоб мне тоже американские книжки давали, как тебе! Я здесь ещё долго буду торчать, а делать нечего, только читать!

– Если хочешь, пойдём, – откликнулась Вероника. – Они прямо мои на тебя перепишут, чтоб не сдавать.

– А то совсем заняться мне нечем, – продолжала Даша. – На сегодня придумала развлечение, а что потом делать, ва-аще не знаю!

– А сегодня что?

– Поеду посмотрю, как ваши байкеры тусуются, – сказала Даша и засмеялась. – Меня один тип навёл, говорит – прикольные они!..

Мастерица прошелестела, что нужно помыть голову, Вероника поднялась, держась за зеркальный столик, и засеменила по блестящей плитке – каблуки очень мешали ей ходить. Даша проводила её глазами и в зеркале помахала рукой, когда Вероника зачем-то оглянулась.

– Мы вам тоже голову помоем, – нежно проворковала Дашина мастерица. – У нас отличные шампуни, Вероника Анатольевна из Парижа привозит, все клиентки умирают, просто умирают!..

…Плохо дело, подумала Даша с мрачным сарказмом. Ещё и клиентки умирают!..

У Вероники в сумочке зазвонил мобильный, и через секунду за ним прибежала администраторша, видимо, так было положено. Привычно покопавшись, она выхватила телефон и спросила у Дашиных хлопотуний:

– Голову моют?

Телефон надрывался, Даша косилась на него недовольно.

Получив утвердительный ответ, администраторша умчалась. Даша закрыла глаза. Ей очень нравилась возня с волосами, она сразу начинала засыпать, расслабленно мурлыкать и подставлять разные места, чтоб ещё почесали.

Вероника вернулась в белом тюрбане на голове, бросила в сумку телефон, потянулась и сказала:

– Как хорошо!.. Вот люблю я всякие позиции комфорта! Сейчас пишут, что обязательно нужно себя из комфортабельности вытаскивать, а я никогда не вытаскиваю! Вот мне хорошо – и хорошо!..

– Я тебя понимаю, – вздохнула Даша.

Они расстались почти подругами. Даша обещала звонить, а Вероника – придумать «культурную программу» и поводить Дашу по «злачными местам», не выходя из «зоны комфортабельности»!

Стаскивая самокат с мраморных ступеней, Даша призналась себе, что немного сбита с толку.

Хабаров рассматривал листки, исписанные химическими формулами. Он плохо разбирался в химии, но кое-что понимал. Дяди Сашин пёс, поначалу спрятавшийся от него за голландскую печку, вышел из угла и теперь задумчиво чесался посреди истоптанного ковра, стучал лапой.

Постучит-постучит и перестанет.

– Блохи заели, да? – спросил Хабаров, оторвавшись от формул. Пёс насторожил уши. – Блохи – штука неприятная, но не смертельная.

Пёс слушал.

– Вот это, – продолжал Хабаров и потряс листочками, – штука смертельная и опасная. Насколько я понимаю.

Пёс заскулил.

– Да ладно, – удивился Хабаров. – Что такое?.. Ты тоже разбираешься в химии, хочешь сказать?..

– Он хочет сказать, что ему нужно пройтись, – объяснила Джахан. – Его выпускали только утром.

Хабаров уронил листок. Формулы спланировали под стол. Алексей полез за ними и спросил оттуда:

– Зачем ты встала?

– Мне надоело лежать. Пойдём, пёс! Пойдём, я тебя выпущу!

Тот бросился за Джахан, кубарем скатился с крыльца и немедленно задрал лапу на куст жасмина.

Джахан нашарила ногами туфли, сунула в них ступни, спустилась по ступенькам и уселась на серую от дождей и снегов лавочку, приткнутую к стене дома. Алексей Ильич вышел следом, вынес куртку, некоторое время мыкался рядом, а потом неловко накинул её на Джахан.

– Спасибо.

Он посмотрел на неё, ушёл в дом и не возвращался. Джахан задумчиво смотрела в сад. Он был серый, весенний, весь голый и какой-то неприкаянный. Вдоль глухого забора бурелом – разросшиеся кусты, повисшие плети то ли плюща, то ли винограда, прошлогодние листья, которые никто не сгребал. Участок пустовал, и видно было, что он пустует, никому не нужный.

…Нам ты тоже не нужен, подумала Джахан. Мы закончим работу, уедем и не вспомним о тебе. Ты останешься один, без людей – медленно пропадать.

Пёс, сделавший круг, подбежал и улёгся на кучу сосновых иголок, вывалив розовый язык.

Джахан посмотрела на него и прокричала:

– Алексей!

От натуги в боку сразу стало больно, как будто её вновь полоснули ножом. Впрочем, когда полоснули, совсем не было больно.

Хабаров в ту же секунду показался на крыльце, словно ждал под дверью, когда она позовёт.

– Дай ему попить, – велела Джахан. – Он изнемог от жажды.

Хабаров удивился и ушёл. Вернулся и выставил на крыльцо миску с водой. Пёс подбежал и стал шумно лакать. Время от времени он поднимал голову, жмурясь от наслаждения, переводил дыхание и снова принимался лакать.

– Откуда ты знаешь, чего он хочет, – пробормотал Хабаров. – Пить или писать!..

– Он говорит, – ответила Джахан. – Я просто его слушаю.

Хабаров ещё постоял и вернулся в дом. Джахан закрыла глаза, медленно вытянула ноги и пристроилась спиной к тёплой стене.

После укола её неудержимо клонило в сон, а поспала она всего-ничего, может, минут сорок. И крови потеряла довольно много. Ничего страшного, но – слабость!..

Джахан к собственным слабостям относилась строго, без всякой почтительности.

Если ей что-то мешало в себе самой, она приказывала себе не обращать на то, что мешает, внимания – будь то боль, усталость, дурное настроение, лишнее переживание. Она была твёрдо убеждена, что усилием воли можно заставить себя сделать всё, что угодно. Лишь бы это усилие было достаточным.

…Однажды по делам службы она оказалась на фешенебельном и очень дорогом курорте. Мало того, курорт был «для своих», принятых в «узкий круг», просто так попасть туда было невозможно ни за какие миллионы, и Джахан пришлось довольно долго возиться, устраивая себе приглашение. Среди отдыхающих самыми популярными были «похудательные и детокс программы», а также «сеансы психотерапии». Джахан прилежно худела, занималась «очищением» и посещала психотерапевта. Впрочем, на курорте это называлось – общаться. Она общалась с психотерапевтом.

Тот учил Джахан и всех желающих как можно больше обращать внимание на себя. Слушать только свои желания. Ловить каждое своё чувство. Исполнять любые свои капризы. Поклоняться себе, как божеству.

От психотерапевта были в восторге все, особенно дамы.

Нужно не замечать собственных недостатков, учил психотерапевт, ибо недостатки, как и вы сами, неповторимы, и их следует любить, а не пытаться исправить. Не надо бороться с собой, из этого всё равно ничего не выйдет, нужно восхищаться и гордиться собой, и тогда сделанные гадости будут казаться прелестями, мерзкие поступки превратятся в милые шалости, убогие мысли станут верхом познания, невежество обернётся глубиной понимания!

Джахан слушала психотерапевта молча, старалась не возражать, только всё больше злилась. Она точно знала, что человек приходит в мир исключительно для того, чтобы чему-нибудь научиться. Нет и не может быть других объяснений!.. Он приходит для того, чтобы узнать и преодолеть – собственную лень, невежество, убогость, болезни, горе. Если это выдающийся человек – бывают и такие, – он может помочь окружающим узнавать и преодолевать, у него хватит сил не только на себя, но и на других. Если человек обыкновенный, главная его цель – работа над собой. Он не может позволить себе умереть таким же, каким родился, иначе – зачем?.. Зачем?!

Любить себя – последнее дело. Жалеть себя – хуже не придумаешь. Ничего и никогда не вырастет из подобного рода жалости и любви! Нужно преодолевать и заставлять себя, и тогда, возможно, отвратительные недостатки, подлые мысли и мерзости характера забеспокоятся, переполошатся, станут воевать за себя, а потом сдадутся, завянут – как вянут сорняки, если их регулярно полоть!..

Джахан точно знала, что нужно стараться изо всех сил, постоянно, и тогда награда непременно будет, и эта награда – единственное, чего стоит ждать и за что надо бороться.

Когда задание оказалось выполнено, она потратила довольно много времени, придумывая и воплощая разнообразные ходы, и в результате у психотерапевта отобрали лицензию. Джахан была твёрдо убеждена, что должна это сделать, чтобы он больше не морочил людям голову. Наверняка многие, особенно дамы, поверили, будто нужно без памяти жалеть и любить себя, и тогда всё пойдёт как по маслу!

На крыльце сильно загрохотало, и Джахан открыла глаза.

Хабаров спускался очень неудобно – задом, – кое-как надетый башмак свалился, он пытался его нащупать и делал странные подскоки. В руках у него был уставленный поднос.

Джахан хотела встать и подсунуть ему ботинок – и не встала.

– Я решил, – танцуя вокруг ботинка, проговорил Хабаров, – что нам нужно поесть. Я, конечно, не могу, как ты, вот собрал одно-другое, пятое-двадцатое.

Наконец он спустился и приткнул поднос на лавочку. Джахан подвинулась.

На подносе были чайник, прикрытый полотенчиком, две расписные пиалы, крохотный молочник, жареные орехи – у Джахан всегда имелся запасец, – шоколадка, толстые ломти чёрного хлеба, свежий огурец, разрезанный на половинки, и копчёная рыба, целая тарелка с горкой.

– Ты попробуй, – сказал Хабаров про рыбу, – вот попробуй, и у тебя сразу всё пройдёт! Это даже не анадырская, это нам из Магадана присылают! Как они там её коптят, один бог знает, или, может, духи моря знают!.. Но я ничего вкуснее в жизни не ел!

Джахан взяла из тарелки кусок и понюхала с некоторой осторожностью.

Пахло упоительно.

– Ты ешь, а не нюхай! Давай я тебе на хлеб положу!

– Подожди, я так пока, без хлеба.

– Можно и без хлеба. Ценная штука, – продолжал Хабаров. От неловкости он много говорил, не знал, куда девать руки, стрелял по сторонам глазами и всё никак не решался сесть рядом. – Там сплошные эти самые… как они… ёлкин корень… ненасыщенные жирные кислоты и антиоксиданты!

– Боже мой, – выговорила Джахан и взяла ещё кусок рыбы, оказавшейся какой-то необыкновенной, – что ты несёшь? Какие ещё антиоксиданты?

– Давай я тебе лучше чаю налью.

Она согласно помычала с набитым ртом. Ей было так вкусно, что неожиданно и сильно захотелось есть. Только что не хотелось, а от вкусноты захотелось!

Хабаров налил ей чаю, добавил молока и размешал сахар.

Она опять замычала, не отрываясь от магаданской рыбы.

– Ты не пьёшь сладкий, я знаю, не мычи! Сейчас нужно выпить с молоком и сахаром. И не спорь со мной.

– Я не пою, – невнятно выговорила она и отправила за щёку ещё кусок.

Это она сказала: я не спорю!

Хабаров пристроился на лавочку рядом с ней и поднёс пиалу ей ко рту. Она сделала глоток.

Так они посидели некоторое время – Джахан ела, а он смотрел, как она ест.

– А ты? – спросила Джахан, когда смогла на минуту остановиться. – Ты что, не будешь?! Такую рыбу?!

Он засмеялся.

– Буду, буду. Ты ешь давай, я специально для тебя через всю страну вёз! Я знал, что тебе понравится.

Тут он спохватился и замолчал – нельзя было говорить, что он делал что-то специально для неё, но она не обратила внимания.

– Я раньше рыбу терпеть не мог, – признался Хабаров, глядя на неё. – Вот на дух не переносил!.. И не понимал, зачем её люди едят, когда можно съесть мяса. Большой кусок жареного мяса!.. Он мне по ночам снился, кусок этот!

– Очеу нися?

Это она спросила: почему снился!

– Да не было ничего, – сказал Хабаров как-то так, что она посмотрела на него и даже на миг перестала жевать. – Есть нечего было. Пять человек детей и бабка!.. Летом ещё ничего, картошки можно напечь, огурцов набрать, а в августе яблоки!.. Яблоки пошли, и сразу жить веселее! А зимой совсем… худо. Я в школу мимо забегаловки ходил, забегаловка называлась «Ветерок». Возле неё так пахло едой!.. Я останавливался и нюхал. И смотрел. Это, знаешь, стекляшка, при советской власти такие строили. Там люди ели. Как они ели!.. Я помню жареную куриную ногу. Она мне казалась огромной. Представляешь, несут тарелку, на ней огромная поджаристая нога, ещё салат какой-нибудь или рис, и всё это одному человеку! Или мясо. Иногда даже по два куска и с картошкой. Я ночью представлял, как вырасту, разбогатею, приду в «Ветерок», закажу всё, что там есть, и всё съем. Один.

Джахан слушала очень внимательно.

– А почему дети и бабка? Ты так сказал. А родители?..

– Отца я никогда не видел. Никто из нас отцов не видел! – Хабаров улыбнулся. – Вроде у меня и старшей сестры отец один на двоих, а остальные все разные. Мать нас рожала, привозила к бабушке и оставляла. И опять уезжала!.. Потом, когда мы выросли и ей алименты потребовались, она говорила, что мы ей должны уже только за то, что нас по детским домам не раздали. А на самом деле раздать бабка не дала! Мне иногда казалось, что она нас ненавидит. И дармоедами называла, и тунеядцами, и безотцовщиной, и шлюхиным отродьем! Но… растила. Учебники покупала, тетрадки. Спортивную форму какую-то, лыжи. Я однажды с горки съехал, лыжину сломал, думал, убьёт бабка!.. У нас ремень такой был армейский, с медной пряжкой, так она этим ремнём всю спину мне исполосовала и задницу, я сидеть не мог. И я решил из дома убежать.

– Убежал? – спросила Джахан.

Хабаров кивнул.

– Но недалеко. На станции, километров через сто, нас с дружбаном Серёгой милицейский наряд выловил. Вызвали бабку, она примчалась, забрала меня.

– Не убила?

Хабаров посмотрел на неё. Она больше не жевала, вид у неё был такой, как будто она решала важную и трудную задачу, и главное в этот момент – не сбиться в вычислениях.

– Потом, когда я после лётного училища академию Жуковского закончил, поехал её навестить, бабку. Она уже совсем старая была. – Он улыбнулся. – Костерила меня на чём свет стоит, что в форме не приехал и соседи не видят, какой я есть из себя красный командир!.. А мы ей дом купили, все внуки. Ну, какой дом, обычный пятистенок с огородом и палисадником. Она родом из деревни, но всю жизнь в квартире прожила, представляешь, на пятом этаже! Две комнаты, шесть человек, нормально, да?

– Нормально, – согласилась Джахан.

– Так многие живут, – словно возразил Хабаров. – Не мы одни.

– И что было дальше, когда ты в отпуск без формы приехал?

Он засмеялся, и лицо у него стало радостным, на щеке появилась дивная хомячья ямочка.

– Как что! Поработал я дня два в огороде, она меня ругала ругательски, что всё я плохо делаю, неумёха, лентяй косорукий!.. Потом, смотрю, братья-сёстры съезжаться стали. Бабка всех обзвонила!.. Достал я из чемодана форму, брюки нагладил, бабка из нафталина платок вынула с кистями, остальные все тоже принарядились, и двинули мы такой делегацией в кафе «Ветерок»!..

Джахан засмеялась, и Хабаров вместе с ней.

– Представляешь? Возле каждого двора останавливались, бабка кричала: «Нюра, Нюра, выдь!» Нюра выходила, и бабка ей говорила: «Дармоеды приехали меня навещать. Поздоровайтесь с тётей Нюрой, невежи!» Мы здоровались. Бабка сообщала, что дармоеды ведут её в ресторан, и мы шли дальше.

– Нет, а ты съел куриную ногу? – спросила Джахан очень серьёзно. – Ты один целую ногу! Съел?

– Съел, Джо. Мимо этой кафешки мы все ходили, ну, дети, и все, оказывается, останавливались и смотрели. Это мы друг другу первый раз тогда рассказали! И всем хотелось жареного мяса с картошкой! А девчонкам ещё мороженого с вареньем… Мы там полдня просидели, и всё ели, а бабка нас поносила, что мы деньги не бережём, проедаем!.. Так что рыбу я долго не любил.

– Вот эту, – и Джахан показала, какую именно, – не любить невозможно! Это что-то потрясающее.

– Я хотел тебя угостить, – признался Хабаров. – С той поры, как первый раз ее попробовал.

Она вытерла руки и налила себе чаю.

Пёс, дремавший на куче сосновых иголок, вздохнул, не открывая глаз, и блаженно повалился на бок.

– Тебе бы тоже поспать, – сказал Хабаров.

– Поговорим? – предложила Джахан.

Он вытянул ноги, прищурился на солнце и кивнул.

«Поговорим» означает – о деле, а ему не хотелось. Ему хотелось кормить её, рассказывать о детстве, гладить собаку, ждать приятных и радостных перемен – ведь должны же такие когда-нибудь наступить!..

– Ты посмотрел мои бумаги, да?

– Я почти ничего не понял, Джо.

– Вещество новое, я с ним не знакома. Вызывает паралич сердца. Механизм отложенного действия для меня пока неясен, но если я хоть что-то понимаю в химии, яд вступает в контакт с тельцами крови, активизируется, и смерть наступает через два-три часа.

– Уже что-то, – пробормотал Хабаров. – Не через десять! То есть яд Цветаеву ввели утром. Он пришёл на работу и помер.

– Не ввели, – поправила Джахан. – Подложили в ботинок.

– Ну да. Происхождение вещества вообще никак нельзя установить?

Она вздохнула.

– Очень приблизительно, Алексей!.. Для уточнения мне нужно в лабораторию, в «поле» таких исследований не проведёшь.

– Ну приблизительно.

– В Швейцарии есть фармацевтический институт «Нортэкс». Разумеется, официально они занимаются разработкой препаратов для лечения аритмий и других сложных заболеваний сердечно-сосудистой системы. Но основной вид деятельности – синтез отравляющих веществ. Нелегально, разумеется!

– Я, по-моему, даже слышал про них, – задумчиво сказал Хабаров.

– Они нейтралы, поэтому продают всё и всем. То есть заказчиком может быть кто угодно, спецслужбы, террористы, бандиты. Так вот, вещество, которое я выделила, по химическому составу напоминает те, что были разработаны «Нортэксом» раньше. Я когда-то сталкивалась с похожими.

– Это ничего нам не даёт, – сказал Хабаров. – Если они продают всё и всем, концов мы не найдём.

– Мы с тобой сегодня уже почти нашли, – проворчала Джахан. – Если бы не проворонили агента, сейчас уже всё знали бы!..

– Да ладно.

– Не ладно.

– У Цветаева были романтические отношения с библиотекаршей Настей Хмелёвой, – сказал Хабаров, щурясь на солнце. – Мне рассказала об этом Галя из читального зала. Она видела их в электричке, они ворковали, как голубки. Или как школьники, что ли. Она не стала к ним подходить из деликатности. Галя утверждает, что об этих отношениях никто не знал, и в городе они никогда не встречались.

– Встречались. Ты же нашёл билеты в кино!

– Может, один раз и сходили. Но в основном всё время прятались.

Джахан подумала немного.

– А может быть, что в электричке он ездил с одной особой, а в кино пошёл с другой?

Хабаров посмотрел на неё:

– Вряд ли. Если бы я с тобой катался в электричке, в кино бы тоже пошёл с тобой.

– Почему мы никогда не ходили в кино? – вдруг спросила она. – И на электричке не ездили?

– Мы всё время были на работе.

– Или в лазарете, – подхватила она язвительно. – Одно из двух. Или на задании, или в лазарете.

– Неправда, – возразил он. – Меня ранили всего дважды.

Она хотела что-то сказать, даже рот открыла, – и не стала ничего говорить. Хабаров прямо-таки собственными глазами видел, как захлопываются чугунные ворота, скрипит ворот подъёмного моста, идут вверх цепи, сейчас упадут засовы, замкнутся решётки, к башням встанет стража, и никто и никогда не возьмёт эту крепость штурмом!..

Но она же хотела что-то сказать!..

Джо никогда не жила душа нараспашку, но всё же Хабаров многое о ней знал, когда она допускала его до себя.

…Но сейчас она же захотела что-то ему сказать!..

– Джо, – начал он и взял её за руку. – При чём тут лазареты? Таскаться по госпиталям – часть нашей работы, ничего романтического. На бетонном заводе приходится носить респираторы. На шахте каску. У нас время от времени лежать в госпитале. И что?

Она выдернула руку.

Глаза – чёрные, страшные, прекрасные восточные глаза – сузились, раздулись тонкие ноздри. На скулах выступили алые пятна. Она стала похожа на ведьму.

…Кто не спрятался, я не виноват.

Хабаров против воли немного подался от неё назад.

– Ничего особенного, – выговорила она. – Каска, шахта, всё прекрасно!.. Только ты никогда не считаешься ни с чем, Алёша! Тебя не интересуют затраты! Из тебя вышел бы плохой полководец, ты погубил бы всю армию! Ты видишь цель, и остальное тебя не интересует! Дашка спросила, может ли она вмешаться в дела преступного авторитета, и ты немедленно разрешил, потому что тебе нужны были сведения! А если бы её убили в этой перестрелке?!

– Джо, она не маленькая девочка. Она профессионал…

– Нет, она девочка! И её нужно останавливать! А не поощрять! Но ты не хочешь! Ты всю жизнь такой! Ты лезешь в пекло головой вперёд, и тебе наплевать на остальных!

– Что значит – наплевать?! – Хабаров тяжело задышал, кровь бросилась в лицо. – Я что, когда-то оставлял группу в опасности? Ради каких-то своих целей?!

– Да не группу! – закричала Джахан. Он никогда раньше не слышал, чтобы она кричала. – При чём тут группа! За группу ты жизнь отдашь, это нам известно! А я?!

Хабаров, не отрываясь, смотрел ей в лицо.

– Хоть когда-нибудь, хоть раз в жизни ты вспоминал обо мне, когда лез в это самое пекло?! Спрашивал себя, что будет со мной, если ты… если тебя… если тебя убьют, чёрт возьми!.. Тебе не интересно, что происходило со мной, когда тебя в очередной раз забирал санитарный вертолёт? Или самолёт!.. Тебе не приходило в голову, что это худший вид эгоизма, считать, будто твоя жизнь принадлежит только тебе одному и ты волен как угодно ею распоряжаться?! Ну, убьют – значит, убьют! У меня такая работа! – передразнила Джахан. – Давай ещё про каски и респираторы!

– Джо, подожди, остановись…

– Нет уж, послушаешь, ничего с тобой не будет!.. Почему-то в то время, когда тебе не приходило в голову умирать, мы были вместе и делили жизнь пополам. И отвечали друг за друга, и прикрывали, и спасали! Потом ты принимал решение, попадал в передрягу и отправлялся на тот свет. И я оставалась одна! Совсем одна!

– Но я же не специально умирал-то, – пробормотал Хабаров растерянно, – просто так получалось.

– Ты ни разу не сделал ничего, чтобы получилось как-то иначе, – отчеканила она. – В этот момент тебе становилось наплевать, что нас двое и второй останется один как-то… тянуть лямку. Только из-за того, что ты принял какое-то там решение!

Она вдруг вскочила и топнула ногой.

– Принимай какие угодно решения, – закричала она, собравшись с силами, – только тогда будь один! Не разговаривай со мной, не подходи ко мне! Не смотри на меня! – И она опять топнула. – И не смей приводить мне собак и кормить меня с ложки!.. Тебе очень скоро приспичит, и ты помчишься умирать! И на здоровье, только без меня!

Хабаров, который никогда не смотрел на свою жизнь с такой диковинной стороны, молчал.

– То и дело ты подводил меня, – договорила Джахан из последних сил. – И самое ужасное, что даже не думал об этом!

– Не думал, – выдавил из себя Хабаров.

Вдруг начался дождь. Он пошёл как-то сразу – зашумело в берёзах, которые росли по ту сторону забора, застучало по крыше, и дождь надвинулся на них. Пёс ринулся в дом, за ним Джахан. Алексей Ильич тоже пошёл, но медленно.

…Он никогда не смотрел на свою жизнь с… такой стороны! Джо всегда находилась рядом, и это была некая данность – так есть, и это правильно. Он не задумывался, что с ней происходит, когда она остаётся одна – сидеть возле его койки или ждать за дверью операционной. Он отходил после наркоза или возвращался с того света – не очень-то и охотно, все, кто там побывал, возвращаются без большого желания, – а она всё время была здесь и не знала, вернётся он или нет.

– Получается какое-то свинство, – себе под нос сказал Алексей Ильич, стоя на крыльце и глядя в дождь.

В азарте работы он на самом деле забывал о себе и об опасности и даже немного гордился этим, считал, что это дополнительный штрих, нотка авантюризма, глоток молодецкой удали, и ничему не мешает! Ведь он и в самом деле принадлежит только себе и волен распоряжаться собой как угодно.

А если их двое? Что должен делать второй, покуда первый распоряжается собой на собственное усмотрение? Признать, что вдвоём они только на поверхности, а в глубине каждый сам по себе? Тогда права Джахан – нет и не может быт никаких двоих.

…Не подходи ко мне, не смотри на меня, не приводи ко мне собак и не корми меня с ложки! Ибо всё вышеперечисленное подразумевает несвободу, зависимость одного от другого во всех вопросах, не только в вопросах сиюминутных и простых. Если в мелочах всё пополам и вы всегда рядом, а в самом важном каждый сам по себе, получается, что один просто употребляет другого – в своих целях, чтобы не скучно, не одиноко, чтоб было с кем развлечься и кому поплакаться. Потом наступает момент, когда требуется ответить на серьёзный и важный вопрос – рисковать или нет, умирать или нет, выживать или нет, – и тогда один моментально забывает о втором и отвечает на своё усмотрение.

Что это, если не употребление?..

Тебе удобно и приятно – ты с ней. Тебе нужно всерьёз на что-то решиться – и её нет. Ты исходишь только из собственных соображений.

Хабаров подставил руку. С крыши текла ледяная весенняя вода, пальцы моментально занемели. Он согнул ладонь ковшиком и немного попил. Вода пахла снегом и железом.

…Что теперь делать? Я должен пообещать ей… что? Что буду осторожен? Что не полезу на рожон? Что вспомню о ней в самый ответственный момент и не дам себе пропасть?

Хабаров вдруг сильно заволновался.

Джахан кричала на него и даже топала ногой, и всё это означало, что она любит его, ничего не кончилось, и нужно просто сделать усилие и оказаться, как они и были всегда, по одну линию фронта! Он должен сказать ей, что всё понял. Сейчас, немедленно.

У него загорелись уши. Он плеснул себе дождевой воды в лицо, распахнул дверь в дом и крикнул:

– Джо! Я всё понял! Я же не знал! Джо, я тебя…

– Что ты орёшь? – негромко спросили у него из-за плеча.

Хабаров чуть не застонал.

– Я без зонта, – продолжал Макс Шейнерман, – а дождь сразу хлынул, я ноги промочил, и пальто тоже насквозь. Лёш, дай я пройду. Ты чего застыл?

Хабаров посторонился, пропуская его.

Шейнерман зашёл и стал стаскивать кеды. С кончиков волос капала вода. Он стащил один кед и замер.

– Почему дезинфекцией пахнет? У нас что, опять раненые?

– У Джо ножевое ранение.

– Макс, со мной всё в порядке, – сказала Джахан, появляясь на пороге. – Небольшая кровопотеря.

Шейнерман посмотрел на неё, потом на Хабарова.

– Вы снова подрались с гопотой? Кого на этот раз спасали?..

Джахан рассказала все, как обычно, коротко и сухо. В её изложении всё выглядело так: они упустили противника, тот оказался проворнее. Тут Хабаров её поправил – противник погиб, а не сбежал. Потерь никаких, рана не в счёт. Результатов тоже никаких – с места происшествия они ушли, ни обыскать, ни осмотреть тело возможности не было.

– Так кого вы упустили?

– Певца из ресторана «Тамбов-Палас». Нужно отработать его связи и окружение, всё как обычно.

Макс прошёл на кухню. Джахан подала ему полотенце, и он стал вытирать голову.

Хабаров присел на корточки перед пузатой чугунной печкой. В простенке были сложены берёзовые дрова, в корзине берёста. Он открыл заслонку, заглянул внутрь, аккуратно пристроил поленья одно на другое, подпёр третьим, чтобы получился «шалашик», и подсунул горящую берёсту.

– Я был у Елизаветы Хвостовой, – начал Макс, выныривая из полотенца. – Её документы я посмотрел, когда она отвернулась, всё чисто. Паспорт выдан недавно. Оказалось, в конце зимы она была в Москве, и там у неё паспорт то ли украли, то ли она его потеряла.

– О чём нам это говорит? – спросил Хабаров.

Шейнерман пожал плечами:

– Ни о чём. Со мной в Светлогорске могла встречаться или её полная тёзка, или авантюристка. Кстати, тогда мне показалось, что именно авантюристка!.. Какая-то ерунда с двумя одинаковыми Бакстами!

– С Цветаевым она была знакома?

– В библиотеку записана, регулярно ходила, брала книги по искусству. С директором знакома. Работает редактором на местном телевидении и подрабатывает переводами. Также подрабатывает в художественной галерее.

– И что? – спросил Хабаров.

– Я пока не разобрался. Но галерея тут неспроста.

Он закинул полотенце на верёвку, протянутую под потолком, понюхал кофейную турку с утренней гущей, съел из тарелки оставшийся кусок рыбы и сказал:

– Пошли, я покажу.

В его комнате весь стол был равномерно устелен исписанными листами бумаги.

Хабаров подошёл и взял один.

«Стул», «пенька», «икона», «писатель», «самолёт», «Венера», «телефон», «гаубица», «сретение», «материализм», «Урал», «мастиф», «липа», «решето», «засов», «вомбат».

– Я рассматривал прежде всего слова, написанные карандашом, – сказал Макс.

– Почему? – не удержался Хабаров, хотя знал, что Шейнерман терпеть не может, когда его перебивают.

– Потому что фамилия Хабаров в кроссворде, который я нашёл на холодильнике в доме Цветаева, вписана именно карандашом. «Добытчик и прибыльщик», уроженец Сольвычегодска, покоритель Даурских земель». Помните? Впрочем, я проанализировал все слова, не только карандашные, – добавил он, подумав.

Он взял листок бумаги и стал быстро писать, размещая слова друг под другом: «гром», «засов», «телефон», «выселок», «логарифм», «обобщение», «сноповязалка».

– На первый взгляд закономерности никакой нет. И системы тоже нет. Но если поставить их вот так… – Он снова стал писать, как-то странно смещая слова, – чтобы вторая буква второго слова была под первой буквой первого, а третья буква третьего слова под второй второго и первой первого, и так далее…

Хабаров смотрел на него с весёлым изумлением. Изыскания Макса Шейнермана всегда приводили его в хорошее настроение.

– Получается очень просто и красиво: «г», «а», «л», «е», «р», «е», «я». Правда, осталось ещё одно слово, и я пока не знаю, куда его деть.

– Какое?

– «Сретение». А на закуску – «вомбат»! Прекрасное слово, правда?

Джахан, гревшая руки о чугунный бок печки, выходившей и в Максову комнату тоже, засмеялась.

– Вомбат – дивное слово, – согласился Хабаров. – А почему?

– Потому что две последние буквы, если читать с конца, нужно совместить с третьей, а четвёртую с двумя первыми. – Макс нарисовал полукруглые дуги, чтоб было понятней, – мы получим Тамбов и галерею. Всё яснее ясного.

– То, что мы ищем, находится там? – спросила Джахан.

– В библиотеке ничего нет, – сказал Хабаров.

– В доме Цветаева я тоже ничего не нашёл, – подхватил Макс. – Скорее всего, да, в галерее. Я сегодня там побывал. Пил чай и знакомился с директором. Меня туда привела как раз Елизавета Хвостова. Она там свой человек.

– Почему их оказалось две? – задумчиво спросил Хабаров. – И там, в Прибалтике, и здесь! Случайность?

– Я не верю в случайности такого рода, Лёша. Я ещё повстречаюсь с ней и попробую выяснить…

Макс повстречался бы с ней, даже если бы ему не нужно было ничего выяснять!.. Но он не стал говорить об этом Джахан и Хабарову.

– Дашка выяснила, кому принадлежат мотоциклы, которые я видел тогда у церкви. Ну, когда со стариком разговаривал! Один из них стоит у нас за домом. На нём ездил певец из «Тамбов-Паласа», – сообщил Алексей.

Шейнерман удивился:

– Зачем ты приволок его сюда?

– Мы на нём приехали, Макс, – вмешалась Джахан. – Мне… трудно было идти. А второй мотоцикл, Алексей?

– Второй записан на Павла Лемешева.

Джахан и Макс переглянулись.

– Если он ещё жив, можно спросить, кто ездит на его мотоцикле.

– Или он сам и ездит, – отчеканила Джахан. – И тогда получается, что второго мы тоже упустили.

Тамбовские байкеры собирались на берегу реки возле заброшенного кинотеатра, на бетонном фасаде которого ещё угадывался профиль Ленина и силуэт киноаппарата. И профиль, и силуэт были выполнены когда-то из гнутого железа, исключительно художественно, и помещались напротив друг друга, так что Ленин смотрел прямо в киноаппарат. Огромные стеклянные окна, похожие на витрины, частично были выбиты, и проёмы заколочены, а там, где стёкла сохранились, их сплошь заклеили никому тут не нужными рекламными объявлениями «Куплю автомобиль б/у», «Продам участок 6 соток», «Молодожёны снимут квартиру». Объявлений было так много, что окна казались составленными из растрёпанных бумажек. Перед кинотеатром простиралась обширная площадка, когда-то выложенная плиткой, в центре её квадратный бетонный бассейн с фонтаном. Кое-где плитка сохранилась, но в основном была разбита, и из квадратных прогалин лезли бурьян и полынь. В бассейн байкеры валили пивные банки и водочные бутылки, пакеты из-под чипсов, сухарей и «кальмара сушёного», тряпки, которыми начищали свои машины, канистры из-под масла и тормозной жидкости. Таким образом, в центре площадки образовалась внушительная помойка, и байкеры сидели на ступеньках и на плитке вокруг неё.

…Естественный ход вещей, подумала Даша, заезжая на своём самокате на площадку. В центре села обычно бывает церковь. В центре города – замок или монумент, смотря какой город. В центре байкерской площадки – помойка.

Неужели им нравится?

Отталкиваясь ногой, Даша неторопливо объехала бывший фонтан, повиляла между рытвинами с бурьяном, зорко наблюдая, как замирает привычная байкерская жизнь, и все головы – в банданах, платках, лисьих хвостах, косах, касках, шлемах, шапках – поворачиваются за ней, как антенны дальней связи за баллистической ракетой!.. Под самой стеной бывшего кинотеатра в железной бочке что-то горело, чёрный дым стлался к речке по спуску, усеянному мусором так густо, что не видно было земли.

Даша, давая байкерам возможность разглядеть себя как следует, подкатилась к бочке, сделала круг и вернулась. Главнокомандующих она определила сразу – вон те возрастные мужики с бородами на тяжёлых «Голдвиндах», несколько в стороне от остальных, но в то же время как будто в центре. Возле них крутились пацанята-шестёрки, по команде доставали из ящика, стоявшего на бортике бывшего фонтана, пивные банки, резво подносили их и отбегали к своим мотоциклеткам.

Когда Даша въехала на площадку, началось центростремительное движение – весь сброд со всех сторон неторопливо двинулся в её сторону с присвистами и покрикиваниями.

Что именно они кричали, Даша решила не слушать. Она умела не слышать, если не хотела. Хабаров называл это «приступ глухоты».

У Дашки как раз наступил приступ глухоты.

Она остановилась возле бородатых, спрыгнула с самоката и потащила его за собой за резиновые ручки-уши.

– Здоров, мужики, – начала она на ходу. – Как жизнь молодая?

Бородатые удивились. Тяжеловесное изумление заставило бороды шевелиться, а лбы морщиться.

– Кто такая? – спросил, видимо, главный начальник. – Чего надо?

– Я приезжая из Москвы, – объявила Даша. – А надо мне человечка по имени Алик-Борода. Говорят, тут у вас есть такой.

Бородатые переглянулись. Толпа стягивалась всё теснее, но Даша не обращала на неё никакого внимания.

– Ты чегой-то попутала, милая, – сказала главная борода почти ласково. – Мы тебе тут не сайт знакомств! Ступай с Богом, покуда ребятки вежливость проявляют. Не отсвечивай.

– Алик мне нужен, – повторила Даша, – а не сайт знакомств. Ты, дядя, покажи мне его, и все дела. Базарить дольше будем!

– Ух ты, мать честная! – восхитилась борода. – И не боишься?

– Я? – удивилась Даша. – Кого мне бояться? Тебя, что ль, дядя? Ты, видать, человек смирный, спокойный. Понимающий.

– Да откуда ты взялась-то такая?!

– Ты с Пашей-Суетой за меня перетри. Он тебе всё и растолкует.

Главная борода немного дрогнула. Мгновенный взгляд на остальных, чуть заметное движение. «Голдвинд» шевельнулся, на нём звякнули какие-то цацки.

– Так тебя Паша послал?

– Меня, дядя, никто не посылает. Я сама прихожу.

Главный секунду колебался, и Даша отчётливо ощущала это колебание. В эту секунду самое главное – его пересилить, не проявить ни беспокойства, ни неуверенности.

Она расслабила плечи, прислонила самокат к «Голдвинду» и заправила волосы за уши.

И выиграла.

– Пацаны, – негромко позвал главный, и сразу же перед ним нарисовались шестёрки, как двое из ларца, – Алика позовите. Вроде он здесь.

– Я видал, – сказала вторая борода. – Был тут.

– Паша мне ни полслова про тебя не шепнул, – задумчиво продолжал главный, но Даша не дала ему возможности задуматься надолго.

– Так его подстрелили надысь, – сообщила она. – Ты чё, не слыхал, дядя? Грохоту было на весь город.

– Эт точно, – изрекла вторая борода, и третья согласно кивнула.

– Чё надо, Стригун? – Из толпы к ним протолкался ещё один заросший почти до глаз, в камуфляже и бандане на сальных волосах. – Зачем звал?

– А вот погляди, кто тут с тобой базарить хочет.

– Ух ты, – восхитился заросший. – Какие к нам конфетки с неба падают! Чего надо, лапуля?

– Разговор у меня к тебе, – заявила Даша. – Паша-Суета посоветовал тебя разыскать и поспрошать.

– Па-аша?.. Ну дык давай базарить, раз пришла базарить.

– Отойдём? – предложила Даша.

Она подхватила самокат, стала на подножку, оттолкнулась и поехала прямо в толпу. Все неотрывно смотрели на неё.

…Они должны расступиться. Я всё рассчитала правильно. Расходитесь, ну!..

Ей оставался метр или полтора, когда стоящие на её пути стали медленно подаваться в стороны. Даша въехала в образовавшийся коридор, оглянулась и сказала:

– Чего ждём-то?!

Тот, кого, по всей видимости, звали Алик-Борода, пожал плечами и двинулся за ней.

– Бывайте, мужики. Земля круглая, может, увидимся ещё! – Даша помахала рукой главнокомандующему со свитой и снова оттолкнулась.

Алик-Борода догнал её.

– Твою мать, ты кто? Чё те надо? Чё я за тобой бегу, как собачонка, на глазах у всего честного народа?!

…Ты за мной бежишь, подумала Даша, потому что я главная. По крайней мере, главнее тебя. Я заставляю тебя бежать за мной, чтобы ты это понял и уложил в свою чугунную башку. В нашей с тобой компании начальник я.

– Где твой байк?

– А тебе-то чё? – поразился Алик. – Вон там. Ты чё, покататься хочешь?

– Сядем, – сказала Даша – и поговорим, как люди. В ногах правды нет.

– Пошли на берег!..

– В помойку-то? Сам там сиди, а я не желаю. Отъедем до лесочка?

– Ты даёшь, твою мать!..

Тем не менее все её команды он выполнял. Они дошли до его мотоцикла, Алик завёл мотор, сразу оглушительно зарычавший, Даша взгромоздилась на сиденье и взяла самокат.

– Жми! – крикнула она Алику в ухо.

Тотчас же ветер ударил в лицо, её сильно качнуло, видимо, Алик-Борода завалил мотоцикл на повороте, проверяя, свалится незваная пассажирка или нет. Даша только уселась поглубже. Держаться было неудобно, тяжёлый самокат мешал, её кренило в сторону.

Двигатель взревел, наддал, они вылетели на шоссе и понеслись по осевой. Ветер бил в лицо так, что она захлёбывалась, чтобы вздохнуть, нужно было отворачивать голову от потока. И самокат, чёрт возьми!.. И раненый локоть, который в любую минуту мог подвести!..

– Долго еще?! – проорал сквозь вой мотора Алик-Борода.

– Чего?!

– Кататься долго ещё будем?!

– Мне нравится!..

Он должен делать всё, что она ему скажет!.. Пока что всё шло хорошо, и он был послушен.

Мелькнула стоянка с фурами, потом кафе с мангалом, над мангалом дым. Потом какой-то поворот.

– Давай сюда!..

Алик-Борода резко затормозил, Даша ткнулась носом в кожаную куртку с бахромой. От куртки крепко несло махоркой, машинным маслом и потом. Мотоцикл развернулся и съехал с дороги.

На обочине под голыми берёзками был врыт стол, по бокам две лавки. Вокруг, разумеется, помойка, но всё же не такая, как на берегу.

– А я бы, – заявила Даша, перенося ногу через сиденье и пристраивая к лавке свой драгоценный самокат, – всех, кто мусор под ноги швыряет, сажала бы в выгребную яму. Окурок швырнул, час сидишь, пакет – два сидишь, бутылку – три. Сортиров бы кругом наставила, чтоб было в чём сидеть-то. Сам дерьмо производишь, и потом сам же в нём отдыхаешь!

– Больно круто берёшь.

– Не люблю, когда гадят, – отрезала Даша. – А почему тебя звать Борода? У всех борода! Есть кто без бороды?

– Пацаны так называют. А чё тебе-то?

– Да мне ничё. Фантазии у вас нету.

– Всё ей не так, – удивился Алик. – В говно всех посадить, фантазии нету!.. Какое твоё дело?!

– А моё дело такое, – сказала Даша, – ты, говорят, знаешь, кто возле библиотеки ошивался, когда там директора мочканули.

– Чё-о-о?!

– Чё слышал.

Алик-Борода пришёл в такое изумление, что с размаху сел на лавку. Лавка скрипнула под ним и немного поехала в сторону.

Из-за буйной растительности на лице Даша никак не могла определить, сколько ему лет. То ли тридцать, то ли пятьдесят. Глаза голубые, водянистые, руки загрубевшие, все в шрамах и ссадинах. То ли он всё время дерётся, то ли работает с механизмами, и не слишком внимательно работает.

– Тебя Паша послал про директора библиотеки узнать?!

– Ага. Подвинься.

И Даша уселась рядом с ним. Лавка ещё немного наклонилась.

– Да ладно, не гони!

– Слышь, Борода, – произнесла Даша душевно. – Мне Паша сказал, что видел ты возле библиотеки кого-то. Давай говори кого, и разойдёмся с Богом.

– Да на что Паше директор?!

– Он не Паше, а мне нужен. И ты не вникай, целей будешь. Ты на вопросы отвечай.

Алик вздохнул, почесал голову под банданой и сбоку посмотрел на неё.

…Ну, такая краля, прям жуть берёт и живот начинает болеть. На самокате детском рассекает!.. На тусу привалила, как будто в клуб на танцы, это ж надо!.. Про библиотекаря базарит, Паша, говорит, к тебе послал!.. А сама – прям жар-птица! Так бы и… эх!.. В животе сделалась судорога, и ниже тоже всё пришло в волнение. Что за девка такая, откуда взялась? Не разбери-поймёшь!..

– Ну чего? Вспомнил про библиотеку-то?

– Да не видал я там никого.

– Врёт, выходит, Паша-Суета?

– Да ладно, погоди. А чего ты говоришь про директора, будто мочканули его! Кому он нужен? Сам перекинулся.

– Ты тут не рассуждай, – посоветовала Даша. – Домой приедешь, там рассудишь. А сейчас рассказывай, долго ждать-то?

– Ну, крутился там мужик из ресторана. Живую музыку поёт, знаешь?

– Слыхала.

– У него тоже байк, только не такой, как мой.

– А у него какой?

– Ну, скоростной, полегче. И с нами он сроду не тусил. Так, сам по себе катался. Мы его не трогали, Паша велел не трогать.

– Только мужик из ресторана, больше ты никого не видел?

Алик-Борода опять посмотрел на неё.

– Чё ты пялишься? – спросила Даша. – Нравлюсь?

– А если нравишься, то чё?

– Я многим нравлюсь.

– Пошли со мной на свидание!.. Я щедрый, особенно когда разгуляюсь!

– Кто ещё крутился возле библиотеки?

– Сам Паша крутился. На своём байке. Я потому и толкую за то, что ты туфту гонишь, сладкая!.. Чё тебя сам Паша прислал, когда он сам же там и катался?

Даша помолчала, ковыряя каблуком ботинка сухой мох на перекладине лавочки.

…Паша, Паша… Выходит, я в тебе ошиблась?

Не спеши. Не суетись, сказала она себе. Сейчас спешить и суетиться никак нельзя.

– А когда ты возле библиотеки Пашу видел?

– Да как раз когда директор дуба дал. Я мимо библиотеки этой на работу еду, я в мастерских работаю. Он мне навстречу попался. Он редко катается, в три года раз, а тут чё-то понесло его. – Алик задумчиво почесал бороду. – А ещё я обратно попилил, замзав меня послал, я ему лебёдку обещал, ему и приспичило, видать, на рыбалку собрался, а сейчас топко, без лебёдки не вылезешь, особенно где пониже. Ну, я и погнал за лебёдкой, а Паша возле забора библиотечного на байк залазил!

– То есть ты его второй раз встретил?

Алик кивнул.

– Да про что я тебе и толкую! А если ты такая ему подруга, чё он тебе сам-то не сказал?

– Иди ты, – огрызнулась Даша. – Он сказал, что ты кого-то там видел, возле библиотеки. Ты и видел – певца из ресторана!

– Точно! – обрадовался Алик. – Певца я точно видел! И Пашу видел. Я ещё подумал, что странно, катается, да ещё поутряни, хотя все знают, что он до полдня дрыхнет! И садился он как-то не с той стороны.

– Задом наперёд, что ли? – мрачно спросила Даша, и Алик захохотал.

Даша ещё немного подумала, потом поднялась с лавочки.

– Довезёшь меня до города и можешь быть свободен.

– Я тебя хоть куда довезу, только с этой твоей бандуриной кататься неудобно, ёлки!..

– Ничего, как-нибудь.

Он завёл мотоцикл, уселся, Даша пристроилась сзади и самокат пристроила так, чтобы одним колесом он опирался на подножку.

– А может, на свидание? – Алик оглянулся на неё, глаза у него были весёлые. – Гляди, проморгаешь своё счастье!

– Это ты – моё счастье? – прокричала Даша. – Давай, жми, братюнь!

Он нажал на газ, байк вылетел на шоссе и помчался.

Даша пряталась от ветра за его плечом и глубоко и длинно дышала. Самокат очень ей мешал.

…Она почувствовала опасность за секунду до того, как всё случилось. Всё же она была очень хорошо подготовлена и умела предвидеть события.

Она почувствовала неведомую опасность, закричала в ухо Алику: «Стой!!!» – и стала подтягивать к себе самокат.

Вместо того чтоб давить на тормоз, Алик стал оглядываться на неё. Байк вильнул и выправился.

– Газ убери!!! Убери газ!!!

И ничего она не успела.

С просёлка из-за кустов наперерез выскочила грязная машина с заляпанными номерами. Она вылетела из-под горки и «кенгурятником» ударила мотоцикл в бок. Тот повалился, отлетел, закрутился по асфальту, и Дашина голова попала под заднее колесо. Алик отлетел далеко, почти на противоположную обочину, и так и остался лежать.

Из машины проворно выскочили двое, огляделись – никого не было на дороге, только издалека приближалась фура. Они подбежали к Даше – под щекой у неё собиралась лужица крови. На асфальте кровь сворачивалась в чёрные пыльные капли. Не обращая внимания на Алика, двое подхватили Дашу и поволокли. Голова у неё моталась и ударялась об асфальт. Они зашвырнули её внутрь, хлопнули двери, машина развернулась и нырнула в просёлок, как и не было её.

Колесо мотоцикла продолжало крутиться.

На входе Макс помедлил – не сразу придумал, какое из удостоверений показать, и показал книжечку члена Общественной палаты. По опыту он знал, что палата действует на всех вахтёров и сторожей безотказно – на этом удостоверении в изобилии присутствовали гербы, орлы и красно-бело-синие полосы.

Он показал удостоверение и спросил, где ему найти Елизавету Хвостову.

– Это кто ж такая будет? – спросил вахтёр, изо всех сил тараща на него глаза – из уважения к орлам и гербам.

Макс не смог ему объяснить, он понятия не имел, кто такая Елизавета.

– Вам Лизочку? – спросила с лестницы тётка в кудрях и синем костюме с белыми полосами на лацканах – морской стиль. На ногах у тётки были белые туфли на квадратных каблуках. В пальцах с облупившимся маникюром – растрёпанная папка.

Всё это – и туфли, и пальцы, и папку – Макс охватил одним взглядом.

– Это к нам, к нам! – Тётка сбежала с лестницы. – Давайте я вас провожу!..

Государственная телерадиокомпания «Тамбов» помещалась в сером советском здании с антеннами и усилителями на крыше. К подъезду было пристроено сооружение из реек и стекол, по виду похожее на теплицу – как бы сени. Должно быть, дань современной моде и заодно освоение бюджета на ремонт.

– Вы из галереи, да? – благожелательно говорила тётка, пока они шли по длинному, залитому солнцем коридору. – Лизочка там подрабатывает. Сейчас все подрабатывают! Зарплата, как говорится, у нас хорошая, но маленькая…

В коридоре с одной стороны были окна, а с другой высокие, тяжёлые, обшарпанные двери, обшитые уголком, словно паркетной доской. Над дверьми располагались неоновые лампы-цилиндры с надписью красными буквами «Тихо! Съёмка!». Стены за много лет не один раз красили, и лампы-цилиндры были все в потёках засохшей краски.

– Здесь раньше сплошь студии располагались, – объяснила тётка, заметив, что Макс разглядывает надписи. – Сейчас, конечно, не работает ничего. Да столько и не нужно, мы программ-то выпускаем раз-два и обчёлся. А всё равно жалко, пропадает всё!

Между дверьми висели плакаты и лозунги, пыльные и тоже кое-где заляпанные краской.

«Решения XXVII съезда КПСС в жизнь!»

«За социалистический труд!»

«Даёшь молодёжь!»

На плакатах были изображены рабочие и работницы, а также люди интеллектуального труда – в белых халатах и с логарифмическими линейками и циркулями в руках.

– А вы из Москвы?

Макс согласился. Пусть будет из Москвы.

– И как там Москва? – продолжала тётка.

– Кругом ремонт, – проинформировал Макс.

– Ремонт – это хорошо, – сказала тётка бодро. – Вот наше здание уже лет тридцать ремонта дожидается!.. И всё никак. А раз ремонт, значит, жизнь идёт.

Макс согласился, что идёт.

– По весне ещё ничего, а по осени это ужас что такое! На третьем этаже во всех комнатах с потолков течёт. И перед крыльцом лужа, хоть на лодке переплывай.

– Нужно жаловаться в инстанции, – посоветовал Макс, чувствуя себя членом Общественной палаты. – Требовать.

– Да мы и жаловались, и требовали, и в Думу писали! Ниче-го. У вас в Москве с этим просто, надо денег – выделили, ещё надо – ещё выделили, а у нас!..

Она махнула рукой.

– Сюда проходите, только осторожно. Тут кабели кругом и темно.

Следом за тёткой Макс свернул в боковой коридор, тотчас же споткнулся о какие-то провода, нырнул в темноту и вынырнул на свет.

– Лизочка, это к тебе!..

В небольшой, плотно уставленной шкафами и столами комнате теснились люди, и казалось, что их очень много, гораздо больше, чем комната может вместить. Некоторые сидели за письменными столами и остервенело лупили по клавиатурам, другие разговаривали по телефонам, все разом. На диване пили чай, за дверью шкафа кто-то переодевался.

– Лизочка? Где Хвостова?

– В студию побежала, Тамара Павловна. Запись через десять минут!

– Сейчас прибежит, – сказала Максу тётка. – Вы проходите, не стесняйтесь! Вон на подоконнике стаканчики и кипяток, сделайте себе кофе, чего всухую-то сидеть!..

– Спасибо.

Тётка посмотрела на него и засмеялась.

– Да вы не обращайте внимания! На телевидении всегда так, всё вверх дном.

– Я понял.

Из-за шкафа выскочила девица. Кроме юбки и лифчика, на ней ничего не было, волосы стояли дыбом – в прямом смысле слова, они были зачёсаны вверх.

Макс опешил.

– Лена! – закричала девица. – Где Лена?

Какой-то парень поднял голову от компьютера:

– Она ещё не приходила.

– Как не приходила! Она мою блузку забрала гладить!

– Тогда чего ты спрашиваешь? – обиженно пробормотал парень. – Значит, гладит, раз забрала.

На девицу в неглиже никто не обращал внимания, и она ни на кого не обращала. Она подбежала к столу, распахнула сумку и стала остервенело в ней копаться.

– Кто взял мою помаду?! Сто раз просила, перед съёмкой у меня ничего не таскать! Ну?! Кто взял?!

И она вывернула содержимое сумки в кресло.

– Наташенька, вот она. Я утром без ничего выскочила, думаю, хоть губы накрасить! А у тебя «Диор»!

Тут полуголая Наташенька заметила Макса, который так и стоял посередине шурум-бурума, взвизгнула и умчалась за шкаф. Ремень сумки потянулся за ней, за сумкой поехало кресло, застряло и с шумом опрокинулось. С него посыпались расчёски, прокладки, тюбики, флаконы, деньги, бумажки, пудреницы, тёмные очки и ручки.

Макс кинулся собирать.

– У нас посторонний! – из-за шкафа закричала девица. – Я же голая!

– Да кто тебя голой не видел?!

– Кто пустил посторонних в гримёрку перед съёмкой?! Выйдите, выйдите!

Макс поднял кресло и положил на него пустотелую сумку.

– Я не знал, что нельзя, – пробормотал он. – Извините.

Самым удивительным ему показалось, что девица нисколько не стеснялась находящихся в комнате людей, должно быть, от того, что они были «свои». А «чужого» Макса застеснялась.

Он стал пробираться к выходу, и в дверях столкнулся с Елизаветой Хвостовой. Она его не узнала.

– Тамара Павловна, – заговорила она, обходя Макса, как неодушевлённое препятствие, затормозившее её стремительное движение, – гость готов, ему сейчас звук вешают, он чаю попросил и коньяку. Я не знаю, налить?

– Налей, конечно, Лизочка! Гость есть гость.

– Да в тот раз рокер, помните, как накидался? Потом в кадре икал!

– Лизочка, к тебе молодой человек пришёл.

Елизавета Хвостова оторвалась от бумаг, которые она зачем-то всё время быстро и бестолково листала, и посмотрела по сторонам. Ничего интересного не увидела и опять уткнулась в бумаги.

– Это я к вам пришёл, – сообщил Макс. – Мы с вами встречались.

Тут она подняла на него глаза и несказанно удивилась.

– Здравствуйте, – сказал вежливый Макс.

– Здравствуйте, – отозвалась вежливая Елизавета. – А… вы на съёмку?

– Я к вам.

Елизавета огляделась по сторонам, словно ища помощи и поддержки.

– А у меня съёмка.

– Я подожду.

– Где Лена с блузкой?! – закричала из-за шкафа девица. – Я что, в эфир в лифчике сяду?!

– А что? – тут же отозвались с дивана. – Будет новое слово. Выйдешь к народу с открытыми чакрами!..

– Лену найдите!

– Я найду, – отозвалась Елизавета. – Тамара Павловна, сколько до записи?

– Минут десять.

– Точно?

– Лизочка, откуда я знаю?

Елизавета потянула Макса за рукав.

Он пошёл за ней, ему было весело.

– Всегда так, – заговорила Елизавета в коридоре. – Вот каждый раз так! Иногда мне кажется, что на телевидении работают самые низкоорганизованные люди! Ну, ни разу не было, чтобы мы без опозданий начали. И гость вовремя приехал, и операторы все на месте, так теперь Лена пропала!..

– Хотите, я ее найду?

– Кого? Лену? Да мы сейчас зайдём в костюмерную, и все дела.

Елизавета шла очень быстро, и он не сразу приноровился, отставал от неё на шаг.

– А правда, зачем вы пришли?

– Повидаться, – сказал Макс. – Давно не виделись.

Она посмотрела на него и засмеялась.

– Я вас утром даже не стала на нашу программу приглашать, вы же всё равно не согласитесь! А программа у нас неплохая, правда! Называется «Разговоры запросто».

– Многообещающе звучит.

– Мы всех гостей города стараемся приглашать, ну всех! И артистов, и политиков, спортсменов тоже. И в первую очередь своих, городских, конечно, только своих у нас мало, они все уже кончились давно. Подержите!

Елизавета сунула ему папку и двумя руками потянула тяжёлую дверь:

– Лена! Лена, вы здесь?

– Да, да, – отвечали из глубины помещения, звук был глухой, как из погреба. – Сейчас иду!

– Мы опаздываем уже, а Наталья голая!

Следом за Елизаветой Макс протиснулся в тесное помещение, завешанное одеждой. Пожалуй, он никогда не видел такого количества тряпок, предназначенных прикрывать человеческую наготу!.. Одежда висела на рейлерах, громоздилась в ячейках шкафов, низвергалась с потолка на крючьях, вылезала из гардеробов – на дверях гардеробов тоже висела одежда. Здесь были костюмы, платья, блузки, жилеты, сорочки – отдельно и всех размеров. В ряд стояла обувь, явно ношенная, сначала мужская, потом женская, и ряд терялся в глубине комнаты. Обувь явно эволюционировала, от старомодных ботинок на «манной каше» к современным кроссовкам и кедам. Макс подумал, что там, в начале, должно быть, стоят сапоги и валенки, как же иначе, а ещё дальше лапти и опорки!

Худенькая темноволосая женщина выбралась из-за тряпичных курганов. На вытянутых руках, как на подносе, она несла нечто летящее, воздушное, свешивающееся на две стороны.

– Там пятно было, – озабоченно говорила женщина, – на самом видном месте. Я в прошлый раз не заметила. Когда Наташа его посадила! Пришлось быстренько застирать. Но уже всё, всё, бегу!..

– Зачем такая прорва одежды? – спросил Макс. – Для кого?!

Худенькая женщина улыбнулась. Улыбка у неё была дивная.

– Для ведущих, конечно. Да вы не удивляйтесь, тут, считай, склад. С шестидесятых годов одежда хранится. Мне говорят, чтоб выбросила, а как я могу?.. Жалко. Там у меня костюмы, в них детки встречали Гагарина, когда он в Тамбов приезжал. Телевидение снимало, специально для съёмки костюмы пошили, они все целы. Как же выбросить?

Елизавета придержала дверь, чтобы Лена с летящим и воздушным в руках смогла выйти, и сказала Максу:

– Теперь в студию! Или вам к директору нужно? Вы же, наверное, к нему пришли? Это на втором этаже, только я вас проводить не могу, у меня там гость наедине с коньяком. Гиблое дело!

– Я пришел пригласить вас на свидание, – сказал Макс. – Сегодня вечером, после вашей съёмки. Мы даже сможем выпить коньяку.

Елизавета страшно удивилась.

– Меня? – переспросила она недоверчиво. – На свидание?

Макс вдруг рассердился.

– Вы мне понравились, и я приглашаю вас на свидание. Что тут особенного? Или у вас дети и внуки?

– Нет, нет, ничего особенного, – торопливо произнесла Елизавета, словно оправдываясь. – Я с удовольствием, конечно. Я всегда пью коньяк по вечерам после съёмок с… малознакомыми мужчинами!..

…Если окажется, что она мой враг, подумал Макс Шейнерман отчётливо, я застрелюсь.

– Тогда давайте за мной, я вас там где-нибудь посажу, ладно? У нас гостевого редактора нет, я совмещаю, чтоб денег было больше, мне придётся к гостю уйти.

– Ничего, я подожду.

Тут она решила его предупредить:

– Это всё может затянуться.

– У меня полно времени.

…Всё ему нравилось, всё приводило в хорошее настроение, обычно ему не свойственное. В тебе, мальчик, некогда говорили тёти Фуфа и Марочка, сосредоточена вся скорбь еврейского народа! Мальчик всегда был серьёзен и жизнь воспринимал всерьёз – как трагедию. Веселился он редко и словно с оглядкой – на прошлые и будущие беды.

На Тамбовском телевидении он веселился от души, и Елизавета Хвостова полностью соответствовала его веселью. Утром она была одета как-то по-другому, а теперь на ней были плотная белая маечка с длинными рукавами и широченные шёлковые штаны на помочах. Видимо, и помочи, и штаны были придуманы неспроста, потому что всё это казалось чертовски сексуальным, особенно когда лямки падали с узких плеч и она поправляла их рассеянным движением, а они то и дело падали!.. И шёлк, полоскавшийся вокруг длинных ног и открывавший узкие щиколотки, всё время хотелось потрогать, Макс был уверен, что он тёплый на ощупь – от её тела.

Всю съёмку он простоял за спиной у человека, переключавшего монитор с одной камеры на другую. Должно быть, это для чего-то требовалось. Ненадёжный гость, о котором беспокоилась Елизавета, оказался на редкость скучным дядькой в жёлтом негнущемся костюме и при бороде. Макс даже толком не понял, кто он, то ли депутат, то ли какой-то чиновник.

– В аспекте майских указов президента, – говорил мужик с тоской, – нам ничего не остаётся, как соответствовать и отвечать на современные вызовы в плане градостроительства, а также строительства дорог и домов. К третьему ква рталу текущего года мы планируем закончить начатое в первом, а также во втором ква ртале, а именно, ликвидацию аварийного прорывного колодца на улице Тургенева и заделку промоин весеннего паводка на улицах Луначарского и Циолковского совокупно.

Ведущая билась до последнего – надо отдать ей должное!.. И Макс отдавал. Когда она выскочила из-за шкафа с волосами торчком и в одном белье, он решил было, что она убогая дурочка и совсем ни на что не способна, но оказалось, способна! Она спрашивала бородача о дешёвых ипотечных кредитах, о земельных участках – из-за них, насколько понял Макс, в Тамбове разгорелась какая-то баталия, – о тротуарах с пандусами для пенсионеров и молодых мамаш, но ничего не вышло. Гость не сдавался. С монотонным упорством он продолжал гнуть своё – про ликвидацию, систему мер и непонятно к чему пришедшиеся майские указы.

– Съёмка окончена, всем спасибо, до субботы.

– Больше никогда, – в сердцах сказала Максу давешняя Тамара Павловна, – вот клянусь, никогда больше его не позовём! Это жуть что такое!

– Да ладно вам, Тамарочка, – потягиваясь, проговорил человек у монитора. – В следующем месяце опять позовёте! Кого ещё звать-то? Город у нас маленький, откуда гостей брать?

– Нет, нет, Богом клянусь, в последний раз!

Народ медленно расходился из студии, а Елизаветы Хвостовой всё не было.

Наконец она прибежала, запыхавшаяся и красная.

– Проводила, – выдохнула она. – Он мне до самой машины продолжал рассказывать!

И захохотала. Тамара Павловна захохотала вместе с ней, и Макс заулыбался.

– Главное, спрашивает: я хорошо выглядел? А сняли красиво? – И опять захохотала. – У меня, говорит, левый профиль рабочий, а правый нерабочий! У него! Профиль!.. Можно я пойду, Тамара Павловна? А то меня вот… Максим… ждёт.

– А вы знаете, откуда это пошло – рабочая сторона, нерабочая сторона? – спросил Макс, когда они выбрались на весеннюю улицу. – Этот ваш гость сказал – профиль.

– Нет, откуда?

– Когда кинематограф только начинался, очень сложным делом было поставить свет в студии так, чтобы не было теней. Никто не умел этого делать!.. И лампы были несовершенные, и плёнка, и киноаппараты. Человек в кадре мог стоять только определённым образом, ну, я не знаю, так, чтобы тень от его носа не падала на лицо партнёра! Вот это и называлось – рабочая сторона. Снимают только с этой стороны!

Елизавета слушала с большим интересом.

– По-моему, первых артистов так и гримировали, только пол-лица, которые предполагалось снимать. Но тут я не уверен. Куда мы пойдём?

– А куда мы пойдём?

– Туда, где красиво. Где у вас красиво? В городском саду? На центральной площади?

Елизавета Хвостова немного подумала.

– Пойдёмте к театру. Там есть чудный сквер, можно посидеть на лавочке. И сам театр мне нравится! Вообще мне кажется, у нас везде замечательно. Вы не смейтесь – мне так кажется, и всё тут!.. Я в Москве училась, в университете, мне там тоже нравилось, но домой хотелось страшно! У нас и зимой хорошо, и летом. А когда сады цветут!.. У родителей яблоневый сад, самый настоящий.

Теперь Макс слушал с большим интересом.

Он слушал и раздумывал, взять её за руку или не брать. И волновался от своих раздумий.

– Не просто пять деревьев, а именно сад. Тут в Тамбове всегда было принято иметь сады. Потому что всё растёт, что ни посади!..

– Антоновка? – спросил Макс, вспомнив, что он на службе. – Я знаю, покойный директор библиотеки занимался прививками, хотел возродить антоновку.

– Да, да, – подхватила Елизавета. – Он мне рассказывал и показывал даже!

– Вы были у него дома?

– Ну-у, нет, конечно. Но я в библиотеку часто хожу, и с Петром Сергеевичем мы дружили. То есть он со мной дружил, конечно! У него книг полно было именно про сорта яблок, и так интересно написано. И веточку он мне показывал, как прививать. Это непростое дело.

– Сейчас не модно ходить в библиотеки, – сказал Макс. – Сейчас модно ходить в антикафе. А в Тамбове библиотека популярное место, удивительное дело!..

– У нас книжные магазины не очень, – пояснила Елизавета. – И в последнее время так дорого книжки покупать!.. А читать хочется. Я без книги жить не могу, нет, не в том смысле, что сразу умираю, просто мне неинтересно. Книга… как человек, понимаете? Бывает друг, бывает враг. Бывает пустомеля.

– Пустомеля, – повторил Макс и взял Елизавету за руку.

Рука была тонкая и крепкая, в замшевой перчатке.

– В библиотеку много народу ходит! Мы с Никитой то и дело встречаемся, он в нашей школе учился, а сейчас работает в гостинице «Тамбов-Палас». Такое шикарное место!

– Я знаю.

– Вы там остановились?

Макс покачал головой.

– Я всегда звонила, на месте Пётр Сергеевич или нет, чтоб его застать. С ним было интересно!.. Он мне вашу книжку не дал! – Тут Елизавета улыбнулась. – Очень важно, когда есть человек, который посоветует, что почитать. И что читать не нужно!

– Я раздумываю, не обидеться ли мне.

– Да не-ет! – Она слегка покраснела и принялась всерьёз объяснять: – Когда в нужный момент читаешь нужную книгу, жизнь меняется к лучшему. А бывает всё наоборот: книга тебе не подходит, и ты книге не подходишь, ну, ничего у вас не совпадает! Получается ерунда, кажется, что книга плохая или слишком скучная, а ты просто до неё не дорос.

– Или перерос, – подсказал Макс.

– Конечно! – согласилась Елизавета. – В нашей библиотеке есть тётеньки, которые одни любовные романы читают, и Пётр Сергеевич над ними никогда не смеялся!.. Он всегда говорил: пусть что угодно читают, лишь бы читали! Так постепенно и привыкнут читать. А это очень важно – привычка к чтению.

Некоторе время они шли молча. Макс держал её за руку.

– Я несколько раз встречала в библиотеке одну такую расфуфыренную, – и Елизавета показала, какую именно. – Очень смешная, всё время в леопарде.

– Как?!

– Ну, наряды у неё такие, как леопард, пятнистые, это когда-то считалось модным. Она Петру Сергеевичу прямо с порога говорила: я за новой порцией! И ей выносили пять любовных романов. Там на обложке всегда корсар обнимает полуголую пастушку.

– Пастушку? – переспросил Макс.

– И девица в леопарде рассматривала обложки и говорила, что нарисовано прям с неё, и написано тоже о ней! – Елизавета засмеялась. – Пётр Сергеевич всегда с ней так уважительно разговаривал и всё о любовных романах! Он даже жалел её, говорил, что она ни в чём не виновата, а виноваты девяностые годы, переводная макулатура и школьная программа по литературе, Пётр Сергеевич считал, что она чудовищна! А потом оказалось, что леопардовая – подружка какого-то бандита, и я подумала: может, Пётр Сергеевич из-за бандита так вежливо с ней разговаривал? И вы знаете, – Елизавета посмотрела на Макса, – теперь мне стыдно.

– Ваш Пётр Сергеевич был большой оригинал, – пробормотал Макс. – И, должно быть, просветитель! Никогда не слышал, чтоб подружки бандитов ходили в библиотеку, хоть бы и за любовными романами!

– А вы многих знаете? Подружек?

Макс улыбнулся:

– Как вам сказать…

– Ну, эта, видимо, какая-то особенная. На мотоцикле катается. Однажды мимо меня пролетела, напугала до смерти! Они так ездят страшно, эти мотоциклисты!

Макс посмотрел на безмятежную Елизавету.

…Нужно быть аккуратным и хладнокровным. Ты ничего о ней не знаешь, и ты на службе! С каких пор тебе нужно об этом напоминать? С сегодняшнего утра?!

Джахан сказала: будь осторожен, ты сказал ей, что всегда осторожен, а она стареет. Может, и ты стареешь тоже? Тебе понравилась девушка, и ты раскис?..

Мы считали, что профессионал действует в рамках понятной логики и законов нашей службы, и не учитывали, что возможен сбой. А он возможен – в любую секунду.

Вот так зайдёшь ни с того ни с сего в старый дом с продуваемым насквозь подъездом, поднимешься по ветхой лесенке, позвонишь, и девушка откроет дверь. И всё.

– И любовные романы, и мотоцикл, – сказал Макс Шейнерман шутливо. – Как в кино. А почему она вас напугала? Она ехала по тротуару? Нарушала правила уличного движения?

– Вот вы смеётесь! Нет, я дорогу переходила как раз напротив библиотеки, а этот мотоцикл нёсся! Как она меня объехала, уму непостижимо, правда, словно в кино. Мне показалось, что она в библиотеку ехала, но увидела меня и решила напугать.

– Даже так?

Елизавета кивнула.

– Откуда вы знаете, что это леопардовая девица? Она без шлема была, что ли?

– В шлеме, – сказала Елизавета.

– Тогда как вы её разглядели?

Тут она страшно удивилась:

– Слушайте, мне это и в голову не пришло! Я почему-то сразу поняла, что это она, но вот… почему?

Она вытащила у Макса руку и энергично потёрла нос.

– Кожаная куртка, сапоги, всё как положено… И шлем, точно шлем был! Сидела она по-женски, мужчины совсем не так сидят…

– А как сидят мужчины?

– Вы не обращали внимания? Женщина всегда сидит, вцепившись в руль, а мужчина свободно! И в машине, и на мотоцикле. Мужчина едет просто потому, что едет, а женщина делает важное дело – едет! Понимаете?

Макс сказал, что понимает.

– Но это точно была она! А, ну конечно!.. У неё из-под шлема торчал хвост, а на хвосте заколка. Как раз леопардовая, со стразами! На солнце сверкала.

Тут Елизавета широко улыбнулась, потому что важное дело было сделано – она вспомнила! – и можно было заняться не менее важным делом, прогулкой с кавалером.

– Вы наблюдательная.

– Не всегда. Вообще-то я рассеянная. Особенно если попадается интересная книжка. В детстве я сто раз зачитывалась и опаздывала в музыкальную школу.

– Я тоже, – сказал Макс. – Зачитывался и опаздывал.

– Вы ходили в музыкальную школу?

– Конечно. Как любой ребёнок из хорошей семьи.

– Сольфеджио – это ужас, – вздохнула Елизавета.

– Ужас, – согласился Макс. – Почему вы не остались в Москве после университета?

Она пожала плечами, и он снова взял её за руку.

– Мне как-то никогда не хотелось навсегда уехать из Тамбова. И я была уверена, что найду здесь работу. Ладно, пусть три работы, но с голоду точно не пропаду. Здесь все, вся семья, а я одна не могу, не умею. И потом в Москве таких, как я, пруд пруди, а здесь я штучный товар!

…Если окажется, что Елизавета Хвостова, штучный товар, мой враг, я застрелюсь.

– Мне город очень нравится, – продолжала она. – И всегда нравился. Зимой сугробы, летом теплынь. Весной сады цветут, осенью листья шуршат. Из театра домой я всегда пешком хожу, здесь всё близко. И работы у меня хорошие, все три! На телевидении интересно и весело, там все полоумные, вы обратили внимание?

– Обратил.

– В галерее тоже интересно, но совсем по-другому. Наш Бруно Олегович всякие выставки устраивает, семинары, народу много приезжает, есть с кем поговорить. Молодых художников выставляет, хотя это дело неблагодарное. Они, как правило, никому не нужны, а как только становятся нужны, сразу уезжают.

– В Москву?

– И в Нью-Йорк, – сказала Елизавета. – Любой молодой художник стремится в Нью-Йорк, чтобы его там заметили. Если его там замечают, он моментально становится миллионером и живёт припеваючи. В этом суть современного искусства и главная задача – стать миллионером и больше ничего не делать.

Макс покатился со смеху, а Елизавета пришла в ужас:

– Я забыла, что вы искусствовед с мировым именем!

– Я знаю, вы рассеянная.

– Извините меня! Нет, правда! Вы бы меня остановили! Зачем вы слушали?!

– Затем, что это интересно. И, честно говоря, я совсем не разбираюсь в современном искусстве. Мне не хватает образования. Чтобы разбираться в том, что делается сейчас, нужно всё пройти – античность, раннее Средневековье, Возрождение, новейшие времена. Живопись церковную и светскую. Много всего.

– Ну, это устаревший взгляд, – заявила Елизавета. – В современном искусстве может разобраться любой недоумок. Собственно, и искусства никакого нету!.. Есть мода – на то, на это. Если художник модный, его покупают, он становится миллионером, потому что покупают задорого, и всё, дело сделано!.. Все пишут, чтобы заработать, а не потому, что пепел Клааса стучит в сердце.

– Интересно, – сказал Макс. – Впрочем, это сейчас как раз модная тема: искусство умерло, осталась одна коммерция! Так что ваши рассуждения вполне… в струе.

Кажется, она немного рассердилась.

– Например, картина в кабинете вашего Бруно просто превосходная, – продолжал Макс. – И её автор непременно прославится, вот увидите. Даже если навсегда останется в Тамбове! То есть в Нью-Йорке будут покупать его картины и говорить, что они написаны самородком из Тамбова.

– Хотите, я вас с ним познакомлю? С художником? И вы немного поможете ему прославиться! Хотите?

Тут Макс заподозрил, что художник этот, должно быть, интересует её не только как будущая знаменитость. Наверняка Елизавета Хвостова не проводила жизнь в одиночестве, дожидаясь, покуда в Тамбов явится Макс Шейнерман! И из Москвы она уехала вряд ли только из-за садов и сугробов. Ей хорошо здесь живётся, и рядом есть кто-то, с кем живётся особенно хорошо!

Впрочем, в её квартирке с печкой, книжным шкафом и столом, поделённым пополам, никакого мужского присутствия он не заметил!..

– Познакомьте меня с художником, – предложил Макс. – И я ему помогу. Он ваш возлюбленный?

– Не-ет. Почему вы спрашиваете?

– А кто ваш возлюбленный?

Елизавета Хвостова посмотрела на него с тревогой.

– Вы мне нравитесь, – признался Макс. – Я хочу знать, какие у меня перспективы.

– Господи боже мой.

Он взглянул на её руку и потрогал косточки, обтянутые перчаткой, – одну за другой.

– Я не хочу попасть в глупое положение, – объяснил он и опять потрогал косточки, как гамму сыграл. – Я хочу прогуливаться с вами по галерее. И по улицам Луначарского и Циолковского совокупно. В свете майских указов.

Сизые сумерки как будто немного вздрогнули – под голыми липами зажглись фонари. Небо потемнело и отдалилось, и сразу обозначившаяся луна повисла между ветвями. Было холодно и пахло снегом, талой водой и немного городом – бензином и подсохшим асфальтом, бодро и очень по-весеннему. Макс любил запах городской весны.

– Я не знаю, – пробормотала Елизавета. – Что сейчас нужно сделать-то? Отчитаться о своих романах?..

…Если она мой враг, подумал Макс в третий раз, точно застрелюсь!

– Отчитайтесь.

– Тогда пойдёмте на лавочку. Вон на той стороне сквер, там лавочки.

– Нет, лучше в кафе. Я устал и замёрз, – признался он. – И нервничаю.

– Вы?! – удивилась Елизавета. – Вы снисходительны и слегка насмешливы, как и полагается искусствоведу с мировым именем на прогулке с провинциальной простушкой.

– На самом деле в моей душе пожар.

– В кафе, – произнесла Елизавета раздумчивым тоном. – Что у нас тут поблизости?.. Вон там за углом театральная забегаловка, там всегда можно встретить кого-то из артистов. Хотите?.. А если направо повернуть, русская кухня. Самовары, рушники, кринки и фарфоровые петухи. Я там всего один раз была, на дне рождения Бруно Олеговича. В подвале концептуальный бар, там подают салат «Конец света». Не знаю, почему так называется, салат как салат! И курят кальян.

– Не хочу кальян, – сказал Макс. – Давайте лучше кринки и петухов.

– Там разные водки, – словно предостерегла Елизавета. – На смородиновых почках, на бруснике. На клюкве. Бруно Олегович в тот раз прилично набрался. Не одолел. А вы пьёте?

– Куда катится этот мир, – пробормотал Макс, – евреи пьют.

– Что вы говорите?!

– Ничего. Идёмте скорей.

И они почти побежали к ресторану. Внутри было тепло и хорошо пахло – сдобой, травами и слегка щами. Стуча зубами, Макс стянул дафлкот и сунул гардеробщику. Тот почему-то величественно сказал:

– Данке шон.

– Вы похожи на иностранца, – шепнула ему Елизавета Хвостова. Её курточка была совсем лёгкой, но она не выглядела замёрзшей. Должно быть, от того, что она не волновалась.

А Макс волновался.

Они уселись за столик у окна – скатерть вышита крестиком, на подоконнике герань – и уставились в меню.

– Что здесь вкусно?

Елизавета посмотрела на него.

– Я пока не знаю, что именно вам вкусно, Макс.

Он тоже посмотрел на неё. Так они некоторое время сидели и смотрели, позабыв про меню.

– В детстве я больше всего любил жареное мясо и торт «наполеон», – сказал Макс, рассматривая Елизавету. – «Наполеон» обязательно должен быть в тридцать слоев и очень холодным! Его пекла тётя Фуфа. Иногда всю ночь. Потом его выносили на балкон, и он ждал, когда мы приедем.

– Как в тридцать слоев?!

– А однажды Чарлик, тёти Фуфин эрдельтерьер, как-то пробрался на балкон и съел примерно половину. Он бы и весь съел, но не одолел, как ваш директор водку. Утром Чарли-ка застукали спящим при входе на балкон. Вся морда у него была в креме.

– И что?!

– Все перепугались, что он объелся и умер. Поэтому его разбудили и стали поить какими-то желудочными порошками. Чарлик лакал порошки, потому что чувствовал себя виноватым. Потом тётя Фуфа обрезала у «наполеона» края, и мы его доели.

– Что это за имя – Фуфа?

– Фаина.

– А сейчас что вы любите? Вы сказали, что «наполеон» и мясо любили в детстве.

– Сейчас я люблю устриц.

Елизавета Хвостова вздохнула:

– Их здесь не подают.

– И не надо, – ответил Макс серьёзно.

Они заказали дородной официантке большую кастрюльку ухи с расстегаями, судака в горшочке и тройной очистки водку на смородиновых почках.

– Вам не обязательно пить водку, – сказал Макс, наслаждаясь Елизаветой и заказом. – Давайте шампанского закажем?

– Что такое тройная очистка? – спросила Елизавета. – Никогда не понимала!

– Вы химию в школе проходили?

Елизавета помотала головой. Она ела хлеб из корзинки, макая его в соль.

– Химичка, – объяснила она, прожевав, – поссорилась с нашей классной. И отказалась у нас химию вести. С нами два года на уроках лаборантка сидела, чтоб мы не шумели, а мы своими делами занимались. Потом всем в аттестат поставили четвёрки, чтоб не было скандала. Вкусно. И есть правда очень хочется! Хотите хлеба?

Когда принесли водку в запотевшем графинчике, а за ней уху в медной кастрюльке, и сняли крышку, и дородная официантка стала махать рукой в их сторону, чтобы дошёл аромат, у Макса в рюкзаке запищал телефон.

Он не поверил своим ушам.

Мобильный не мог и не должен был пищать.

Извинившись, Макс достал аппарат и посмотрел.

– Что-то случилось? – спросила Елизавета, оторвавшись от ароматов ухи. И вдруг встревожилась – у искусствоведа с мировым именем, который почему-то объявил, что станет за ней ухаживать и даже уже начал, было странное лицо.

– Я должен уйти прямо сейчас, – сказал Макс и поднялся, застёгивая рюкзак. – Простите меня. Если сможете.

Возле буфетной стойки он заплатил по счёту и ушёл, не оглядываясь.

Даша очнулась. Она всегда так приходила в себя – моментально и окончательно, как будто в мозгу зажёгся свет. Ей ничего не нужно было вспоминать, вызывать в сознании картины того, что произошло, – она всё помнила и знала, что случилось.

Она не вздрогнула, не зашевелилась, не открыла глаз. Она продолжала лежать точно так же, как лежала до этого, но уже – ожившая.

Ожившей Даше нужно было время, чтобы понять, где она и кто вокруг.

Она отчётливо слышала шаги и голоса, но слов не различала. Говорили очень тихо, и голоса были незнакомыми.

Рядом с ней никого не было, это она знала точно, она всегда чувствовала присутствие человека.

Сильно болела голова, в виске словно надувался шар, выпячивался, наливался, потом прорывался, и – раз-два-три, – несколько секунд без боли, а потом всё сначала. Даша посчитала, на какой секунде ей хуже всего, получалось, что на тринадцатой, и когда подошла тринадцатая секунда, ногтями впилась себе в ногу.

Боль в ноге слегка заглушила взрыв в голове, от которого Дашу тошнило, и казалось, что вот-вот вырвет. Стало легче.

Она прикинула, кто мог на неё напасть, да ещё так внезапно.

Получается, противник обошёл её, обошёл их всех!.. Оказался проворнее, ловчее и умнее.

Даша едва сдержалась, чтобы не застонать от разочарования. Она терпеть не могла проигрывать, не умела!.. Хабаров всегда ругал её за это, и Джо тоже.

Каждую тринадцатую секунду она впивалась ногтями себе в ногу, как по секундомеру, и думала, думала.

…Мотоцикл, который видел Алик-Борода возле библиотеки в день смерти Цветаева, принадлежит Паше-Суете. Что из этого следует? Цветаева убили Паша и его подручные?

Зачем тогда он навёл меня на байкерскую тусовку и Алика? Он сказал – возле библиотеки крутились мотоциклисты. Если бы он не сказал, я бы знать не знала ни о каких мотоциклистах!

Даша думала и одновременно прислушивалась к звукам, которые её окружали. Их было немного: бубнили незнакомые голоса, потом затихли, и долгое время совсем ничего не было слышно. Проскрипели половицы, стукнула дверь. За стеной, на улице, приглушенно застучал автомобильный мотор.

Кто-то уезжает. Кто-то был здесь и теперь уезжает.

На её закрытые глаза упала полоска света – Даша не пошевелилась, веки не задрожали.

Человек подошёл и уставился на неё. Она не двигалась и редко дышала.

Человек наклонился над ней. Даша чувствовала, как он сопит и смотрит, и чувствовала его запах. От него пахло опасностью и немного медикаментами.

– Алё, гараж, – сказал человек, и Даша узнала голос. – Давай очухивайся! Ты ж супермен, вумен!.. Открывай глаза, ну!..

Даша открыла глаза и некоторое время смотрела прямо в наклонившееся к ней покрасневшее лицо.

– Пусти, я встану, – сказала она, когда лицо дрогнуло и подалось вверх.

Она села – довольно осторожно, потому что не очень понимала, что у неё с головой, – и спустила ноги с дивана. В голове сразу набух болезненный шар, в глазах потемнело, и стало больно локоть, на который она упала.

…Придётся теперь мыкаться с этим локтем! Эскулапы поволокут на всякие прогревания, электрофорезы и массажи. В карте запишут – повторная травма, и на медкомиссиях будут цепляться. Даша всего этого терпеть не могла!..

– Ты резких движений не делай, снайпер, – сквозь боль в голове и шум в ушах до неё донёсся голос. – Ты теперь на моей территории, сиди спокойно.

– Я спокойна, – сказала Даша и потрогала собственную голову со всех сторон.

На первый взгляд ничего особенного. На виске, кажется, просто ссадина, царапина на щеке, довольно глубокая. В зеркало бы посмотреть, как бы шрам не остался! Даша терпеть не могла, когда наносили ущерб её красоте!.

– Говорю сразу, тут кругом мои бойцы, дом оцеплен, и по периметру люди расставлены. Дёрнешься, пристрелю, как собаку!

– Боже, какие выражения, – пробормотала Даша. – А сортир где? Или там тоже бойцы и оцепление?

Паша-Суета крепко взял её за волосы, оттянул голову назад – Даша охнула и сморщилась – и выговорил ей в лицо:

– Веди себя потише, поняла? В сортир провожу, а потом в наручниках будешь сидеть.

И вывел её в коридор. Дом Даша узнала – именно сюда она привезла раненого авторитета не далее как двадцать четыре часа назад. Привезла, затащила на крыльцо и сдала с рук на руки подельникам!

– Зря я тебе жизнь спасла, – пожалела Даша. – Лежал бы сейчас в морге тихо-мирно, никаких забот.

Паша ткнул её в спину, довольно ощутимо. Он двигался и дышал нормально, свободно, и не похоже было, что в него стреляли. Как видно, Джахан не зря старалась.

– Как ты себя чувствуешь, Паш? – заботливым тоном спросила Даша у самой двери в туалет. – Ничего не беспокоит? Повязку менял?

Толкнуть себя ещё раз она не дала. Голова была тяжёлой и мутной, локоть, зараза, болел так, что глаза лезли на лоб, но рефлексы, выработанные за годы, никуда не делись.

Паша только замахнулся, чтобы пнуть её как следует, и тут же осознал себя въехавшим лбом в дверной косяк. Вокруг него плавали какие-то огненные круги и затухающие искры.

Паша помахал руками, разгоняя искры, схватился за ручку двери и с силой потянул.

– Чего ты ломишься? – изнутри спросила Даша. – Крючок оторвёшь! Тут очередь, ты за мной занимал!..

– Выходи, – приказал Паша.

– Щас!

– Выходи, кому сказал! – В боку у него запульсировало от усилий и ненависти и ещё от удара о косяк.

– Потерпи, Паша! Я быстренько, раз-раз!..

В туалете, крохотном, загаженном, с голой лампочкой под потолком, Даша быстро проверила карманы. Ничего – ни телефона, ни денег. Деньги у неё вечно были рассованы по всем карманам, Джо ругала её, утверждая, что это «мужицкая привычка»!

Хлипкая дверца задёргалась и заходила ходуном – Паша снаружи колотил и рвался.

Даша сделала свои дела, откинула крючок, поддержала Пашу, который чуть не свалился на этот раз головой в унитаз, вышла и потянула на себя соседнюю дверцу.

– Куда?!

– Умыться, – объяснила Даша.

В ванной было светлее, здесь горели две лампочки – под потолком и над мутным пыльным зеркалом. Она пустила воду и посмотрела на себя.

Да. Щека разодрана… неприятно. Хорошо бы зашить, но кто здесь станет её зашивать. Даша осторожно поплескала на щёку холодной водой. На виске синяк, ничего страшного, но тоже красоты никакой.

Заскорузлым полотенцем на крючке Даша побрезговала, вытерла лицо подолом собственной майки.

– Полюбовалась, будет, – сказал Паша, наблюдавший за ней из дверного проёма. – Пошли! Красота твоя тебе больше не понадобится.

Даша пожала плечами.

– В комнату иди!..

В коридорчике с ободранными обоями никого не было, только стоял у стенки одинокий Дашин самокат. За дверью – видимо на кухне – маячили смутные тени, но было тихо. Даша посчитала тени, зашла в комнату, села на стул и по одной с наслаждением вытянула ноги. Ей казалось, что они затекли от долгого лежания на неудобном диване и всё ещё не отошли.

– Руки! – скомандовал Паша-Суета.

Даша усмехнулась.

– Руки, сказал!

Даша протянула ему руки, и он защёлкнул наручники на тоненьких куриных запястьях.

– Тебе так спокойней, что ли? Когда я в наручниках?

– Да, блин, спокойней!..

Он подтащил стул, утвердил напротив неё, сел и сказал тихо:

– Я повторять не стану. Слушай меня внимательно. Мы сейчас тут на двоих базарим, в доме и вокруг пацанов полно. И стволов полно. До пушки твоей самокатной тебе не добраться, и не мечтай.

Даша смотрела на него и слушала очень внимательно, как и было велено.

– Я свистну, и пацаны тебя в мелкий винегрет покрошат, а кишки вон на забор намотают. Так что не рыпайся.

Она молчала.

– Сколько вас сюда свалилось?

Даша прикидывала, что бы такого ему сказать.

Он усмехнулся.

– Ну, чё, пытать тебя, что ли?.. Хочешь? Это мы можем устроить! У меня такие специалисты работают! Оно тебе надо? Скажешь, и никаких пыток, пристрелю тебя собственноручно и не больно. Раз, и дело в шляпе.

– Паш, что тебе нужно? Я тебя из-под стрельбы вывезла, ментам не сдала. Вон бочину тебе заштопали, так что ты козликом прыгаешь. Чего надо?

– Мне надо, чтоб ты сказала, сколько вас тут орудует и за каким хреном вы на мою землю пожаловали.

– Мы как пожаловали, так и свалим, Паша. Ты только нам не мешай.

Он широко улыбнулся:

– О чём и базар, снайпер!.. Я вам, может, и не мешаю, только вы мне сильно мешаете, мать вашу так!.. Я сроду тут никого не терпел и вас терпеть не стану. Ну, отвечай! Сколько вас всего и стволов сколько?!.

Даша ещё немного подумала.

– Мы не организованная преступная группировка, – сказала она осторожно. – На твоё место не претендуем.

Паша взял её за подбородок.

– Чё-то надоело мне с тобой лясы точить, тарабары тарабарить! Ты пойми, красивая, я ведь и сам кого хочешь найду, из-под земли достану, особенно чужаков! Я под землей вижу, и на земле от меня ничего не укроется.

– Оно заметно, – ухмыльнулась Даша, чувствуя подбородком его вцепившиеся пальцы. – Тебя в собственном дворе чуть не завалили!..

Тут он её ударил в лицо. Она, конечно, слегка уклонилась, так что удар пришёлся вскользь, но Паша держал её, и маневрировать она не могла.

В носу сразу стало липко и горячо, алые капли закапали на белую футболку и на Пашины пальцы. Он вытер руку о её грудь.

– Ну? – сказал ласково. – Без винтовки да без подмоги грош тебе цена, снайпер!.. Говорить будешь или пацанов звать? Они готовы, душа горит, только свистнуть! Ну?..

– Чего надо? – повторила Даша и пощупала языком зубы. Они были целы.

– Ты не поняла ещё?! Я ж предупредил, повторять не буду, но так и быть. Сколько вас тут? Сколько стволов? Какая связь у вас предусмотрена?

– Не нужна нам связь, – проверяя свои догадки, выговорила Даша. – Мы так беседуем, без связи. По вечерам.

Тут он снова её ударил, и она повалилась со стулом на бок, на тот самый локоть. Упала она неудачно, грохнулась, как куль. Железная боль проткнула насквозь локоть и бок, вылезла с другой стороны и отдалась в ушах и зубах.

– Связи нету? – говорил Паша над ней. – Чтоб у шпионов связи не было?! Ты не то кино смотрела, красивая! Я тебе другое кино покажу!

И он ударил её в рёбра.

– У… ка… каких шпионов? – прокашляла Даша. – Ты сбрендил, что ли?!

– А откуда мне знать, откуда вы взялись, сволота проклятая! Из Германии, что ли?! Или, может, из ЦРУ?! Только я вас с миром не выпущу, хоть спасла ты меня! И ментам не сдам! Вы им документики нарисованные покажете, они вас отпустят да ещё проводят с почётным караулом! Я вас всех своими руками передушу, сволочей!

– Ты, Паш, патриот, что ли?

И он опять ей врезал. Она завыла и стала кататься по полу.

…Он организовал похищение и аварию, чтобы заполучить её, потому что уверен – она иностранная шпионка. Она шпионка, а он честный бандит. Всяким шпионам из ЦРУ не место на Пашиной земле. Он, Паша, эту землю охраняет.

Занятно.

Впрочем, она поняла, что он не тот, кто ей нужен, когда уклонилась от удара и он въехал носом в дверь. Тут всё стало ясно. Свой свояка видит издалека. Профессионал всегда узнает профессионала, а Паша ничего не умел, даже ударить как следует.

…Тогда, выходит, кто ей нужен?..

У неё было одно соображение, но для того, чтобы подтвердить или опровергнуть его, необходимо задать Паше несколько вопросов, а сейчас он не станет с ней разговаривать, слишком уж решительно настроен.

И нужно зубы поберечь.

– Чего ты хочешь? – спросила Даша и скованными руками вытерла под носом кровь. – Говори, я сделаю.

– Хочу, чтоб ты остальных сдала! Сколько вас?

– Четверо.

– Стволов сколько?

Даша подумала секунду, глядя с пола в его покрасневшее лицо. Он наклонился над ней, в руке у него была сломанная ножка от стула, приготовленная, чтобы бить ее.

…Сколько у них может быть стволов? Ну, пусть будет пять.

– Пять, – сказала она. – У меня ещё пистолет. Винтовка и пистолет.

– Хаза где? Ну, явка ваша? Где меня штопали?

Она кивнула.

– Связь какая? Или опять скажешь – нет связи?

– Телефон. Там на первой кнопке заведён специальный номер.

Паша швырнул в угол ножку от стула и рывком поднял её с пола.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Вот и правильно. Значит, ещё поживёшь. На меня пока поработаешь!..

Её выпотрошенный рюкзак валялся на столе, всё содержимое вытряхнуто и разбросано. Телефон лежал отдельно.

Паша взял его, осмотрел со всех сторон и включил.

Даша завела глаза к потолку.

…Паша, Паша. Вот зачем ты, Паша, телефон включил? Дал бы ты его мне, я бы сама включила! Плохо ты, Паша, в школе учился, мало книжек читал, и кино не то смотрел, вот это уж точно, это ты верно сказал.

– На первой кнопке, говоришь?.. Ну, красивая, жми на первую! Значит, говоришь своим, что тебя в заложники взяли, денег хотят. Разговаривать будем со всеми сразу на старом стадионе «Динамо» завтра в десять вечера. Если кто не придёт, я тебе на стадионе этом в рот гранату засуну, а чеку выдерну. Так и скажешь! Поняла?

– Поняла, – согласилась Даша со вздохом.

…Попадёт мне от Джо, эх, попадёт!.. Она меня и так выругала, когда я его на базу приволокла! Ещё разорялась – мы за тобой подчищаем, ты нам проблемы создаёшь! Вот и вышло, что она права, одни проблемы с этим Пашей! И возразить нечего, и оправдываться бесполезно.

Телефон гудел возле её уха, Паша держал его так, чтобы всё слышать.

– Лёха, – начала Даша плачущим голосом, когда ответил Хабаров. – Меня взяли в заложники и требуют выкуп. Я не знаю сколько!

Паша слушал, вытянувшись в струнку, даже не дышал, кажется.

– Условия такие: завтра в десять вечера на заброшенном стадионе «Динамо».

– Главное, чтоб все! – сипло свистнул Паша.

– Главное условие, чтобы наши все были, – повторила Даша в трубку.

– Я понял, – сказал Хабаров равнодушно. – До завтра.

Паша нажал «отбой».

– Им чего, положить на тебя, что ли? – спросил он с подозрением.

– Слушай, – сказала Даша, – дай я сяду, а?.. Чего-то нехорошо мне. С мотоцикла я упала, по полу ты меня валял! Ещё стул сломал зачем-то…

– Не, а говорила, что мы, бандитьё, мол, все козлы! Твои шпионы лучше, что ли?! До завтра, и все дела!

– А чего ему про здоровье моё спрашивать? – Даша опустилась на продавленный диван. – Я попалась, теперь у всех проблемы на пустом месте.

– Да я тебя, может, прям щас и завалю, а остальных поодиночке на стадионе додавлю, и всем на это положить?

– Тяжёлая у нас с тобой жизнь, Паша, – вздохнула Даша и прикрыла глаза. – Всем на нас положить.

– Я тебя на ночь к батарее пристегну, – пригрозил Паша. – Больно борзая!..

– До ночи, Паша, ещё нужно дожить.

Она потрогала разбитый нос и посмотрела на свою руку.

– А с чего ты взял, что мы шпионы, да ещё иностранные?

– А то у меня глаз нету! – возмутился Паша. – И винтовка у тебя в самокат заделана, и стреляешь ты, как в тире, и эти двое, которые меня штопали, тоже не простые!

– Ну? Из чего следует, что мы шпионы-то?

Паша посмотрел на неё. Она сидела на диване, закрыв глаза. И – вот дерьмо какое! – с синяком на роже, с разбитым носом, с кровоподтёком на виске она была такой трогательной, и слабой, и нежной, и милой, что Паша моментально засопел носом и стал думать про неё всякие гадости, чтобы взъярить себя.

– На всякий пожарный ещё раз говорю тебе: в доме братва, на участке братва и за забором тоже. Если рыпаться вздумаешь, так держи в голове, что они без предупреждения стреляют.

– Поняла, – вздохнула Даша. – Буду в голове держать. Можно я подремлю немного, Паш? Устала сегодня. День такой длинный.

Он опять посмотрел на неё – того гляди, и впрямь заснёт!.. Что это за девка такая? Совсем безбашенная, не боится? Он же ясно сказал – в живых её не оставит. Не верит? Считает, что сумеет его уболтать? От него жалости не дождёшься, это всякий знает. Тогда почему она спокойна, вон почти спит!.. Или притворяется? Или шпионам специальные препараты дают от страха и они на самом деле ничего не боятся?..

Паша походил по комнате и сел за стол, под лампу. Он решил, что охранять девку будет только сам, остальные проморгают как пить дать. Правда, вон к батарее пристегнёт, а сам на диване переспит.

Бок у него сильно болел, лежать нужно, а он делами занимался! Некогда ему лежать.

Он задрал полу рубахи и посмотрел. Повязка, которую наложила шпионка-докторица, немного подмокла, но держалась хорошо. Паша не хотел её менять. Он знал, что будет больно, а боли он боялся и знал, что так хорошо, как шпионка, ему больше никто не залепит.

Момент, когда неслышно распахнулось окно и в комнате материализовался незнакомый человек, он пропустил, рассматривая свой бок. Когда он поднял глаза, человек, двигавшийся стремительно и абсолютно бесшумно, был уже рядом.

Паша замер.

Всё произошло быстрее, чем за секунду. Человек аккуратно, даже как-то изящно, нежно брызнул ему в лицо из баллона. Выражение Пашиного лица стало бессмысленным, и голова повисла.

Следующим движением человек открыл Дашины наручники. Она тут же выскользнула в коридор, вернулась уже с самокатом и подбородком показала на Пашу.

Человек как будто удивился, сделал гримасу. Вдвоём они подняли Пашу, перевалили через подоконник – Даша морщилась от боли, старалась оберегать свой локоть, и тащить приходилось в основном напарнику. Паша бесшумно канул за окно, следом выскочила Даша, а потом её освободитель. Он ещё на мгновение задержался и тихо прикрыл за собой раму.

Никого не стало в комнате, только слегка покачивалась штора, которую Даша задела, когда прыгала в окно.

Администратор «Тамбов-Паласа» Никита Новиков, принимавший командированных, оглянулся на шум и вытаращил глаза. В раззолоченный малахитовый холл ввалилась компания, никак не соответствовавшая ни золоту, ни часам, показывающим время в Токио, ни пальмам в кадках!..

Компания вообще ничему не соответствовала!..

Московская красавица, приглашавшая Никиту на свидание, почти висела на локте у дюжего мужика в кожаной куртке нараспашку. Под курткой виднелась футболка с надписью «Лагерфельд». Красавица еле шла, лицо у неё было занавешено спутанными нечёсаными волосами. На второй руке у него висела ещё одна дамочка, ноги её в лакированных остроносых штиблетах так явно заплетались, что мужику то и дело приходилось её встряхивать и подталкивать.

– Господи ты боже мой! – брезгливо пробормотала Алина.

Следом за троицей жгучий брюнет в перекосившемся пальто волок Пашу-Суету, который то вырывался, то шёл смирно, то вдруг начинал мычать.

Было ясно, что вся компания вусмерть пьяна.

– А я тебе говорила, – прошипела рядом Алина, – что с ней будут проблемы, с этой твоей! Вызывай наряд!

– А у вас тут не шумно ли? – с подозрением спросил один из командированных, упитанный дядька, похожий на бобра. – Когда мы заказывали номера, нам сказали, что место приличное!

– Нет, нет, у нас всегда спокойно, – уверила его Алина фальшиво. – Просто гости… отдыхают. Звони, Никит!..

– Чего звонить, – сквозь зубы пробормотал Никита, провожая компанию взглядом. – С ними вон кто!.. Не узнаёшь?

Алина уставилась, разглядела Пашу и ахнула.

– Вот именно. Ждать надо, а не звонить.

В лифте Даша и Джахан моментально отцепились от Хабарова, и тот подхватил невменяемого Пашу. Даша принялась рассматривать себя в зеркале. Джахан молчала.

– Я знаю, знаю, – сказала Даша её зеркальному отражению. Джахан даже не взглянула. – Я виновата. Ты мне всё скажешь потом.

– Я не стану ничего говорить, – отчеканила Джахан. – Это не имеет никакого смысла.

Макс Шейнерман, за всю спасательную операцию не сказавший ни слова, о чём-то напряжённо думал.

– Максик, – проскулила Даша. – Ты тоже на меня сердишься, да?

Лифт дрогнул, причаливая. Хабаров встряхнул Пашу, побуждая его к ходьбе. Макс вышел первым и огляделся. В коридоре никого не было, а камеры на третьем этаже все разом сломались, как только в президентский люкс въехала Даша, прямо в тот самый вечер и сломались – странная история.

В люксе было пусто и чисто, на малахитовом столе букет цветов – должно быть, маленький зайчик Никита велел поставить.

Хабаров сгрузил Пашу на диван – тамбовский авторитет в последне время только и делал, что отдыхал на диванах на оперативных квартирах. Даша сразу кинулась в ванную, заперлась, и там с шумом полилась вода.

Джахан включила чайник и достала из зеркального шкафа чашки – её любимые пиалы остались в доме.

– Ты как? – спросил Хабаров.

Он спрашивал о её ране, она поняла, конечно, но ответила совсем про другое:

– Мы никуда не продвинулись.

Хабаров наклонился вперёд и сильно потёр заросшие щёки.

– Подытожим. Яд, которым отравили Цветаева, швейцарского производства, штука дорогая и редкая, оружие спецслужб. Наши противники – профессиональные агенты. Один из злодеев, ресторанный певец, погиб. Остальных мы пока не знаем, но пытаемся установить. Цветаев в последнее время встречался с библиотекаршей Настей Хмелёвой. Их видела в электричке другая библиотекарша, Галя. Цветаев оставил нам след – два билета в кино в картотечном ящике, явный намёк, что рядом с ним кто-то находился. Возможно, Хмелёва, а может быть, и нет. То, что мы ищем, вероятнее всего, спрятано в галерее – Макс расшифровал подсказку Цветаева.

– Не до конца, – подал голос Шейнерман.

– Пусть не до конца, – согласился Хабаров. – Я думаю, что Цветаев почувствовал угрозу, может быть, неопределённую, потому что об угрозе он не сообщил, но перенёс тайник в галерею. Где он там может быть, нам тоже предстоит установить.

– То есть почти ничего, – заключила Джахан. – И никто, кроме тебя, не знает, что мы ищем! Если бы ты нам сказал, было бы проще.

– Я скажу, – пообещал Алексей Ильич. – Когда придёт время.

Паша на диване пошевелился и застонал, они на него оглянулись. Он закашлялся, резко сел и вытаращил глаза.

– Ни состава группы, ни численности, – продолжала Джахан, – мы так и не установили.

– Ё-моё… – простонал Паша и обоими кулаками изо всей силы стукнул себя по лбу. – Да что ж такое-то?!

– Стандартная группа – четыре человека.

– Я знаю, Алексей.

– Твою мать, – продолжал биться Паша. – А-а-а!.. М-м-м!..

– Вероника, – сообщила из коридора Даша. – В библиотеке в день смерти Цветаева шуровала Вероника. Кто подложил ему яд, я не знаю, а кто разгромил библиотеку, знаю.

Она вышла из ванной, розовенькая, посвежевшая, и от этой девчачьей розовой свежести синяки и раны на лице казались совсем ужасными, кощунственными.

Даша энергично вытирала мокрые волосы.

– Я поговорила с байкером по прозвищу Алик-Борода. По сведениям Алика, возле библиотеки крутился певец из ресторана, а в день, когда директора нашли мёртвым, он видел у забора Пашин байк.

– Врёшь! – провыл Паша. – Сука! Всё врё-о-ошь, проклятая! Не был я возле библиотеки! Я вообще на него не сажусь, на байк этот!

– Вот именно, – подхватила Даша, словно светскую беседу вела. – Паша на него не садится, байкеры мне так и сказали. Но возле библиотеки Алик-Борода видел именно его! Два раза! Один раз проехал, Паша попался ему навстречу. Другой раз проехал, Паша садился на байк. Только, сказал Алик, садился как-то странно, не с той стороны.

– Гады! Какие же вы гады! М-м-м! Всех порешу! Найду и раздавлю по одному! Жизнь положу, а раздавлю!

– Из чего следует, что на байк садилась Вероника? – морщась от Пашиных завываний, спросила Джахан.

– Я провела с ней в салоне красоты довольно много времени. Мне показалось, что она сильно переигрывает, изображая подругу местного авторитета. Как-то всё в одну кучу: любовные романы, новая грудь, бриллиантовые кольца, завтрак в постель! Это скорее… – Даша поискала определение, – оперетта, а не человек.

– Какая, на фиг, оперетта!.. Она-то человек, а ты гнида шпионская!

Если бы его, Пашу, как следует слушались руки и ноги, он бы давно бросился на них, всех бы зубами перегрыз, но руки и ноги не слушались, не шевелились, и броситься он не мог, от бессилия и унижения слёзы текли по его щекам.

На него никто не обращал внимания.

– У Вероники зазвонил телефон, и администраторша вынула его из сумки. Я, разумеется, разглядела фотографию. На фотографии Вероника верхом на мотоцикле. Очень красиво.

Даша швырнула полотенце в ванную, прошла и села в кресло.

– Ещё одно соображение. В первый же день я нашумела в ресторане. Если свидетелем шума был агент, он, разумеется, сразу понял, кто я такая и что я по его душу. Гражданские просто наблюдали представление. Да, Паша? Ты же ничего не понял?

– Чего я не понял? – спросил Паша.

– Вероника знала, кто я, и должна была меня нейтрализовать, пока я не догадалась, кто она. А теперь у меня к тебе вопрос, Паша. Один-единственный.

– Ничего не скажу! Хоть на куски режьте!

Даша подошла к нему и села рядом на диван.

– Мы тебя на себе пёрли, – произнесла она. – Чтоб ты нам ответил. И вопрос простой. Тебе Вероника позвонила и сказала, где меня искать? Что я к байкерам поехала? Чтоб ты на дорогу пацанов послал? Откуда твои люди знали, где я?

Паша молчал и кусал губы – всерьёз, до крови.

– Брось дурака валять, – велела Даша с досадой. – Сообрази уже! Мы свои, Паша! А баба твоя с сиськами распрекрасными и губами пришитыми как раз чужая! И обвела она тебя вокруг пальца, как дурилку малолетнего! Сколько лет ты с ней знаком? Отвечай быстро, не думая! Сколько лет?

– Года… два, – пробормотал Паша.

– До этого её видел?

– Не, не видел.

– Откуда она взялась?

– Так это… из Курска. Салон красоты приехала открывать, меня с ней братва и… познакомила!

– Откуда у неё деньги на салон красоты? Ну, Паша?!

– Почём я знаю!

– Байк она купила?

Тут он вдруг забеспокоился. Руки зашевелились, негнущиеся пальцы задвигались.

– Паша, байк кто купил?

– Вероника, – протянул он растерянно. – Она мне того… сказала, что всю жизнь мечтала. Прокатиться, в смысле. Чтоб я её покатал, в смысле…

– На какие шиши она его купила? На твои?

Пашу словно в лицо ударили. Он откинулся на спинку дивана и раскрыл рот.

– Не, на свои…

– Вот именно. На свои деньги, но на твоё имя. Ты её пару раз покатал, и дальше она на нём рассекала самостоятельно, без тебя. Всё верно?

– Дополнение, – подал голос Макс Шейнерман. – Вероника была записана в библиотеку.

– Американские любовные романы читала пачками, – подтвердила Даша.

– Елизавета Хвостова также видела её на мотоцикле возле библиотеки. Они встречались там несколько раз, Елизавета узнала её по заколке, хотя на мотоцикле Вероника была в шлеме. Заколку Елизавета запомнила.

– И стрелки, – напомнил Хабаров. – В первый день в меня стреляли мотоциклисты. Логично предположить, что стрелков было двое – певец и Вероника, мобильная группа.

Джахан поставила на столик чашки и принялась наливать чай, высоко поднимая и опуская носик чайника, и ни одна капля не пролилась, ничего не брызнуло на стол. Хабаров смотрел на её руки.

– Кто тебе сказал, где меня искать, Паша? – повторила Даша.

– Она. Вероника.

– Ты взял меня в плен, всех нас отвлёк от дела. Молодец Вероника!.. Выиграла время.

– Да кто вы такие-то, вашу мать?

– Контрразведка ГРУ, – произнес Хабаров буднично, словно признавался, что они все сотрудники бухгалтерии автотранспортного предприятия. – Специальная группа.

– Да ладно! И бабы – группа?!

– Ты бы лучше молчал, Паш, – посоветовала Даша. – А то прям как рот откроешь, так глупость и ляпнешь!..

– Значит, так. – Хабаров поставил чашку. – Сейчас нам нужно разойтись до утра. Даша, этого ты вывозишь.

– Опять?! Не хочу я его вывозить!

– Тащить его сюда – твоя идея, – вставила Джахан.

– Как бы мы узнали, кто на меня бандитов натравил?! А он нам всё сказал!..

– Быть не может, чтобы ГРУ, – пробормотал Паша жалобно. – Гоните вы!.. А?.. Мужики?..

Джахан поднялась:

– Я поменяю ему повязку, у него рана течёт. И забирай его, Даша!..

– Джо, завтра поможешь мне в библиотеке. И ты, Даша. У меня есть одно соображение, но я пока не готов о нём рассказать. Мне нужно сходить в театр, а потом пристроить собаку, – сообщил Хабаров.

– Какую собаку? – удивилась Даша. – Ты завёл собаку?! Ах да-а-а… А в театре что? Премьера? Макс, почему ты всё время молчишь? Ты меня нервируешь!

– Я не молчу, – сказал Шейнерман. – Я думаю. Я не умею разговаривать об одном и думать о другом.

Джахан разложила на кресле железный чемоданчик, вытащила стерильные салфетки и пластырь и приказала Паше:

– Ложись и не дёргайся.

Он покорно выполнил команду. Даша усмехнулась.

– Где сейчас может быть твоя красотка? – спросил Хабаров. – Вероника?

– Где ей быть… Небось дома телик смотрит. Или в кафе зависает, где кальян… В японском, «Такаси» называется. Там суши вкусные, она их до смерти любит, и борщ тоже ничего, съедобный. А чего? Вы её в ментуру, что ль, отволочёте?

– Волочь – не наша задача, – отрезала Даша. – Без нас есть кому волочь, Паша, бестолочь ты последняя! Охотник за привидениями!

– Может быть, успеют, – сказала Джахан, поливая присохшую Пашину повязку перекисью, – и она ещё здесь. Вряд ли за час она смогла что-то предпринять.

– Ну, будем надеяться, – сухо заметил Хабаров.

– Слышьте, вы, крутышки, – вдруг встрепенулся Паша. – А мне теперь чего делать? Я вас всех в лицо знаю, а вы сами сказали, что вы… того… разведка. Завалят меня всё же, да?

– Начинается, – пробормотала Даша.

– Наши лица никого не интересуют, – сказал Хабаров. – У нас они всё время одни и те же. Мы с ними живём и работаем.

– А если я кому… того… сболтну, что вы разведка?

Даша подошла и наклонилась над ним, опершись руками о спинку дивана, на котором он лежал.

– Ты мне мешаешь, – сказала Джахан недовольно.

– Да кто тебе поверит, Паша! – Даша состроила рожу. – Это тебе во сне со страху привиделось!.. А нас ты точно больше никогда не увидишь.

– Я закончила. – Джахан распрямилась. – Забирай его.

На библиотечном крыльце Хабаров на миг задержался, потом всё же споткнулся о старинный чугунный утюг, сбросил его с крыльца и, сокрушаясь, полез в кусты.

– Да что ж всё не слава богу, – пробормотала выглянувшая на шум Светлана Ивановна. – То герань, то утюг!.. Что вы под ноги не глядите совсем, товарищ проверяющий!..

– А что, Светланочка Ивановна, – сказал Хабаров и повёл рукой вокруг. – Сегодня совсем весна, вот ведь что делается!..

И вдохнул полной грудью, как бы в подтверждение того, что – весна.

– Да, – согласилась Светлана Ивановна. – Погода и впрямь балует.

– Так в Москву неохота!

– А что? – Она сдёрнула с носа очки. – Уже собираетесь?

– Куда ж деваться, дорогая вы моя Светланочка Ивановна! Куда нам деваться, мы люди подневольные. Вот чайку попьём, – и он потряс перед библиотекаршей сумкой, болтавшейся на плече, намекая, что в сумке угощение к чаю, – в последний раз списки сверим, и на поезд.

– Соскучились небось? – добрым голосом сказала Светлана Ивановна. – Кто там у вас, в Москве-то? Детишки?

– Детишки, – подтвердил Хабаров. – Марфа и Тёмочка. Да я вам фотографии покажу!

Библиотекарша немного скисла. Хабаров знал совершенно точно, что нет тяжелее испытания разглядывать фотографии чужих отпрысков и чужих отпусков!..

– И в отделе заждались, у нас там сокращения прошли, работать некому. А всё-таки меня к вам прислали, вырвали из контекста жизни управления, видите, какое внимание.

– Да уж, – пробормотала библиотекарша. – Внимание.

– А когда я в первый день пришёл, вы меня ещё за ревизора приняли, – вдруг вспомнил московский проверяльщик, – вы обо мне кому-нибудь сообщили?

Она смотрела на него, не понимая.

Хабаров наддал:

– Приехал, мол, человек из Москвы, проверять нас будет. Наверняка ведь позвонили, а, Светлана Ивановна?

– Да кому я позвонила! – Она даже слегка покраснела. – Настя сама звонила, так я ей сказала, что человек из Москвы прибыл, сейчас осваивается. А что такое? Нельзя было?

– Это я к тому спрашиваю, – понизил голос Хабаров, – что нам нужно удостоверения на другой манер переделать. А то ведь пугаются люди, рядовые работники! Вот хорошо вы Насте сказали, а если б в министерство стали звонить, что, мол, за проверка! А проверки никакой и нет, мы просто помощь оказываем. Это же другое дело!

– Другое-то другое, – согласилась библиотекарша, несколько уязвлённая «рядовым работником». Какой она «рядовой работник»! Она обязанности заместителя директора исполняет!.. – Ну, пойдёмте, чай там у нас накрыт…

Следом за Светланой Ивановной Хабаров вошёл в «абонемент», привычно заглянул за шкаф, где привычно попивали чаёк Настя и писатель Мурашов-Белкин. Галя вскочила ему навстречу, чуть не опрокинув кружку с хвостиком чайного пакета, намотанного на ручку.

– Доброго всем утречка, – бодро сказал Хабаров. – А у меня тортик вафельный, свежий, сейчас на площади купил.

– Я так вафельные люблю! – преданно воскликнула Галя, а Настя засмеялась.

– Что-то вы с тортиками зачастили, – едко сказал писатель. – У нас девушки-то обычно на диете! Вот Галя. Ты на какой диете сейчас?

– На рисовой, – зарделась Галя. – Но я ж не могу, когда торт! Я лучше вечером не поем, чем без торта останусь. А, Светлана Ивановна?

– Да я вообще не пойму, зачем они вам, молодым, сдались, диеты эти! От них вреда больше. Я вот как не поем, так прямо не могу, на людей с голоду бросаюсь. А чай пустой? Сидишь, хлебаешь, от него ещё больше на еду позывает.

– А я на диете Малышевой худела, – поделилась Настя. – Так помогло! За один курс шесть килограммов скинула, и, главное, есть совсем не хочется. Когда голодно, трудно, конечно.

– А ваша жена? – спросила Галя у Хабарова. – Она какие диеты соблюдает?

Он махнул рукой:

– Да все подряд! Как новую прочтёт в журнале, так и давай соблюдать, хоть из дому беги! Нормального борща не допросишься, всё какие-то вегетарианские!

– Э, не скажите, – вступил писатель. – Не скажите!.. Моя мамаша такой борщ варила без всякого мяса, а вкуснотища! И густой, ложкой не зачерпнёшь! А уж если сметанки в него добавить, так вообще пальчики оближешь!..

Хабаров порезал на квадратики хрустевший под ножом вафельный торт, пальцем подобрал со стола крошки и отправил в рот.

– Давайте блюдца, давайте!..

Когда по первому куску съели, разобрали по второму и заново поставили чайник, зазвонил телефон.

Галя кинулась, побежала и позвала Светлану Ивановну. Голос у неё был перепуганный.

– Говорят, из администрации, – шепнула она, когда библиотекарша подошла. – Не знаю кто! Вроде как из приёмной.

Звонили действительно из мэрии, вызывали Светлану Ивановну на ковёр, сию секунду и безотлагательно. Она повесила трубку и стала торопливо и неуклюже обуваться.

– Вот оно и пришло, – бормотала она, засовывая ноги в дубовые, как голландские деревянные башмаки, весенние туфли. – Вот и началось. Видно, новое начальство над нами ставят. Ах, беда, беда. Без Пети пропадём теперь. Всего-то несколько денёчков и дали нам передохнуть, и вот…

– Да не отчаивайтесь вы так, – сказал Хабаров. – Может, ещё ничего! Может, грамоту вам дадут.

– Да какую там грамоту, что вы говорите, – вступил писатель. – Закроют библиотеку, точно вам говорю! Покуда Пётр Сергеевич хлопотал, всё держалось, а без него – кому оно нужно?.. Я вам говорю, целенаправленно гробят культуру, изничтожают! Чтобы из всех нас безмозглых рабов сделать! Безмозглыми управлять проще.

– Что вы пугаете? – чуть не плача спросила Светлана Ивановна и полезла в сумку за таблеткой. – Что вы каркаете? Ну, схожу, послушаю, вдруг ничего, не уволят меня окончательно-то!..

– Может, вас проводить? – переглянувшись с писателем, участливо предложила Настя. – А то ещё давление подскочит!

– Галя проводит, – сказал Хабаров как-то так, что стало ясно – проводит именно Галя.

Писатель с Настей остались за столом, а Хабаров довёл Светлану Ивановну и Галю, которая то и дело оборачивалась и порывалась что-то ему сказать, до двери, закрыл её и вернулся.

Минуту все молчали и смотрели друг на друга.

– Додумался всё-таки, – усмехнулся Мурашов-Белкин, вытянул ноги и закинул руки за голову.

– Я не один, – предупредил Хабаров.

– Так и я не один, – заявил писатель и показал на Настю.

– Устроим погоню? – осведомился Алексей Ильич. – Перестрелку? В сводки попадём?

– Где мы просчитались? – деловито спросила Настя. – Можете сказать?

Хабаров стоял, перекрывая выход из закутка. Он знал, что где-то рядом Джахан и Даша с её винтовкой, но не видел их.

На своих девчонок он надеялся больше, чем на группу быстрого реагирования, которая тоже была где-то рядом.

– Писатель просчитался прежде всего с Моршанском, – сказал Хабаров. – В Моршанске вы никогда не жили. Последний Мурашов-Белкин, который на самом деле оттуда родом, умер в девяносто третьем году.

Писатель молча смотрел на него.

– В тамбовском ТЮЗе никогда не ставили «Кота в сапогах». Хотя это так логично – детский театр и «Кот в сапогах»! Но… в Тамбове его не ставили. Я навёл справки. И вы странно себя вели. Все эти разговоры о гибели культуры и закрытии библиотек – слишком похоже на фарс, пародию. Так мог бы рассуждать персонаж из кино, а вовсе не тамбовский старожил. Уверяю вас, тамбовчане и не такое переживали! Внезапная смерть директора библиотеки и гибель культуры никак… – Хабаров поискал слово, – не коррелируют.

– А я? – спросила Настя.

– На вас навёл Цветаев. Он не до конца вам доверял, хотя, разумеется, вы сделали всё, чтобы усыпить его бдительность. Но он был очень опытным агентом, слишком опытным!.. Как нормальный мужчина, он принимал ваши ухаживания, но всё же немного сомневался.

– Старый хрен, – сказала Настя, пожалуй, с уважением. – Я не смогла запудрить ему мозги?..

– Смогли, – успокоил её Хабаров. – Вы же сумели подложить ему ампулу в ботинок, да так, что он ничего не заметил! Это подвиг, обвести вокруг пальца такого опытного человека! Но не до конца. Всё же он сомневался и оставил нам некоторые наводки. И потом. Зачем вы отправили своих бойцов – Веронику и этого певца – ликвидировать меня в первый же день?

– Я говорил, что из этого ничего не выйдет! – воскликнул бывший писатель, подтянулся, сел прямо и уставился на сообщницу. – Я говорил, а ты меня не послушалась!

– Из покушения я сделал вывод, что возможны два варианта: или меня вели из Москвы, но я не заметил слежку. А я не мог не заметить. Или, обнаружив, что я здесь, приняли спонтанное решение ликвидировать. Я склонялся ко второму варианту, потому что нападение явно не подготовили. Стреляли почти вслепую, через кусты, шансов попасть было очень мало.

– Шанс был, – сказала Настя.

– Был, – согласился Хабаров. – Никто здесь, на месте, ничего не знал о нас. Значит, вам сообщили. Кто мог сообщить? Только библиотекари. Вам о московском проверяющем сказала Светлана Ивановна.

– Мокрые курицы, – выговорила Настя. – Как они мне надоели. Как вы все мне надоели!..

Бывший писатель сделал движение, и Хабаров перехватил его.

– Это не имеет смысла, – сказал он – Вы же понимаете. Один из ваших погиб, женщина-мотоциклист у нас. Почему вы не ушли после смерти Цветаева?

Писатель посмотрел на Хабарова.

– А вы бы ушли? Он заморочил нам голову, старый пёс! Задание было не выполнено. Мы избавились от него, но не получили то, что нам нужно. Операция затевалась ради его тайника.

– И вы не нашли тайник, – уточнил Хабаров.

– Не нашли, – признался бывший писатель.

Во сне Макс Шейнерман видел серенькие сугробы, какие-то купола, заборы, раскисшую дорогу, а за ней поле в тёмных проталинах, как будто в пролежнях.

Ещё видел Елизавету Хвостову, но как-то отдельно от весенней тоски. Она шла по улице, у неё были румяные щёки, весёлые глаза, и говорила она так, что ему всё время хотелось её слушать.

Хотя во сне он не мог вспомнить, что именно она ему говорила.

Ещё он спорил с отцом, который уверял его, что холодные математические схемы ничто по сравнению с полнокровной правдой жизни.

Ты знаешь, что такое «осим хаим», вопрошал отец. Это значит – наслаждение жизнью, а ты не умеешь наслаждаться ничем! Ты даже от науки не получаешь удовольствия! Ты одолеваешь её, как будто она твой враг! Ты что, хочешь прожить всю жизнь, одолевая врагов?..

Макс проснулся и некоторое время лежал, не открывая глаз.

Что-то случилось во сне, но он не мог разобраться, что именно. Нечто такое, что требовало его внимательного и честного осмысления.

Он встал и взялся было за кофе, но тут вдруг всё сложилось в голове.

Так чётко, что он даже зажмурился.

Первым делом он посмотрел в словаре определение слова «сретение» – встреча, соединение. В религиозном отношении праздник Сретение Господне – это в том числе и приход весны, момент, где встречаются весна и зима. Макс точно знал, где он видел эту встречу. Зима отступала, а весна потихоньку брала своё.

Он быстро оделся, натянул дафлкот и кеды и бегом кинулся по улице.

До галереи он добежал в два счёта. Охранник поднялся было ему навстречу, но Макс сунул ему под нос удостоверение, даже не посмотрев какое именно. Видимо, это было какое-то всесильное, замечательное удостоверение, потому что охранник немедленно выпучил глаза и взял под козырёк.

Макс взлетел на второй этаж и распахнул дверь в кабинет Бруно Олеговича.

Тот, хмурый по утреннему времени, пил растворимый кофе из большой кружки – рядом на столе стояли банка и электрический чайник – и, морщась, подписывал бумаги.

– Здрасти, – сказал Макс Шейнерман и прошёл в кабинет.

Директор так удивился, что немного пролил из кружки на бумаги и стал торопливо смахивать, оставляя длинные коричневые следы.

– Как неожиданно-то, – забормотал директор, – доброе утречко, здравствуйте, господин Шейнерман! А чему, так сказать, обязаны в такую, так сказать, рань?

– Как называется эта картина?

Макс сбросил пальто на директорский стол, подошёл и снял картину со стены. Бруно Олегович уставился на него в испуге.

– Там написано должно быть. Как-то… я забыл… А, «Сретение», кажется!.. Видите, с одной стороны зима, снег лежит, а с другой – уже весна. Весна, как говорится, идет, весне дорогу!..

На обороте деревянной рамы, похожей на ящик, было написано «Сретение».

Макс глубоко вдохнул и сильно выдохнул.

– Я посмотрю? – полуутвердительно заявил он, полез в рюкзак и извлёк оттуда тонкий и острый инструмент.

Бруно Олегович опустился в кресле. Рука его потянулась к телефону.

– Не нужно никуда звонить, – не оборачиваясь, приказал искусствовед. – Сидите спокойно.

Лезвием непонятного инструмента Шейнерман подцепил раму, развалил её на две части, и на диван выпала старая книга в малиновом переплёте. Искусствовед с мировым именем подобрал книгу и прочитал название:

– «Империализм и эмпириокритицизм», Владимир Ильич Ленин.

Бруно Олегович ещё немного помолчал, потом осведомился осторожно:

– И… что? Интересная книга?

– Весьма, – ответил Макс Шейнерман, защёлкнул раму, как сундучок, и аккуратно пристроил обратно на стену. – Эту картину я потом у вас куплю.

– Да мы вам так подарим! Договоримся с художником и подарим!

– Нет, нет, я куплю. До свидания.

– Всего хорошего, – привстал Бруно Олегович.

Макс Шейнерман натянул пальто, сунул под мышку томик Ленина и удалился из кабинета.

– Всей группе выражается отдельная благодарность Главнокомандующего, – закончил чтение генерал и захлопнул папку. – Всем спасибо, товарищи офицеры. Вопросы?

– Разрешите?

Хабаров чуть скосил глаза к носу – ну, конечно, Дашка, а как же!

– Пожалуйста.

– Что мы искали, товарищ генерал?

– И нашли! – воскликнул генерал с улыбкой. – Вот это самое главное. Искали – и нашли.

– Мы нашли книгу Владимира Ильича Ленина, – не по уставу перебила его Даша. Она стояла, как положено, по струнке, руки вытянуты. Злосчастный локоть, на который она так неудачно упала, нещадно ныл. Врач в госпитале сказал – вы доиграетесь. Он сказал – берегите себя. Он сказал – никто не молодеет, и вы тоже! Даше в тот момент стало смешно. – Именно за ней охотилась иностранная разведка? Именно её столько лет в Тамбове охранял Пётр Сергеевич Цветаев?! Именно о ней знал полковник Хабаров и не знал никто из нас?

– Вы… садитесь, товарищи офицеры, – предложил генерал. – В девяностых, когда всё развалилось, в спецслужбах тоже был… раздрай. Не такой, как везде, но всё же, всё же… Никто не понимал, что будет дальше. Я вам не шутя, серьёзно говорю: был министр, который считал, что всю оперативную информацию по нашим нелегалам, которые по всему миру работают, мы должны передать в ЦРУ. Они, мол, теперь наши лучшие друзья, железный занавес рухнул, нынче весь мир – одна большая семья. Очень, очень активный был министр, к президенту тогдашнему вхож, убедителен сверх всякой меры!

– Да это невозможно, – выпалила Даша и оглянулась на группу, – своих сливать!

– Невозможно, – согласился генерал. – Но тогда всякое могло произойти. Министр этот на место главы нашего ведомства своего человека продвигал, а к нему прислушивались, я же говорю!.. Может, он кому-то что-то пообещал, на Западе, я имею в виду, точно не знаю, врать не буду. Только наш тогдашний шеф решил от греха подальше всю информацию по действующим на тот момент нелегалам-разведчикам собрать и спрятать, а личные дела, дискеты, все упоминания уничтожить. Были сделаны микрофильмы и помещены в корешок этого самого «Империализма и эмпириокритицизма». Охранять его назначили Цветаева, опытнейшего и надежного человека, и место определили – Тамбов. От столицы не далеко и не близко, добраться легко, догадаться трудно. Пётр Сергеевич, повторюсь, опытный был сотрудник, тёртый. Он, когда неладное почуял, книгу с микрофильмами в другое место перепрятал – в галерею!.. На то он и профессионал, что мог нестандартные решения принимать. И даже дама сердца его ни в чём не убедила. Убить убила, только всё равно он ей не верил. Вот вам и сретение, товарищи офицеры.

Генерал помолчал немного.

– А информацию долго искали, годами, – продолжил он задумчиво. – И с той стороны, и с нашей. Да так и не нашли. И знали о том, что она вся спрятана, только мой шеф да я. Ну и, видимо, тот самый министр догадывался, который собирался её рассекретить. Он долго бился! Такие интриги тут крутил, и не рассказать. Ну а потом время прошло, его в отставку отправили, и всё заглохло.

– Почему они активизировались именно сейчас? – это Джахан спросила.

– Так он после отставки в Штаты уехал. И совсем недавно там помер. Архивы остались, по всей видимости. Вот они и зашевелились. Такой лакомый кусок!.. Там в списках половина агентов действующих, многие, конечно, уже не работают, но и осталось много!.. Можете себе представить потери, которые могли быть, попади списки в ЦРУ? Да, впрочем, чего там представлять-то, все всё понимают.

Генерал махнул рукой и по очереди оглядел каждого.

– Ну? До вечера, ребятки. Вечером по традиции банкет, веселье, возлияния всякие, излишества. Ещё есть вопросы? Тогда все свободны. Погордитесь собой, погордитесь! Есть повод. Все поняли?

– Есть погордиться собой, – отчеканил Хабаров.

Остальные промолчали.

Перед знакомой дверью Макс помедлил.

Это было чистейшим малодушием, и вообще напоминало сцену из кино – герой тянет секунды перед тем, как нажать на звонок, – Макс морщился, но ничего не мог с собой поделать.

Он не был здесь много лет, жизнь с тех пор прошла. Несколько жизней, если быть точным!..

Ему было странно, что ничего не изменилось – те же высокие пыльные окна в подъезде, тот же отдалённый шум города за старинными стенами, та же лестница, поднимавшаяся пологими маршами. Даже кот, встретившийся ему на площадке третьего этажа, показался Максу старым знакомым.

Кот сидел под дверью на коврике и смотрел подозрительно.

Макс остановился и тоже посмотрел на кота подозрительно.

– Ты чей? – спросил Макс. – Ты здесь живёшь или ты приблудный?

Кот дёрнул хвостом и повёл ушами.

– Я же тебя не знаю!

Макс наклонился и погладил его. Тот брезгливо отстранился.

Когда-то у соседей было принято звонить в квартиру, если кот возвращался с прогулки и сидел под дверью, но кто сейчас выпускает котов гулять на московские дворы?!

Понимая, что делает что-то не то, Макс позвонил в солидный золочёный звонок. Внутри приглушённо зазвенели колокольчики, и дверь распахнулась.

– Не ваш? – спросил Макс, кивая на кота.

– Как не наш?! Конечно, наш! – вскричала девица в рваных джинсах и маечке с бретелькой через плечо. В одной руке у неё было яблоко, а в другой толстая книга, на носу – очки.

Кот, не удостаивая Макса взглядом, неторопливо потянулся в квартиру.

– Спасибо, что позвонили, – продолжала девица. – Он приходит и сидит как дурак. Никак не научится пользоваться ключами! Или хотя бы телефоном!..

Макс улыбнулся и кивнул на толстую книгу.

– Экзамены?

– Ага, – безмятежно кивнула девица. – Гомер и ветер в паруса!..

Макс подумал секунду:

– Странно, как смертные люди за всё нас, богов, обвиняют! Зло от нас, утверждают они; но не сами ли часто гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?..

Девица тоже секунду подумала, а потом заключила:

– «Одиссея».

– Точно. Ни пуха ни пера.

– К чёрту.

Дверь с шумом захлопнулась, и Макс пошёл дальше.

Когда-то именно в этом доме он тоже зубрил науки и таскал за собой толстую книгу – учебник физики. Он ничего в ней не понимал, в физике!.. Ему нравилась математика – стройные, красивые, холодные схемы, – и отец ругал его за это.

Впрочем, когда Макс учился в этом доме, его уже никто и ни за что не ругал.

Когда остался один пролёт, Макс остановился и принюхался.

Вот это был удар. В самое больное место.

Здесь пахло так, как всегда пахло в детстве, когда его привозили в этот дом, и он знал, что впереди праздник, пир!.. Пахло тестом, ванилью, мясом, свежим огурцом и ещё чем-то прекрасным, принадлежавшим будущему веселью. Пахло радостью жизни, родителями, свободой, всеми праздниками на свете, символом которых был «наполеон» в тридцать слоев!

Вот тут он чуть было не повернул назад.

…Я зря всё это затеял. Никому не нужна экскурсия в прошлое, ничего не вернёшь, да я и не хочу возвращаться!.. Я не хочу, я придумал всё это в сентиментальном порыве, а сейчас не хочу.

Сбежать вниз, сесть в такси, приехать в Шереметьево, и через два часа я уже буду дома. Балтика, ветер, одиночество, много свободного времени. Мне больше ничего не нужно.

«Когда так много позади всего, в особенности – горя, поддержки чьей-нибудь не жди, сядь в поезд, высадись у моря».

Макс пересилил себя и дошёл до двери, и ещё тянул секунды, собираясь с силами.

Он всё ещё стоял и ругал себя, когда дверь открылась.

– Мальчик мой!

Тётя Фуфа простёрла руки, сгребла его в охапку, прижала к груди и немедленно зарыдала.

– Маленький! Ты приехал! Ты наконец-то приехал к тёте!..

Слёзы капали Максу на пальто, и пахло от Фуфы так, как всегда, он вспомнил и этот запах – кухни, сдобы, сладких духов, валериановых капель и лаванды. Они все – и мать, и её подруги – подкладывали эту лаванду в гардероб, чтоб из одежды выветрился запах «учреждения». Они все где-то служили, и им не нравились запахи «службы»!

– Почему тебя так долго не было?! Где тебя носило?! Тётя могла умереть, не дождавшись!..

Макс прижимался к ней, как маленький, и сердце у него дрожало.

Тут что-то случилось. Произошло какое-то движение, быстрый промельк, и перед его глазами возникла Марочка.

Она стояла в проёме, прижав к груди полотенце, и губы у неё тряслись, лицо ходило ходуном.

– Марочка, – проговорил Макс с трудом. Его подбородок лежал на плече у тёти Фуфы, и она гладила его по спине и по голове.

– Он приехал, – прошептала Марочка. – Это в самом деле он, и он приехал!.. Фуфа, к нам приехал наш мальчик!..

– Я вижу, – прорыдала Фуфа. – Я сейчас обнимаю его своими собственными руками и не верю своим собственным глазам.

– Фуфа, я тоже хочу его обнять!

– Подожди, Мара!

Макс раскинул руки за спиной у Фуфы, и Марочка бросилась и прижалась к Фуфиной спине.

Извернувшись, Макс дотянулся и поцеловал её в сморщенную щёку. И эта щека пахла дивно и знакомо – тальком, розовым маслом и немного канифолью. Марочка всю жизнь играла на скрипке.

– Мы должны как-то попасть в дом, – проговорила Фуфа, осыпая поцелуями его шею и подбородок. – Иначе мы все упадём замертво прямо здесь!.. Марочка, обними его! Что ты стоишь там, как чужая женщина?!

И немного подвинулась.

Марочка теперь прижалась к нему, и Макс подхватил её на руки, поднял высоко. Марочка завизжала от счастья и обняла его за голову.

– Как ты вырос, как невозможно ты вырос! Мара, посмотри, он совсем взрослый мужчина!.. Как будто настоящий!

– Тётя Фуфа, я и есть мужчина.

– Бог мой, что он говорит! Какой мужчина?! Ты ребёнок! Ре-бё-нок! – с наслаждением повторила она и закрыла глаза. – К нам приехал наш ребёнок!

– Мальчик, – выговорила Марочка, которую он всё ещё держал на руках. – Почему ты не приезжал так долго?..

– Я скотина.

– Это правильная самокритика, – подхватила несколько пришедшая в себя тётя Фуфа. – Но мы не станем тебя ругать, ты же таки приехал! Мара, слезь с него и помешай мясо! Оно подгорает, я чувствую сердцем.

– Если ты чувствуешь что-то сердцем, прими нитроглицерин, – отозвалась Марочка. – Натан подъедет к вечеру, а Володя и дядя Миша уже скоро! И вообще все, все приедут! Мы тебя так ждали, мальчик! Так ждали!..

Макс осторожно опустил Марочку на пол и поцеловал ей руки по очереди. Она тихонько, словно тайно, словно этого уж точно никто не должен видеть, погладила его по щеке.

– Мальчик, скорее в дом, в дом!.. Что ты хочешь сразу покушать? У нас только что сварился куриный суп, и Мара наделала домашней лапши! Ты же любишь домашнюю лапшу! Мара, подай ему тапочки!

– Фуфа, успокойся. Дай ему отдышаться.

Отдышаться было необходимо.

Макс зашёл в квартиру, дверь бабахнула, закрываясь. В громадной полутёмной прихожей всё было по-прежнему – полосатые обои, дубовая вешалка с перекладиной, громоздкий комод, на котором стояли сухие цветы и лежала пара летних шёлковых перчаток, должно быть, Марочкиных, медное ведёрко для угля, которое приспособили, чтобы ставить зонты, креслице, чтоб удобно натягивать башмаки.

Макс огляделся. В глазах щипало и трудно было собраться с мыслями.

Тётки, маленькая и большая, с двух сторон рассматривали его со смесью умиления, восторга и тревоги.

Макс сунул ноги в подставленные клетчатые тапочки и пошёл по коридору, заглядывая в знакомые двери.

В гостиной был накрыт стол в тёти-Фуфином духе – казалось, что ожидается по меньшей мере сто пятьдесят гостей, и все они по крайней мере неделю не ели!.. Больше того, к главному столу был подставлен ещё один, маленький, ибо большой не вместил всех яств и напитков.

– Булочки, – жалобно сказала Фуфа. – Скушай сразу булочку! Ты же с дороги.

– Фуфа, пусть он хотя бы руки помоет.

Макс взял с гигантского блюда «булочку», откусил и застонал.

– Я же говорю, он голодный! Неизвестно, чем он питался все эти годы!

– Из него вырос такой красавец, что питался он, должно быть, хорошо!

– Мара, как он мог хорошо питаться, если за ним не смотрел никто из взрослых?

Пока тётки препирались у двери, Макс медленно обошёл гостиную по периметру за спинками богатых стульев. Всё было на месте – горка с хрусталём и другая, с фарфором, комод тёмного дерева, картины на стенах. На одной изображены гондолы, мосты и дворцы, должно быть, Венеция, на другой девушка с кувшином, а на третьей гавань и античные развалины.

Маленький Макс очень любил именно гавань – там можно было подолгу рассматривать лодки, парусники, людей, и ему казалось, что он слышит скрип мачт, плеск воды, хлопанье парусов, иноземную речь и крик чаек. Став постарше, он полюбил девушку – под тонкой туникой, пронизанной итальянским солнцем, угадывались очертания тела, и это было так соблазнительно, так волновало…

Он дожевал булку и взял со стола ещё что-то, зная, что Фуфа не отстанет, так и будет наседать, чтобы он немедленно «покушал»!..

– Мальчик, помой руки, и мы садимся за стол! Дядю Мишу и Володю ждать не будем.

– Как это за стол, – перебила Марочка и сделала Фуфе страшные глаза, – нам ещё нельзя за стол!..

– Мара, что ты городишь, только послушай себя!

– Фуфа!

– Ах, я забыла, и вправду нельзя.

Макс оглянулся от окна, тётки стояли в дверях и любовались на него. Он раскинул руки, в два прыжка допрыгнул до них, обнял, закружил. Тётки взвизгивали и хохотали.

Макс чуть не плакал.

В кабинете – следующей комнатой был кабинет, откуда он когда-то смотрел на медведя, – были опущены жёлтые шторы, и в солнечном осеннем полумраке вырисовывались резные ноги гигантского письменного стола, сияли корешки книг и фотографии – вот Фуфа с Мишей, совсем молодые, их родители, тоже не старые, и Миша, один из четверых детей, упитанный бутуз в матроске, палец во рту, глаза испуганные, вот-вот заревёт. Марочка играет на каком-то концерте, тоненькая, одухотворённая, скрипка под щекой и смешное концертное платье. Макс смутно помнил что-то связанное с этим платьем, его долго шили, а потом пришлось перешивать, потому что Марочка от волнения страшно похудела, и Фуфа переделала его за одну ночь. Николина Гора, дача, лето, заросли и какие-то дети, очень много, Макс узнал только себя, Володю, соседскую девчонку Свету и дяди-Мишину таксу по кличке Вектор. У Вектора был скверный характер, это Макс тоже помнил, и вспомнил, как взрослые рассуждали, что таксы вообще довольно вредные. Вредного Вектора тем не менее все любили и старались ему угодить. Вот Макс с родителями, уже в Малаховке, у отца в руках бадминтоновские ракетки.

…Почему всё так быстро? Я не могу этого понять! Зачем это придумано – чтобы жизнь проносилась моментально? Почему нельзя было придумать по-другому? Почему нельзя как следует понять, прочувствовать, порадоваться? Почему на это не отпущено ни времени, ни осознания?

…Непонятно. Непонятно.

Потом Макс увидел собственный диплом об окончании института – в солидной деревянной раме. Оценки «отлично» проставлены во всех графах, и внизу, мелким шрифтом напечатано: «Спецкурсы – 12, из них «отлично» – 12».

Опять защипало в глазах и немного сбилось дыхание.

Копию его диплома Фуфа пристроила на стену, на самое почётное место, в дяди-Мишином кабинете – где всё это время была копия его самого?..

Он отвернулся от диплома – так стыдно ему было! – отдёрнул штору и глянул вниз.

Деревья разрослись, и видно было плоховато, но он тем не менее увидел медведя! Тот был пыльный после лета, какой-то клокастый, словно не до конца перелинявший. Медведь сидел посреди вольера и лениво чесал задней лапой ухо.

– Тётя Фуфа! – завопил Макс в совершенном восторге. – Смотрите! Тут медведь! Марочка!

Тётки вбежали одновременно, у них были перепуганные лица. Они подумали, что-то случилось.

– Медведь! – повторял Макс, коленями стоя на дяди Мишином кресле и выглядывая в окно. – Он на месте!

– Какой медведь?!

– Фуфа, ты забыла, он любил смотреть на медведя! Ну?! Ты что?

– У меня чуть сердце не разорвалось!

– Если у тебя разрывается сердце, прими нитроглицерин!..

Макс смотрел на медведя, улыбался от счастья, а тётки хлопотали вокруг него, и жизнь в этот миг была простой, понятной и прекрасной.

– Слезай оттуда, мальчик, ты ещё ничего не поел! Мара, ты заварила лапшу в бульон? Бог мой! Яйцо! Оно перекипит и станет резиновым! Мара, сними ковшик с огня!

Потом Макс сидел на кухне, огромной и очень неудобной – в ней было всего одно окно, всегда темновато и холодно. Кухонный стол оказался заставлен ещё какими-то блюдами, которые, по всей видимости, не смог вместить обеденный. Блюда стояли в два этажа. Макс хлебал огненный бульон – яйцо светилось в прозрачной глубине бульона и ничуть не было резиновым, – а тётки смотрели на него. Марочка вытирала полотенцем и без того сверкающие фужеры, а Фуфа обмахивалась журналом.

– Почему ты ни разу не приехал?

– Марочка, мы договорились, что не станем его ругать!

– Не станем, Фуфа. Но почему?

Макс посмотрела на тёток.

– Я не мог, – сказал он глупую глупость.

– Марочка, он не мог.

– А мы? – горестно спросила Мара и на миг перестала вытирать фужеры. – Как же мы? Без тебя?

– Вы справились, – буркнул Макс, которому нечего было сказать и нечем оправдаться.

– Мы уже почти умерли от старости и болезней.

– Марочка, ещё не до конца.

– Расскажи нам, как ты жил. Нет, мы видели тебя по телевизору…

– И ещё мы читали о тебе в специализированных изданиях, – подхватила Фуфа. – Мы так гордились тобой! Но совершенно не знали, как ты живёшь! Ты же ничего не рассказывал, даже когда звонил.

…Что он мог сказать? Чем оправдаться?

Если бы не Джахан, он не решился бы приехать к ним и сейчас – слишком жаль ему было себя и ушедшей жизни, и он не хотел вспоминать! Но Джахан почти заставила его! Он не знал, куда деваться от стыда и любви, не знал, что придумать, чтобы как-то утешить их, и понимал: никак не утешишь – время почти вышло, Макс потерял его слишком много, извёл, упустил!..

…Может, если бы он не упустил время, хватило бы хоть на что-то – на осознание и понимание, на возможность порадоваться друг другу, пока все ещё здесь?.. Родителей не стало, и вместе с ними не стало той жизни, которой они жили, а начать новую Макс не осмелился. Быть одному проще и безопаснее, и не требуется почти никаких душевных усилий. К одиночеству очень легко привыкнуть. Выпутаться из него почти невозможно.

– Девочки, – сказал Макс, он всегда их так называл, когда они были вместе, – я жил так, как жил!.. На самом деле не очень интересно.

– Как это не интересно! Ты такая умница! Талант! Звезда! По каналу «Культура» тебя показывают то и дело, и сама Антонова тебя хвалила! Ты ездил с ней в Лувр!

– Мы так тобой гордились, – подхватила Марочка. – Я рассказывала о тебе всем соседкам, и на даче, и на Ленинском! Почему ты не женился?

– Мара, дай ему поесть!

– Я не собираюсь его ругать, Фуфа!

– И не приставай!

– Ты же не можешь быть совсем один, – продолжала Марочка. – С кем-то же нужно… беседовать!

Макс засмеялся и закашлялся.

…Какое чудесное слово – беседовать! В жизни каждому человеку обязательно нужен собеседник. Без него пропадёшь, всё верно.

Он почти нашёл своего собеседника. Не почти, а совершенно точно нашёл! И перепугался. Одному проще и безопаснее. И не нужно никаких душевных усилий.

– Мара, он должен как следует покушать!

– Я только один раз встретил девушку, с которой… разговаривал, тётя Мара. Совсем недавно.

– Ты на ней женился?

Макс отрицательно покачал головой.

– Я был на работе, она живёт в другом городе… В общем, ничего не вышло.

– Возьми на работе отпуск и поезжай в другой город. И всё выйдет.

– Я теперь буду с вами беседовать, – поклялся Макс. – На самом деле непонятно, как я без вас жил!

– Не подлизывайся, мальчик.

– Я не подлизываюсь! Я говорю правду. Я теперь всегда буду говорить вам правду.

– А та девушка? Она достойна нашей семьи?

Макс засмеялся.

– Она потеряла паспорт, – сказал он и зажмурился от воспоминаний. – Разумеется, она не помнит, где и как она его потеряла! Это как раз в духе нашей семьи! И какая-то авантюристка морочила мне голову, представившись её именем. Я точно знаю, что не бывает таких совпадений, но так совпало. Я разговаривал с ней и не догадывался, что она поддельная Елизавета Хвостова и что вот-вот я встречу настоящую…

Он замолчал. Тётки смотрели на него и моргали – кажется, от слёз.

В дверь позвонили, и начался блаженный и радостный кавардак. Приехал дядя Миша, постаревший, но бодрый, с хохолком на макушке. Сколько Макс помнил Мишу, столько помнил хохолок!.. Сначала он был смоляной, потом седой, а нынче стал совершенно белый. Дядя, не слушая ни супругу, ни Марочку, долго с наслаждением ругал Макса за бездушие и бесчувственность, сыпал упрёками, восклицал, потрясал перед Максовым носом худым стариковским пальцем. Потом он вдруг вспомнил, как качал маленького Макса на ноге. Макс садился верхом, и он, дядя Миша, его подкидывал.

Вспомнив, он обнял Макса и, кажется, прослезился. Фуфа поднесла ему капель в рюмочке.

Потом приехал Володя с незнакомой Максу женщиной. Женщина была крупная, неторопливая и красивая. Лицом она напоминала молодую Фуфу, а повадкой – нисколько. Володя сказал, что это его жена, а детей они заперли на Николиной Горе на замок, чтобы не мешали.

– Там целый обезьянник, – объяснила жена и нежно улыбнулась. – Соня привезла своих погостить. Они решили не ходить в школу, а отдыхать на даче. Школа им надоела.

– Вы надорвёте мне сердце! – закричала издалека Фуфа, услыхавшая про обезьянник. – Дети заперты одни на даче?! На замок?!

– Не волнуйтесь, мама, что вы вечно придумываете?! Дети заперты под присмотром взрослых!

Приехали ещё какие-то родственники, которых Макс совсем позабыл, и удивительно было, что всё это – ради него, для него!.. Для него Фуфа с Марочкой собрали невообразимый стол, для него охлаждается в холодильнике рыба размером с кухонный буфет, для него все эти люди бросили детей и работу, для него дядя Миша извлекает из горки особую, прадедушкину, «юбилейную» рюмку!.. Ему заглядывают в глаза, держат за руки, рассказывают своё и требуют рассказов от него.

…Так не бывает.

Нет, так бывает. Но очень давно с ним не было ничего подобного.

Почему-то Фуфа и Марочка никого не пускали за стол, что было на них совсем не похоже, но мужчины выпили понемногу у столика с закусками, и дядя Миша сказал, что он, пожалуй, и сейчас может покачать Макса на ноге, а Володя с Борей заспорили про медведей, когда у них начинается спячка. Потом они все вместе смотрели из кабинета в вольер, махали медведю и ещё немного выпили.

Когда в очередной раз позвонили в дверь, Фуфа, у которой руки были заняты подносом, отправила Макса открывать.

Он сбросил цепочку, распахнул дверь и… застыл. Немного побыл в застывшем состоянии, шевельнулся и оглянулся беспомощно.

У него за спиной в коридоре маячили взволнованные Марочка с полотенцем через плечо и Фуфа с подносом в руках.

– Приглашай, приглашай, – трагическим шёпотом просуфлировала Фуфа.

– Здравствуйте, – сказала Елизавета Хвостова. Щёки и глаза у неё горели. – Я делаю переводы. Вам не нужно ничего перевести?

– Здравствуйте, – сказал Макс.

– Проходите, пожалуйста, – не выдержала Марочка и заспешила к ним. – Мы заждались! Мальчик, что ты стоишь как пень?! Лизочка, как вы добрались? Эти таксисты такие жулики!..

– Миша, – пробасила Фуфа в сторону столовой, – прими у меня поднос! У нас ещё гости!

Макс Шейнерман, прослуживший много лет в контрразведке, закалённый, тренированный, хладнокровный, хорошо обученный и уравновешенный, отступил в квартиру, зацепился за что-то и чуть не упал.

И спросил – в полном соответствии с плохой пьесой, которая сейчас разыгрывалась в коридоре старого дома на Зоологической:

– Откуда ты взялась?..

– Ах, она взялась из Тамбова, – захлопотала Марочка. – Мы с Фуфой взяли на себя смелость её пригласить, и Лизочка – умница! – не смогла нам отказать!..

– Она наверняка хочет кушать, – сказала Фуфа. – С дороги все ужасно хотят кушать! Мальчик, выйди из ступора, ты позоришь семью, человек первый раз в доме, что он о нас подумает?..

Елизавета вошла в прихожую и втащила за собой громадную корзину и букет.

– Здесь яблоки, – она показала на корзину. – Антоновка из нашего сада. А это георгины, самые последние.

– Бог мой! Антоновка! Миша! Скорее сюда! Она привезла антоновку! И георгины! Как ты тащила такую тяжесть, бедный ребёнок! Миша, антоновку нужно на стол! Мара, понесём корзину на кухню! Берись с той стороны!..

Тётки поволокли корзину и скрылись. Потом одна из них выглянула из-за угла, посмотрела и пропала.

– Меня просто пригласили, – объяснила Елизавета. – На обед и на несколько экскурсий. В музеи. Твоя тётя сказала, что её муж академик и дружит с директорами всех музеев.

– Откуда ты взялась?!

– Что ты так испугался?

Она прошла мимо него и стала деловито стаскивать кеды. Она была в длинной юбке и кедах – очень красиво.

Макс помотал головой отрицательно, а потом утвердительно.

– У вас здесь много народу?

Он опять помотал головой сначала так, а потом эдак.

Случившееся не помещалось у него в голове и в сердце. Он ничего не мог осознать.

– Лизочка, – проблеял он глупым голосом.

– А?

Она бросила кеды, подошла, обняла его и прижалась.

– Я по тебе так скучала, – сказала она ему в шею. – Всё время вспоминала, как мы гуляли по улицам Луначарского и Циолковского совокупно!

Макс стиснул её сильно. Она пискнула.

– Но я же не могла сама тебя искать! Писать на твою страничку в инстаграм!

– У меня нет никаких страничек.

– Тем более!.. Я решила, что ты передумал. Сначала хотел за мной ухаживать, а потом я сделала что-то не так, и ты расхотел.

– Я не расхотел, Лизочка. Просто обстоятельства…

– Заткнись.

Он кивнул.

– Потом появились твои тётки.

– Как… появились?

– Они приехали в Тамбов, – с удовольствием сообщила Елизавета.

Макс чуть не упал замертво.

– И разыскали меня в галерее! Вот это было веселье! Наш Бруно до сих пор в восторге!

– Бог мой, – пробормотал Макс, чувствуя себя тётей Фуфой. – У меня сейчас разорвётся сердце.

– Они меня пригласили погостить. Сказали, что ты тоже приедешь к ним погостить. Я ответила, что это невозможно. Они возразили, что это необходимо. Некоторое время мы спорили, и они одержали победу.

– Ещё бы…

– Так что? Это невозможно? Или необходимо?

Макс посмотрел на неё.

– Только ты можешь ответить на этот вопрос, Макс, – сказала она серьёзно. – Я себе уже ответила.

– И я себе ответил, – сказал он, тоже серьёзно.

Она некоторое время смотрела ему в лицо, а потом произнесла:

– Вот и хорошо.

Из-за угла выглянула чья-то голова, то ли Фуфы, то ли Марочки, и послышался шёпот:

– Приглашай, приглашай к столу!.. Что такое?!

За руку Макс потащил Елизавету на кухню – мимо столовой, откуда тоже выглядывали любопытные, мимо кабинета с его собственным дипломом на стене и его медведем под окнами.

Он втащил её в кухню и поставил перед Фуфой и Марочкой, которые так много для него сделали.

А он даже ни разу к ним не приехал. И сейчас не приехал бы, если б не Джахан.

– Вот на ней я собираюсь жениться, – объявил Макс. – Нам с ней есть о чём… беседовать.

– Сердце меня не обмануло! – вскрикнула Фуфа.

– Если сердце тебя обманывает, прими нитроглицерин, – взволнованно выговорила Марочка. – Свадьба будет дома? Или в ресторации? Фуфа, как ты считаешь? В квартиру все не войдут, а в ресторации нет душевности.

– Я считаю, что нам давно пора кушать, – объявила Фуфа. – Мальчик, ты представишь свою невесту гостям! Лизочка, почему ты босиком? Немедленно обуй ноги, у нас старый дом, отовсюду дует!.. Иди за мной!

Елизавета оторвалась от Макса – глаза у неё смеялись – и следом за Фуфой вышла из кухни.

Макс посмотрел Марочке в глаза – добрые, дивные, карие старушечьи глаза.

– Как вы её нашли?..

Мара махнула рукой.

– Мы ни при чём. Фуфе позвонила твоя коллега и сказала, что она должна с нами побеседовать. Фуфа немедленно вызвала меня, и когда приехала коллега…

– Какая коллега?!

– Замечательная женщина, очень красивая и с большим достоинством! У неё редкое имя – Джахан. Она приехала к нам и немного рассказала… о тебе. Мы выслушали её и подумали, что должны вмешаться.

Макс с размаху сел на стул и потёр лицо.

– Твоя замечательная коллега сказала нам, что ты встретил девушку и почти потерял. Она сказала: это его последний шанс. Ещё она упомянула о человечности и милосердии.

– О милосердии и человечности, – повторил за ней Макс.

– И мы поехали в Тамбов! – торопливо подхватила Марочка. – Миша купил нам билеты на поезд и проводил нас на вокзал! Адресом Лизочки нас снабдила твоя коллега. И вот… мы все здесь.

Марочка подошла и погладила его по плечу. Макс повернул голову и поцеловал ей руку.

– Может быть, нам не стоило вмешиваться? – спросила та дрогнувшим голосом. – Может быть, мы позволили себе лишнего? Может, ты представлял себе дальнейшую жизнь как-то иначе?.. Может быть, нечто другое для тебя «осим хаим»?

– Марочка, – взмолился Макс, поднимаясь. – У меня не было никакой жизни. Ты же знаешь!.. С тех пор как не стало родителей.

В первый раз он выговорил это вслух – не стало родителей и не стало жизни.

– У меня была работа, единственное, что имело смысл. Она у меня и осталась. А жизнь вы мне только что устроили.

– Ты говоришь правду?

– Истинную, – признался Макс. – Истинную правду, Марочка.

– Потому что это безобразие, – отчеканила Джахан. – И другого названия нету.

– Да миленькая моя! – почти завыл председатель. – Да где ж я возьму посреди тайги оборудование, да ещё работников!.. Откуда они тут нарисуются?!

– Есть государственные программы, – продолжала Джахан, не слушая, – привлечения молодых специалистов. Это всем известно!.. Если вы станете выделять жильё и платить зарплату, люди сюда поедут. Сколько гектаров земли положено каждому постоянно проживающему?

– Да при чём гектары-то, миленькая?! – Председатель всплеснул руками. – Никто ж не хочет работать! Все хотят сладко жить, долго спать и чтоб непременно интернет с этими… как их… с приставками!

Джахан уставилась на него.

В крохотном кабинетике было пыльно и… скучно. Два стола, треснувшая лампа, древний компьютер и папки, папки, тоже пыльные и скучные. На стене диаграмма с двумя ломаными линиями, синей и красной. Джахан каждый раз, бывая в этом кабинетике, изучала диаграмму и моментально забывала, что на ней изображено. То ли рост поголовья скота, то ли удоев, то ли жилищного строительства.

– На носу зима, – наступала Джахан, – это вам не интернет с приставками!.. У нас каждый год одно и то же. Весной в город не попасть – половодье. Летом не попасть – то пожары, то дожди. Зимой только на вертолёте, но у нас его нет! А люди болеют не только… по погодным условиям.

– Знаю, всё знаю, миленькая! Но ты-то у нас на что? – Голос у председателя стал льстивым. – На тебя вся надежда! Вон как к тебе народ тянется!

– Без оборудования и специалистов грош мне цена, – процедила Джахан. – Я принимаю роды, лечу зубы, врачую мелкие травмы, но всего этого мало. И я не всегда могу быть здесь.

– И это знаю, миленькая, к родственникам мотаешься, дай Бог им здоровья, чтоб реже болели!.. Но потерпи ты ещё, не рви из меня жилы! Придёт время, построим и мы больницу!

– Клуб вы построили, – не глядя на него, буркнула Джахан. – Жилы не порвали. Возле клуба каждый выходной пьянки. А на больницу средств нет.

…Всё она понимала! Понимала, что не построит председатель больницу, особенно сейчас, осенью. Понимала, что деньги нужны, а их, как всегда, нет. Понимала, что разговор этот ничем не закончится – поговорят и разойдутся.

Но её бесили всегдашняя безалаберность и ничегонеделанье!.. Никто ни за что не возьмётся, если есть возможность не браться!.. Председатель, случись что с его супругой или великовозрастной дочкой, вертолёт как пить дать добудет – в леспромхозе или у эмчеэсников! А на остальных ему наплевать. Есть Джахан – лекарка, – она что-нибудь придумает, полечит как-нибудь. Когда она в мае вернулась с задания, почтовый ящик у неё на заборе был забит бумажками с разнообразными просьбами и обращениями. Люди приходили из дальних сёл, не зная, что её нет, и оставляли записочки, надеясь, что она вернётся, прочитает и поможет!.. Всё лето она верхом объезжала больных – и здоровых тоже! И не ко всем успела – мальчишка умер от заражения крови, охотник от воспаления лёгких. А ничего не нужно было делать, только вовремя антибиотик дать!

Особенно жалко было мальчишку – Джахан хорошо его знала. И родителей его, сильных, здоровых людей, словно двужильных! Страшного ничего не случилось, распорол ногу, подумаешь, дело! Какой-то мерзавец с обрыва в реку сбросил старые тракторные цепи, ребята купались, прыгали, вот один и напоролся. В рану попала зараза, и парень умер.

Её бесила непроворотная безысходность, как будто чугун варили в бочке на костре, и сколько ни подбрасывай дров, никак его не разогреть, не заставить кипеть. Вон председатель толкует про интернет и лёгкую жизнь, о которой все мечтают, но никакой лёгкой жизни не было и в помине. Есть тяжёлая, безденежная, трудовая жизнь, и радостей в ней никаких нет, кроме пьянки возле клуба!..

Джахан старалась изо всех сил, но её стараний было недостаточно!

– Ты, Бухтеевна, на нас, на советскую власть, не серчай, – продолжал председатель, успокоенный её молчанием. – Дай срок, всё будет, и больница тебе будет, и это самое оборудование!.. Мы тоже тут не просто штаны протираем. Вон котельную новую сдаём к зиме, сама знаешь, каковы у нас тут климаты! Старая бы как пить дать встала, а мы новую котельную!.. Не серчай, Бухтеевна.

– Бахтаева, – неизвестно зачем поправила Джахан и поднялась. – И советской власти давно нет. Отстали вы от жизни, Юрий Петрович. А я в область напишу. И в Москву тоже. Так и знайте.

– Так я и сам каждый божий день пишу, – заныл председатель. – Где Москва эта!.. Кому мы там нужны, в Москве?.. Вон телевизор показывает, оне там плитку поперёк тротуаров ложат, а в прошлом годе вдоль ложили, теперь перекладывают! И ярмарки кругом ладят. То цветы, то мёд, то ещё чего. Не до нас им.

Джахан выбралась на улицу – солнце почти закатилось за дальние горы, – вдохнула полной грудью, накинула меховой капюшон и натянула рукавицы. Настоящих морозов ещё ждать и ждать, но по вечерам было уже прохладно, инеем покрывались жухлая трава, лавочки возле правления и дальние скалы.

Впрочем, это называлось никакое не правление, а «управа сельского поселения».

Председатель – глава сельского поселения то есть – из окошка второго этажа смотрел ей вслед, попыхивал трубкой и, когда она оглянулась, помахал рукой.

Джахан не стала махать ему в ответ.

Село было большое – триста дворов, – и в каждом не одна душа и не две, а человек по девять!.. Здесь, в алтайских сёлах, всё ещё жили большими семьями, с престарелыми родителями и взрослыми детьми, внуками и незамужними племянницами.

Джахан шла и размышляла: вроде и работа есть – почти все односельчане трудились в мараловых заповедниках, в пекарне, в котельной, очень хорошая работа, выгодная. И денежки платят – и пенсионерам, и учителям, и почтальонам, всем, кто на государство работает, – понемногу, но платят!.. Алтайцы, коренное население, разобрав выделенные гектары, снова принялись разводить скот – местные молочные породы когда-то знамениты были не только в России. Всё есть, только жизни нету. Вот почему так получается?..

С ней кто-то поздоровался, и она поздоровалась в ответ.

Жизни нет, а есть беспросветная борьба за существование. Праздников нет, а есть одна безобразная пьянка и поножовщина. Медицины нет, а есть её, Джахан, аварийный чемоданчик – на все случаи.

Идти ей было неблизко, на самый край села. Когда-то она выбирала себе жильё, чтобы никого не видеть рядом. Чтобы можно было смотреть на горы, белеющие на горизонте, и думать. Чтобы, закрыв в тишине и холоде глаза, представлять себе все эти сотни и тысячи километров тайги, болот, степей, гор, где почти нет людей, зато много зверья, рыбы, чистой воды и ледяного воздуха.

Она представляла – и душа успокаивалась немного, переставала болеть, и в голове как будто появлялось свободное место для трезвых и спокойных мыслей, а без этого свободного места в голове Джахан не могла жить.

Центр села был когда-то заасфальтирован, кажется, ещё при Хрущёве, когда того обуяла мысль о том, что сельский житель должен жить как в городе, но на селе. Чтоб асфальт, водопровод, электричество, дома с подъездами и чтоб никакой вот этой грязи и мелкого собственничества – курей, гусей, овец, овинов и сараек!.. Чтоб каждую субботу кино привозили, чтоб в магазине всем самым лучшим торговали – французским коньяком и польскими кримпленовыми костюмами.

Ничего не получилось – как обычно. Только асфальт остался и двухэтажные дома с подъездами, типа городских.

Сельская амбулатория была закрыта на висячий замок и заложена перекладиной – фельдшер Зотов запил недели две назад, и с тех пор амбулатория не работала. За лето фельдшер Зотов запивал три раза – на Троицу, на покосы и на Петра и Павла. Осенью всё начиналось заново, но без всякого графика. Осенью фельдшер запивал, как Бог на душу положит.

Джахан поёжилась, холодно было идти вечером в одной только меховой жилетке, расшитой сутажом и бисером. Давно нужно полушубок достать, телогрейку, тёплые сапоги, но в полушубке и сапогах был окончательный приговор теплу, сдача на милость предстоящим бесконечным холодам.

Ничего хорошего и весёлого не могло быть в сельпо, но Джахан решила зайти. Мало ли. Вдруг что-нибудь привезли, а она просто не знает!.. Пропустила привоз.

В магазине ей неожиданно повезло. Продавщица Люся, раскрасневшаяся от препирательств с тремя пьянчужками, канючившими, чтоб она дала им водки «в долг», выставила на прилавок два пакета настоящей белой барнаульской муки – самой лучшей. Лучше этой муки на свете не было, но в село её привозили редко, приходилось добывать в Барнауле. Джахан добывала, когда ездила на поезде за кофе и копчёной колбасой.

Джахан купила муку и заплатила за водку, которую клянчили пьянчужки – они сразу принялись кланяться и причитать, а бутыль воровато схватили с прилавка и припрятали.

– Зря вы паразитов этих балуете, – сказала Люся. – Ох, зря! Ничего они не работают, только водку квасят! И всё в долг! А потом отдавать нечем, пропиваются догола! А вы, выходит дело, их поощряете…

– Если ты им сейчас водки не дашь, они на улице у кого-нибудь кошелёк отнимут, – объяснила Джахан. – Это физиология, ничего не поделаешь. А так выпьют и заснут. Может, к утру замёрзнут до смерти.

– Тьфу на тебя! – обиделись пьянчужки. – Типун те на язык!..

Джахан взяла пакеты с мукой на оба локтя, как младенцев, и понесла, прижимая к груди.

Вот и план вечера готов!.. Раз есть такая дивная мука, значит, будут лепёшки. Сейчас она замесит тесто, и пока оно станет подходить, уберёт в стойле у коня.

У Джахан был превосходный конь, и звали его Орлик, как в фильме про границу. Орлика ей подобрали алтайцы, которые не понимали, как можно жить на свете без коня!.. Никак нельзя жить.

Она бережно внесла муку и аккуратно поставила её на кухонный стол. Двери она запирала, только когда уезжала надолго.

Во дворе её дома, как и во всех алтайских дворах, был ещё аил, восьмигранное островерхое сооружение с очагом посередине. Когда-то в аилах жили, русских изб-пятистенок с печкой и сенями не ставили. Нынче жили, конечно, в самых обыкновенных домах, но аилы были у всех. В своём аиле Джахан вела приём больных, сушила травы, держала ружья, которыми редко пользовалась, тулупы и лекарства.

Об её аиле по окрестным горам ходили легенды – мол, колдует там лекарка, шаманит! – и окрестные мальчишки то и дело пытались туда залезть, поэтому аил она запирала.

Джахан скинула жилетку, сунула ноги в мягкие меховые сапожки, тщательно помыла руки и принялась за тесто.

С тестом она всегда разговаривала. Она месила его, пела ему, гладила его, и лепёшки получались такой вкусноты, что о них тоже ходили легенды.

Приладив кастрюлю с будущими лепёшками к боку печки и как следует укутав её полотенцем, она отправилась к Орлику.

Конь ждал её и ласково заржал, приветствуя, когда она открыла дверь. Из стойла тянуло теплом, немного сеном, кожей и навозом, Джахан нравился этот запах.

Она угостила Орлика – он принял угощение с благодарностью – и начала чистить пол и таскать свежую солому.

Во время работы она говорила, не останавливаясь, а конь слушал, стриг ушами.

– …А завтра, – говорила Джахан, – нет, наверное, послезавтра, мы с тобой в Учкуй пойдём. Помнишь, в прошлом году ходили? Это на той стороне горы. Мы с тобой туда надолго пойдём, дня на три, а то и на четыре! Там Мыскал родить должна вот-вот, и если бы началось, они бы за мной прислали, а раз никого нет, значит, мы сами пойдём. И ещё там пастух, помнишь, у него сахарный диабет, повезём ему инсулин. И дедок, который позапрошлой весной оглох. У него в слуховом аппарате батарейки сели, мы ему на зиму батареек дадим. Мы любим через перевал ходить, там красиво, да? Мы посидим немного, с духами поговорим, они нас послушают, и мы их послушаем. Осенью на перевале такие краски, ни один художник не нарисует, даже наша Даша Жу.

Конь фыркнул и тревожно стукнул копытом.

Джахан насторожилась:

– Что?..

Конь переступил тонкими сухими ногами, повёл ушами и заржал. Джахан помедлила, прислушиваясь, вышла из стойла, повернула за собой деревянную крутилку, прислонила к стене лопату и накинула короткий армячок, который надевала для работы.

В её доме кто-то ходил, она увидела тень, пролетевшую по окнам. Джахан заспешила, взбежала на крыльцо, распахнула дверь.

– Ой! – в лицо ей закричала расхристанная тётка в сбившемся платке. – Ой, скорей! Ой, беда! Пропадаем!

Джахан тётку не узнала.

– Какая беда? Кто пропадает?

– Малая помирает! Глаза закатывает! Ослабела вся! Я до тебя прибежала, фельшер-то в запое! Христом Богом прошу! Помрёт моя кровиночка! Спаси ты её!

Тут Джахан её узнала.

Она работала в пекарне, звали её Милой, у неё двое детей – мальчишка и девчонка, шестнадцати и двенадцати лет. Муж охотник, ходит на промысел в тайгу. Семья, по алтайским меркам, исключительно состоятельная – муж не пьёт, промышляет зверя, хорошо зарабатывает, и жена при пекарне, а значит, при зарплате. Мила по праздникам наряжалась в городские туфли-лодочки, платье с люрексом и делала причёску, а у мужа-охотника был настоящий двубортный костюм, в котором он никогда не садился, только стоял. У сына имелись новый компьютер и скутер, на котором он гонял по селу, а у дочки планшет, рваные джинсы, очень модные, и собственный набор детской косметики, о котором долго судачили возле сельпо бабы.

– Мила, перестань кричать, – велела Джахан холодно. Она знала, как говорить, чтобы человек услышал. – Сейчас разберёмся. Что случилось?

– Ой, – вскрикнула Мила и зарыдала. – Мой-то в тайгу еще на позатой неделе ушёл, одних нас оставил! А тут беда такая! Пойдём скорее, помрёт малая!

Джахан сунула ей таблетку и кружку.

– Вот это проглотить, из кружки запить. Что с Аллой?

Аллой звали заболевшую девочку.

Мила шумно проглотила таблетку, хлебнула воды. Руки у неё сильно тряслись, и глаза были безумные.

– Пришла вчера со школы, что-то, говорит, мама, нехорошо мне. А я как раз в печку рыбу сажала. И моя-то всё жмётся к печке, жмётся. Я у ней спрашиваю: чего это нехорошо-то, небось контрольную Вера Ивановна объявила, так тебе и нехорошо сделалось!.. А она бледненькая такая и дрожит вроде.

Джахан собиралась и внимательно слушала. Щёлкнул, распадаясь на две части, аварийный чемоданчик. Она проверила ампулы в гнёздах, шприцы, стетоскоп. Достала из холодильника антибиотик.

– Ну, не пошла с утра в школу, я-то ещё затемно на работу побегла, ей питьё оставила, чаёк тёпленький, чтоб попила. Обед тоже оставила, а сама побегла. Вернулась, двенадцати не было, а она лежит, и питьё нетронутое, и обед! Так целый день в жару и металась, и я с ней. К скотине только вышла, а так рядом сидела.

– Температура высокая?

Мила махнула рукой:

– Да градусник этот Витька ещё по весне разбил! Ртуть добывал, хотел по химии опыт сделать, а с тех пор…

– Горячая она?

– Ой, гори-ит, вся горит! И рвёт её, я тазик подставляла.

– Чем рвёт?

– Да ничем, не ела ж ничего, не пила. Всухую. Желтое там что-то…

Джахан собралась и скомандовала:

– Пойдём.

…Спрашивать, почему не вызвали врача, – глупо, нет никакого врача. Спрашивать, почему сразу не позвали её, не имеет смысла – как всегда, мать надеялась, что само пройдёт. Нужно спешить.

Джахан скатилась с крыльца, за ней тяжело топала Мила.

– Давай ящик-то твой, – проговорила она на ходу. – Я понесу.

– Я сама могу.

В доме у Милы было жарко и душно, как в бане, пахло зверобоем и баданом. Девчонка лежала в комнатухе за занавеской, веки синие, рот ввалился, губы словно в восковых плёнках. Брат Витька, тот самый, что ставил весной опыты по химии, перепуганно таращился из угла.

– Аллочка, – позвала Джахан, подтаскивая к кровати табуретку. – Посмотри на меня.

Девчонка медленно открыла бессмысленные глаза и сразу же закрыла.

Джахан посчитала пульс – судя по пульсу, температура была под сорок, – вдела в уши стетоскоп, откинула одеяло и приложила мембрану к худосочной, с цыплячьими рёбрами груди.

– Ну, чего с ней, а? – спросила Мила. – Аллочка, ты как?

– Не мешай мне, – приказала Джахан.

В лёгких было чисто, и она стала аккуратно и быстро щупать живот.

Девчонка застонала и открыла глаза.

– Так больно? Нажимаю, больно?

Девчонка с трудом кивнула.

– Давно заболело? Живот когда заболел?

– Аллочка, – заплакала Мила, – ты скажи тёте, скажи, не бойся.

Девчонка зашевелила губами, собираясь с силами. Джахан наклонилась к ней.

– Давно болит, – расслышала она. – Не сильно, чуть-чуть. С тех пор как я калины объелась.

– Когда ты объелась?

– Да это они с подружками в лес бегали, – прорыдала Мила. – Ещё тепло было, стало быть, недели две с гаком.

Джахан всё щупала живот.

– Ма, – растерянным басом промычал из угла Витька. – Это чего с ней, а?..

– Не знаю, сына, видишь, заболела малая наша! И папки нету, в тайге папка!

В наступившей тишине было слышно, как тяжело и редко дышит девочка, как тикают часы, как за стеной капает из рукомойника вода.

– Ну чего? – не выдержала Мила и тронула Джахан за плечо. – Чего с ней?

– Аппендицит, – сказала лекарка.

– Это опасно, да? Помирает? Если помрёт она, я тогда вместе с ней помру!

– Тихо! – приказала Джахан.

…Нужно открывать амбулаторию, готовить операционную. Ждать нельзя, положение критическое. Жаль, рядом нет Макса Шейнермана. Он всегда ей ассистирует, а сейчас всё предстоит сделать одной.

– Ты скажи, не таи. – И Мила снова потрясла Джахан за плечо. – Помирает?

– Нет, – отрезала Джахан. – Но нужно торопиться. Запрягайте лошадь, закутайте ребёнка и подъезжайте к амбулатории. Витя, сестру на руки возьмёшь и устроишь аккуратно, чтобы она лежала, а не сидела. Я пока там всё подготовлю.

– Не помрёт?

– Делайте, что я говорю!

В амбулатории было холодно и сыро – топить ещё не начали, а фельдшер Зотов не заглядывал сюда уже давно. Джахан первым делом зажгла везде свет – слава богу, электричество было! – включила стерилизатор и обогреватели. Достала из своего чемодана лампу на суставчатой ноге и установила над кушеткой.

…Ну, погоди, председатель, глава сельского поселения, твою мать! Дай только с девчонкой разобраться, увидишь ты у меня небо в алмазах и новый клуб с кино и танцами!.. Лёгкой жизни жаждешь, устрою я тебе лёгкую жизнь!

В ожидании, когда подъедет телега, Джахан вышла на крыльцо, достала телефон, похожий на полевую рацию, и, когда ответили, изложила проблему.

В телефоне помолчали.

– Операцию я сделаю, – продолжала Джахан, словно стараясь убедить собеседника. – Но у меня ничего нет – ни рентгена, ни УЗИ. Могут быть осложнения, и тогда потребуется помощь.

– Ясно, – сказали в телефоне. – Ждите.

Джахан спрятала аппарат в карман и прислушалась. Телега была уже близко, тряслась по разбитому асфальту.

– Аккуратно! – крикнула Джахан в темноту. – Не растрясите её!

Вдвоем с матерью они внесли девочку в амбулаторию и уложили на кушетку. Джахан стала её раздевать. Мать помогала, крупные слёзы капали на дочкино лицо и шею.

Брат растерянно мялся в дверях.

Джахан прикрыла девочку простынёй и зажгла свою лампу. Сразу в тесном помещении стало так много света, что пришлось зажмуриться.

– Я сейчас сделаю операцию, – сообщил Джахан спокойно. – Вы пойдёте в коридор и подождёте.

– Помрёт она, да? Девочка моя, цветочек мой ненаглядный!

– На всякий случай я вызвала помощь. Это понятно? При осложнении нам помогут.

– Кто нам поможет-то?! Господи, да за что мне это?! За что беда такая, Господи!

Джахан за руку вывела Милу в коридор, и, надавив на плечо, заставила сесть на коричневый клеёнчатый стул. Парень не говорил ни слова, только таращил глаза.

– Ждите, – приказала Джахан, зашла в смотровую и защёлкнула за собой замок.

Она ничего не боялась и ни о чём не думала. Она делала дело, пусть не совсем привычное, но понятное и хорошо изученное. Она никому не сочувствовала и никого не жалела. У неё была задача, и её требовалось решить.

Работать одной было непривычно и на редкость неудобно, и некоторое время она приспосабливалась – как встать, с какой стороны подойти, как проще брать инструменты.

Девчонка была совсем плоха, и следовало спешить.

Джахан закончила минут через сорок. Наложила последний шов и померила давление и пульс – во время операции она не могла отвлекаться. Ребёнок ровно дышал, и пульс, и давление были вполне приличными.

Теперь нужно ждать, когда она проснётся.

Джахан выключила свою лампу – в смотровой сразу наступили сумерки – и выглянула в коридор.

Там было полно народу. Непостижимым образом любая новость распространялась по селу в мгновение ока, куда там интернету и мировой системе оповещения! Как только повернулся ключ, Мила вскочила, прижимая руки к груди, и бабы, набившиеся в коридор, двинулись и застыли.

– Пока всё в порядке, – известила Джахан. – Ждём. Сейчас она должна проснуться.

– Не помрёт? – едва выговорила Мила. – Ты скажи, доктор, не помрёт она?

– Нет, – отрезала Джахан.

Мила стала валиться навзничь, бабы заголосили, мужики загомонили, но Джахан некогда было заниматься Милой!.. Она-то уж точно не помрёт.

Она вернулась к девочке, ещё раз посчитала пульс и померила давление.

Аллочка шевельнулась и открыла глаза.

– А мама? – спросила она очень тихо. – Где мама? Пить хочется.

– Мама в коридоре, а ты в больнице, – сообщила Джахан. – Попить я тебе попозже дам. Ты пока отдыхай. Что ты любишь? Море любишь?

– Я лес люблю.

– Вот представляй себе, что ты в лесу. Лежи тихонечко и представляй.

Телефон, похожий на полевую рацию, зазвонил, когда Джахан мыла инструменты.

– В двадцати километрах к востоку от вас находится военная база войск стратегического назначения, – сообщил телефон. – Туда направлен санитарный самолёт из Горноалтайска. Будет у вас в ближайший час. Эвакуация больного требуется?

– На мой взгляд, больной необходим стационар, – ответила Джахан. – Операцию я провела. Для послеоперационного периода здесь условий нет.

– Ясно, – сказал телефон. – Ждите.

Джахан убрала инструменты, покидала в бак шапочку и халат – стирать и кипятить. Свою стерильную хирургическую пижаму она почему-то не взяла из дома, забыла.

Под стенами амбулатории в свете фонаря толпились соседи, переходили с места на место, переговаривались и курили. Джахан время от времени посматривала на них в окно. Выходить и разговаривать с Милой ей не хотелось, но она понимала, что придётся.

Она тянула время, подходила к девчонке, смотрела, как та спит, проверяла, ровно ли дышит.

Джахан сильно устала и от усталости мёрзла, хотелось крепкого чаю и полежать под одеялом, но она понимала, что до этого ещё далеко.

Когда на дороге загудела и засигналила мощная машина, Джахан вздохнула и распахнула дверь в смотровую.

Мать сидела, привалившись к соседке, – глаза закрыты, лицо жёлтое, – и, когда Джахан вышла, Мила всполохнулась и вытянулась.

– Ну что?

– Всё нормально, – сообщила Джахан. – За ней прислали самолёт. Сейчас в больницу отправим.

– Какой… самолёт? – едва выговорила мать. – Что за самолёт, откуда?..

На улице зашумели, из коридора народ ломился к двери, и Джахан переждала, пока пройдут любопытные.

Она вышла на крыльцо и зажмурилась – мощные фары светили прямо в лицо. Навстречу ей из машины выбрались двое в синей форме. Люди расступались, пропуская их.

Было очень холодно, и крупные звёзды дрожали над дальней Белухой.

– Здравствуйте, – поздоровалась женщина в синей форме. – Что у вас?

– Девочка двенадцати лет, воспаление аппендикса. Ждать было нельзя, аппендэктомию я провела.

– Самостоятельно? – удивилась прибывшая женщина.

Джахан ничего не ответила.

– Ну, посмотрим. Проводите нас.

Джахан проводила их к больной. Смотрели они недолго.

– Забираем, – сказала женщина. – От греха подальше. В больнице надёжней.

– Согласна.

– А родственники? Мать где? Костя, давайте носилки. Вы молодчина, – женщина посмотрела на Джахан. – Вот я не знаю, решилась бы или нет… В одиночку, без сестры, с примитивными инструментами!

Джахан опять ничего не ответила.

– Вы здешний фельдшер?

Джахан вздохнула:

– Здешний фельдшер в запое. А я… просто здесь живу.

– Но вы врач?

– Да.

– Молодчина, – похвалила женщина опять. – Проводите меня к матери.

Они вышли в коридор, и первым делом Джахан нос к носу столкнулась с Хабаровым.

– Привет, Джо, – сказал Алексей. – Я рад тебя видеть.

Джахан уставилась на него.

Хабаров был в лётной куртке и синем свитере, он тащил сложенные носилки, казавшиеся совсем лёгкими, игрушечными – таким огромным был Алексей.

– Где мать-то? – поторопила женщина в синей форме. – Нам бы отправляться!

– Это ты прилетел на самолёте? – спросила Джахан.

Хабаров кивнул.

– Почему?

– Я теперь здесь работаю. Меня перевели из Анадыря в Горноалтайск.

Джахан, презиравшая всякую слабость и ненавидевшая распущенность, взялась рукой за стену и медленно опустилась на стул. Хабаров поправил под мышкой носилки.

– Что вы там застряли?! – сердито прокричали с крыльца. – Граждане, где мать ребёнка?

– Ты не подала в отставку, – сказал Хабаров.

– Нет, не подала.

– Передумала?

Джахан кивнула.

– Лёша! – Женщина в синей форме заглянула в коридор. – Несите с Костей девочку, и поехали! Что мы время тянем!..

Хабаров зачем-то погладил Джахан по голове и протиснулся мимо неё в смотровую.

Она ещё посидела немного, потом спустилась с крыльца, медленно пробралась сквозь толпу, обошла тяжёлую машину, по-прежнему молотившую двигателем и светившую фарами, и побрела по ночной поселковой улице домой.

…Они разберутся без меня. Я сделала всё, что могла. Мне бы сейчас как-нибудь домой добраться.

Она превосходно видела в темноте, но на этот раз почему-то всё время спотыкалась то ли от усталости, то ли от потрясения.

Как он сказал?.. Меня перевели из Анадыря в Горноалтайск?.. Значит, он всё для себя решил, а она, Джахан, так ничего и не решила.

Она добралась до дома, где было тепло, темно и хорошо пахло, содрала с себя и покидала в угол одежду и первым делом открыла в душе горячую воду, почти кипяток. У неё был электрический нагреватель, и насос исправно качал из скважины воду.

Она долго грелась под душем, поворачиваясь то одним боком, то другим, и всё думала, думала. Потом, натянув тёплую пижаму, сушила волосы и всё думала!.. Голова гудела, как под напряжением, и стреляло в ухе. Джахан подула феном и в ухо тоже.

Тесто для лепёшек, поставленное из лучшей барнаульской муки, выпирало из кастрюли. Джахан погладила его, попросила ещё немного потерпеть и снова накрыла полотенцем.

У неё был план: выпить кофе, очень крепкого и очень много, додумать до конца и принять решение. Она всегда старалась жить по плану.

Но как только она уселась на диван, ожидая, когда закипит чайник, все планы рухнули. Ей так мучительно и непреодолимо захотелось спать, что она дала слабину.

Одну минуточку, сказала она себе, вытягивая ноги. Я подремлю только одну минуточку. Ничего не случится, если я просто подремлю.

Когда она проснулась, в окна ломилось солнце. Его было много, весёлого, жёлтого. Иногда, очень редко, осенью на Алтае бывает именно такое!..

Джахан потянулась, повернулась на другой бок, устраиваясь под тюрханом – лёгким и тонким меховым одеялом, – и снова закрыла глаза.

…Что такое вчера было? Девочка с аппендицитом, санитарный самолёт, ночь, Хабаров в лётной куртке!.. Ей приснился такой странный сон.

Ей никогда не снятся сны, а тут вдруг приснился!..

– Вставай. Пора.

Джахан открыла глаза. Перед её носом была гобеленовая обивка дивана – кажется, Париж и бульвары под дождём. Диван она выписала из Москвы, из мебельного салона.

Шикарный такой диван, ничего не скажешь.

– Я чай заварил. Как мог, так и заварил. Хотел пироги печь, но… не решился.

Джахан подтянулась и села. И осторожно осмотрелась.

– Хочешь чаю?

Хабаров что-то делал возле стола, оглядывался на неё через плечо.

Джахан потёрла лицо обеими руками.

– Подожди, – сказала она и откинула тюрхан. – Подожди, ты здесь?

– Я здесь, – ответил Хабаров, подошёл и сел рядом. В руках у него была пиала с чаем. – А ты где?..

Тут она сообразила, конечно. Это не сон. Была заболевшая девочка, операция, ночь и он, Хабаров.

Она взяла у него пиалу и сделала глоток. Чай был крепкий, вкусный. На Хабарова она старалась не смотреть.

Некоторое время они молчали. Джахан пила чай.

– У тебя там тесто, – проинформировал Хабаров. – Я в него потыкал, но оно всё равно вылезает из кастрюли.

– Зачем ты в него тыкал?

– Чтобы оно совсем не вылезло.

– Что было ночью? Я ушла и не знаю.

– Я видел, как ты уходила, – пояснил Хабаров и погладил её по голове, как вчера. – Мы добрались до базы, потом я отвез девочку в Горноалтайск. Она в больнице, всё нормально. Врачиха эмчеэсовская всё приставала ко мне, кто ты такая. Она хочет, чтоб тебе объявили благодарность в приказе.

– В каком приказе?

– По МЧС.

– А ты теперь будешь служить здесь, – утвердительно сказала Джахан.

Он кивнул.

– Зачем?

Это был опасный вопрос и на него существовал только один ответ, и этот очевидный ответ пугал её, и всё же ей очень хотелось, чтобы он сказал: я без тебя не могу, я должен быть рядом, я всё понял и осознал!..

– Ты знаешь, – произнес Хабаров задумчиво, откинулся на спинку дивана и вытянул ноги, – со всех сторон получается какая-то глупость. Я тебя люблю, ты меня тоже любишь, но есть искусственное препятствие, как в плохом кино! Только в плохом кино препятствием обычно бывают злодеи, а у нас нет никаких злодеев, но мы не можем договориться. Я решил с тобой договориться.

Это было несколько не то, чего ожидала Джахан.

– О чём?

– Я не могу тебе обещать, что со мной никогда и ничего не случится. И с тобой тоже!.. И ни при чём тут наша работа, – с досадой произнес он, поняв, что она собралась возражать. – Нет никаких гарантий, вот что я хочу сказать. Вообще никаких. Самолёт может упасть. Поезд сойти с рельсов. Машина разбиться. Я могу угореть в бане, а ты подавиться бананом!..

Джахан слушала очень внимательно и не сводила с него глаз.

– Это какая-то неправильная теория, – продолжал Хабаров. – Мы боимся друг за друга, поэтому нам лучше вовсе не видеться!.. Я правда так больше не хочу. У меня одна жизнь. А у тебя?

– Я точно не знаю, – подумав, ответила Джахан.

– Ну, хорошо, точно мы не знаем. Но может, попробуем… пожить? Или сразу сдадимся на милость будущим бедам?..

Она молчала и смотрела на него.

– В любом случае всё кончится плохо, – продолжал Хабаров. – Мы умрём, и все умрут, и собаки сдохнут, и деревья засохнут. Ничего хорошего не будет.

– Ты так считаешь?

– Я считаю, что на всё это нужно наплевать, – сказал Хабаров решительно, – и попробовать пожить. Пока есть время. Пока никто не умер – неважно как, от работы или от несчастного случая!.. Зачем мы теряем время?.. Мы с тобой потеряли его очень много. Зачем?..

Джахан подумала, отдала ему пиалу и подтянула колени к груди.

– Ты же боец, – сказал Хабаров, подбадривая её. – Ты всегда всё доводишь до конца. И вдруг струсила.

– А работа? – спросила Джахан глупым голосом. – Как мы будем вместе работать?

– Мы и работали вместе, и спали вместе, и у нас получалось. Ну, что нам делать, если у нас такая жизнь?! Мы же не можем придумать себе другую!..

– Не можем, – согласилась она.

– Тогда давай поживём этой. Смотри, я буду служить в Горноалтайске, а ты здесь лечить людей. Это же рядом, подумаешь, семьдесят километров! Я стану уезжать на дежурство, а ты будешь меня ждать. Ты меня научишь здесь жить, я же не умею. Ты мне всё покажешь.

Он аккуратно пристроил пиалу на валик дивана, подвинулся и обнял её за плечи. Джахан задумчиво пристроилась к нему.

– Мы огород разведём. Ты разводишь огород?

Она покачала головой.

– Ну и ладно. Значит, я без тебя разведу. Теплицу построим. Я в Оксфорде видел розы, целые лужайки роз в человеческий рост высотой. Мне с тех пор хочется вырастить такие же. И огурцы. У вас тут небось огурцы не растут.

– Год на год не приходится.

– А у меня вырастут. И ты меня познакомишь со всеми своими, кто тут у тебя есть.

– У меня есть конь Орлик.

– Вот, и с Орликом познакомишь!.. Я в седле держусь так себе, плоховато.

– Придётся научиться, – сказала Джахан. – Тут в горы только верхом. А если зимой, то на лыжах. Но на лыжах далеко не уйдёшь.

Хабаров прижал её покрепче.

– Алтайцы считают, что я шаманка, – продолжала Джахан. – Я даже немного говорю по-алтайски.

– Ты и есть шаманка, – согласился Хабаров. – А я буду тебе помогать. Не мешать, а помогать! – добавил он энергично. – Вот увидишь, так будет интересней. И проще. А если тебе здесь надоест, на базе в Горноалтайске есть общежитие для семейных. Я буду брать тебя туда.

Джахан засмеялась.

– В общежитие? – уточнила она. – На военной базе?

– А что тебе не нравится?

– Ты такой чудной мужик, – протянула она. – Тебя послушать, всё так просто!

– Ну, сложно у нас уже было.

…Это точно, подумала она. Было сложно и страшно, и каких только клятв и обещаний она себе не давала – больше никогда, ни за что, ни с кем, и тем более с ним!.. Может, имеет смысл попробовать?.. Сделать так, как он предлагает? Наверняка общежитие в Горноалтайске не самое страшное место во Вселенной, особенно если они будут там вдвоём. Удивительно, но вдвоём на самом деле совсем не страшно. И некогда мучиться и страдать – потому что нужно быть вдвоём, а это требует времени и усилий.

– Что ты молчишь?

Джахан положила голову ему на плечо, раскопала под свитером и футболкой голое хабаровское тело и погладила. Он сверху перехватил её руку и прижал.

– Я сейчас буду печь лепёшки, – сказала она. – Тесто и так перестояло. И мы будем есть их с красной икрой. Помнишь, ты угощал меня магаданской рыбой? А я угощу тебя петропавловской икрой, мне недавно прислали. И ты будешь рассказывать мне, как ты без меня жил.

– Летом?

Она высвободила руку и ещё немного погладила его под свитером.

– Летом и вообще, – сказала она. – Тогда.

– А-а.

– Твои вещи в общежитии в Горноалтайске?

– Там вещей кот наплакал.

– Сколько ни наплакал, а нужно сюда привезти. А машина?

– Машина у тебя под забором.

– Загонишь во двор? Чтоб она людям глаза не мозолила. Хотя какая теперь разница!..

– Никакой, – согласился Хабаров, обнял её, подтащил к себе, посадил на колени и поцеловал как следует.

Она сразу ответила пылко, горячо и с удовольствием задвигалась, и тут что-то упало, дзинькнуло о лиственничный пол.

Они оторвались друг от друга и посмотрели.

Пиала, которую Хабаров пристроил на диванный валик, упала и разбилась.

– На счастье, – сказал Алексей Ильич серьёзно.

Чтения проводились во второй раз, и среди прочих знаменитых имён была заявлена Даша Жу, которая должна была прочесть стихотворения Бродского, иллюстрируя их собственными произведениями.

Несмотря на недолгую историю, чтения имели шумный успех. В кулуарах поговаривали, что не иначе как руку к организации приложили большие и умные дяди из администрации президента, которые таким образом собирали мнения либерально настроенной молодёжи. И не только!.. Молодёжь, получив площадку, высказывалась свободно, без оглядки на проклятую цензуру, а взрослые дяди брали на карандаш самых смелых и решительных – кто-то говорил, для перевербовки, а кто-то, шёпотом, что для тайной слежки за несогласными. Это попахивало опасностью и придавало всему особый вкус.

Во всяком случае, на чтениях царила атмосфера единства и понимания – все собравшиеся говорили на одном языке о том, что больше всего волновало: о новой книге прозаика Синицына, которая вот-вот выйдет и произведёт эффект разорвавшейся бомбы, ибо прозаик ещё раньше предсказал перемены, происходящие и в отечестве, и в мире, а нынче, по слухам, написал такую антиутопию, что Нобелевский комитет растеряется; о новой культурной доктрине, которую вскоре будут рассматривать в Думе, и, по слухам, после принятия доктрины всей культуре придёт конец, да оно и понятно, иначе зачем её принимать; о премьере балета в Большом театре, которую отменили сразу после генеральной репетиции, а премьера была по-настоящему, по-хорошему революционной! Впервые в истории танцовщики должны были выйти на прославленную сцену абсолютно голыми, и во всех партиях были заняты исключительно мужчины – и в женских, разумеется, тоже, чтобы не нарушалась стройная концепция спектакля.

Чтения проходили в корпусах бывшего завода «Серп и молот», нынче переделанного под современные нужды. Здесь размещались фотостудии, кинозалы, уютные галереи, крохотные антикафе, чилл-ауты, студии звукозаписи, помещения для «квартирников» – не в квартирах же проводить «квартирники»! – веганские кафе, столовые по типу советских – для прикола, – зоны релакса, декорации для съёмок, корнеры, в которых продавалась одежда из натуральных материалов, лавки с био- и фермерскими продуктами и другие необходимые современному человеку штуки.

Машины, заезжавшие на подземный паркинг бывшего «Серпа и молота», свидетельствовали о том, что современный человек, которому всё это необходимо, живёт неплохо и даже, пожалуй, богато.

Даша Жу нарочно не стала сообщать номер своего кабриолета организаторам и на въезде устроила скандал охранникам, которые не хотели её пускать.

Она всласть с ними препиралась, за ней выстроился хвост желающих попасть в райские кущи, они нетерпеливо сигналили. Даша газовала, но не двигалась с места, охранники нервничали и куда-то звонили, вот потеха!..

– Я участвую в чтениях! – кричала Даша из окна кабриолета – крыша была поднята, на Даше лёгкая норковая шубка, косынка и тёмные очки, несмотря на вечер и осеннюю темень. – Вы что, не видите, кто я?! Я сейчас развернусь и уеду, сами объясняйтесь с организаторами!

– Да мы сейчас, сейчас, – бормотал нарвавшийся на скандал охранник. – Только проверим…

– Что ты там шепчешь! – Даша упивалась скандалом и звуками собственного голоса. – Или пускай меня, или сам иди и читай!.. Всё, я уезжаю! Этих, которые меня подпёрли, убирай, я задним ходом сдавать не умею, мне развернуться нужно!

– Проезжайте! – Шлагбаум поднялся, охранник махнул рукой. – Прямо и вниз, на паркинг!

– То-то же, – прокричала Даша. – А если людей не различаешь, очки купи!..

И она пролетела шлагбаум и будку.

– Кто это такая-то хоть? – спросил один пострадавший у второго. – Ты её знаешь?

– Да хрен их всех знает, – плюнул второй. – Вроде видел. По телику или в интернете. А там кто их разберёт, все на одно лицо.

Даша в прекрасном настроении заехала на стоянку, выскочила из кабриолета, посмотрелась в боковое зеркало – эх, хороша! – и побежала, напевая себе под нос и размахивая сумочкой.

Человек в чёрном «Гелиндвагене» проводил её тяжёлым, как гиря, взглядом. Даша пропорхала мимо, ничего не заметив.

Бродского и свои произведения она скомпилировала таким образом, чтобы одно уж точно с гарантией не соответствовало другому. И стихи выбрала самые сложные и самые холодные, мысленно попросив у автора прощения. Всё же ей было немного стыдно, что она принимает участие в таком деле!.. Ну, ничего! Бродский переживёт. Он же пережил как-то свою интернет-славу, когда экзальтированные юноши и девушки цитируют его, бедного, ни к селу ни к городу, и задом наперёд, и с боку на бок, и снизу вверх, и шиворот-навыворот.

В большом зале, освещённом светильниками из гнутой жести и украшенном чугунными фигурами, как бы содрогающимися в пароксизме страсти, толпилось много народу. Вдоль стен были накрыты столы с угощением – кофе, белое вино и тарталетки с хумусом. Даша схватила тарталетку, надкусила, сморщилась и бросила на поднос проходящего официанта, так что две тётки, потянувшиеся было за шампанским, отшатнулись и остались с носом.

– Фу, какая гадость! – заорала Даша.

Официант обиделся, а тётки поджали губы и ей в спину зашептались.

Даша разыскала в толпе взмыленного организатора чудо-вечера, устроила ему разнос за то, что вчера ей никто не позвонил, парковка не заказана, и вообще она не собиралась приезжать и немедленно уезжает.

Организатор умолял её остаться.

– Даша Жу, – говорили в толпе. – Весной выставка была на Волхонке, и в ноябре будет ещё одна, в Манеже. Новый Пикассо.

– Прямо уж и Пикассо!..

– Так говорят! Шейнерман её хвалит, а он очень, очень въедливый, зря хвалить никого не станет.

Оставив организатора в растерянности и недоумении, Даша пропорхала в зал, огляделась, вскочила на пустую сцену, где рабочие ставили микрофоны, покрутилась на ней, забрала у одного, самого смирного, микрофон и пропела в него:

– Скоро осень, за окнами август, от дождя погрустнели цветы… Он что, не работает?!

– Выключен, – тараща на неё глаза, пробормотал самый смирный.

Даша кинула ему микрофон, и он, как ни странно, его поймал.

– Ну, так включите!..

Проделав всё это, Даша умчалась дальше – очаровательный, злобный эльф, сеющий вокруг себя смуту, так ей представлялось.

Когда дошло дело собственно до чтений, она устроилась в первом ряду, хотя предназначенное ей место находилось в третьем, и громко комментировала каждое выступление. Комментарии были едкими, и выступающие смущались и переглядывались.

…Будете знать, как приставать ко мне со всякими приглашениями на всякие чтения, думала Даша весело.

Сама она выступала долго. Принимала нелепые позы, закатывала глаза, шептала, кричала, иногда читала нараспев, подражая автору, и в конце концов всех замучила окончательно.

После неё выступающие торопились – уж больно она всё затянула, – и хотелось наконец хоть как-то покончить с чтениями!..

– Это гениально, – сказал ей в толпе бородатый потный мальчик, с виду журналист. Он когда-то присутствовал на её выставке. У Даши была превосходная зрительная память, она никого не забывала. – Вы читали… необыкновенно!

– Бросьте, – махнула рукой Даша.

– И так похоже на манеру автора, на Иосифа Алексеевича!..

Даша подумала, поправлять его или нет, – отчество автора было вовсе не Алексеевич, – и решила, что поправлять не станет. Бродский и не такое переживал!..

– И ваши картины!.. Они так соответствуют духу и настроению поэта.

…Что ты знаешь о настроениях поэтов, болван, с раздражением подумала Даша.

– Я хотел взять у вас интервью, – продолжал бородатый мальчик. – Вы согласны, что чем более интенсивной и удалённой становится коммуникация, тем больше она стимулирует людей к личному общению?

– В каком смысле?

– Ну, чем ещё объяснить интерес к панельным дискуссиям и прочим формам общения, требующим физического присутствия?

Даша посмотрела на него и предположила:

– Может, людям просто хочется поговорить?

– Как?

Даша показала, как именно.

– Поговорить словами. Друг с другом.

– Но ведь есть интернет!

– О да!

– Тогда чем вы объясните?..

Юноша Даше уже до смерти надоел.

– Позвоните мне завтра, – сказала она. – И мы всё обсудим, включая панельные дискуссии.

И дотронулась до его руки. Мальчик сглотнул. Капля поползла у него по виску и затерялась в кущах бороды.

Даше вдруг пришло в голову, что в бороде, должно быть, невыносимо жарко!.. Попробуй обмотать физиономию войлоком и так походить какое-то время, с ума сойдёшь.

– В прошлый раз я вас потерял, – пожирая её глазами, произнес мальчик. – А телефон вы мне так и не дали.

Даша назвала первое пришедшее в голову сочетание цифр, ещё раз дотронулась до плеча совсем уж распалённого собеседника, повернулась и чуть не упала.

Прямо перед ней, загораживая проход ефрейторскими плечами, стоял Паша-Суета, тамбовский авторитет и по совместительству Дашин крестник. На Паше была белоснежная концертная сорочка, стоящая колом от крахмала, и черный костюм с блеском на лацканах. В плохо гнущемся кулаке Паша держал букетик.

– Здрасти, – сказал Паша, неопределённо улыбаясь.

– Привет, – отозвалась Даша, рассматривая его. – Ты откуда?

– С Тамбова.

– Культурно отдыхаешь?

Бородатый мальчик смотрел на Пашу с явным неодобрением, подозрительно даже. Похоже, он собирался защитить Дашу от грязных приставаний!

– Идите, – посоветовала она мальчику. – Мы обо всём договоримся завтра. Идите!..

И улыбнулась.

Паша проводил мальчика взглядом, повернулся к Даше и сунул ей букетик.

– Чего тут у вас за хрень?

– Паша, зачем ты сюда припёрся?

Он вздохнул так, что всё его крахмальное облачение приподнялось и заскрипело.

– Так это… Повидать тебя решил.

– Ну, Паша, – изумилась Даша. – Ты даёшь!

– Пойдём, может, того?..

– Чего – того?

– Выйдем, может? У меня там внизу «гелик», покатаемся?..

Даша взяла его под негнущийся локоть и повела сквозь светскую толпу.

– Пашенька, – заговорила она, припадая щекой к его плечу. – Чего тебе надо? Только говори прямо! Когда ты политику наводишь, от тебя можно чего угодно ждать.

– Да я ещё тогда прощения попросил! Сколько ещё просить-то? Ну, приехал! А чего, нельзя? В Москве комендантский час или чего? Ну, соскучился и приехал!

– По мне соскучился, – утвердительно сказала Даша, и Паша кивнул.

Даша поздоровалась в толпе со знаменитым писателем Синицыным, и вежливый Паша поздоровался тоже. Писатель проводил их тревожным антиутопическим взглядом.

– Так чего делать будем?

– А что мы должны делать?

– Слушай, – сказал Паша с тоской и остановился. Их сразу же стали толкать со всех сторон. – Поедем со мной в Тамбов! – Тут он перепугался и зачастил: – Не, ты не подумай ничего такого, просто покатаемся, и все дела! Я тебе город покажу, у нас там турбаза есть, рыбалка, баня! Закачаешься!

– Какая рыбалка, Паша?!

Он замолчал. Даша смотрела на него.

– Не, ты как хочешь. – Он пожал плечами. – Я просто так. Может, думаю, прокатимся. Туда-сюда. Я, понимаешь, простить себе не могу, что тебя… того, Вероника столько времени под боком была, а я проморгал, урод.

– Так ты мне компенсацию за моральный ущерб предлагаешь?!

– Не-е, – Паша перепугался ещё больше. – Я так. Сам не знаю. Думал, вдруг согласишься. Ну, не могу я тебя из головы выкинуть, понимаешь? Хоть голову мне открути – не могу! Таких, как ты, не видал никогда. Я и решил: ты девчонка рисковая, заводная, мало ли чё, вдруг согласишься! А?..

– Ты, Паша, – заключила Даша, – у нас не только охотник за привидениями, но и последний романтик эпохи.

– Чего?

Даша немного подумала. Паша переминался с ноги на ногу, косил в сторону, двигал кулаками, сжимая и разжимая пальцы.

– А поедем! – сказала Даша весело. – Это даже интересно! Я тоже таких, как ты, не видала!

…Ох, попадёт мне от Джахан, пронеслось у неё в голове.

– Чё, правда?!

– Абсолютная! По крайней мере, развлекусь! Не всё же мне тут торчать!

– Да-а, – протянул Паша. – Тут торчать умом тронешься! Так чё, правда поедем?

– Машина, – соображала Даша, – моя машина внизу, в гараже…

– Я видел её, машину твою. В гараже-то этом…

– Да чёрт с ней, пусть остаётся! Ну, заплачу потом за парковку.

– Это сколько ж платить придётся?!

– Не трусь, Паша, я свои заплачу, твои целы останутся! – Ей уже было по-настоящему весело, как перед новым заданием. – Ну что? Двинули? Навстречу новым приключениям?

Она повернулась, взяла с подноса бокал шампанского и отсалютовала Паше. Выпила глоток, обняла закаменевшего Пашу обеими руками, прижалась всем телом, сладко зажмурилась и пропела ему на ухо:

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор…

Когда она открыла глаза, оказалось, что кто-то, проходя мимо, опустил в её бокал красную розу.

Даша усмехнулась, потрогала лепестки и допела:

– Нам разум дал стальные руки-крылья и вместо сердца пламенный мотор!..

Селфи с судьбой

Электричка загудела и наддала, пассажиры качнулись вперёд, а потом назад. Пролетела, набирая скорость, осенняя бедная и голая станция под мелким дождём с тремя сошедшими дачниками в плащах и резиновых сапогах, и снова пошли за окнами поля и перелески, нищие деревеньки, и вдруг на горизонте над лесом возникла какая-то подозрительная труба, а потом переезд с бело-красным шлагбаумом, а к нему терпеливая очередь: две легковушки, «Газель» и лошадь с подводой – самая последняя.

Илья слушал басовитое гудение голоса в наушниках вначале внимательно, затем раздражаясь, а потом – то ли от покачивания поезда, то ли от того, что отвлекали мелькавшие за окнами чёрные ёлки и жёлтые берёзы – совершенно потерял мысль, выдернул из ушей пластмассовые штучки, заканчивавшиеся на тонких проводках, и стал тыкать в экран, чтобы остановить бухтение.

– …дак вот я и говорю, – дедок напротив как будто продолжал рассказ. Илья взглянул на него с изумлением и неудовольствием и опять уставился в планшет, – что убить-то убили, а посадили-то безвинно обвиноваченного! А у нас всегда так, закон что дышло: куда поворотил, туда, стало быть, и вышло, только все знают, что Петрович ни при чём! Вот хоть ты меня расстреляй – ни при чём Петрович!

– Какой Петрович? – машинально спросил Илья. Файл завис, и в наушниках, болтающихся на шее, всё продолжалось глухое размеренное бормотание.

Дедок удивился:

– Дак а я о чём тебе толкую?! Вон газетка-то у тебя заткнута, а там прям русским по белому сказано, что подозреваемый задержан! А какой он, на хрен, подозреваемый, если он не виноват ни в чём!.. Петрович не виноват, говорю!..

Не справившись с дурацким планшетом, Илья выдернул из гнезда наушники, чтоб в них не гудело, и скосил глаза на газету, засунутую в щель между спинкой и сиденьем. Он купил газеты в Ярославле, когда пересаживался с московского поезда на местную электричку, быстро и равнодушно прочитал, скомкал и бросил, решив, что лучше будет слушать доклад. Никодимов докладывал на учёном совете в минувший вторник, а Илья всё пропустил.

– А раз Петрович не виноват, – продолжал дедок, – стало быть, другой виноват! Кто-то ж её прикончил, не сама она… того, удушилась! Хотя кто вас разберёт, столичных…

Тут Илья вдруг сообразил, о чём дедок говорит, и это было… странно. Так странно, что он посмотрел внимательно и сел прямо, забыв про планшет.

– А чего ты глядишь на меня? Я старый уж, прямо говорю! Нету такого закону, чтоб людей в тюрьму сажать, потому что они, может, водку пьют и за себя не отвечают! Вот ты знаешь, почему Петрович водку пьёт? Вот ты можешь мне как следует ответить?

Дедок внезапно распалился, полез под синюю ватную куртку в нагрудный карман, сопя, покопался там, нацепил очки и уставился петушиным взором. Рядом с ним на пустом сиденье была утверждена корзина, укрытая куском брезента, в ногах стояла ещё одна, побольше, широкий потёртый ремень лежал у старика на колене.

– Нет, ты мне скажи, скажи!

– Да я бы сказал, – осторожно начал Илья, – но не знаю, что у вас случилось и кто такой… Петрович? И почему он водку пьёт, не знаю.

– То-то и оно-то! И никто не знает! А я знаю, я в Сокольничьем с малолетства вот такого живу! – Старик показал рукой невысоко от пола, почти вровень с корзиной. – А меня спросили? А вон соседей? А Клавдию? Клавдия в тот день с утра в лес ладилась, к обеду должна была вернуться, стало быть, путь ей один – мимо того магазина. И её не спросили!

Илья Сергеевич Субботин, доктор физико-математических наук, профессор и столичный житель, понятия не имел, как именно надо разговаривать в дальних электричках с привязчивыми стариками. И слишком невероятным было то, что попутчик сам заговорил о том, что в данный момент интересовало его больше всего, – об убийстве.

Слишком невероятно и странно.

– Ну, чего глядишь-то на меня?.. Я прямо говорю, как есть. На кой ляд Петровичу её душить? Он пьяненький был, да, кто спорит, бузил маленько, покрикивал. Гошка-милиционер его на площади усмирил да домой направил. А чего Гошка-то, он малец ещё! В отделение Петровича волочь? Так Петрович сроду в собаку камнем не кинул, не то что в человека! Поду-умаешь, нашли там у него чегой-то в карманах! Мало ли откуда оно у него взялось! Может, сама затетёха подарила, мы ж не в курсе!..

– Секундочку, – перебил Илья, – я сути не понял. Что случилось? Где? Кого убили?

Старик недоверчиво крякнул, сдёрнул с носа очки и ткнул ими в кипу газет:

– Эвон как! Читал, читал, а дело ни с места! Или неграмотный?..

– Грамотный, – сказал Илья нетерпеливо, – но вы мне лучше расскажите. Это интересно.

– Интересно, – передразнил старик язвительно. – Всем интересно, а Петровича, стало быть, в тюрягу, да? Чего там рассказывать, всё уж рассказано, вон пропечатано даже! Когда это? На позатой неделе, дня за два до выходных припожаловала затетёха эта. Она по осени очень уж любит у нас в Сокольничьем бывать. Это у вас, у столичных, называется родину любить. И она туда же: красоты, говорит, тута расстилаются, глаз не оторвать! А что, у нас и вправду красотища. На Заиконоспасскую горку взберёшься, по сторонам глянешь, до самых печёнок проберёт! Вот она и приезжает…

– Секундочку, – опять перебил Илья. – Кто она?

– Лилия Петровна, кто, кто!.. Курпулентная из себя дама, видная такая, – дедок показал обеими руками, какая видная дама Лилия Петровна. – С директором, само собой, дела какие-то имела, он у нас ловкач, директор-то, пробу негде ставить.

– С каким директором?

– Да с нашим! Впрямь неграмотный, что ли, парень? Или ты не в Сокольничье едешь?

Илья кивнул – именно туда.

– Дак к нам все нынче едут!.. Летом вообще от народу не протолкнёшься, в предзимье-то и весной потише. Давно ли так стало! Совсем село наше загибалось, пьянь одна да старичьё вроде меня, молодые все в Ярославль и в Москву подались, жить-то надо. Всё поветшало, в землю ушло, колокольня, почитай, завалилась! Один этот самый Дом творчества остался. А что с него возьмёшь, с Дома этого? Ремонту не было лет тридцать с гаком, двор весь бурьяном зарос, труба печная на честном слове держалась, так её ветром разнесло по кирпичику! И не ехал никто, кто ж поедет?! А при советской власти у нас и режиссёры всякие, и художники, и писатели – все живали! Пили – страсть, этого не отнять, душевно пили. Особенно эти, которые писатели. Вот, помню, приехал один, машина «Чайка» его привезла, знаменитый, стало быть, писатель! Постой, как его звали-то?..

Илья не удержался и опять перебил:

– Значит, раньше не ехали к вам, а теперь поехали, и эта Лилия Петровна тоже приезжала?

– То и дело приезжала! Я про то тебе и толкую, а ты слова сказать не даёшь!

– А про что вы мне толкуете?

– Про директора, Олег Палыча! Да кабы не Олег Палыч, пропали бы мы совсем!.. Ну, он молодой, энергичный, из новых. Лет десять назад явился и давай туда-сюда шуровать! Уж не знаю, где он денег наворовал, только наворовал, видать, знатно, потому дела у него пошли! Пошли дела-то! – Старик вытянул руку и стал перед носом у Ильи загибать пальцы. – Колокольню поправил, «творчество» отремонтировал, деревьев насадил, торговую площадь замостил, магазины открыл. Музей наладил, да не один! У нас их теперь, музеев этих, если посчитать, на круг больше пяти выходит. Вот давай вместе, гляди: Музей русской предприимчивости, Музей музыкальных феноменов…

– И всем руководит Олег Павлович?

– Он! Ух, оборотистый мужик! Жулик, видать, первостатейный!

– Да почему непременно жулик? – профессорским тоном вопросил Илья Сергеевич Субботин. До этого профессора удавалось сдерживать, а тут он всё же подал голос. Обычный парень Илья Субботин за ним не уследил. – Откуда вы знаете? Может, этот ваш знатный директор денег не воровал, а честно заработал?

Дедок даже поперхнулся от негодования:

– Да иди ты!.. Чтоб на Руси-матушке да не воровать?! Нет, вы поглядите на него, на голубя сизокрылого! И тратить! Деньги, добытые честно!

Илья посмотрел на старика, а старик на него. Электричка покачивалась, и небо заметно темнело.

– Так что дела-то он делает, наш Олег Палыч! А Лилия Петровна к нему наезжала, особенно по предзимью, говорю же. Она тоже дама непростая, на каждом пальце по бриллианту вот эдакому, автомобиль у ней, шофер. Денег давала, это у вас мода такая, у столичных, деньги давать на восстановление храма! После табличку прикрутят к кирпичам, мол, такой-то или такая-то помогали храм того, ремонтировать. Все довольны.

– И кого убили?

– Дак её и убили, Лилию! И, главное, говорят, Петрович убил! А он ни сном ни духом, вот те крест! Чтоб Петрович средь бела дня живого человека, да ещё бабу, не сходя с места, удушил?! Быть не может такого! И главное, – тут старик подвинулся на сиденье и наклонился к Илье. От него странно, но приятно пахло то ли яблоками, то ли табаком. – Удушили-то её где?

– Где? – повторил Илья, контролируя профессора, чтоб опять не вылез с расспросами.

– Так у Зои в магазине! Ну, у Зои Семёновны, которая ещё экскурсоводом служит! Она магазин держит, там всякие скатерти, вышивки, кружева, бабская дребедень! Лилия-то Петровна страсть как любила прикупить чего-нибудь. Такого, говорит, полотна в Голландии не найдёшь!.. И покупает, Зойка-то и рада, кто там чего у ней берёт, слёзы одни. И в тот раз зашла. Ну, чегой-то спросила, а Зойка говорит: здесь нету, а дома есть, сейчас до дому сбегаю! И побежала, а Лилия в магазине одна осталась. Зойка возвернулась, а та на полу лежит и уж не дышит. Ну, сколь она бегала? Минут десять-пятнадцать, не боле. Тут полиция, Гошка прибежал. На покойницу вытаращился, рот открывает, чисто окунь! Ну, потом вырвало его в кустах-то, а как же, молодой пацанчик. Ну, в Ярославль стал названивать, а чего названивать, когда уж всё… Но! Не мог Петрович Лилию удушить, хоть у него, пьяного, какой-то ейный платок нашли или галстук, что ли!

– Секундочку, почему не мог-то?! – всё же встрял в разговор профессор Субботин. – Ведь если у этого алкоголика нашли какую-то вещь убитой…

– Помолчи, – властно сказал дедок. – Вот все вы такие, скороспелые! Не знаю, откуда там этот платок взялся, и знать не хочу, только Петрович сроду в Зойкин магазин не заходил и не зашёл бы никогда!

– Почему?

– А потому, Зойка – его бывшая, – как будто пропечатал старик и торжествующе откинулся назад. – Он из-за неё и запил, может!.. Когда она его на развод поставила!

– Что значит – поставила на развод?

– Ну, по суду с ним развелася, да ещё алименты с него потребовала. Он тогда сказал – не видать Зойке с меня ни копеечки, с завода уволился и стал горькую пить.

– Прекрасная месть, – оценил профессор. – Элегантная.

– Да ну тебя, чего языком мелешь!.. Вот менты приехали, всех алкашей местных обошли, у Петровича из кармана финтифлюшку Лилину выудили, составили протокол, и – готово дело! Сидит Петрович в Ярославском СИЗО, как будто он и убил. Вон даже в газете пропечатано! Раскрыто по горячим следам! По каким таким следам, спрашивается…

Илья подумал немного, стянул с шеи наушники и засунул в карман.

– Так, хорошо. А водитель этой дамы где был? Вы сказали, её водитель возит.

– Дак о чём и речь, парень! Не было в тот раз шофера при ней, и где он обретался, и на чём она приехала, одному богу известно. Нет, потом-то, уж когда она… того… померла… подкатила машина, и шофер выскочил, убивался за ней, как за матерью родной, но к магазину она пешком пришла, и Зоя божится, что не было автомобиля!

– Откуда она могла прийти? Из Москвы?

– Не иначе так! И Клавдия ничего не видала, я тебе про неё толковал, про Клавдию-то! Она утром за грибами маханула. Тоже баба несчастная, почитай, круглые сутки у плиты колготится, и бобылка, мужика-то нету. Вот у ней одно развлечение – в лес наладиться. Она, бывает, всякого впрок наготовит, бабам кухонным, подручным своим, ценные указания раздаст, и в лес, дух перевести. Ну, к обеду завсегда обратно на месте, на кухне, стало быть, а куда ж ей деваться, без неё всем делам остановка выходит. Дак она возвращаться одной дорогой могла, стало быть, мимо Зоиного магазина. И Петровича она там не видала, ничего не видала.

– Кто такая… Клавдия?

– Как кто?! Повариха из «творчества»! Ох, знатная повариха! Так сготовит, вместе с тарелкой съешь и не заметишь! И из себя видная, нигде Господь не обидел. А ты разве не в «творчество» следуешь, парень? По виду тебе туда прямая дорога.

Илья Субботин оттеснил профессора и сказал, что да, он в Дом творчества.

– А ты по какой части? Артист или, может, писатель?

– Пожалуй, писатель, – согласился Илья.

– А чего писать-то будешь? Роман? Или, там, поэму?

– Я ещё подумаю, – сказал Илья. – Пока точно не знаю. Поэму хорошо бы.

– Вот Клавдиной стряпни и отведаешь! Она там с утра до ночи пропадает, в доме этом, на кухне! Харч приготовляет. Творческие все прожорливые, страсть! Особенно когда выпьют.

– А вы с директором знакомы?

– Мы? С Олег Палычем?! Куда нам, пентюхам немытым! Олег Палыч высоко летает, его телевизор показывает – то здесь его за инициативу наградят, то там. Инициатива – это, стало быть, село Сокольничье и мы, его обитатели! А ты, может, и познакомишься. В «творчестве» об эту пору народу немного, десяток человек, а Олег Палыч во всё сам входит, очень о гостях печётся. Особенно после того, как Лилия Петровна так неудачно заехала!.. Клавдея рассказывала, он уж ахал и охал – распугают народ, ездить перестанут, сроду у нас тут смертоубийства не было. Ни при Советах, ни при новой власти. А без народа нам куда? Некуда. Народ есть – денежки капают, а нет, так и… щи пустые.

Электричка взревела и стала плавно притормаживать.

– Тебе сходить, парень, – озабоченно сказал дедок, глянув в засиневшее окно. – А мне на следующей. Раз ты в «творчество», так повидаемся ещё, все на одном пятаке толчёмся, все в Сокольничьем. В Воскресенскую-то церковь сходи, красотища там неописуемая!..

– Непременно, – пробормотал вежливый профессор, – благодарю вас.

– Бывай, бывай, – развеселился старик.

Задевая объёмистым рюкзаком за спинки сидений, Илья пошёл к выходу и из-за раздвижных дверей тамбура, где крепко пахло табачным дымом, оглянулся. Его попутчик выудил из газетного кома листок и расправил, видимо, приготовляясь читать.

На вечернюю платформу из освещённой электрички вывалился народ, довольно много, на здании вокзала надрывался громкоговоритель – «при выходе из поезда не забывайте свои вещи», – за линией тёмных лип на площади уже зажглись фонари. Там толпились таксисты и из машин неслась музыка.

Илья поправил на плече рюкзак. Становилось холодно, воздух после тепла электрички казался колким, и хотелось сунуть руки в карманы.

Он спустился с платформы и пошёл вдоль решётки. «Пироги печёные, жаренные в масле» – сама собой прочиталась вывеска, и Илья подумал, что не отказался бы сейчас от пирога печёного, и от жаренного в масле тоже не отказался бы.

…И всё же странный старик! История, которую он рассказал, казалась почти невероятной. Собственно, не сама история, уточнил педантичный профессор, а момент, когда словно из воздуха материализовался его попутчик и начал рассказывать. Так не бывает, если исходить из некоей логики. Но старик совершенно точно был, от него приятно пахло то ли табаком, то ли яблоками, и история тоже была рассказана…

– Такси, такси до гостиницы! До Дома творчества машинка! В центр, в центр поедем? Дешевле только даром!.. Садись, парень, чего ноги топтать!..

Со всех сторон на него наседали таксисты, одного, совавшегося прямо в лицо, пришлось даже отстранить рукой.

– Вы в Дом творчества?

Илья оглянулся на запыхавшегося мужика и кивнул. Мужик на ходу достал из кармана бумажку, поднёс близко к глазам и прочитал почти по складам:

– Субботин Илья Сергеевич?

Таксисты, поняв, что состязание проиграно, приотстали.

– Он самый.

– Во-он машинка, Олег Палыч за вами выслал. Опоздал я маленько, переезд закрыт был. Хотя тут напрямки всего ничего, а если вкругаля, долго выходит…

Илья кинул в багажник рюкзак, помедлил секунду и уселся на переднее сиденье. Профессор Субботин никогда рядом с незнакомыми людьми не ездил, осторожничал и отчасти брезговал.

– Надолго к нам? В первый раз? – выворачивая руль и беспрестанно оглядываясь через плечо, спрашивал водитель. Он и спрашивал, и сам себе отвечал, машина двигалась неровно, рывками. – Видать, в первый, раньше я вас тут не видал! У нас хорошо, особенно летом! Речка рядом, водохранилище! Рыбалка, все дела. Сейчас, конечно, какая рыбалка, захолодало.

Он вырулил со стоянки и, кажется, вздохнул с облегчением. И машина вздохнула и покатила, не торопясь.

– Сейчас народу мало, но оно и хорошо. К нам за тишиной едут, за спокойствием.

– Да я слышал, что не слишком тут спокойно, – осторожно начал Илья.

– Это в каком же развороте? – удивился водитель. – У нас тишина такая, вот лист с дерева слетит – слыхать. Или, к примеру, птаха малая крыльями захоркает…

– Да не птаха, а женщину какую-то убили.

– Это да, – сокрушённо признался мужик. – Это было. Раззвонили на всю область через интернет, да ещё по телику показали! Главное дело, можно подумать, только в Сокольничьем такое бывает! Кругом так! Куда ни ткни, везде обстановочка так себе, везде балуются…

– Хорошее баловство, – пробормотал профессор Субботин. – Убийство!..

– Да этого, который её задушил, сразу и взяли. Он, козли-на, шарфик с неё сдёрнул, видно, продать хотел, так его с этим шарфиком и повязали. Так что вы не беспокойтесь, у нас тут всё под контролем.

– Под контролем, – повторил профессор себе под нос, и водитель скосил на него глаза.

– Вообще-то Олег Палыч нам строго запрещает про это говорить, про убийство, в смысле. Сплетни только разводите, а сами не знаете ничего, это он про нас, про персонал. – Слово «персонал» он выговорил словно с удовольствием. – А как не говорить, если нас спрашивают! Вон третьего дня дочка приехала ейная, ну, на машине, конечно, не вот на поезде! С женихом или с кавалером. Я их в Тутаево в Новоспасский собор возил, жених, видать, выпил маленько, за руль не полез. Так она меня тоже расспрашивала, дочка-то. И чего? Я молчать, что ль, должен?

– Чья дочка приехала?

– Покойной этой, – охотно объяснил водитель. – Убитой то есть. Молодая девка, красивая, одета, как в журнале! Всё при ней. Я, говорит, в храм поеду, за упокой души мамашиной свечку поставлю. В Тутаеве храм старый, намоленный.

О дочке Илья Сергеевич предупреждён не был, и это его встревожило. Что понадобилось дочке на месте убийства матери? Да ещё так скоро? Прошло всего несколько дней.

– Так что вы отдыхайте себе спокойно, – продолжал водитель. – У нас места сказочные. Повариха в Доме творчества знатная, накормит от души, точно говорю.

– Клавдия? – проявил осведомлённость профессор Субботин.

– Она! А вы о ней уж слыхали, да? Я ей, главное, говорю: тебе, Клав, в сериале «Кухня» сниматься надо, а она мне: иди ты к шутам! Смеётся, значит. Вот она ругалась, когда эта петрушка приключилась, убийство то есть.

– Почему ругалась? – не понял Илья.

– Да она тем днём с работы отпросилась и в грибы подалась, а возвращалась как раз, когда алкаш этот тётку душил. Эх, говорит, мне бы догадаться к Зое завернуть-то, мимо же шла! Может, ничего и не было бы, спугнула бы его, да и все дела. Зоя – это магазин «Народный промысел», – пояснил водитель, – там убийство и содеялось. Вот так живёшь, живёшь, не знаешь, где помрёшь!

И он глянул на пассажира, ища сочувствия и поддержки. Видно было, что ему хочется ещё поговорить о таком ужасном и огромном событии, посмаковать детали, изложить подробности, скорее всего выдуманные. Не зря директор Олег Палыч обеспокоен и запрещает «персоналу» сплетничать! Впрочем, Илье разговорчивость водителя была только на руку.

– А я слышал, что арестовали не того, – сказал он неторопливо. – Что алкоголик этот не виноват ни в чём.

– А кто тогда виноват? – обиделся водитель. – Я, может? Или Клава? Не, там без вариантов, Петрович это.

– Зачем вашему Петровичу понадобилось душить постороннюю женщину?

– Ничего он не мой! Какой мой-то?!

– Да ещё среди бела дня, да ещё в магазине? Туда в любой момент мог кто-нибудь зайти! Да и задушить непросто на самом деле. – Тут профессор попытался прикинуть силу натяжения шнура, необходимую для убийства, но остановил себя.

– Грабануть он её хотел, на водяру небось не хватало! Вот и убил.

– И… грабанул?

– Не, – покачал головой водитель. – Только шарфик и взял. Видать, перепугался.

– Остроумно, – заметил профессор Субботин. – Убить с целью ограбления и ничего не взять, кроме шарфа. Очень остроумно.

– Другое дело, – тут водитель понизил голос и слегка наклонился в сторону пассажира, словно решил сообщить некую тайну, – что я мимо магазина ехал, ну, минут за несколько до того, как… Ну, до того! Дверь нараспашку была, Зойка всегда так оставляет, когда открывает. Чего внутри там было, не знаю, с улицы не видать, только на лавочке сидел кто-то. То ли спал, то ли пьяный, я не понял. Я на него и не глядел, мне там поворачивать надо…

– Секундочку, – перебил профессор. – Кто сидел? Знакомый, незнакомый?

– Не, незнакомый. Он вот вроде… дремал как будто! Я ещё подумал: вставай, мужик, холодно, одно место отморозишь!.. А Петровича я после увидал, он от пристани вверх поднимался. Ну, пьяненький уже, конечно. Тоже вот что значит – судьба, а? Знал бы я тогда, что он тётку эту идёт душить! Ну, приехали. Говорю же, если напрямки, тут две минуты! У нас здесь всё рядом.

По тому, как водитель выскочил из машины, как открыл заднюю дверь и подал рюкзак, Илья понял, что хорошо бы ему заплатить, несмотря на то что машину за ним «прислали». Он вытащил из заднего кармана джинсов купюру, сунул в холодную, жёсткую, как наждак, ладонь, и, видимо, сунул больше, чем требовалось, потому что водитель подбежал и открыл перед ним дверь.

– Вы, если куда понадобится, в Тутаево или на станцию, сразу мне звоните! Вот телефон мой, я мигом подъеду.

Илья пообещал звонить, подождал, пока машина в несколько натужных приёмов развернётся и уедет, и огляделся по сторонам.

Хорошо освещённая, широкая мостовая перед нарядным подъездом в русском стиле была вымощена брусчаткой, скорее всего – недавно. Старая, по всем правилам уложенная брусчатка не шумит и не воет под колёсами. Вдоль двухэтажного купеческого особняка горели солидные фонари, и все окна светились празднично, полоска газона была зелёной, ухоженной, как будто летней. Вход располагался в полукруглом эркере, тепло и призывно освещённом изнутри, с невысокой белой балюстрадой на уровне второго этажа.

…Вот молодец Олег Палыч! Оборотистый мужик, ничего не скажешь!..

Мостовая, постепенно расширяясь, переходила в небольшую уютную площадь, с двух сторон окружённую каменными двухэтажными домами. С третьей стороны был прудик, в котором колыхалась и подрагивала от ветра тёмная вода. Посередине площади высилась колокольня. Интересно, это та самая, которая чуть было не завалилась?..

Илья сбросил рюкзак на лавочку, вытащил из кармана перчатки и не спеша пошёл через мостовую к старым липам, просторно стоявшим на берегу прудика.

– Ой! А вы куда?

Илья оглянулся. Высокая дверь в эркер была открыта, из неё выглядывала женщина в накинутом на плечи платке. Она улыбалась и махала ему рукой.

– Я гляжу, машина подъехала, а гостя нету! Заходите, заходите, не стесняйтесь, холодина – страсть! А у нас топлено!

Илья повернул обратно.

– Что-то припозднились вы, мы вас раньше ожидали! Давайте я вещи ваши заберу.

– Благодарю, я сам.

– Олег Палыч звонил, осведомлялся, прибыли, нет ли, а мне и сказать-то нечего! Ну, слава богу, на месте!..

Вестибюль, как ему и полагается, был раззолочен, выложен сверкающей плиткой и уставлен прекрасными вазами – тут и там.

Впрочем, самому себе признался профессор Субботин, оформлено не без юмора.

– Можно паспорт ваш? Кухню мы предупредили, что ещё один гость у нас опаздывает, так что ждут вас, поужинаете, отдохнёте. Апартаменты самые удобные, как Олег Палыч распорядился. – Женщина хлопотала за конторкой, время от времени взглядывала на него и улыбалась. – В первый раз у нас? Понравится, завсегдатаем станете, вот помяните моё слово!.. У нас так не бывает, чтоб по одному разу приезжали. И от суеты отвлечётесь, и поработаете! Вы же работать приехали?

Илья согласился совершенно искренне – он приехал работать.

– У нас многие приезжают и работают!.. Вот фильм вышел недавно про инопланетян, не видели? Такой шикарный, рекламу целыми днями крутили! Так режиссёр и сценарист у нас целый месяц прожили, всё писали, писали!.. Целыми днями напролёт!

– Это нонсенс, – вылез разомлевший было в тепле профессор Субботин. – Так не бывает. Чтобы сценарист с режиссёром днями напролёт работали. А водку они когда пили? По ночам?

Женщина засмеялась и покачала головой:

– Ну, не без этого, конечно, без этого у творческих личностей дело не идёт! Да вы и сами небось знаете, вы же писатель, инженер, так сказать, человеческих душ.

Профессор Субботин не знал, что он писатель.

– А Олег Палыч? На месте? Мне бы с ним переговорить.

– Ой, – огорчилась администратор. – Как раз нету его. Уехал, и давно уж. Велел вас встречать, принимать, как дорогого гостя, потчевать, ухаживать, а сам уехал. Но я могу ему позвонить, – и она схватилась за телефон.

– Спасибо, не нужно, – остановил её Илья. – Завтра поговорим.

– Ваш номер на втором этаже, в самом конце коридора, там тихо, никто не обеспокоит. Люкс, называется «Николай Романов».

– Романов, – под нос себе пробормотал профессор, – да ещё Николай!..

– Я вас провожу, помогу с вещами.

Воспоследовали препирательства. Женщина настаивала на помощи и ухаживаниях, а Субботин отказывался и благодарил. Победа осталась за ним, и через пять минут он уже с изумлением оглядывал огромный роскошный номер. Здесь не было ни позолоты, ни сверкающей плитки, ни окаянных точечных светильников на потолке. Номер в точности оправдывал своё название – паркет, крашенные в синий цвет стены, дубовые шкафы в стиле модерн, полосатые кресла, оттоманка возле самого окна, а рядом старинный торшер, наводивший на мысль о толстой книге и чашке английского чаю, письменный стол с чернильным прибором, головой купидона и зелёной лампой на полированной каменной подставке.

Илья подошёл и приподнял лампу. Она тяжеловесно покачнулась и поехала у него в руке – всё настоящее, никаких пластмассовых подделок.

– Всевышнему Богу, – пробормотал профессор Субботин, отдёрнул белоснежную тонкую штору и посмотрел вниз, – и людям известно, что трачу я деньги, добытые честно…

…Кто такой этот всесильный и оборотистый Олег Павлович, принимавший его по первому разряду и воздвигший в номере в сельской гостинице дубовые шкафы в стиле модерн? Что за таинственное убийство произошло в этом уютном и странном мире? Что за люди живут за толстыми глухими стенами?..

…Пожалуй, расследование обещает быть интересным, хотя задача и кажется чрезвычайно простой. Поначалу профессор сомневался, стоит ли соглашаться – он не любил примитивных загадок! – а сейчас радовался, что согласился. Курс лекций, которые он читал студентам, начинался со второго семестра, и осенью, как правило, ему особенно нечем было заняться.

Какое-то движение внизу на лужайке привлекло внимание Субботина, но видно было плохо. Он выключил свет – комната как будто ухнула в непривычную, немосковскую темноту – и снова посмотрел вниз.

Этой стороной особняк был обращён в парк, и в темноте казалось, что парк огромен и запущен, как лес. Белый плотный туман, подпёртый снизу светом из окон, лежал над травой пластами. Не было видно ни дорожек, ни тропинок. Илья почти прижимался носом к холодному стеклу, и дыхание то расползалось у него перед глазами, то медленно таяло, и он снова начинал видеть. Тёмный силуэт, темнее деревьев, неторопливо двигался к дому, возникая и вновь проваливаясь, как в чернила. Илья вдруг подумал, что сейчас человек поднимет голову и увидит его, и почему-то от этой мысли ему стало не по себе.

– Чепуха, – пробормотал профессор Субботин, которому было не по себе. – Нонсенс! У вас же свет не горит, юноша. Снаружи ничего не может быть видно!..

Человек внизу некоторое время стоял неподвижно, словно поджидая кого-то. Илья прислушивался, но ничего не было слышно. Очень осторожно он повернул щеколду – в номере люкс «Николай Романов» на рамах были щеколды – и, сильно и коротко дёрнув, приоткрыл окно.

Сразу зашумели листья, как будто листопад вошёл в комнату, потянуло сырым ветром и грибами.

– Ты где? – донеслось снизу. – Я тебя жду!

Человек ещё постоял немного, словно прислушиваясь, а потом побрёл обратно и вскоре исчез, растворился в тумане.

Илья перевёл дыхание.

Ничего не могло быть ни странного, ни подозрительного в том, что вечером по парку гуляет мужчина. Мало ли людей любит гулять по вечерам в парках!.. Но почему-то Илье этот человек под деревьями, явно ждавший и не дождавшийся кого-то, показался до крайности подозрительным.

Он зажёг свет и, поворачивая рюкзак туда-сюда, нащупал карман и достал записную книжку и ручку. Илья любил современные технологии, охотно ими пользовался, но действительно важное привык доверять бумаге. Он с удовольствием уселся за письменный стол – всё самое лучшее и самое интересное в его жизни происходило именно за письменным столом, – зажёг лампу и написал на желтоватой упругой странице: «Олег Павлович. Убитая Лилия Петровна и её дочь. Машина и водитель. Человек возле магазина. Повариха Клавдия. Шарф в кармане у задержанного».

Немного подумал и решил, что лучше не дописать, чем написать лишнее, перевернул страницу и нарисовал с обратной стороны огромный вопросительный знак.

«Народный промысел» оказался закрыт на замок, да ещё заложен поперечной перекладиной – кривовато. Впрочем, на такую удачу, как открытый в девять утра сельский магазин, Илья не особенно рассчитывал.

«Промысел» располагался в отдельном домишке, ни слева, ни справа не было ни домов, ни заборов, только яблони с пожухлыми, скрученными, побитыми первыми морозами листьями и почти облетевшие клёны. Магазин был справный, как будто подновлённый, как и дома на главной улице этого необыкновенного села, выкрашенный весёлой жёлтой краской, и казалось, что на него откуда-то светит солнце, хотя день начинался серый, маетный. В окнах его были выставлены манекены – серые, обрубленные сверху и снизу торсы. К торсам пришпилены кружевные воротники, манжеты, манишки, а в соседнем окне манекен был наряжен в вязанную крючком жилетку. Жилетка странно смотрелась на сером подобии человеческого тела, и хотелось её запахнуть. Приблизившись к окну вплотную и приставив козырьком ладони, Илья попытался рассмотреть, что там, внутри, и ничего не рассмотрел. С той стороны были задёрнуты шторы.

Он обошёл «Народный промысел» кругом, изучил все окна и зачем-то подёргал перекладину. Вот и лавочка, на которой, как рассказал словоохотливый водитель, незадолго до убийства дремал какой-то человек, и это совершенно точно был не Петрович, потому что Петрович в это время поднимался от пристани вверх.

…Почему оборотистый и ловкий до невозможности директор Дома творчества, как отзывался о нём дедок из электрички, так уверен, что Петрович не виноват? Почему это вообще пришло ему в голову? Почему по селу Сокольничьему ходят такие слухи? И что это за слухи – самые обыкновенные, ни на чём не основанные, как большинство слухов, или всё же кто-то что-то видел, запомнил, сопоставил?

Илья уселся на скамейку, глубоко засунул руки в карманы, закрыл глаза и прислушался к себе и окружающему миру.

В себе слушать было нечего – профессор Субботин сердито помалкивал. Во-первых, он терпеть не мог рано вставать, во-вторых, никогда не делал выводов, не располагая сколько-нибудь достоверными фактами, а фактов покамест не было никаких.

Окружающий мир поначалу не давал о себе знать – просто тишина, какой никогда не бывает в больших городах, – но постепенно стал проявляться. Вот отдалённо прогрохотала по брусчатке тяжёлая машина, и снова стало тихо. Хлопнула какая-то дверь, тоже неблизко. Из-под горушки, куда сваливалась шоссейная дорога, зазвучали голоса, но что они говорили – не разобрать. Видимо, там как раз пристань. Вдруг где-то электрическим звоном зашёлся звонок, и Илья подумал, что, должно быть, в местной школе кончился первый урок. Зашуршало совсем близко, пришлось открыть глаза. По опавшим листьям неторопливо бежала чёрная кудлатая собачонка, она остановилась, когда он пошевелился.

– Ты чья? – спросил Илья.

Собачонка повела ухом и отправилась по своим делам, вновь зашуршали листья.

Он поднялся и пошёл к перекрёстку.

Что-то хорошее ожидало его, и эта мысль о хорошем была очень определённой, но он никак не мог вспомнить. Вспомнилось только, когда он повернул за угол и увидел двухэтажный купеческий особняк – свой нынешний дом. Ну конечно!.. Завтрак!.. Хвалёная повариха Клавдия на самом деле оказалась какой-то волшебницей. Ужин он съел до крошечки, удивляясь, что такой талант пропадает в селе Сокольничьем. Впрочем, может, и не пропадает вовсе, а, наоборот, процветает?

Во всём этом ещё предстоит разобраться.

В приятных мыслях о завтраке и таланте Илья обошёл лужу – в кедах ноги совсем замёрзли, а другой обуви он почему-то не захватил, – и пройти ему оставалось всего ничего, когда из-за поворота прямо на него вылетела машина. Он не заметил её, потому что приближалась она стремительно и бесшумно, и она убила бы его, если б в последний момент, заметив её боковым зрением, он не отшатнулся назад. Падая, он, как в замедленном кино, увидел длинный-длинный полированный бок, хромированные диски колёс и ещё что-то огромное, блестящее, железное, промчавшееся в десяти сантиметрах от его головы.

Он упал на спину и в этом замедленном времени удивлённо и беспомощно ждал, когда в лицо ему ударит холодная грязная волна, поднятая колёсами машины.

Вода плеснула в лицо, он замотал головой, и время, остановившись на мгновение, вернулось к своему обычному ритму.

Илья Субботин осознал, что лежит в луже посреди села Сокольничьего и вода натекла ему в штаны и кеды, а машина, чуть было не сбившая его, давно уехала.

Очень неловко он встал на колени, опёрся на руки и поднялся. В ушах шумела кровь, с пальцев капало, дышать было тяжело. Улыбаясь смущённой идиотской улыбкой, которая как бы должна была демонстрировать неким невидимым свидетелям, что всё происшедшее просто шутка, он выбрался из лужи на асфальт, зачем-то потопал ногами – в разные стороны полетели брызги и песок – и поотряхивал джинсы.

Шум в ушах немного утих.

– Нужно переодеться, – сам себе сказал Илья фальшивым голосом. – Всё мокрое.

Деловито размахивая руками, он зашагал к эркеру, и единственное, что заботило его, – чтоб никто не попался навстречу, таким униженным он себя чувствовал. Если б кто-нибдуь попался, он сгорел бы со стыда, и этот стыд казался ему страшнее, чем пролетевший в сантиметре от головы многотонный металлический снаряд.

Как крыса, он прошмыгнул по лестнице на второй этаж в люкс «Николай Романов», захлопнул за собой дверь и только тут смог отдышаться.

…Машина вылетела совершенно неожиданно и так быстро! Он ничего не заметил. Он даже приготовиться не успел. Если бы успел, то не оказался бы в таком идиотском положении!

Илья стягивал и швырял как попало мокрую одежду. Профессор Субботин испуганно помалкивал.

…Откуда она взялась, эта машина? Он, Илья, пришёл со стороны пристани, правильно? Магазин «Народный промысел» стоит на горке, а ниже река или водохранилище и… что там есть ещё? Какая-то скоростная магистраль, с которой могла свернуть машина?! Он ведь даже не разглядел ни цвета, ни марки – страх как будто на мгновение лишил его зрения.

Илья выудил из шкафа в стиле модерн джинсы, футболку и кофту на пуговицах и стал одеваться. Вчера вечером занудливый и педантичный во всём профессор Субботин разложил вещи «по местам», он всегда так делал во всех поездках и командировках!..

«…Меня собирались… убить? Кто и за что?! Я ещё даже не начал расследование! Но эта вылетевшая непонятно откуда, словно с неба упавшая машина только чудом не убила меня».

– Секундочку, – вслух сказал несколько приободрившийся профессор Субботин, – секундочку, юноша! Вам прекрасно известно, что переехать машиной человека, да ещё так, чтобы он помер, – очень ненадёжный способ убийства! Вы же физику знаете! Напугать – допустимо, сбить – вполне возможно. Но убить?

Илья сердитым рывком натянул футболку. «Со страху у меня разум помутился, – решил он, и щекам стало жарко, и щетина заколола как-то особенно остро. – Никто не собирался меня убивать!.. Тогда что? Пугали? Зачем и кто? Что такого я сказал или сделал, что меня имело смысл вот так пугать?»

Никаких других башмаков, кроме насквозь промокших и грязных кедов, у него не было с собой, и он сунул ноги в носках в идиотские беленькие гостиничные тапки. Какая разница!.. Наверняка Дом творчества и не такое переживал!

В ресторане негромко играла музыка, звякала посуда и какие-то люди разговаривали – вчера он ужинал один и сейчас от удивления даже остановился в дверях.

– На любое свободное место садитесь, – вежливо сказала девчушка в кружевном переднике и наколке на завитых волосах. – Вон у окошка свободно, хотите?

– Здрасти, – в воздух сказал Илья Сергеевич Субботин и прошагал к столу «у окошка». Беленькие тапочки держались плоховато, он то и дело ловил их, делая антраша ногами.

– Доброе утро, – отозвался бодрый пожилой джентльмен, читавший над чашкой чая и остатками яичницы ярославскую газету, и проводил его глазами. Остальные промолчали.

Илья уселся, мстительно вытянув длинные ноги так, чтоб уж точно все увидели его тапочки.

Некоторое время он смотрел в окно, затем в карточку меню, подсунутую завитой девчушкой, а уж потом, дав присутствующим насладиться собой, перевёл взгляд на ресторанный зал и принялся рассматривать его заново, хотя вчера за ужином изучил довольно подробно.

Скатерти были белыми, стулья в малиновых чехлах. Стена увешана многочисленными часами, барометрами и прочими приятными глазу штуками. Странное дело, но все часы шли и даже показывали правильное время!.. В торце небольшой зальцы стояло кабинетное пианино, и на нём тоже были часы, одни явно старинные, с эмалевой крышкой. Профессору Субботину захотелось подойти и изучить их поближе, но Илья профессора остановил, не пустил. В простенках между окнами висели картинки – акварели, довольно милые.

Ну вот, а теперь пришёл черёд гостей Дома творчества. Кто здесь сценаристы, режиссёры, писатели, художники и поэты?

И тут же Илья столкнулся взглядом с мрачной девахой, облачённой в чёрные одежды. Деваха сидела напротив, что-то активно жевала, работала челюстями и смотрела на него, не отрываясь. На голове у неё были дреды, а голые по локоть руки все в наколках.

Профессор слегка усмехнулся, но Илья не дал ему сказать ни слова.

– Приятного аппетита, – пожелал он девахе.

Она проглотила то, что жевала, моргнула и произнесла низким отчётливым голосом:

– На редкость идиотское выражение.

Пожилой джентльмен выглянул из-за газеты и опять скрылся, какая-то девушка, сидевшая к ним спиной, оглянулась и сморщилась, будто от сдерживаемого смеха. В руке у неё был телефон.

Илья молчал, но глаз не отводил. Деваха скатала из хлеба шарик – у неё были длинные красивые пальцы, – кинула его в рот, опять с силой прожевала и продолжила:

– Желать приятного аппетита в нашей цивилизации – бред и враньё. Нужно желать мерзкого аппетита, чтобы не жрать! Сейчас жрать немодно. И потом – скоро на планете не хватит еды, и куда мы денемся с этим приятным аппетитом?

– Субботин Илья, – представился профессор вежливо.

Деваха махнула на него рукой. Зазвенели браслеты, брелоки и цепочки, намотанные на запястье. Так же колыхнулись цепи и кресты на бюсте. Бюст у неё был выдающийся, и Илья задержал на нём взгляд.

– Зачем мне ваше имя? Вы кто?

Илья осторожно уточнил, в каком смысле – кто?

– Вот именно, – заключила деваха. – И я об этом! Вам всем нужен смысл, и вы не можете понять, что никакого смысла нет. Есть только бессмыслица и скука.

– Ещё кофе? – тихонько спросила официантка, и деваха пробасила:

– Только нормального налейте, а не холодных помоев!

Пожилой джентльмен смял газету, подозвал официантку и что-то ей зашептал. Она зарделась, и джентльмен отечески потрепал её за локоток.

Вот как, подумал Илья.

Молодой человек, сидевший со смешливой девушкой, выглянул из-за её плеча, кивнул Илье и опять уставился в телефон, от которого не отрывался ни на минуту, ещё какой-то тип, очень лохматый, в болотного цвета свитере, тоже попросил кофе. А дама в самом углу так и не подняла глаз от планшета.

Илье принесли две тарелки с какой-то закуской, и деваха в дредах сказала на весь зал:

– Приятного аппетита желать не буду!..

– У нас всегда вкусно, – обиженно пробормотала официантка у его уха. – Правда вкусно!

– Я знаю. – Илья улыбнулся ей.

Он ел, стараясь не стрелять по сторонам глазами. Вчера вечером не удалось увидеться с директором, и это плохо! Он ничего не знает об этих людях, а следовало бы знать. Впрочем, он встретится с директором сразу после завтрака.

Омлет с сыром и зеленью был прекрасен, как молодая луна. Его полный, нежный край с тонкой корочкой возвышался над тарелкой, и весь омлет дышал и двигался, как живой. Илья некоторое время любовался им. На него имело смысл сначала полюбоваться, а только потом есть.

Девица в дредах вдруг захохотала, и Илья поднял на неё глаза.

– Вы любуетесь жратвой, как картиной, – сказала она и опять захохотала. – Или вы этот? Как его? Натюрмортщик? Натюрморты пишете?

– Натюрмортов я не пишу, – признался Илья и вилкой прикоснулся к огнедышащему омлету. Есть его было жалко.

В дверях зальцы произошло движение, кто-то провозгласил торжественно и даже отчасти празднично:

– Друзья мои!

Все завтракающие оглянулись. На пороге стояла невысокая худая замученная женщина со стянутыми в пучок гладкими волосами и в очках. Она изо всех сил улыбалась.

– Друзья! Доброе утро! Мы очень рады, что к нам присоединился ещё один гость! Здравствуйте, – она приложила руку к сердцу и поклонилась Илье. Он вскочил и тоже поклонился. – Сидите, сидите, что вы!.. Все позавтракали? Прекрасно! Напоминаю вам, что сегодня утром у нас экскурсия! Да-да, экскурсия! В Музей музыкальных феноменов! Это уникальный музей, единственный в России, где вы сможете увидеть всю эволюцию музыкальных инструментов! Допивайте кофе, я жду вас внизу! Да-да, внизу!.. Музей здесь рядом, экскурсия недолгая и очень приятная! Нам повезло, сегодня утром нет детских групп! Всё можно будет посмотреть, потрогать своими руками, сфотографироваться и сделать селфи с нашими уникальными экспонатами! – Тут она подмигнула игриво, словно сообщила некую тайну. – Жду! Всех жду внизу!..

И она исчезла так же внезапно, как и появилась. По лестнице протопали её резиновые боты.

Весёлая девушка тихонько рассмеялась ей вслед, поднялась, засовывая телефон в карман, и потянула своего соседа:

– Ванюш, мы же пойдём в музей? Давай, давай, вставай!..

– Подожди, я ещё один пост лайкну.

Джентльмен аккуратно сложил газету и пробормотал:

– Вот как тут откажешь? Нужно идти!

И деловито зашагал к выходу. Лохматый человек в болотном свитере поплёлся за ним следом. А дама в углу подняла глаза, оглядела зал и опять принялась читать. Теперь она читала какие-то бумаги, по виду похожие на договоры, планшет валялся на соседнем стуле.

Илья с удовольствием ел омлет.

– А вы чего? Не пойдёте феномены изучать?

Деваха в дредах качалась на стуле и ковыряла во рту зубочисткой.

– Я ещё не решил.

– Да, – согласилась деваха. – Неохота. Всем неохота!.. Но все пойдут. И знаете почему?

– Почему?

– Потому что притворяются.

Илья вопросительно смотрел на неё. Профессор Субботин отлично умел задавать своим студентам вопросы, не говоря ни слова. Эти безмолвные вопросы были гораздо труднее тех, что он произносил вслух.

Деваха сообразила, что от неё ждут продолжения, и послушно продолжила:

– Да, да, притворяются! Они все притворяются благородными людьми! И что жалеют Зою Семёновну, тоже притворяются! А как же! У неё в магазине кого-то там зарезали, она в истерике была.

– Зоя Семёновна? – уточнил Илья.

– Ага, – и деваха кивнула в сторону дверей, – вот эта, которая зазывала! Она ещё экскурсовод во всех местных музеях. Есть экскурсия – есть баблишко! Нет экскурсии – обломись! Все такие добрые, такие хорошие, и все врут!..

– Понятно.

Он доел омлет, одним глотком влил в себя кофе, нашарил на полу беленькие тапочки и поднялся.

Деваха, запрокинув голову, изучала его.

– Злитесь, – констатировала она с удовольствием. – А на меня все злятся. Я всех вывожу из себя! Вот и вас тоже! Вы теперь меня возненавидите?

Профессор Субботин помедлил, потом поманил её пальцем. Она – дурёха! – удивилась и поднялась.

– Даже не надейтесь, – сказал он ей на ухо.

На лестнице его догнала дама с договорами и планшетом. Он посторонился, пропуская её.

– Вы выиграли, – сказала дама и улыбнулась ему. – Наша поэтесса сидит там и строит планы мести. Не обращайте на неё внимания.

– Она поэтесса?

– Говорит, что да. В Сети сейчас множество поэтов и поэтесс.

– Ах, в Сети.

Дама улыбнулась ещё шире и подала руку. Рука была узкая, ухоженная, со сложным и тяжёлым кольцом на безымянном пальце.

– Екатерина. Можно Катя.

– Илья, больше никак нельзя.

– Ну что? В музей?

Он сказал, что ему непременно нужно повидать директора, и в нарядном вестибюле они разошлись в разные стороны.

Идти к неведомому Олегу Палычу в тапочках было как-то неловко, а с другой стороны – в чём тогда идти?..

Однако вчерашняя приветливая женщина за конторкой сказала, что директор ещё не приехал, он никогда в такое время не приезжает. Всё больше после двенадцати.

Илья Сергеевич вдруг разозлился.

В конце концов, он явился в Сокольничье только и исключительно потому, что Олег Павлович умолял его об этом – да-да, вот именно, умолял! И просил выкроить время, обещал заплатить! Вот именно, заплатить!.. Почему теперь, приехав, он, профессор Субботин, вынужден гоняться за ним, караулить, выяснять, когда директор объявится?!

Самым правильным было сию минуту пойти в музей, поговорить с Зоей Семёновной, под носом у которой произошло убийство, оглядеться по сторонам, познакомиться с обитателями Дома творчества, раз уж директор не удосужился ему о них рассказать, но… кеды? Он бросил их посреди номера «Николай Романов», и когда уходил завтракать, на паркетную розу натекла небольшая грязная лужица!

– У вас есть обувной магазин? – хмуро спросил он приветливую конторщицу.

– Обувного нет, – расстроилась она. – Хозяйственный – это да, есть, сразу за почтой.

– То есть башмаки негде купить? – продолжал приставать Илья, хотя всё было ясно.

– За площадью есть магазинчик, «Торговля Гороховых» называется. Они огурцами солёными торгуют, капусткой квашеной, мёдом. Иногда у них бывают… резиновые, кирзовые тоже… сапожки. Вам не подойдут, наверное.

– Наверное, – проскрежетал Илья Сергеевич.

…Не ехать же в Ярославль из-за того, что какой-то придурок на машине загнал его в лужу!..

В своих «апартаментах» он натянул мокрые и грязные кеды – ногам сразу стало противно и холодно, да ещё как-то местами, и нужно было ждать, когда противно и холодно станет везде, – куртку и вышел на улицу.

Зоя Семёновна притоптывала на месте и делала энергичные движения руками – грелась в ожидании экскурсантов. Молодая парочка на берегу пруда кормила уточек – молодой человек бросал хлеб, а девушка фотографировала себя на фоне молодого человека и уток; пожилой джентльмен прохаживался в отдалении, как будто маршировал на плацу; лохматый тип сидел на лавочке, свесив голову, и рассматривал букашку, ещё не впавшую в зимний сон. Букашка неторопливо ползла по жёлтой плитке.

– Ну вот, почти все в сборе! – возликовала Зоя Семёновна, когда позади Ильи хлопнула дверь и показалась Екатерина, закутанная в элегантные дымчатые меха. – Больше никого не ждём! Или ждём?..

Остренький носик экскурсоводши покраснел, она то и дело шмыгала им и поддёргивала сползающие очки. Ей бы решительно не помешали меха – хоть дымчатые, хоть недымчатые, любые.

– А где это «Торговля Гороховых», не знаете? – негромко спросил Илья у джентльмена. Тот сдёрнул перчатку и сунул ему холодную сухую руку:

– Николай Иванович.

– Илья Сергеевич. Можно просто Илья.

– Конкретно про Гороховых не знаю, а торговля здесь повсюду, – сообщил тот. – Вон магазин, и с той стороны пруда тоже магазин.

– Мне бы ботинки купить.

– Ботинки? – удивился джентльмен и скользнул взором по субботинским кедам. Сам он был в блестящих коричневых ботинках хорошей кожи и на солидной подошве. – Этого не знаю, не скажу. А огурцы солёные тут знатные!

– За мной, за мной! – призывала Зоя Семёновна. Она шла спиной вперёд и на ходу говорила: – Село наше на Ярославской земле было не просто знаменитым! Слава о нём неслась по всей России-матушке, и не только потому, что здесь выращивали знаменитые сокольничьи огурцы! Хотя и поэтому тоже! Сокольничье – огуречная столица России!

– А Луховицы что же? Не столица? – спросил Николай Иванович и погрозил Зое Семёновне пальцем. – Там даже памятник огурцу установлен!

– Памятник памятником, а наши огурцы к царскому столу подавали и за тыщу вёрст на подводах отправляли – вниз, в Астрахань, и вверх, в Кострому, хотя костромские огурчики тоже неплохие! Но, как мы знаем, на вкус и цвет…

– Все фломастеры разные, – пробормотал рядом лохматый, и Илья оглянулся на него. На лице у того отражалось страдание, глаза были красные и воспалённые, он поминутно облизывал обветренные губы.

– Водички нет с собой? – спросил лохматый, когда Илья оглянулся. – Я из ресторана чего-то… не догадался…

…Должно быть, вчера лохматый пил и остановился только под утро. Интересно, с кем он мог пить? Никто из экскурсантов не подходил ему в компанию! Один?..

– …Знаменитый кирпичный завод! Здесь неподалёку на берегу реки Ухтомки подрядчик Крапивин в первой трети девятнадцатого века основал небольшой кирпичный заводик. Он был очень удачно расположен, да и глины хватало, и она была хорошего качества, и дело у Крапивина пошло. Вот почему село Сокольничье стало быстро богатеть и развиваться. В некоторых документах того времени наше село именуется городом. Считается, что Сокольничье похоже на Санкт-Петербург!

Двигаясь в небольшой группе и стараясь не думать о мокрых носках, Илья смотрел по сторонам.

…Удивительно, что в одном месте сохранилось так много крепких, солидных купеческих домов и особнячков. Войны и революции, на дыбы поставившие весь мир, не наделали здесь особенных бед? Но почему? Как это получилось?

С правой стороны в ряд стояли домики, похожие на магазин «Народный промысел», возле которого Илья утром сидел на лавочке, – двускатные крыши, круглое чердачное оконце, невысокое крылечко. «Продуктовая лавка» – сообщала длинная жёлтая вывеска, устроенная на старинный манер. С левой стороны морщился от ветра пруд, загороженный широкой плотиной. По плотине неторопливой рысью бежала каурая лошадка, катила тележку, на которой боком сидел мужичок в телогрейке и картузе.

Илья вдруг подумал, что в тележке в соломе непременно должны быть яблоки, твёрдые, красные осенние яблоки, холодные и восковые на ощупь. Порыться в соломе, залезть поглубже, раскопать такое яблоко, крепко обтереть его ладонями и надкусить, чувствуя, как стынут в плотной холодной мякоти зубы!..

Лошадь с тележкой, аккуратные домики, колокольня на той стороне и ещё, кажется, баня с подпёртой дверью – всё было из другой жизни, о которой Илья Субботин читал и которой не могло быть в действительности, но странным образом действительность соответствовала нарисованной воображением картинке.

– …Российское предпринимательство шло своим, особенным путём, – надрывалась Зоя Семёновна. – Как нам известно из курса политической экономии, к концу восемнадцатого века в Европе уже вовсю развивалась промышленная революция…

– Ох, не могу я больше, – пробормотал рядом лохматый и скорым шагом двинул в сторону дома с жёлтой вывеской.

– Матвей! – закричала ему вслед несчастная Зоя Семёновна. – Матвей, вы куда? Нам дальше!

– Я догоню! – не останавливаясь, махнул рукой Матвей, и тяжёлая дверь на длинной скрипучей палке с пружинным звоном захлопнулась за ним.

– Болеет парень, – констатировал Николай Иванович. – По всей видимости, вчера злоупотребил!

– С кем не бывает! – радостно сказал Ванечка. – Я однажды тоже так набрался, наутро думал – помру. Помнишь, Лилечка?

Весёлая девушка махнула на него рукой:

– Ну тебя. Хорошо, что меня мама тогда домой забрала, а то бы я с тобой ещё возилась!

– А кому ещё со мной возиться?

– Ну-у, ты будешь в клубах зажигать, а я за тобой ухаживать, что ли? – И она бросила в него перчаткой. Он поймал перчатку, взял в зубы и стал ходить туда-сюда, изображая циркового пуделя.

Все засмеялись.

– Ждать нам Матвея Александровича или не ждать? – сама у себя спросила экскурсоводша. – Он же догонит! Как вы думаете, догонит?

В этот момент Матвей выскочил из продуктовой лавки. Карманы куртки у него с обеих сторон длинно и выпукло оттопыривались, а в руке он держал завязанный сверху полиэтиленовый пакет.

– Вот и ждать не пришлось! – возликовала Зоя Семёновна. – Итак! Кирпичный завод очень быстро стал известен не только за пределами Сокольничьего, но и за пределами Ярославля. Все кирпичи, которые завод выпускал, были именными, на них стояли такие специальные клейма, сейчас в музее я покажу вам, как они выглядели, и до сих пор в Петербурге, да и в Москве в старинных домах можно увидеть кирпичи именно с нашими клеймами.

Илья, двигая ногами в мокрых кедах, пошёл следом, но кто-то придержал его за руку. Он оглянулся.

– Слушайте, мужики, – сказал Матвей, обращаясь к Илье и Николаю Ивановичу, и облизнул губы. Николай Иванович смотрел на него полковничьим взором. – Я вот тут взял… что было. Тяпнем, а? Выручайте.

– Прямо здесь?! – спросил Николай Иванович и оглянулся.

– А закусить? – спросил Илья и тоже оглянулся.

– Закусить есть! – И лохматый Матвей потряс перед ними мокрым кульком. – Огурцы солёные. Говорят, здесь какие-то офигенные огурцы!..

Николай Иванович радостно прочистил горло и крикнул зычно:

– Зоя Семённа, куда следовать прикажете? Этот дом или соседний? Мы с товарищами отлучимся на минутку, вот… Илья Сергеевич ноги промочил! Переобуться бы! Да мы догоним!

– Где же это вы? Как же это вы? – захлопала крыльями курица Зоя Семёновна, но Николай Иванович уже удалялся бодрым пружинящим шагом, а за ним, как две большие собаки разных пород, трусили замёрзший Субботин и лохматый Матвей.

– Вон там за углом чудесная лавочка поставлена, – на ходу говорил Николай Иванович. – Мы там разместимся.

Моментально они домчались до «чудесной лавочки», и Матвей извлёк из одного кармана поллитровку, а из другого пузатую зелёную минеральную воду.

– Запивать будем? – усомнился Николай Иванович. – По-аглицки?

Илья ещё раз оглянулся. Пить с незнакомыми людьми в одиннадцатом часу утра на лавочке ему было внове.

– А разлить?

– Есть, всё есть!..

Появились пластмассовые стаканы, водка забулькала, и командир приказал:

– Ну, взяли!

Матвей маялся, морщился и отворачивался, Илье было интересно и весело, а Николай Иванович делал дело.

– За что пьём? А! За знакомство и за то, чтоб в другой раз без последствий!..

И опрокинул водку в себя. Илья тоже опрокинул, а Матвей глотнул, задышал ртом и припал к минеральной воде.

– Что такое?! – тоном врача, распекающего пациента, воскликнул Николай Иванович. – До дна, до дна!

– Не могу я, противно мне!

– А вчера было не противно?! Давай, давай, как лекарство!

Матвей с усилием проглотил водку и зашарил в уже развязанном пакете.

– Огурцы на самом деле первый сорт, – хрустя, сказал Николай Иванович. – Интересно, что такое они в маринад кладут?..

Илья тоже взял холодный и плотный огурец в налипших укропных семечках, откусил и стал жевать.

От водки в животе моментально сделалось горячо и просторно, а от огурца солоно и терпко – хорошо!

– Ну, ещё по одной и вперёд! К искусству!

– Водку пьёте? – спросили рядом, и все трое оглянулись. – А Зоя Семённа чего? Бросили?

Утренняя собеседница Ильи Субботина, глубоко засунув руки в карманы кожаного «бомбера», с интересом взирала на водку и пакет с огурцами.

– Мне нальёте?

Николай Иванович засомневался, и видно было, что он сомневается.

– Девушкам по утрам пить не полагается, – наконец сказал он.

– Да ладно! У нас уже сто лет равноправие!

– У вас, может быть, и равноправие, – отчеканил Николай Иванович, – а у нас нет.

– Да я водки выпила больше, чем вы за всю жизнь!

– Николай Иванович, – вмешался Илья. – Вы затягиваете эпизод. Налейте ей, и дело с концом.

– А я больше не буду, – испуганно сказал Матвей, сделал шаг назад, наступил Илье на ногу и не заметил. Илья поморщился и посмотрел. На мокром кеде отпечатался след чужой рифлёной подошвы. – Я вот лучше огурчика!..

Джентльмен пожал плечами – недовольно – и разлил по стаканам оставшуюся водку.

Илья дожевал свой огурец и вытащил из пакета ещё один.

– Как вас зовут?

– Ангел, – ответила деваха.

– Так я и знал, – сказал профессор Субботин. – Тост, Николай Иванович!

– Всем здоровья до ста лет, – четко объявил джентльмен.

Деваха фыркнула, широко разинула белозубую пасть и лихо выплеснула туда водку. Илья наблюдал с интересом. Выплеснув, деваха, ясное дело, начала надсадно кашлять, мотать головой и выпучивать глаза. Свалявшиеся, как войлок, хвосты её причёски мотались по сторонам.

Николай Иванович покачал головой с осуждением, отвернулся и захрустел огурцом. Илья аккуратно поставил пустой стакан на лавочку, подумал – деваха задыхалась и хрипела – и с силой постучал её по спине. Она сдавленно всхрюкнула и качнулась вперёд.

– Вы если чего-то не умеете, – поучительным тоном произнёс профессор Субботин, – так не делайте или сначала научитесь!

– По… шёл… ты! – пролаяла страдалица.

Она всё продолжала кашлять, профессор опять учтиво постучал. Из-за воротника её негнущейся и громоздкой, как стог, куртки вылезла наивная белая магазинная бирка. Илья заправил бирку – профессор терпеть не мог неаккуратности!..

Побросав в урну пластмассовые стаканчики и пустую поллитровку, они устремились за экскурсией и нагнали её в нижнем этаже красного кирпичного дома, на котором значилась вывеска, что это – музей.

– Ну, взглянем, что тут за феномены, – под нос себе говорил Николай Иванович, стягивая пальто, – в знаменитом селе Сокольничьем!..

Небольшая зала была уставлена разнообразными музыкальными ящиками, фисгармониями, механическими пианино, кабинетными орга нами с пупырчатыми латунными валиками – по валику двигалась металлическая пластина, и орга н играл музыку, – а также граммофонами, патефонами и фонографами. Были ещё музыкальные шкатулки и какие-то громоздкие машины по извлечению звука из чего угодно – из струн, деревянных и железных штуковин, с педалями и колками, войлочными молоточками и рукоятками, похожими на колодезный ворот.

– В этом помещении, – говорила не видимая за спинами Зоя Семёновна, – у нас собраны многочисленные увеселительные устройства, бывшие в ходу у жителей Ярославской губернии в конце девятнадцатого и в начале двадцатого века. В те времена, представьте себе, не было телевизоров и мобильных телефонов, и люди развлекались совершенно не так, как сейчас.

Ванечка обнял свою спутницу, они оба, как по команде, состроили одинаковые улыбки, и девушка сделала селфи на фоне механического пианино. Потом они перебежали к столу с музыкальными шкатулками и там сделали селфи тоже. Затем переместились к окну и ещё несколько раз запечатлелись.

– А где же Матвей Александрович? – вдруг спросила Зоя Семёновна совершенно другим, не экскурсионным голосом. – Потерялся?

Илья оглянулся – и вправду никакого Матвея среди собравшихся в зале не было. Странное дело. Когда же он отстал?

– Продолжайте, Зоечка Семёновна, – ласково сказал Николай Иванович. – Он, должно быть, погулять решил!.. Зато мы вот… девушку к вам доставили.

Сетевая поэтесса по имени Ангел смотрела злыми глазами. Куртку она так и не сняла.

Илья голову мог дать на отсечение, что при известии о том, что Матвей «решил погулять», Зоя Семёновна огорчилась и утратила интерес к экскурсии.

Выходит, она ради него старалась?! Или дело в чём-то другом? Может, она… следит за Матвеем? Боится упустить его из виду?

– Здесь всё можно трогать руками, – продолжала увядшая Зоя Семёновна. – И фотографировать можно…

Видимо, это было сказано специально для парочки, которая только и делала, что фотографировалась.

– Вот такой музыкальный ящик можно было увидеть в гостиной зажиточного крестьянина или средней руки купчика. А такое развлечение могли позволить себе только люди побогаче. Инструменты покупались для жён и дочек, которые целыми днями сидели дома, и единственной отрадой для них были модные музыкальные пьески и гуляние по главным улицам. Таких в Сокольничьем было три – Ярославская, Середская и Давыдковская.

Сильные пальцы впились Илье в запястье.

– Я водку пить умею, – прошипела поэтесса. – Я поперхнулась просто!

Он скосил на неё глаза. Рукав куртки задрался, обнажив нечистую, как будто смазанную синеву татуировок.

– А ты пошляк! Водочка под огурчик, музыкальные феномены! Пальцем поманил и думаешь – умнее всех, да?

Профессор Субботин аккуратно вытащил руку из поэтессиных когтей. Такой бурной реакции он не ожидал. Нужно быть внимательнее, сказал он себе. Ссориться с ними и вообще как-то выделяться не стоит. Он ничего о них не знает, – насколько проще было бы, если б директор имел привычку приезжать на работу вовремя, а не после двенадцати! Сейчас можно только наблюдать и задавать ничего не значащие вопросы.

– Вы Матвея не видели? – примирительным шепотом спросил Илья у поэтессы. – Куда он делся, непонятно.

– Никого я не видела!..

– Да, насколько по-другому люди жили, – негромко сказала рядом Катя. – А времени-то прошло всего ничего.

Она подошла к окну, приподняла занавеску и посмотрела на улицу. Зою Семёновну никто не слушал.

– Скучно жили! – издалека поддержал Катю Ванечка. – Ведь на этой музыке далеко не уедешь! И улиц всего три! Лилечка, ты бы согласилась гулять взад-вперёд по трём улицам?

– Я?! По улицам гулять?!

– А что? Купчихи же гуляли!

– Я тебе не купчиха, – обиделась девушка.

– Нет, но если бы!..

– Я бы отсюда уехала в Париж, – объявила девушка. – В Париж ведь всегда можно уехать!

– Не всегда, – почему-то ответила Зоя Семёновна. – В Париж можно уехать не всегда. – И встрепенулась. – Пройдёмте в следующий зал, там продолжение экспозиции, и мы познакомимся с некоторыми подробностями быта жителей Сокольничьего, а также с уникальной технологией выращивания и хранения наших знаменитых огурцов.

– Лилечка, ты умеешь выращивать огурцы?

– Я умею их есть! Битые огурцы, помнишь, в китайском ресторане? Я забыла, как он называется! Вкусно было.

– Слушай, давай ещё на фоне вот этой штуки щёлкнемся!.. Ты выкладываешь?

– Да выкладываю, но здесь вай-фая нет! Только мобильный Интернет, и тот еле шевелится.

Поэтесса большими шагами пошла к выходу – музыкальные феномены задрожали и забренчали ей вслед, – хлопнула дверь.

– Отряд не заметил потери бойца! – провозгласил Николай Иванович. – Екатерина, если желаете, могу вас сфотографировать. Возле окна романтично.

– Нет, спасибо, – отказалась Катя. – Пойдёмте, там Зоя Семёновна одна.

Из музея Илья выходил самым последним. Он долго рассматривал фотографии, запечатлевшие бородатых мужчин в шапках пирожком, коротких пальто и сапогах и женщин в длинных юбках и блузках с широкими рукавами. Рядом с женщинами, как правило, было несколько перепуганных детей в белых рубахах и улыбчивая такса. Дальше следовали фотографии возов, в которых лежали огурцы – холмами, а потом фотография площади, судя по колокольне, той самой, на которую выходили окна Дома творчества.

Ванечка и Лилечка давно умчались, Николай Иванович проследовал за Катей – на некотором расстоянии, но всё же не отдаляясь, а Илья продолжал рассматривать фотографии. Ноги в музейном тепле как будто размокли, и теперь в кедах хлюпало по-настоящему.

Наконец Зоя Семёновна вышла из двери с табличкой «Служебная» и стала торопливо спускаться по деревянной крашеной лестнице. Локтем она прижимала большую сумку, похожую на кошёлку, а другой рукой заправляла под капюшон волосы.

– Зоя Семённа!

– А! – Она испуганно оглянулась.

– Прошу прощения. Где здесь «Торговля Гороховых»? Мне бы обувь какую-нибудь купить.

Она посмотрела с сомнением:

– Тамошняя обувь вам не подойдёт, – сказала она. – Ну, ступайте за мной, я покажу.

Она придержала перед ним дверь.

День разошёлся, и тучи разошлись, выглянуло солнце, и стало ещё холоднее. Илья пожалел, что он без шапки.

Всё вокруг было залито холодным ярким светом. Колокольня упиралась золотым крестом в одинокое облако с сизым набрякшим дном. Листья, устилавшие траву, были ещё цветными, сочными. На берегу речушки с другой стороны плотины стояла большая задумчивая лошадь с мохнатыми ногами. Какие-то мальчишки прокатили на велосипедах и взвились в горку, как стайка воробьёв.

Зоя Семёновна покачала головой:

– Холод такой, а они на велосипедах. Отчаянные! Хотя им лишь бы в школу не ходить.

Илья хотел было спросить, есть ли у неё дети, но передумал и не стал спрашивать.

– Хорошее у вас село.

– Да всё Олег Палыч! Если б не он, ничего бы тут не было. С него всё началось. И работа появилась, и народ поехал!

«…Ну, это я уже слышал», – подумал Илья.

– В Доме творчества народу, прямо скажем, не очень много.

– Так ведь осень, – Зоя Семёновна на ходу пожала плечами. – Сейчас ни купания, ни ягод-грибов. И не погуляешь особенно.

– А наша повариха Клавдия за грибами ходит.

– Так ведь она знает, куда идти-то! У неё отец до снегов грибы носил, и она умеет. А я даже летом пойду, все с полными корзинами, а у меня три грибочка. Во-он «Торговля Гороховых», видите? Тут у нас всё на виду, рядышком.

– А там что? Часовня какая-то?

– Источник, целебный. Правда, правда! Спуститесь, попейте водички. Повредить точно не повредит, а то и поможет!..

– Зоя Семёновна, а правду говорят, что у вас тут недавно женщину убили?

Она остановилась. Очки сползли, и она неловко поправила их пальцем.

– Да что же это такое, а? – спросила Зоя и раздула ноздри. – Сколько ж это будет продолжаться?! Что вы все ко мне привязались?! Я не виновата, что он её убил! И не знаю, не видела!

Илья не дрогнул.

– Извините меня, – взмолился он и прижал руку к куртке, то есть как бы к сердцу. – Я только что приехал, и… ну, мне рассказали!.. Вы же интеллигентный человек и всё понимаете. Для Сокольничьего это тема номер один на много лет вперёд! Все будут спрашивать!

Упоминание об интеллигентности несколько смягчило Зою Семёновну, и профессор Субботин себя похвалил.

– А мне что делать? Пристают и пристают! Господи, уеду я отсюда, только бы не приставали! Да ещё Витька! Он мухи не обидит, а тут говорят – убил!..

– Так, может, не он убил? Как вы думаете? – осторожно спросил Илья и ошибся!..

Зоя Семёновна стала хватать ртом воздух, замахала на него кошёлкой, замотала головой и стала отступать:

– Что тебе надо?! Что ты ко мне привязался?! Витька убил! Витька убил и сидит! Он, он убил!.. И пусть сидит!

И она бросилась бежать, оставив удивлённого профессора посреди залитой холодным солнцем площади.

– И эту тоже из себя вывел? – спросили рядом. – Или ты просто её укусил?

– Где вы прятались? – осведомился профессор Субботин. – Под кустом? Я вас не заметил.

– Я не пряталась, – объявила поэтесса. – Я просто хотела тебе сказать, что всегда нужно точно знать, с кем имеешь дело! Иначе попадёшь впросак, понял? Вот ты же меня совсем не знаешь!

Раздумывая, что могло так напугать Зою Семёновну, Илья отрицательно покачал головой.

– Не знаешь, – подтвердила поэтесса. – И не узнаешь никогда! А мне, может, просто скучно жить!

…Витька, судя по всему, и есть тот самый алкоголик Петрович, бывший муж экскурсоводши. Почему она закричала – Витька убил и сидит?.. А до этого сказала – он мухи не обидит? Что из этого правда? И почему так важно, что сидит этот самый Витька?

– Я решила, что всем и всегда буду говорить правду. Вот ты часто говоришь правду? Или тебе плевать?

Зоя Семёновна скрылась за углом, пропала из глаз. Илья перевёл взгляд на поэтессу, которая топталась рядом.

– Почему вы называете меня на «ты»? Что за амикошонство? – осведомился профессор Субботин.

Деваха фыркнула, её дреды колыхнулись. Она сунула в них палец с розовым ногтем и энергично почесалась.

– Какие он слова знает! Сколько тебе лет, умник?

– Э-э… тридцать пять.

– Так ты ещё молодой! – И она с силой стукнула его по плечу. – Я думала, ты старше! А я всех молодых называю на «ты». Я терпеть не могу притворства!.. Зачем люди называют друг друга на «вы»? Затем, что они притворяются вежливыми! На самом деле всё сводится к тому, что никто никого не уважает, в грош не ставит! А зачем тогда выкать?! Ты историю русского крестьянства читал?

Илья ещё постоял немного, раздумывая, и пошёл в сторону «Торговли Гороховых».

– Так вот там написано, что на «вы» обращались только к барину, да и то к чужому! Понимаешь? Крестьяне были от земли, от самого корня жизни, они не умели притворяться!

– А почему вы привязались именно ко мне? – поинтересовался профессор Субботин. – Почему не к Матвею?

– Я к тебе не привязывалась! – вспылила деваха. – Ты просто вёл себя, как классная дама! И я решила с тобой поговорить. Может, ты ещё не совсем потерян! Может, в тебе есть нечто человеческое и с тобой можно договориться!

– Договориться со мной нельзя, – перебил Илья. – Как вас зовут? В паспорте что написано?

– Ангел, – сказала деваха, и у неё покраснела шея. – Тебе что, паспорт показать?

– Ни в коем случае! – возразил профессор Субботин. – Вы разразитесь речью о бесполезности документов и о том, что у русского крестьянства вовсе не было паспортов. Зайдём?..

Он распахнул и придержал перед ней крашенную коричневой краской дверь в «Торговлю Гороховых».

В лавке было полутемно и сильно пахло укропом, тмином и ещё чем-то, принадлежавшим к соленьям и маринадам. С правой стороны тянулась длинная конторка со старинными весами – две чашки на длинных цепях, в чашках гирьки. Под сводчатым амбарным потолком висели непонятного назначения ткани, а вдоль стены стояли сундуки и бочки. В бочках громоздились, придавленные камнями, разбухшие деревянные круги.

За конторкой никого не было.

– И где тут могут быть сапоги? – сам у себя спросил Илья. – Кирзовые или хотя бы резиновые?

– Какие сапоги? Ты чего, коллекционируешь сапоги? Или ты с ними фотографируешься?

– Я ношу их на ногах, – сообщил профессор Субботин. – Как русское крестьянство. Об этом написано в книге, которую вы читали?

…Он вовсе не собирался её дразнить! На самом деле не собирался! Отчего-то ему было жаль нелепую деваху с её голой замёрзшей шеей, синими руками и слишком огромной и неудобной курткой с дурацкой магазинной биркой! Нельзя было поддаваться жалости, и он старательно не поддавался.

– Здравствуйте, здравствуйте, проходите, – налегая на «о», пропела толстая бабка в платке, вынырнувшая из задней двери. – Вам чего, родненькие? Огурчиков, капустки?

– Говорят, у вас сапоги бывают?

– Сапоги-и? – протянула бабка тоже как-то округло. – Есть, как не быть! Резиновые, есть и кожаные. Поглядите?

Она вывалилась из-за конторки, они посторонились, подкатилась к тёмному буфету, открыла дверцу, упористо стала на колени и зашарила внутри.

– Вот одни сапожки, резиновые, а вот ещё… щас… кожаные…

Из буфета вывалились огромные уродливые штуки – «сапожки резиновые», а потом ещё что-то. Поэтесса ткнула пальцем в кучу:

– Ты вот это носить собираешься? Или ты рыболов-спортсмен?

– В резиновых уж холодно, хотя если носок поднадеть, может, и ничего, – говорила бабка. – А кожаные одни у меня такие, это дядя Вася Галочкин пошивает, он уж старенький совсем, а сапожник знатный. К нему в семидесятых из Ярославля модницы ездили обувку заказывать. И председателю райисполкома, и колхозному начальству только он сапоги и шил. А как на колодку сажал, как бочки прилаживал, лучше всех покупных и заграничных! Да говорю, старый он стал, невмоготу работать. Ну чего? Прикинешь на ногу-то? Вон садись на сундук!..

Илья Сергеевич уселся на указанный сундук и с наслаждением стянул мокрый резиновый кед.

– Тю! Да у тебя там болото, гляди, лягушки заведутся! Подожди, носок дам сухой, так не лезь!

Бабка выдвинула ящик и, порывшись, достала пару бумазейных армейских носков, сцепленных белой ниткой.

Кожаный сапог, сработанный знаменитым дядей Васей, был рыжего цвета, странно лёгкий, но на толстой, как будто многослойной, подошве.

Нога даже в сухом носке в узкое голенище лезла с трудом. Бабка стояла над Ильёй и руководила:

– Ты штанину-то, штанину подматывай, как портянку! Вот молодёжь, ничего не умеете! А если вдруг в отечестве война, в чём по дорогам пойдёте, в шлёпанцах этих, что ли? Второй рукой-то помогай! Пусти, я сама, бестолковый!..

Но Илья уже втиснулся в сапог.

…Собственно, выбор был невелик. Или сапоги, или беленькие гостиничные тапочки. В Ярославль он за башмаками не поедет, а Николай Иванович вряд ли одолжит ему свои.

– Ну чего? Удобно ноге-то?

Илья нагнулся, нашарил второй сапог и стал натягивать.

– Ты ещё меня вспомнишь, – приговаривала бабка. – И дядю Васю!.. Им сносу нет, сапогам этим, внук твой будет носить! И в лесу – самое милое дело, нога не упреет, с кочки не соскользнёт! Резиновые перед этими сапожками – тьфу!

– Зато резиновые в моде, – подлила масла в огонь поэтесса. Она наблюдала всю сцену с живейшим интересом. – И не промокают.

– Тю! Не промокают!.. – Бабка презрительно махнула рукой на громоздившуюся возле буфета резиновую гору. – И хде они не промокают-то, у них в Китае, что ль?! Весь товар китайский! Поди-ка денёк походи в резине, не промокают! А в дяди-Васиных ножки как новенькие будут!.. Слышь, парень, если в болото полезешь, сначала дёгтем сапоги намажь как следует, а сушить ни на печке, ни на батарее нельзя, всю кожу попортишь. Лучше всего на чердаке за стрехой повесить. В каждый сапожок овса насыпать, овёс всю влагу вытянет, да и зацепить, чтоб маленечко ветерок обдувал.

– Зачем тебе такие сапоги? – спросила поэтесса у Ильи. – Всё равно выбросишь. Оставь для тех, кому они на самом деле понадобятся!

– Сколько? – спросил Илья у бабки. Ногам было непривычно и неудобно.

Бабка вздохнула и отвела глаза.

– Дядя Вася пять тыщ просит. Да ты гляди, какая работа, стежок к стежку! А подмётка! И возни с ними много, оттого дорого.

Илья достал из заднего кармана кошелёк.

– Возьмёшь? – просияла хозяйка. – Бери, сынок, не прогадаешь, вспомнишь ещё меня и дядю Васю-то! А я вам за просто так капустки положу и вон огурчиков! А шлёпанцы твои в газетку заверну.

– Говорят, у вас тут убийство было, – сказал Илья, глядя, как обветренные, будто занозистые бабкины пальцы ловко заворачивают в газету его кеды.

– Было, было, сроду ничего такого не знали, а тут на тебе – случилось! И женщина она хорошая, почтенная такая, приезжала часто. Одним разом под Новый год или под Рождество, что ли, у меня капусты всю бочку взяла. Там у ней какой-то банкет или праздник в Москве-то намечался, она и взяла. Шофёр ейный прям бочку в машину и бухнул! А потом вернула тару-то. У нас бочки все считаны, их тоже, хороших, не достать.

– А почему её убили, если она… почтенная?

– Дак не знает никто! – Бабка аккуратно положила свёрток и побрякала штырьком рукомойника – ополоснула руки. – И вот что я тебе скажу – не наши это, не сокольничьи! Приезжие её убили.

– Как – не ваши? Арестовали же какого-то вашего алкоголика!

– Витьку-то? – И бабка махнула рукой. – Да ну его! Он небось шлялся возле Зойкиного магазина, хотел сотенную на поллитру стрельнуть, а покойница-то там где-то платок обронила, или из кармана он у ней вывалился. Его ведь почему арестовали? Потому что платок у него нашли, а платок с покойницы, и вся недолга.

…Случайный дедок в электричке тоже утверждал, что арестовали ни в чём не повинного человека. А Зоя Семёновна – Зойка! – кричала, что он убил. Он убил и сидит! И водитель, который вёз Илью со станции, говорил, что убил Петрович.

…Сплетни и слухи. Олег Павлович, директор, запрещает своим разговаривать об убийстве. Но он зачем-то разыскал Илью Субботина и умолял приехать. Именно так – умолял.

– Только Зойка чего-то знает, – заговорщицким тоном продолжала бабка, – и молчит. Может, она сама Витьку и оговорила, и платок ему подкинула, чтоб его под замок замкнули.

– Зачем это ей?

– А чужая душа потёмки. Она от него тоже, знаешь, натерпелась! Как аборт в Ярославле сделала, с той поры ведь и нет деток. Ребёночка Витька не схотел. Куда нам, говорит, мы молодые, для себя пожить должны. Нынче всякий для себя живёт, а не для Бога и не для общества. Вот и Витька так. Чего положить-то? Вилок или крошева?

– А? Вилок.

Бабка отвалила камень, прижимавший деревянный круг, и запустила руку в бочку.

– Ещё, может, какой хахаль у ней завёлся из приезжих, у Зойки-то. Она всё время с ними крутится, с вами то есть.

Поэтесса по имени Ангел громко захохотала. Бабка вынырнула из бочки и посмотрела на неё неодобрительно.

– Хахаль! – с нажимом хохотала поэтесса. – У Зои Семённы!

– Ну, доподлинно я не знаю, – бабка поджала губы, – а только живёт у ней кто-то, вот те крест. И никто его не видал.

– Секундочку, – встрепенулся профессор Субботин. – Кто живёт? Где?

– А у Зойки в магазине! На втором этаже! Сама-то она за плотинкой квартирует, а второй этаж в магазине у ней под мастерскую приспособлен, там всякие решёта, коклюшки, машинка швейная, лоскут, стол огроменный!.. От это я своими глазами видала. Она, когда открытие сделала, всех односельчан звала посмотреть, как всё устроено. Ну, мы и ходили. А нынче у ней в мастерской живёт кто-то. И давно живёт-то!

– Что вы видели?

– Свет я видала, хоть и зашторено всё, как в бункере! – Илье показалось, что бабка сейчас покажет поэтессе узловатую фигу. – Чего это Зойка просто так свет станет жечь, когда за него такие деньги дерут! Да и магазин на замке был, и ещё на поперечину заложен!.. А сама она дома была, мне отсюда видать, как народ по плотинке шастает, и Зойку я видала!..

– Да она старая, Зоя Семённа! Какие у неё кавалеры? – влезла деваха.

– По-вашему, по-городскому, может, и старая, – отчеканила бабка, – а по-нашему – ишшо не очень. Ну? Всё? Заговорилась я с вами!

На ярком солнце после полутьмы лабаза да в непривычной обуви Илья оступился и чуть не упал с крыльца.

– А ты чего? Тайный следователь? Чего ты всё спрашиваешь?

– Мне нужно, я и спрашиваю.

– А зачем тебе нужно?

Он не ответил.

…Слухи, сплетни. Кто-то что-то видел. Кто-то что-то сопоставил, и ответ в уравнении не сошёлся.

– Ты писатель? – не отставала Ангел. – Роман пишешь?

– Я поэму пишу, – рассеянно сказал Илья.

– Ты чего, поэт?!

– Я в прозе.

Они дошли до берега речушки, заросшего облетевшими ивами. Какие-то до странности одинаковые домики из почерневших брёвен стояли на этом и том берегу. И крупная мохнатая лошадь глядела себе под ноги.

Илья Субботин дошёл до лавочки – два пенька и доска между ними, – плюхнулся и подтянул рыжее жёсткое голенище. Его невообразимая спутница пристроилась рядом.

– Зачем ты врёшь? – спросила она, вытянула ноги и стала качаться туда-сюда. – Боже, какая скука – это постоянное враньё. Все врут. Бабка врёт про сапоги, что они хорошие, ты делаешь вид, что веришь, следовательно, тоже врёшь. Потом она врёт про Зою и её кавалеров, а ты врёшь, что поэт. Зачем всё это? Почему нельзя просто нормально говорить друг другу правду?

– Хочешь огурец?

Она взглянула на него. У неё были очень светлые, как будто волчьи, глаза, густо и неряшливо подведённые.

Илья полез в пакет и выудил четвертинку капустного вилка, холодного и влажного, в крошках моркови и зёрнышках тмина. Отделил несколько пластинок и стал хрустко жевать.

– Вот эта лошадь, – сказал он и показал капустой, какая именно лошадь, – не врёт. Она просто стоит и отдыхает от работы.

– А люди все врут.

– А зачем тебе правда?

– Как зачем? Чтобы жить по-человечески!

– Секундочку, – сказал профессор Субботин и отделил себе ещё кусок капусты. – Здесь логический сбой. Если лошадь не врёт, а люди поголовно врут, значит, мы, добиваясь правды во всём, хотим жить по-лошадиному. Вот так логично.

Ангел рассердилась.

– Люди должны быть честными! Для начала просто честными! Если они научатся не врать, человечество выживет. А если будут продолжать…

Илья перебил, она ему надоела:

– Всё это очень остроумно, но ты, например, ещё утром объявила во всеуслышание, что никому и никогда не врёшь.

– И чего? Я решила не врать и не вру, оказалось, что это просто: нужно только…

Он опять её перебил:

– Ты сейчас изо всех сил пытаешься меня обмануть. Тебе кажется, что окружающих ты уже обманула, но они просто заняты своими делами и не слишком внимательны. Со мной этот номер не пройдёт.

Он дожевал капусту и вздохнул:

– И я спрашиваю себя – зачем ты обманываешь? Что тебе нужно? От меня и вообще. Тебе ведь явно что-то здесь нужно!

– Мне… ничего, – пробормотала она и вскочила. – Кто ты такой?!

Он вверх посмотрел на неё:

– А ты кто такая? Что ты должна делать? Следить за мной?..

– Ещё не хватает! Ни за кем я не слежу!

– Ты была здесь, когда убили женщину?

– Ну, была, и что?!

– Ты разговаривала с ней?

– Нет! Я её увидела, только когда Зоя Семёновна завопила, что человека убили, и все побежали, и я побежала тоже!..

– Где ты была, когда завопила Зоя Семёновна?

– Я… просто гуляла. Вон там.

Илья полюбовался на свои необыкновенные сапоги. В разные стороны покрутил подошвами.

– Ну, как хочешь.

Она смотрела на него.

…Нужно время. Время пройдёт, она всё обдумает, изобретёт какую-нибудь более или менее безопасную для себя версию и выдаст её за правду. Подождём, послушаем. А можно попытаться ускорить события. Почему нет?..

Илья вытер влажные от рассола пальцы о джинсы, откинувшись назад, достал из кармана куртки записную книжку и карандаш – поэтесса следила за ним насторожёнными белыми глазами. Он перелистнул жёлтую упругую страницу, подумал и записал: «Зоя Семёновна и Витька. Дочь убитой и её кавалер. Свет из мастерской. Человек в парке. Клавдия и грибы».

– Какой человек в парке? – живо спросила поэтесса. Она читала за его рукой. – И что за дочь убитой?

– Лилечка, которая живёт с нами в гостинице, дочь убитой Лилии Петровны. Она подходит по возрасту. И ещё ты.

– Да ну-у-у!.. Говорю же, ты ничего не знаешь о людях! Лилечка! Быть не может, что у неё маму… мама умерла! Да ещё совсем недавно! Она селфи делает и хохочет.

– Вот именно.

– Что – именно?! Что ты можешь вообще знать?! С чего ты взял, что она её дочь?

– Я знаю, что должна быть дочь, значит, это кто-то из вас двоих. Ты не дочь покойной?

– Пошёл к чёрту.

– Тогда остаётся только Лилечка.

Он поднялся и забрал с лавочки свёрток с кедами и пакет с огурцами и капустой.

– Прошу прощения, но мне нужно идти. Ты со мной?

Она помедлила немного – он успел сделать несколько шагов вдоль бурой осенней речки – и нагнала его.

Он был рад, что она не осталась на лавочке. Просто рад, и всё.

– Почему ты всё записываешь?

– У меня такая привычка.

– Зачем тебе это?

Илья сбоку посмотрел на её войлочную голову. Деваха была высокой, почти вровень с ним. Высокой и довольно крепкой, никакого «лёгкого дыхания», сплошной монументализм, подкреплённый курткой-стогом, широченными штанами и тяжёлыми ботинками.

– Как ты это терпишь?

– Что?

– Да вот эти… экзерсисы на голове?

– Какие он слова знает! – пробормотала Ангел себе под нос. – А тебе, конечно, это не нравится, да? У девушки должны быть локоны и кудри, да? Всех под один стандарт, да?!

– Зайдём в гостиницу.

– Нет, ты мне скажи!..

Приветливая конторщица поднялась и заулыбалась, когда они вошли в тёплый холл.

– Олег Павлович приехал? – первым делом спросил Илья.

– Нет, – виновато сказала администратор. – Но звонил, звонил, предупредил, что вы станете спрашивать! Отозван в Ярославль по срочному делу, никак не мог с вами повидаться!.. Он для вас ключики от кабинета оставил, а там на столе папочку! Сами зайдёте или принести вам?

Профессор Субботин молча смотрел на неё.

…Выходит, неуловимый Олег Павлович встречаться с ним не собирается. В чём тут дело? Директор настаивал на его приезде, торопил и обещал содействие, а теперь прячется? Что могло измениться за вчерашний день? Означают ли эти перемены, что в услугах Ильи Субботина больше не нуждаются?..

…Ну нет. Дело начато, и оно будет доведено до конца, хочет этого директор или уже расхотел. Может быть, вчера это директорское желание имело значение, а сегодня совершенно не важно.

Илья встрепенулся, поняв, что обе дамы смотрят на него вопросительно.

– Вот этот свёрток нужно отнести в мой номер, – сказал он и сунул на полированный стол, за конторку, кеды. – Матвей Александрович приходил?

– А, нет, нет, не было. Екатерина вернулась, Николай Иванович на месте, а его нет. Там уборочка сейчас происходит. Его номер убирают, а следующий ваш.

– Тогда я сам отнесу, – внезапно решил Илья, схватил кеды и ринулся вверх по лестнице. Ангел тяжеловесно захлопал крыльями и полетел за ним.

– Ты чего? – спрашивала она на лету. – Ты куда ломанулся-то?

Дверь соседнего номера была распахнута, возле неё стояла обычная гостиничная тележка, на которых развозят чистые полотенца, простыни и всякую милую ерунду, вроде шампуней в крошечных бутылочках и душистого мыла в бумажках. Спереди к тележке был прицеплен огромный мусорный мешок.

Илья сунул поэтессе кеды – она приняла – и полез в мешок. Некоторое время копался в мусоре, она громко сопела ему в ухо, а потом постучал в открытую дверь и заглянул в комнату.

– Можно?

В ванной лилась вода и что-то двигалось.

Илья в мгновение ока обежал небольшой номер и зачем-то заглянул под стол, а потом распахнул холодильник.

– Ты что?! – прошипела сзади Ангел. – Что ты делаешь?! Это не твой номер!

Он не обратил на неё внимания.

– Прошу прощения! – громко сказал он.

В ванной ойкнули, и шум воды смолк. Показалась молодая женщина с тряпкой в руке, лицо, полное и добродушное, как свежеиспечённый блин, казалось испуганным.

– Вы кто?!

– Я из соседнего номера, – сообщил Илья. – Из «Николая Романова». Вы сейчас у меня убирать будете?

Женщина смотрела на него во все глаза.

– Так я тут пока… убираюсь, – в конце концов сказала она.

– А потом ко мне пойдёте, да?

Она кивнула.

– Я кеды промочил, – объяснил Илья и вытащил у Ангела из-под мышки свёрток. – Вы когда в мой номер придёте, поставьте их на батарею, ладно?

Женщина перевела взгляд с него на свёрток.

– Так… ладно.

Илья вынул кошелёк.

– Спасибо вам большое.

– Так… нам ничего не надо, – перепугалась женщина и махнула тряпкой. – Не надо, не надо!

– Как же не надо, – Илья подошёл и сунул бумажку ей в карман фартука. – За труды всегда полагается…

Толкая Ангела перед собой, он вышел из номера, где опять полилась вода, и стал спускаться по лестнице.

– Чего ты выделываешь-то?! – поэтесса оглядывалась на него и возмущалась. – Мы что, не могли сами твои кедульки занести?! Или ты, как все маргиналы, очень обожаешь прислугу обременять?

– Прочти мне своё стихотворение. Любое.

– Что?! – задохнулась она.

Они скатились с лестницы – его новые сапожки, сработанные дядей Васей Галочкиным, производили страшный шум – и выскочили на улицу.

– Твоя дверь следующая по коридору, ты чего, не мог сам?! Или ты шастаешь по чужим номерам и смотришь, что там есть?

– В данном случае я смотрел, чего там нет.

Ангел осеклась. Шнурок на её ботинке развязался и теперь болтался, того и гляди наступит.

– И чего там нет?..

Илья присел и завязал ей шнурок, как маленькой.

– Так, хорошо, – сказал он. – Пойдём в ту сторону, где парк. Как туда попасть?

Она кивнула куда-то вправо.

– …Кто ты такой?

Он улыбнулся – уж очень растерянный у неё был вид.

…Слухи, сплетни. Маскарады, карнавалы. Кто скрывается под маской, друг или враг? Или не друг и не враг, а просто разухабистые деревенские ряженые, и маски сработаны так себе, на скорую руку, и вскоре соломенные волосы отвалятся и отклеятся носы из папье-маше?..

Вдоль ухоженной стены купеческого особняка они добежали до калитки, на вид совершенно неприступной. Илья толкнул её, и она легко и бесшумно открылась.

– А где же служебный вход? Вон там, да?

Лужайка, на которую он вчера вечером смотрел из окна, при свете дня была не загадочной, не таинственной: с трёх сторон молодые ёлки и берёзы, сбоку вкопаны качели и устроено нечто вроде детского городка. Илья огляделся.

– Там спуск к водохранилищу, да?

– Откуда я знаю!

– Ты давно здесь прячешься, должна знать.

Она перепугалась. Он уловил момент, когда она перепугалась. Дрогнули её немыслимые волосы, и она отвела глаза.

– Я?! Ни от кого я не прячусь, – фальшиво возмутилась она. – Я здесь отдыхаю. Работаю, короче! Мне нужно стихи писать, а в Москве я не могу, мне там все мешают!

– Много написала?

Она посмотрела на него.

Установив, где служебный вход, а где детская площадка, он стал совершенно безмятежен, как будто в этом было всё дело. Уселся на качели и начал отталкиваться. Длинные цепи поскрипывали – уить, уить.

Ангел топталась рядом, ей сесть было некуда.

Уить, уить – поскрипывали качели.

– Чего не было в номере? Этого, как его зовут, я забыла? Матвея!

Илья рассматривал небо и лес, сбегавший под горку.

– Чего, ну?!

– Того, что меня интересовало, – не было. На вопрос, что меня интересовало, я не отвечу.

– Ты жулик, может?

Он отрицательно покачал головой.

– Тогда почему ты лезешь в чужие номера? И почему всё записываешь? Какая тебе разница, кто убил ту тётку? И что тебе за дело до её дочери или, может быть, не дочери?..

– Секундочку, – перебил Илья. Он развлекался. – Сформулируйте главный вопрос и задайте его правильно. На этот вопрос я постараюсь ответить.

– Кто ты такой?

– Это неправильный вопрос. Я Илья Сергеевич Субботин. Попытайтесь ещё раз.

– Ты издеваешься, да? – закричала поэтесса, шея у неё покраснела, и она топнула ногой.

…Он не собирался её дразнить. На самом деле не собирался!.. Но она понравилась ему. Она понравилась ему, когда они сидели на лавочке, сколоченной из двух чурбаков и доски. Он ел капусту и смотрел на неё. У неё была беззащитная шея и очень странные глаза, показавшиеся ему красивыми. Она легко краснела, и это тоже было забавно.

Дверь служебного входа отворилась, и на улицу вывалилась дородная тётка в белом халате с перетянутым животом. Тётка прищурилась на солнце, постояла, пошарила в карманах и двинула под грибок, вкопанный поблизости.

– Ага, – сам себе сказал Илья. – Вот и она.

Он поднялся с качелей и окликнул тётку, как давнюю и хорошую знакомую:

– Клава!

– А!..

– Здравствуйте!

– И тебе того же!

– Я вас тут поджидаю!

Тётка засмеялась полным, сдобным смехом:

– Чего это?

– Вот хочу спасибо сказать за ваше гениальное искусство!

– Чего это?!

Илья подошёл и поклонился.

– Вы не повар, – сказал он с чувством. – Вы полный и окончательный Поль Бокюз!

Тётка покачала пергидрольной жёлтой головой, вытащила из смятой пачки папиросу и спичечный коробок и прикурила.

– Москвич небось? – сказала она невнятно из-за папиросы. – Пришёл мне работу в столичном ресторане предлагать? Так я это, не поеду, сразу говорю! Я родилася тут, и помру тоже тут!

– Рано вам помирать, Клавочка, – сказал Илья, ставший вдруг разбитным парнем. – Вы ещё молоденькая совсем!

– Ой-ё-ё-ёй, какие он слова говорит! А?! Вы послушайте его!..

– Правду я говорю, Клавочка! А готовите вы так, что умереть можно. Нигде так вкусно не ел, как в селе Сокольничьем, а я весь мир объездил.

– Ты гляди, – хохотала Клавдия. – Вот врёт, вот врёт!

Махорочный дым поднимался под крышу грибка и там замирал, а от самой Клавдии пахло хорошо – свежим, сдобным.

– Значит, в Москву не поедете?

– Ни за что на свете, вот озолоти меня!..

– Тогда я сам опять приеду. Что же, мне теперь с голоду умереть?

– Ой, все вы так говорите – приеду, приеду!.. Вон Николай Иванович так же говорит! И всем вам верь?!

Повариха Клавдия всеми местами выпирала из белой блузки и фартука, и выпирала тоже как-то сдобно, притягательно. И когда хохотала, показывала белые крупные зубы, и глазами стреляла по всем правилам.

– И что мне с вами со всеми делать-то, а? Я женщина слабая, одинокая. Ну, говори, чего тебе сготовить! Чего охота? Калиток, мож, с ягодой или утку?.. Сейчас для утки самое время! Ухи могу наварить сиговой. А хошь пирогов с капустой?

– Я всего хочу, Клавочка!

– Ой, прыткий!

Поэтесса наблюдала всю сцену от качелей, ближе не подходила. Илья мельком глянул на неё. Ему некогда было сейчас ею заниматься.

– Ладно, будет тебе пир! Уговорил.

По всей видимости, уговорить её было проще простого!

– А говорят, у вас в Сокольничьем не только огурцы, но ещё и грибы вкусные.

Клавдия округлила накрашенный красной помадой рот:

– А ты грибник? Да грибы у нас такие, полведра в один присест можно уговорить! Маманя моя так солила, так солила, царствие ей небесное. А папаня до первого снега из лесу таскал по корзине, по две!..

– Говорят, вы тоже в лес часто ходите, и в тот день, когда женщину убили, как раз ходили.

Клавдия вздохнула, все её выпуклости дрогнули.

– Ты мне лучше не напоминай, парень, как звать-то тебя? – Он сказал как. – Я ж прям мимо протопала! Прям вот рядышком! Эх, знать бы, что там смертоубийство происходит! Я б не допустила! Я бы поганца этого, вон, башкой в окошко сунула, и дело с концом! Уж он у меня не дёрнулся бы!..

Она энергично затушила папиросу, шмыгнула крупным носом и посмотрела на Илью:

– А ты чего спрашиваешь? Так просто или дело какое?

– Ещё говорят, что женщина убитая обычно на машине приезжала, шофёр её привозил. А в тот день почему-то пешком пришла. Вы машину не видели?

– Видела, – сказала Клавдия как о чём-то само собой разумеющемся. – Как не видать!

– Так, хорошо. Где была машина?

– А с той стороны, где Заиконоспасская горка, знаешь? Прям где с дороги сворот в рощу. Стояла машина ейная, шофёр спал. А может, и не спал, а музыку слушал, я не глядела.

– Так это неблизко, – протянул профессор Субботин так, как будто на самом деле имел представление, где «сворот» на Заиконоспасскую горку.

– А оно как поглядеть. Как поглядеть, Илюшенька!.. Если по шоссейке, так и не близко, а если через лес, так два шага. И дорожка там хорошая, ровная. Иди не хочу!

…Получается, что убитая Лилия Петровна, женщина курпулентная и почтенная, как о ней рассказывают, почему-то оставила машину и водителя возле какого-то поворота и пошла в Сокольничье пешком. Зачем? Почему?.. Она любила прогулки? Или с кем-то в этом лесу встречалась? С кем она могла встречаться?

…Плохо, что о ней ничего не известно. Каким человеком она была, что её связывало с Сокольничьим и его обитателями? Олег Павлович должен был внести ясность, но почему-то не пожелал. Почему он не пожелал?

– А как Петрович у Зои в магазине мог оказаться? – спросил Илья. – А, Клавочка? Он же к ней никогда не заходил! Говорят, он из-за неё запил и с завода уволился.

– Из-за вас, поганцев, все наши бабьи беды, – с сердцем отвечала Клавдия. – Хорошая баба, толковая, умная, всё книжки читает, а он кто? Никто без палочки!.. Ух, был бы он мой муж, я б ему показала!.. И не заходил он к ней, и не заглядывал никогда! Деньги она ему давала, это точно, сама видала! Он сколько раз орал, что к Зойке ни ногой, а в тот раз понесло его чего-то! До белой горячки, видать, допился.

– Не заходил и не заглядывал, – повторил Илья. – Понятно.

– Да чего тебе понятно, ничего тебе не понятно! Вот так был человек, и нету его!.. И не простой человек, а женщина богатая, серьёзная. Вон дочка ейная – пустое место, финтифлюшка. Всё сама себя сымает на телефон, а как сымет, так кавалеру показывает, а то он её не видал, кавалер-то! И хоть бы слезинку уронила по мамаше, хоть бы платочек чёрный под-надела. Нет, всё ей хорошо, весело. Олег-то Палыч, надо быть, думал, что ей утешение потребуется, а она довольная-счастливая! Как и не было у ней матери!

– Дочка первый раз приехала? Только сейчас?

– Сейчас и приехала. Какие-то то ли вещи, то ли деньги у Олег Палыча остались, он хотел передать и дочку покойной сюда вызвал. Она и приехала, отдыхает теперь, устала больно. Глаза б мои на неё не глядели…

Илья помедлил немного.

– А остальные гости, Клавочка? Все в первый раз?

– Вроде да. Эту, твою-то, – и повариха кивнула в сторону детской площадки, где поэтесса Ангел сидела на карусели и, свесив дреды, ковырялась в песке, – я бы запомнила, больно видимость у ней выдающаяся. Николай Иваныч точно в первый раз заехал, его от Министерства культуры путёвкой снабдили, он хвастался.

– От Министерства культуры? – переспросил Илья.

Клавдия кивнула.

– Ну, дочка с хахалем раньше никогда не приезжали, а Катерину вроде я помню… Только не знаю, откуда. Может, в Ярославле видела. Она женщина тоже приметная.

– А Матвей?

– Полоумный-то? Не, он уж много раз бывал. Тоже стряпню мою нахваливал! Я, главное, говорю ему – чего ты хвалишь, разве не видишь, что пирог ни в коня, ни в Красную армию не удался! А он мне на это…

– Что значит – полоумный?

– Как что? Дурачок, значит, негораздок.

– Он… не в своём уме, что ли?

Клавдия махнула рукой:

– Чудно-ой!.. Взрослый же мужик, а как дитё малое. Навроде Витьки-душегуба, только в другую сторону. Сядет вон на берегу и сидит целый день, глядит, не шелохнётся. А летом купаться пойдёт, ну и бродит потом по берегу, не может вспомнить, куда одёжу положил. А один раз два супа заказал на обед – рыбный и похлёбку грибную. То из одной тарелки поест, то из другой, я уж с кухни-то поглядела. Блаженный, говорю же.

Тут Илья задал такой вопрос:

– А он пьющий? Вы не замечали?

– Так чтоб через край – получается, непьющий. Может, и попивает где, а у нас в Сокольничьем под кустами не валялся.

– Клава-а! – закричали из кухни. – Где ты там застряла? Перекипит бульон! Или чего, снимать?

– Я те сыму, я те сыму, – всколыхнулась Клавдия. – Уболтал ты меня совсем! Прыткий! Всё ему расскажи!

И она кокетливо погрозила Илье толстым красным пальцем, собираясь ринуться к бульону.

– Клава, вы когда в тот день мимо Зоиного магазина шли, никого на лавочке не видели? Не отдыхал никто?

– Да шут его упомнит!.. Не видала вроде.

– Клавочка!

Повариха и профессор разом оглянулись. По дорожке вдоль дома шел Николай Иванович. Солнце сияло на его благородных сединах и отражалось от великолепных башмаков.

– Батюшки-светы, – пробормотала Клавдия растерянно.

– Не мог не поблагодарить, – издалека на ходу начал Николай Иванович. – Вот зашёл специально. Через ресторан не смог, двери на замке. Ваши завтраки, Клавочка, а особенно обеды…

– Да будет вам, – пробормотала Клавдия и стала отступать в сторону двери. Щеки у неё покраснели и набрякли. – Чего там…

– Нет, позвольте мне выразить восхищение вашей гурьевской кашей. Классический рецепт чрезвычайно труден в приготовлении, это ещё мне моя матушка говаривала, а вы подаёте превосходную гурьевскую кашу!..

– Бульон, – вымолвила Клавдия. – Перекипит у меня бульон-то…

Она ринулась в сторону двери, откуда неожиданно выглянула чья-то любопытная физиономия. Выглянула и скрылась. Клавдия влетела в кухню, и оттуда сразу оглушительно загрохотало и послышались громкие голоса.

– Денёк сегодня какой, – бодро сказал Николай Иванович. – Прямо подарочный!.. Вы тоже за угощение благодарили, молодые люди?

Оказалось, что поэтесса перестала ковыряться в песке и телепается у Ильи за плечом.

– Я спрашивал про убийство, – сообщил Илья, и Николай Иванович немного дрогнул. – Я слышал, Клавдия оказалась почти свидетелем.

– Вот именно – почти, – Николай Иванович поднял палец. – А вы детективами интересуетесь?

– Детективами не очень, а убийствами – да, интересуюсь.

– Это в каком же аспекте?

– В аспекте разоблачения преступников, Николай Иванович.

– Виноват, вы из Следственного комитета?

Профессор Субботин поморщился. Он терпеть не мог линейного мышления! Ну что за ерунда – если человек интересуется преступлениями, значит, он непременно состоит на специальной службе!..

– Прочти нам с Николаем Ивановичем свои стихи, – велел он поэтессе и сделал особенное поэтическое лицо. – Погода располагает к поэзии.

– Не буду я ничего читать, – пробормотала поэтесса. Опять он пристал и напугал её, и она бросилась в атаку. – А что ты детективов не любишь, это опять враньё. Почему люди всё время врут?! Ты же не читаешь детективов, верно?

Илья придержал перед ней и Николаем Ивановичем калитку.

– А если ты их не читаешь, откуда ты знаешь, хороши они или плохи? Вот, допустим, ты никогда не ел…

– Ухи, – подсказал Илья. Он думал о Матвее, который из двух тарелок ел грибную похлёбку и уху – по очереди.

– Да, вот ухи, например! Откуда ты можешь знать, любишь ты её или не любишь?!

– Теоретически, – подсказал Николай Иванович. – На основании некоего частного случая можно сделать вывод о явлении в целом, милая Ангел. Чисто теоретически!..

И он улыбнулся, словно извиняясь, что вслух произнёс глупейшее имя.

– Э, не скажите, Николай Иванович, – вступил Илья. – Теории теориями, но и факты хорошо бы знать, тут наша Ангел права.

– Я не милая и не ваша, – грозно сказала Ангел и поддала ногой в суровом ботинке гору листьев. Листья разлетелись – красиво.

– Например, – продолжал профессор Субботин как ни в чём не бывало. – Известно, что на китайского императора смотреть нельзя, за это голова с плеч. Но нужно установить размер носа китайского императора. Как это сделать? Можно провести теоретическое исследование – опросить миллиард китайцев и задать вопрос, как они себе представляют нос императора. Потом полученные данные обработать и усреднить. Мы получим некую довольно точную величину. Но, видите ли, в чём дело, эта величина – довольно и даже весьма точная, прошу заметить – никакого отношения к реальному носу императора иметь не будет. Этот пример в своё время придумал Дик Фейнман.

– Мы о детективах говорили, – напомнила она.

– Что вы хотите сказать? – подумав, спросил Николай Иванович.

– Ничего особенного. Только то, что, опросив сто человек, вы получите некое представление о событии или явлении, и оно будет совершенно определённым, но очень далёким от реальности. Сто человек скажут вам, что детективы плохи, вы поверите, а потом случайно прочитаете один, и он окажется хорош. Примерно так.

– Ты читаешь детективы?!

– Или пятьдесят человек скажут вам, что алкоголик Петрович не мог убить некую даму, а ещё пятьдесят скажут, что именно он и убил. И что тогда делать? Где искать истину?

Николай Иванович вышагивал рядом и щурился на пруд, сверкавший нестерпимым холодным блеском.

– Видимо, – выговорил он неторопливо, – придётся опросить ещё двести или пятьсот человек, чтобы установить истину.

– Секундочку, – перебил профессор Субботин. – Надо не просто опросить, а добраться до того конкретного, который видел или помнит то, чего не видели или не помнят другие. И вот тогда делать выводы! Иначе у нас получится нос китайского императора!

– Вы писатель? – вдруг спросил Николай Иванович. – Детективы сочиняете?

– Я пишу поэмы, – по привычке соврал Илья. – В прозе.

– Ты опять врёшь!

– Ты же никогда не читала моих поэм. – Илья повернулся и шёл теперь спиной вперёд, лицом к Ангелу. – Откуда ты знаешь, пишу я их или не пишу?

– А… мы далеко направляемся? – Николай Иванович огляделся по сторонам. – Сейчас откроют ресторан, самое обеденное время. Может, имеет смысл пообедать?

– Я хочу нагулять аппетит, – сказал Илья. – И направляюсь в магазин «Народный промысел». А вы меня провожаете.

– Я там ещё ни разу не был, хотя любопытство, конечно, адское. Место преступления как-никак! Но мне совестно тревожить Зою Семёновну…

– Какие старомодные слова вы говорите, – Илья покачал головой. – Совестно тревожить!.. Таких слов сейчас никто не знает и не употребляет.

– Скажи ещё про современную молодёжь, интернет и бездуховность!.. – скривилась поэтесса.

– Ну, некоторых из нас интернет совершенно не интересует, правда?

Она исподлобья посмотрела на него.

– А других интересует, – продолжал он как ни в чём не бывало и кивком показал куда-то. Николай Иванович посмотрел и засмеялся.

Прямо по курсу возле кирпичной стены – по виду старинной – молодой человек фотографировал девушку, предполагаемую дочку Лилии Петровны. Девушка откидывала волосы, так и сяк поводила головой, потом вытянула вверх руку, согнула в колене ногу, изогнулась и неторопливо повернула к нему сияющее лицо.

– Во-во-во, – говорил Ванечка, – ещё разок. Тянись, тянись!

– Слушай, а где наша палка для селфи? – спросила она.

Молодой человек огляделся, словно ища палку для селфи поблизости.

– В номере осталась.

– Надо было взять, – огорчилась девушка, – волосы бы развевались красиво!..

Перестав изгибаться, она немедленно достала из кармана телефон и уткнулась в него. Молодой человек тоже смотрел в мобильник.

– А от палки развеваются волосы? – спросил Николай Иванович у Ангела. – Вы не знаете?

– Развеваются, – мрачно сказала Ангел и тряхнула дредами. – Для этого к ней приделывают вентилятор.

– Я Фрэда репостнул, – сообщил молодой человек, не поднимая глаз от телефона. – Фотки с завтрака – пятнадцать лайков, прикинь?

– А с экскурсии?

– Пока семь всего.

Девушка скорчила смешную гримаску и тут только заметила надвигавшуюся группу тяжеловесов.

– Хэлло! – весело сказала она. – Давайте вместе сфоткаемся для инстаграмма. Ванечка, сфоткай нас!

– Омайгадабл! – завопил молодой человек. – Забыл совсем!

– Ты что?

– Я дедлайн профакапил! Мне в час нужно было с чуваком связаться, он в Бейрут летит! Помнишь, который мудборд своего дизайн-проекта представлял? Ну, когда мы на стрелку ездили в антикафе?

– В какое?

– Где брифовали насчет стартапа широкополосного стриминга! Ты что, забыла? Ты ещё сказала, что он тру, этот чувак!

– Помню, – просияла Лилечка. – А чего он в Бейрут летит? Живёт там?

– Никто не живёт в Бейруте, зая. Там все дела делают, и я тоже делаю.

– Сфоткай нас, Ванечка! А то как будто мы в этой дыре одни! А тут ещё люди, прикольные!

И она улыбнулась мрачной поэтессе, благостному Николаю Ивановичу и внимательному профессору.

– Давайте вот так вставайте! Ванечка, почему ты палку для селфи не взял?! Мы все вместе в кадр не лезем!

– Дай я сам!..

Они шутливо препирались, остальные ждали. Когда наконец с селфи было покончено, Ванечка водрузил на нос тёмные очки и сказал, что нужно ещё сфотографироваться возле колокольни.

– Для инстаграмма, – сказал он так, как говорят: это нужно для дела.

Они перешли дорогу и двинули к колокольне.

Лилечка смотрела в телефон и время от времени спотыкалась, Илья поддерживал её под локоть. Молодой человек рассказывал, что не может жить без тёмных очков – вот не может, и всё тут.

– У меня «рэйбенов» штук пятнадцать, и все разные, даже коллекционные есть, как из «Джеймса Бонда», там Шон Коннери в таких. Я когда их в инстаграмм выложил, лайков сто пятьдесят набрал! У меня много разных очков! «Бугатти», «шопарды». «Диоры» есть, Лилечка дарила, но «диоры» – это так, гламурненько, не очень тру.

– Что-о-о?! – не отрываясь от телефона, вскричала Лилечка. – «Диоры» не тру?

– Тру, тру, но они такие… для папиков больше. Я разбираюсь в очках.

– Он ещё в машинах разбирается, – поддакнула Лилечка, не поднимая глаз от телефона, споткнулась, и Субботин опять её поддержал. – У него их четыре, и одна совсем раритетная. Как она называется, я забыла, Ванечка?

– «Победа». Хотите покажу?

– У моего отца была «Победа», – сообщил Николай Иванович негромко. – Он после войны на «Опеле» трофейном ездил, а потом ему «Победу» дали.

– Любопытно, – сказал Илья. – «Опель» после войны – это не шутки.

– Да какие уж тут шутки. Лётчик, Герой Советского союза, наградили «Опелем».

– Вот, вот она! – Ванечка стал совать им телефон. В ярком свете дня на экране ничего не было видно, он загораживал его ладонями. Илья и Николай Иванович, сталкиваясь головами, совались поближе к экрану. Ангел, задрав голову, смотрела на крест колокольни.

Ванечка сорвал свои «рэйбены» – видимо, в них он совсем уж ничего не видел – и так и сяк поворачивал телефон. Николай Иванович благожелательно мычал.

– Смотри, Лера с Никасом, – сказала подошедшая Лилечка и сунула Ване свой мобильный. – Только сейчас выложили. Я лайкнула.

– Молодец. А где они, я забыл?

– Я тоже забыла.

Она опять уставилась в телефон.

– Какова же высота этой колокольни, как вы думаете? – спросил Николай Иванович у Ильи.

– Можно прикинуть по длине тени.

– Мы будем фотографироваться или нет? – гневным голосом спросила мрачная Ангел. – Я замёрзла!

– Да, да, сейчас!

– А чем вы занимаетесь? – поинтересовался Илья, пока Ванечка молниеносно тыкал пальцами в экран, печатал какое-то сообщение.

– По жизни? – уточнил Ванечка, не поднимая головы. – Бизнесом. Хайтеком. У меня всякие стартапы… разные, в общем. Вот чувака профакапил, жалко!.. – Он всё печатал, стремительно. – У меня в Израиле бизнес… тоже… я там учился. А что? Почему вы спрашиваете?

– Из любопытства, – пояснил профессор Субботин. – Давайте правда сфотографируемся, если вы хотите, и мы пойдём в магазин народных промыслов.

Лилечка вдруг топнула ногой и почти завыла:

– А-а-а!.. Да что ж это такое?! Ваня! Я больше не могу! Я не хочу!

– Что такое? Что, Лилечка?! – не выпуская телефона, он бросился к ней. Глаза у неё налились слезами.

– На, читай! Опять! Я же всем, всем разослала!

И она обеими руками закрыла лицо.

– Я удалю, удалю! Уже удаляю, не плачь, зая! – Он одной рукой обнимал Лилечку, а другой производил манипуляции с телефоном. – Нет, ладно бы хейтеры поганые, и то свои родные френды!..

Мимо пробежала давешняя лошадь с тележкой. Теперь на соломе сидели двое – мужик в телогрейке и мальчишка в яркой куртке для сноуборда. Позади них тряслись и тяжеловесно стукались две высокие алюминиевые фляги, по всей видимости, с молоком.

Илья проводил их глазами. Лошадь повернула к плотинке и потрусила под горку.

– …Я специальный пост разместила, что у меня мама погибла, – горестным и немного горделивым тоном объясняла Лиля Николаю Ивановичу, который совал ей безупречный носовой платок в крупную клетку. – И попросила никаких соболезнований не выражать! Ну, мне тяжело, невозможно!

Все у себя перепостили, все ок. Я думала, все меня услышали. И вдруг опять, – голос у неё поехал вверх, – дорогая Лиля, крепись, мы с тобой!.. Нет, ну попросила же по-человечески!..

– Я удалил, удалил! – утешал её Ванечка.

– Это нормальное человеческое желание, – сказала Ангел в сторону. – Выразить соболезнование. Хотя это тоже враньё!.. На самом деле всем наплевать.

– А мне не наплевать! – запальчиво воскликнула Лиля. – Меня это грузит! Мне нельзя об этом думать, мне так док сказал, знаменитый психотерапевт! Я не думаю, а мне все напоминают! Скоты, сволочи!

– Ваша мама часто приезжала в Сокольничье? – спросил Илья.

– Откуда я знаю! Ванечка, мне нужно чего-нибудь выпить. У неё своя жизнь, а у меня своя. Была. И вообще я в Нью-Йорке жила, пока она меня оттуда не дёрнула. Вдруг ей в голову ударило, что я должна жить на родине!.. Ну вот, теперь я живу на родине, а она умерла.

– Примите наши… – начал Николай Иванович, осёкся, но всё же договорил: – соболезнования.

Девушка не обратила на его слова никакого внимания.

– Я думала, тут попроще будет. В Москве вообще все свои, это ж большая деревня!.. А тут все чужие. И, главное, мужик этот пропал, который звонил, директор. Как будто мне делать больше нечего, сидеть тут и ждать его!

– А зачем вы его ждёте? – спросил Илья.

– Да ему мать деньги оставила на что-то, причём наличные! А договор они не подписали. Ну, он позвонил и говорит, заберите деньги, я их всё равно использовать на дело не могу, меня проверяющие органы за жопу возьмут.

– Какой порядочный человек, – изумился Николай Иванович. – По идее, мог бы вас и не извещать. Оставил бы себе…

Лиля махнула рукой.

– Да мать деньги килограммами раздавала! Он небось от неё всласть покормился, а сейчас совесть проснулась, да и мать умерла, убили её. Алкоголик какой-то задушил…

Лиля уже смотрела в телефон, говорила деловито, как будто сюжет фильма пересказывала.

– Я дела тут… с наследством… порешаю… и всё равно… в Нью-Йорк… улечу. Да, Ванюш? Там жить по приколу. А здесь бардак и пробки, больше ничего.

– Почему же Лилия Петровна вас забрала в Москву, если вам было хорошо в Нью-Йорке?

Лиля пожала плечами. Большие пальцы рук у неё работали с невероятной скоростью.

– Она сказала… да ну её… что пора делом заниматься, а не по барам зависать… Каким ещё делом… Потом замуж… дети… Какие дети… Я ей говорю, это в вашем поколении всем нужно было замуж и рожать, а сейчас всё по-другому… Мы в другом мире живём… Не стану я никаких детей… рожать… И замуж… не выйду.

Тут Ванечка оторвался от своего гаджета, обнял её, прижал к себе и приподнял.

– И за меня не выйдешь, зая? Свадьба на Сардинии, гости, белые шары! Платье поедем выбирать!

Лилечка засмеялась.

– Вот он всегда так! – сообщила она остальным. – Знает, как меня развеселить! За тебя выйду, конечно!.. Только за тебя! Пошли, выпьем чего-нибудь.

– Смузи?

– Сам ты смузи!.. Коктейльчик попросим сварганить. Вы с нами?

И они пошли в сторону гостиницы. Ванечка обнимал Лилю за плечи, но при этом каждый из них смотрел в свой телефон.

Галки поднялись с дальней крыши и понеслись в сторону леса.

– Поколение интернета, – заключил Николай Иванович, когда галки скрылись.

– Нонсенс, – отрезал профессор Субботин. – Интернет ни при чём. Я должен подумать.

Он зашагал было по траве, но потом остановился и обернулся.

– Вот тебе пример честности, – сказал он Ангелу серьёзно. – Люди не врут. Эта девочка не любила свою мать. Она честна! И не хочет делать вид, что у неё горе. Она уладит дела с наследством и отбудет в Нью-Йорк.

– Ну и что? – пробормотала Ангел. – Ну и правильно.

– А по-моему, это омерзительно, – высказался Николай Иванович. – И как раз нечестно. Погибшая наверняка достойна того, чтоб о ней погоревали хотя бы самые близкие.

– Какие старомодные слова вы говорите, – пробормотал Илья.

Длинная хищная машина неслышно вырулила из-за угла, неспешно прокатила по улице и затормозила у входа в гостиницу. Крышка багажника стала сама собой открываться, хлопнула дверь, и наружу выбрался человек. Выбравшись, он всем телом потянулся, посмотрел по сторонам и неторопливо полез в багажник.

– Утром я видел эту машину, – сообщил Илья.

– А она какая-то особенная? – спросила Ангел.

Он кивнул.

– Прошу меня извинить, – сказал Николай Иванович и потопал ногами, – вряд ли я составлю вам компанию. Холодает прямо ощутимо. Да и пообедать хотелось бы. Я смотрю, вам всё же удалось купить обувь! Ну и как? Удобно?

– Не очень.

– Обувь должна быть удобной.

– Ничего, – сказал Илья. – Я разношу. В крайнем случае разносят мои внуки. Мне обещали, что внуки будут носить эти сапоги.

Николай Иванович неопределённо улыбнулся. Человек из машины, повесив на плечо баул, вошёл в гостиницу, хлопнула дверь.

…Эта машина тогда, утром, исчезла, как призрак, и в селе Сокольничьем её не было. Куда она делась и почему сейчас вернулась? Кто на ней приехал? Всё это следует выяснить – чем скорее, тем лучше.

Именно потому, что его очень тянуло догнать человека с баулом и дать ему по шее, Илья решил, что ничего выяснять сию минуту не станет. Он отправится туда, куда и собирался.

– Я тоже пойду обедать, – в спину ему сказала Ангел.

– Приятного аппетита, – на ходу ответил он, и она догнала его. Он скосил на неё глаза. – У русского крестьянства было принято начинать приём пищи с благодарственной молитвы, а не с проклятий, – сказал он. – В книге, которую ты читала, об этом написано?

– Что ты привязался к этой книге?!

Он не ответил. Ему было о чём подумать, и он думал.

До магазина «Народный промысел» они добежали быстро – от холода. Дверь была распахнута настежь и подпёрта половинкой красного кирпича. В опавших кленовых листьях чесалась чёрная собачонка, она вскочила, когда они приблизились.

Ангел потопала прямиком к ней. Собачонка оскалилась и зарычала. Илья посмотрел в дверной проём.

– Глупое животное, – говорила Ангел, наклоняясь, – что ты рычишь? Я тебя хочу погладить!

Собачонка тявкнула, клацнула зубами и отбежала.

– Над собаками не наклоняются, – сказал Илья профессорским тоном. – Если хочешь погладить, присядь. Они не любят, когда над ними нависают. Не любят и боятся.

– А ты всё знаешь, да?!

Он взглянул на часы и туда-сюда покрутил колёсико.

– Спустимся к пристани.

– Ты же хотел в магазин!

Но он уже уходил от неё большими шагами. Она постояла и пустилась вдогонку.

…Какая-то непонятная история. Какой странный день!.. Он то и дело уходит от неё, а она то и дело его догоняет. Зачем она его догоняет?

Дорога резко уходила вниз, как будто падала, и за деревьями видна была большая вода, свинцовая и тяжёлая по осеннему времени. По воде ходили холодные всполохи солнца, резали глаза. Илья подумал рассеянно, что сейчас не помешали бы солнечные очки, в которых так хорошо разбирается Ванечка.

Навстречу им попались какие-то тётки в резиновых сапогах и с корзинами. Они громко разговаривали и замолчали, завидев чужих.

– Здрасти, – пробормотала Ангел.

Тётки проводили их глазами, поставили корзины и опять заговорили им вслед, приглушённо – видно, обсуждали чудных!

Пристань казалась заброшенной. Ветер с воды гонял по дороге какой-то мусор, и здесь было гораздо холоднее, чем наверху.

Илья огляделся.

– Что ты ищешь? – спросила Ангел через некоторое время. Нос у неё покраснел, и она прятала его в жёсткий воротник куртки.

– Не знаю. Водитель, который меня вёз, сказал, что в тот день видел здесь Петровича.

– Кто такой Петрович?

– Убийца, – объяснил Илья. – Предполагаемый, если говорить корректно. Бывший муж Зои Семёновны, алкоголик и тунеядец.

Ангел смотрела на него во все глаза.

– Что он мог тут делать, хотел бы я знать? Летом тут ходит паром, но почему он толкался на пристани, когда ничего не ходит?.. И даже если паром, что ему делать на той стороне?

Налетел ветер, на головы им посыпались холодные разноцветные листья.

– Может, он тут водку брал? – предположила Ангел. – Вон, видишь, палатка? «У Абдуллы» называется. Да вон, вон!..

Никакого «Абдуллы» Илья не видел. Она взяла его за плечо и повернула.

Действительно, за кустами проглядывал какой-то фанерный павильончик с нарисованными кальяном и рюмкой.

– Превосходно, – сказал профессор Субботин. – Будем считать, что Петрович угощался именно здесь. Ну, вперёд!..

И вдруг бросился бежать вверх по склону. Поэтесса, не ожидавшая ничего подобного, некоторое время смотрела ему вслед, потом завопила, чтобы он подождал её, но он не остановился и не оглянулся.

Она побежала за ним, но вскоре поняла, что бегом такой крутой и длинный подъём ей не осилить, да и тяжёлые ботинки словно прирастали к брусчатке, и куртка-стог мешала. Всё же она бежала!.. Илья был далеко впереди, и ей казалось очень важным успеть за ним, догнать, как будто от этого зависело что-то, без чего ей не обойтись.

Ну, давай, давай, подгоняла она себя, злясь изо всех сил, что ты такая корова!.. В боку кололо, сердце подкатывало к горлу, и вскоре пришлось перейти на шаг. Она торопилась изо всех сил и смотрела вверх. Вот Илья обежал тёток с корзинами, – они опять остановились, вытаращились и как по команде всплеснули руками, – вот добежал до кривой берёзы. Сейчас пропадёт из глаз!..

Она всё ускоряла шаг и наконец опять побежала, медленно и тяжеловесно.

А потом оказалось, что он идёт ей навстречу, часто и тяжело дыша!..

– Получается пять с половиной минут, – отрывисто сказал он и, потянув «молнию», расстегнул куртку. – Фу, как жарко. Если бегом, а у меня первый разряд по лёгкой атлетике.

Ангел наклонилась и упёрлась руками в колени, стараясь унять дыхание. Лицо было красным и мокрым, пот блестел на коже черепа между стянутыми в дреды волосами.

– Петрович был сильно пьян. Так сильно, что вроде бы в пьяном угаре задушил человека! Значит, поднимался он долго. Предположительно, раза в два дольше, чем я.

Он подал Ангелу руку, и она взялась за неё.

Он вёл её по дорожке под берёзами и думал.

– Нонсенс! – И он фыркнул. – Получается ерунда. Там, где должен быть мотив, рвётся логика. А там, где должна быть возможность, рвётся время. И что получается?

– Слушай, давай посидим, – попросила Ангел хрипло.

– Ты зря понеслась, – сказал он, думая о другом. – Без подготовки такие подъёмы не штурмуют.

Они дошли до лавочки и обрушились на неё. Ангел обмахивалась пятернёй.

– Итак, мотив. Он должен быть, но его нет. Все, с кем я разговаривал, этот мотив объясняли так: не хватило на водку, и Петрович задушил женщину. Взял он у неё, по слухам, только какой-то платок. Так не бывает, и мы это понимаем. Второе – время. Незадолго до убийства – во сколько это было, я точно не знаю, – но именно в этот момент мимо «Народного промысла» проезжал местный таксист. И видел внизу, где поворачивает дорога, Петровича. Если сразу после этого Петрович бросился бежать наверх и бежал, допустим, с моей скоростью, ему потребовалось бы около шести минут. Это немало. При этом совершенно ясно, что с моей скоростью он бежать не мог, и ему понадобилось бы примерно вдвое больше времени, то есть минут двенадцать. Получается, что ничего не получается. Впрочем, время хорошо бы уточнить.

– Зачем тебе всё это? – спросила Ангел. – Из чистого любопытства?

– Я исследую преступления, – сказал профессор Субботин. – Ко мне обращаются те, кто хочет установить истину. Не посадить за решётку преступника, а узнать, что случилось. Почему случилось именно так. Кто виноват. Ведь подчас виноват вовсе не тот, кто поставил точку.

– Поставил точку – значит, убил?

Он кивнул.

– Ты считаешь, есть убийцы, которые ни в чём не виноваты?

Он посмотрел на неё.

– Кто ты такой?! – опять спросила она.

– Я профессор физики, – сказал Илья Субботин. – Мои здешние исследования к моей работе не имеют никакого отношения.

– То есть тебя нанимают, чтобы ты объяснил, как было дело.

– Да.

Она как будто содрогнулась немного.

– И кто тебя нанял на этот раз?

– Директор нашего Дома творчества. Он хочет знать, за что была убита Лилия Петровна. Попутно он хотел бы узнать, кто именно её убил. Формальности, насколько я понимаю, его не интересуют. Как раз формально преступник обнаружен, обезврежен и посажен за решётку!.. Директор хочет знать, что произошло на самом деле. Видимо, Лилия Петровна была ему не безразлична. Дочери наплевать, а ему нет. Он разыскал меня и предложил разобраться.

– Ты что, даёшь объявления в интернете – найду убийцу по вашему желанию?

Он пришёл в раздражение:

– Какая разница, как это происходит технологически? Я работаю только по рекомендации. И сам проверяю детали. Чтобы меня заполучить, нужно очень постараться.

– Я думала, ты нормальный, – сказала Ангел, прищурилась и посмотрела на небо. – А ты вон какой.

Его это задело.

– Нормальность – это не ко мне, – объявил он со всей любезностью, на какую был способен в данный момент. – Я ненормален с детства. Меня всегда больше интересовала небесная механика Кеплера, чем пение в караоке-клубе.

– Хорошо, а если ты узнаешь, что убийство совершил не тот человек, которого обвиняют…

Он поправил:

– Не если, а когда. Когда я узнаю!..

– Хорошо, пусть так. Когда ты узнаешь, что убийство совершил другой, что ты будешь делать?

– Ничего. Обычно я объясняю своему клиенту положение вещей и больше не делаю ничего.

– Ты считаешь, это честно?

– Это опять из книги о русском крестьянстве?

Он ругал себя, что ввязался в дискуссию, она чувствовала его недовольство и злилась ещё сильнее.

– Хорошо, – сказала она. – Допустим, ты такой великий и неповторимый сыщик и тебя интересуют только исследования, а моральная сторона дела тебе по барабану.

– Так и есть.

– Почему тогда тебя так взбесила эта девушка, Лиля? Я думала, ты её ударишь.

– Тебе показалось.

– Да ну! Ничего мне не показалось!..

Он поднялся и протянул ей руку в перчатке.

– Ты сейчас сама себе всё объяснишь. И придёшь к выводу, что я не так уж плох. Или что меня можно исправить. Женщины всегда так делают. Если логика или здравый смысл говорят вам одно, вы всегда сами убеждаете себя в противоположном.

Она оттолкнула его руку.

– Пошёл ты! Я ни в чём не собираюсь себя убеждать! Мне наплевать на тебя.

– Это очевидно, – согласился профессор Субботин. – Именно поэтому ты весь день за мной таскаешься.

Она повернулась и пошла прочь. Он смотрел ей вслед. Он не собирался её догонять.

Из «Народного промысла» вдруг вышел Матвей, огляделся, профессора не заметил и пошёл куда-то за дом, загребая ногами опавшие листья.

Илья так удивился, что некоторое время соображал – окликнуть его, пойти следом или ничего не делать!..

– Матвей! – Тот оглянулся и остановился. – Мы вас потеряли. Зоя Семёновна распереживалась.

– Да я… – Матвей вновь оглянулся по сторонам, – спать пошёл. Выпили мы, и я… пошёл в гостиницу.

…В гостиницу ты уж точно не ходил, подумал Илья. В гостинцу как раз пошёл я, и тебя там не было. Куда ты отправился?.. Как это узнать?

– Вы бы Зою Семёновну предупредили. У неё все экскурсанты наперечёт.

Матвей опять оглянулся.

– Да я вот сейчас зашёл к ней, извинился. Ничего, ничего, как-нибудь…

– Что как-нибудь?

Матвей пожал плечами, сунул руки в карманы и кивнул то ли Илье, то ли самому себе.

– Я пойду? – он словно спрашивал разрешения.

– Вы ведь здесь не в первый раз, да?

– Я… нет, не в первый. А что такое? Какая разница, в первый или в какой? Я отдыхаю… мне нравится…

– Мне тоже нравится, – сказал Илья, внимательно рассматривая его от волос до мягких меховых мокасин. – Вы, должно быть, уже во всех окрестностях Сокольничьего побывали, да? Всё видели?

– Я?! Ничего я не видел! То есть да, да, видел. Музеи видел, церкви. Здесь хорошие церкви, – он вдруг улыбнулся, – душеспасительные. И люди есть хорошие, приятные.

– Люди приятные, а женщину задушили.

Матвей вздохнул, полез в карман, достал очки в тяжёлой оправе и нацепил на нос. И посмотрел на Илью.

– Ничего не вижу, – смущённо сказал он. – Ни вблизи, ни вдали.

Илье хотелось спросить, хорошо ли он слышит.

– Как вы думаете, зачем её убили?

– Кого? – испуганно спросил Матвей.

– Лилию Петровну. Вы её знали? Она ведь сюда часто приезжала! Наверняка вы с ней встречались.

– Встречались, – медленно сказал Матвей. – Конечно.

Вдруг раздался грохот, и дверь в «Народный промысел» с силой захлопнулась.

– Не успел, – вздохнул Илья. – Хотел зайти и купить изделия народных мастеров. Завтра придётся.

– Завтра можно, – сказал Матвей. – Зоя… Семёновна каждый день открывает, если у неё экскурсий нет. Бывает так, что с самого утра и до вечера люди.

– Лилия Петровна к ней тоже любила заходить?

– Я пойду? – спросил Матвей и на самом деле пошёл.

Илья догнал его и пошёл рядом.

– Красиво здесь, – сказал Матвей, глядя под ноги.

Они обошли дом, остановились у заднего крыльца, и тут показалась Зоя Семёновна со своей кошёлкой и связкой ключей. Она мельком глянула на Илью и Матвея, налегла плечом и стала запирать замок.

– Вы зайти хотели? – спросила она у Ильи. – Давайте завтра!.. Вот Матвей Александрович каждый день заходит, спасибо ему. Какая тут у нас торговля! Особенно по осени, грех один.

– Кружева отличные, – сказал Матвей. – И вышивки.

Илья изумился – вот уж кто был не похож на ценителя вышивок и кружев, так это Матвей.

Зоя Семёновна спустилась с крыльца и зашагала по засыпанной листьями дорожке.

Ранние сумерки подступали к селу Сокольничьему, и совершенно непонятно, куда делся день, как будто и не было его вовсе. В холодном стоячем воздухе тянуло дымом, и Илья подумал, что хозяйки, должно быть, к вечеру затопили печи.

Почему-то и Матвей, и он сам неотступно следовали за Зоей Семёновной как привязанные.

– А какие у вас ещё интересные музеи? – спросил Илья, чтобы что-нибудь сказать.

– Русской предприимчивости, – хором ответили экскурсоводша и Матвей. – Потом ещё купеческого быта, – продолжала Зоя Семёновна. – Очень неплохой!.. Да и при заводе музей отличный. У нас здесь кирпичный завод неподалёку, до сих пор работает, и всё по старинным технологиям, как раньше.

– Лилия Петровна на музеи тоже деньги давала?

Зоя остановилась, Матвей налетел на неё и чуть не упал. Она поддержала его за рукав, как маленького.

– Мне Лилия Петровна никаких денег не давала, – сказала она с нажимом. – Что вы всё спрашиваете, какое ваше дело?

– Просто так, – ответил Илья. – Любопытствую.

– Вам любопытно, а мне хоть криком кричи!.. Ну, не виновата я, что её убили, понимаете?!

– Понимаю.

– А кто виноват, тот в тюрьме сидит! И пусть сидит, самое ему там место!..

– Зоя, он просто так, – пробормотал Матвей. – Он просто так спрашивает.

– А я не хочу, чтобы меня просто так спрашивали! Чтоб в жизнь мою лезли! Хотите в музей, приходите в музей! В магазин хотите, завтра открою!

Она нервно дёрнула головой и почти бегом бросилась по дорожке.

– Зоя! – вслед ей крикнул Матвей и напустился на Илью: – Зачем вы её обидели, а? Ну, что вам нужно? Представьте себе, человека убили почти на ваших глазах и убил ваш… родственник. Хотя какой он ей родственник!..

– Холодно, – сказал Илья. – Пойдёмте в гостиницу.

Матвей покорно потащился за ним.

– А вы где были, когда Лилию Петровну задушили?

– Я не помню. Что вы смотрите? Правда! Я вообще всё… плохо помню. Говорят, особенность такая. Вижу плохо, помню тоже не очень, – сказал Матвей.

– Лилия Петровна часто заходила в Зоин магазин? Или этого вы тоже не помните?

Матвей улыбнулся. Улыбался он хорошо, приятно.

– Всё время заходила. И покупала много! Только ею магазин и держался, не знаю, как теперь будет. Она на самом деле любила сюда приезжать и меня приохотила. Я бы и не узнал никогда, что есть на свете такое село Сокольничье…

– Секундочку, – произнес Илья. – Вы дружили с Лилей Петровной?

– Да не то чтобы дружил, но… она меня опекала, да.

Илья стиснул и разжал кулаки.

…Ангел говорила, что ему наплевать на моральную сторону дела, и была абсолютно права. Ему наплевать. Решительно. Абсолютно.

– Вы нуждаетесь в опеке? – уточнил он.

– Иногда очень, – признался Матвей. – Нет, не подумайте ничего такого, но иногда… не справляюсь.

– Чёрт знает что, – пробормотал профессор Субботин. – Нонсенс.

– А?..

– В тот день Лилия Петровна с вами встречалась в лесу?

Матвей посмотрел на него сквозь очки, а потом поверх очков.

– В лесу? – переспросил он в явном затруднении. – Никогда мы в лесу не встречались. Я вообще в лес не хожу, не вижу ничего. Там деревья, кусты. Полумрак всегда. Нет, не хожу.

– Она приехала, чтобы повидаться с вами?

– Наверное. Ну, и со мной тоже. У неё с Олегом Павловичем были какие-то дела, я никогда их не понимал. И не спрашивал.

Илья едва остановил себя, чтобы не задать идиотский вопрос, который ему сегодня задавала Ангел, – вы кто?!

– Но мы так и не поговорили, – продолжал Матвей. – Лилия Петровна первым делом зашла к Зое, и случилось то, что случилось. Это трудно понять. И пережить тяжело.

– С её дочерью вы дружили?

Матвей опять вздохнул.

– Мы даже знакомы были шапочно. Лилечка всё время за границей жила. У неё свои представления о жизни, очень… современные и заграничные. Она хорошая девушка, но я о ней почти ничего не знаю.

– И не знаете, зачем Лилия Петровна вернула её в Москву?

– Лилия Петровна была не так современна, понимаете? В один прекрасный день она решила, что её дочери нужна семья, дети…

– Но ведь у Лилечки, кажется, есть жених, и с этим вопросом всё обстоит благополучно. Вы не знаете, он прибыл вместе с ней или был приобретён уже здесь, на родине?

Матвей покачал головой:

– Я не знаю. Нет, подождите! Знаю! Кажется, Лилия Петровна что-то рассказывала…

Илья молча подгонял его – соображай, соображай, – Матвей медлил.

– Вроде бы он приехал следом за ней, этот молодой человек, и Лилия Петровна была недовольна. А может, я ошибаюсь… Были какие-то разговоры о её приятеле, но я правда сейчас не могу вспомнить.

– Жаль. Чем занималась Лилия Петровна помимо опеки над вами? Или тоже не помните?

– Вы шутите? – уточнил Матвей. Илья кивнул. – У неё был большой бизнес, кажется, унаследованный от мужа. Гостиницы, строительство. Она была очень деловым человеком. И любила помогать!.. Вот Олегу Павловичу, директору, помогала не только деньгами, но и связями. Говорят, связи – это очень важно.

– Правду говорят, – подтвердил Илья. – Может быть, её убили конкуренты? За деньги и связи?

– Я не знаю, – протянул Матвей уныло. – Я бы вам сказал, если б знал.

…Повариха Клавдия отозвалась о нём – блаженный, негораздок. На первый взгляд так оно и есть, но в этом деле полно ряженых с картонными носами и волосами из пакли. Может быть, Матвей как раз из них?..

Они дошли до прямоугольников света, падавших на мостовую из низких окон купеческого особняка.

– Я люблю здесь ходить, – сказал Матвей. – Особенно осенью. Осенью холодно и темно.

– Логично, – пробормотал профессор Субботин.

– Так приятно наступать в свет. Идёшь в темноте и приходишь в свет. Смотрите под ноги!

Илья уставился на асфальт.

– Видите, как красиво? А теперь опять темнота. Какие у вас отличные сапоги. Я бы тоже себе купил. Где вы нашли такие?

– В «Торговле Гороховых». Но там больше подобных нет.

– Не везёт мне, – сказал Матвей и улыбнулся. – А что за девушка была сегодня с вами?

– Какая девушка? – не понял Илья.

– Я шёл в магазин Зои Семёновны, а вы сидели на скамейке с девушкой.

– Это же наша поэтесса, мы вместе завтракали. А потом водку пили тоже вместе. Вы и её не помните?!

– Нет, это совершенно другая девушка, – заявил Матвей убеждённо. – Ту я бы узнал. Точно, точно!

Через эркер они вошли в тёплый мраморно-золотистый зальчик, и Илья стянул перчатки.

– Нагулялись? – женщина за конторкой заулыбалась приветливо. – Зябко небось, да? У нас тут кругом леса, холодает моментально!.. Олег Павлович звонил, спрашивал, забрали папочку, нет ли, велел её вам в номер отнести.

– Спасибо, – пробормотал Илья и оглянулся.

Матвей, замерев, во все глаза смотрел на стену. Лицо у него из смуглого сделалось болотным, в цвет свитера. Илья тоже посмотрел.

Стена, на стене картина.

Он тронул Матвея за рукав.

– Что случилось? А?..

– Её здесь не было.

– Кого, меня?! – поразилась администратор. Матвей дёрнулся, словно от тока.

– Картины! – крикнул он тонким голосом. – Откуда она взялась?!

Илья посмотрел ещё раз.

– Здесь висела другая картина, – бормотал Матвей, – кувшин на окне, в кувшине ромашки, а за окном поле! Другая!

– Да вы не волнуйтесь, – зачастила женщина. – Это Олег Павлович распорядился повесить. Да что с вами такое, может, водички налить?

– Какой… Олег Павлович?!

– Наш, наш, директор. Он заехал, привёз эту, а ту велел на второй этаж перевесить. Мы так и сделали. А что? Вам не нравится?..

– Откуда… откуда у него эта картина?!

Илья ещё раз посмотрел.

Он не разбирался в живописи, но отчего-то сразу было понятно, что картина хороша. И не просто хороша, а удивительна. Что именно на ней изображено, Илья затруднился бы сказать, но зато точно понимал, о чём она.

– Где ваш директор её взял?!

– Так я же не знаю! Может, водички, а?..

Илья подошёл поближе, потом оглянулся на Матвея.

– Вы знаете эту картину? Или художника?

– Я не знаю, откуда она взялась, – ответил Матвей сквозь зубы. – А вы можете её снять?

– Как?!

– Просто снять, и всё. Перевесить в подвал.

Администраторша от неожиданности, кажется, отступила немного.

– Без разрешения Олег Палыча нет, конечно… Что вы… Хорошая же картина…

Матвей сморщился, замотал головой, замычал что-то и побежал по лестнице.

Илья подошёл к картине и посмотрел вблизи – это было трудно, широкие яростные мазки расползались, словно хлестали по глазам. На полотне не было ни даты, ни подписи. Илья аккуратно приподнял раму и снял картину.

– Да нельзя, ну как же! – Администратор выскочила из-за конторки. – Зачем вы её трогаете?

– Я только посмотрю.

На задней стороне холста тоже не было никаких пометок.

– А кто автор, вы не знаете? – Илья ещё раз внимательно посмотрел и так и сяк и стал прилаживать картину обратно.

– Да откуда же! Олег Павлович велел повесить, мы и повесили! Равняйте, равняйте, правый угол поднимайте!

– Он в котором часу заезжал?

– Да после обеда сразу же.

– И картину привёз с собой?

Женщина вздохнула и покачала головой:

– Какие все нервные, сил моих нет. – Она спохватилась и улыбнулась. – Ну, слава богу, на месте, а то попадёт мне от Олег Палыча. Да, да, с собой и привёз. Должно быть, новая какая-то, у нас такой не было никогда. Небось в Ярославле купил или даже в Москве. Деньги большие заплатил, как пить дать. И чего она Матвею Александровичу не понравилась?..

Они стояли вдвоём и рассматривали полотно.

– Не пойму только, чего на ней нарисовано-то. А вы? Понимаете?

– Мне кажется, тревога, – сказал Илья. – Или даже страх.

Женщина вздохнула.

– А что? Похоже.

Поднявшись на второй этаж, Илья подумал немного и постучал к Матвею. Подождал и ещё раз постучал.

– Кто там? – приглушённо спросили из-за двери.

– Матвей, это Илья! Откройте, пожалуйста.

Внутри завозились, кажется, что-то упало и покатилось, потом Матвей сказал:

– Я… не могу. Я заболел.

Илья вздохнул и спросил злобно, не нужно ли врача. Матвей проблеял, что ничего и никого не надо, он уже лёг спать.

– Какие все нервные, сил моих нет, – под нос пробормотал Илья Сергеевич и отправился к себе.

В люксе «Николай Романов» было очень тепло и свежо – горничная приоткрыла окно, выходившее в парк. Кеды бодро стояли на батарее. Илья подошёл и пощупал. В резиновое нутро каждого башмака была затолкана мятая газета. Они были абсолютно сухие и чистые.

– Так, хорошо, – сказал Илья. – Спасибо большое.

На обширном нетронутом пространстве письменного стола выделялась пухлая чёрная папка. Илья, стягивая куртку, несколько раз покосился на неё. Ему очень хотелось посмотреть, что в ней, и именно потому, что не терпелось, он решил пока не смотреть.

Он плюхнулся в кресло и начал стягивать сапоги, сработанные знаменитым дядей Васей Галочкиным. Ясное дело, сапоги застряли и не шли, и он долго с ними возился. Пошвыряв их по очереди на середину тусклого ковра, он вытянул ноги и стал думать. Потом достал блокнот и принялся быстро писать.

…Сам виноват!.. Он был уверен, что такое простое дело разъяснится в два счёта. Он был уверен в этом в Москве, когда беседовал по телефону с исчезнувшим директором, – кстати сказать, директор уверял его, что Илья очень быстро во всём разберётся! Он был уверен в этом, когда словоохотливый старик в электричке убеждал его, что Петрович ни в чём не виноват. Он был уверен, когда утром за завтраком прикидывал, кто из присутствовавших больше всего подходит на роль убийцы, и пришёл к выводу: никто не подходит. Были разные странности, мелочи, несовпадения, но они казались или чепуховыми, или уж точно не могли иметь отношения к делу, как цепи, украшавшие бюст Ангела.

День потрачен впустую – или почти впустую. Ну что сегодня вечером он знает такого, чего не знал вчера?

Дочь убитой мечтает вернуться в Нью-Йорк и не собирается выходить замуж. Смерть матери не нанесла ей никакого сокрушительного удара. Вспоминать о том, что случилось, она не хочет, ей тяжело и неприятно. Что это значит?.. Ничего. Так бывает – дети не любят родителей, а родителям нет дела до детей. Это современный подход! Кажется, он называется – мы разные люди.

Жених – назовём его по старинке – то ли прибыл с девушкой из Нью-Йорка, то ли образовался на её горизонте уже здесь, самый обыкновенный молодой человек. Интернет интересует его гораздо больше, чем происходящее вокруг. Вполне возможно, что он не нравился Лилии Петровне, женщине деловой и хваткой, по всей видимости, неглупой. Разговоры про стартапы, мудборды и обучение в Израиле вряд ли могли произвести на неё завораживающее впечатление. Коллекция дорогих очков и раритетных автомобилей тоже едва ли её вдохновляла. Вполне возможно, что она желала дочери совсем другой партии, – тоже по старинке! – человека солидного, занятого делом, и главное – понятного. Чтобы вместо палки для селфи клюшка для гольфа, вместо воркшопов и хакерспейсов химический заводик, и чтоб не в форксваре чекинился, а в бане парился. Что из этого следует? Ничего.

Уж тонны исследований написаны о том, что люди, родившиеся в начале двадцатого века, отличаются от людей, родившихся в середине, значительно меньше, чем сегодняшние молодые люди от своих родителей. Интернет, интернет изменил всё!.. Стив Джобс, в изобилии снабдивший планету гаджетами, умудрился сделать то, что оказалось не под силу Сталину, Гитлеру и всем камбоджийским людоедам чохом, – удалил из реальной жизни значительную часть населения планеты. И для этого не понадобилось проливать кровь!.. Всего-то – в изобилии снабдить детей весёлыми, постоянно меняющимися картинками. Загипнотизированные дети очень быстро привыкли к простеньким зрелищам и, открыв ротики, принялись следить за мелькающими персонажами, мультяшными героями, красавицами и пейзажами, без этого им скучно, они не могут себя занять и начинают плакать. Чтоб они не плакали, умные и жёсткие кукловоды из абсолютно реального и жёсткого мира придумывают для них новые завлекательные картинки, и здесь, на поверхности, остаются только самые сильные или не подверженные гипнозу. Таким образом, конкурентная среда становится менее конкурентной – живущим в интернете оттуда не выбраться и к реальности не приспособиться, а немногочисленным оставшимся и просторней, и свободней.

Следует ли из этого, что интернет-жених Ванечка задушил в магазине «Народный промысел» свою будущую тёщу? Нет, не следует. Вряд ли он на это способен.

Николай Иванович, который хвастал перед Клавдией, будто он из Министерства культуры, Екатерина в загадочных мехах – кто они на самом деле? Что они делают в селе Сокольничьем?

А Матвей, которого так перепугала картина, привезённая директором? Кто он такой? Почему он врёт напропалую, зачем? И зачем эта картина? Почему невидимый дух по имени Олег Павлович распорядился повесить её именно сейчас и так, чтобы её уж точно увидели все обитатели Дома творчества? Какую роль она должна сыграть?

Кого прячет на втором этаже своего магазинчика несчастнейшая Зоя Семёновна? Кого заметил водитель на лавочке за несколько минут до убийства? Как и в какой момент Петрович попал в магазин, если его видели на пристани, а подъём там крутой, трудный? С кем Лилия Петровна встречалась в лесу незадолго до смерти и встречалась ли? Зачем она оставила водителя и пошла в Сокольничье пешком, если ни с кем не встречалась?

Что за человек чуть не убил его сегодня утром? Куда он делся и почему под вечер приехал в Дом творчества как ни в чём не бывало?

Илья перечитал написанное и перелистнул страницу.

…Сам, сам виноват! Почему-то заранее убедил себя, что всё будет просто и быстро. Он взглянет на место преступление, на людей – и всё поймёт.

…Кстати сказать, места преступления он так и не видел.

Чокнутая поэтесса по имени Ангел – кто она на самом деле? От кого прячется в селе Сокольничьем? В том, что прячется, у Ильи Субботина не было никаких сомнений.

Тут он перестал писать и уставился на свои ноги в зелёных армейских носках.

…На поэтессе мысль начинала сбиваться и как-то раздваиваться, хотя по профессорской привычке он заставлял себя сосредоточиться. Что-то фальшивое и неверное было в том, что целый день они провели вместе. Нужно было или сразу избавиться от неё, или уж приглашать в сообщники, а дальше наблюдать, что из этого выйдет. Но этот проведённый вместе день как-то незаметно исключил её из числа подозреваемых, а это неправильно. Он ничего не знает о ней, кроме того, что она пытается всех обмануть, и ей кажется, что обманывает тонко и виртуозно.

Она понравилась ему, вот в этом всё дело, от этого раздваивается и сбивается мысль! Он закрыл глаза, вспомнил и усмехнулся. Они сидели на досточке, он жевал капусту, а она во все глаза смотрела на него.

Илья Сергеевич Субботин, профессор и доктор наук, к тридцати пяти годам устроил свою жизнь, как ему нравилось, и никакой другой не хотел. Он так хорошо всё придумал!.. Домик в старом дачном посёлке – ни заборов до небес, ни шлагбаумов, ни маникюрных салонов и супермаркетов поблизости. Домик достался ему в наследство, и его гонораров вполне хватало, чтобы жить и не тужить. Собака породы корги, по имени Хэм – как бы и Хемингуэй, и ветчина, что тоже приятно. Осенью траву засыпает иголками и сосновыми шишками, и когда они горят в костре, пахнет смолой. Кабинет, в кабинете диван и книги, на столе школьная металлическая подставка – когда он работает, ему удобно, чтоб книжка стояла на подставке. Он работает, а Хэм валяется в ногах – тоже трудится изо всех сил, время от времени всхрапывая и перебирая во сне короткими лапами. Илья Сергеевич часто уезжает по делам, и Хэм остаётся с Галей, которая присматривает за домом уже много лет, она досталась профессору в наследство вместе с домом. Впрочем, иногда Илья берёт корги с собой, и тогда Галя сердится – ей скучно приходить в пустой дом.

Лет с тринадцати он стал придумывать себе будущую жизнь, которой когда-нибудь заживёт. Собственно, жизнь представлялась ему смутно, зато отлично рисовалась картинка: вот он, уже взрослый и самостоятельный, ни от кого не зависит и ничего не боится, самое главное – не боится родительских ссор и скандалов. Он приходит домой, а дома тихо и нестрашно, и можно просто сидеть, наслаждаясь покоем. В тринадцать лет ему хотелось покоя!.. Его встречает собака – в тринадцать лет он мечтал, чтоб была собака, друг, – и они отлично понимают друг друга. С собакой невозможно поссориться!

Всё сбылось – и собака, и убежище, и стены, которые защищают. В его мир не допускался никто, способный даже случайно задеть его и причинить боль. Ему нравилась его наука, целый мир, который он мог рассматривать и изучать. Ему интересны были его исследования – они словно восполняли недостающие страсти и страдания, при этом почти его не касаясь. Ему хорошо было с Галей и Хэмом, и больше он ни в ком не нуждался. Иногда он чувствовал себя стариком, и его это забавляло. Нет, он посмеивался над собой и своими «стариковскими привычками», но всё же с некоторым превосходством относился к ровесникам, которые всё «искали», «разочаровывались», «начинали сначала»!..

Илья решительно не желал ничего «начинать сначала». Даже романы, в которые он время от времени ввязывался, были непродолжительны и скучны. Девушкам он казался слишком заумным и высокомерным, особенных денег у него никогда не водилось – ни колечек, ни волшебного уик-энда на Майорке. Нечего выложить в инстаграмм! Некоторые, совсем отчаявшиеся, так активно начинали боевые действия в направлении брака и семейного очага, что он пугался до смерти. Предпоследняя устроила целое представление с внезапной беременностью и воспоследовавшими попытками суицида, профессор еле ноги унёс!.. Последняя всё обижалась, что он не принимает её у себя – он никого и никогда не приводил в дом, – а после визита объявила, что у неё аллергия на собак и от Хэма придётся избавиться. Илья быстро избавился – от неё, а Хэм остался. Время от времени она ещё продолжала писать и звонить, и он терпеливо удалял из почты её гневные письма.

Он слишком любил себя, свою собаку, свои книги и сосны, чтобы всерьёз делить всё это с кем-то ещё. Матери, которая иногда приставала с женитьбой, он говорил, что ленив, радости семейной жизни не для него. Для него – кабинет, разношенные джинсы, старая толстовка, кружка с чаем и пёс в ногах, больше ничего не нужно. На совместный быт, общую ванную, торговые центры по выходным – пойдём ещё вон те туфли посмотрим! – на подруг, их мужей и чад, на ужины с тёщей и тестем – водочка и разговоры о политике – он не готов решительно.

Но странная деваха в дредах понравилась ему – пожалуй, первый раз в жизни. Просто понравилась, и всё, без дальних прицелов, без осмыслений и переосмыслений, без разбора недостатков – с чем он может временно примириться, а с чем уж точно нет. Собственно, про её недостатки и достоинства он вообще ничего не знал, и – странное дело! – ему было наплевать на них.

Ему нравилось, как она смотрела на него, как говорила, хотя ничего особенного она не говорила, но её низкий голос хотелось слушать. Ему нравился её бюст, что ты будешь делать, и несколько раз он ловил себя на том, что шарит глазами по её куртке-стогу в попытках рассмотреть этот самый бюст!

И то, что она всё время и не по делу обижалась на него, ему нравилось. Ему хотелось её дразнить, разговаривать с ней, указывать ей на её промахи, держать за руку, хотя синие татуированные запястья вызывали у него некоторое содрогание.

Илья закрыл записную книжку, прицелился и кинул её на стол. Она шлёпнулась и поехала, немного подвинув чёрную папку.

…Он возьмёт её в сообщники, а там посмотрим. Он ведь почти взял!.. Без неё ему будет скучно. Он почувствовал эту скуку, когда остался на улице с Матвеем и Зоей Семёновной, а она ушла. Он ведь почти побежал за ней, лишь в последнюю секунду удержался, да и то потому, что из магазина появился Матвей. Только нужно сказать ей, что он всё видит и понимает, он ведь почти сказал!..

Почти, почти… Весь день он натыкался на «почти» – почти понял, почти додумал, почти сообразил.

Хотелось есть – целый день он провёл на улице, да ещё бегал, а утром водки тяпнул, – и при мысли о Клавдиином ужине настроение у него улучшилось.

Он вытащил из кедов газету, обулся и вышел из номера, позабыв на столе ключ.

В коридоре было тихо, а на лестнице разговаривали, и он замедлил шаг.

– Я тебя уничтожу, – негромко говорил низкий голос, Илья остановился и затаил дыхание. – Ты меня знаешь, так и будет. И не только тебя, всех. Это проще, чем ты думаешь. Если ты станешь мне мешать. Это понятно?

Пауза, какое-то топтание и словно хрип.

– И не смей никуда звонить. Что ты хочешь рассказать?? Кому?! Кого послушают, тебя или меня?! Ты оцени, попробуй!

И снова пауза.

Илья понял, что они сейчас уйдут, и опять будет «почти» – слышал и почти видел! – и бросился вперёд.

Броситься-то он бросился, но в этот момент распахнулась дверь в номер Матвея, и профессор лбом прилетел в её дубовый край. Череп треснул и раскололся надвое, перед глазами закружились и одна на другую повалились стены, и он осознал себя сидящим на полу.

Онемевший Матвей стоял над ним.

Илья взялся руками за голову и соединил расколотые половинки. В ушах звенело.

– Здрасти, – сказал Матвей.

Илья кивнул, держа голову в руках.

– Вы… упали?

– Я шёл по коридору, – едва выговорил профессор Субботин. – А ты дверь распахнул! И я ударился!

– Вы… подслушивали?

Так оно и было – подслушивал. Спохватившись, он вскочил, подбежал к лестнице и заглянул. Разумеется, никого давно не было на площадке.

– А ты что? – набросился он на Матвея. – Поправился уже? Ты же заболел. С тех пор, наверное, с полчаса прошло!

Матвей ещё постоял, глядя на него, потом закрыл дверь. В замке повернулся ключ.

– Остроумно, – пробормотал Илья Сергеевич и стал спускаться по лестнице.

Ужинал он в компании подвыпивших Ванечки и Лилечки, которые по очереди фотографировали друг друга и принесённые стаканы и тарелки. Ванечка был в тёмных очках, которые он то и дело ронял с носа и в конце концов уронил в борщ. Фотография «рейбенов» посреди борща была немедленно выложена в инстаргамм и к концу ужина набрала тридцать три лайка. Ванечка смеялся и утверждал, что будет ещё больше.

Кофе Илья пить не стал – ему очень надоела компания Ванечки и Лилечки, – вернулся к себе и только тут спохватился, что так и не запер дверь. В его люксе был вполне старорежимный замок, никаких самозапирающихся устройств и пластмассовых карточек.

В номере было по-прежнему тепло и тихо, ничего не изменилось, только чёрная пухлая папка исчезла со стола.

С порога Илья оглядел ресторанный зал. Все старожилы были на месте, добавилось новое лицо – мужик из вчерашней машины. Он сидел один, полоскал ложку в чашке с чаем и читал бумаги, как и Екатерина. Они сидели спинами друг к другу, скреплённые листы переворачивали почти синхронно, и это было забавно. Лиля и Ваня подняли головы от телефонов, кивнули ему и опять уставились на экраны. Николай Иванович читал газету – всё, как всегда, всё, как обычно!.. Матвей, сгорбившись, ел кашу. Ангел смотрела в окно.

…Кому из них понадобилась директорская папка?

– Доброе утро, – поздоровался Илья громко.

Секунду он колебался, потом сел за стол к Ангелу.

– Привет.

Она перевела на него взгляд и сказала хмуро:

– Привет.

– Секундочку, – произнёс Илья Сергеевич. – Как же так? Ты должна сказать, что меня не приглашала, чтобы я убирался вон, и пожелание доброго утра – враньё, как и само утро.

– Я тебя не приглашала, убирайся вон, а доброе утро – враньё.

– Так неинтересно.

– Я решила, что ты прав, – сказала она серьёзно. – Я долго думала и поняла, что так, наверное, лучше.

Он смотрел на неё и ждал – он умел задавать вопросы, не говоря ни слова.

Она взмахнула синей рукой с цепями и брелоками:

– Наверное, лучше знать, чем не знать. Ну, знать, что на самом деле случилось. Ты вчера говорил, помнишь? Я решила, что ты должен всё выяснить до конца.

– Остроумное замечание, – пробормотал профессор. – Прекрасно, что ты одобряешь мою деятельность.

– Я ничего не одобряю, – возразила Ангел. – Но так лучше. Кажется, никого, кроме тебя, этот вопрос не интересует. Что на самом деле здесь случилось?

– А ты знаешь?

Она покачала головой, её дреды колыхнулись.

– Я только знаю, что все врут.

– Понятно.

Он подозвал официантку и заказал гурьевскую кашу, которую так хвалил Николай Иванович, оладьи из печени и какао.

– Ты знакома с директором?

– Ну, видела.

– Как он выглядит?

Она удивилась:

– Как директор. Мужик в пиджаке, и всё.

Илья наклонился к ней близко.

– Посмотри внимательно, только аккуратно. Вот тот человек за столиком, который читает, на него похож?

Ангел моментально повернулась и вылупила глаза. Илья пожалел, что спросил. Человек, почувствовав взгляд, оторвался от своих бумаг, посмотрел на Ангела и усмехнулся.

– Совершенно не похож, – горячо зашептала она, перегнувшись к Илье. – Да это точно не он!

Илья Сергеевич с удовольствием съел принесённую кашу – Ангел время от времени поворачивалась и таращилась на мужика с бумагами, – а потом попросил у Ванечки планшет.

– Мне нужно просто посмотреть, – объяснил он туманно. – А телефон разряжается быстро.

И пересел за соседний стол. Лилечка мельком ему улыбнулась, быстро сфотографировала их с Ванечкой и планшетом и опять уставилась в экран.

– У вас тут латиница, – сказал профессор с уважением, – а это что?

Виртуальная клавиатура была снабжена ещё какими-то символами. Ванечка засмеялся.

– Буквы, – ответил он с удовольствием. – Это иврит, я в Израиле учился.

– Никогда не видел клавиатуру на иврите, – признался Илья Сергеевич.

– А с иероглифами видели? Это вообще чума! Иврит – ерунда. – И Ванечка молниеносно набрал нечто непонятное. – Здесь написано – с добрым утром.

Илья посмотрел сначала в планшет, а потом на Ванечку.

– Элегантно, – оценил он.

– Да ну, – Ванечка махнул рукой. – Какой сайт вам открыть?

– Я сам, спасибо.

– Да вы, наверное, долго будете искать. Я в интернете точно лучше вас шарю.

– Это видно. Откройте мне сайт нашего Дома творчества.

Тут даже Лилечка оторвалась от телефона – так удивилась.

– А вам зачем?

Профессор Субботин объяснил, и опять туманно:

– Хочу ознакомиться.

Ванечка стремительно пробежал пальцами по клавишам.

– Ну вот, пожалуйста.

Знакомился Илья Сергеевич недолго. Пролистал туда-сюда и вернул планшет.

– Как мне здесь надоело, – сказала Лилечка и потянулась. – Уехать, что ли, не ждать директора этого? Главное, сам пригласил, и сам же куда-то умотал.

– А деньги? – не поднимая головы, напомнил Ванечка.

– Денег жалко, конечно. Но может, он мне их пришлёт?

– Да ничего он тебе не пришлёт! Ты уедешь, и тю-тю. Давай на колокольню залезем! Оттуда вид небось зашибенный.

– Тут куда ни глянь, везде вид, – сказала Лилечка капризно. – Мне скоро выкладывать будет нечего, всё время виды какие-то!.. Люди, вон, в Милане на Неделе моды, а я всё в Рашке торчу, да ещё в какой-то деревне, блин.

– Кстати сказать, я даже не знаю, можно ли подняться на колокольню, – подал голос Николай Иванович.

– Можно, – сказал Матвей своей чашке. – Я забирался. Там красиво. Только трудно лезть, высоко.

Лилечка передёрнула плечами:

– Я высоты боюсь, ужас просто. А лифта нет, конечно?

– Лифт на колокольню? – переспросил профессор. – Остроумно.

Катерина поднялась, собрала свои бумаги и вышла из ресторана, ни на кого не взглянув. Вид у неё был то ли рассерженный, то ли недовольный. Николай Иванович проводил её глазами и тоже поднялся.

– Прогулка, молодые люди? Здесь самое милое дело – гулять. Впитывать, так сказать, воздух и красоту окружающего мира на год вперёд.

Ангел пробасила, что красота окружающего мира – враньё, Лилечка с Ванечкой так и не оторвались от телефонов, а Матвей кивал изо всех сил, соглашаясь. Вновь прибывший зычным голосом подозвал официантку и спросил счёт. Та пропищала, что завтрак включён в стоимость номера, и, кажется, рассердила гостя.

– Откуда я знаю, что у вас включено или не включено, – сказал он с досадой. – Я же не сам себе эти ваши номера заказывал!..

– Нет, нет, ничего не нужно, – пролепетала официантка.

Гость встал, кинул на стол смятую тысячерублёвую купюру и пошёл к выходу. Официантка помчалась за ним – возвращать деньги. Из-за двери послышались их препирательства.

– Это чаевые! – грохотал гость. – Вы что, чаевых никогда не видели? Дурдом!

– Мне нужно идти, – сказал Илья своей соседке. – Ты со мной?

– Я с вами, – неожиданно вскричал Матвей. – Можно?

Втроём они вышли в коридор.

– Я хочу вас попросить, – сказал Матвей, глядя в пол. – Только один на один. Извините меня, Ангел!

Она пожала плечами и фыркнула:

– Да пожалуйста! – И удалилась большими шагами.

Матвей взял профессора Субботина за рукав и потащил к двустворчатым дверям, за которыми оказался небольшой конференц-зал, совершенно пустой.

– Послушайте, – начал он, когда двери закрылись, – мне очень нужно, правда. Вы не подумайте, что я… ненормальный. Но мне очень нужно! Давайте вместе, а? Я сам не справлюсь. Ну, не получится у меня.

– Я ничего не понимаю.

– Боже мой, это же так просто. Я же вот и объясняю! Давайте вместе.

Илья улыбнулся.

– Вы непонятно объясняете, Матвей.

– Да?.. Что тут непонятного? Давайте украдём её, и всё закончится.

Илья Сергеевич молчал.

– Она не должна там оставаться, понимаете? Никак не должна. Ей там не место.

Профессор Субботин уточнил:

– Насколько я понимаю, речь идёт о картине?

Матвей несколько раз с силой кивнул.

– Вы должны мне помочь. Больше некому!

– Зачем?

Тот пришёл в изумление:

– Как зачем? Это необходимо!

Илья легонько надавил ему на плечо и заставил сесть в ближайшее кресло, и сам пристроился рядом.

– Матвей, – начал он проникновенно, – зачем нам красть картину со стены в Доме творчества села Сокольничьего?

– Ей там не место.

– Что это за картина?

Матвей быстро взглянул на Илью и опять уставился в пол.

– Я не могу вам объяснить.

– А я не ворую картин.

Воцарилось молчание.

– Давайте дождёмся Олега Павловича и попросим, чтоб он вам её подарил. Или продал. Так будет логичней, я думаю.

– Он не отдаст. Он повесил её на стену.

– Это ваша картина?

Матвей молчал.

– Или вы где-то её видели? Где, Матвей? Почему ей здесь не место?

– Я не могу вам сказать, правда. Я бы сказал, если бы… если бы было можно.

Тут Илье стало очевидно, что объяснять Матвей ничего не станет и все попытки выпытать что-то определённое обречены на провал. Пустая трата времени.

– Нонсенс, – под нос себе пробормотал профессор Субботин. – Как вы планируете её украсть?

– Вы позовёте дежурную к себе в номер или куда-нибудь ещё. А я сниму.

– При входе наверняка есть камеры, – проинформировал Илья. – А в коридорах уж точно. Нас с вами повяжут и впаяют срок.

– Что сделают? – перепугался Матвей.

– Отдадут под суд. А картину отберут и вернут на прежнее место.

– Нет!

– Да.

Матвей взялся руками за уши и стал раскачиваться туда-сюда. Илья наблюдал за ним.

– Объясните мне, в чём дело, и я вам помогу, – попросил Субботин.

– М-м-м, – промычал Матвей, как от боли. – Я не знал, что она есть, эта картина. Я был уверен, что её давно нет. Понимаете, она была у Лилии Петровны, Лилия Петровна обещала…

– То есть это ваша картина, и вы её отдали Лилии Петровне? Когда, Матвей?

– Давно.

– Где вы её взяли? В музее?

Матвей уставился на него.

– В каком ещё музее? Нет, конечно, не в музее.

Матвей ещё немного пораскачивался. Илья предпринял вторую попытку:

– Вы художник?

– Какой я художник!

– Тогда чья картина?..

Матвей безнадёжно махнул рукой и поднялся.

– Так я и знал. Я знал, что будет плохо, и вот так оно и вышло. Извините меня, я пойду.

Профессор Субботин, и без того пребывающий в раздражении, окончательно вышел из себя.

– Объяснитесь, – велел он злым голосом. – Я ничего не понял. Что такое с этой картиной?! Что за истерику вы устроили?

– Да, да, – согласился Матвей и вышел из конференц-зала. Дверь тихо притворилась за ним.

Илья в номер «Николай Романов» подниматься не стал, выскочил на улицу, где было холодно и солнечно, в два шага добежал до пруда, подобрал камешек, кинул его в толстую утку, которая неторопливо плыла довольно далеко от берега. Утка возмущённо захлопала крыльями, но не взлетела, а только поплыла быстрее.

Илья поддал ногой ворох цветных листьев и сунул руки в карманы. Поблизости не было больше никого и ничего, на чём можно было бы сорвать раздражение. Он повернулся и обнаружил, что хозяин длинной машины копается в багажнике, – вот это удача.

– Послушайте, – начал Илья Сергеевич издалека. Человек оглянулся. – Да, да, вы послушайте! Вы вчера меня чуть не убили! Вон там, на повороте, где лужа!

Человек смотрел на него во все глаза, Илья стремительно приближался.

– Вы что, ездить не умеете?! Если не умеете, научитесь или не садитесь за руль!

– Ты чего, парень?.. Обалдел?

– Я не обалдел! А ты не обалдел?! Ты чего, хотел меня переехать, что ли?

– Да никого я не хотел переезжать, приди в себя!

– Я в себе! – заорал профессор Субботин. – А ты?! Как ты ездишь?! Или у тебя мозгов нету?!

Мужик захлопнул багажник и прищурился.

– Ты чего нарываешься, парень? Схлопотать хочешь? Я могу устроить!

– Я сам кому хочешь могу устроить! Зачем ты на меня налетел?!

– Да когда?! Когда я на тебя налетел?!

– Вчера утром! Я просто шёл, вон там, а ты выскочил из-за поворота!

– Не выскакивал я!

Они стояли на расстоянии двух шагов и орали друг на друга. Илья сжимал кулаки в карманах, а мужик упирал руки в бока. Неизвестно, до чего бы они долаялись, вполне возможно, что и до потасовки – обыкновенной уличной собачьей потасовки, но из эркера выскочила Ангел, на ходу напяливая куртку-стог.

– О чём беседуем, мужики? – зычным басом гаркнула она. – О погоде?

Они разом оглянулись – два ощетиненных взъерошенных пса. Илья с силой вдохнул и выдохнул.

– Наверняка на углу камера есть, там пешеходный переход, – сказал он. – Даю слово, я найду запись и подам на тебя в суд.

Его противник неожиданно дрогнул и как будто немного сдал назад. Он моргнул, опустил руки и повёл плечами, словно стряхивая злость.

– Да ты толком можешь объяснить, что случилось? И когда?!

– Вчера! Я шёл, а ты летел, как… как… – Профессор Субботин тоже несколько пришёл в себя и договаривать не стал. – Ты меня в лужу загнал, хорошо что не убил.

– Вчера утром? – переспросил противник и немного посоображал. Ангел, застёгивая куртку, подошла и стала рассматривать его машину. – Я тебя не видел, это точно.

– Зато я тебя видел!

– И чего? Я тебя задел, что ли?

Илья Сергеевич понял, что дискуссия зашла в тупик.

– Я шёл, – повторил он, – собирался переходить дорогу. Вон там. Ты летел. Ты меня не ударил, но в лужу загнал. Или ты по сторонам не смотришь, когда ездишь, особенно на пешеходном переходе в населённом пункте?

Этот «населённый пункт», как и упоминание о суде, ещё немного смягчило его соперника.

Он упёрся руками в крышу своей машины и посмотрел в асфальт.

– Вчера утром, говоришь? Да утром я… думал о другом. Мог и не заметить. Так ты меня… извини, парень. Как тебя зовут?

– Илья Субботин.

Мужчина сунул ему холодную жёсткую руку.

– Пётр Артобалевский.

Ангел оторвалась от созерцания машины и вытаращила глаза.

– Вы Артобалевский?!

Мужчине кивнул с таким видом, словно сожалел о том, что у него такая звучная фамилия. Илья Сергеевич ничего не понял.

– Вы знакомы? – спросил он у Ангела.

– С Петром Артобалевским все знакомы, – сказала та, рассматривая мужика во все глаза.

– Ай, бросьте, – махнул рукой мужик. – Слушай, Илья, если тебе надо… компенсацию там или чего, ты скажи, я заплачу.

Профессор Субботин молча смотрел на него.

– Не надо, я так понимаю? Ну, извини ещё раз. Я не нарочно. Я вчера не в себе был малость и по сторонам на самом деле не смотрел.

– В другой раз смотри, – посоветовал Илья.

Артобалевский кивнул, ещё раз сунул ему руку и пошёл к эркеру. Его машина мигнула жёлтыми огнями, запирая себя на замки.

Илья и Ангел проводили его глазами.

– Ты чего без куртки? – спросила она наконец. – Мороз на улице.

– Я закаляюсь. Кто такой Пётр Артобалевский?

– А то ты не знаешь!

– Я не знаю.

– Да ладно. Или правда не знаешь?

Профессор молчал.

– Слышь, вон там чайная. Она уже открылась или нет? Который час?

Илья сказал который.

– Пойдём там посидим. А то сейчас Зоя Семёновна явится, и ты за ней в Музей русской предприимчивости поволочёшься. Ты же у нас сочувствующий, как и все остальные. Людям помогаешь!

Скорым шагом они прошли вдоль особняка. На соседнем доме и впрямь красовалась надпись «Чайная» и над крыльцом – крендель.

Внутри было не так богато, как в ресторане Дома творчества, но деревянный пол чисто вымыт, на окнах весёлые занавески, а на буфете самовар. На второй этаж вела чугунная неширокая лестница. Илья Сергеевич остановился и изучил лестницу.

– Нравится? – басом спросила Ангел. – Ты тоже любитель старины, да? Теперь все прикидываются любителями старины!

– Литьё отличное, – проинформировал профессор.

– Можно подумать, ты разбираешься!..

– Примерно так же, как ты в истории русского крестьянства, – парировал Илья Сергеевич. – Давай вон за тот столик сядем. Где посветлее.

Ангел сняла свою куртку – Илья помогал, придерживая её за воротник – и отправилась прямиком к стойке, за которой копошилась девушка в белом колпачке и переднике.

– Что ты будешь? – зычно спросила Ангел. Впрочем, кроме них, в чайной никого не было. – Тут такая фишка, что нужно самим брать, за стол не приносят.

Гурьевская каша и горка оладий из печёнки – Илья никогда такой вкусноты не едал! – сделали своё дело, думать о еде было страшно. Илья попросил минеральной воды со льдом. Ангел приволокла ему зелёную бутыль и высокий запотевший стакан. Он наблюдал с интересом. Себе она взяла чаю с лимоном и… бутерброд с салом. На глиняной тарелке плотно лежали холодное сало, ломоть ржаного хлеба, солёный огурец и горка хрена.

– А водки? – осведомился профессор.

– Ты хочешь водки? – живо поинтересовалась Ангел и отхлебнула чаю из стакана. Стакан был весь резной, жёлтого хрусталя, в увесистом подстаканнике.

– Кто такой Пётр Артобалевский?

Она выложила сало на хлеб, добавила хренку и откусила. Подцепила с тарелки огурец и тоже откусила.

– Смотри, – сказала она с набитым ртом. – Пётр Артобалевский великий киношный продюсер. Его знают все нормальные люди. Он не только муть снимает для старпёров и жиртрестов, но и человеческое кино. Ты чего, фильмов не смотришь?

Илья налил в лёд немного воды – она еле слышно зашипела и стала стрелять крохотными каплями, – глотнул и сказал, что нет, кино он не смотрит.

– Нет, всякий примитив про любовь он тоже снимает, но ему прощают, правда. Он в Каннах недавно первую премию взял. Режиссёров всегда первоклассных приглашает, актёров неизвестных берёт. Не тех, которые в ящике всех переиграли, а настоящих, талантливых. Короче, нормальный чувак, профессионал. Ты правда кино не смотришь?

– Английские детективы смотрю иногда, – признался Илья.

– И вот этот фильм не видел, где священник приезжает в глухомань, вообще в полную жопу? Там все спились давно, а деревню цыгане держат, наркота, все дела. Он там чего-то служит, служит, а потом его подставляют, обвиняют в педофилии, ну, судят, и на зоне уголовники его убивают. Хороший фильм.

– Кино про попов я не люблю.

– Да это не про попов, а про философию, – объяснила Ангел, хрустя огурцом. – Про несовершенство мира. Понимаешь, он же приезжает служить. Он всем помогает, мечтает изменить жизнь, он скотов хочет сделать людьми. А скоты не хотят меняться. Им и так отлично! И они его предают, понимаешь?

Илья ещё попил воды.

– Предать могут друзья, – заметил он. – Союзники. Никак не скоты. Впрочем, это совершенно не важно. Пётр Артобалевский продюсер этого гениального кино, так?

Она кивнула.

– Он вообще не очень светится, только в жюри каких-нибудь и на красных дорожках.

– Должно быть, его тоже премировали путёвкой в Министерстве культуры.

– Какой путёвкой?!

– В наш Дом творчества.

Ангел захохотала.

– А правда, как он сюда попал?! Я не подумала!.. Может, просто решил отдохнуть?

– Или у него тоже денежные дела с Олегом Павловичем? – продолжал Илья. – Кто такой этот Олег Павлович, если все ему дают деньги и валом валят в село Сокольничье?

– Да сейчас всех в деревню несёт. – Ангел соорудила себе ещё один бутерброд. – Вон город Плёс, жил себе, не тужил. Его ещё Левитан писал, знаешь такого?

– Лично нет, не знаю, а картины видел.

Ангел перестала жевать.

– Хорош выделываться, а? – велела она и снова принялась за свой бутерброд. – Ну вот. Плёс как Плёс. А потом стал страшно модным местом. Туда теперь вся эта кодла прётся – светские дамы, собачки, содержанки, журналистки. И все живут в гостевых домах из брёвен, и чтоб обязательно русская печь! Без русской печи цимес не тот. И ходят на концерт казачьего хора. Это называется родину любить, я тебе говорила.

– Пётр Артобалевский тоже приехал родину любить, – сказал Илья. – Остроумно.

Он допил воду и посмотрел на улицу. Мимо чайной бодро прошествовал Николай Иванович в тёплом пальто и английском кепи.

– Между прочим, я даже не знаю, как выглядит наш неуловимый директор, – проводив глазами Николая Ивановича, продолжал Илья. – На сайте Дома творчества его фотографий нет. Я посмотрел в Ванечкином планшете.

– Да наверняка найдёшь, если поищешь! Ему в Кремле медальку вручали, из Кремля-то точно фотографии есть.

– Скорее всего, – согласился Илья Сергеевич, – но всё же очень странно, что их нет на сайте.

– Ты хочешь сказать, что он засекреченный?

Илья смотрел в окно. Катерина, показавшаяся ему за завтраком то ли рассерженной, то ли огорчённой, пересекла площадь и направилась к колокольне. Сегодня на ней были какие-то другие меха, но тоже роскошные.

– Красивая женщина, – сказал Илья задумчиво.

– Обыкновенная богатая стерва, – ни с того ни с сего ощетинилась Ангел. – Очень себе на уме! И держится, как будто ей все должны! Вот ты мне скажи, с чего они взяли, что им все должны?! С того, что их любовники или мужья денег наворовали и они теперь эти денежки прогуливают?

– Я бы не сказал, что Дом творчества в селе Сокольничьем такая уж гульба.

– Да ладно! Можно подумать, она сама хоть копейку в жизни заработала!

– А ты? – спросил профессор Субботин. – Ты заработала в жизни хоть копейку?

Ангел засопела.

– Я тут ни при чём. И я себя не веду, как царица Савская!..

Профессор хотел сказать, что она именно так себя и ведёт, просто представляя другую ипостась царицы, но воздержался. Ссориться с ней ему не хотелось. Вчера без неё ему моментально стало скучно.

– А почему ты сайт Дома творчества смотрел с планшета этого дурачка Вани? У тебя чего, телефона нету?

– Я просто хотел взглянуть на его планшет.

– И чего там интересного?

– Например, раскладка на иврите.

– Да он всем сто раз говорил, что в Израиле учился, подумаешь, открытие!..

– Да, я слышал.

– И чего?..

Илья достал из кармана блокнот и карандаш. Ангел моментально вскочила и пересела на его сторону – смотреть, что именно он станет писать.

– Вчера у меня из номера пропала папка. Её передал директор. Я собирался посмотреть её после ужина, но когда вернулся, папки уже не было.

– Украли?! – ахнула Ангел. – Так нужно администраторше сообщить!.. Ты чего?! Так нельзя оставлять!

– На лестнице кто-то кому-то угрожал. Я слышал, но не видел. Это мог быть кто угодно, кроме Матвея.

– Почему – кроме?

– Потому что он был в номере. Я подслушивал, а он открыл дверь. Он очень нервничал из-за картины. Директор привёз картину, и её повесили внизу у лестницы.

– Я обратила внимание, – поддакнула Ангел. – Хорошая такая картина. Страшная.

– Матвей предложил мне её украсть.

– Зачем?!

– Я не знаю. Но он пришёл в сильное волнение вчера, когда её увидел, и сегодня утром решил украсть. Вроде бы я его отговорил, но кто его знает…

– Может, твою папку он и попёр? Может, он клептоман?

– Я не смог у него узнать, что за картина и почему он пришёл в такое смятение. Он сказал только, что когда-то отдал её Лилии Петровне. С ней Матвей был хорошо знаком. Она его опекала.

– Ничего себе, – пробормотала Ангел.

– Накануне он где-то всерьёз напился. Где он мог напиться? С кем?

– Да в номере у себя! – сказала Ангел. – И в одиночку! Я сколько раз в одиночку напивалась!

Илья поморщился. Он говорил и быстро писал в блокноте.

– Мы заходили в его номер, там горничная убирала.

– Да, да, ты лез к ней со своими кедульками!

– Ни в мусоре, ни в корзинах, ни в холодильнике никаких следов спиртного я не обнаружил. Я везде посмотрел. В номере он пить не мог.

Ангел ошарашенно смотрела на него.

– То есть ты там искал бутылки?! Ты сказал, что тебя интересует то, чего нет. Не было бутылок, да?!

– Где он мог выпивать? Вечером он сказал мне, что полдня проспал, и это тоже неправда. В гостинице его не было. Где он спал? Где он вообще был?!

– Вот ты даёшь, – с неожиданным восхищением сказала Ангел. – Я думала, эти твои расследования-исследования так, фантазии и позёрство, а ты правда умеешь?!

– И ботинки. – Илья записал в блокнот слово «ботинки». – Утром он был в кроссовках. Он наступил мне на ногу, когда мы выпивали на лавочке. Вечером на нём оказались меховые мокасины. А в гостиницу он не заходил. То есть в Сокольничьем есть место, где Матвей не только выпивает, но и может переодеться. Он где-то здесь живёт. Где? И с кем? И зачем номер в гостинице, если у него тут дом?

– Подожди, я за тобой не успеваю.

– Он знал Лилию Петровну, но я так и не смог от него добиться, откуда и как давно. Она его опекала – что это значит? Тоже давала деньги? На что?

– Может, спросить у него?

– Я пробовал, ничего не получается. Он или не отвечает вовсе, или говорит, что ничего не помнит.

– Послушай, а если они с Лилией Петровной поссорились или чего-то не поделили. Может быть, эту самую картину, которую он ей отдал!.. И Матвей её задушил.

«Задушил Матвей» быстро дописал профессор Субботин, поставил жирный вопросительный знак и обвёл его в кружок.

– Я должен подумать, – заявил он и стал перечитывать написанное.

– Да что тут думать, всё ясно! Матвей здесь живёт, ты сам сказал. У него тут лежбище! Он подстерёг Лилию Петровну в магазине и укокошил!..

– Почему все говорят разное? – сам у себя спросил Илья и вновь посмотрел в окно. – Зоя Семёновна говорит, что убил её бывший муж, то есть Петрович. Клавдия вроде бы с ней согласна. Бабка из «Торговли Гороховых» и старик из электрички утверждали, что Петрович убить не способен. Таксист видел кого-то на лавочке возле Зоиного магазина как раз перед убийством. Клавдия толком не помнит, но, кажется, никого не видела. Тот же таксист видел Петровича на пристани, а оттуда подниматься тяжело и долго. И нет мотива. Ограбление? Петрович ничего у неё не взял, по крайней мере, так говорят. Только какую-то косынку. Зачем ему косынка? Зачем он убил? В приступе белой горячки?

– Все всегда врут, – объявила Ангел. – Я точно знаю.

– Артобалевский, если это на самом деле он, зачем-то приехал в Сокольничье. Вчера утром. Он покатался здесь, загнал меня в лужу и до вечера куда-то укатил. Куда он мог деться? Где-то с кем-то встречался? Где и с кем? Здесь ничего нет, кроме Дома творчества, церквей и музеев! В музеи и церкви он не ходил, мы нигде ни разу не видели его машину. А она заметная.

– Не то слово, – поддакнула Ангел.

Илья опять принялся писать, она следила за его рукой, как вдруг на неё напали тоска и отчаяние.

…Зачем, зачем!.. Он всё повторяет это своё «зачем»! Вот зачем она с ним сидит и смотрит за его рукой?.. Зачем она вчера к нему привязалась? Понятно ведь, не затем, чтоб узнать, кто виноват в смерти той старухи!.. Опять получается враньё, ужасное, подлое, а она дала себе слово больше никогда не врать!.. Просто он её почему-то… задел, удивил. Она разозлилась и вот – привязалась. Такой странный парень и тоже всё время врёт. Врёт, что профессор, врёт, что его кто-то нанял! Только что соврал, что не знает Артобалевского, которого все знают, вся страна. Понятно, что он из органов, жандарм, презираемый тип. Они все там продажные и узколобые, наживаются на людских несчастьях. Их бы, если по-хорошему, по правде, всех разогнать, отдать в общественные работы, пусть улицы метут вместо дворников из приезжих, которых они угнетают, не считаясь с их человеческим достоинством! Приезжие свободные люди, даже хуже – они гости! А их гоняют, пугают, бьют, высылают – такие, как этот парень! Вот и получается, что она ничем не лучше остальных – сама продолжает врать и, хуже того, делает вид, что ему верит. Но ведь в такую галиматью невозможно поверить, а она делает вид!.. А почему?.. Потому что он ей… нравится, что ли? Фу, какое гадкое, пошлое слово – нравится! Конечно, нет! Конечно, он ей не нравится!

Она сбоку посмотрела на него и раздула ноздри от негодования.

…Худощавый, длинный. Сегодня не брился, щетина пролезла. Глаза внимательные, настороженные, что ли. Говорит, как лекцию читает!.. На неё не обращает внимания – ну, бегает за ним собачонка и бегает, шут с ней. Ест ножом и вилкой, красиво. Пишет вон – ничего не поймёшь, быстро, мелко и как-то на редкость коряво. Шнурок ей завязал. У неё шнурок развязался, а он присел и завязал, как будто так и надо! Она чуть не расплакалась, так это было трогательно и приятно.

Самое ужасное, что ей всегда нравились именно такие парни – независимые, как будто холодноватые, занятые своими делами, не озабоченные внешним видом – стал бы озабоченный ходить весь день в самопальных сапогах, купленных у старухи!..

…Самое ужасное, что именно такие парни никогда не обращали на неё внимания. Никогда!.. Таким, как правило, нравятся расписные матрёшки – чтоб кудри белокурые, губы надутые, глаза накрашенные и груди надувные. Они от матрёшек сходят с ума и впадают в экстаз. А она раз и навсегда дала себе слово – не врать, не притворяться, никому не доверять, не попадаться! С неё довольно.

…Самое ужасное, что она дала себе такое слово, и – бегает за ним, слушает его бред, смотрит, как он пишет! И ей нравятся его длинные ноги в джинсах, его щетина, его запах, даже как он карандаш держит!..

Вдруг раздался какой-то звук, совершенно чужеродный и лишний в аквариумной тишине чайной, Ангел сильно вздрогнула и отодвинулась от Ильи. Оказывается, всё это время она почти дышала ему в шею!.. Не отрываясь от блокнота, он полез в карман, достал телефон, взглянул на экран, нажал кнопку и прижал аппарат плечом.

– Да, Галь, привет. Нет, всё нормально. Ты знаешь, раз я не звоню, значит, всё в порядке. Как у вас?..

Ангел поднялась и отошла. Женщина у него в трубке говорила довольно громко, и она не хотела слушать.

– Я пока не знаю. Ну, вскоре, вскоре. Что он делает?.. А ты что?..

…Он? Значит, есть не только матрёшка, но и ребёнок. А может, и не один! А ты что нафантазировала, дура? Вот дура!..

– Короче, Галечка, вы сами разбирайтесь. Я позвоню, и ты мне звони.

Илья положил телефон на стол, дописал и огляделся.

– Я тебя потерял, – сказал он Ангелу. И продолжал как ни в чём не бывало: – Самое скверное, что у меня нет никакого плана. То есть он был, но сейчас уже нет.

– А что, вас в ваших ментовских школах ничему не учат?.. Или ты учёбу пропил-прогулял? И вообще!.. Зачем тебе это? Посадили же какого-то терпилу, пусть сидит. Или ты решил, что я поверила во все эти сказки?!

– Какие сказки? – уточнил Илья Сергеевич.

– Ну, что ты ищешь, кто на самом деле виноват!

– Я никого не ищу. Я устанавливаю истину.

– Ври больше! – выкрикнула она. – Нашёл идиотку!.. Можно подумать!.. Бутылки он искал в комнате у Матвея! Как будто из бутылок можно выводы делать!.. Езжай домой, мальчик, тебя Галя заждалась!..

– Галя привыкла меня ждать, – проинформировал Илья. – Я не понял, что с тобой?

– Со мной?! Ничего, всё в порядке! Но я ненавижу, ненавижу, когда люди врут!..

– Тогда сама не ври, – попросил Илья и поднялся, засовывая в карман блокнот. – Росписи с рук смой. Краска слезает и мажется. У меня вчера все пальцы были синие. Нет у тебя никаких татуировок.

Ангел отступала на шаг и упёрлась спиной в буфетную стойку. Из задней двери выглянула девушка в колпачке и опять скрылась.

– Бирки магазинные с одежды оторви. Ты когда перешла в неформалы? Неделю назад? Или меньше?

– Дней десять, – выговорила она. Её светлые, почти белые глаза, густо подведённые чёрным, шарили по его физиономии.

– И вот это тоже спрячь, – пальцем он ткнул куда-то в область её рельефного бюста, и она прижала к груди ладони, защищаясь. – Это голубой топаз и бриллианты. Я видел такую штуку в «Картье». Она стоит миллион. Или два.

– Что ты делал в «Картье»?

Он улыбнулся – забавная девчонка.

– Я пил кофе в Пассаже. Рядом с витриной. Ты что, поссорилась с папой и решила стать готтом? Заплела косы, нарисовала на руках драконов, придумала себе кличку и купила кожаную куртку?

– Я не ссорилась с папой.

– Я ошибся. Ты поссорилась с любимым и решила радикально измениться.

Она беспомощно оглянулась, но поблизости не было никого, кто мог бы её спасти.

– Что… ты… о себе… возомнил? – начала было она, но профессор перебил:

– Так неинтересно.

Он похлопал себя по карманам.

– Нужно заплатить и идти. Где буфетчица?

– Я заплатила, – пролепетала Ангел. – Тут такая фишка, что нужно сразу платить.

Илья подал ей куртку с дурацкой белой биркой, пришпиленной к воротнику. Ангел дёрнула бирку, и леска порвалась.

– У тебя кругом ценники, – заметил Илья.

Они вышли на улицу. Солнце светило, в тени на траве лежал иней, и кучи листьев под липами сверкали растаявшими каплями. Воздух был прозрачный и острый, и в нём особенно отчётливо рисовались ветки деревьев, крыши купеческих домиков и крест колокольни.

– Я не стану ничего рассказывать, – заявила Ангел.

– Не рассказывай.

Она взглянула на него.

– Катерина! – вдруг закричал Илья и ускорил шаг. – Рад вас видеть. Вы, случайно, не из музея русской предприимчивости?..

Катерина оглянулась и остановилась. Она была в тёмных очках, нос прятала в глубокий меховой воротник.

– Боже мой, почему вы раздеты, Илья?.. Так похолодало!

– Мы в чайную ходили, здесь два шага.

– Господи, как можно в чайную после наших завтраков?! Я уговаривала Клавдию поехать со мной в Москву, а она ни за что не соглашается. Сходите в Воскресенскую церковь, ребята. Там такой чудесный батюшка служит. – Катерина взглянула на Ангела и вдруг переменила тон: – Что такое, девочка? Ты плачешь?..

– Нет, конечно! – возмутилась поэтесса, у которой от слёз двоилось и плыло в глазах.

Катерина достала из кармана шубки пакетик с салфетками и сунула ей в руку. Та схватила, но пока разворачивала, капля всё-таки упала на негнущуюся кожу куртки.

– Давайте вместе сходим, – предложил Илья. – Раз уж вам там понравилось.

– У меня дела, – сказала Катерина. – Неотложные и неприятные. Ничего не поделаешь.

Из-за угла вырулил Николай Иванович и стал приближаться, печатая шаг.

– Мне иногда кажется, что он за мной следит, – пробормотала Катерина и опять сунула нос в мех. – Я должна идти. Не огорчайся, – она погладила Ангела по руке. – Не огорчайся, девочка, правда. Если из-за всякой ерунды страдать, вся жизнь уйдёт на страдания. А времени… мало.

– Я не огорчаюсь, – глядя в асфальт, выговорила Ангел.

– Приходи ко мне пить чай. У меня есть лимон и коньяк.

– Мне ничего не нужно.

– Спасибо вам, – сказал Илья.

Катерина быстро ушла, за ней проследовал Николай Иванович, приложив в виде приветствия руку к своему английскому кепи.

– Следит, – сам себе сказал Илья. – Вполне возможно, что так и есть.

В гостинице было так тепло, что он всей кожей – даже под волосами – моментально почувствовал, как замёрз. Ангел тут же ушла. Илья первым делом сообщил администраторше, что у него из номера пропала директорская папка, на что та твёрдо сказала, что этого не может быть.

– Тем не менее она пропала.

– Да вы небось сами переложили и забыли.

– Я даже в руки её не брал.

Тут она заволновалась.

– У нас не воруют, – сказала она, и губы у неё дрогнули. – Ну что вы! У нас каждый человек на виду. Работу потерять ничего не стоит, и где потом искать? Никто же не возьмёт. Давайте вместе поищем, я к вам поднимусь.

В номере люкс «Николай Романов» она долго и тщательно обшаривала все углы. Илья, сидя верхом на полосатом стуле, смотрел в окно и думал. Совсем упав духом, администраторша принялась куда-то звонить, и вскоре появился толстый охранник в форме и тоже стал искать папку, а потом прибежала вчерашняя горничная. Она была в пальто, накинутом поверх спортивного костюма, и от неё пахло жареным луком. Должно быть, готовила обед, когда позвонила начальница, и она примчалась в чём была.

– Я не брала, не брала, – повторяла она в ужасе. – Вы меня знаете, Валентина Васильевна.

– А ключи? Ключи от номеров давала кому-нибудь?!

– Никогда, у нас же запрещено, у нас строго! Ничего я никому не давала.

– А вещь-то пропала! Нужно Олег Палычу звонить. Ну что за беда, господи!.. Ещё слухи пойдут, что у нас воруют!

– Я не воровка, я не брала ничего.

Илья всё смотрел в окно. Потом повернулся и спросил:

– Парк огорожен забором?

Все трое уставились на него. Охранник осуждающе, администраторша растерянно, а горничная в страхе.

– Что вы говорите? Парк?

– С той стороны можно зайти в гостиницу? Через кухню?

– Господи, да при чём тут кухня?!

– Можно, – пробасил охранник. – Только у нас там человек посажен для безопасности. И на кухне до ночи народ работает. Посторонний не зайдёт.

– Так, хорошо, – сказал профессор Субботин и поднялся. – Всем спасибо. С папкой я сам разберусь.

– Да как же?!

– Я разберусь сам, – повторил Илья Сергеевич. – И директору звонить не нужно. Я позвоню потом.

Горничная тяжело дышала и сглатывала – шумно.

– Я знаю, что вы не брали никакую папку, – сказал ей Илья. – Не волнуйтесь.

Выпроводив их, он немного погрел на батарее руки, которые никак не согревались, походил по номеру, потом посидел в кресле.

…Никакого проблеска, никакого стройного решения.

В детстве, в школе, а потом в институте он очень любил алгебру и математический анализ. Ему было лет тринадцать, когда вдруг прояснилось в голове, и он отлично запомнил этот момент. Он решал уравнения и сокращал хвостатые дроби, и неожиданно стало ясно, что правильный ответ вовсе не на последней странице задачника, а вот он, прямо перед глазами. Если в какой-то момент уравнение переставало его слушаться, а числитель и знаменатель дроби теряли красоту, это означало, что он перепутал знаки или степени или потерял букву. В результате непременно должно получиться нечто законченное, совершенное. И если не получается, нужно всё начинать сначала. Он помнил свой восторг, когда сложные уравнения на листе бумаги начинали упрощаться, сжиматься, выстраиваться, принимать совсем другой вид. Просто глядя на финальную формулу, он мог точно сказать, правильно решена задача или неправильно, и ему не нужно было заглядывать на последнюю страницу учебника!..

В предложенной ему задаче ни сократить, ни упростить ничего не удавалось. По всей видимости, он то и дело путал знаки и терял степени! Чем больше он думал, тем уродливей выглядело уравнение, а так не бывает. Ответ должен быть прежде всего элегантным.

Илья пристроил на батарею кеды – кедульки, как выразилась недавно перешедшая в неформалы поэтесса Ангел – и натянул сапоги. В середине России в середине октября ходить в кедах нельзя, а в сапогах можно. На худой конец, в меховых мокасинах, как у полоумного Матвея!..

Илья постучал к Матвею, но безрезультатно. На лестнице его сапоги производили страшный грохот. За высокими дверьми конференц-зала горел свет, Илья зачем-то подёргал ручку, но зал был заперт.

В холле Николай Иванович читал газету, положив ногу на ногу. Возле него на столике стоял поднос, а на подносе чайник и чашка.

– Матвей Александрович ушёл? Или у себя? – спросил Илья у администраторши, которая шмыгала носом и отводила глаза.

Та сказала, что ушёл сразу после завтрака и не возвращался.

– Должно быть, на берегу, – добавила она. – Он любит возле воды сидеть. Так вы в полицию точно не хотите обратиться? По вопросу кражи?

– Не хочу, – сказал Илья и вышел на улицу.

Он обежал особняк, покачался немного на качелях, дождался, когда Клавдия выйдет курить, и сообщил ей, что она совершенный Поль Бокюз.

Клавдия хохотала и стреляла глазами. На фильтре папиросы оставался кровавый след от её помады, жёлтые кудри подпрыгивали, и все выпирающие из фартука красоты сотрясались от тяжеловесного Клавдиного кокетства.

Повариха очень ему нравилась! Совсем не так, как поэтесса, но нравилась!

– Клавочка, вы в лес не собираетесь?

– А чё такое? Со мной наладился?

– Да, – признался Илья. – Возьмите меня с собой!

– Так давай, – окончательно развеселилась Клавдия. – Только я рано хожу, затемно ещё! Ждать не буду. Мне на работу надо.

– А когда, когда?

– Когда хошь! Хошь завтра?

– Хочу.

– Так заходи часиков… в пять. Не, в пять рановатенько, не развиднеется. В полшестого. Мой дом от плотинки крайний, с зелёной крышей такой. Сбегаем и к восьми вернёмся. Девчонки как раз тесто заведут, а тут уж и я подскочу. Иль ты шутишь?

– Ничего я не шучу.

– А корзина-то у тебя хоть есть, грибник? И ножик?

– Ничего у меня, Клавочка, нету!

– Оно и видно, что с Москвы! Ладно, всё возьму. А не придёшь, я без тебя уйду.

– Приду, приду, Клавочка! Я теперь без вас жить не могу! И не я один! Катерина рассказала, что она вас в Москву звала.

– Это которая генеральша-то? Точно, было дело! Езжай, говорит, со мной, у меня работа лёгкая, станешь нам готовить, а у нас народу всего ничего, дочь да сын. Чудные вы все, глядеть смешно! Куда это я поеду в чужой дом! На троих сготовишь, а потом чего? На диване лежать, телевизор смотреть! Ох, чудные!

– А почему генеральша?

– Да это я так ляпнула, – Клавдия вдруг вздохнула. – Уж больно важная дама! И вся такая прибранная всегда, как картинка. С мужем, говорит, Клавочка, я развожуся. Молодую, говорит, нашёл себе. А я ей: да такого не может быть, где глаза-то у него? На заду?! Это какая молодая с такой красотой сравнится? От мужики, все кобели-кобелюки! А ты? Женатый?

– Холостой.

– Плохо! – отрезала Клавдия. – Мужик, он чего? Он должен бабу любить, детей растить, дело делать! А холостой просто так небо коптит. А бабы небось по тебе сохнут. Какой век наш? Год-другой-третий, и уж старуха! Вон генеральша-то вся в соку, а муж, гляди, бросил, другую нашёл! Главное дело, с молодой ещё сколько лет прожить надо перед тем, как она в разум войдёт! А потом и она остареет, да ведь и не знает никто, какой она к старости-то окажется! Может, урод. А своя родная жена и красавица, и баба неплохая, с достоинством. И детям оно надо? Хоть они маленькие, хоть большие, а всё равно мамку с папкой любят. А тут папка другую-новую на порог, вот, дети, вам новая мамка. Ну, чего глядишь на меня? Не нравится, что говорю?

– Не нравится, – сказал Илья Сергеевич. – Мои родители всю жизнь ссорились. И сейчас ссорятся. Я их, Клавочка, из-за этого видеть не могу. Лучше б развелись давно!

Она поглядела на него, кажется, с сочувствием и закурила ещё одну папиросу.

– Я не женюсь никогда, потому что повторения не хочу, – зачем-то продолжал Илья. – Я не понимаю, зачем! Зачем два разумных и неплохих человека испортили жизнь друг другу и ещё третьему – мне.

– Ах ты, мальчишечка, – выговорила Клавдия и большой красной рукой неожиданно погладила его по голове. Он отшатнулся. – Да погоди ты, не прыгай. Осуждать-то проще простого. Ты вот как погляди: может, им так веселей живётся, мамке с папкой? Может, они не со зла, а от чувств? Оно, конечно, родители первым делом должны об детях думать, чтоб, самое главное, детям угодить, а всё остальное побоку.

– Вы шутите, – сказал Илья. – Вы же шутите?

– Да чего тут шутейного, парень?! Ну, ругались они, твои-то, и по сей день всё ругаются! Ты уж вон какой вымахал здоровенный, а они всё друг с дружкой отношения выясняют, а ты, выходит, ни при чём, вот и обижаешься на них. Так ты попробуй понять их маленечко. Может, им, наоборот, повезло – весело жизнь прожили, ни дня не скучали, всё базарили! А?..

– Какая-то вывихнутая философия, – сказал Илья Сергеевич злобно. – Нонсенс просто!

Клавдия захохотала и опять погладила его по голове.

– Так, гляди, в полшестого! Грибов наберём, я жарёху организую или, может, похлёбку. Осенние грибы душистые – страсть.

Она затушила окурок, поддёрнула необъятные чёрные брюки и двинула на свою кухню.

– А вот когда жениться будешь, – сказала она издалека и взбила жёлтые кудри, – тогда и приезжай за мной. Я с тобой в Москву поеду, вот те крест! И стол соберу, всю жизнь помнить будешь!..

– Спасибо, – пробормотал Илья Сергеевич.

Он подождал, когда за ней закроется дверь и в кухне начнётся ураган – он обратил внимание: как только Клавдия возвращалась, там начинались шум, грохот, хохот и как будто салютационная стрельба, – сел на качели и стал раскачиваться.

…Не имеет никакого смысла обдумывать слова деревенской поварихи! Да и что такого она сказала?! Но он растерялся перед ней и теперь не мог собраться, хотя по профессорской привычке приказывал себе сосредоточиться.

Качели поскрипывали – уить, уить.

…Катерина разводится с мужем. И что из этого следует? Ничего. Ей кажется, что Николай Иванович за ней следит. Может быть, следит, а может, и нет. Пропавшая папка, появившаяся картина. Приехавший Артобалевский, знаменитый продюсер. Он чуть не сбил Илью машиной, но довольно мило извинился.

…Кто из них имеет отношение к убийству Лилии Петровны? За что её убили?

Уить, уить. Уить, уить.

Что-то он то и дело теряет – степени, буквы, знаки! Или всё подряд?.. И как ему теперь разбираться, если директор пропал и досье, которое он передал, пропало тоже! Разумеется, можно и нужно ему позвонить, но Илья решил, что звонить ни за что не будет. Ему казалось, что позвонить – значит попросить о помощи, а он, Илья Субботин, ни в чьей помощи не нуждается.

Он поднялся с качелей и пошёл по детской площадке. Песок мягко и приятно осыпался под подошвами его сапог. Заросшая жёлтой травой дорога уходила в лес. Здесь было тихо и просторно, пахло грибами и опавшими листьями. Тоненькие берёзки стояли, не шелохнувшись, все в золоте, как будто в новеньких, жарко горящих монетах. Илья подобрал длинную холодную осиновую палку и время от времени ворошил ею листья – ему нравилась палка!..

Лес кончился неожиданно. Деревья расступились, и открылся неширокий пляж, а за ним круглое озеро. На той стороне синели ёлки, отражались в спокойной неподвижной воде.

Возле самой воды, на бревне, нахохлившись и спрятав руки в рукава тёплой куртки, сидел Матвей. Видно было, что сидит он уже давно. Илья подошёл и встал у него за спиной. Матвей не шевельнулся и не оглянулся.

Они смотрели довольно долго. Слышно было, как вода нежно и осторожно плещется в песок и в кустах возится птаха. Дунул ветер – тоже как будто осторожно, чтобы не спугнуть тишину, – листья посыпались в тёмную воду и поплыли.

– Когда я был маленьким, – сказал Матвей, – у нас с мамой была любимая история. Мама её придумала, и мы по очереди рассказывали друг другу про старую обезьяну и старого шкипера. Шкипер живёт с обезьяной на берегу моря. По вечерам ветер воет в трубе. Шкипер в ковровом кресле курит трубку и читает толстую книгу, а обезьяна копошится рядом. У неё такой ворсистый вытертый плед, у обезьяны. И глиняная пиала с орехами и сладкими финиками.

Илья чуть-чуть пошевелился и посмотрел Матвею в спину.

– Если на море штиль, они выходят посидеть на перевёрнутой лодке. Кругом на шестах развешены рыболовные снасти и пахнет смолой. Они сидят вдвоём и вспоминают тёплые страны, скрип мачт, крики чаек, ход своей бригантины вдоль изумрудных берегов, луч солнца в прозрачной воде. Им есть что вспомнить, понимаете?

– Понимаю.

– Я часто думаю, – продолжал Матвей, помолчав. – Как они там, без меня?

Илья не хотел, но всё же спросил:

– Кто?

– Шкипер и обезьяна. Я давно их не видел, а раньше видел отлично, – он мельком оглянулся на Илью. – Как вас. Вот я и думаю, где она, моя обезьяна? Выходит ли посидеть на перевёрнутой лодке? Цел ли её матросский костюмчик? У неё был такой костюмчик – тельняшка и берет с красным помпоном! А вдруг шкипер умер и она осталась совсем одна? Кто даёт ей финики? Она же из тёплых стран и любит только финики.

Илья помолчал, а потом сказал:

– Да. История. – И попросил: – Подвиньтесь.

Матвей неловко подвинулся, Илья сел рядом.

– А почему вы давно её не видели, вашу обезьяну?

– Мама умерла, – объяснил Матвей. – И некому стало рассказывать про обезьяну. И вот я думаю – её тоже больше нет? Или она где-то есть и я просто её не вижу?

– Может, имеет смысл поехать на море? – спросил Илья просто так.

– Ну что вы, – Матвей улыбнулся. – При чём тут это?

Он поёжился, видно, сильно замёрз.

– Я часто сюда прихожу, – продолжал он. – Сижу и жду. Иногда мне кажется, как будто что-то возвращается. Вот как сегодня. Сегодня мне показалось, что я почти увидел обезьяну. А иногда ничего не вижу. Понимаете?

– Нет.

Матвей покивал, принимая его непонимание.

– А Лилия Петровна понимала вас? – наугад спросил Илья.

– Ну что вы. Она обо мне заботилась. Но мы никогда ни о чём таком не говорили.

– Она была приятным человеком?

– По-своему, – ответил Матвей. – Ей нравилось всё устраивать на свой лад, только и всего. Когда её… не стало, иллюзия гармонии разрушилась окончательно.

Илья вздохнул и палкой нарисовал на песке круг – как будто солнце, и стал пририсовывать линии – как будто лучи.

– Какая иллюзия? – наконец спросил он скорее сам себя, чем Матвея. – Какой гармонии?..

– В том-то и дело, что не было никакой гармонии, только иллюзия. Но она очень старалась помочь, очень!..

– Кому? Вам?

– И мне в том числе.

– Кто её убил? – спросил Илья, дорисовав на песке линии. – Вы знаете?

Матвей отрицательно покачал головой.

– А та картина? Которую велел повесить директор? Откуда она у него?

У Матвея перекосилось лицо.

– Я не знаю. Она была у Лилии Петровны.

– А ей картину отдали вы?

Матвей кивнул.

– Где вы её взяли?

– Я и сам не знаю, – произнёс Матвей с силой. – Сейчас уже точно не знаю!.. Я пытался понять, но ничего не получается.

– Секундочку, – перебил его Илья Субботин. – Вы что? Чем-то больны?

– Конечно, – сказал Матвей.

– Остроумно, – прокомментировал профессор. – Это удобно. Сказался больным, и можно ничего не помнить, не видеть и ни за что не отвечать. Это удобно.

– За что же я могу отвечать? – тихо спросил Матвей.

За их спинами послышались голоса, грянувшие в тишине почти неприличной какофонией. Илья оглянулся, а Матвей нет.

Со стороны парка бежали Ванечка и Лилечка – каждый при этом смотрел в свой телефон.

– Привет! – прокричала Лилечка, не отрываясь от экрана. – Как здесь красиво, правда?

– Колокольня закрыта на обед, – сообщил Ванечка, глядя в аппарат. – Мы хотели там сфоткаться.

– Здесь тоже ничего! Ты палку взял?

– Взял, взял!

Ванечка приладил телефон на палку, они обнялись с Лилечкой и одинаково уставились в камеру. Лилечка выгнулась, повернулась несколько вбок, откинула волосы и согнула в колене ножку.

Илья и Матвей смотрели.

– Возьми меня на руки.

– А палку? Так не выйдет.

– Ты попробуй.

– Не выйдет, я тебе говорю.

– А мы дяденьку попросим. Дяденька, сфоткайте нас!

– Вы ко мне обращаетесь? – уточнил Илья. Матвей молчал.

– К вам или… к тому. Можете?

Илья поднялся. Ванечка отцепил от палки телефон и сунул его Субботину. Телефон был горячий.

– Нет, вы его переверните. Да, да. Нажимайте и не отпускайте, чтобы залпом!.. Ну? Ванечка, бери меня!..

Ванечка поднатужился и взгромоздил Лилечку на руки. Она тряхнула головой и раскинула руки. Илья снимал «залпом».

– Ок, ок, сенкс!..

Ванечка куда-то поволок Лилечку, уронил очки, и от них отлетела дужка. Он приткнул подругу на песок и стал прилаживать пластмассовую штуковину. Лилечка фотографировала себя.

– Ну вот, – сказал Ванечка, чуть не плача. – Отвалилась! Совсем отвалилась.

– В Москве отдашь в мастерскую. Они порепеят.

– Что значит это слово? – заинтересовался Матвей.

– Я думаю, repair, чинить, то есть репеять, – объяснил догадливый Илья Сергеевич.

– В Москве, – передразнил Ванечка. – Понятно дело! А сейчас? Я без очков не фоткаюсь и не выкладываю!..

– У тебя в номере ещё десять пар.

– И что? Мне теперь ждать, когда мы до номера доберёмся?!

– Возьмите мои, – предложил Матвей и сдёрнул с носа очки. – Наверное, в них не очень удобно смотреть, там диоптрии и цилиндры. Но сфотографироваться можно.

– О, гут! Спасибо!

Ванечка нацепил очки Матвея, сделал несколько селфи с Лилечкой и без, помотал головой и потёр глаза.

– Ничего не видно, – сказал он весело. – Как же вы ходите?

– Мне видно.

– Вы бы их заменили, – посоветовал Ванечка совершенно искренне. Илья наблюдал всю сцену с интересом. – Зачем мучиться? Да ещё тяжеленные!

– Я привык.

– Лиль, пойдём возьмём очки.

– Вы видели? – спросила Лилечка, конкретно ни к кому не обращаясь и что-то молниеносно набирая на телефоне. – Артобалевский приехал! Я утром думала, думала, на кого чел похож, а потом сообразила. Только он куда-то делся, а я хотела с ним селфи сделать и в инстаграмм выложить. Я бы уже сто лайков набрала. На обед пойдём, я его подкараулю. Такая редкая редкость – Артобалевский!

– Вы с ним знакомы? – спросил Илья, и Лилечка отрицательно покачала головой.

– В Нью-Йорке видела, в клубе. Но там к нему не подойдёшь, всё время рядом кто-то крутится! Ванечка, помнишь, мы с тобой его видели? Ещё всякие звёзды были, Вуди Аллен, Тимати.

– Помню, – согласился Ванечка.

– Вдруг я ему понравлюсь и он пригласит меня сниматься в кино?

– Вы актриса? – тут же спросил Илья Сергеевич. Лилечка стрельнула в него глазами и опять уставилась в телефон.

– Н-нет, но мне кажется, это необязательно. Самое главное – красота, а я красивая. Ванечка, я красивая?

– Ты самая красивая девочка в мире! И я на тебе женюсь!

– Вот ещё, – засмеялась Лиля. – Я же пока окончательно не решила! Если меня позовут в кино, я буду сниматься, стану звездой и замуж не выйду ни-ког-да!

– Всё равно я тебя уговорю!

Лилечка прыгнула на него, он подхватил её и закружил. Они кружились, хохотали, почти упали в песок, но телефонов из рук не выпускали.

Когда они скрылись за деревьями, какофония утихла и вернулась тишина, Илья промолвил задумчиво:

– А вы говорите, шкипер и обезьяна…

Матвей посмотрел на него с надеждой, как будто тот сказал что-то очень ободряющее, верное, но продолжать Илья не стал.

– Эта девушка на самом деле красивая? – спросил Матвей. – Нет, вы не подумайте!.. Я просто не разбираюсь. Вот с вами вчера была красивая девушка. Вы говорили, что наша, из ресторана. Но в ресторане бывает другая. Похожая, но не она.

– Она, – возразил Илья Сергеевич. – Пожалуй, я понимаю, отчего вам так кажется. Просто она бывает в разном настроении. В ресторане, как правило, – в плохом.

– Да, да, – согласился Матвей с энтузиазмом. – А эта девушка совсем не красива. Она… как бы это… она изображает красоту. Но это совсем не одно и то же. Я был в Сикстинской капелле, там есть Рафаэль, а есть полотна, которые изображают, что их писал Рафаэль. Вы знаете, различия огромны.

– Вы разбираетесь в живописи?

Матвей сник.

– Трудно сказать. Наверное, нет.

Илья, прищурившись, посмотрел на блестевшую ртутным блеском воду.

– Я должен зайти в магазин Зои Семёновны. Хотите со мной?

Матвей разволновался:

– Вы опять станете спрашивать её про убийство? Она же ничего не может знать, она ни при чём!

– Матвей Александрович, – сказал Илья. – Если я не буду спрашивать, мы никогда не узнаем, кто на самом деле убил вашу хорошую знакомую Лилию Петровну. Она помогала вам и опекала вас, что бы это ни значило. И кто-то её убил. Разве не важно узнать, кто это сделал?

– А почему важно?

– Позвольте?

– Какое имеет значение, кто убил? Уже ничего не удастся изменить, – объяснил Матвей. – Это так, и не может быть иначе.

– А если тот, кого посадили за убийство, не виноват?

– А если тот, кого могут посадить, виноват ещё меньше?

Илья Сергеевич поддал носком сапога песок.

– Когда вы так говорите, можно на самом деле заподозрить, что вы душевнобольной.

– Как я замёрз, – содрогнулся Матвей. – Давайте берегом пройдём. Потом в горку придётся подниматься, но зато красиво.

И они побрели по берегу, думая каждый о своём. В полном и каком-то унылом молчании они дошли до магазина «Народный промысел». Дверь была нараспашку и подпёрта половинкой кирпича. В листьях чесалась чёрная собачонка. Завидев Матвея, она вскочила, подбежала и ткнулась ему в ноги.

Матвей присел.

– Привет, – сказал он. – Как ты живёшь?..

Мелкими и очень белыми зубами собачонка нежно прикусила его пальцы. У Матвея были красивые руки – узкие, с тонкими запястьями и длинными пальцами.

– Моя знакомая, – сказал про собачонку Матвей. – Не знаю, что делать. Зимой её лисы могут съесть. Здесь кругом лисы. А в Москве ей не понравится жить.

– Не понравится, – согласился Илья и подумал про Хэма, который терпеть не мог Москвы, зато очень любил дачу.

– Вы в шахматы играете? – спросил Матвей. – Есть одна задача, никак не могу решить.

Не отвечая, Илья поднялся на две ступени, открыл вторую дверь, звякнувшую колокольцем, и зашёл в небольшое, тесно заставленное помещение.

Жёлтый свет заливал два небольших прилавка и витрину с выложенными одним краем салфетками, воротничками, накидками. На стенах висели чеканки и расписные кухонные доски. Также были представлены деревянные вешалки и плашки с выжженными надписями «Пар всему голова», «Мир этому дому», «У кого хороший аппетит, того Бог за всё простит», «Хочешь быть сыт, садись подле хозяйки» и прочее.

Хозяйки, подле которой следовало садиться, не было видно.

– Зоя Семёновна, – позвал Илья, – можно к вам?!

Никто не отозвался, хотя кошёлка, постоянная спутница Зои, стояла на стуле. Илья заглянул в кошёлку.

Сверху лежала плотная связка бананов, под ней целое кольцо краковской колбасы, свежий, ещё дышащий кирпич белого хлеба, а под ним… Илья не поверил своим глазам, вытащил буханку и посмотрел ещё раз. На дне кошёлки была увесистая бутылка виски.

В отдалении хлопнула дверь, и над головой зазвучали шаги.

– Кто тут?

Илья сунул хлеб на место, поправил кошёлку и уткнулся в витрину.

– Зоя Семёновна, здравствуйте!

Она быстро спускалась со второго этажа и на середине лестницы остановилась.

– Добрый день, – сказала она настороженно. – Всё же решили зайти?

– Я должен что-нибудь у вас купить, – заявил Илья. – Что у вас есть интересного?

– Смотря чем вы интересуетесь. – Зоя сбежала с лестницы и прошла за прилавок, прихватив свою кошёлку. – Скатерти есть, постельное бельё. Лён есть, из Костромы вожу.

– Нет, мне что-нибудь непременно из Сокольничьего.

Тут профессор Субботин вдруг так удивился, что осёкся и замолчал.

– Из Сокольничьего, – повторила за ним Зоя. – У меня в основном всё наше.

Она полезла на полку, достала нечто большое и стала раскладывать на прилавке.

– Что это вы так на меня смотрите? – она перестала раскладывать и оглядела себя с некоторым беспокойством.

– Я… не ожидал, – признался Илья. – Правда не ожидал. Я думал, куртка, платок, очки…

Зоя Семёновна рассмеялась невесёлым смехом:

– Я не старуха, – сказала она. – Тридцать восемь лет позавчера исполнилось.

Волосы, собранные не в пучок, а в хвост, оказались гладкими и блестящими. Уродские очёчки куда-то подевались. Вместо кисельного цвета куртки на ней были белая футболка и чёрная кофта крупной вязки с деревянными пуговицами.

…Карнавальные маски, бутафорские носы и волосы из соломы. Ещё одна маска приподнялась, но непонятно было – выглянувшее из-под неё лицо настоящее или тоже маска, только более искусно сделанная?..

– Это скатерть. Вышивала я, и одна бабушка мне помогала, Алевтина Степановна. Кружева я плела, а вот это она. Я так не умею.

Поверх скатерти Зоя Семёновна выложила что-то воздушное и вспененное, как сливки.

Илья потрогал сливки.

– Что это такое?

– Манишка. Такая женская штучка. Можно на платье или на кофту. – Зоя приложила к себе. – Видите, сразу как празднично получается. – И вдруг насторожилась: – А кто с вами? Там кто-то разговаривает.

– Это Матвей говорит с собакой, – объяснил Илья. – Хочет забрать её в Москву, но считает, что ей там будет неудобно.

Зоя Семёновна дрогнула и пригладила и без того гладкие волосы.

– А что ж это он не заходит? Холодно на улице!

Она выбежала из-за прилавка и распахнула дверь:

– Матвей Александрович! Заходите! Что вы там?

Илья оглянулся, но ничего особенного не увидел. Зоя пропустила Матвея внутрь и прикрыла дверь.

– Вам нравится? – сразу спросил Матвей у Ильи. – Я всегда тут всё рассматриваю. Очень красиво! Вы видели теремок?

– Я покажу.

Зоя Семёновна взволокла на прилавок что-то тяжёлое, прикрытое сверху льняным покрывальцем. Под покрывальцем оказался домик на широкой деревянной подставке. Домик был абсолютно настоящий, сработанный тонко и умело. Окошки с медными запорами, дверца с крохотной ручкой, снег на крыше казался только выпавшим.

Илья и Матвей голова к голове рассматривали домик.

– Внизу, видишь, печка, – говорил Матвей, задрав на лоб очки, глаза у него блестели. – Ну вон, вон, посмотри. Там настоящие изразцы. И лампа зелёная. Это не просто так делалось. Здесь был дом подрядчика Крапивина, фотографии сохранились. Так вот это в точности его дом.

Илья рассматривал печку и лампу, водил носом по искусно выточенным брёвнам домика. От него приятно пахло столярным клеем и стружкой.

– Лестница! – воскликнул он с восторгом. – Чугунная! Я видел такую в чайной!

– Это литьё, – поддержал Матвей. – То есть здесь не литьё, она из фанеры сделана, но похожа, да?

– Очень, – от души сказал Илья.

Зоя Семёновна, превратившаяся из унылой старухи в молодую красавицу, рассматривала домик с другой стороны и тоже с восторгом. Время от времени они встречались глазами – через домик.

– И сани, видишь? Ёлку привезли. Лошадь уже выпрягли, а ёлку ещё не вносили.

– А ёлка из чего?

– Всё деревянное.

– Не может быть.

– Потрогай, – предложил Матвей.

В этот момент он был совершенно не похож на полоумного. Он был даже весел и улыбался легко, не через силу.

– А вы домик продаёте, Зоя Семёновна?

– Что вы, – перепугалась та. – Это просто игрушка, она не продаётся.

– Это не игрушка, – поправил Илья Сергеевич, – это произведение искусства.

– Искусство ни при чём, конечно, – сказал Матвей и надел очки. – Но смотреть приятно.

– А можно мне заказать такой домик?

Зоя вздохнула и покачала головой.

– Нет, никак. Человек, который их делал… в общем, он их больше не делает.

– Когда я был маленький, я мечтал, чтобы у меня был паровоз, – признался Илья Сергеевич. – Не из немецкой железной дороги, а модель настоящего паровоза, с тендером, с трубой и рычагом. Но домик тоже хорош. Особенно печка и лестница.

– И санки, – подсказал Матвей. Илья посмотрел на него.

– Вот ещё жилетка есть, – сказала Зоя Семёновна и показала на манекен. Илья оглянулся. На манекене действительно была какая-то жилетка.

– Я тоже сама её шила, овчина тут натуральная. И тепло в ней, особенно если сверху на куртку надеть.

Она ещё что-то говорила и показывала, но было совершенно ясно, что энтузиазм пропадает втуне и после домика мужчины смотреть кружева и жилетки не станут.

– Я куплю вот эту штуку, – сказал Илья и одним пальцем приподнял кружевную манишку. – И скатерть тоже.

Зоя Семёновна просияла:

– Вашей жене понравится.

– У меня нет жены. Зато у меня есть стол, на который можно положить скатерть.

– Посмотрите, вся вышивка ручная. То есть на машинке, конечно, но своими руками.

Илья посмотрел на вышивку.

– А на втором этаже у вас что? Тоже магазин?

– Мастерская, – быстро сказала Зоя. – Там света много, удобно работать.

– Можно посмотреть?

– Там нечего смотреть. И беспорядок! Лоскуты всякие, кусочки, выкройки. Швейная машинка, конечно. Манишка дорогая, вы правда возьмёте?

Илья сказал, что возьмёт, хотя наличных денег у него было немного.

– А Лилия Петровна? – спросил он, решившись. – Что у вас покупала? Подождите, – остановил он Зою Семёновну, которая подалась от него назад и коротко и быстро задышала. – Я не из праздного любопытства. Я хочу установить истину, понимаете? За что её убили?

– Ни за что! – выпалила Зоя. – Её убил пьяный придурок. Если б ему подвернулся другой, он бы другого убил.

– Нонсенс, – произнёс Илья. – Так не бывает.

– Если бы я знала, что так получится, – заговорила Зоя, и глаза у неё налились слезами. – Я бы ни за что не ушла! Никогда! Я бы двери все заперла на три замка! А я ушла! Это я во всём виновата. Больше никто.

– Зоя, – пробормотал Матвей. – Тихо, тихо.

– Она заказывала ковёр. У нас женщина есть, она ткёт! Лилия Петровна хотела пасхальный ковёр, непременно как полагается. На Пасху после уборки принято было стелить особый ковёр. У меня дома есть такой, маленький, а она хотела непременно большой, трёхметровый. – Зоя яростно вытерла глаза. – А я ей говорю: сколько же мастерица будет его ткать? Десять лет? Может, говорю, вам поменьше подойдёт? Я покажу! А ковёр-то у меня дома! И побежала! А когда прибежала…

Наклонившись через прилавок, Матвей двумя руками взял её за плечи и легонько встряхнул. И посмотрел в лицо:

– Зоя, Зоя.

– Сколько вы бегали? – спросил Илья.

– Что? Не знаю, минут семь или десять. Здесь рядом, только через плотинку перебежать!

– Кого вы встретили по дороге, Зоя? Вспоминайте!..

– Никого я не встретила! Я же не знала, что её убьют, не знала!.. Я бы ни за что её одну не оставила…

– Кого-то из гостей? Из своих? Вы же наверняка видели людей, Зоя!

– Девушку видела, – выкрикнула Зоя Семёновна злобно, – эту, с дикой причёской! И с ней какой-то тип незнакомый, я его раньше не встречала. И потом не видела! Они в беседке сидели, которая под липами!

– У пруда? – уточнил Илья. У него отчего-то взмокли ладони.

– Да, да. Старика видела! Катерина навстречу прошла сначала, а за ней Николай Иванович, ещё мне поклонился.

– Так, хорошо. Ещё кого?

– Никого я больше не видела. Да не смотрела я по сторонам, я бегом бежала!

– Секундочку. Вы вышли через чёрный ход?

Зоя запнулась, как будто вспоминая.

– Кажется, да. Через чёрный, точно.

– Возле магазина лавочка. Вы не обратили внимания, там никто не сидел?

Она вдруг уставилась на него, и он подумал, что у неё тоже красивые глаза.

– Сейчас… Нет, как же… Я не подумала… Кто-то был, но я не знаю…

– Вы не разглядели или не узнали?

Зоя вышла из-за прилавка, опустилась на стул и стиснула на коленях руки.

– Человек там был. Я ещё подумала, пьянчужка какой-то заснул.

– Почему вы решили, что он спит? Он лежал?

– Нет, нет, сидел, но как-то так… – Она попыталась изобразить, как именно на скамейке сидел человек. – И одет был… грязно.

– А бывшего мужа Виктора вы не видели, – сказал Илья утвердительно.

Зоя вскочила.

– Нет! – выкрикнула она Илье в лицо. – Не видела!.. Я не знала, что он может убить! Если бы я знала!..

– Зоя, – опять забормотал Матвей. – Ты ни в чём не виновата, не виновата.

– Я виновата, – страстно выпалила она. – Я точно знаю. Я только не знаю, что мне делать!

– Поговорите со мной, – предложил профессор Субботин. – И мы вместе найдём решение.

– Нет.

– Всё же подумайте, – сказал он таким тоном, каким говорил студентам – приходите в следующий раз.

И они помолчали. Зоя время от времени длинно и тяжело вздыхала. Матвей переминался с ноги на ногу, поскрипывали половицы.

– Я пока до конца не понял, кого вы защищаете, – продолжил Илья. – Но я пойму, это вопрос времени. И призываю вас подумать. Имеет ли это смысл?

Зоя сжала губы и опустила глаза.

– Вы завернёте мои покупки?

Не поднимая глаз, она прошла за прилавок и зашуршала бумагой.

– Я завтра опять зайду, – сообщил Илья Сергеевич, принимая свёрток. – Померяю жилетку. У меня все вещи не по сезону – и кеды, и куртка. Пришлось даже сапоги купить.

– У меня каждый день открыто, – сообщила Зоя уныло.

– Лилия Петровна предупреждала вас о своём приезде? Вы заранее знали, что она собирается в Сокольничье?

Тут Зоя Семёновна улыбнулась и опять сделалась красавицей.

– Ну что вы, – сказала она. – Конечно, нет. Меня-то ей зачем предупреждать?

– Чтобы вы были на месте, если ей захочется ковров или кружев.

– Я всегда на месте. Если что, подбегу через две минуты.

– А вас? – Илья повернулся к Матвею. – Предупреждала?

Матвей покивал.

– И в тот раз тоже?

Зоя Семёновна вновь пришла в смятение:

– Почему вы спрашиваете?!

– В тот раз, кажется, нет, – пробормотал Матвей. – Но я не помню точно.

– Остроумно, – оценил Илья Сергеевич, поклонился Зое и вышел на улицу.

Небеса сияли такой голубизной, какая бывает только поздней и ясной осенью. В отдалении прозвенел школьный звонок – старый приятель, – мимо прогрохотала бочка с молоком. Где-то поблизости наверняка работает мохноногая лошадь, везёт свою тележку.

Скрипнула дверь, и появился Матвей.

– Зачем всё время пугать? – спросил он. – Так нельзя.

– А как можно?

– Я не знаю, – сказал Матвей. – Но это плохо. Страх – самое ужасное в жизни. Нет ничего хуже.

– Ты боишься?

Матвей кивнул.

– Чего?

Матвей ссутулил плечи и пошёл, загребая мокасинами разноцветные листья. Обернулся и сказал негромко:

– Я не смогу объяснить. Никому и никогда.

Илья вернулся в гостиницу – администраторша встретила его тревожным взглядом. Он спросил, в каком номере живёт поэтесса. Её комната была в другом крыле. На площадке узкой лестницы с двумя полукруглыми окнами висела картина из вестибюля – кувшин с цветами.

Илья постучал.

Долго не открывали, потом дверь распахнулась.

– Проваливай, – велела Ангел.

– Почитай мне свои стихи, – попросил Илья, протискиваясь мимо неё.

– Обойдёшься.

В её комнате тоже были старинная мебель, тяжёлые портьеры и настоящий паркет. Что за волшебник директор Олег Павлович!.. Окна выходили на колокольню, пруд и площадь. Илья отодвинул занавеску и посмотрел. Между облетевшими липами светилась белая беседка с ажурными решётками.

– С кем ты сидела в беседке, когда Зоя Семёновна закричала и все побежали на крик?

Ангел у него за плечом тяжело и гневно задышала.

– Секундочку, – остановил её Илья. – Если хочешь врать, ври так, чтоб я не смог проверить. Или говори правду.

– Кто ты такой, чтобы меня допрашивать?!

– Мне нужно установить истину, – сказал он и рукой в перчатке взял её за подбородок. – Посмотри на меня.

Она вывернулась.

– Не смей меня трогать!..

С правой стороны, у виска, голова у неё была расчёсана в кровь, ранки казались совсем свежими.

– Ты драла себя за волосы?

– Не прикасайся ко мне! И вообще пошёл вон!

Рукава чёрной толстовки с рожами и буквами были закатаны, и руки от локтей до запястий были ровного голубого цвета, тоже кое-где поцарапанные. Должно быть, Ангел смывала свои «татуировки», а они не поддавались.

– Я купил тебе подарок. – Илья положил свёрток на стол и стал разворачивать бумагу. – Я не очень понял, что это за штука, но мне понравилась.

– Мне не нужны никакие подарки.

Но всё же она заглядывала ему под руки, и это тронуло его, как будто выглянул любопытный, доверчивый ребёнок.

– Это скатерть, – пояснил он. – Но она не тебе, а мне. А вот это тебе.

Он выудил горку примятых кружев.

– Те, что на скатерти, вязала Зоя Семённа, а эту какая-то бабуля. То есть не вязала, а плела. Кружева плетут. По-моему, в это нужно продевать голову и носить на шее.

– Я не стану ничего носить на шее! – Она потрогала невесомое пышное кружево. – Отдай это своей жене!

– Я не женат.

– Не важно. Отдай тётке, с которой ты живёшь. И которая воспитывает твоих детей. Она будет счастлива.

Профессор Субботин длинно выдохнул.

– Детей, детей, – повторил он. – Каких детей?..

– Я не знаю каких. Твоих.

Он уселся в кресло и вытянул ноги в сапогах, сработанных дядей Васей Галочкиным. И в разные стороны покрутил подошвами.

– Сегодня уже лучше, – сказал он про сапоги. – Должно быть, когда разносятся, будет совсем хорошо.

– Я за тебя рада.

– Меня зовут Илья Сергеевич Субботин, – начал профессор так, как обычно начинал первую лекцию для третьекурсников. – Я преподаю физику. Защитился я три года назад и почти сразу получил профессорскую ставку. Мой курс – я читаю физику твёрдого тела – начинается со второго семестра, и сейчас я относительно свободен. Я не служу в следственном комитете и не ношу погон. Я занимаюсь исследованиями – и в области физики, и в области преступлений. Какой бы тебе привести пример?

И он секунду подумал. Ангел смотрела на него во все глаза.

– Я могу доказать, что тяжёлые и лёгкие тела падают с одинаковой скоростью. Хочешь? Допустим, что тяжёлые тела падают быстрее лёгких, что кажется абсолютно логичным. Тогда соединим жёсткой сцепкой лёгкое и тяжёлое тело. Дай мне бумагу, я нарисую. – Она подала ему со стола листок и карандаш. Он принялся быстро рисовать на коленке. – Тогда можно предположить, что такая сцепка будет падать медленней, чем одно тяжёлое тело, потому что лёгкое тело в сцепке будет тормозить тяжёлое, как ребёнок тормозит взрослого, который ведёт его за руку. Но масса сцепки больше, чем масса одного тяжёлого тела, из-за того, что к нему добавлено лёгкое. Здесь логика рвётся. Можно сделать совсем сумасшедшее предположение, что лёгкое тело падает быстрее тяжёлого, тогда, рассматривая сцепку тяжёлого и лёгкого тел, мы найдём, что лёгкое будет ускорять тяжёлое, и сцепка будет падать быстрее одного тяжёлого тела, а это противоречит сделанному предположению, что лёгкие тела падают быстрее тяжёлых. Примерно так рассуждал Галилей, когда установил гениальный факт одинаковой скорости падения в пустоте тяжёлых и лёгких тел. Можно объяснить всё это с помощью школьных формул, но так гораздо забавнее.

И показал ей корявый рисунок. Она посмотрела.

– У меня нет и никогда не было жены и, соответственно, детей. У меня есть собака-корги, его зовут Хэм. Сейчас за ним присматривает Галя, моя домработница. Ещё у меня есть родители, которые всё время ссорятся. Мы почти не можем друг друга выносить. Из сказанного тебе что-то непонятно или вызывает сомнения?

Она опять уставилась на него.

– Подумай, – предложил профессор и отвернулся к окну.

Прошло некоторое время.

– То есть ты не врал?..

– Нет.

– И сегодня тебе звонила домработница?

Он вдруг всё понял.

…Никогда в жизни, ни за что на свете он сам не догадался бы, что привело её в такое отчаяние. Оказывается, всего-то – Галин звонок, о котором он и думать забыл и вообще не обратил на него внимания. Сумасшедшая поэтесса всё истолковала по-своему и шиворот-навыворот!.. Впрочем, она истолковала так не потому, что сумасшедшая, а потому, что девочка. У них всё наоборот, всегда.

Почему всё так сложно, если на самом деле очень просто?! Кто так придумал и зачем?.. Чтобы людям было нескучно друг с другом? Чтобы жизнь не прошла зря? Тогда получается, права повариха Клавдия, а профессор Субботин не прав?

– Мне сегодня звонила домработница, – подтвердил он. – Дважды два четыре. Трава зелёная. Небо голубое. Кстати, ты знаешь, почему небо голубое, а не чёрное?.. Ведь воздух прозрачный, а выше атмосферы космос, чернота?

– Я не знаю, – пролепетала она растерянно, – я об этом не думала.

– Что мы видим в принципе? Мы видим отражение света от любого предмета или поверхности. Поверхность состоит из молекул. Молекулы воздуха, когда нет аэрозоля, то есть облаков, отражают свет в коротковолновой части спектра, то есть в основном синий или фиолетовый. Аэрозоль, то есть дисперсные капли воды, отражает белый. А крупные капли – серый, почти чёрный, поэтому грозовые тучи видятся нам такими тёмными. Это ясно?

– Почти, – сказала Ангел. – Почти ясно.

– Твоя очередь, – предложил Илья. – Теперь ты рассказываешь. Только правду.

Она запустила пальцы с острыми розовыми ногтями под свои дреды и стала ожесточённо чесаться.

– Нет, – сказала она и на минуту перестала чесаться. – Я не могу тебе ничего рассказать.

– Никто ничего не может мне рассказать, – посетовал Илья. – Матвей не может. Зоя Семёновна не может. И ты тоже не можешь.

Ангел побродила по комнате, время от времени снова принимаясь раздирать кожу под стянутыми волосами.

– Я, должно быть, от них с ума сойду, – вдруг пожаловалась она. – Так болит и чешется, жить невозможно.

– Может, нужно как-то… расплести.

– Да никак их не расплести! – закричала Ангел. – Там всё специально сделано так, чтоб они не расплелись! И нитками завязано, и какой-то паклей!..

– Остроумно.

– Не могу же я наголо побриться!

– А что? – спросил Илья Сергеевич. – Я думаю, будет пикантно.

И они замолчали.

Ангел подцепила со стола кружевную пенку, покрутила в руках и как-то набекрень пристроила себе на шею.

– И как это носить? – спросила она сердито. – Куда это девать?

Илья встал и поправил – она отводила глаза, косилась в сторону.

– По-моему, вот так.

За плечи он повернул её к зеркалу.

У неё оказалась длинная и прекрасная шея. Щёки оказались матовыми, а скулы выпуклыми, и подбородок – как будто его вылепил скульптор.

Впрочем, Илья Субботин видел всё это и раньше – он всегда умел увидеть именно картину, а не раму.

Они смотрели друг на друга в зеркале, его руки лежали у неё на плечах, и она дышала тихо-тихо.

Илья провёл ладонями по её плечам и рукам до синих исцарапанных запястий и отпустил.

– Матвей чего-то боится, – сказал он. – Но я не знаю чего. Он не говорит. Зоя Семёновна кого-то защищает, но я не знаю кого. Она не говорит. Ванечка всё время врёт, я не знаю зачем.

– Он не говорит?

– Я не спрашивал, – ответил Илья с досадой.

Досада происходила оттого, что пришлось отпустить её, а ему очень хотелось продолжения – страстных объятий, жарких поцелуев, интимного шёпота.

…Илья Сергеевич не знал за собой склонности к такого рода чудовищным банальностям, они не лезли ни в какие ворота.

– Сколько тебе лет? – спросил он, думая о банальностях.

– Двадцать четыре.

– Негусто, – оценил Илья. – Может, пойдём чай пить? Или сначала поднимемся на колокольню? Оттуда открывается прекрасный вид на окрестности. Так говорят знатоки местной экзотики. Или купим в «Торговле Гороховых» огурцов?.. – Он помолчал и продолжил: – Зоя, когда выскочила из лавки, оставив там Лилию Петровну, видела Николая Ивановича и Катерину. Он шёл за ней. Видела в беседке тебя с неизвестным типом. Ещё видела алкоголика на лавочке. Он то ли спал, то ли просто сидел. Она его не узнала, но это совершенно точно был не её бывший муж Виктор. Любой из перечисленных мог зайти в магазин и задушить женщину.

– Я никого не душила.

– Возможно. Непонятно, где был Матвей, и спрашивать его об этом бессмысленно, он скажет, что забыл. Сегодня на берегу я пытался расспросить его про картину, которую привёз директор. Но ничего не понял. Матвей мог сам её написать. Он мог её где-то купить. Он мог её у кого-то украсть! Но с этой картиной связано нечто очень важное. Пожалуй, так: если я узнаю историю картины, я узнаю историю убийства.

– Я… потом расскажу тебе о себе. Не сейчас. Ладно?

Он посмотрел на неё.

…Она может вовсе ничего не рассказывать. Это совершенно не важно. Этого он тоже за собой не знал – уверенности в полузнакомом человеке, как в себе самом. Он сказал ей вчера или когда это было, что факты её не интересуют, она всё сочинит сама – и оправдает его. Сейчас он сознавал, что его тоже мало интересуют факты. Она может рассказать о себе правду или вновь наврать, какая разница? Она может обриться наголо или распустить косы, надеть бальное платье или куртку-стог, это не имеет значения. Имеет значение, что она рядом и ему хочется разговаривать с ней, смотреть на неё, трогать её, узнавая, какая она на ощупь. Он предполагал, что прекрасная, и от этого предположения ему становилось не по себе.

Все его романы начинались непременно со скуки и занудства, которые потом неумолимо прогрессировали – росли в геометрической прогрессии, уточнил про себя профессор Субботин, – и никогда с желания подойти как можно ближе, рассмотреть, дотронуться, удивиться.

Значит, это никакой не роман? А что тогда?..

– Откуда в нашем Доме творчества взялся продюсер Артобалевский? К кому он приехал? Почему его не было вчера весь день? Он загнал меня в лужу утром и куда после этого делся?

– При чём тут Артобалевский? – спросила Ангел. – Он совсем из другой жизни человек.

– Вот именно. Ему полагается сейчас быть на Неделе моды в Милане. Сопровождать свою новую подружку, актрису Эмилию Блонд.

– Нет такой актрисы!

– Вполне возможно, что уже есть. Например, Лилечка собирается сделать с ним селфи, а потом предложить себя в его фильм, как раз в качестве актрисы. Вполне вероятно, она возьмёт псевдоним Эмилия Блонд.

И он вспомнил, как Матвей говорил, что Лилечка некрасивая девушка. Что она только изображает из себя красивую. А девушка, которую Матвей видел с Ильёй Сергеевичем, красива по-настоящему. Он как-то странно видит, этот полоумный Матвей!..

– Завтра в полшестого утра я иду с Клавдией по грибы, – проинформировал Илья.

– Ты точно чокнутый профессор, – вдруг с удовольствием и облегчением сказала Ангел и громко захохотала, показывая белые крупные зубы. – Как это я так оплошала?..

Она вдруг прыгнула на него – он немного пошатнулся, потому что она была довольно тяжёлой, высокой, плотной, – обняла за шею и смачно поцеловала в щёку.

У неё были очень горячие руки.

Он погладил их сверху вниз и снизу вверх и по очереди посмотрел на запястья.

– Ты их тёрла алюминиевой мочалкой? Для чугунных сковородок и походных котелков?

Ангел тоже посмотрела.

– А? Да эта хрень никак не смывается, стойкая! Хотя в салоне мне сказали, что она вообще вечная, а она не вечная, мазалась всё время!

– Со временем сойдёт, – утешил её Илья.

Дальше никак нельзя было стоять обнявшись, и обоим сделалось неловко. Она отошла и стала деловито обуваться.

– Куда мы пойдём? – пыхтя, спросила она. – За огурцами или на колокольню? Почему-то мне хочется есть, хотя я после завтрака ещё и бутерброд съела! Как ты думаешь, это оттого, что холодно? А папка из твоей комнаты? Не нашлась?

Они спустились по узкой лесенке, миновали коридор – Ангел шла впереди, Илья за ней, – как вдруг наотмашь распахнулась дверь конференц-зала. Она распахнулась и гулко стукнула Илью Сергеевича в лоб. Он отшатнулся, зацепился сапогом за гнутый стул и со всего размаха сел на пол.

Из зала выскочил знаменитый продюсер Артобалевский. Лицо у него было перекошено.

– Всё будет, как я сказал! – гаркнул он в проём и ногой захлопнул дверь. Особняк вздрогнул от грохота.

Артобалевский выматерился – у него были бешеные глаза, и пот блестел на выбритом черепе – и тут только увидел сидящего на полу Илью Сергеевича и Ангела с прижатыми ко рту ладонями.

– Ты чего расселся?! – Артобалевский упёр руки в колени и нагнулся. – Ты подслушивал, что ли?! Сукин ты сын, я тебя в порошок сотру!

Илья Сергеевич облокотился о стул. Ему было нехорошо. Дверь как-то неудачно пришлась на вчерашнюю шишку, которую ему поставил Матвей.

– Сам ты сукин сын! – закричала Ангел. – Смотреть надо, куда прёшь!

– Тише, – попросил Илья.

Зазвучали голоса, и в холле появились ещё какие-то люди.

– …Что здесь происходит?

– …Почему такой шум?

– …Может, охранника позвать?

Артобалевский присел перед Ильёй на корточки.

– Слушай, это чего, я тебя так… долбанул?!

– Ну, конечно, – проскрежетал Илья. На него со всех сторон смотрели люди. – Отойди, я встану.

– Дверью?! – переспросил Артобалевский в изумлении. – Ах, мать честная!

И он от души захохотал.

Николай Иванович приблизился и спросил, не нужна ли Илье Сергеевичу помощь. Администраторша всплёскивала руками. Матвей постоял-постоял и ушёл.

Артобалевский подал Илье руку и рывком поднял его с пола.

– Прямо не клеится у нас с тобой, – посетовал он и опять захохотал. – То машиной я тебя, то дверью!..

– Очень смешно, – процедила Ангел.

– Да я не нарочно!..

Илья выбрался на улицу, сел на скамейку и потрогал голову. Артобалевский пристроился рядом и заглянул ему в лицо.

– Да не может быть, чтобы так сильно!

Илья Сергеевич промолчал.

Артобалевский достал из кармана джинсов мятую пачку сигарет и зажигалку, блеснувшую на солнце золотом, прикурил и ткнул пачкой Илье в бок.

– Не курю.

– Это правильно, – тут же сказал Артобалевский. Откинулся на спинку и с удовольствием затянулся.

Он был в одной рубашке, такой белоснежной, что на неё больно было смотреть, и сидел вольготно, свободно, как на сочинском пляже в мае, а не на скамейке в Ярославской области в середине октября.

– А у меня тоже всё поперёк, – вдруг пожаловался он и прищурился на пруд. – Хорошо бы кто дверью съездил, честное слово! Может, легче станет?

– Не станет, – отозвался Илья.

Артобалевский вытянул джинсовые ноги и скрестил их в щиколотках. Держался он превосходно.

– Пойдём выпьем? За дружбу и окончание недоразумений. Нет, пусть сюда принесут. Или лучше вон, в беседку! Ты как?

– Можно и выпить, – согласился Илья Сергеевич.

Артобалевский достал телефон и нажал кнопку.

– Значит, так, – приказал он. – Нам в беседку, которая у пруда, виски. «Макаллан» восемнадцатилетний, двести граммов. Лёд. Ну, закусить чего-нибудь. Ветчины, там, сырокопчёной, дыньку. Холодно, мою куртку принесите, она в номере на вешалке. И шевелитесь, нам ждать некогда. Сейчас всё будет, – сказал он Илье.

Из эркера, толкнув задницей дверь, показалась Ангел. В руках у неё был стакан в подстаканнике. Из стакана шёл пар.

– Чай с лимоном, попей, – она сунула стакан Илье Сергеевичу и посмотрела на Артобалевкого с негодованием.

– Ты виски тоже будешь, девочка? – спросил великий продюсер деловито и опять схватился за телефон. – Тогда двести мало, надо триста. Пошли, пошли, ребят!..

Он поднялся и зашагал к беседке. Илья и Ангел смотрели в его сверкающую рубашечной белизной спину.

– Мы чего, выпивать с ним будем? – спросила Ангел тихонько. – С какой такой радости?

– Может, от горя, – вздохнул Илья. – Я пока не понимаю.

В беседку всё принесли моментально, как будто продюсер взмахнул волшебной палочкой. Шустрый официант в чёрном переднике смахнул со стола и скамеек опавшие листья, расстелил салфетки и выставил выпивку и закуску.

– Ну чего, ребят, – Артобалевский продел руки в рукава короткой куртки, подбитой каким-то тёмным мехом. – За дружбу и взаимопонимание!

Он разлил по стаканам виски – много! – сразу выпил и налил ещё. Илья помедлил и тоже глотнул изрядно, и Ангел пригубила.

– Девочка, ты что так на меня смотришь? – спросил Артобалевский, вкусно жуя кусок буженины. – Не нравлюсь я тебе?

– Мне ваши фильмы нравятся, – буркнула Ангел.

– Это какие же?

– Да почти все. Нет, плебейские я не смотрю, конечно, а фестивальные всегда.

Почему-то великий продюсер поморщился, как будто получил не комплимент, а оскорбление.

– Ну, значит, за кино! Искусство, как известно, принадлежит народу.

На этот раз Илья успел с ним чокнуться.

Артобалевский вылил в себя виски и по очереди посмотрел на собутыльников.

– А вы чего здесь? Отдыхаете? На самом деле, я думал, будет хуже, деревня какая-то! А оказалось, ничего.

– Ничего, – согласился Илья.

– А ты чем занимаешься?

– Физикой.

– Слушай, – вдруг вдохновился Артобалевский, – это здорово, наверное. Ну, заниматься чем-то, что имеет смысл. Везёт тебе.

– Мне нравится, – согласился Илья.

Виски делал своё дело. Ему стало тепло, в голове перестало трещать и рваться, и захотелось есть.

– За смысл!

– Подожди, – остановил его Илья. – Я так не умею. Я под стол упаду.

– Я бы и рад под стол, – признался Артобалевский, – да не получается.

– А что, ваша работа не имеет смысла? – прицепилась Ангел.

Артобалевский пожал плечами:

– Ну, по-разному. В основном не имеет.

– Как?!

– В основном моя работа сводится к добыче денег. Люди гибнут за металл! Добыча денег ради денег – полная и окончательная бессмыслица. Должно быть что-то дополнительное, а оно редко бывает. Что ты смотришь, девочка? Ну, уже можно накатить или дальше ждём?

– Можно, – согласился Илья, и они опять выпили.

– Ты ешь, – посоветовал Артобалевский, – тогда не упадёшь.

– Нет, как же так, – взволнованно заговорила Ангел. – Вы такие фильмы продюсируете!

– Ну, какие, какие?

– Глубокие… – Она подумала немного. – Страшные. Про сволочей, про уродов. Про смерть. Про подлость.

– Девочка, – сказал Артобалевский и прищурился на солнце. У него были очень тёмные и густые ресницы, зато на голове никаких волос, солнце насмешливо перекатывалось по бритой макушке. – Тебе про уродов интересно, потому что у тебя всё хорошо, да? Ты смотришь на них и думаешь, как здорово, что я живу не так. Где-то есть уроды, а я-то среди нормальных людей, слава богу. А ты поди про этих нормальных сними, да так, чтобы все смотрели! У меня, например, не получается. То есть редко получается.

– Подождите. То есть вы снимаете… зачем?

Артобалевский положил на тоненький ломтик дыни полоску сырокопчёной ветчины, откусил и объяснил:

– Так ради денег, девочка. За дерьмо всегда хорошо платят, оно всегда в ходу. Ради званий всяких, наград. Вон недавно ещё одну получил! Дипломы девать некуда, в сортире вешаю. Ты не понимаешь, да? Как бы тебе это… Смотри, пришёл ко мне друг Серёга, он сейчас в какой-то богатой иностранной компании большой шишкой служит. Ну, и навязла у него в зубах эта компания иностранная, все эти тренинги, брифинги, тайминги, планинги! И говорит: давай, Петь, я тебе сценарий напишу, мы за него все награды соберём. Я ему отвечаю: как сценарий, ты же не умеешь! А он мне: да чего там уметь, я на журналистике отучился, тут главное, чтоб чем хуже, тем лучше, чтоб зрителей рвало и чтоб непременно все хорошие люди кровью харкали, а потом их в землю закопали, а плохие чтобы над ними измывались.

Ангел смотрела на него не отрываясь. Илья глотнул ещё виски и заел дыней.

– И приносит мне Серёга через месяц готовый сценарий. Ну, этот, который сейчас ветвь в Каннах взял. Мы его ставим, придумываем заход, что написал молодой сценарист-концептуалист, а не старый хрен Серёга. Всё.

– То есть это тоже неправда? – спросила Ангел дрожащим голосом. – И вы на самом деле так не думаете? И нет никакой философии?

Артобалевский помотал бритой головой.

– Нету, – сказал он и развёл руками. – Есть наше с Серёгой элементарное желание денег заработать. Званий опять же поднабрать. Мы заработали, слава нам.

– А зрители?!

– Девочка, ну при чём тут зрители? Я могу обмануть любого зрителя. Себя не обманешь, а зрителя-то чего особенного? Хочешь, я тебе сейчас сценарий придумаю? – Он с удовольствием сжевал ещё кусок мяса. – Например, в детском доме издеваются над беззащитными подростками. Их бьют, насилуют и калечат. Подростки, в свою очередь, бьют и калечат, допустим, бездомных собак. Потом на их глазах собак расстреливают мерзавцы-санитары, и дети – они же не до конца погибшие – плачут и понимают, как были не правы. Да, в середине непременно история любви. Он её таскает за волосы, она его любит. Он прячет какую-нибудь собаку, потому что добрый в душе, она находит её и режет на куски ножом. Ну, ещё продажные чиновники из районо и поп-приспособленец. В таких картинах без попа нельзя. Готово дело. В постпродакшене запилим крутой трейлер, всем нагоним, что фильм о жестокости современного мира, о чёрствости и просыпающейся человечности. Можно завтра снимать. Ещё одну премию дадут.

Он навалил в свой стакан льда, добавил виски и сказал Илье:

– Хорошая девочка, правильная. Людям верит. Давай за неё.

И они чокнулись.

– А вот мы ещё мультики делаем, – вдруг сказал Артобалевский. – Не видела? Вот это правда хорошо! И придумано – блеск, и нарисовано отлично! Там совсем для другого люди работают и придумывают другое! Я тебе подарю диски, у меня в машине есть. Или в интернете посмотри. Там Бабка-Ёжка – любовь моя. Вот честное слово. И смешно! Каждый раз ржу, как придурок, когда смотрю. И чего там с этой Бабкой только не происходит! Хотя она молодая, это её зовут так – Бабка-Ёжка. Хорошо сидим, ребята! А ты в физике кто? Никто или учёный?

– Профессор я, – сообщил Илья Сергеевич. – Исследованиями занимаюсь.

– Вот это правильно, прямо правильно!.. Я бы тоже физикой занимался или медициной. Жаль, мозгов нет. Давай за мозги, Илья.

Они выпили за мозги.

– Какая-то дура ко мне привязалась, – пожаловался Артобалевский. – С пришитыми сиськами. Селфи ей надо. А мне не надо! Мне надо, чтоб никто не знал, что я здесь. Я её и послал. А она, главное, не отстаёт.

– Лилечка, – сказал Илья. – Она собиралась у тебя в кино сниматься.

– Да что ты говоришь, – нисколько не удивился Артобалевский. – Впрочем, они все творческие, хотят в кино сниматься или на сцене громко петь. Вон, в фильме, который сейчас вышел, у меня три звездищи снимались. У одной то и дело что-нибудь болит – то спина, то голова, то душа. Вторая всё время в гормональном дисбалансе. У неё сначала предменструальный синдром, потом критические дни, а потом постменструальный период. А третья ничего, пашет. Но снимать-то режиссёру всех трёх нужно, а не одну, которая пашет, вот он мне и названивает!.. Кино – это производство, а никакая не философия, девочка. Когда Данелия снимал, тогда философия была, а сейчас!..

И продюсер махнул рукой.

– Почему никто не должен знать, что ты здесь? – оживился Илья.

– Да я специально в глухомань такую ехал, чтоб никто тут меня не видел и не слышал. А не затем, чтоб селфи делать!..

– Да жалко тебе, что ли, сфотографироваться!

Артобалевский с удовольствием закурил, закинул локти на перильца беседки и сказал проникновенно:

– Да мне не жалко ни фига, только она в интернет выложит, и пропадай моя черешня!..

– Вы здесь тоже прячетесь? – поинтересовалась Ангел тихонько.

– А кто ещё прячется, девочка?

Она пожала плечами.

Великий продюсер Артобалевский засвистел, поднялся, стал коленями на скамейку и животом навалился на перила.

Илья Сергеевич немного выпил. У него слегка пошумливало в голове – приятно, – и хотелось умных и добрых разговоров, долгих прогулок, приятных людей вокруг и ещё виски.

– Красиво, да? На колокольню бы залезть, небось оттуда вид!.. – Артобалевский оглянулся. – Вы лазали?

– Нет ещё.

– Завтра полезем, – отдал приказ Артобалевский. – Сегодня точно нет, а завтра в самый раз.

Налетел ветер, с деревьев посыпались листья. Они всё летели и летели, и казалось, что началась метель. Такая странная золотая метель.

– Как ты думаешь, – спросил Артобалевский, не оборачиваясь, – почему жизнь так паршиво устроена? Твоя наука знает ответ на этот вопрос?

– Я, например, знаю, почему небо голубое, – сообщила Ангел.

Илья Сергеевич тоже встал коленями на скамейку, облокотился на перила и уставился на пруд, по которому плыли листья.

– Смотря что ты имеешь в виду, – сказал он и сбоку посмотрел на Артобалевского. – Наука многие странности объясняет. Странности и паршивости.

– Нет, но вот почему никогда не бывает – хорошо? Почему если одно хорошо, то всё остальное непременно плохо? Почему нужно то и дело какие-то решения принимать, чего-то кому-то объяснять, со всеми считаться? Почему нельзя просто жить?

Профессор Субботин подумал, что виски действует не только на него одного, но и на продюсера тоже. А поначалу казалось, что его ничем не взять!

– Просто жить очень сложно, – непонятно объяснил Илья.

Артобалевский помычал, соглашаясь, и профессор продолжал:

– Можно никого к себе не подпускать, тогда будет легче. Или обзавестись союзником.

– Одним? – перебил Артобалевский.

– Таким, чтоб на все времена.

– Таких союзников не бывает, брат.

Они помолчали, глядя каждый в свою сторону.

Ангел у них за спиной глотнула виски, поморщилась и запила остывшим чаем. Она знала, что виски полагается любить, что в нём нужно разбираться, его положено смаковать и ценить, чувствовать нежный вкус шоколада и сухофруктов, яблочного пирога и мёда, а также ваниль, но у неё всё никак не получалось. И она пообещала себе, что непременно научится, чтоб такие, как Артобалевский, не считали её отсталой дурой, а считали бывалой светской львицей.

Виски, хоть ей и не нравился, но действовал и на неё тоже.

– Вон девочка твоя наверняка думает, что любовь вечна, а ты-то куда?

Илья удивился – он вообще имел в виду не любовь и не думал о ней. Выходит, Артобалевский думал?..

– Что-то нехорошо мне, – серьёзно сказал Артобалевский. – Или я чего-то не понимаю, или всё наперекосяк пошло. Как будто… руль бросил.

– За рулём нужно быть осторожней, – напомнил Илья. – А ты по сторонам не смотришь.

– Да ладно, я же извинился!

– Куда ты в тот день делся? Я тебя высматривал, а ты как сквозь землю провалился.

– По башке хотел дать? – развеселился Артобалевский. – Да никуда я не делся. В Ярославль поехал.

– Зачем?

– За надом! Покататься решил. У меня там фильм снимается. Все фильмы снимаются в основном в Ярославле или в Твери. Ещё в Минске! Я сюда приехал, чувствую, что-то мне нехорошо. Вот совсем нехорошо! И так всё время, прикинь? Я и поехал их инспектировать. А потом сюда опять вернулся. Зато покатался. Напиться бы так, чтоб три дня спать. А лучше год! Представляешь?! Сейчас заснуть, а через год проснуться. Вот это дело!

Илья Сергеевич ни за что бы не согласился проснуться через год. Эдак самое интересное можно проспать. Самое странное и неожиданное, чего раньше никогда не было в его жизни. Он проснётся, и окажется, что всё это было год назад – село Сокольничье, осень, небо, листья, девушка с очень светлыми глазами, вот эта самая беседка и странные разговоры.

– Не хочу через год, – сам себе сказал Илья.

– Ты счастливый человек, – подытожил Артобалевский. – Ну чего, допиваем и по коням? Сколько там осталось?

Он залпом допил виски, распорядился по телефону, чтобы всё убрали, велел записать на счёт, очень определённым голосом сказал, что завтра непременно идём на колокольню, и твёрдым шагом пошёл к гостинице.

Илья и Ангел смотрели ему вслед.

– Непонятный мужик, – сказала наконец Ангел. – Как ты думаешь, про кино он врал?

– Мне так не показалось.

– И что он здесь делает? У него же явно какие-то дела! Он из конференц-зала выскочил и орал, что всё будет, как ему нужно, и никак иначе. То есть переговоры, что ли, вёл?

– Переговоры зашли в тупик, – объявил Илья Сергеевич.

– С кем у него здесь могут быть переговоры?

– Давай походим, – предложил Илья. – А то я сейчас засну и проснусь через год.

– Ты что, напился?

Не отвечая, Илья застегнул куртку, подал ей руку, чтоб она не оступилась на засыпанной листьями трухлявой ступеньке, и они пошли вокруг пруда к плотинке. Ангел загребала листья суровыми чёрными ботинками, и листья разлетались в разные стороны. Илья думал, понимая, что сейчас лучше как раз не думать. Сейчас вместо мыслей в голове восемнадцатилетний «Макаллан».

– Восемнадцать лет назад, – сказал он, чтобы не думать «Макалланом», – тебе было сколько? Семь? Шесть?

Она покосилась на него и взвихрила очередную кучу листьев.

– С кем ты сидела в беседке в прошлый раз?

– В какой… прошлый раз?

– В этот раз ты сидела с нами. А в прошлый? Когда убили Лилию Петровну? Зоя тебя видела. Ты с кем-то сидела в беседке.

Она молча шла и поддавала листья.

– Ты здесь прячешься. У тебя что-то случилось, ты поменяла внешность, накупила барахла в магазине «Ночные волки», решила говорить только правду и приехала сюда. Ты даже не носишь с собой телефон, чтобы не отвечать на звонки. От кого ты прячешься?

– Ни от кого! От себя.

Она запустила пальцы в свои дреды и стала с остервенением чесаться.

– Ну, он со мной работает, – сказала она наконец. – То есть работал. Вернее, он работает, а я уволилась.

Илья посмотрел на неё. У неё был очень несчастный вид.

– Он всё время мне врал. Вот всё то время, что мы были вместе. А я верила, дура!.. Идиотка. – На глазах у неё показались слёзы, и она смахнула их кулаком. – Он за мной ухаживал, я ему нравилась. Ну, я же точно знаю, что нравилась!.. Мы всегда были вместе, и на работе, и… так просто. И я ни о чём не догадывалась!

– У него в Пензе жена и дети?

– Откуда ты знаешь?!

– Я предположил.

– На самом деле не в Пензе, а в Челябинске. Он мне предложение сделал!.. Самое настоящее. А потом вдруг приехала его жена, разыскала меня, и… в общем, вышло безобразие. Он мне после этого сказал, что я вся ненастоящая и он со мной тоже был ненастоящий. Из-за того, что я фальшивая, на него затмение нашло.

– Остроумно.

– Он заявил, что в Москве все фальшивые.

– Разумеется.

– И всё, что было, всё неправда и фальшь, понимаешь? Он утверждал, что я играла, а он мне подыгрывал. Просто делал то, что мне хотелось. Не ему самому, а мне.

Профессор Субботин вздохнул:

– А ему на самом деле хотелось жить в Челябинске с женой и детьми, а не ухаживать за девушкой из столицы? А ты его заставила? Я просто хочу уточнить формулировки.

– Ну да, да. Не в прямом смысле заставила, а вынудила, потому что я от него чего-то ждала, и он был вынужден… соответствовать. А на самом деле он даже не знает, какая я. Ну, хорошая или плохая, умная или глупая, красивая или урод. За моим фасадом ничего нельзя разглядеть, он так сказал.

– И ты радикально перестроила фасад.

– Я в книжке по психологии прочитала, что после таких потрясений нужно изменить всё – одежду, причёску, а лучше всего – переехать.

– То есть ты читаешь не только книги по истории русского крестьянства?

Она вдруг взяла его за руку, покачала туда-сюда и отпустила.

– Ты шутишь, и мне как-то проще рассказывать, – призналась она. – Ну вот. Я приехала сюда и стала думать. А потом он приехал.

– Откуда он узнал, что ты здесь?

Она вздохнула.

– Я думаю, он не просто так приехал, а потому что его папа заставил. Мой папа. Он стал говорить, что был не прав, что я самая замечательная девушка в мире, что он просто не может быть со мной, потому что у него жена. Всякое такое. А раньше он совсем другое говорил!..

– А он предложил тебе остаться друзьями? Должен был предложить.

Она опять стала чесаться. Илья Сергеевич вынул её руку из дредов, засунул себе в карман и прихватил там. После восемнадцатилетнего «Макаллана» это было легко.

– У тебя будет лишай.

– Он сказал, что я прежняя нравилась ему гораздо больше и теперь он понял, что та я как раз была настоящей. А я ему велела, чтоб он переставал врать. А он сказал, что согласен с моим отцом, мне нужно возвращаться в Москву и на работу.

– Твой отец имеет на него влияние?

– Папа – главный редактор журнала, где мы работаем. Работали. Я-то уволилась. То есть одно сплошное враньё! Он даже сюда приехал не потому, что чувствовал себя виноватым, а потому что отец заставил, а ему деваться некуда.

– Отчего же некуда? В Челябинск.

– Я просила папу не принимать никаких радикальных мер, понимаешь? Не увольнять его, не выяснять отношений, и он обещал! Я сказала, что мне нужно время, чтобы подумать, и они согласились.

– Кто они?

– Мои родители.

– Бедные родители, – посочувствовал Илья Сергеевич. – Я бы этому типу шею свернул, и все дела.

– Зачем?! Зачем это?! Он меня не любил и не понимал, но это же не его вина!.. За что ему мстить?!

– Например, за враньё, – сказал Илья. – Он ведь и жене врал, и тебе, и отцу твоему. Нехорошо это. Стыдно.

– В тот день он приехал, мы с ним поговорили в беседке. Он очень просил вернуться в Москву, чуть не плакал. Я сказала, что пока не вернусь. Потом Зоя Семёновна закричала, и на крик все побежали. И я тоже побежала. Возле её магазина уже какие-то люди собрались, и Николай Иванович мне сообщил, что человека задушили. Я внутрь не пошла.

– А когда вернулась, в беседке его уже не было?

Ангел покачала головой.

– Он на самом деле торопился. На часы то и дело смотрел. До Москвы далеко, а дни сейчас короткие.

– Какой милый человек, – пробормотал Илья Сергеевич. – Заботится о безопасности на дорогах. Вон Артобалевский, совершенно не заботится.

– Когда ты приехал и стал так свысока разговаривать, я подумала, что ты точно такой же. Лучше всех всё знаешь, а на самом деле врёшь. И я решила тебе доказать, что со мной так нельзя!

– Матвей считает, что ты красивая девушка. Он говорит, что совершенно не разбирается в девушках, но ты красивая.

Ангел как будто споткнулась. Илья её поддержал.

– Что он ещё сказал?

– Ему нравится домик, который выставлен у Зои в магазине. Он сделан из дерева, и внутри печь с изразцами и лесенка. Матвей от этого домика просто в восторге. Когда я его о чём-то спрашиваю, он отвечает, но так, что я ничего не могу понять.

– Я же тебе говорила, он очень подозрительный тип.

– Он очень странный тип, – возразил Илья. – Но это ничего не означает. Ты тоже странный тип.

Держась за руки, они пошли вдоль бурой осенней речки и шли довольно долго. Трава хлестала Илью по голенищам жёлтых сапог, сработанных дядей Васей Галочкиным, оставляла мокрые семечки. Чтобы ни о чём не думать, Илья принялся рассказывать об олимпиаде по физике для школьников и о том, что его попросили придумать несколько олимпиадных задач. Он придумал три, а с четвёртой дело не идёт. Задача получается слишком сложной, а решение неоднозначным.

Ангел внимательно слушала.

Потом он спохватился и сказал, что она должна была его остановить, а она ответила, что ей очень интересно. Он кивнул – ну, конечно, а она спросила, что, по его мнению, хранят в бревенчатых домиках, понатыканных вдоль всего берега.

– В них ничего не хранят, – объяснил Илья. – В них моются. Это бани.

Ангел очень удивилась.

Потом они долго шли обратно и на плотинке дружно повернули направо, а не налево, к гостинице. Им очень не хотелось расставаться, но страшно было придумать нечто отличное от прогулки, что позволило бы им не расставаться!..

Так они бродили до сумерек, сильно замёрзли и устали, и нужно было решаться, но Илья так ни на что и не решился. Ему очень мешали восемнадцатилетний Макаллан, который по идее должен был не мешать, а способствовать, и история про челябинского кавалера.

По непонятной причине кавалер сильно его задел, и об этом тоже хотелось подумать.

На первом этаже они расстались, и каждый пошёл к своей лестнице.

Ангел так устала от переживаний и волнений, что еле передвигала ноги. Немного досадно было, что Илья не проводил её до двери и не попросил почитать стихов, но она велела себе не расстраиваться – он завязал ей шнурок и купил кружевную манишку, а это так много! Шнурки ей завязывал только папа, когда она была маленькой, а кружевных манишек не дарил никто и никогда, потому что это невозможно. Наверное, проще получить в подарок бриллиантовое ожерелье или арабского скакуна, а не кружева, купленные в деревенской лавке, – и не потому, что она попросила, а потому что ему понравились кружева!..

В номере было тепло, и она долго грелась у батареи, прежде чем стянула с себя куртку-стог. Телефон позвонил, и она рассеянно сказала: «Да», пристраивая перед зеркалом манишку на толстовку с буквами и рожами и любуясь на эту красоту.

– Агния, – проникновенно сказал в трубке тот, кто отравил ей последний год и всю жизнь. – Я тебя прошу, поговори со мной. Ну что мы как дети!

Она уронила манишку и нагнулась, чтобы поднять.

– Приезжай в Москву. Я тебя прошу. Как человека прошу!.. Ты не понимаешь, что ли?! Если ты завтра-послезавтра не вернёшься, меня твой отец живьём съест!

– Он тебя не съест, – пробормотала Ангел.

– Ты не знаешь! Ну, блин, я только жизнь наладил, квартиру приличную снял, а тут такая… петрушка!

Ангел подумала, что петрушка – это она.

– Я же не виноват, что в тебя влюбился!

– И я не виновата. Я не знала, что у тебя семья.

– Ну ладно! Ты что, думала, я почти до тридцатника бобылём дожил?

Ангел поняла, что теперь она назначена виноватой в том, что он ей врал. Раньше она была виновата в том, что фальшива, а теперь в том, что дура.

– Я приеду, – пообещала она. – И папе позвоню, не волнуйся. Он тебя не выгонит, и ты сможешь дальше жить в приличной квартире.

Он оскорбился.

– Куда мне до тебя, – произнёс он каменным голосом, – ты на Спиридоновке родилась. Папа начальник, дедушка маршал!..

Ангел подумала, что в дедушкином звании она тоже, по всей видимости, виновата.

– Тебе-то наплевать. Ты со мной поразвлекалась, и ладно! А мне теперь что делать?! Начальство волком смотрит, ребята не разговаривают, все, блин, боятся! Я как прокажённый сижу.

– Ты не волнуйся, – повторила Ангел.

– Ну что мне сделать, что?! Ну, черт с тобой, давай я на тебе женюсь! Ирка, дети, наплевать на всех! Тебе же так удобней! Ты думаешь только о себе!.. Вы все такие, вам лишь бы сожрать, вцепиться! А у меня душа кровоточит!..

– И начальство волком смотрит, – подсказала Ангел.

Всё же день с профессором Субботиным не прошёл даром. Как будто не день, а год! Артобалевский говорил, что хочет год проспать, а Илья говорил – ни за что. Совсем недавно она тоже мечтала проспать год или десять, чтобы забылись и стали прошлым безобразные сцены, унизительные разговоры, горе и страх. А теперь ей хотелось, чтобы время шло как можно медленнее и чтобы в него уложилось многое, самое важное, и чтобы каждая минута запомнилась надолго, навсегда.

– Ты издеваешься надо мной! – закричали в трубке. – А я ни в чём не виноват! Я нормальный человек, и у меня нормальные потребности! А я как перед расстрелом! Из-за какой-то, блин, ненормальной и её, блин, фантазий!..

Ангел нажала кнопку и аккуратно положила телефон на край стола.

Он немедленно зазвонил снова и надрывался очень долго. Почему-то она не сообразила выключить звук и решила, что самым правильным будет уйти и подождать за дверью, пока он не перестанет звонить.

Она вышла, аккуратно притворила за собой дверь – телефон всё звонил, – и тут у неё невыносимо зачесалась голова. Она запустила обе руки под перекрученные жёсткие косицы и принялась остервенело драть кожу. Под ногтями стало мокро, но чесотка, от которой на лоб вылезали глаза, не унималась.

Она зарычала, продолжая рвать волосы ногтями. Телефон за дверью звонил.

– Тихо, тихо, ты что?! С ума сошла?! – и кто-то взял её за руки.

Ангел замотала головой и стала вырываться, ей казалось, что, если она остановится хоть на секунду, кожа на голове лопнет и кровь по лбу потечёт в глаза.

– Перестань, перестань, разве можно? Пойдём со мной, я тебе помогу.

Она всё вырывалась и чесалась.

Оглянувшись по сторонам, Катерина втолкнула её в свою комнату. На девочке лица не было, и в странных, очень светлых глазах как будто прыгали зрачки.

– Подожди, остановись!

Катерина, как была, в шубе, проворно полезла в холодильник, насыпала в салфетку льда, завязала и приложила к расцарапанной голове.

– Держи вот так, слышишь? Держи, не отпускай, а то всё рассыплешь.

Ангел прижала салфетку к голове и закрыла глаза.

– Садись сюда и вот так води. Сейчас успокоится.

Она сбросила шубу, накапала в стакан каких-то вонючих капель и заставила Ангела выпить, сама тоже выпила.

– Легче?

Ангел кивнула.

– Давно они у тебя?

Ангел не поняла.

– Дреды, – пояснила Катерина. – Давно сделала?

– Недели две.

– Боюсь, не распутаем, – огорчилась Катерина. – Но я посмотрю. Сиди, не вставай.

От ледяной влажной ткани, а ещё от того, что здесь не слышно было проклятого телефона, Ангелу сделалось хорошо и легко. Сгорбившись, она сидела на стуле и глубоко и медленно дышала.

– Повернись вот так, – Катерина зашла ей за спину и стала возиться с её волосами.

Тут Ангел окончательно пришла в себя, перепугалась и засуетилась.

– Что вы делаете?

– Пытаюсь их расплести, но надежды мало, сразу говорю. Нужно было давно, сейчас уже всё свалялось. Не шевелись, ты мне мешаешь.

– Не нужно! Не нужно ничего!

Катерина, перегнувшись, заглянула ей в лицо.

– Как же? – спросила она. – У тебя там такое раздражение, воспаление почти. Если мер не принять, начнётся какая-нибудь ерунда вроде экземы.

– Я лучше в парикмахерскую потом схожу!

– Потом поздно будет, девочка.

Ангел подумала, что Пётр Артобалевский сегодня то и дело обращался к ней «девочка», и это было даже приятно.

– Да и потом, – продолжала Катерина, возясь с её головой. – У нас с тобой, можно сказать, свой салон, прямо здесь. Я работала парикмахером. Сто лет назад.

– Вы-ы?! – изумилась Ангел.

– А что тут такого? Между прочим, я была первоклассным мастером. Ко мне на две недели вперёд записывались.

Это было неудобно – вообще всё было неудобно! – но Ангел неловко повернулась и посмотрела ей в лицо. Та улыбалась.

– Вы не похожи на мастера, – пробурчала Ангел. Десять дней абсолютной честности не прошли даром. – Вы похожи на богатую бездельницу.

И перепугалась. Не всякая честность хороша, вот что стало ей абсолютно ясно за десять дней честности. Лошади никогда не врут, но люди всё же должны жить по-человечески, а не по-лошадиному.

– Ты хочешь меня обидеть, – уточнила Катерина, – или просто так сказала?

Ангел вся покраснела. Шея пошла пятнами, и лоб взмок.

– Извините меня, – сказала она.

Катерина ничего не ответила. Ангел слегка передвинула на голове салфетку со льдом и опять закрыла глаза.

– Мы все много работали, – стала рассказывать Катерина. – Просто с утра до ночи. Нужно было как-то выживать. В девяносто третьем году мне было двадцать два года. Муж институт заканчивал, и надо было что-то есть. Ну, в прямом смысле слова! И ничего нельзя было купить. А когда что-то появлялось, например кооперативная колбаса, её тоже нельзя было купить, потому что не было денег.

– Я знаю, мне мама рассказывала, – пробормотала Ангел.

Звякнули ножницы, затылку стало немного свободней. Ангел повела головой.

– Я стараюсь, но ты не вертись, это долго. Господи, зачем ты волосы испортила? Хорошие волосы были!

– Мне нужно.

– Нет, не нужно, – возразила Катерина. – Никогда нельзя наспех принимать необратимые решения. Так мой муж говорит. Волосы – ерунда, конечно, отрастут. Но прежде чем решаться на радикальные меры, всегда надо долго думать.

– Я думала.

– У тебя вся голова расчёсана, девочка. Как ты столько выдержала, непонятно.

И они замолчали. Катерина возилась с волосами, это было очень приятно.

– А работала я в салоне на Большой Полянке, – продолжала мастерица. – Там знаменитый салон был! К нам разные известные люди приезжали стричься. Я на них смотрела, как на пришельцев с другой планеты. Один композитор на «Мерседесе» приезжал. Это, знаешь, как если бы сейчас на вертолёте прилетал! И женщины такие красивые, некоторые у Славы Зайцева одевались. И ещё я помню, как от них пахло. Духов тоже было не купить, понимаешь, девочка?

– Мне мама рассказывала, – глупо повторила Ангел.

– А однажды я обиделась на знаменитого писателя. Правда-правда!.. Я прочитала в газете интервью. Он там про Россию рассуждал, про судьбы народа. А потом сказал, что ему самому на самом деле ничего не нужно – вполне достаточно яичницы с ветчиной, грибной похлёбки, телячьей отбивной, красного вина и хорошего сыру. – Катерина тихонько рассмеялась. – Как я оскорбилась, девочка, до сих пор помню!.. Я потом часто о нём думала. Мне казалось, что если у каждого человека будет отбивная, сыр и вино, на земле наступит райская жизнь.

– А может, и наступит, – протянула Ангел задумчиво. – Если только у каждого, по-честному.

– У нас наступила, – отозвалась Катерина. – Мы так старались зарабатывать, и постепенно стало получаться. Я помню какой-то Новый год, до этого всё время голодно было, а тут вдруг заработок подвернулся, и у него, и у меня. И он повёз меня в универмаг на Алексеевской и там так шикарно купил ёлочных игрушек на какие-то бешеные деньги. И стол мы собрали!.. С бужениной, копчёной колбасой. Шампанского купили целый ящик. Такое счастье!

Ангел подумала, что ей никогда не приходило в голову измерять счастье бужениной и шампанским.

Катерина замолчала, только звякали ножницы.

– И что дальше? – спросила Ангел, не дождавшись продолжения. – Вы поняли, что деньги зло?

– Мы не сразу научились с ними жить, – проговорила Катерина задумчиво. – Мы думали, если научиться зарабатывать, дальше всё пойдёт легко. А потом оказалось, что сколько ни зарабатывай, денег никогда не хватает. Нужно больше и больше. И никогда не получается заработать столько, чтоб хватало на всех. Чтобы все были счастливы – дети, родители, родственники.

– Мы сегодня разговаривали с Артобалевским, вы его видели? Он знаменитый продюсер. И он сказал, что добывать деньги ради добычи денег – бессмыслица. Как-то так сказал.

– Но мы не сразу это поняли! – подхватила Катерина. – И много времени ушло, прежде чем мы сообразили, что нужно не только зарабатывать, но и жить.

– Что значит – жить?

– Не дёргайся, девочка. Жить – значит, например, разговаривать. По утрам кофе пить. На дачу поехать не для того, чтобы там строительство контролировать, а в гамаке покачаться. В театр сходить не потому, что там премьера и будут нужные люди, а потому что комедию дают. Нам всё время было не до того. Дети должны учиться в лучших школах. Родители должны лечиться в лучших клиниках. Отдыхать нужно на самых дорогих курортах. Посещать нужно только самые модные места.

– Не посещали бы, – пробормотала Ангел.

– Нельзя, – возразила Катерина. – Мы должны быть как все, или нас не поймут.

– А вам не всё равно, поймут вас или нет?

– Теперь, пожалуй, всё равно. А раньше казалось, что это самое главное. Сфотографировали меня для журнала в наряде из последней миланской коллекции или пропустили? И если пропустили, значит, что-то не так, значит, я где-то допустила ошибку. А как я скрывала, что я бывшая парикмахерша, девочка! Должно быть, только разведчики умеют так путать следы, как я! Никто не должен был догадаться, что я бывшая прислуга. Непременно нужно, чтобы дедушка был из дворян, желательно из иностранных, но из русских тоже допустимо. В крайнем случае, из учёных или полководцев.

Ангел опять вспомнила своего деда и решила, что непременно сегодня же позвонит и скажет, как его любит, несмотря на то что он маршал.

– Если бы узнали, что я из простых, нас бы живьём сожрали.

– Кто?! – воскликнула Ангел пылко. – Вы рассказываете, как будто про Англию времён королевы Виктории! О ком вы говорите? Какие у нас тут дворяне, герцоги, графы?.. Это же всё враньё!

– Ну, конечно, враньё, – согласилась Катерина. – Но его так много, и оно такое убедительное, что волей-неволей начинаешь верить. Не сразу, конечно, со временем. Поначалу понятно, что это просто игра, а потом оказывается, что в неё играет всё твоё окружение, и играет всерьёз, со страстью.

– Да чёрт с ними со всеми. – Ангел опять неловко повернулась, чтобы посмотреть на Катерину. – Если вам не нравится играть в такую игру, бросьте и не играйте.

– Сейчас уже поздно, девочка, – сказала Катерина. – Мой муж со мной разводится, а его новая подруга очень предприимчивая особа. Она всё разузнала и скормила меня жёлтой прессе. Интернет взорвался. Всем теперь известно, что моя благородная биография – миф.

– Ну и что? – не поняла Ангел.

– Ничего особенного. Теперь я могу уехать жить в итальянскую деревню или навсегда остаться в Сокольничьем. Все знакомые со мной раззнакомились, а друзья раздружились.

– Так не бывает.

Катерина засмеялась.

– Ты хочешь мне объяснить, как бывает, а как не бывает?

– Нет, но это неправильно! Получается, что всё зря! Так получается?!

– Не кричи, девочка.

– Я не кричу. Вы разводитесь, у вас больше нет друзей, знакомых тоже нет, а что есть? Деньги?

– Деньги есть, – согласилась Катерина. – Они у нас, правда, на двоих, и я не знаю, сколько мне оставит предприимчивая подруга моего мужа. Мы их никогда не делили. Нам и в голову это не приходило!..

– А ваш муж тоже сволочь? – осведомилась Ангел мрачно. – Как и ваши знакомые?

– Мой муж прекрасный человек, – заявила Катерина твёрдо. – Самое главное, порядочный и талантливый! И на самом деле неплохой продюсер.

– Ваш муж тоже продюсер?! Как Артобалевский?!

– Продюсер Артобалевский и есть мой муж, девочка. Сейчас уже почти бывший.

Тут Ангел развернулась к ней так стремительно, что Катерина выронила ножницы.

– Ваш муж Пётр Артобалевский?!

– Ну, конечно. Мы приехали сюда, чтобы без посторонних глаз обсудить условия развода. Я несколько дней назад, а он позавчера. И не дёргайся так, я могу тебя поранить.

– А поговорить с ним вы пробовали?

– Пробовала, девочка. То есть несколько лет он всё пытался поговорить со мной, но мне было не до него. Я была очень занята. Мне нужно было успеть на все показы, приёмы, к редакторам всех глянцевых журналов, на дни рождения всех адвокатов и пластических хирургов и на презентации всех новых коллекций. А он всё хотел в Углич со мной поехать! – Вдруг из глаз Катерины полились слёзы, и первый раз в жизни Ангел с ужасом поняла, что означает выражение «слёзы градом». Они на самом деле сыпались, как большие тёплые градины, падали на руки и на пол, и казалось, если они продолжат падать, очень скоро из них получится лужа.

Целая лужа слёз.

– И я не поехала с ним в Углич. У него там фильм снимался. Я пообещала, что приеду, но, конечно, никуда не поехала! Как я могу поехать в какой-то там Углич!.. Это не по правилам. По правилам нужно ехать худеть в специальную клинику в Итальянских Альпах, а не в провинцию, где у мужа работа!.. А теперь уже поздно.

– Не плачьте, – бормотала Ангел в растерянности. – Вдруг ещё можно… вы бы с ним поговорили… вдруг это так… вдруг он вас опять в Углич позовёт…

– Что ты говоришь, глупая девочка, – всхлипнула Катерина. – Что ты говоришь…

Наступив на ножницы, она ушла в ванную и долго не возвращалась.

Ангел ждала. Щёки у неё горели, как от температуры, и время от времени она вытирала их мокрой салфеткой, в которой совсем растаял лёд.

Через некоторое время Катерина вышла и улыбнулась ей.

– Что ты так расстроилась, девочка?

– Артобалевский тоже всё время называл меня девочкой, – мрачно сообщила Ангел. – Даже имя не спросил.

– У нас такая привычка, – объяснила Катерина. – То есть не у нас. У него и у меня. Что делать с этими привычками?..

– Зачем вы его отпустили?

– Как я могла его не отпустить? Да ещё после такого скандала в прессе! Ему теперь придётся много лет объясняться! Он же знал, что я не принцесса, а парикмахерша! А делал вид, что не знает.

– Да чёрт с ней, с прессой!

– Ты не понимаешь.

– Не понимаю, – подтвердила Ангел. – Скажите ему, что вы его любите.

И тут же подумала, сколько раз она сама повторяла, что любит, и ничего, кроме позора, из этого не вышло.

– Зачем я всё это рассказываю? – сама у себя спросила Катерина. – Впрочем, сейчас уже не важно. Главное, чтобы журналисты не узнали, где мы, и не налетели. Ты же не станешь выкладывать в интернет наши фотографии?

– За кого вы меня принимаете?

– Садись, нам нужно продолжать, иначе мы за ночь не управимся.

Некоторое время они молчали, только звякали ножницы.

– Что вы теперь станете делать? – спросила Ангел в конце концов. – Вы же не можете опять поступить в парикмахерскую? У него кино, новая подруга и старые друзья, а у вас что?

– Я стараюсь об этом не думать. Мне нужно пережить… развод.

– А я думала, что меня оскорбили, – призналась Ангел. – Оказывается, ничего подобного.

– У тебя всё впереди, – поддержала Катерина. – Наверняка ты мне сейчас не поверишь, но так оно и есть.

– Поговорите с ним! Наверняка это как-то можно устроить. Если он на самом деле порядочный!

– Он меня видеть не может, – сказала Катерина. – И разговаривать не станет. Ему не до меня. У него новая жизнь.

– Так не бывает! Новая жизнь у… у младенца! Потому что не было никакой старой! А вы! Сколько лет вы вместе?

– Двадцать пять.

– Ну вот! Эти двадцать пять лет надо куда-то деть! О них же нельзя забыть. Или сделать вид, что их не было!

– Да, – согласилась Катерина. – Забыть трудно. Спасибо, что поговорила со мной, только давай о чём-нибудь другом. Я и так всё время плачу и ненавижу себя.

– Я не знаю, как вам помочь, – призналась Ангел.

– Ты-то уж точно не можешь нам помочь, девочка! – засмеялась Катерина. – Наверное, всё же придётся снимать машинкой. Я немного ослабила, но до конца их не расплету.

В этот момент Ангелу было совершенно всё равно. Она не думала ни о какой машинке. И сказала, что наплевать, пусть будет машинка.

– Но тебе пойдёт, – уверила Катерина. – У тебя подходящее лицо, и глаза очень выразительные. А потом волосы отрастут.

Катерина принесла расчёску, включила приборчик и стала равномерно состригать перекрученные волосы. Машинка приятно жужжала. Дреды беззвучно и как-то обессиленно валились на пол. Ангел закрыла глаза.

Через некоторое время наступило такое неимоверное облегчение, что она боялась шевелиться, чтобы его не спугнуть.

– Вот и всё, – сказала Катерина. – Но теперь придётся некоторое время носить платья, иначе все будут принимать тебя за мальчишку.

– Не будут, – пробормотала Ангел, не открывая глаз. – У меня грудь пятого размера. И попа!..

Катерина засмеялась.

– Ты хорошая девочка! – И убрала машинку в футляр. – Добрая, а это такая редкость. Представляешь, я всё время вожу с собой эту штуку, потому что она постоянно нужна моему мужу. Что делать с этими привычками?..

Ангел открыла глаза и рассеянно потрогала голову обеими руками. Голова была странного, непривычного размера и кололась. Тут только она сообразила, что осталась без волос – совсем, вообще! Она ахнула, вскочила и ринулась к зеркалу.

Из чёрной толстовки с рожами и буквами торчала шея, а к шее был приделан бледнолицый череп. Больше ничего не было. Ангел опять потрогала голову и ещё раз посмотрела.

– Какой ужас, – тихо сказала она.

– Не ужас, – возразила Катерина. – Нужно немного привыкнуть. Тебе правда идёт, я не обманываю. Зато стало видно лицо и глаза. У тебя глаза красивые, цвет такой необычный. И мы немного распутали. Я же не наголо побрила!..

Ангел молчала и рассматривала в зеркале череп.

– Хотя, может быть, имело смысл наголо, – продолжала Катерина. – Есть у парикмахеров такое поверье – если наголо побриться, волосы начинают лучше расти.

– Ну и рожа, – сказала Ангел.

– С другой стороны, наголо нельзя, у тебя там всё расчёсано. И раздражение!.. Пойдём со мной.

– Куда? – не поняла Ангел.

– В ванную. Нужно голову помыть.

– Что вы, я сама потом вымою!

– Нет, не потом, а сейчас. Я сама помою. Во-первых, я умею это делать, а во-вторых, у меня полно всяких средств для волос.

– У меня нет волос, – мрачно сообщила Ангел.

Катерина засмеялась и подтолкнула её к ванной.

– Иди-иди!.. Ты привыкнешь, и тебе понравится! Вот увидишь. Я знаю. Будешь приезжать ко мне стричься. Я же должна чем-то заниматься!..

В своём номере Ангел содрала наконец-то опостылевшую толстовку – за ворот насыпались мелкие волосы, и там невыносимо кололось, – зашвырнула её в угол. Туда же полетели брюки с многочисленными карманами и чугунные башмаки. Она нацепила короткое трикотажное платьице, заменявшее ей ночную рубашку, и взялась за телефон.

Истерическую надпись о том, что ей восемь раз подряд звонил один и тот же абонент, она удалила, и нажала кнопку вызова.

– Дед, – начала она, когда ответили. – Привет. Я просто так звоню. Сказать, что я тебя люблю.

– Замечательная новость, – произнёс её дед саркастическим тоном.

Ангел представила, как он опускается в кресло и сигнализирует бабушке, а та подбегает на цыпочках и наставляет ухо, и облегчение, которое отражается на их лицах, представила тоже. После «безобразий», которые так изменили её жизнь, она ни разу им не звонила. Разумеется, они были осведомлены о том, что у внучки беда. В их семье все и всегда знали о делах друг друга.

– Дед, я побрилась наголо.

– Это так нужно?

– У меня какое-то раздражение началось, пришлось побриться. Но ты не волнуйся, всё пройдёт. И бабушке передай, чтоб не волновалась.

– Хочешь, мы за тобой приедем? – предложил дед как ни в чём не бывало. – Бабушка посмотрела в интернете это твоё Сокольничье, и ей очень понравилось.

– Не надо, дед, спасибо, – отказалась Ангел, и у неё отчего-то защипало в глазах. – Я скоро сама приеду. Только ещё немного отдохну.

– Отдыхать необходимо, совершенно верно. Бабушка спрашивает, что ты там ешь. Она вечно боится, что мы голодаем.

– Мы не голодаем! – закричала Ангел. – Тут потрясающая повариха Клавдия. Она так готовит! И вообще здесь хорошо, дед. Озеро, речка Ухтомка. Лошадь пасётся. Завтра мы на колокольню полезем. Оттуда вид!..

– Мы – это кто? – осведомился дед. – У тебя там компания?

– Да, – сказала Ангел. – Целая компания. И они замечательные люди. Некоторые из них.

– Ты особенно не увлекайся.

– Дед, я не увлекаюсь. – Она легла на спину и стала рассматривать потолок. – Просто мне в последнее время казалось, что вокруг одни дебилы. А здесь нет никаких дебилов.

– Видишь ли, – сказал дед, – всё очень просто. Жизнь бывает исключительно такой, какую ты себе создаёшь. Можно окружить себя дебилами и считать, что в мире существуют только они. А можно – приличными людьми, и тогда считать по-другому.

– А как с первого взгляда отличить одних от других?

– С первого никак. – Дед, кажется, усмехнулся. – Потребуется некоторое время. И разум!.. Но у тебя, мне кажется, разум есть, а сейчас есть и время. Позвони, если тебе захочется, чтобы мы приехали. Бабушка шлёт привет. И вообще размахивает на мой счёт руками. Она считает, что я давно должен передать ей трубку.

Ангел поговорила с бабушкой, потом выключила телефон, подошла к зеркалу и стала себя рассматривать.

За те полчаса, что прошли с момента радикального избавления от волос, ничего не изменилось. Всё было ужасно.

– Ну и ладно, – сама себе сказала она и погасила свет. – Всё равно до завтра они не отрастут, значит, наплевать. Или куплю парик.

Она вновь завалилась на диван, натянула на голые ноги плед и стала думать об Илье.

Она думала, что если бы они прожили вместе двадцать пять лет и ей бы стукнуло пятьдесят, и у них были бы взрослые дети, старые собаки и общие дела, он бы ни за что её не бросил. Он же приличный человек!..

Приличный человек Илья Субботин проснулся в кромешной темноте от того, что над ним гремел военный оркестр. Он гремел уже давно, и во сне Илья надеялся, что оркестранты вот-вот промаршируют мимо и скроются за поворотом, но музыка продолжала греметь.

Он открыл глаза, полежал, прислушиваясь к бравурным пассажам, и тут только сообразил, что играет не оркестр, а будильник, и время пять часов утра.

Он идёт с Клавдией в лес за грибами.

Промахиваясь со сна и сваливая с тумбочки какие-то предметы, он нашарил телефон и выключил наконец оголтелый марш. Сразу стало тихо. Так тихо, как может быть только и исключительно в Ярославской губернии в середине октября и как никогда не бывает в Москве и на даче.

На даче слышно, как идёт поезд, летит полуночный самолёт, как вздыхает и похрапывает Хэм на своей подстилке. Илья знал, что Хэм непременно устроит ему выволочку, когда он вернётся. Пёс терпеть не мог, когда хозяин уезжал без него, и по приезде некоторое время делал вид, что никакого хозяина и нет – в кабинет не приходил, в ноги не заваливался, ждал под дверью Галю и бурно радовался её приходу, и даже отвергал сыр, до которого был большой охотник.

Думая о Хэме, Илья повернулся на живот и сунул обе руки под подушку.

…Интересно, понравится ему Ангел? Они с Хэмом разожгут в гостиной камин, усядутся на диван и попросят её почитать свои стихи. Она примется возмущаться, а они с Хэмом станут ею любоваться. Она смешная, когда возмущается.

…В его доме никогда не было никаких девиц. И он был уверен, что и не будет!.. Он даже гостей не выносил – никто не смел вторгаться в его дом и что-то такое делать там на своё усмотрение: есть, пить, бродить по участку, трогать его собаку, сидеть на его диване! Этот мир принадлежит только ему.

…Интересно, а Хэм понравится Ангелу? Может, она не любит собак!.. Или её волнует всякая ерунда вроде собачьей шерсти на брюках и пальто. Нет, это чепуха, нонсенс. Шерсть на пальто её огорчать не может.

И так прекрасно было думать о них обоих и чувствовать полный покой внутри плотной, безопасной, успокоительной тишины, что он начал засыпать, и заснул бы, и всё проспал, но вдруг подскочил и сел.

…Он должен установить истину. Он здесь вовсе не из-за девушки, которая ему понравилась. Он здесь потому, что ему предстоит установить истину, а он занят чем угодно, только не расследованием!..

Илья быстро оделся – джинсы, футболка, свитер, сапоги дяди Васи Галочкина – и спустился по лестнице, стараясь не слишком шуметь. За конторкой никого не было, и дверь на замке. Он отпер дверь и вышел на улицу.

Было очень холодно и тихо. Вдоль всей улицы горели жёлтые фонари, колокольня была подсвечена, и казалось, что она не настоящая, а декорация к спектаклю. В отдалении брехнула собака, и опять всё смолкло.

Илья сунул руки глубоко в карманы и быстро пошёл к плотинке. Какой дом? Клавдия сказала – с зелёной крышей? От холода он шмыгал носом, и страшно было подумать, что придётся идти в лес – вот прямо сейчас!.. Очень хотелось повернуть назад, завалиться в постель и спать, спать, а потом выйти к завтраку и увидеть Ангела.

…Он здесь совсем не затем, чтобы встречаться с девушкой и гулять по полдня. Он должен установить истину. Ему никогда не приходилось напоминать себе о деле, а теперь он то и дело напоминает!..

Сапоги стучали по брусчатке, и ему казалось, что стук их перебудит всё село. Он сошёл с дороги и пошёл по траве. Вода плеснула в озере – он посмотрел.

Никого вокруг.

Один дом на той стороне на самом деле был с зелёной крышей. Над крыльцом горел огонёк, и, кажется, окошко светилось. Клавдия не проспала!..

Он шёл по траве, стараясь не оступиться и не угодить в яму, и смотрел под ноги.

Вдруг послышался какой-то шорох, возня и скрип. Илья остановился и прислушался. Ему вдруг стало страшно.

– Давай, с богом, – послышался громкий шёпот, а за ним шаги. – Нет, погоди, я посмотрю сначала!

И опять скрип.

Между заборами и дорогой были насажены кусты, как это принято в русских деревнях, чтобы не так пыльно и из окошек видеть цветы и красоту. Сейчас они все облетели, но стояли плотно, сплошной стеной. Илья сделал шаг – ветки хлестнули по лицу – и прижался спиной к забору.

Из калитки показался тёмный силуэт.

– Иди! Никого нету!..

Появился второй, и опять послышался шёпот:

– Ты той стороной иди! А то прям на него наткнёшься! Ну, всё, с богом!..

Возня, шебуршание, второй силуэт пошёл вдоль пруда, а первый скрылся за забором.

Илья ещё посидел в кустах, но больше ничего не было слышно. Осторожно, стараясь не хрустнуть веткой и не выдать своего присутствия, он выбрался из кустов.

…Что здесь происходит?

Неясная тень удалялась от него, и нужно было дождаться, когда она вступит в световой круг от фонаря. На всякий случай Илья заглянул за забор, но там никого не было. Он чуть-чуть прошёл вперёд, держась за холодные доски, чтобы лучше видеть, – и увидел.

Бодрой походкой по дороге удалялся Николай Иванович в тёплом пальто и английском кепи.

Илья смотрел ему вслед, совершенно позабыв о том, что должен прятаться. Вот Николай Иванович дошёл до другой стороны пруда и свернул в тень под липы. Ещё раз мелькнуло его кепи, и он пропал, растворился в темноте.

Илья Сергеевич почесал замёрзший нос, вернулся к калитке, отворил, взбежал на крыльцо и постучал.

– Ты гляди, – громко заговорили из дома, – не проспал, явился!..

Дверь распахнулась.

– Ну, доброго утречка, грибник!.. – Клавдия в тёплых штанах и вязаной кофте казалась ещё более необъятной, чем обычно. Лицо у неё было весёлое, кудри взбиты. – Не дождит вроде, хорошо! А шапка где? В лес без шапки нельзя!

– Нет у меня шапки, Клавочка!

– Ну, я тебе свою дам, глянь, с бомбошкой!.. – И она кинула ему шапку с помпоном. – А корзину я тебе взяла. Вон та, поболе, моя, а эта, поплоше, твоя. Не обессудь. Ты за мной-то успеешь? А то я ходкая!..

Илья уверил повариху, что он в случае чего за ней бегом побежит. Ему очень хотелось зайти в дом, но Клавдия его не приглашала, а в крохотном коридорчике никаких следов пребывания Николая Ивановича не было.

– Мы сейчас прям по дороге двинем, пока темнять, а как развиднеется, в лес свернём.

– Мне бы на Заиконоспасскую горку подняться. Там, где с дороги поворот.

– Сдалась она тебе! Там грибы только в июне!

– Зато красиво, – туманно объяснил Илья Сергеевич. – Так говорят.

– Ох, вам всё красоту подавай, приезжим! – Клавдия навалилась плечом, запирая дверь. – Ну, шут с тобой, на обратной дороге забежим на горку.

Она потуже затянула под подбородком платок, пристроила на локоть корзину – которая «поболе», – вышла на дорогу, зыркнула по сторонам и скорым шагом двинула в сторону плотинки. Илья удивился немного – она на самом деле шла очень быстро, он не ожидал от неё такого проворства.

– Может, ещё клюковки подсоберём или бруснички. Клюква сейчас сладкая! Можжевельника веточку надо мне. Завтра баню буду топить, так после бани чаю брусничного нафурандаться – лучше нету. А ты по грибы напросился из баловства или впрямь лес любишь?

– Из баловства, – признался Илья. – Я люблю лес, но бываю даже не каждый год. Маленьким меня родители возили, а сейчас уже давно не езжу.

– Не каждый го-од, – протянула Клавдия недоверчиво. – А как же ты живёшь, остолбень? Без лесу никакой жизни-то и вовсе нету!.. Находишься, надышишься, наглядишься да сколько всего с собой принесёшь, полны руки!.. Ягоды, грибы, травки всякие! Я три дня не схожу, так как будто заболею!

– А зимой?

– Чего зимой?

– Зимой тоже ходите?

– В лес-то? Да я круглый год хожу! Зимой-то пореже, это верно. Но и то! У меня вон, в сарайке лыжи папанины, охотничьи самоделки. Двадцать вёрст отпашешь, и ничего, как новая! Я на магазинных-то походила, чуть жива вернулась. А папанины лыжи сами летят, только успевай ноги переставлять.

Они дошли до большой проезжей дороги и пошли по обочине. То ли глаза приспособились к темноте, то ли стало чуть посветлее, но Илья почти не отступался. Клавдия же летела, как тяжеловесная, но быстроходная машина!

Вскоре Илье Сергеевичу стало жарко, и он расстегнул куртку.

– Простудишься, грибник. Или чего? Разжарился?

– Почему вы одна живёте, Клавдия? Без мужа?

– Так ведь жизнь так заставила, не сама-то порешила – буду одинокой бабой век коротать! Только, видать, так и помру в одиночестве.

– Да вы всё время на людях, готовите так, что все по пять раз в день едят, весёлая, – и одна?

– Да мал ты ещё, чтоб жизнь понимать, – фыркнула Клавдия. – Я и сама её не пойму. Вроде всё было, а быльём и поросло. Как будто не баба я, а вот подруга боевая! Может, оттого, что громкая, видная, так оно и вышло. Ни в коня, ни в Красную армию. Ты-то вон тоже жениться не разбежался, а ведь наверняка девка есть, которая только тебя и ждёт. За кого ей замуж идти, если ты не возьмёшь? Так бывает, когда для тебя только одного человека Бог и создал.

Илья быстро шёл, смотрел под ноги и внимательно слушал.

– Вот и станет она с неподходящими мыкаться, да так и не намыкает ничего. Меня ещё Господь уберёг, детей нету. Хоть иногда и поревливаю, особенно как внуков чужих погляжу или на свадьбе у кого погуляю. А потом думаю – не, без отца, да случись со мной чего, сиротой на всём белом свете останется, и хорошо, что нету. А чего ж ты всё выспрашиваешь, а?..

– Мне нужно.

– Зачем тебе, Илюшенька, жизнь нашу разбирать? У тебя свои дела, а у нас тут свои.

– Я хочу знать, кто и почему задушил женщину.

– Да как же?! Кто задушил, тот в тюрьму посажен.

– Я в это не верю.

– Как?!

– Я не верю, потому что это нонсенс, – сказал профессор Субботин на ходу. – Бывший муж Зои Семённы Виктор никогда не заходил к ней в магазин. В тот день он выпивал на пристани, чтобы оттуда подняться, нужно много времени и сил. И самое главное – зачем? Зачем он это сделал?

– Да по пьяной лавочке и сделал! Теперь небось слёзы горькие проливает, только поздно уже, чего теперь проливать-то.

– Так не бывает, – возразил Илья. – Он мирный и незлобный человек, так про него говорят. Зачем он убил?

Клавдия помолчала.

– А мож, ты и правильно делаешь, – сказала она наконец. – Это ж хуже нету, когда безвинного человека в тюрьме держат. Это ж грех какой!

– Вот я и спрашиваю всех, и вас в том числе. Вы в тот день из леса возвращались и точно никого не видели?

– Да точно! Шофера видела возле сворота, он в машине сидел, это уж я тебе рассказывала. А больше кого же?.. Хотя постой! Как! Видела я какого-то, вроде как тоже пьяного.

Илья Сергеевич взял её за плечо.

– Он на лавочке возле Зоиного магазина сидел?

– Не, он мне навстречу попался. От магазина, может, шагов за сто!.. Точно, точно, как это я запамятовала, старухой совсем становлюсь!

– Какой он был?

Клавдия поглядела на Илью.

– Ну, молодой, старый? Свой, чужой? Во что одет?

– Да не разглядывала я его, Илюшенька! Мало ли у нас тут народу шарится! Как Олег Павлович Дом творчества наладил и музеи пооткрывал, так экскурсии валом валят! Стану я глядеть на всех пьяных-то!

– Почему вы решили, что он пьян?

– Да ногу за ногу заплетал, кренделя на дороге выписывал!

– Он шёл от магазина или к нему?

– Оттеда он шёл, навстречу мне, говорю же! Да мы возвращаться станем, я тебе покажу то место, где встренула его.

– Зоя видела какого-то человека на лавочке возле магазина, когда побежала к себе и оставила Лилию Петровну одну. Вы примерно в это же время тоже видели пьяного, но в ста шагах. Логично предположить, что это был один и тот же человек. Так, хорошо. А Зою вы видели?

– Не видала.

…Получается, Клавдия промаршировала мимо магазина после того, как Зоя оттуда выбежала, и до того, как та вернулась. За это время неизвестный поднялся с лавочки и прошёл эти самые сто шагов. Что это означает?..

– Эх, если бы тогда-то знать! А я ни сном ни духом.

– Где вы были, когда закричала Зоя?

– Да уж в свою калитку входила!..

– Вы побежали на крик?

– А то как же? Корзину на лавку приткнула и бегом!

– Дроби не сокращаются, – сам себе сказал Илья Сергеевич. – Ни числитель, ни знаменатель.

Клавдия взглянула на него, но ни о чём не спросила.

Они шли довольно долго, небо стало светлеть и подниматься, и розовая полоса наметилась между берёзами, тонюсенькая, неяркая.

Илья стал чаще спотыкаться, хотя уже всё было видно – устал и не привык так долго и быстро ходить.

Вскоре Клавдия свернула в лес, предупредив, что может быть топко – болото.

– Болото? – пробормотал профессор Субботин, с недоверием относившийся к болотам.

– Не провалимся, не бойсь! Не то болото, чтоб провалиться. За мной иди.

Земля под ногами как будто шевелилась и двигалась, сапоги проваливались в мох – довольно глубоко. И пахло стоячей водой, прелой листвой, грибами – осенью.

– Ты тока не забудь после посушить сапожки-то. Но не у печки или, там, у батареи, кожа ссохнется.

– Я знаю, – перебил Илья. – В них нужно насыпать овёс и подвесить за стреху на чердаке.

– Ишь ты!.. Знает!.. А то мне приноси, я высушу. В гостинице-то у нас где ты их повесишь?

Болото чавкало, ноги засасывало всё глубже. Илье время от времени приходилось вытаскивать ноги, придерживая сапоги за голенища. Клавдия ещё успевала нагибаться и большой рукой, как клешнёй, сгребать с моха крупную и холодную клюкву. Илье было не до ягоды.

Потом стало посуше, и неожиданно начались грибы. Они именно начались – в трёх метрах позади не было никаких грибов.

– Белый груздь холодов не боится, под самую зиму можно собирать. А его, если вымочить да сварить, и в пирог хорошо, и зайца потушить можно, – говорила Клавдия, аккуратно срезая грибы. – Там подале опята пойдут, а здесь самое груздёвое место.

Илья Сергеевич немного отдышался, утёр со лба пот и тоже принялся срезать грибы.

– Ты только молодые бери, крепкие. Которые блинами, те не трогай, старые уже, жёсткие. И вкус не тот, – из-за деревьев руководила Клавдия.

Корзина быстро наполнялась. У Ильи заломило спину.

– Хорош, – распорядилась Клавдия. – Всех не соберём, до другого разу оставим. Бежим за опятами!..

И они побежали. Покуда бежали – Клавдия проворно и легко, Илья оступаясь и придерживая ветки, которые хлестали по лицу и одежде, – профессор подумал, что Матвей, пожалуй, не соврал. Вряд ли он способен ходить в лес!

Илья то догонял Клавдию и почти утыкался в обширную спину, то отставал от неё, и тогда она звала его зычным голосом. В её корзинке грибы лежали как-то на редкость красиво и как будто по порядку – мелкие в одной стороне, крупные в другой. Сверху ещё были пристроены какие-то веточки, должно быть, можжевельник, и пакет с крупной красной клюквой.

– Я гляжу, ты умаялся, Илюшенька! Держись, ничего! До дому вернёмся, я тебя завтраком накормлю! Яишенку изжарю. С чёрным хлебушком, с помидоркой.

Илья Сергеевич почувствовал, что сейчас непременно умрёт с голоду, прямо здесь, посреди леса. Есть захотелось так, что подвело живот, и казалось, что в последний раз он ел три дня назад.

– А с устатку всегда так, – наблюдая за ним, лукаво сказала Клавдия. – Вот он лес-то что делает!.. Как без него люди живут?..

Он был уверен, что ходят они очень долго, что уже день прошёл, и страшно удивился, посмотрев на часы, – стрелки показывали начало восьмого.

– Вот тебе сворот, ты спрашивал! Ежели вверх полезем, на саму Заиконоспасскую горку выберемся. А ежели сюда пойдём… Ну, чего тут, Илюшенька? Ты гляди, гляди.

Он облизал сухие губы, сдёрнул с головы шапку и вытер ею исхлёстанное, мокрое лицо.

– Можно я посижу? – Он пристроился на поваленное дерево и поставил на траву корзину, от которой у него почти отвалилась рука.

– Дак некогда нам рассиживаться! Бежать надо, завтрак подавать, небось тесто подошло!..

Но, посмотрев на него, Клавдия тоже поставила корзину и уселась рядом. Дерево под её весом покачнулось и просело.

– Так ты гляди! Видишь, вон дорожка-то и пошла! По ней идти всего ничего, ну, минуток пятнадцать-двадцать. И то, если не спешить. Тута раньше проезжая дорога была, когда кирпич с завода на железную дорогу через Сокольничье возили, до войны ещё. А потом вся заросла, но люди ходят, вот она до конца и не пропадает. Шоссейку отсюда не видать, но рядом она. Там машина и стояла, и шофёр сидел.

Илья выпрямился и посмотрел поверх Клавдии в сторону «шоссейки». А потом в другую сторону, на старую дорогу.

…Почему Лилия Петровна оставила водителя и пошла через лес, зачем?.. Объяснение может быть только одно – она с кем-то встречалась на этой самой дороге и не хотела, чтобы их видели. Клавдия тоже выпроводила Николая Ивановича, чтобы его никто не увидел!.. Означает ли это, что у Лилии Петровны было романтическое свидание? Или, наоборот, деловое? Но почему в лесу? Кто этот человек и как он связан с убийством? Если убийца, почему он дождался, когда Лилия Петровна зайдёт в магазин, и не задушил её посреди леса?! Куда он делся, поговорив с Лилией Петровной? И где они расстались? На окраине Сокольничьего? Если бы расстались здесь же, у дороги, она приехала бы в село на машине, но машина осталась у поворота!

– Ну? Передохнул чуток? Бежим, уж совсем пора!..

Илья тяжело поднялся и потянул с травы тяжёлую корзину.

Клавдия бодрым шагом двинула лесом вдоль дорожки, всё ещё продолжая высматривать грибы. У Ильи рябило в глазах, и корзина оттягивала руку. Он смотрел под ноги и время от времени выискивал среди берёз и ёлок Клавдиин платок.

Что-то мелькнуло в жёлто-зелёной траве, ему показалось, мухомор. Сил не было, но он всё же подошёл и посмотрел.

Это был не мухомор.

Он наклонился и вытащил из-под веток и травы небольшую, размером с ладонь, записную книжечку в ярко-красном переплёте. Книжечка была в земле и иголках, вся отсыревшая и разъехавшаяся.

– Клавдия! – крикнул Илья, рассматривая находку. – Подождите меня!

– Ты чего, опять отдыхать наладился! Некогда нам, торопиться надо!

Илья осторожно подцепил резинку, прижимавшую обложку, и открыл книжечку.

Страницы были влажные, испачканные, чернила расплылись, и разобрать написанное было трудно.

– Чего ты тута застрял, спрашивается?! Долго я дожидаться буду! Вот вы, приезжие, ни в коня, ни в Красную армию! Чего это такое? Где ты взял? Брось, будет тебе всякий мусор собирать!

– Это не мусор, – возразил Илья Сергеевич. – Видите?

И он показал первую страницу.

– И чего там такое?!

– Тут написано «В случае потери вернуть владелице Лилии Петровне Масловой» и телефон.

Клавдия ахнула и махнула на него рукой.

– Да что ты?! Выходит, ейная книжка, что ли, покойной?!

Илья аккуратно переворачивал отсыревшие страницы.

– Зачем она её бросила? – сам у себя спрашивал он. – Или кто её бросил? Или она просто уронила и не заметила?

Исписанные страницы быстро кончились. Илья поднёс книжечку к глазам и повернулся к свету. Из середины были вырваны листы, по всей видимости, довольно много, а дальше шли чистые страницы.

Илья стал оглядываться, словно надеясь найти вырванные записи, присел и стал шевелить траву и кусты.

– Чего ты ищешь-то?!

Он не ответил.

На пеньке было что-то насыпано, чёрная труха, похожая на мокрую пыль. Он потрогал её пальцами, потёр, потом понюхал.

– Ну?! Чего унюхал?

– Пепел, сажа, – сказал Илья и поднялся. – Дождями почти смыло. На пеньке, должно быть, сожгли вырванные страницы.

– А чего там на них было-то?

– Я не знаю, – ответил Илья Сергеевич и аккуратно засунул книжечку во внутренний карман. – Клава, никому ничего не рассказывайте.

– Да кому ж я!..

– Николаю Ивановичу тоже.

Клавдия вся залилась свекольным румянцем и задышала тяжело.

– Видел?

Илья Сергеевич кивнул.

– А я ничего и не стесняюся, – проговорила Клавдия задрожавшим голосом и вздёрнула подбородок. – Я женщина одинокая. Мне позволено.

– Не говорите, ладно, Клава?

– Только ты тоже… не говори. Пойдут языками плести, и так на меня всю жизнь плетут! А у него в Москве небось дети, внуки.

– Я никому ничего не стану рассказывать, – думая о записной книжке Лилии Петровны, пообещал Илья.

В Сокольничьем они расстались возле пруда – огорчённая Клавдия и сосредоточенный профессор. Он даже забыл спросить, где именно она встретила в тот день неизвестного пьяницу.

Он дошёл почти до самых лип, когда Клавдия его догнала.

– Тащи корзины на кухню-то! – приказала она и поставила у его ног свою. – Там у тебя девчонки примут! Я сапоги скину и мигом прибегу!..

Илья Сергеевич отволок обе корзины на кухню и поднялся в люкс «Николай Романов».

Там он первым делом положил записную книжечку в сейф, запер его и стал стаскивать сапоги.

…Вряд ли Лилия Петровна вдруг решила сжечь какие-то свои записи среди леса, а книжку выбросить. Значит, её забрал убийца. Выходит, он возвращался лесной дорогой и решил тут же избавиться от улики. Что-то там было записано такое, что его напугало или могло выдать, и он об этом знал. И это уж точно не мог быть бывший Зоин муж Петрович, которого милиционер Гошка задержал «на квартире» спящим!

Нужно узнать, был ли у Лилии Петровны телефон и кому она в тот день звонила. Как это сделать? Если бы загадочный директор Олег Павлович не исчез, можно было бы спросить у него. Наверняка ему известно, что именно ярославские следователи обнаружили на месте преступления. Вполне возможно и даже скорее всего в папке, которую директор передал Илье, были сведения на этот счёт. Значит, папку утащил убийца. Тогда получается – он о ней знал?

…Уравнение разбухало, разъезжалось, теряло стройность и всякое подобие логики. Как её искать, эту самую истину?

…Он сам виноват. Убедил себя, что решение на поверхности, нужно только как следует проанализировать условия задачи, и ошибся!.. Сейчас он даже представить себе не мог, где его искать, это решение. Записная книжка в лесу только добавила в несусветное уравнение очередное неизвестное, и непонятно было, как разложить его на составляющие, в какую часть отнести, с чем объединить.

Вспомнив, что ещё в лесу ему страшно хотелось есть, Илья заспешил, нацепил кеды и сбежал по лестнице. В полутёмном холле кто-то сидел спиной к окну, он пробежал было мимо, но остановился и с изумлением оглянулся.

– Да, да, это я, – зашипела Ангел с раздражением. – Я тебя специально тут караулю, чтобы ты при всех на меня глаз не пялил!..

– Что такое?!

– Это вчера Катерина меня побрила, – сказала она, стараясь, чтобы прозвучало лихо, и погладила себя по ёжику на голове. Ей было так стыдно, что даже дышать стало трудно. – Ничего, они отрастут.

Илья Сергеевич закрыл рот, взял её за плечи и повернул к окну.

Без жёстких сухих косиц, вечно мотавшихся по обе стороны бледного скуластого лица, она оказалась совсем другой, а он-то был уверен, что всегда умеет видеть полотно, а не раму!.. Щёки совсем исчезли, кожа как будто расправилась, странные светлые глаза стали больше.

– Что ты на меня уставился?! – Она вырвалась и отступила. Шея у неё пошла пятнами, и ему показалось, что она сейчас заплачет. – Ну, я знаю, что урод, и что теперь, застрелиться?! И не смей ничего говорить, и жалеть меня тоже не смей, потому что…

Илья обнял её и прижал к себе – изо всех сил. Некоторое время она вырывалась, а потом затихла. Илья чувствовал, как колотится её сердце.

Не отпуская её, он шагнул в угол, к лестнице. Улыбаясь, потёрся щекой о её голову – с одной и с другой стороны.

Они стояли под лестницей и обнимались изо всех сил.

– Ужасно, да?

– Нет, что ты.

– Я же вижу!

Он поискал слова и нашёл не сразу:

– Тебе очень… подходит такая, – он с усилием вздохнул, – причёска. Так… элегантно.

– Ты опять врёшь, да?

Он покачал головой и прижал её покрепче.

– Если тебе правда нравится, ты извращенец, – пробормотала она ему в плечо.

– Видимо, так и есть.

Этот ёжик вместо волос действовал на него странно и очень сильно. Не останавливаясь, он гладил её по голове, тискал, наступал, и в конце концов она оказалась прижатой к стене под лестницей. Он ничего не замечал.

Целовались они долго, в голове у него всё заволокло туманом, но не холодным, болотным, а жарким, красным, предметы потеряли очертания, и не осталось мыслей.

– Подожди, – сказала ему в ухо Ангел. – Остановись. Так нельзя.

Но он точно знал, что можно.

Она оказалась свежей и какой-то острой на вкус, как августовская малина. И вся она была литой, стройной, выпуклой, словно нарисованной и изваянной специально для него, и это было совершенно новым. Он не подозревал ни о чём подобном!.. Ему и в голову не приходило, что есть человек, во всём ему подходящий.

Она вдруг засмеялась с изумлением.

– Ты не врёшь, – сказала она, – тебе правда нравится. И ты не изращенец!..

Илья промычал невразумительное.

У них над головами затопали ноги, и они затаились, прижавшись друг к другу.

– Нам нужно идти, – прошептала Ангел, когда шаги затихли. – Всё вкусное съедят.

– Почему Катерина тебя побрила? Как она догадалась?

– Я чесалась в коридоре, – объяснила Ангел. – И она увидела. Она немножко их расплела, а потом побрила.

– Так красиво, – восхитился Илья Сергеевич и посмотрел на неё. – Так необычно.

…Наверное, следовало сказать правду – так возбуждающе, так сексуально! – но он не мог выговорить эти глупые слова.

– Артобалевский – её муж, – сообщила Ангел. – И он с ней разводится.

– Я догадался.

– Как?!

– Катерина сказала Клавдии, что её муж решил с ней развестись. Потом приехал Артобалевский, а делать ему здесь совершенно нечего, только с кем-то встретиться. Кто-то кому-то угрожал на лестнице, я слышал. Потом Артобалевский орал, что всё будет так, как ему надо, и стукнул меня дверью. Потом мы выпивали, и он рассуждал, что жизнь устроена паршиво и одной любви на всю жизнь быть не может. А мы говорили совершенно о другом! И Катерина явно чем-то расстроена.

– Она не расстроена, – возразила Ангел. – Она не может без него жить.

– Видимо, ей придётся научиться.

– Ты не понимаешь.

Он взял в ладони её щеки, поцеловал в губы долгим поцелуем – августовская малина и свежесть! – и погладил по голове кончиками пальцев.

– Как красиво, – повторил он.

Завтракали они долго, Илья ел и никак не мог остановиться. Все давно разошлись, а он всё ел. Клавдия выглянула из кухни – она была раскрасневшаяся, в белом переднике и высоком колпаке, – посмотрела, как он ест, и сама вынесла ему ещё горку блинчиков с перетёртой сладкой брусникой.

Завидев её, он вскочил. Клавдия надавила ему на плечо и заставила сесть.

– Только смотри! – непонятно сказала она и погрозила ему толстым пальцем.

Он покивал, не в силах оторваться от еды.

– А куда ты должен смотреть-то? – уточнила Ангел, когда Клавдия скрылась.

– Вообще, – объяснил Илья Сергеевич. – Хочешь блинчик?

Они ели огненные блины, сидя плечом к плечу.

– У тебя здесь брусника, – и он пальцем провёл по её губе. – Отчего же ты не читаешь мне свои стихи?..

– Они плохие.

– Ты же поэтесса!

– Никакая я не поэтесса! Написала десять стихотворений.

– Про любовь?

Она кивнула.

– Я просто всем говорила, что пишу стихи. Надо же чем-то заниматься, а с работы я уволилась.

– Кем ты работаешь?

– Корреспондентом. Пишу на автомобильные темы, на разных соревнованиях бываю.

– Интересно?

Она подумала немного:

– Иногда бывает интересно, а иногда не очень.

– Это логично. Работа не бывает интересной всегда, чем ни занимайся.

– Тебе небось всегда интересно!..

– Мне тоже не всегда. Лекции читать скучно, хотя я хороший лектор.

– Так говорят твои студентки? – осведомилась Ангел.

Он посмотрел на неё. Как она ему нравилась, удивительно даже.

– У меня в основном студенты, – сказал он. – Я на физтехе читаю! Но студентки тоже бывают.

– Умные?

– На редкость, – признался Илья Сергеевич. – Почти как ты. Хотя ты, разумеется, самый выдающийся женский ум из встреченных мной за последнее время.

Она вдруг быстро и сильно укусила его в предплечье, просто впилась зубами. Он отдёрнул руку и на секунду прижал к себе её голову.

– Не смейся надо мной, – велела Ангел.

– Как можно!

Потом они ещё долго пили кофе, шептались, рассказывали друг другу истории. Ангел пальцем подбирала с тарелки остатки сладкой брусники, а Илья смотрел, как она подбирает.

Неожиданно распахнулась дверь, и в ресторан стремительно вошла девушка – совсем незнакомая. Не взглянув, она пролетела мимо, зашла за колонну, где стоял ещё один столик, на секунду остановилась, подумала и выскочила из зала. Процокали и затихли её каблучки.

– Ещё кто-то приехал, – сказала Ангел. Девушка была очень красивой и поэтому не понравилась ей.

– Должно быть, тоже поэтесса, – предположил Илья. – Или писательница. Ну что? На колокольню?.. Или сначала в магазин «Народный промысел»?

– Зачем тебе в магазин?

– Я должен купить жилетку из овчины. У меня вся одежда не по сезону.

«Народный промысел» Илья сначала обошёл со всех сторон – Ангел неотступно следовала за ним. В листьях сидела чёрная собачонка и зарычала, когда они прошли мимо.

– Ты ждёшь? – спросил у неё Илья. – Ну, жди, жди.

Он порассматривал деревья, словно нарисованные маслом на голубом фоне, и дом порассматривал тоже.

– Хороший домишко, – сказал он. – Я люблю старые дома.

Зои Семёновны не было за прилавком, но как только они вошли и звякнул колокольчик, она стала спускаться по лестнице.

– Зоя Семённа, – громко произнес Илья. – Доброе утро! Я привёл к вам ещё одну покупательницу!..

– Добро пожаловать, – Зоя Семёновна откинула доску и зашла за витрину. – Ой, а я вас не узнала!

– Я причёску поменяла, – буркнула Ангел, ощетинившись, и вдруг уставилась на Зою.

Илья усмехнулся. Он тоже удивился, впервые увидев Зою без куртки, пучка и очков.

– Зоя Семёновна тоже поменяла причёску, видишь? Она совсем не такая, как нам казалось раньше. Покажите нам маленький домик, Зоя, – попросил он. – Можно посмотреть?

Увидев домик, Ангел ахнула, наклонилась и стала водить носом. Илья Сергеевич над домиком встретился глазами с хозяйкой.

– Позовите Матвея, – попросил он.

Зоя перестала улыбаться. Её лицо – молодое, живое – вдруг куда-то делось, пропало. Вместо него оказалась застывшая старушечья маска.

Илья Сергеевич тоже больше не улыбался.

– Позовите, Зоя, – повторил он. – Вы достаточно морочили мне голову.

– Я не морочила!..

– Мне нужно поговорить с вами обоими.

– Смотри, там правда самая настоящая печка, – выдохнула Ангел с восторгом и потянула Илью за руку. Он не шевельнулся, и она посмотрела на него. И вдруг перепугалась: – Что случилось?

– Ничего не случилось, – ответил Илья. – Я прошу Зою позвать Матвея.

– Я здесь, – с лестницы отозвался Матвей. – Я иду уже.

Ангел, позабыв про домик и печку, смотрела с изумлением.

Матвей сбежал по лестнице, постоял в нерешительности, а потом зашёл к Зое за прилавок. Таким образом все четверо оказалась по разные линии фронта.

– Вы вместе живёте?

– Да, – подтвердил Матвей.

– Нет, – возразила Зоя.

– Как?! – удивилась Ангел.

Матвей сунул руки в передние карманы джинсов, ссутулил плечи и уставился на неё, как будто впервые увидел.

– Вы та самая девушка, – заявил он неожиданно. – Я вас узнал.

– Да мы каждый день видимся!

– Нет, нет, – он поморщился. – Я вас видел. Вы сидели с Ильёй на лавочке, а я мимо проходил. У вас очень красивое лицо.

– Спасибо, – пробормотала Ангел и взяла Илью за руку.

– Что вам нужно? – отрывисто спросила Зоя. – Зачем вы пришли?

– Мне надо знать, что на самом деле произошло с Лилией Петровной вот на этом самом месте.

– Мой бывший муж её убил. Он алкоголик! Он… не в себе!

– У вас есть подсобное помещение? – спросил Илья Сергеевич. – Где можно сесть? Наверняка есть. Давайте там поговорим.

– Мы ничего не знаем, – ответила Зоя. Губы у неё стали совсем бледные, и нос заострился. – Нам не о чем говорить. Зачем?..

– Зоя Семёновна, – начал Илья. – Я никого не обвиняю. Я профессор, а не следователь. Подумайте спокойно. Вам лучше сейчас поговорить со мной, чем потом объясняться с… компетентными органами.

– Зачем ты её пугаешь? – тихо осведомился Матвей. – Когда ты приближаешься, она начинает бояться. Я знаю.

– Меня не имеет смысла бояться.

– Вас всех имеет смысл бояться! – зло крикнула Зоя. – Всех до одного!.. Господи, за что мне это? И что теперь делать?!

Ангел сжала руку Ильи и посмотрела ему в лицо.

– Итак, где мы можем побеседовать?

Резким движением Зоя откинула крышку прилавка.

– Идите за мной.

Они прошли внутрь магазина через узкий и тёмный коридорчик и оказались в маленьком помещении, похожем на кухню. Здесь стояли деревянный стол, заваленный бумагами, жёлтый буфет с резными розовыми стёклами, а на буфете спиртовка и медный чайник, и несколько тёмных стульев с растрескавшимися сиденьями. Окно выходило прямо на ствол огромного клёна, и в комнате было полутемно.

Зоя прошла, села спиной к окну и положила ногу на ногу. Матвей остался в дверях. Ангел приткнулась как-то боком, а Илья Сергеевич некоторое время рассматривал буфет и чайник.

– В нём можно кипятить воду?

– Что? А, да, конечно. Я не люблю электрические чайники.

– Остроумно, – пробормотал Илья, рассматривая приспособление на спиртовке. – Его нужно ставить сюда? И сколько времени он греется?

– Не знаю, – отрезала Зоя. – Долго.

Он выдвинул колченогий стул и сел.

– Матвей, вы были на втором этаже, когда здесь, на первом, убили Лилию Петровну?

– Его здесь не было! – выпалила Зоя. – Думайте что хотите. И говорите что хотите!.. Вы никогда ничего не докажете! А я всем скажу, что никого тут не было. Слышите?! Никого!..

– Илья, с чего ты взял-то? – тихо спросила Ангел.

– Матвей, ты приехал в Сокольничье с Лилией Петровной?

Тот пошевелился, повёл плечами и ничего не сказал.

– Да с чего ты взял-то?! – громко спросила Ангел.

– Что вам от нас нужно?! – Зоя оттолкнула от себя бумаги, они разлетелись, посыпались на пол. – Вы что, не понимаете, что он… болен?! Вы не видите?! Зачем вы его пытаете?! Мало вам того, что Витька сидит?! Вы ещё одну душу погубить хотите?!

Она вскочила, оперлась о стол, перегнулась к Илье. Всё лицо у неё дрожало и ходило ходуном.

– Тогда так – это я её задушила! Она не хотела мне деньги платить, и я её задушила.

– Понятно, – протянул Илья Сергеевич и стал смотреть в окно.

Ангел вся похолодела и освободила руку.

– Я просто не помню, – беспомощно пролепетал Матвей. – Совсем не помню. И в этом всё дело.

– Не слушайте его, – приказала Зоя Семёновна. – Ваша взяла, радуйтесь. Давайте, звоните в прокуратуру, или куда вы должны звонить. Пусть приезжают.

– Остроумно, – заключил Илья Сергеевич и обратился к Ангелу: – Ты когда-нибудь видела чайник, который греется на спиртовке? Очень интересная штука. Можно прикинуть, какой у него КПД.

– Я не понимаю, что происходит, – сказала Ангел. – Зоя Семёновна задушила ту тётку?!

– Нет, нет, не беспокойся. Она никого не душила. И Матвей Александрович тоже никого не душил. Но Зоя Семёновна вбила себе в голову, что за время её отсутствия – а она бегала за ковром для Лилии Петровны – Матвей Александрович спустился со второго этажа, задушил почтенную даму и вернулся к себе отдыхать от содеянного. В этом нет никакой логики, и это решительно неправдоподобно, но Зоя Семёновна убедила себя в этом и сейчас, видишь, продолжает настаивать.

– То есть никто не виноват? – уточнила Ангел с облегчением.

– Из здесь присутствующих? Нет, не виноват. Зоя Семёновна защищает Матвея. А он защищает её.

Зоя обеими руками взялась за голову. Посидела так немного, а потом спрятала лицо в ладони.

– Он же был здесь, – пробормотала она невнятно. – Когда всё случилось, Матвей был здесь! Как я могла сказать?! Его бы тут же арестовали! Ему нельзя в тюрьму, никак нельзя. Он там погибнет.

– В этом как раз есть определённая логика, – согласился Илья. – Матвею в тюрьму нельзя, а вашему мужу-алкоголику – можно. Матвей там не выживет, а Виктор – выживет. Возможно, даже бросит пить. На свободу с чистой совестью!.. Можно сказать, вы совершили благотворительный акт.

– Я виновата, – согласилась Зоя. – Как я виновата! Мне этот грех до смерти не замолить. И жить с ним, и помирать с ним.

– Вы сами так решили.

– Как ещё решить-то? – устало спросила она. – Я вернулась, а Лилия Петровна с верёвкой на шее и… не дышит уже. Я к Матвею кинулась наверх, спрашиваю, что тут было?! А он молчит и смотрит. Я его трясти, водой поливать! Отвечай, говорю! Ну, он не в себе совсем. У нас день на день не приходится. То ничего, а то совсем… без памяти. – Она снова уткнулась в ладони. Говорить ей было трудно. – Я побежала вниз… Господи, помоги мне.

Илья Сергеевич вздохнул, и Ангел пошевелилась рядом.

– Вы сняли с мёртвой Лилии Петровны платок, выбежали на улицу. Дальше что?

– Вот и всё. Витька как раз мимо тащился. Поднимался от пристани. Он тамошний шалман очень уважает. Ну, конечно, на ногах не стоял. Увидел меня, заорал, что я стерва и жизнь ему испоганила. Он так всегда орёт!.. Я к нему подбежала и деньги сую, пятисотрублёвку, на, мол, только не ори! И платок этот ему в карман и запихнула. В куртку. Он и пошёл.

– Вы подождали, потом закричали, народ к вам побежал. Приехал Гошка-полицейский, вы ему сказали, что ваш бывший муж шатался возле магазина, пока Лилия Петровна была одна. К нему поехали, нашли в кармане платок и его забрали.

– Про Гошку-то вам откуда известно? – пробормотала Зоя Семёновна. – Кто вы такой?!

– Зоя ни в чём не виновата, – сказал Матвей негромко. – А я правда тот день совсем не помню. У меня бывают такие дни. Может быть, это на самом деле я… убил?..

– Нет, – заявил Илья Сергеевич твёрдо. – Не может быть.

Матвей посмотрел на него с надеждой.

– Почему ты уверен?

– Я не уверен. Я знаю.

– Я с того дня всё время думаю – вдруг я её убил? И боюсь. Как я боюсь! Нет ничего страшнее… страха. Я боюсь сойти с ума. Или я уже сошёл с ума? Ведь я мог сделать всё что угодно, я же ничего, совсем ничего не помню!..

– Ты бы со мной поговорил. – Илья опять стал смотреть в окно. – Я же тебя просил поговорить со мной!

– О чём? О том, что мне страшно?

– Слушай, – опять заговорила Зоя. На щёках у неё выступил лихорадочный румянец, и глаза загорелись, как при высокой температуре. – Слушай, парень. Ты уж скажи, пожалей ты нас, а? Матвей не убивал? Точно не убивал?

– Я нашёл в лесу возле старой дороги выброшенную записную книжку. Она принадлежит Лилии Петровне. Из неё вырваны страницы, довольно много. А рядом пенёк, такой жёлтый, не старый. А на пеньке следы пепла. Страницы вырвали и сожгли, и сделать это мог только убийца. Ваш любимый Матвей никак не мог после убийства оказаться в лесу, потому что он сидел на втором этаже и был не в себе. Всё очень просто.

Зоя и Матвей переглянулись.

Потом Зоя кинулась к Илье и стала целовать ему руки. Она кричала, слёзы лились из глаз, и всё хватала его. Он вскочил, загрохотал упавший стул. Ангел тоже вскочила, стала оттаскивать Зою и свалила с буфета медный чайник.

– Прекратите! Хватит! Матвей, забери её!..

– Зоя, остановись. Тише, тише. Нельзя так, Зоя!

– Не трогайте меня, Зоя Семёновна!

– Спаси-итель, – выла Зоя, – избави-итель!.. Я за тебя всю жизнь, всю свою жизнь молиться стану!.. Господа просить! Всю-у-у жизнь!..

Она кинулась к Матвею, обняла его и зарыдала.

Тот гладил её по спине.

– Тише, – всё приговаривал он. – Тише, тише…

Ангел полезла под стол, вытащила чайник и отдельно крышку. И осторожно поставила обратно на буфет.

Зоя рыдала довольно долго, но постепенно стала затихать, обессилела.

– Я ведь думала, вдруг он, – сказала она в конце концов. – Ну, вдруг!.. Правда в беспамятство впал.

– Мне это не очень понятно, – признался Илья. – Матвей Александрович не похож на буйнопомешанного.

– Да ведь он себя не помнит!..

– Становится агрессивен? Опасен?

– Господи помилуй, нет!

– Вот именно. – Илья помолчал немного. – Вас познакомила Лилия Петровна?

Матвей всё обнимал Зою.

– Она меня опекала, – сказал он то, что Илья уже слышал. – Я… болел. Серьёзно болел. И она меня привезла сюда. Здесь тихо.

– Лилия Петровна его ко мне привела, – вступила Зоя и посмотрела на Матвея. В глазах у неё светилось обожание, она даже жмурилась, как будто от Матвея исходило сияние.

Илья Сергеевич отвернулся, ему казалось неприличным на это смотреть. – Сказала, пусти его к себе в мастерскую!.. Временно, ненадолго. И потихоньку, чтоб не знал никто, ни единая душа.

– Почему она так сказала?

– Ему покой был нужен, тишина. Он болел сильно. И место, чтобы работать!.. Жить-то он в гостинице жил, а работать негде.

– Я тогда ещё пытался работать, – подхватил Матвей. Он гладил Зою по спине. – Я же не знал, что больше ничего не увижу. Нет, иногда мне кажется, что-то возвращается, как тогда, на озере. Но редко.

– Он же художник, – продолжала Зоя. – Он очень хороший художник! Настоящий!.. В Манеже выставка была и в Лондоне, да, Матвей? Где там, в Лондоне-то?

– В национальной галерее. Какая разница? Я больше не художник.

– Почему? – тихонько спросила Ангел. – Почему вы больше не художник?

– Я не могу писать, – признался Матвей. – Мне нечего. Я ничего не вижу после болезни.

– Чем вы болели?

Он вздохнул.

– Это называется воспаление паутинной оболочки мозга. Болезненное обострение слуха, а у меня ещё и зрения. Это очень… страшно. Любой шорох, шёпот, скрип отдаётся в ушах, как грохот. Я не мог смотреть на свет и слушать простую человеческую речь. Когда вызывали лифт и он ехал, я зажимал уши подушками. Я мог только сидеть в темноте и в тишине. Лилия Петровна меня спасла. Она нашла врача, лечила меня, потом привезла сюда. И Зоя появилась. Если бы не Лилия Петровна, Зои бы не было. И меня, наверное, тоже уже не было б…

Он длинно и как-то судорожно вздохнул.

– Потом начались страхи. Но тогда я ещё мог писать. Я написал страх и отдал его Лилии Петровне. Я должен был от него избавиться, и она пообещала мне, что уничтожит работу! И вдруг она оказалась на стене в нашей гостинице! Откуда она взялась?! Я стал думать, что всё забыл, что только хотел ей отдать и не отдал, но это значит, что её забрал кто-то другой! Но кто?

– Самое страшное, – проговорила Зоя, – что мы думали… мы боялись… что Матвей мог…

– Не мог, – перебил Илья. – Значит, никто не знает, что Матвей бывает у вас?

– Лилия Петровна мне сразу болтать запретила. Слово с меня взяла. Я ей прямо вот клятву дала, что никто не узнает про Матвея. Что он у меня в мастерской работает. Да и кому мне рассказывать, зачем?.. И так разное про меня говорят, и муж у меня алкоголик, безобразник, и детей нет и не будет, и с приезжими я всё время. А куда деваться-то? Все друг у друга на виду живём, как караси в банке.

– А потом? – спросила Ангел Матвея. – Потом ваша болезнь прошла?

– Прошла, но страх остался. Я всё время боюсь. Сам не знаю чего!.. Иногда это почти невозможно вынести, – он улыбнулся смущённо. – И я перестал видеть. Я пытался писать, но не получается.

– Совсем? – уточнила Ангел.

Матвей покивал. Зоя сидела на стуле, а он стоял рядом с ней и гладил её по плечу. Пальцы у него немного вздрагивали.

– Ты вспомнил свою обезьяну и шкипера, – сказал Илья.

– Я не знаю, где она, – возразил Матвей. – И есть ли вообще.

И они замолчали. Ветер бросил в окно пригоршню разноцветных листьев. Они посыпались, на мгновение прилипая к стеклу, и в комнате ещё потемнело.

– Я был уверен, что если узнаю историю картины, то узнаю историю убийства, – сказал Илья задумчиво. – И ошибся. Я всё время допускаю ошибки.

– Ты тоже не видишь, – проговорил Матвей. – Я понимаю.

Илья под столом вытянул ноги в отсыревших резиновых кедах и в разные стороны покрутил подошвами.

Все молчали. Зоя вздыхала и время от времени тёрла лицо, Ангел исподлобья посматривала на Илью и опять переводила взгляд на свои руки.

– Я не понял одного, – задумчиво произнёс наконец профессор Субботин. – Почему никто не должен был знать, что Матвей здесь бывает? И ночует? И даже пытается работать!

– Я уже давно не пытаюсь, – возразил тот.

– Так я ж рассказала, – Зоя опять насторожилась. – Ему покой был нужен, тишина. А мне лишние глаза и уши тоже ни к чему, у меня и без того жизнь нескладная.

– Нескладная, – повторил Илья. – Да. Лилию Петровну заботила ваша репутация, Зоя?

– Да ну, – отмахнулась Зоя Семёновна. – Не обо мне она заботилась. Она за Матвея переживала сильно. Она мне тогда сказала: спасать парня надо, совсем плох.

– Совсем плох, – опять повторил Илья. – Да. – И обратился к Матвею: – У тебя в Москве жена? Или ты не помнишь?

– Я один, – пробормотал Матвей. – То есть я был один. Мама давно умерла, и больше никого не было. Только Лилия Петровна мне помогала. И Зоя вот… помогает.

– Где вы с Лилией Петровной познакомились?

Матвей поморщился, как будто Илья спрашивал о чём-то неприятном, что хорошо бы поскорее забыть.

– На выставке, кажется. Кто-то её подвёл ко мне. Или меня к ней?.. Был приём, люди, все что-то спрашивали, и мне уйти очень хотелось. Так мне хотелось уйти!.. А она засмеялась и сказала, что с приёмов в собственную честь уходить нехорошо, совестно. И что нужно быть благодарным. Люди мной интересуются, а я хочу уйти!

– Она покупала твои картины?

Матвей кивнул.

– Она знала, что ваши с Зоей отношения не были… исключительно деловыми?

– Что вы, – всполохнулась Зоя. – Никто не знал! Ни одна душа. Да и вы-то как догадались, непонятно.

– Лилия Петровна, судя по всему, была женщиной неглупой, – протянул Илья задумчиво. – И очень любила устраивать всё на свой лад.

Матвей посмотрел на него.

– Зоя Семёновна в качестве твоей квартирной хозяйки её вполне устраивала. А в качестве возлюбленной?..

Зоя покраснела. Полыхнули щёки и уши, а губы потемнели.

– Да она не знала, – пробормотала Зоя. – Никто не знает! Господи, стыд какой…

– А если бы Лилия узнала, что сделала бы? Зоя?

– Не могла она знать!

– Матвей?

– Рассердилась бы. Очень сильно.

– Почему ты так думаешь?

Матвей улыбнулся и пожал плечами.

– Просто я знаю, что она бы рассердилась.

– С кем она могла встречаться на лесной дороге? – сам у себя спросил Илья. – И почему в Сокольничьем? Почему не в Москве?

– Ей здесь нравилось, – объяснил Матвей с уверенностью. – Здесь так хорошо и спокойно.

– Да, да, – согласился Илья Сергеевич. – Ты был на колокольне? Я предлагаю подняться и посмотреть вокруг. Для расширения кругозора.

Ему хотелось высоты и простора, чтобы от холода и синевы прояснилось наконец в голове.

Зоя Семёновна сказала, что пойдёт в музей. После обеда приедут школьники из Ярославля, а в магазин всё равно почти никто не заглядывает.

Она нацепила кисельного цвета куртку, заправила под капюшон волосы, приладила на острый носик очочки и подхватила свою кошёлку. Теперь с ними была та самая Зоя Семёновна из первого дня, которая рассказывала на экскурсии про «музыкальные феномены» и знаменитые сокольничьи солёные огурцы.

Матвей не заметил никаких перемен. Должно быть, ему Зоя всегда казалась одинаковой.

«…Ряженые, – подумал Илья. – Все вокруг ряженые. Картонные носы, накладные щёки из папье-маше и соломенные волосы. Когда они снимают маски, что оказывается под ними? Человеческое лицо или ещё одна маска?..»

Зоя Семёновна заперла магазин, подёргала как следует дверь и сказала озабоченно, что пойдёт вперёд. А то она всё время на виду и всё время с приезжими, это нехорошо.

– Ты собираешься забрать её в Москву? – спросил Илья, когда Зоя порядочно отбежала и не могла его слышать. – Или в Москве ей не понравится жить?

– Что значит забрать? – тут же влезла молчавшая до сих пор Ангел. – Может, её сначала нужно спросить! Она же человек!

– Как я могу её забрать?

– А здесь её съедят лисы. Тут кругом полно лис.

И они с Матвеем посмотрели друг на друга.

– Я не могу, – тихо молвил Матвей. – Как же ты не понимаешь? Я не знаю, что со мной. Я не помню!..

В беседке фотографировались Лилечка и Ванечка. Лилечка сидела на перилах, красиво заложив ноги и эффектно разметав волосы, Ванечка стоял коленями на столе и держал наготове селфи-палку. Он был в красивых очках и красиво небрит.

Ангел насупилась, отступила за Илью и втянула голову в плечи.

– Морнинг! – закричал Ванечка, пристально вглядываясь в приделанный к палке телефон. – У нас дискашн, лезть на вышку или нет!

– Там, может, опять закрыто, – сказала Лилечка и поменяла ноги местами.

– Пойдём быстрее, – прошипела Ангел и потянула Илью за рукав. Он ускорил шаг.

– А вы туда? На вышку?

– На колокольню.

– Лилюш, давай тоже, а? Мы же хотели сфоткаться и выложить.

Лилечка спрыгнула с перил и отряхнула безупречную джинсовую попу.

– Я решила завтра уехать, – сообщила она, глядя в телефон. – Ну, сколько можно!.. Меня не поймут, если я тут и дальше торчать буду! И так ту мач, давно нужно было валить.

– Лилечка, а деньги? – спросил Ванечка с весёлой беспечностью.

– Всё, проехали, – Лилечка махнула на него рукой, свободной от телефона. – Пусть себе заберёт, я ему так и скажу, директору этому.

– Если вам удастся его увидеть, – сказал Илья. – Мне не удаётся.

– Я ему тогда письмо напишу и по почте отправлю, – заявила Лилечка язвительно. – Сокольничье, мейл, точка, ру! Как в Средневековье.

Тут она вдруг увидела Ангела и уставилась на неё.

– Слушайте, а зачем вы так сделали? У вас что, педикулёз?! Ваня, валим прямо сейчас, тут вшивые!..

– У меня нет вшей, – возмутилась Ангел.

– А тогда зачем вы так изуродовались?

Илья Сергеевич взял Ангела за горячую руку и притянул к себе.

– По моей просьбе, – объяснил он Лилечке. – Стильно, концептуально и так возбуждает!

– А по-моему, уродство, – весело сказала Лилечка. – Селфи, да? Ванечка, ком цу мир, сфоткаемся!

– Я не хочу, – отрезала Ангел и бросилась вперёд.

– Омайгадабл, подумаешь! – закричала Лилечка. – Давайте! Лайков наберём! Чего стесняться-то? Лысой ходить не стесняешься, а фоткаться стесняешься?

– Почему они так странно говорят? – спросил Матвей, словно никаких Ванечки и Лилечки здесь не было. – Я половины слов не понимаю.

– Они сами не понимают, – успокоил его Илья, словно никаких Лилечки и Ванечки рядом не было. – Собственно, и понимать нечего, но они всё равно не понимают. Они воспроизводят звуки. Слышат и могут повторить.

Лилечка фыркнула со смеху.

– Это он про нас, Ванечка! Это вы про нас говорите, да?

– Нет-нет, – сказал Илья Сергеевич. – Я говорю про попугаев. Они умеют подражать голосам и повторять звуки.

– А-а, – успокоилась Лилечка.

Ангел вдруг захохотала, показывая крупные и очень белые зубы, и Лилечка засмеялась с ней вместе – просто так. Ей нравилось смеяться, и она знала, как делать это красиво.

В Воскресенской церкви было пусто и тихо, только шептались за прилавком со свечками и иконками две старушенции, и они смолкли, когда ввалились столичные гости.

– Сорри, – громко сказал Ванечка, глядя в телефон. – А на вышку анриал? Опять не работает?

Старушенции молча смотрели на него. Одна поправляла на голове платок.

– Ва-ань, – подала голос Лилечка, – у меня интернет отвалился.

– Да ладно, – испугался Ванечка. – Был же!

– Чего надо-то? – перестав поправлять платок, спросила старуха.

– На колокольню подняться, – сказал Илья. – Можно?

– Отчего ж нельзя, можно. Я отомкну. Это женщины у вас или кто? Головы бы покрыть.

– Смотри, какой лик, – Матвей, задрав голову, рассматривал купол. – Восемнадцатый век, конец. Я всё пытаюсь себе представить, как они тогда писали, и не могу. Ведь лик просто так не напишешь. И писал не Рублёв, а обыкновенный приходской художник. Или не приходской! Ну просто художник, у него даже имени нет. Мы не знаем и никогда не узнаем. Но он смог так написать!

Илья тоже задрал голову и стал рассматривать лик. И Ангел с ними.

Ванечка и Лилечка искали отвалившийся интернет.

– Значит, он видел? – спросил Матвей и посмотрел на Илью. – Видел Бога?

– Я не знаю, как это у вас бывает, – помедлив, сказал Илья. – Если, чтобы писать, нужно видеть, стало быть, видел.

– Не глазами, – объяснил Матвей.

Голоса гулко отдавались от просторных и холодных стен.

– Как много золота и синевы, – восхитилась Ангел. – Красиво. А своды какие, да?

– И своды, – согласился Илья.

Старуха погремела ключами, распахнула тяжёлую переплётчатую дверь.

– Вниз пойдёте, держитеся руками, вон по стеночке перильца проложены, а то кувырнётесь. И которые женщины, плат накиньте!

– Что она говорит? – спросил Ванечка, не отрываясь от телефона.

– Донт ворри, би хеппи, она говорит, – перевёл Илья Сергеевич. – Пут платок на голову ёр гёрлфренд. Платки ин зет баскет.

Винтовая лестница, зажатая в белёных стенах, казалась до того крутой, а потолки до того низкими, что Илья Сергеевич подумал – застряну.

– Вот это да, – задохнулась Ангел.

– А звонарь каждый день забирается, и ничего.

– Два раза в день, – поправил Матвей.

– Я, наверное, не залезу.

– Ничего, как-нибудь!

Поначалу стены были глухими. Они поднимались уже довольно долго, и было непонятно, высоко уже или всё ещё нет. Ангел сказала, что пойдёт последней, потому что больше не может, ей надо время от времени отдыхать, и попробовала пропустить Илью вперёд. Он полез было, но застрял.

– Пойдём, как шли, – решил он.

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, – так нельзя стоять в церкви, и Илья понимал, что нельзя. Матвей старательно и трудолюбиво сопел, поднимаясь, а где-то внизу громко разговаривали Ванечка и Лилечка.

Когда начались длинные узкие окна, оказалось, что они забрались уже высоко, почти вровень с липами.

– Я боюсь высоты, – сообщил Матвей.

– Ты всего боишься, – поддержал его Илья.

Ещё некоторое время молча продолжали подъём. Ноги всё тяжелели, и ставить их на следующую ступеньку было всё труднее, а потом Ангел остановилась и, тяжело дыша, заявила, что выше не пойдёт. У неё нет сил, и ноги сейчас отвалятся.

– А звонарь? – спросил Илья. – Он каждый день так поднимается.

– По два раза, – опять уточнил Матвей, и они пошли дальше.

Ангел держалась рукой за стену.

Наконец стало казаться, что они почти одолели подъём. Потолок поднялся, воздух стал холоднее, и меньше пахло отсыревшей штукатуркой.

Ангел первая ступила на деревянный настил и тут же села, привалившись спиной к стене. Следом выбрался Илья, а за ним Матвей.

Село Сокольничье лежало со всех четырёх сторон света не очень правильной окружностью, как будто у нерадивого ученика то и дело срывался циркуль и приходилось втыкать его заново. За Сокольничьим со всех четырёх сторон света лежали леса – до горизонта, до неба! Но и там, где заканчивался горизонт, не заканчивался лес, было ясно, что и за краем земли он продолжается, длится, ширится, и небо, отражая его, принимает золотистый оттенок.

– С ума можно сойти, – сказала Ангел.

– Ты же ничего не видишь, ты на полу сидишь, а тут стена!

– А в стене прорези.

Илья Сергеевич наклонился и посмотрел – на самом деле прорезь!

– Зачем она тут нужна? Должно быть, для резонанса. – И он оглянулся на колокола. Толстые верёвки от колокольных языков спускались на деревянный настил, и казалось, что из досок растёт древо с диковинными корнями.

От высоты и холода у Ильи сильно застучали зубы. Он подтянул и без того застёгнутую «молнию» куртки и спрятал одно ухо за воротник.

– Волга там? – спросил Матвей.

Илья показал в противоположную сторону.

– Как ты думаешь, время идёт в одну сторону? – подумав, продолжал Матвей.

– В вечный двигатель, переселение душ и биополе я не верю, – сразу предупредил Илья.

– Всегда в одну? Или оно прерывается где-то? И можно попасть в любую точку? Ну, если предположить! У Вселенной же нет верха и низа.

– Ты хочешь сказать, что у времени нет прошлого и будущего? – спросил Илья, подумав.

Матвей покивал:

– Если попасть внутрь времени, понимаешь? Мы сейчас снаружи – оно течёт мимо, и понятно, что течёт в одну сторону. А если внутри?

Ангел поднялась, подошла и спрятала нос Илье в воротник.

– Для меня это слишком мудрёно, – признался профессор. – Внутри времени, снаружи времени!..

– А для меня очевидно, – сказал Матвей. – Если б я был внутри, я бы сейчас посмотрел с этой колокольни году, скажем, в тысяча семьсот восемьдесят пятом.

– Замёрзла? – спросил Илья у девушки. Она покачала головой. – С тысяча семьсот восемьдесят пятого года здесь ничего не изменилось, Матвей. Лес всё тот же, река та же.

– И небо, – подсказала Ангел.

– И небо, – согласился Илья.

Шум становился всё слышнее и ближе, надвинулась какофония, и на площадку выбрались Ванечка с Лилечкой. В телефоны они не смотрели и дышали с трудом.

Ванечка наклонился, упёрся руками в колени и закашлялся, а Лилечка сверху навалилась на него.

– Слезь, мне тяжело, – прокашлял Ванечка.

– Я не могу, – отозвалась Лилечка. – Я упаду.

Остальные молчали.

– Ну чего здесь? – распрямляясь и отстраняя Лилечку, спросил Ванечка. – Кул? Или всё зря?

Он обошёл площадку и подёргал верёвку.

– А чего он не звонит?

Илья оглянулся.

– Не трогайте, – велел он.

– Почему? – удивился Ванечка и опять подёргал. – Или чего? Не работает? В России вечно ничего не работает!..

– Не трогайте, – попросил и Матвей.

– Лилечка, колокол не работает!

– Давай я так сфоткаю. Как будто!

– Да я хотел, чтоб он играл, чтоб видео запилить! Он же как-то играет! Ну, по утрам и по вечерам тоже, мы же слышали! Как его включить?

– Нужен специальный девайс, – нашёлся профессор. – Называется звонарь. Он коннектится с колоколом, и тогда всё работает.

Ванечка посмотрел на него с недоверием.

– Ванечка, зацени, какие машинки! Маленькие-маленькие!..

– Когда самолёт взлетает, он ещё меньше кажется. Да ну, тут скучно. Давай сфоткаемся и вниз!

Матвей смотрел в сторону купеческих особняков. Далеко внизу из эркера вышел Пётр Артобалевский, плюхнулся на лавочку и закурил.

– Я вспомнил, – вдруг негромко сказал Матвей и оглянулся на Илью. – Я в тот день смотрел в окно. На скамейке сидел человек. Точно так, как вот тот мужик сидит!

Илья сделал шаг и посмотрел вниз.

– Что-то в нём было странное. Нет, не странное. Что-то неправильное.

– Какой человек? – спросила Ангел. – Когда?..

– Но я не могу сейчас понять, что…

– Лилечка, посмотри на меня! Улыбнись! И так сделай головой, чтоб волосы легли.

– Ванечка, я красивая девочка?

– Ты самая красивая девочка на свете!..

Матвей закрыл глаза. Илья ждал.

– Он сидел, на нём была грязная одежда и шапка. Такая… вязаная синяя шапка. Телогрейка и штаны, кажется, зелёные.

Матвей открыл глаза и посмотрел вниз, на Артобалевского.

– Он был в кедах, – вдруг сказал он, вспомнив. – Как тот человек внизу. А он не мог быть в кедах, понимаешь? Но был.

– Пожалуй, понимаю, – согласился Илья.

– Как вот эта девушка, – продолжал Матвей и тронул Ангела за плечо. – Она тоже неправильная. Она изображает другую.

– Согласен. Ты узнаешь его, если увидишь?

– Если подольше посмотрю, узнаю, – сказал Матвей и улыбнулся с недоверием: – Неужели я вспомнил?..

– Сфоткайте нас, – попросил Ванечка. – Нужна панорама, а с палки не берёт.

– Панорама, – повторил Илья Сергеевич.

Он «сфтокал» парочку с панорамой, в объятиях друг друга, с поднятыми большими пальцами, с высунутыми языками, а также смотрящими вдаль и вверх на колокола. Ванечка отдельно проконтролировал, вошли колокола или нет.

– Ради них и лезли, – сказал он недовольно. – Кто ж знал, что они не играют!.. Пошли, Лилечка!

Они стали спускаться, и постепенно какофония отдалилась и наконец совсем затихла.

– Как странно, что я вспомнил того человека у магазина. И тот день, когда убили Лилию Петровну, вспомнил. Не весь, но хоть что-то.

– Странно, что ты забыл, – не согласился Илья.

– Я раньше всё помнил, – будто оправдывался Матвей. – А потом стал забывать.

– Вот это и странно.

Они ещё постояли и посмотрели в разные стороны.

Артобалевский давно ушёл. Лилечка с Ванечкой перебежали площадь.

Со стороны озера поднялись какие-то птицы, сделали круг над колокольней и унеслись в сторону Волги.

– А птицы такие же? – спросил Матвей у Ильи. – Как в тысяча семьсот восемьдесят пятом?

– Я забыл купить у твоей Зои меховой жилет, – вспомнил Илья. – Очень холодно. А у меня вся одежда не по сезону.

– Ты купи, – попросил Матвей. – Это важно. У меня она денег не берёт.

– Почему не берёт?

Матвей удивился:

– Не знаю, я не спрашивал. Не берёт, и всё.

– Ты спроси.

Матвей кивнул.

Внизу они купили свечек и разошлись по приделам. Илья Сергеевич не хотел подглядывать, но всё же не утерпел. Матвей просто бродил и рассматривал иконы, как бродят в музее, задерживаясь перед теми, которые привлекли внимание. Ангел, низко опустив голову, постояла возле Богородицы. Свет от свечи обтекал её щеку и тонкое запястье. Плотная тень от ресниц дрожала, хотя она не поднимала глаз. Постояв, она медленно пошла среди золотого мерцания, дошла до Серафима Саровского и опять остановилась.

Илья улыбнулся.

Ему нравилось, что у Ангела в церкви были свои дела и она, не торопясь, их делала.

Он вышел первым и постоял, ожидая своих. Через площадь прошёл высокий человек в церковном облачении – должно быть, тот самый батюшка, которого хвалила Катерина, – и по плотинке пробежала мохноногая лошадь, прогремела по брусчатке тележка.

– Я пойду на озеро, – сказал Матвей. – Мне нужно немного подумать.

– Холодно, – Ангел сунула руки в карманы куртки-стога.

– Холодно, – согласился Матвей. – Как будто залито жидким стеклом. Так всегда бывает, когда приходят холода.

Они проводили Матвея до детской площадки. Его коричневая вельветовая куртка быстро затерялась между деревьями.

Ангел подошла к качелям и уселась.

– Как ты узнал?

– О чём? – не понял Илья.

– Как о чём?! Обо всём! О том, что Матвей живёт у Зои. И с Зоей!.. Что она его прячет! Что он видел убийцу! Что она наговорила на своего мужа!..

Илья легонько толкнул качели, и Ангел удалилась, а потом приблизилась.

Уить, уить. Уить, уить.

– Ну?

– Сформулируйте главный вопрос и задайте его правильно. На этот вопрос я постараюсь ответить.

Ангел фыркнула:

– Вопрос: как ты узнал?!

– Ну, хорошо. Про разные ботинки я уже говорил. Матвей ушёл в одних, а пришёл в других. Про бутылки тоже говорил – он был с похмелья, но в номере не пил. Зоя следит за каждым его шагом. Ей кажется, что тонко и незаметно, но на самом деле ещё как заметно!.. Кто-то бывает у неё в мастерской, так говорят односельчане. Там по вечерам горит свет. Матвей набрался как раз в день её рождения. Она сказала мне, что накануне ей исполнилось тридцать восемь лет. В её кошёлке я обнаружил невероятный для сельского экскурсовода набор продуктов: бананы, краковская колбаса и бутылка виски.

– Где ты взял её кошёлку?!

– Я её не брал. Она просто стояла на стуле, а я в неё заглянул.

Уить, уить.

– Хорошо, – согласилась Ангел. – Это ладно. Он где-то живёт, она ему вискарь покупает, допустим. Но про мужа ты как догадался?!

– Он никогда не заходил к ней в магазин. Он бестолковый, но добрый человек. У него не было белой горячки!.. Откуда взялся платок, который всё решил?! Где он его подобрал?

– Где угодно, – перебила Ангел.

– Возможно и такое, но если Лилия Петровна не потеряла его посреди улицы, скорее всего, платок Петровичу подсунули. Или убийца, или тот, кто побывал на месте убийства и снял его с Лилии Петровны. Убийце, на мой взгляд, некогда было возиться с Петровичем. Ему предстояло более важное дело – избавиться от записной книжки. Видимо, в ней содержались какие-то записи, нечто такое, что определённо указывало на него. И шататься по селу сразу после убийства – более чем невероятно! Кто ещё имел теоретическую возможность оказаться на месте преступления до того, как о нём стало известно всем? Кто мог взять всё, что угодно, – платок, деньги, сумку?

Ангел вздохнула.

– Ну, хорошо, Зоя. А на мужа она навела, потому что подумала на Матвея.

– Ей казалось, что это логично. В доме никого не было, только он один на втором этаже в мастерской. И он был хорошо знаком с Лилией Петровной! Если бы не записная книжка в лесу, я бы Матвея не исключил.

– Он художник, а не головорез!..

– Секундочку, – возразил Илья Сергеевич, – а может быть, он просто забыл, что головорез? И ему кажется, что он художник?..

– Мне не нравятся такие шутки.

– Я должен узнать, что такое воспаление паутинной оболочки мозга и как его лечат. И самое главное, как долго это может продолжаться!

– Хочешь, я посмотрю в интернете?

– Спасибо, я сам посмотрю.

– А почему ты взъелся на этих, с телефонами? Звонарь, девайс!.. Они вполне безобидные насекомые.

– Тоже врут на каждом шагу, – тут он улыбнулся, вспомнив, как Ангел пылко убеждала его не врать. – И я пока не понял зачем. На первый взгляд незачем.

– Тогда кто у нас остаётся? Николай Иванович? Зачем ему убивать Лилию Петровну?

– И надевать на дело кеды и телогрейку, – подхватил Илья задумчиво. – На него это не похоже. Он бы подготовил полноценный маскарадный костюм и продумал его до мелочей.

– А может, её всё-таки убил местный хулиган, а, Илья? – с просительной интонацией сказала Ангел, словно ей хотелось, чтобы он разрешил, чтоб так было. – А не наши?..

Он покачал головой – разрешить было не в его власти.

– А почему ты спросил, одобряла Лилия Петровна, что Зоя и Матвей… вместе или нет? Зачем им её одобрение?

– Нет, это неправильно сформулированный вопрос. Зачем ей их связь, я бы так спросил.

Ангел вытаращила на него светлые волчьи глаза.

– Ты думаешь, она всё подстроила?!

– Она любила, чтобы всё было так, как ей нужно, – напомнил Илья.

– А вдруг ей зачем-то было нужно, чтобы Матвей полюбил Зою. Может, Лилия Петровна просто хотела отдать его в хорошие руки? И его картина! Как она оказалась у директора Дома творчества? Она что, её продала?..

– Продала, продала, – повторил Илья. И перестал толкать качели.

Уить, уить, сказали они последний раз.

– Так, хорошо, – он подал ей руку и потянул с сиденья. – Я хотел дождаться Клавдию, но лучше потом. Пойдём.

– Куда?

– Мне нужно кое-что посмотреть в компьютере.

– В своём? Или опять одолжишь у Ванечки?..

– И кое-что спросить у нашей администраторши. Если она не захочет отвечать, свяжем её и отвезём в лес.

– Как?! – поразилась бедная Ангел.

Они пробежали вдоль купеческого особняка и влетели в эркер.

Администраторша рыдала за своей конторкой. Розовощёкий с войлоком на висках молодой человек в чёрной форме топтался рядом с ней, а второй, знакомый Илье Сергеевичу, тыкал толстыми непривычными пальцами в мобильный телефон.

– Украли! – прорыдала администраторша, завидев Илью и девушку. – Так я и знала! Так и знала!..

– Что украли? – не поняла Ангел.

Администраторша горестно кивнула на пустую стену, где прежде висела картина, изображающая страх.

– А вы где были?

– Да в ресторан я отбежала на пять минут всего! У нас свадьба в субботу, так они звонили, сказали, что гостей на десять человек больше будет, мне на кухню надо было передать.

Илья Сергеевич посмотрел на старшего охранника.

– Камеры?

– Работают, чтоб им сгореть совсем, – сказал охранник с сердцем. – Только в этой точке слепая зона, как по заказу. А та, которая над дверью, показывает, что народ туда-сюда всё утро ходил. Поди разбери, кто там чего делал!..

– И Олег Палычу никак не дозвонимся, – провсхлипывала администраторша, – аппарат абонента выключен да выключен! Господи, что за беды на нас, за что нам такое горе горькое? То одно, то другое! То папка директорская, то среди бела дня картина пропала!.. Это ж надо такому быть?!

– Вы не плачьте только, тёть Валь, – пробасил мальчишка с войлочной щетиной и неловко погладил администраторшу по плечу. – Кому она нужна, картина эта!..

– Да, может, никому и не нужна, только снимет меня Олег Палыч с работы и будет прав. За халатность!..

– Матвей не приходил? – на всякий случай спросил Илья, хотя знал, что не приходил. Администраторша покачала головой. – Как его фамилия?

– Чья? – утирая нос, спросила та.

– Матвея Александровича.

– Господи, зачем вам? – Но потянулась к компьютерной мыши. – Какая-то заковыристая у него фамилия… Вот!.. Вильховский Матвей Александрович. Который раз гостит, а я всё запомнить не могу. Памяти совсем нет. Что же делать-то мне с пропажей этой?

– Дозвонитесь Олегу Павловичу, – посоветовал Илья и потянул Ангела к лестнице. – Наверняка он знает, что делать.

Ангел едва за ним успевала. Один раз споткнулась и чуть не упала, Илья её поддержал.

Они вбежали в номер люкс «Николай Романов», и Илья сразу полез в рюкзак.

– Понимаешь, – сказал он, производя раскопки. – Мне всегда кажется, что это неспортивно. Я стараюсь обойтись, и почти всегда мне это удаётся!

– Что неспортивно? – Ангел плюхнулась в полосатое кресло, не обратив на красоты «Николая Романова» никакого внимания.

– Перекладывать свою работу на интернет, – объяснил Илья Сергеевич не слишком понятно. Он вытащил устройство, нажал кнопку и уставился в него. – Нет ничего такого, о чём бы я не мог догадаться без всякого интернета. Нужно просто быть внимательным. Но сейчас я не обойдусь.

Планшет, зависший ещё в электричке, озарился белым светом, потом погрузился во мрак и так же мрачно потребовал перезагрузки.

Илья ждал.

– Я же не знала, что это неспортивно, – сказала Ангел и пересела так, чтобы ей было видно планшет, – я бы давно всё разузнала, что тебе нужно. Ты бы сказал.

Он нашарил её руку и поцеловал в ладонь. Ей сразу стало жарко и страшно, но он ничего не заметил.

– Матвей Вильховский, – проговорил Илья, когда планшет просигнализировал, что готов к услугам. – Так, хорошо. Смотрим.

Ангел вздохнула.

– Молодой, но уже знаменитый, – читал Илья. – Персональные выставки, международное признание. Лондон, это мы знаем, нам Зоя рассказала про Лондон. Ты обратила внимание, что она сказала «выставка в Лондоне» примерно так же, как «выставка на Кассиопее»? То есть хорошо, конечно, но так далеко, что даже неинтересно. Другое дело, в Манеже! Смотрим дальше. Особая манера письма. Ни с кем не перепутаешь.

– Илья, кто мог украсть его картину?!

– Кто угодно, – не отрывая взгляда от текста, пробормотал Илья Сергеевич. – Сняли с гвоздя, и всё. Сигнализации нет. Камера эту стену не видит. Но дело не в камере. Вряд ли это подготовленная и спланированная кража.

Он продолжал читать.

– В последнее время художник не пишет, – вновь забормотал Илья. – Не даёт интервью. По слухам, уехал в Юго-Восточную Азию и живёт там отшельником. Ну конечно!.. Так, хорошо. Знаменитые поклонники таланта. Куратор Джеймс Худи. Рэпер Джей Зи. Актриса Сара Бэкон.

Ангел ощутимо пнула его в бок, заставив подвинуться, и тоже уставилась в планшет.

– Это у нашего Матвея такие поклонники?!

Илья Сергеевич продолжал:

– Из соотечественников. Космонавт Леонов Алексей Архипович. Режиссёр Захаров Марк Анатольевич. Продюсер Артобалевский Пётр Петрович.

– Где?!

Илья показал на экран.

Она прочитала раз и потом ещё раз, шевеля от усердия губами.

– Что это значит, Илья?

– Трудно сказать, – признался профессор Субботин. – Лилия Петровна Маслова в списке поклонников отсутствует. Или она не слишком знаменита для этого списка, или никто не знает, что она поклонник таланта, да ещё его благотворитель и опекун.

– А что ты хотел узнать? Тебе же что-то пришло в голову, когда мы побежали смотреть!

– Я хотел узнать, сколько стоят его работы, – произнёс Илья Сергеевич задумчиво. – Или раньше стоили. Здесь такой информации нет, и специального сайта у него нет, через интернет он ничего не продаёт. И его фотографий мало, почти нет. Повторяются две, очень старые и невразумительные. И фотографий работ нет.

– Ты хочешь сказать, что он от кого-то скрывается?!

Илья взглянул на неё:

– Или его кто-то тщательно скрывает от мира.

– Зачем?!

– Я не могу выстроить логику, – признался профессор Субботин. – У меня слишком много всего и в числителе, и в знаменателе. И ничего не сокращается. Всё время приходится вписывать в уравнение новые члены, а я даже не знаю, с каким знаком и в каких степенях. Так задачи не решают, моя дорогая.

– Я не умею решать задачи, – призналась Ангел. – В университете у нас на первых курсах была математика, а потом логика. И дед всё время со мной сидел и объяснял, я сама не понимала.

– А после его объяснений понимала?

Ангел кивнула.

– Это самое главное. Понимать ход мыслей. Если понимаешь, что и зачем происходит, быстро находишь решение. Примерно так: Матвей знаменитый художник. Он пишет картины, которые знают в мире. Среди его поклонников разные знаменитости, например Артобалевский. Матвей заболевает и больше не пишет. Его пытается спасти от болезни Лилия Петровна Маслова. Она привозит его в тихое и благодатное место, где он может поправиться и снова приниматься за работу. Но Матвею не делается лучше. Работать он не может. Лилия Петровна наезжает сюда и постоянно его видит, но её не тревожит, что Матвей не работает, а пребывает в состоянии, мягко говоря, странном. И пребывает уже давно.

– И что это значит? – не удержалась Ангел.

– Ничего не значит. Это просто перечисление фактов. Потом Лилию Петровну убивают. Матвей остаётся с Зоей. В Сокольничье приезжают Пётр Артобалевский и его жена. Вернее, сначала жена, а потом он сам. Они собираются разводиться, и им нужно на свободе поделить имущество. При этом Артобалевский, оказывается, коллекционер и любит работы Матвея. Самого Матвея он в лицо не знает, следовательно, они не встречались.

– Матвей бы его тоже запомнил, – сказала Ангел.

– Согласен. У него странно устроена память. Он помнит не то, что все остальные, но то, что перепутать ни с кем нельзя. В это время неожиданно появляется и потом так же неожиданно пропадает картина Матвея, которую он когда-то отдал Лилии Петровне и был уверен, что она её уничтожила.

– Всё, – сказала Ангел. – Я уже запуталась.

Илья Сергеевич пришёл в раздражение:

– Нет, не всё. Нужно думать и составные части уравнения держать в голове!..

– Они не держатся у меня в голове.

– Можно предположить, что всё, что здесь произошло и происходит, затеяно вокруг Матвея. Артобалевский не поделил с Лилией Петровной его картины. Зоя не поделила с Лилией Петровной его самого.

– Артобалевского здесь раньше никогда не было, и Лилию Петровну он задушить не мог!

– Ну, своими руками – вряд ли, – согласился Илья Сергеевич. – А чужими вполне возможно.

Он поднялся и походил по номеру люкс «Николай Романов».

– Я совершенно упустил из виду одну составляющую, – заметил он рассеянно.

– Какую?

– Деньги, – сказал Илья Сергеевич. – Но не деньги Лилии Петровны, а деньги Матвея. Их должно быть много. И может показаться, что Матвея очень просто сбить с толку, чтобы эти деньги захватить. Он ничего не заметит. Он в это время будет сидеть на озере и думать о старом шкипере и его обезьяне.

Он ещё походил немного, потом выхватил из шкафа клетчатую байковую рубаху, подбитую куцым искусственным мехом, и нацепил на себя.

Ангел отвела глаза – он казался ей очень красивым.

– Мне нужно поговорить с Артобалевским.

– Он не станет с тобой разговаривать. Он разводится, ты же знаешь.

– Посмотрим, – сказал профессор Субботин.

Удручённая администраторша сообщила, что Пётр Петрович обедает в ресторане.

– Они не одни там, – уважительно добавила она. – С молодой особой.

Илья и Ангел переглянулись.

– Утренняя звезда? – сам у себя спросил Субботин. – Выходит, она к нему приехала? Тоже хочет попроситься в актрисы?..

– Я не пойду, – заявила вмиг помрачневшая Ангел. – Не хочу. Она сейчас тоже скажет, что у меня вши. Я не хочу.

– Не выдумывай.

– Я не пойду. – И словно он мог потащить её насильно, кинулась прочь по коридору.

Илья Сергеевич проводил её глазами.

…Что именно он упустил сейчас, как тогда, когда она услышала его разговор с Галей, всё перепутала и перетолковала на свой лад? Он же сказал ей, как ему нравится её… нет, как ему нравится она сама!.. Он сказал и даже продемонстрировал, и с его точки зрения, демонстрация должна была её убедить. Почему ей важнее мнение совсем посторонних людей? Должно быть наоборот. Или она ему не поверила? Но как она могла ему не поверить, если он был так… убедителен? Он целовал её, прижимал к себе, гладил по голове, и ни в чём не могло остаться никаких сомнений. А у неё остались, и они пересиливают все его доводы – не потому, что она сумасшедшая, а потому что девочка. А у них всё наоборот. Всегда.

…Почему всегда так сложно, если на самом деле очень просто?! Кто это придумал и зачем?.. Чтобы людям было нескучно друг с другом?

Раздумывая о девочке, Илья поднялся в ресторан, где на первый взгляд не было ни единой живой души, остановился в дверях, огляделся и прислушался.

В закутке, в котором располагался всего один стол – официанты называли его «уединённый», – громко разговаривали двое, почти ссорились.

Артобалевский – его голос и интонации сложно было с кем-то перепутать, а женский голос Субботину был незнаком.

– Не сердись на меня, Петя, голубчик, – умолял женский голос. – Я правда очень без тебя скучаю. Мне плохо одной, я с ума схожу. Мне кажется, вот-вот случится ужасное.

– Что ужасного может случиться?!

– Ну, не сердись, не сердись. Мне просто противопоказано одиночество.

– У меня дела. Ты понимаешь это? У меня могут быть совершенно разные дела, ты привыкай, а?

Девушка засмеялась.

– Я привыкну, привыкну, Петя. Просто пока ещё не привыкла. Но я правда постараюсь. Ты занимайся своими делами, как будто меня нет. Вот увидишь, я не стану тебе мешать.

– Лучше бы ты в Москве мне не мешала. Чего там у нас с ремонтом?

– Ну, ремонт и ремонт. Я всё сделаю сама, ты не заботься.

– Мил, я так привык. Я всё контролирую сам.

– Отвыкай, – весело сказал женский голос. – Меня не нужно контролировать! И я буду тебе помогать. Всегда.

– Пётр Петрович, – громко позвал профессор Субботин, когда воцарилась пауза, – это Илья Сергеевич.

Артобалевский показался из закутка.

– Здорово, – сказал он издалека и пошёл к Илье. – Спасибо, что предупредил, там не слышно ни шута, есть тут кто, нет.

Он приблизился и крепко пожал Илье руку.

– Ты обедать? А девочка где?

– В номер поднялась.

– Садись с нами, хочешь?

– Неудобно, наверное.

– Да ладно, неудобно! Я же тебя сам приглашаю.

Показалась красивая девушка и с головы до ног оценила Илью Сергеевича. Тому показалось, что, оценив, она осталась чем-то слегка недовольна.

– Мил, познакомься. Илья Субботин, профессор, физик. Здесь отдыхает с девочкой. Илья, это Тамила, моя… – он запнулся на мгновение, – подруга.

– Здравствуйте, – девушка улыбнулась сердечно и протянула руку. – Тамила.

– Очень красивое имя.

– Спасибо.

– Ну чего? Водка, селёдка, холодец, солянка сборная мясная?

– Клавдия обещала сиговую уху, – поделился Илья Сергеевич.

– Что ж ты раньше не сказал?! Какого лешего я солянку стрескал?

Тамила улыбалась, держась очень прямо. Она сидела так, что её можно было сию минуту сфотографировать и разместить фотографию на обложке нью-йоркского «Вога». Вся она, от медовых, душистых, прекрасных волос до изящнейших фарфоровых щиколоток, была гармоничной и правильной. Никакой вульгарности, никаких штампов – вон Лилечка сплошь состояла из штампов и штампованных деталей!.. У подруги Артобалевского всё наоборот – исключительное, особенное, существующее в единственном экземпляре.

Илья Сергеевич немного растерялся. У него не было никакого опыта общения с подобными… драгоценностями. Как будто на миг приоткрылась дверь в особую сокровищницу и увиденное ослепило и оглушило его.

И он понимал Артобалевского!.. Жизнь действительно обошлась с ним несправедливо, предложив поменять Катерину на такое уникальное явление природы!

Артобалевский сказал, что позовёт официанта, а так его не докричишься, и ушёл. Илья Сергеевич подумал мельком, что великий продюсер на самом деле очень деятельный человек.

– Вы давно приехали? – зачем-то спросил он у Тамилы. Глаза он держал долу, чтобы не смотреть на неё неотрывно.

– Только сегодня утром, – охотно объяснила Тамила.

– Быстро доехали? – продолжал заискивать Илья Сергеевич.

– Не очень, но дорога приятная. Очень красивая.

– Особенно за Ярославлем, – поддержал Илья. Тамила как раз смотрела прямо на него – со спокойным и немного настороженным достоинством, – и он спросил очередную глупость: – Вам здесь нравится?

– Я пока нигде не была. Я приехала прежде всего, чтобы увидеть Петю.

– Это понятно, – одобрил поглупевший Илья Сергеевич.

– Ну что? – спросил Петя, протискиваясь на своё место. – Мил, чего ты хочешь? Может, клубники? У них есть, я спросил. Слушай, а повариха сказка, да? Мил, тут такая баба готовит! Втроём не обхватишь, на голове кудри и колпак такой советский. В общем, выдающаяся личность. И готовит! Я нигде так не ел, как здесь.

Тамила слушала его и улыбалась.

– Так вот, она сказала, что Илье сейчас подаст, что обещала. Чего она тебе обещала-то?

– Как раз уху и грибы. Я с ней сегодня в лес ходил, – похвастался профессор, несколько обретший почву под ногами. – Целую корзину набрал.

– Да ладно! Что ж ты меня не взял, я бы тоже сходил! Тамилка, хочешь в лес?

– Конечно, хочу, – засмеялась Тамила.

– Водки выпьем?

Илья Сергеевич вздохнул. Он знал, что этим кончится.

– Под сало или под кильку? Сало тоже сама повариха солит, оторваться невозможно. Не сало, а божественная комедия. Я ей говорю, поехали со мной в Москву, вы там всех шефов сделаете. А она говорит, езжай сам в свою Москву, мне и тут хорошо.

Прибежал официант, и стало ясно, что про водку Артобалевский спрашивал просто так, для разговору. Всё было уже заказано – и графинчик, и стопки, и тарелки с закусками, и сокольничьи огурцы, отдельно.

Артобалевский разлил ледяную водку в хрустальные стопки на высоких ножках, Илья раньше никогда таких не видел.

– А кушать что будете? – сунулся официант.

Артобалевский поднял стопку:

– А вот её, мамочку, и буду кушать, – и ловко опрокинул водку в себя. Выдохнул, похрустел огурчиком и сказал официанту доверительно: – Кушать, братец, можно только водку.

Официант убежал.

– Тамил, налить тебе?

– Нет, спасибо.

– А сала? Огурец? Тут такие огурцы!

– Я потом возьму, Петь, правда.

Илья Сергеевич тяпнул водки и тоже захрустел огурцом.

Нужно будет сходить с Ангелом в «Торговлю Гороховых», прикупить огурцов и полкочана капусты, а то так скучно.

– Мы с Милой летом в Италии жили. Так люблю эту страну! Итальяшки разгильдяи, конечно, как наши, но зато еда какая! И красота кругом. В любое место посмотришь, и везде красота.

– А ты поклонник? – уточнил профессор Субботин.

– Чего? Красоты? – И Артобалевский взглянул на свою подругу. – Это точно, поклонник. У меня, знаешь, впечатление, что там все картинки специально поставлены, свет специальный выбран, особенно перед закатом. Сразу ясно, хороший режиссёр ставил. Хотя Венецию я не люблю. Вроде положено любить, а я никак. Ну, один музей мне там нравится! Всего один, представляешь?!

Проверяя своё наблюдение, Илья Сергеевич обратился к Тамиле:

– А вам нравится Италия?

Тамила сказала, что нравится, конечно, и музей в Венеции понравился.

– Хотя там современное искусство, – подхватил Артобалевский, – а я его боюсь, как чумы, этого современного искусства. Я ещё тот ходок по музеям!

– Ты же картины коллекционируешь, – сказал Илья, – современного художника Матвея Вильховского. Я в интернете прочитал.

– Это правда, – согласился Артобалевский. – Мне жена лет пять назад подарила его работу на день рождения. И с тех пор я как бы коллекционер!.. А ты что? Тоже собираешь?

Илья Сергеевич сказал, что не собирает, но картины Вильковского видел, вернее одну.

– Я не знаю, какую ты видел, но у нас внизу в холле была похожая на его работу! Очень похожа! Я не эксперт, конечно, но всякое бывает.

– Она куда-то делась, – сообщил Илья Сергеевич. – Администраторша сказала, что украли.

– Да это я украл-то, – как ни в чём не бывало сообщил Артобалевский, и профессор перестал жевать. – И я не крал, а временно взял без спроса.

– Зачем?! – проглотив, спросил Илья.

– Хочу экспертам показать. Мало ли, может, подлинник! Его тогда сторожить надо, а он в сельской гостинице на стене висит! Да чего ты вытаращился на меня?!

Тамила засмеялась.

– Я директору позвоню, скажу, что на экспертизу забрал. Они сами в жизни экспертам не отдадут. Или отдадут непонятно кому! Ещё на самом деле украдут. А я знаю, кому отдать.

– Она такая ценная? – уточнил Илья Сергеевич.

– Ещё бы! Ну, если подлинник, конечно. Вильховский – самый лучший из молодых. И самый дорогой. Только с ним что-то приключилось, он то ли помер, то ли в сумасшедшем доме. В общем, не пишет, и картин мало. За ними все гоняются. Не только бобики вроде меня, но и настоящие знатоки тоже.

…Не помер он, подумал про художника Илья, а в сумасшедший дом скоро придётся отправить меня.

– А Лилию Петровну Маслову ты знаешь?

– Не слышал. Она художница тоже? Из молодых?

– Ты бы сказал администратору, что забрал картину, и директора предупреди. А то у них общая тревога.

– Это чего-то я не подумал, – согласился Артобалевский. – Я её со стены снял и в машину на заднее сиденье поставил. Мне и в голову не пришло!..

– Вам нравится художник Вильховский? – спросил Илья у Тамилы.

Она сказала, что мало знакома с его творчеством, но то, что видела у Пети, – да, неплохо.

Принесли сиговую уху – непрозрачную, как будто молочную, – официант передал от Клавдии, которая так и не показалась, что в ухе ещё берёзовые почки и ягель. Попробуйте.

Великий продюсер посмотрел, понюхал и заказал и себе кастрюльку. Уху подавали в небольшой эмалированной кастрюльке – с добавкой.

Илья Сергеевич ел, не отрываясь и не глядя по сторонам. Он понимал, что ест неприлично, но ничего не мог с собой поделать. Артобалевский ждал свою порцию и поглядывал на Илью с завистливым интересом. Ещё он разговаривал со своей необыкновенной подругой – он спрашивал, она отвечала.

После ухи принесли судака с грибной подливкой, и это был такой судак, что Илья Сергеевич, подцепив на вилку и отправив в рот кусок, не удержался и застонал.

Артобалевский велел принести ещё одну порцию судака.

– Может, я сюда жить перееду, а? Какая разница, откуда на съёмки и на фестивали ездить, отсюда или из Москвы? Ну его к лешему, офис этот, чего там сидеть-то?.. Мил, переедем?

Тамила сказала, что можно подумать, она не возражает.

Они допили водку и ещё уговорили пузатый чайник с каким-то брусничным чаем и по два куска песочного пирога с морошкой.

Илья Сергеевич попросил пирога с собой. И насыпать в кулёк немного этого самого чаю!

– Оставь людям-то, – развеселился Артобалевский.

– Так это и есть человеку!

– Девочке твоей? А что она обедать не пришла?

Илья сказал, что не знает.

– Они все теперь такие, – сообщил продюсер и посмотрел на Тамилу. – Не едят ничего. Это модно. А уха и пироги – варварство, отсталость и совок.

– Вы вегетарианка? – догадался профессор, и Тамила сказала, что да.

Из номера люкс «Николай Романов» Илья позвонил Ангелу и велел приходить. В ожидании он налил воды в чайник и включил его.

…Зоя Семёновна не любит электрические чайники и кипятит воду на спиртовке. Удивительное дело! Илья быстро посчитал КПД спиртовки и среднее время, за которое можно вскипятить литр воды.

В дверь постучали, и он тут же забыл результат.

– Я принёс тебе пирог с морошкой, – сказал он, как только Ангел вошла. – Девушку Артобалевского зовут Тамила, и она красива просто сверх всякой меры.

Ангел молча слушала.

– Она ничего не говорит первая. Она только отвечает на вопросы и сидит, как будто позирует фотографу. Я даже хотел ей сказать, что здесь никого нет, можно не позировать. Но воздержался.

– Правильно сделал.

– У неё прекрасная улыбка и настороженный взгляд. Она всё время начеку.

Ангел вздохнула и села на полосатую оттоманку.

– Боится его упустить?

– Уверен, что да. Когда я зашёл, она оправдывалась, что приехала. Он говорил, что у него дела и она должна привыкать к этому. Надо сказать, оправдывалась она очень мило. Откуда она узнала, что он здесь, как ты думаешь? Он даже с Лилечкой фотографироваться не стал, чтобы она не выложила снимок в инстаграмм!

– Мало ли, – Ангел пожала плечами. – Секретарша ей сказала.

– Вряд ли секретарша, – заметил Илья Сергеевич. – Особенно если начальник велел никому не говорить. И она тут же сказала, и кому? Его подружке? Чтоб начальник её назавтра уволил? Да, картину Матвея украл Артобалевский. Он просто снял её со стены и поставил в машину.

– Ты шутишь, да, Илья?

– Он решил отдать картину на экспертизу. Чтобы удостоверится, что её написал великий художник, то есть наш Матвей.

Ангел взяла с тарелки кусок пирога и откусила.

– Как вкусно!

Илья спохватился.

– Я забыл про чай! Подожди, не ешь!

Она замерла с куском в зубах. Потом фыркнула и продолжила есть.

– Как это вкусно!.. Боже мой!..

Илья заварил странную смесь, которую ему принесли в кульке из кухни от Клавдии. В чайнике всплывали цветы, длинные травинки, похожие на осоку, и какая-то хвоя. Пахло лугом и земляникой.

Ангел принялась за второй кусок.

Илья уселся напротив и разлил чай.

– Лилию Петровну Маслову Артобалевский не знает и такой фамилии не слышал. Зато он уверен, что Матвей давно умер или в сумасшедшем доме.

Ангел посмотрела на него.

– Картин мало, и за ними гоняются коллекционеры.

Ангел сосредоточенно отхлебнула чаю, обожглась и зажмурилась.

– И к чему это относится? К числителю или к знаменателю?

Илья Сергеевич засмеялся.

– Да в том-то и дело, что невозможно понять! И сократить уравнение невозможно, оно только удлиняется!..

– Но ты понял, что картины Матвея дорого стоят.

– Но я не понял, есть ли деньги у него самого. И сколько. И где они? Имеет ли смысл за них биться, понимаешь?

– В нашей цивилизации имеет смысл биться за любые деньги, – сказала Ангел. – Людей больше ничего не интересует. Только деньги и слава. Слава и деньги.

– Это опять цитата из книги об истории русского крестьянства?

Она встала, отряхнула пальцы о подол платья и пошла за чайником.

Илья, позабыв про крестьянство, как недавно он позабыл про КПД спиртовки, смотрел на неё.

Она была не в привычных глазу чёрных угловатых брюках с карманами по всей длине, а в сером свободном платье почти до полу. Илья Сергеевич отвёл глаза, но не выдержал и опять уставился.

Платье было особенное – женственное, закрытое, и от закрытости соблазнительное. Вокруг шеи шли мелкие кружева, и шея, и без того скульптурная, казалась мраморной, а скулы идеальными. Синева с запястий всё же отмывалась плохо, и они были трогательные, узкие и исцарапанные.

Илья Сергеевич подошёл и взял её за запястье.

Она обернулась.

– Что?

Он притянул её к себе и обнял свободной рукой.

– Нет, не надо, – заговорила она перепуганно. – Зачем?.. Не надо, Илья.

– Подожди, не мешай мне, – попросил он.

Тыльной стороной ладони он погладил её по виску и по ёжику волос. Она закрыла глаза и потёрлась о его руку. Веки у неё были тонкие, как будто чуть голубоватые, и сильно билась жилка на виске.

– Всё равно, – выговорила она. – Не надо.

– Мне не всё равно, – возразил он.

– Ты занят, – продолжала она. – Ты всё время думаешь. И ты просто придумал себе развлечение. Меня.

– Я пришёл к неутешительному выводу, – сказал он и обеими руками взял её за голову. – Люди придуманы или для того, чтобы мучить друг друга. Или для того, чтобы друг друга развлекать. Между этими двумя явлениями ничего нет. Между ними – коллеги по работе, соседи, однокурсники. То есть ничего, равнодушие.

Она у него в руках пристально смотрела и молчала. Жилка билась всё сильнее.

Илье стало жарко и страшно. И немного щекотно – от предвкушения.

– Я хочу сказать, – он поцеловал её, оторвался от неё и продолжил: – что ты меня развлекаешь. Это так важно.

– Да?

– Да.

Они ещё некоторое время целовались.

Очень жарко было в байковой рубашке, подбитой куцым искусственным мехом!..

Она забралась под эту самую рубашку и гладила ладошками его футболку.

…Зачем она гладит футболку?.. Почему она не гладит его самого?…

Он вдруг вспомнил важное. Он давно хотел спросить и всё откладывал, потому что был уверен, что она не ответит, а сейчас точно знал, что ответит.

– Как тебя зовут?

Она усмехнулась очень женской усмешкой и открыла глаза. И посмотрела очень близко. Он немного дрогнул – так близко она была и так сильно он её хотел.

– Агния, – сказала она.

– Красиво, – сглотнув, оценил профессор Субботин.

Наконец она догадалась и стянула с него байковую рубашку.

– Ты не похож на профессора, – констатировала она, рассматривая его. – В крайнем случае ты похож на аспиранта.

– Я сначала был аспирантом, – согласился он, плохо соображая, о чём она говорит.

Длинные пальцы с розовыми ногтями забрались в рукава его футболки и погладили кожу внутри рукавов.

Илья Сергеевич представить себе не мог, что руки и плечи – это такое опасное место!.. В голове всё заволокло красным туманом. Он видел красный туман, а больше ничего не видел.

Агния прижалась к нему ногами и грудью, он перехватил её под спину и стиснул. Она откинула голову и укусила его в подбородок.

– Ну и ладно, – сама себе сказала она. – Я не хотела. Я дала себе слово. Ну и ладно.

– Слово? – переспросил он.

Он чувствовал её колени, обтянутые тонкой шерстью платья, и довольно полные бёдра со всеми выпуклостями и мечтал поскорее до всего этого добраться.

…Это не может быть роман. Все романы начинались одинаково. Никакого красного тумана, боли в затылке и желания раздирать одежды. Просто некий физиологический процесс – так положено, и положено, чтоб процесс доставлял удовольствие. Значит, попробуем это самое удовольствие извлечь. И дальше всё сводилось к извлечению.

…Нет, это не роман.

– Я дала себе слово, что год буду одна. И тут подвернулся ты.

– Всегда кто-нибудь подворачивается.

Она засмеялась и бедром провела по его джинсовым ногам.

Илья подхватил её, прижал и слегка приподнял над полом. Она была довольно тяжёлая и очень горячая.

Они упали на кровать, которая вздрогнула и застонала, и спешно и отчаянно раздевали и гладили друг друга, и он всё никак не мог оторваться от ёжика её волос и от её острого малинового вкуса. Ему было мало, мало, и все попытки насытиться лишь разжигали жажду.

Она то ли боролась с ним, то ли старалась им завладеть, делала что-то особенное, отчего красный туман у него в голове не только густел, но и раскалялся, как плазма. И можно было прикинуть температуру плазмы, но он совершенно забыл, как это делается, и забыл, зачем вообще нужна температура плазмы.

Они прижимались друг к другу в необъяснимом исступлении, набрасывались друг на друга, и невозможно было понять, что они делают – мучают или развлекают друг друга.

Он победил, конечно. В тот момент, когда и должен был победить. Она сдалась.

И в этот момент объяснилось то, что было необъяснимым, – исступление, жажда, мука.

Никакого извлечения физиологических удовольствий!.. В его победе было поровну усилий тела и души.

Она принадлежала ему, и Вселенная принадлежала ему, и раскалённая плазма, и ледяная пустота – всё принадлежало ему, и он принадлежал миру, в котором всё было по-другому, он даже никогда не мечтал о нём, потому что не знал о его существовании.

Он словно смотрел на Вселенную с другой стороны и удивлялся, что она – такая.

Воронка закручивалась и ускорялась, и, побалансировав на краю и цепляясь друг за друга, они всё же ухнули в самую её сердцевину.

И что там было, в эпицентре, Илья никогда и никому не смог бы рассказать. Даже ей, хотя она была рядом.

…Они лежали довольно долго и как-то отдельно друг от друга. Потом он взял её пальцы и подержал. Приподнялся на локте, и она посмотрела на него.

Одновременно они набросились друг на друга, словно требовалась срочная проверка, повторение. Она не сказала ни слова, и он молчал, и в их молчании тоже был особый смысл.

Когда Илья Сергеевич вспомнил, для чего в принципе вычисляется температура плазмы, оказалось, что за окнами темно.

Агния, подвинув его, выбралась из постели и стала жадно пить холодный чай.

– Дать тебе?

– Конечно.

Она принесла ему полчашки, а потом налила ещё.

Он выпил единым духом и уставился на неё.

– Что ты смотришь?

– Ты совершенное произведение, – сказал он глупость, изумляясь тому, что говорит. – Законченное. Тебя нельзя улучшить. Ты абсолютна, понимаешь?

Она покачала головой. Её необыкновенные светлые глаза казались нарисованным художником – у людей не бывает таких глаз.

Илья взял её за плечи и уложил рядом с собой.

Теперь от неё пахло лесными травами и летом.

– Я никогда не видел таких совершенных… – он поискал слово и нашёл не сразу, – творений.

– А, – протянула Агния. – Я поняла. Ты чокнутый профессор в прямом смысле слова.

Ему было важно, чтобы она поняла, что он хочет сказать. Важно, как никогда в жизни.

Он сел на колени, наклонился и взял в ладони её лицо.

– Нет, послушай меня. Ты не красивая.

– Ужас какой.

– Ты совершенная.

Она потрогала его ладони на своих щеках.

– Что с тобой? – спросила она с нежностью, как будто он был маленький мальчик, а она взрослая женщина. – Что ты хочешь сказать?

Он немного подумал, как объяснить получше.

– Ты восхитительная. Ты вся.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Он удивился. Уж он-то знал о ней всё!..

– Нонсенс, – сказал он, чтобы ничего больше не объяснять, и лёг рядом с ней.

…Должно быть, имело смысл сказать, что всё было чудесно и с ней он пережил лучшие мгновения жизни, но он не умел произносить такие глупости. И почему-то был уверен, что она в них не нуждается.

– Я правда дала себе слово, – сказала она и положила его ладонь себе на лицо, на глаза. – Ни в кого не влюбляться. Никому не верить. Не начинать сначала. По крайней мере год.

– Это очень глупое обещание.

– Почему?

– Потому что от тебя это никак не зависит. Ты же не можешь пообещать себе, что сегодня вечером взойдёт луна. Она или взойдёт, или не взойдёт, на её собственное усмотрение. Ты тут ни при чём.

Она помолчала, потом выглянула из-под его ладони.

– Ты думаешь?

Он кивнул.

– Всё равно я не собиралась с тобой… спать.

– Спать, – повторил Илья Сергеевич. – Она не собиралась спать со мной!

– Но ты мне понравился, – призналась Агния и, кажется, покраснела.

– И ты мне понравилась, – сказал он спокойно.

Они просто болтали, и он был уверен, что болтовня не имеет никакого отношения к тому, что только что случилось с ними.

– А что это у тебя за новая теория?

– Какая? – пальцами он легко прищемил ей нос.

– О том, что люди или мучают, или развлекают друг друга.

– На самом деле автор теории – повариха Клавдия. Я рассказал, что мои родители всю жизнь ссорятся и испортили существование друг другу и мне. А она сказала: зато ни одного дня они не скучали. Всё время развлекались.

– Странная теория, – удивилась Агния, пытаясь представить, что было бы с ней, если б её родители каждый день ссорились. Наверное, пришлось бы навсегда уйти из дома и совсем пропасть.

– Я потом подумал и решил, что в этом есть смысл.

– Я тоже потом подумаю и что-нибудь решу, хорошо?

Он перестал хватать её за нос и стал гладить по голове.

– Артобалевский теперь пропадёт, – протянула она задумчиво, следуя странной ассоциативной цепочке. – Подруга его не выпустит.

– Может быть, ему и не нужно вырываться.

– Это ему сейчас не нужно. А время пройдёт?

– Я не знаю, – признался Илья Сергеевич. – Хотя, конечно, любая красота приедается, если это не… совершенное творение.

– Да ну тебя с твоими творениями!..

– Нельзя просто красоту переделать под совершенное творение.

– Говорю тебе, она ему надоест, а деваться будет некуда. – Агния вздохнула и продолжала: – Катерина даже плачет как-то так, что становится понятно, что жизнь у неё кончилась. Она была за ним замужем двадцать пять лет! Я столько на свете не прожила.

Илья Сергеевич улыбнулся в темноте.

– И оказалось, что целых двадцать пять лет прошли напрасно. Просто так! Муж её больше не любит. Дети выросли. Знакомые, когда муж её бросил, бросили Катю тоже.

– Откуда ты знаешь? Она так говорит?

Агния кивнула.

– И получается какая-то чёртова несправедливость!

– Согласен.

– И с Матвеем тоже несправедливость.

Илья сбоку посмотрел на неё. Она покивала.

– Он талантливый художник, да? Оказывается, даже знаменитый! И вдруг заболевает какой-то неведомой болезнью и не может писа ть! Он никому не нужен, сидит на берегу и думает о чём-то. Он же ни на что больше не годен! Так бывает со всеми талантливыми людьми, они приспособлены только для чего-то одного.

– Согласен, – повторил Илья.

– Он сам себе больше не нужен, – объясняла Агния серьёзно. – Ему незачем жить, а недавно ещё было зачем! И это очень несправедливо.

– Он кормит собаку, – вспомнил Илья.

– Какую собаку?

– Ту, которая ждёт его возле Зоиного магазина. По вечерам она прибегает сюда, и он её кормит.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел в окно. Можем вместе посмотреть. Который час?

Агния поднялась и подошла к окну – высокая и сильная, немного серебристая от осеннего лунного света, совершенное творение. Он стал у неё за спиной, обнял за плечи и положил подбородок на бритую тёплую макушку.

Они стояли у окна, смотрели в тёмный парк и думали вовсе не о Матвее и собаке.

– Почему ты больше не пишешь в блокноте?

– Пока нечего.

– Жалко, – вздохнула она.

– Почему?

– Мне так нравится, как ты пишешь! Как курица лапой. И делаешь умное лицо.

– Оно у меня от природы умное, – заметил Илья Сергеевич, целуя Агнию в висок.

– Тебе вправду кажется, что я красивая?

Он хотел опять прочесть небольшую лекцию о её совершенстве, но движение снаружи привлекло его внимание. В белых языках тумана кто-то шёл, как вброд, появляясь в свете из окон и вновь пропадая в темноте.

– Там кто-то есть, – зашептала Агния. – Во-он, смотри!

– Я же тебе говорю, – тоже шёпотом ответил профессор. – Матвей кормит собаку.

Он дотянулся до щеколды – в номере люкс «Николай Романов» на окнах были щеколды, – осторожно повернул её и, сильно и неслышно дёрнув, приоткрыл окно.

В комнату ворвался холод, запах сырых листьев и дальний шум леса.

Ничего не было видно. Лес шумел, и ветер завывал в старинных печных трубах – негромко, но словно с угрозой.

– Где он? – на ухо Илье спросила Агния.

Он чувствовал её губы на своём ухе и смотрел вниз.

Ещё тень мелькнула в стороне и пропала, потом мелькнула ещё раз.

– Где ты? – негромко позвали снизу. – Иди сюда!

Ветер налетел, и лес сразу сильно и тревожно зашумел.

Произошло движение, раздался резкий звук, потом всхлип или стон.

Илья рванул на себя раму.

– Эй! – заорал он во всё горло. – Что там происходит?! Матвей!

Чёрная тень метнулась в одну сторону, потом в другую.

– Матвей!..

– Что случилось? – испуганно спросила Агния. – Я ничего не вижу.

Он схватил джинсы, кое-как втиснулся в них, нацепил рубаху и полез в окно.

– Ты что?! Второй этаж!

Но ему некогда было идти по лестнице!..

Держась руками, он вылез на полукруглый холодный парапет. Водосточная труба, которая могла ему помочь, была через два окна. Лицом к стене, нащупывая босой ногой опору, он шагнул раз, потом другой, изловчился и перехватил руками жестянку подоконника.

Агния торчала в окне – тёмный силуэт.

Илья добрался до трубы, пристроил голую ступню на ледяное металлическое кольцо, упёрся, обнял трубу, примерился, побалансировал и спрыгнул.

– Матвей, ты где?!

Ничего не было видно. Света из окон первого этажа не хватало, он едва доставал до детской площадки.

Ветер качал качели, они поскрипывали.

Уить, уить.

Илья побежал по лужайке мимо площадки в сторону леса. Ему казалось, что он бежит в озере из чернил и не двигается с места.

Он споткнулся, упал на колени и локоть, охнул, перекатился, повернулся и понял, что споткнулся о тело.

Матвей лежал лицом вниз, вытянув руки по швам.

Трудно дыша от боли, Илья подполз и перевернул его.

Матвей – или то, что было раньше Матвеем – медленно и нехотя, словно стараясь не пугать, перекатился на спину. Голова свалилась набок.

– Матвей? – позвал Илья.

Ему страшно было смотреть и трогать его. Пересиливая себя, он всё же наклонился и посмотрел и потрогал за руку.

Распахнулась кухонная дверь, залив жёлтым светом чёрную траву, вспыхнул над крыльцом фонарь, выскочили люди.

– Я не знаю, жив он или нет, – стоя на коленях, сказал Илья этим людям.

Кто-то вскрикнул, побежал, зажглись фонари.

– Илья, – говорили сверху, – вставай.

Вокруг кричали и двигались.

– Мужики, давайте его в машину и в больницу. Ну! Кто там?! За руки, за ноги! Взяли!.. Где здесь больница?.. Я знаю где, пустите! Нельзя трогать! Врача надо!

Запричитала какая-то женщина.

– Господи помилуй, никак и этого убили! Что ж это делается, люди?! Помогите! Нас тут всех переубивают!

Илья потянулся и потрогал голову Матвея – или того, кто раньше был Матвеем. Илья точно помнил, что у Матвея были светлые волосы, а сейчас они казались тёмными. На пальцах осталась липкая и тёплая чернота.

– Илья, не трогай его! Вставай!..

Кто-то велел женщине замолчать, и она послушно перестала голосить. Засигналила машина, два расширяющихся световых ствола как будто упали сверху на лужайку.

– Так, подняли его! За плечи и за ноги! Раз-два! Взяли!

Тело Матвея подняли, руки свесились и потащились по траве.

Хлопнули двери, заревел двигатель, свет задвигался, то приближаясь, то удаляясь, и вскоре исчез.

Илья Сергеевич медленно поднялся с колен.

– Кто его так? – спросили рядом. – И за что?

– Да был бы жив!

– Да где ж он жив, когда полголовы нету!..

– Илья, – тихо позвала рядом девушка. Её имя он позабыл. – Он умер, да?

– Я не знаю.

– У тебя руки в крови.

Он посмотрел на свои ладони, повернул так и сяк.

– Куда его повезли-то?

– Да тут в двух шагах больница.

– Что толку от этой больницы! В Ярославль нужно. А до Ярославля далеко, да ещё в потёмках!

– Ох, бедолага! На кого это он тут набежал? У нас сроду спокойно было!

Илья Сергеевич оглядел людей.

Агния в платье и беленьких гостиничных тапочках стояла, свесив руки. Губы у неё кривились, словно сами по себе. Клавдия курила толстую папиросу и качала головой. Лилечка и Ванечка испуганно смотрели по сторонам и даже не предлагали никому сделать селфи. Николай Иванович стоял по стойке «смирно» неподалёку от Катерины, которая закрывала меховым шарфом лицо. Администраторша трясущимися руками тыкала в кнопки телефона.

Чёрная лохматая собачонка крутилась между людьми и время от времени принималась заливисто и злобно брехать.

– Пошла вон! Замолчи! Кому говорю!

– А как его, бедолагу?

– Да как! Небось дали по голове!

– Может, он сам упал, да и ударился обо что-то!

– Что такое вы говорите!

Илья слушал людей, и голоса больно отдавались в черепе, как грохот взрывов.

…У Матвея было воспаление паутинной оболочки мозга, и он не мог слышать звуки и видеть свет. Он сидел в темноте, зажав уши подушками.

…Он где-то потерял своих – старого шкипера и его коричневую обезьяну – и не мог их найти, и не знал, где искать.

…Где сейчас сам Матвей?

– Чего тут у вас? – деловито спросил Артобалевский.

Илья оглянулся, и Катерина оглянулась тоже. Он подошёл со стороны кухни, на плечи его была накинута куртка, подбитая блестящим мехом, он курил и щурился от дыма.

– Нападение на отдыхающего, – проинформировал Николай Иванович. – Покушение на убийство.

– А?! – изумился Артобалевский. – Какое покушение?!

– Кажется, Матвей погиб, – сказала Катерина в мех. – Он с нами вместе всегда завтракает. Симпатичный такой парень.

– Да чего вы все несёте-то?! Кать? Илья?!

– Матвей Вильховский, художник, – сказал Илья. – Я у тебя за обедом о нём спрашивал. Ты собираешь его картины. Кто-то ударил его по голове.

Артобалевский длинно присвистнул.

– Совсем убили? Или нет?

– Ранение, конечно, значительное, – сообщил Николай Иванович строго. – Орудие преступления бы поискать, нужно только утра дождаться. Товарищи, полицию кто-нибудь вызвал?.. Позвоните в полицию, товарищи!

– Куда его повезли? – деловито спросил Артобалевский Субботина. – Ты чего молчишь, в кому впал? Кать, куда повезли мужика?

– В больницу, Петя. Здесь сельская больница, за плотин-кой направо.

– За какой ещё плотинкой! Кто с ним поехал?

– Ох… охранник наш машину подогнал, погрузили его, да и повезли, – прорыдала администраторша, – и племянник мой с ними поехал, он у нас тоже охранником служит. Господи, помоги им!

– Кто знает, где больница? Кать?

Она кивнула, не выныривая из меха.

– Пойдём, покажешь, – велел Пётр.

Тут Илья вдруг сообразил, что ещё ничего не кончилось. Матвей может быть жив!

Или не может?..

– Я с тобой, – сказал он Артобалевскому.

– Башмаки надень и догоняй, – велел тот. – Как ты здесь босиком оказался, мать твою за ногу?!

– В окно вылез.

Артобалевский кивнул, как будто это было в порядке вещей – вылезать по ночам в окно на втором этаже.

– Кать, давай шевелись!

Всё вдруг пришло в движение, как будто Артобалевский был пароходом, поднявшим большую волну. Широким шагом он пошёл по лужайке, за ним, спотыкаясь, бежала его жена. Илья схватил Агнию за руку и потащил за собой. Через кухню они влетели на лестницу и ворвались в номер.

Словно от этого могло зависеть хоть что-то, Илья затолкал ноги в кеды. Ноги были мокрые и не лезли, от нетерпения и ярости он рычал.

– Где моя куртка?

Агния подала ему куртку.

– Запри дверь и не выходи никуда.

Она кивнула, соглашаясь.

Он выскочил в коридор, и она тут же выскочила следом за ним.

– Я с тобой.

Он не стал спорить.

– Где эта больница, ты знаешь?

– Найдём, – бросила на ходу Агния.

Возле эркера уже стояла полицейская машина и негромко переговаривались какие-то люди.

Илья приостановился.

– Зое Семёновне позвоните, экскурсоводу, – попросил он, ни к кому не обращаясь. – Прямо сейчас.

Люди смолкли и проводили его глазами.

Больница и впрямь была сразу за плотинкой. Над крылечком в две ступеньки горел жёлтый фонарь, во дворе стояла машина с распахнутыми дверями.

Илья взбежал на крыльцо, и навстречу ему из больнички словно вывалился Артобалевский.

– Ну, жив пока, – говорил он в телефон. Свет отражался от бритого черепа. – Но надежды мало. Так говорят. Да чего тут есть, ничего нет, сельская больница!

Свободной рукой он взял Илью за плечо и повернул, заставив идти рядом с собой.

– Да, добро, жду! Не ходи туда, – велел он Субботину. – Их там двое всего, я имею в виду персонал, фельдшерица и медсестра, по-моему. Им сейчас мешать никак нельзя. Им продержаться надо.

Следом вышла Катя и тихо притворила за собой дверь.

– Позвонил, Петь? – буднично спросила она.

– Позвонил. Ждать надо.

– Будем ждать, раз надо.

– Он точно жив? – подала голос Агния.

– Пока жив, девочка, – отозвалась Катя. – Но в тяжёлом состоянии. Будем надеяться.

Пинком ноги Артобалевский захлопнул дверь машины.

– А где эти гаврики, которые его привезли? Вот на этой тачке? Там, что ли, торчат? Кать, пойди выгони их!.. Нечего там торчать!

– Иди сам и выгони.

– Ничего без меня не можешь, – злобно выговорил Артобалевский. Тем не менее взбежал на крыльцо, дверь проскрипела, и через некоторое время из больницы вывалились охранники и великий продюсер за ними. Илье показалось, что Пётр держит их за шкирки.

– Все расходятся по рабочим местам и занимают оборону. Дежурным по штабу назначаешься ты, – он ткнул пальцем в младшего, с войлочными щеками. – Значит, действуешь так. Ничего ни у кого не спрашиваешь, понял, да? Звонишь директору и ясно излагаешь, что случилось. Случилось следующее – покушение на убийство отдыхающего. Отдыхающий тяжело ранен, но пока жив. Пусть директор поднимает местное МЧС. Из Москвы придёт борт, он должен где-то сесть. Нужен свет и ровная площадка. Всё понял?

Мальчишка кивнул.

– Запиши мой телефон. Нет, лучше давай свой номер, я на него позвоню, у тебя определится. Выполнишь и доложишь.

Мальчишка ещё раз кивнул. Щёки у него покраснели.

– Всё, с богом.

– Какой вертолёт ночью, Петь? – негромко спросила Катерина. – Они по ночам не летают.

– Летают, когда надо, – огрызнулся её муж. – Военные и медицина, знаешь, не только в светлое время на службе! А этот парень правда Вильховский?

Илья кивнул.

– То есть он не помер и не в сумасшедшем доме?

Илья улыбнулся.

– Сам сказал, что жив пока.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – быстро сплюнул Артобалевский. – Кто мог так его угостить? И за что?

– Я тебе потом скажу.

– А ты знаешь? – не поверил Артобалевский.

– Сейчас знаю, – кивнул Илья Сергеевич. – Пока его не ударили, не знал.

– Как?! – вскрикнула Агния.

– Не кричи, девочка, – поморщился продюсер и оглянулся на двери больнички. – Лишь бы прямо сейчас не помер, а там ничего, вытянут его.

– Откуда ты знаешь? – прицепилась Катерина. – Вот всё ты на свете лучше всех знаешь!

– Да, Кать, знаю! Я, Кать, реальный человек и реальную жизнь живу! И за всё отвечаю, больше некому отвечать!.. Между прочим, ехать сюда была твоя идея! Никого нет, никто не узнает, всё тихо-спокойно! Поговорим и обсудим! – передразнил он. – Обсудили, мать твою!

– Не ехал бы, мать твою!

– Да не хотел я ехать!.. Всё твои заходы! Лучше бы в Москве сидел, честное слово! И разговаривать с тем же успехом мы могли в редакции журнала «Татлер»! А подружки твои все рядом бы стояли, в рот смотрели, фотографировали и сразу в интернет выкладывали!

– У меня нет подружек, Петь!

Он махнул на неё рукой.

Катерина полезла в карман, достала плоскую серебряную фляжку, отвинтила крышку и хлебнула. Потом протянула мужу, он тоже хлебнул, изрядно. Внутри фляжки побулькало. Он тщательно завинтил крышку и сунул фляжку Кате в карман.

Агния быстро посмотрела на Илью.

– В общем, жалко парня, – помолчав, констатировал Артобалевский. – Хороший художник, да, Кать?

– Он гениальный художник, а не хороший.

– У тебя все гениальные.

– Петь, у меня не все гениальные! Но этот – гений, я тебе точно говорю.

По пустынной улице зазвучали шаги – человек бежал изо всех сил. Илья оглянулся. Он знал, кто это бежит.

В больничный дворик влетела Зоя, наткнулась на Артобалевского, как слепая, ринулась опять бежать, и он её перехватил.

– Тихо, тихо!..

– Пусти меня!

– Тихо, сказал!

Она билась и вырывалась. Подошла Катерина и взяла её за руки.

– Тише, Зоя. Не шумите.

– Туда нельзя. Незачем. Слышишь? Там всего два человека, и они… стараются. Им рану нужно промыть, обезболивающее дать, перевязать, кровь он теряет. – Артобалевский потряс Зою за плечи. – Дай им работу сделать. А потом будешь причитать.

Зоя вся тряслась так сильно, что прыгали на носу очки.

– Он умрёт, да?

– Дура, – спокойно сказал Артобалевский. – Чего ты каркаешь?

– Ему нельзя умирать, – выговорила Зоя, – он самый лучший человек на свете.

– Значит, не умрёт, – заключил Артобалевский, твёрдо глядя ей в глаза. – Кать, дай ей глотнуть.

– Зачем же его? – спросила Зоя. – Его-то уж точно нельзя! Без него всё пропадёт.

– Значит, не пропадёт. Глотни, глотни. Ну, разом!..

В кармане у него зазвонил телефон. Он кивнул Катерине, она подошла и вместо него взяла Зою за плечи. Он негромко разговаривал и расхаживал вдоль крыльца. Свет фонаря взблёскивал на бритой голове.

– Летят, – буднично доложил он, сунув телефон в карман. – Ждём. Ну, где этот чудило, директор-то? Садиться куда будут?

Он вдруг обнял Катерину и прижал к себе. И она обняла его, и они так немного постояли, обнявшись.

Потом Артобалевский снова легонько потряс Зою за плечи.

– Всё уже делается, – сказал он с нажимом. – И ты раньше времени волну не гони. Ему сейчас помогать надо, а не мешать. Пойди, соберись. Вещички там, всякое такое. Ты же с ним полетишь?

Кажется, Зоя немного пришла в себя. Она первый раз посмотрела осмысленно и пожала Артобалевскому руку.

– А ты, девочка, говоришь – кино про попов, – непонятно сказал Пётр Агнии. – Вот тебе и кино.

– Зоя, мне нужно попасть в комнату Матвея у вас в магазине, – попросил Илья. – Откроете мне?

– Открыто там. Я как раз в мастерской шила, когда… – лицо у неё напряглось, заходили желваки, но она справилась с собой, – когда мне позвонили. Я и побежала. Всё там открыто.

– Кать, сходи принеси мне свитер, холодно. – Жена посмотрела на него. А он на неё. – Что такое?!

Тут он сообразил и, кажется, смутился. Это было странное и невероятное зрелище – смущённый Артобалевский.

– Я сбегаю, у нас есть! – встряла Агния пылко. – Я сейчас, три минуты.

И она бросилась бежать.

Илья подумал, что тоже помчался бы за свитером для Артобалевского. За водкой, сигаретами, за чем угодно.

…Вся надежда только на этого человека. И они готовы были ему служить – как угодно. Он единственный, кто сейчас мог помочь, и он помогал!.. Остальные в эту секунду просто ждали. Боролись двое – умирающий Матвей и спасающий его Артобалевский.

…Почему так получилось? Кто так решил?..

– Старый шкипер и коричневая обезьяна, – пробормотал Субботин. – Зоя, давайте мы с вами правда соберёмся. Времени не так много.

– Кать, иди тоже. Холодно и поздно уже совсем.

– Ты, Петь, последний разум потерял. Никуда я не пойду.

– Мы сейчас, – пообещал Илья Артобалевскому. – Скоро вернёмся.

На плотинке им навстречу попались Клавдия и Николай Иванович. Она летела, как быстроходная, хоть и тяжеловесная машина, Николай Иванович едва поспевал за ней.

– Чего там? – издалека закричала Клавдия. – Жив, нет?

– Жив, – быстро сказал Илья.

– Пётр Петрович с супругой там, у пострадавшего? – осведомился Николай Иванович, слегка задыхаясь.

В стиснутой со всех сторон шкафами крохотной прихожей Илья подождал Зою. Она собиралась минуты три.

– Я готова.

Он ничего не стал ни спрашивать, ни уточнять. Готова, и отлично.

Если с Матвеем всё будет хорошо, остальное не важно. А если он не справится, ей ничего не понадобится.

– Зоя, проводите меня в магазин. Я посмотрю кое-что, и вы запрёте дверь.

– Я не могу, – испугалась она. – Как же я пойду! А вдруг опоздаем! Его без меня увезут!

– Не увезут, – сказал Илья. – Его никуда не увезут без вас!..

Она упиралась и не шла, Илья Сергеевич несколько раз повторил ей, что вертолёт они уж точно услышат и в случае чего Артобалевский позвонит. В конце концов он её заставил. Она быстро пошла в сторону «Народного промысла», поминутно оглядываясь на плотинку.

В Сокольничьем никто не спал, по всему селу горели огни. Машина подлетела к ярко освещённому эркеру, возле которого толпился народ, завизжала тормозами.

– Лучше б ты меня наказал, – бормотала Зоя себе под нос. Вытертый цветной рюкзачок прыгал у неё на спине. – Его не за что! Разве можно его наказывать? Он же добрый, самый добрый, нет таких больше. Всех жалеет. Себя никогда не жалел, а всех жалеет. За что ты его? Да ещё по голове? У него такая голова светлая, и чего там только нет. А чего ещё будет! Зачем ты так с ним? Убил бы меня, да и всё. От меня толку никакого, пустоцвет, лгунья. А он?..

Илья сбоку посмотрел на неё и всё же спросил:

– Вы к кому обращаетесь?

Она замолчала.

Задняя дверь в магазинчик была распахнута настежь, свет падал на охапки листьев и неподвижные стволы деревьев. Возле двери лежала чёрная собачонка. Завидев их, она вскочила и зарычала, а потом залаяла, припадая на короткие лапы.

Илья сразу поднялся на второй этаж. Здесь тоже горел свет и было холодно. Он огляделся и перевёл дыхание.

В центре большой квадратной комнаты стоял стол, заваленный чем попало – бумагами, лоскутами, катушками ниток, лентами, обрывками кружев, карандашами и книжками. Глухо зашторенные окна выходили на две стороны. Возле одного из окон притулилась ножная швейная машинка с прикрученной лампой. С машинки свисала какая-то работа, которую, должно быть, и делала Зоя, когда ей позвонили. На древнем диване с ковровой спинкой лежали подушка и лоскутное одеяло, огромный ком, в углу сидел ещё более древний медведь неопределённого цвета. От старости все швы на медведе расползлись, изнутри точилась жёлтая труха.

Илья Сергеевич потрогал медведя.

Против воли он всё время прислушивался, надеясь расслышать вертолёт, и от этого плохо соображал.

…Лети, говорил он вертолёту, ну где же ты? Если ты прилетишь, мы сможем надеяться. Лети давай!..

…Тёмные ночные леса до самого горизонта, и за горизонтом тоже леса. Слабо освещённые нитки дорог. Широченная неприступная река, и её тоже нужно перелететь, преодолеть. Здесь почти ничего не изменилось с тысяча семьсот восемьдесят пятого года, и непонятно, постоянно время или дискретно, и можно ли оказаться внутри его!

…Лети, сказал Илья вертолёту. Мы тебя ждём. И здесь у нас время идёт в одну сторону и скоро может закончиться, иссякнуть.

Он вздохнул и спросил у Зои, которая с изумлением оглядывалась по сторонам, словно ничего не узнавала в этой комнате:

– Матвей принимал лекарства?

Она кивнула.

– Где они? Зоя!

Она показала на маленький столик.

– И в гостинице у него тоже есть. Он же здесь не всякую ночь ночевал.

– Почему он не жил тут постоянно?

– Чтоб мне хлопот поменьше, – сказала она и улыбнулась. – Да и Лилия Петровна бы не одобрила, если б узнала. Но она не знала!

– Я это уже слышал.

Илья подошёл к столику и стал перебирать белые аптечные баночки.

– Это всё его лекарства?

Она опять кивнула.

– Я их заберу, – сказал Илья. В лекарствах он ничего не понимал.

– Как же, – заволновалась Зоя, – заберёте, а ему понадобятся!

– Ему в больнице выпишут, – успокоил Илья. – Он их здесь покупал или с собой привозил?

– И сам привозил, и Лилия Петровна привозила, если он подолгу в Сокольничьем задерживался. У нас тут таких лекарств не бывает, это всё иностранные!..

– Иностранные, – повторил Илья.

– Бежать надо, – торопилась Зоя. – Опоздаем. Я тогда пешком в Москву пойду. Далеко, долго буду идти.

– Мы не опоздаем.

Он ещё раз оглядел комнату.

– Илья! – закричали снизу. – Где ты?

– Мы здесь, – отозвался он. – Наверху! Поднимайся!

По лестнице затопали ноги, и ворвалась запыхавшаяся Агния.

– Артобалевский сказал, минут пятнадцать, – выпалила она и облизала губы. И привалилась спиной к косяку. – Садиться будут на луг, который за гостиницей. Туда подогнали машины, всё осветили. И прожектор подключили, чтобы с воздуха было видно.

Илья в последний раз оглядел комнату и вдруг зацепился взглядом за что-то знакомое. В один шаг он подошёл к столу и вытащил из-под лоскутов и обрывков чёрную папку с белой наклейкой. На наклейке было красиво выведено «Господину Субботину».

Это была та самая папка, которую ему передал директор. Та самая, что пропала у него из номера. Она была пуста.

– Откуда она здесь?

Зоя уже начала спускаться по лестнице, остановилась и оглянулась. И продолжила спускаться.

– Зоя! Откуда здесь эта папка?

– Да Матвей забрал, – объяснила она с досадой, словно удивляясь, что Илья не может понять такой простой вещи. – У вас из номера и забрал. Он к вам зашёл, увидал папку, открыл, читать стал. Ну и забрал её! Сказал, много чего там про людей понаписано! Вдруг кто-нибудь прочитает, кому читать это не положено? Людям всю жизнь испортит, навсегда.

– Как он попал ко мне в номер?

– Не знаю как, зашёл, должно быть. Ну, конечно, зашёл. Вы к нему постучали, а он не открыл. Он потом к вам пошёл, у вас открыто было. Он и стал из папки читать.

– Зоя! Где бумаги, которые там были?

– Мы сожгли! – И она пошла по ступенькам. – Вон, на первом этаже, в голландке. Я растопила, Матвей все бумажки вытащил и пожёг по одной.

Илья Сергеевич швырнул папку обратно на стол, на секунду прижался лбом ко лбу Агнии и, подталкивая её перед собой, побежал вслед за Зоей.

Вертолёт работал винтами, в разные стороны летел песок. Лица секли мелкие камушки, трава и ветки. Люди жмурились, закрывались руками и шапками, сдёрнутыми с головы. Кто-то что-то кричал, но ничего не было слышно за шумом двигателей. В свете многочисленных автомобильных фар Артобалевский что-то говорил и жестикулировал – он нацепил наушники с гарнитурой, – его слушали свесившийся из кабины пилот и человек в синей эмчеэсовской форме. Дослушав, пилот захлопнул дверь. Артобалевский содрал с бритой головы наушники и сунул мужику в форме. Тот забрался в вертолёт. Артобалевский, налегая плечом на плотный поток воздуха и чуть не падая, пошёл от вертолёта в сторону.

Двигатели изменили такт, лопасти вращались всё быстрее, машина вдруг как будто присела, оторвалась от земли, качнулась вперёд, словно набычилась, и пошла, быстро и плавно набирая скорость.

Люди стояли, задрав головы.

Звук двигателей занимал всё небо и весь воздух, мигали бортовые огни, тонкие деревца гнулись, и по тёмному озеру, время от времени возникающему во всполохах вертолётных огней, пошла мелкая зыбь.

– Ну, помогай Господь, – пробормотала рядом Клавдия, когда рокот затих и огни пропали за лесом. – Что же это делается-то, а?..

И побрела прочь, тяжело переставляя обычно лёгкие толстые ноги.

Артобалевский закурил и сел на землю. Его с разных сторон обходили люди.

Подошла Катерина и села на землю рядом с ним.

– Встань, Кать, земля холодная.

– Мне, Петь, детей не рожать.

Он сунул ей свою сигарету, она затянулась и вернула ему.

– Ты такой молодец, – сказала она.

– Да ладно.

Илья Сергеевич взял за плечо Агнию, которая всё смотрела в небо. Не оглядываясь, она накрыла ладонью его руку и прислонилась к нему спиной.

– Где они садиться-то будут, Петь?

– В Склифе, где ещё.

– Документы она хоть взяла, эта Зоя?

– Откуда я знаю, Кать! Денег я ей в карман сунул. Там не так чтобы много, но перебиться хватит.

Катерина посмотрела на него, хотела что-то сказать, даже губами пошевелила, и не стала говорить.

– Илья, – позвал Артобалевский, – чувствую, должны мы водки выпить, а? Ты как?

– Давай выпьем, – согласился Илья Сергеевич. – Как ты вертолёт добыл, Пётр Петрович?

Артобалевский махнул рукой, поднялся и потянул с травы супругу.

– Если при моей работе ещё и вертолёт не добыть, тогда, выходит, кто я такой?! Пустое место и жизнь зря прошла?

– Твоя жизнь не зря прошла, – сказала Катерина твёрдо.

Очень быстро они напились – после второй стопки это стало совершенно очевидно. Женщины принялись рыдать, а мужчины брататься.

– Постой, с чего мы так надрались? – спросил Илья Сергеевич при последнем проблеске разума. Он дотянулся до бутылки и посмотрел её на свет. Там оставалось примерно две трети.

– От нервов, – сказала Катерина, всхлипывая. – Девочка, не пей больше, пить вредно.

– Я не буду, – пролепетала Агния и залилась слезами.

Артобалевский курил, сыпал пепел на белоснежную рубашку, тыкал окурки в блюдца, и никто не говорил ему ни слова и замечаний не делал.

Сегодня ему можно всё, что угодно. И не важно, знает он сам об этом или нет. Главное, об этом знали все окружающие, весь мир.

Абсолютно пьяный Илья Сергеевич спросил у Артобалевского, где его русалка. Если бы он не был так неприлично пьян, ни за что бы не спросил.

– Спит, – сообщил Артобалевский, – прикинь? У неё режим, прикинь?

– Да ну-у-у, – не поверил профессор.

– Ну-у-у-у, – передразнил продюсер. – Я знаю, что говорю!.. Пьёт какие-то таблетки из водорослей, на лицо маску, через пять минут – готово! Хоть из зенитки пали, ни за что не проснётся! Вот здоровый организм, а?!

– Молодой, – поддержала его супруга.

– Она меня день и ночь караулит. – Артобалевский опрокинул ещё стопку. – А сейчас всё проспала. Вот так может быть? А вдруг мне бы тоже… по башке… кто бы тогда… со мной… стал… возиться?..

– Я стала бы, – сказала Катерина и опять зарыдала. – Петенька, не надо по башке, береги себя, пожалуйста! У нас же дети!

– Дети? – осведомился Артобалевский. – Какие дети?

– Наши, – прорыдала Катя. – Наши с тобой дети.

– А! Про наших детей я помню. Надо им позвонить. Кать, ты им сегодня звонила?

– Петь, я им каждый день звоню!

– А матери моей звонила?

– И матери звонила. Она думает, что мы отдыхать уехали.

– А мы куда уехали? – поинтересовался Артобалевский.

– Разводиться, Петь!

– А! Про развод я помню. Иди спать, Кать, я сейчас приду.

– Куда?! Куда ты придёшь?

– К нам. А куда я должен идти?

Илья Сергеевич при самом последнем проблеске сознания понял, что это плохо кончится.

– Давай я тебя провожу, – предложил он Артобалевскому. – В каком номере ты живёшь?

– Не нужно меня провожать, я сам дойду! Отлично всё будет!

Артобалевский жил в люксе под названием «Александр Третий».

– Как ты думаешь, – спросил профессор Субботин, подтаскивая продюсера к двери, – почему мой царь назван по фамилии, а твой по порядковому номеру?

– Какой царь?

– Где твой ключ?

– Чёрт его знает.

– Потерял?

– А он у меня был?

– Давай стучать, – предложил профессор, и продюсер охотно согласился.

Они стучали и шумели долго и не слишком прилично.

– Никто не открывает, – констатировал Илья Сергеевич.

– А кто там, внутри? – вопросил продюсер.

– Твоя подруга!

– А! Про подругу помню. Я пока к жене пойду. Чего мы тут с тобой торчим ночью посреди коридора?

Илья Сергеевич поволок Артобалевского в другое крыло и сдал с рук на руки Катерине.

По дороге к себе он пытался сообразить, зачем они на самом деле ломились в чужую дверь, если можно было сразу пойти к Катерине.

Илья проснулся, точно зная, что впереди у него длинный и трудный день. Он помнил наперечёт дни, когда просыпался с таким определённым знанием и ясной головой – перед защитой докторской и перед несколькими самыми ответственными выступлениями.

Он не волновался и ни в чём не сомневался. Он был собран и абсолютно уверен в себе.

Агния спала рядом, привалившись к нему тёплой попой, и он немного полежал неподвижно. Ему жалко было её будить.

– Девочка, – сказал он в конце концов, осторожно повернул голову и поцеловал её, куда пришлось, – просыпайся. Нужно вставать.

Она проснулась мгновенно и тут же хрипло спросила:

– Что случилось?

– Ничего не случилось. Утро.

– А Матвей?

Илья поцеловал её ещё раз.

– Я пока ничего не знаю. Мы сейчас всё выясним.

Она резко села, потрясла головой и потёрла руками бледное лицо. Даже после сна она была бледной.

Илья немного полюбовался на неё, как бы сожалея, что ему предстоит надолго, на целый день обо всём забыть – о том, какая она красивая, совершенное творение, о том, как она дышит, о том, какие у неё пальцы и щёки.

– Илья, за что Матвея пытались убить?

– Я тебе всё расскажу.

– За его работу? Или за деньги, о которых ты вчера говорил?

– За кеды, – непонятно сказал Илья и ещё раз поцеловал её. – За кеды и необыкновенную память.

Он встал – Агния следила за ним, в глазах у неё сквозила тревога.

Илья открыл воду в ванну – она ровно и мощно загудела – и достал свежую футболку. В его свитере вчера ушёл Артобалевский, а клетчатая рубаха на куцем меху была вся в бурых пятнах засохшей крови. Илья снял её с вешалки, куда зачем-то вчера повесил, и кинул в угол за диван.

– Хочешь, принесу толстовку? У меня их тьма, – предложила Агния.

– Твоя толстовка на меня не налезет.

Агния выбралась из кровати.

– Не льсти себе, – хмыкнула она и поцеловала его. – Они все мужские, размер три икс эль.

– Ах да, – вспомнил Илья Сергеевич, – точно. Магазин «Ночные волки»!

Пока он принимал душ и с особой тщательностью – как перед боем – брился, Агния притащила две одинаково дикие толстовки. На одной был череп, а на другой иероглифы.

– Что здесь написано? – осведомился профессор Субботин.

Агния сказала, что не имеет представления.

– Плохо, – констатировал он. – Всегда лучше знать, что на тебе написано, чтобы не попасть впросак.

И натянул иероглифы.

– Подожди, дай я ценник оторву, – Агния полезла к нему за шиворот. – Послушай, профессор, ты мне вот что скажи. – Она возилась у него за плечом. – Больше никого не убьют?

– Нет.

– И ты знаешь, кто это всё делает?

– Да.

– И знаешь зачем?

– Да.

Она ещё немного повозилась и показала ему оторванную бирку.

Илья обнял её, прижал к себе, поцеловал в бритую горячую макушку.

– Самое главное, чтобы Матвей выжил, – сказал он, и голос у него дрогнул. – Впрочем, от нас это не зависит.

Она покачала головой – нет, не зависит – и с сочувствием посмотрела ему в лицо.

– Приходи в ресторан, – распорядился Илья Сергеевич.

– Мы же вчера страшно напились, – спохватилась Агния. – В ресторане! Я совсем забыла! Артобалевский еле на ногах стоял.

– Мы не напились, – возразил Илья Сергеевич. – Это называется – компенсаторные реакции головного мозга. Мы устали, замёрзли и перенервничали. Вот и всё.

– Не знаю, как ты, – сообщила Агния с некоторой гордостью в голосе, – а я страшно напилась.

Илья сбежал по лестнице. Он решил, что сначала непременно позавтракает и только потом примется за свои многочисленные дела, но одна мысль не давала ему покоя, и он хотел прямо сейчас убедиться в своей правоте.

– Олег Павлович приехал? – спросил он администраторшу, и та закивала.

– На месте, на месте. Ждёт, просил сразу вас к нему приглашать!..

…Ну уж нет. Я приду, когда мне будет нужно, чего теперь меня приглашать!..

– Илья Сергеевич, можно вас на минуточку?

Он оглянулся.

Из маленькой гостиной выглядывал Николай Иванович – на носу очки, в руке газета. Вид у него был несколько помятый, но бодрый, клетчатый пиджак отглажен, причёска волосок к волоску.

Илья кивнул администраторше и подошёл к Николаю Ивановичу.

– Присядем?

В гостиной был круглый стол и два кресла, на столе сервирован чай.

– Присядьте, присядьте, Илья Сергеевич!

Это было сказано совсем другим тоном и как-то так, что профессор подчинился.

Николай Иванович устроился в кресле и аккуратно сложил газету.

– Не имел возможности побеседовать заранее, – начал он. – Был связан обязательствами. Сейчас я считаю обязательства исполненными и могу располагать собой.

Илья молча слушал.

Николай Иванович полез в нагрудный карман, достал малиновую книжечку с золотыми буквами и положил на стол. Золотые буквы «МВД России» казались несколько вытертыми.

– Разумеется, я на пенсии, – пояснил Николай Иванович и показал на книжечку. – Не беспокойтесь. Чайку налить вам?

– Да, спасибо.

Николай Иванович разлил по тонким чашкам крепкий янтарный чай, и они одинаково пригубили.

– Самодеятельности не одобряю, – продолжал Николай Иванович, – в особенности вашей! Взрослый человек, профессор! А в игрушки играете. Опасные, между прочим, игрушки!.. Тем не менее в свете вчерашних событий я готов ответить на любые вопросы. Готов всячески помогать!..

– Вы здесь по долгу службы? – спросил профессор и взрослый человек. – Нет, не государственной, я понимаю. У вас ведь наверняка сейчас другая служба, частная, правильно я угадал?

Николай Иванович вздохнул:

– Так точно. На пенсию вышел, занялся частным сыском. – Он ещё горше вздохнул. – Привыкнуть к новой работе не могу. Жить без работы тоже не могу. Вот и выбирай! Мелкие кражи, супружеская неверность, с кем любимая дочь встречается, подходящий ли парень – мой нынешний удел. После той работы!

– Сочувствую, – кивнул Илья Сергеевич. – Я бы не смог учить детей считать после физики твёрдого тела!! Я бы с ума сошёл.

– Схожу потихоньку, – признался Николай Иванович. – Выживаю, так сказать, из него, из ума.

– Вы наблюдали за Катериной Артобалевской, верно?

– Точно так. Специально для этого был нанят Тамарой Афиногеновой.

Тут Илья Сергеевич не понял.

– Кем, простите?

– Афиногеновой Тамарой. Она называет себя Тамила Афрон.

– А-а, – протянул Илья, не ожидавший ничего подобного. – Понятно. Я был уверен, что Катерину пасут какие-нибудь особо въедливые журналисты. В поисках сенсаций!

– Моё задание состояло не только в сборе, так сказать, оперативной информации – где бывает, с кем встречается, сколько тратит денег. Но и в предупреждении её встреч с супругом, Петром Петровичем.

– Секундочку, – перебил профессор. – Как можно со стороны установить, сколько человек тратит денег? Не взламывая банковских счетов, разумеется!

– Приблизительно, приблизительно! Состоятельные люди беспечны, Илья Сергеевич. Счета оставляют на столе, выбрасывают чеки в ближайшие урны. Ничего не стоит пройти мимо, приоткрыть папочку, посмотреть сумму. Да и чек достать тоже нетрудно.

– Так, хорошо. При чём тут супруг?

– Моя нанимательница, насколько я понимаю, очень обеспокоена предстоящим разводом Петра Петровича. Не столько его состоянием и финансовым положением, сколько самим фактом развода. Она не раз при мне сообщала своей матери по телефону, что доведёт дело до конца. Что Пётр Петрович упрям и поначалу ни за что не желал разводиться и заново жениться, но она знает некие рычаги и понимает, как воздействовать на такого сложного человека. Однако встречи Петра Петровича с супругой Катериной мою нанимательницу тревожили. Видимо, она всё же опасается, что Пётр Петрович вновь заупрямится.

– Он может, – согласился Илья.

– В мою задачу входило извещать нанимательницу всякий раз, как только супруги Артобалевские встречаются. Я немедля известил её, когда в Сокольничье неожиданно прибыл Пётр Петрович. Видимо, она посчитала положение очень опасным, – всё же продюсер прибыл не на один день, да и чужих глаз здесь почти нет, в общем, приватная обстановка, – потому и решила проконтролировать ситуацию, так сказать, лично.

– Красиво, – сказал Илья задумчиво. – И элегантно!..

– Сегодня утром я сообщил ей, что больше не могу быть полезен. По причинам личного характера.

– Это интересно. Как приняла вашу отставку Тамара Афиногенова?

– Боюсь, сейчас ей не до меня. Вы ведь всё сами знаете. Пётр Петрович вчера организовал и провёл небольшую военно-медицинскую операцию, в которой деятельное участие принимала его супруга, да и вы, профессор. Ночью он находился в комнате супруги и этим неприятно поразил Тамару. Пожалуй, утром я застал её в состоянии некоторой паники, прежде ей не свойственной.

– Пётр Петрович знает, что вас наняла его подруга следить за его женой?

– Нет, разумеется.

– Что, если я скажу ему об этом?

Николай Иванович покосился на профессора и усмехнулся.

– Это уж на ваше усмотрение, – молвил он добродушно. – На ваше, на ваше!.. Впрочем, я вас прекрасно понимаю. Поддерживаю даже. Я бы на вашем месте тоже рассказал. Как оказалось, Пётр Петрович неплохой человек, и не хотелось бы, чтобы он впоследствии сожалел о каких-то своих поступках.

– Вы именно поэтому не стали продолжать вашу слежку?

Николай Иванович извлёк из кармана носовой платок, наводящий на мысль о свежей скатерти для пикника, и потёр нос.

– Не будем вдаваться, – пробормотал он из-за своей скатерти, – не будем. Я повёл себя на редкость непрофессионально, нарушил служебную этику. Я проникся сочувствием и расположился к людям, которые всего лишь являются частью моей работы. Так что не станем, не станем…

Илья налил себе ещё чаю.

– Вы были здесь, когда убили Лилию Петровну Маслову?

– Мы здесь не первую неделю. Но предупреждаю, чтобы не было недопониманий: с ходу убийцу я не вычислил. Стар стал, выживаю из ума! Голова была занята слежкой за Катериной, да и другими вопросами.

Илья Сергеевич подумал, что эти «другие вопросы» ему известны и симпатичны, и едва удержался, чтобы не спросить Николая Ивановича о жене и внуках.

– По моим наблюдениям, вырисовывается следующая картина: убийство планировалось заранее, но не слишком толково. Видимо, по какой-то причине в последний момент преступник решил действовать спонтанно и задушил свою жертву непосредственно в магазине, куда в любой момент мог зайти кто угодно. Кроме того, заранее предположить, что хозяйка отлучится, было невозможно. Также нельзя точно рассчитать, на какое время она отлучится! Возможно, он планировал убийство, так сказать, теоретически, а практически осуществил без подготовки.

– Нет, Николай Иванович. Была подготовка. Убийца был в маскарадном костюме, ряженый. В шапке и телогрейке. Свидетели утверждают, что одет он был грязно! При этом почему-то он надел кеды. Матвей вспомнил про кеды.

– Я вам объясню про телогрейку и шапку, – сказал Николай Иванович, и в голосе его прозвучало некое превосходство. – Вот с той стороны, за прудом, почти у леса есть небольшая стройка, обратили внимание? Рабочие кладут фундамент. Как раз в те дни, когда произошло убийство, было довольно тепло, и на песок то и дело бросали телогрейки и шапки! Им жарко, они снимают и бросают! Я думаю, детали маскарада были взяты именно оттуда и туда же впоследствии их бросили. Никто не обратил внимания!

– Спасибо, Николай Иванович, – поблагодарил Илья задумчиво. – Я не знал.

– Именно поэтому я и говорю о неподготовленности убийства! Решение было принято на ходу. Это я утверждаю как профессионал.

– Что у Масловой ещё пропало, кроме платка, Николай Иванович? Вы же наверняка знаете.

– Интересовался, да, – согласился его собеседник. – Понимаете, хочется ведь настоящего дела! Видите ли, я был уверен, что установлю преступника в два счета, даже не располагая информацией в полном объёме. Я был совершенно уверен и ошибся.

– Я тоже. Я был уверен, что сразу всё пойму.

– Да вы-то при чём, – пробормотал Николай Иванович, несколько сбившись с тона. – Вы в игрушки играете, а я знаю, что делаю. Значит, у потерпевшей не оказалось мобильного телефона, а её водитель утверждает, что телефон у неё был с собой. Она оставила машину возле поворота, сказала водителю, что хочет прогуляться, и велела ждать звонка. Сообщила, что позвонит и скажет, куда подъехать.

– Я так и думал.

– И второе – не нашлось записной книжечки. При ней всегда была маленькая записная книжка. За Масловой водилась такая привычка – всё записывать на бумаге. Отжившее поколение, питекантропы, что с нас возьмёшь!..

– Книжку я нашёл, – сообщил Илья, и Николай Иванович дрогнул лицом. – Не волнуйтесь, почти случайно! Я был на том месте, где Лилия Петровна рассталась со своим водителем. Оттуда к Сокольничьему идёт прекрасная лесная дорожка, как аллея в парке! Вот на этой аллее я её и нашёл. Из неё вырваны страницы, и не одна, а несколько подряд. То есть там было что-то довольно длинное написано, не три слова, понимаете?

– Вполне, – согласился Николай Иванович. – Почему же он её прямо на месте и бросил? Считал, что не найдут? Почему в карман не положил и с собой не взял?

– Я уверен, что и телефон недалеко, допустим, в пруду, Николай Иванович! И записную книжку он выбросил в неподходящем месте, потому что боялся – это улика, да ещё какая! А он не слишком умный, этот человек. И не слишком хладнокровный. Ну, мне так кажется.

Они помолчали. Илья взглянул на часы и залпом выпил остывший чай.

И полез в карман джинсов.

– Николай Иванович, можете мне помочь?

– Всей душой постараюсь. А что нужно?

Илья поставил на стол небольшую аптечную баночку.

– Вы не знаете, что это за препарат? Его долгое время принимал Матвей. У него полно таких таблеток.

Николай Иванович полез в нагрудный карман, достал очки и приставил к носу, надевать не стал.

– Так не скажу.

– Мне нужно узнать, что это за лекарство и в каких случаях его применяют.

– Да видите ли, на банке-то что угодно можно написать, а что там на самом деле, только экспертиза может установить!

– Может быть, и не понадобится экспертиза, – сказал Илья. – Поможете?

– Ну, это совсем просто, – ответил Николай Иванович, извлёк телефон и стал привычно и профессионально фотографировать баночку со всех сторон. – Сейчас отправим, – приговаривал он. – Мамука посмотрит и скажет. Мамука Табидзе в управлении лучший специалист по всяким препаратам и лекарствам. Я его так зову – отравитель. Кого хочешь отравит, и никогда не догадаешься, что случилось. Жил человек, да и помер, допустим, от инсульта. А ему, оказывается, капнули в коньяк пару капель того, пару капель сего…

– Да вы прирождённый злодей, Николай Иванович!

Тот пожевал губами.

– В свой адрес таких шуток не люблю, – заявил он значительно. – Терпеть не могу.

– Прошу прощения, – пробормотал Илья.

– Это всё? Больше ничего не нужно?

– Спасибо и на этом.

Илья забрал аптечную баночку, затолкал в карман и поднялся. Она ему очень мешала, и хотелось от неё избавиться.

– Но у меня нет никаких доказательств, – признался он, помедлив. – Я не занимаюсь сбором доказательств! Я устанавливаю истину, понимаете? Формирую уравнение и решаю его.

– Этим и отличается профессиональная работа от игрушек, в которые вы играете, уважаемый профессор. – Николай Иванович тоже поднялся. – Я постараюсь вам помочь, если вы мне укажете, в каком направлении действовать. Пока что я себе направление не представляю.

– Спасибо, – ещё раз сказал Илья. – Это важно. Я изложу вам все свои соображения, но попозже.

– Это когда же? Через неделю? Через две?

– Нет, нет, сегодня, но не сейчас. Тут ведь вот в чём проблема – человек в тюрьме, а он ни в чём не виноват. – Илья Сергеевич вспомнил старика из электрички и его особенные словечки и усмехнулся: – Безвинно обвиноваченный, понимаете?

Николай Иванович посмотрел на него.

– Завтракать? – спросил Илья.

– Благодарю вас, я рано позавтракал. Сейчас отправлю файл с вашим препаратом и пойду пройдусь, если вы не возражаете.

Илья Сергеевич не возражал.

В ресторане у окошка встревоженная Агния то и дело оглядывалась на дверь, перед ней стыл омлет, похожий на полную луну. Артобалевский сидел один и с мстительным видом прихлёбывал из кружки чай. Катерина спиной к нему читала скреплённые документы, их было очень много. Лилечка смотрела в телефон, Ванечка отсутствовал.

Тамары Афиногеновой в ресторане тоже не было.

– Где тебя носило? – Агния взяла его за руку, молниеносно поцеловала косточку и отпустила, стрельнув по сторонам глазами.

– Я разговаривал с Николаем Ивановичем.

– О чём?! Хочешь мой омлет, я себе ещё один закажу!

Илья принялся за омлет.

– Попроси ещё сырники, – сказал он. – Только с изюмом, а не с вареньем.

– Нам всем по очереди задают идиотские вопросы, представляете? – сообщила Лилечка, не отрываясь от телефона. – Просто вот водят одного за другим, как на допрос! Я хотела утром уехать, но никого не отпустили. Сказали, иначе в прокуратуру будут вызывать повесткой, или куда там? В Следственный комитет? А я не хочу в комитет, я хочу обратно в Нью-Йорк!

– Там, должно быть, прекрасно, – согласился Илья. – В Нью-Йорке, я имею в виду, не в комитете.

– Ванечку уже минут двадцать не отпускают! При чём тут мы?! Ну, при чём?! Вот не хотела я в Россию ехать, но мама настояла! А я теперь расхлёбывай!

Артобалевский допил чай и подошёл.

– Нету новостей, – сообщил он Илье и сунул руку. Профессор пожал. – Здравствуй, девочка. Я думаю, раз они не звонили, значит, Матвей жив пока. Если бы помер, сообщили бы сразу. Ну, договорённость такая была.

– Хорошо бы так.

Артобалевский махнул рукой, ссутулил плечи, сунул руки в передние карманы джинсов и вышел из ресторана.

– Противный мужик какой, – сказала ему вслед Лилечка. – На вид ничего, холёный, а на самом деле – дерьмо. Так и не дал себя сфотографировать, представляете? И, главное, видит всё, как коршун! Только телефон наставишь, он уже орёт – уберите камеру, уберите камеру!..

Катерина подняла глаза и посмотрела на Лилечку. Усмехнулась и опять принялась за чтение.

– Илья, что мы будем делать дальше?

Профессор немного подумал.

– А где людей опрашивают?

– В директорском кабинете, где!.. Говорю же, Ванечку уже минут двадцать маринуют!

– В кабинете, – повторил Илья Сергеевич. – Превосходно.

Держа Агнию за руку, он зашагал по коридору. В роскошной приёмной – некая смесь люксов «Николай Романов» и «Александр Третий» – толпились люди, совсем незнакомые. Дубовая дверь в кабинет была распахнута настежь и подпёрта высокой расписной вазой.

– Здрасти, – сказал Илья всем присутствующим сразу и заглянул в кабинет, не обращая ни на кого внимания.

За богатым письменным столом сидел человек в костюме. Он поднялся, когда Илья заглянул.

– Илья Сергеевич, – сказал он и откашлялся. – Разрешите представиться, Олег Павлович. Вы меня извините, но не мог никак!.. Никак не мог увидеться раньше, хоть и собирался! А сейчас у меня видите, что происходит!

Илья посмотрел, что происходит.

За другим столом, поменьше, сидели двое – Ванечка с телефоном и человек в синей форме. Ванечка нервничал, и видно было, что он нервничает, а человек старательно писал что-то на разграфлённом листе бумаги.

– Занимательно. – Илья вошёл в кабинет, за ним осторожно вступила Агния. – Я не стану вам мешать.

Директор смотрел на него очень внимательно, Илья Сергеевич почувствовал холод в спине.

– Вы просили меня узнать, кто на самом деле задушил Лилию Петровну Маслову, – громко сказал он, и в приёмной стало тихо, человек в синей форме перестал писать и поднял голову, и Ванечка тоже уставился на Илью.

– Просил, – согласился директор и дёрнул шеей.

– Я узнал.

В кабинете пахло форменной одеждой, немного табаком и как будто яблоками. Приятно пахло, и этот запах Илье был знаком.

В дверном проёме замаячили любопытные. Агния поднесла ко рту кулачок.

– Да говорите, ну что вы?!

– Это кто такой? – спросил мужик в форме. – Это отдыхающий или кто?

– Лилию Петровну задушил Ванечка, – сказал Илья Сергеевич и показал рукой, чтобы не было никакой ошибки. – Из-за того, что она не разрешала своей дочери выйти за него замуж, а ему непременно нужно было на ней жениться. Это самая обыкновенная брачная афера.

Ванечка с ужасом смотрел на Илью.

– Да кто это такой-то?!

Директор немного дрогнул за своим столом, как за баррикадой, и сделал движение, словно собираясь выйти, но остался.

– Лилия Петровна назначила ему встречу в Сокольничьем. Она любила, чтобы всё было так, как ей нужно. Она хотела встретиться с ним на своей территории – не в Москве, не в ресторане, не в офисе. Я не знаю, зачем ей понадобилось встречаться с ним именно здесь. Может быть, ей нравилось, что она всё же заставила его делать то, что ей нужно. Она же вынудила его ехать в такую даль, потом ждать её в лесочке! Искать это место! Там она показала ему некие записи. Думаю, эти записи содержали сведения, которые он тщательно скрывал. Она сказала ему, что на брак с её дочерью он может не рассчитывать. Если он не уберётся с дороги, она покажет записи дочери. Он решил немедленно избавиться и от Лилии Петровны, и от её книжки. Он подобрал на куче песка телогрейку и шапку, напялил, дошёл за ней до магазина «Народный промысел», подождал на лавочке, когда выйдет хозяйка, задушил Лилию Петровну, забрал телефон и записную книжку и вышел. Телефон он, скорее всего, утопил в пруду. Записную книжку бросил в лесу, страницы с записями сжёг на пеньке. Вот и всё.

Илья перевёл дыхание.

– Матвея Вильховского он тоже пытался убить. Матвей видел его из окна, когда Ванечка сидел перед магазином. О том, что в доме, то есть в «Народном промысле», кто-то есть, наш герой не знал, а там был Матвей, и он неожиданно его вспомнил.

– Это всё ерунда, – возмутился Ванечка. – Это неправда!

– Это правда! – возразил Илья Сергеевич с досадой. – Не очень остроумно придумано, но вы глупый человек.

Бабахнула дверь, зацокали каблуки, и в кабинет заглянула Лилечка.

– Сколько это будет продолжаться?! – начала она с ходу. – Ванечка, нам нужно ехать! Отпустите его!.. Что вы к нему привязались?

Тут Ванечка совершил гигантский кенгуриный прыжок, толкнул стул с сидящим мужиком в синей форме – стул опрокинулся, – боднул в живот кого-то, стоящего в дверях.

– А-а-а! – завизжала Лилечка.

По ходу он ударил её, она спиной налетела на стеклянный шкаф с кубками и дипломами, посыпалось битое стекло.

– Стой, куда!

– Держите его! Не выпускайте!..

– За ним, давай, давай!..

– Нонсенс, – заключил профессор Субботин.

– А я вас повсюду ищу!

– Заходите, Николай Иванович!..

Тот с достоинством вплыл в кабинет, пожал руку директору и сказал Илье:

– На минуточку можно вас? Это по поводу нашей утренней беседы.

– Можно при всех.

Николай Иванович удивился, дрогнул плечами и стал стягивать пальто.

– Самодеятельность, – протянул он, стянув один рукав. – Вопиющая!

Стянул другой и аккуратно пристроил пальто на спинку кресла.

– Рад приветствовать вас на боевом посту, Олег Павлович.

– Спасибо, Николай Иванович.

Вернулась Агния, которая бегала за Катериной. Сзади тащился Артобалевский, злой, как пёс.

– Ты зачем девочку прислал? – накинулся он на Илью Сергеевича. – Делать тебе нечего, заседания парткома устраивать!

– Я хотел тебе сказать, что знаю, кто пытался убить Матвея. А вот… Олег Павлович пожелал, чтобы я сделал публичное заявление.

– Иди ты, – сразу поверил Артобалевский, оживился и сел верхом на стул.

Приподнялся и потряс руку директора, который подъехал к нему мелким бесом, приговаривая, какая великая честь Дому творчества оказана, как важно, когда такие люди посещают глубинку, как хорошо, что Пётр Петрович выбрался к ним, и как велика его, директора, признательность.

– Хорошо, хорошо, спасибо, – пробормотал Артобалевский, слегка отстраняя директора. – Илья, чего ты хотел сообщить-то?

– Ванечка ударил Матвея по голове.

– Тот шкет телефонный?! За каким лешим?

– Матвей его узнал. Он убил Лилию Петровну, мать Лилечки, а Матвей это видел.

– Ох, ёлки-палки. Выходит, шкет маньяк, что ли?

– Петь, замолчи, – велела Катерина. – Но как же так? Он же собирался жениться на Лилечке, он сам всё время это повторял. И убил… её мать?

– Мать не допустила бы никакой свадьбы, – пояснил Илья. – Я думаю, что Ванечка действовал не один. Вероятней всего, в благословенном Нью-Йорке есть какая-то шайка, которая выискивает богатых дочек и подсовывает им смазливых кавалеров. Играется свадьба, и при известной ловкости можно сорвать неплохой куш.

– Почему вам это в голову пришло? – спросил директор. – На вид прелестная пара, интересы совершенно одинаковые! Говорят одинаково! С чего вы решили, что Ванечка – аферист?

Илья Сергеевич махнул рукой.

– Он говорил, что учился в Израиле, и раскладка на планшете у него на иврите. Он мне показал и даже написал «с добрым утром». Он так сказал. Но на иврите пишут справа налево, а не слева направо! Он говорил, что страстный коллекционер раритетных машин, но когда Николай Иванович сказал про «Победу» своего отца, да ещё и про послевоенный «Опель», не задал ни одного вопроса и вообще это пропустил мимо ушей. Он обожает дорогие очки и прекрасно в них разбирается, но когда Матвей отдал ему свои, чтобы сфотографироваться, Ваня стал говорить, чтоб Матвей выбросил их и купил другие. Эти слишком тяжёлые и старые.

– А что за очки-то? – подал голос Артобалевский.

– У Матвея? «Хром Хард», дороже марки нет, даже если их из чистого золота отливать.

– «Хром Хард»? – переспросил Артобалевский. – Мать твою за ногу. Двести тысяч в среднем очочки стоят!

– Ванечка о такой марке вообще не слышал. А утверждал, что разбирается!.. И кеды! Матвей вспомнил кеды, а Ванечка всё время ходил в кедах. И вот ещё что странно: он всё повторял, что хочет жениться, чтоб была свадьба, острова, цветы и так далее. А Лилечка отказывалась. Ни разу в жизни я не сталкивался с ситуацией, когда цветы и пышную свадьбу хочет молодой человек, а не девушка. И мне с самого начала его настойчивость в этом отношении показалась подозрительной.

– Согласен, – хмыкнул Артобалевский. – Жениться вообще нельзя.

– Петь, замолчи!

– Кать, отстань!..

Илья Сергеевич повернулся и посмотрел директору в лицо:

– И потом вы сами навели меня на мысль о том, что убивать Лилию Петровну ни у кого из здешних причины не было. Помните, в электричке? Это были вы и всё мне рассказали! Что она даёт вам, ну, то есть директору, деньги, занимается благотворительностью и это дело вы не оставите. Прямо не сказали, конечно, но это и так было ясно.

Директор засмеялся.

– А хорошо было придумано, да? Я себя даже хвалил. Дедок в электричке, разговоры запросто!

– Хорошо, – согласился Илья Сергеевич. – Только дедки, как правило, не цитируют английских поэтов. Ведь тратил он деньги, добытые честно! Так вы сказали. И ехали вы, правду сказать, странно, Олег Павлович, – из Ярославля, но с полными корзинами. Вы же не могли ездить за грибами в город! И сказали, что вам выходить на следующей, а следующая за Сокольничьим остановка через сорок минут, и в селе я вас ни разу не видел.

– Кать, сходи попроси там, чтоб кофе нам принесли. Или лучше виски?

– Петь, остановись!

Директор перепугался:

– Не нужно, не нужно никуда ходить, Катерина, что вы! Я сейчас позвоню, и всё принесут! – И нажал кнопку на телефонном коммутаторе, стоявшем на столе. Тот длинно и солидно прогудел раз, другой, третий.

– Видимо, мысль о дочери и её женихе приходила вам в голову, верно, Олег Павлович? Иначе зачем бы вы стали их сюда заманивать, придумывать деньги, которые Лилия Петровна вам оставила.

– Приходила, – признался директор.

Не дождавшись ответа коммутатора, он зашагал к двери, распахнул её и что-то негромко приказал секретарше.

– И на вызов мой отвечайте, не спите! – недовольно добавил он уже из кабинета и вновь обратился к собравшимся: – Видите ли, я не хотел никакого… шума. Никакого дополнительного или частного расследования! Но мне на самом деле важно было знать, кто убил Лилию. Кто на самом деле её убил! Не для того, – тут Олег Павлович вздохнул, – чтобы правосудие восторжествовало. Просто чтобы понимать, кто из нашего с ней окружения способен на убийство. Она была непростым человеком, ох, непростым, но за что её убивать?! Я аккуратно навёл справки и выяснил, что есть такой профессор Субботин, которого иногда привлекают к деликатным и неоднозначным делам. И я… нашёл вас и постарался заинтересовать.

– Понятно, – пробормотал Илья Сергеевич неизвестно зачем.

– Мысль о том, что дело может быть в дочери, мне в голову приходила, это точно. Лилия Петровна то и дело намекала, что у дочки проблемы. Но… как бы это сказать… ей нравилось, когда у её Лилечки возникали проблемы. Разумеется, не сами проблемы нравились, а нравилось их решать. В этом деле она была виртуоз!.. Лилия Петровна часто повторяла, что сейчас наконец заберёт дочь из Америки и всё устроит на свой лад. Нужно только отвадить от неё некоторых американских друзей. Собственно, я всё это написал и оставил для вас! Только папка из вашего номера пропала.

– А почему папка? Почему вы сами не рассказали?

Олег Павлович потёр руки и посмотрел на Илью.

– Я придумал старика в электричке, – сказал он. – Как независимый источник информации! Я не хотел с вами беседовать до поры до времени – в моём истинном качестве, – чтобы не сбить вас с толку своими личными соображениями. Необъективными! Я ведь необъективен!.. А сведения из папки могли пойти вам на пользу.

– Матвей сжёг их. Он прочитал и сказал Зое: там много такого, что может испортить людям жизнь. Навсегда. Особенно если попадёт в недобросовестные руки.

– Слушай, – предложил Артобалевский, который всё давно понял и заскучал. – Наверное, нужно позвонить насчёт Матвея, да? Ну, раз они не звонят! Пойду звякну, пожалуй!

Он слез со стула, перекинув длинную ногу, вышел в приёмную, откуда сразу понеслись громкие голоса и странные звуки, как будто принялись двигать мебель.

– Касательно Матвея Александровича, – вступил до сей поры молча слушавший Николай Иванович. – Вы спрашивали меня о препарате, который он принимал в больших дозах.

– Узнали что-нибудь?

– Мой коллега-эксперт ответил, да. Моментально ответил, надо сказать. Дайте-ка ещё раз взглянуть!

Илья достал аптечную баночку. Николай Иванович вынул очки и телефон. Очки на этот раз он нацепил на нос, нажал кнопку на телефоне и стал сличать фотографии и баночку, стоявшую перед ним. Затем высыпал себе на ладонь несколько продолговатых капсул.

– Ну, если в капсулах именно то, что обозначено на этикетке, значит, Матвей Александрович принимал сильнейший психотропный препарат. И в недопустимых дозах, заметьте! Данное лекарство применяется только при тяжёлых расстройствах психики, непродолжительно и в строгой дозировке. Так мне сказал мой эксперт, а я ему верю. Он в своём деле ас. – Тут Николай Иванович остро глянул на Илью и добавил: – И профессионал!..

Илья взял баночку и покрутил туда-сюда.

– Я так и предполагал, – сказал он. – Этим препаратом Матвея снабжала Лилия Петровна.

– Зачем?! – спросила Агния. – Что за глупость?! Или он псих на самом деле?!

Катерина подошла и посмотрела.

В кабинет ввалился Артобалевский, за ним секретарша внесла уставленный поднос.

– Никто не отвечает, – сообщил он. – Надо дальше ждать. Зато кофе сварили! Девочка, будешь кофе?

– Лилия Петровна покупала работы Матвея. И придерживала. Они стоят бешеных денег.

– Вильховский дорогой, это точно, – подтвердил Артобалевский, прожевывая кусок лимона и морщась.

– Очень дорогой, – поддакнула Катерина.

– Я думаю, Лилии Петровне он продавал картины дешевле или дарил. Потом он заболел – паутинная оболочка мозга воспалилась. Эта болезнь проходит в течение нескольких недель или месяцев. Но в это время Матвей не работал. Лилия Петровна опекала его, ухаживала, приезжала к нему домой. И быстро сообразила, что если Матвей больше вообще ничего не напишет – например, умрёт или сойдёт с ума, – его картины будут стоить ещё дороже.

– Боже мой, – пробормотала Катерина.

– И не просто дороже! Они будут дорожать с каждым годом!..

– Так и есть, – подтвердил Артобалевский. – И чего? Она его травила потихоньку?

Агния взяла Илью за руку.

– Убивать его, разумеется, не входило в её планы. Но контролировать его сознание ей нравилось. Она вообще, насколько я понял, любила всё контролировать! Она привезла его сюда и стала потихоньку поставлять препарат. Он послушно его принимал, ему и в голову не приходило уточнить, что это за лекарство и от чего оно помогает. Или не помогает!.. Он то ничего не помнил, то помнил то, чего не было, но не работал, и её капиталы возрастали с каждым днём. Картину, которую Пётр Петрович похитил, она оставила вам на сохранение? – спросил Илья у директора.

– Ничего я не хитил, – возмутился Артобалевский. – Говорю же, я временно взял её без спроса!..

– Ну да, – произнёс Олег Павлович задумчиво. – Сказала, что непременно заберёт, когда Матвей о ней позабудет. Сказала, что позабудет скоро!

– Зачем вы велели её повесить в вестибюле? – спросил Илья у директора.

Олег Павлович сделал глоток кофе и помолчал.

– Что-то было связано с этой картиной, – ответил он наконец. – И я это понимал. Мне хотелось как-то… накалить ситуацию, спровоцировать, что ли. Я думал, может, она наведёт вас на какую-то мысль. Вот и велел повесить.

– Навела, – признал Илья. – И Матвея тоже навела. Он вспомнил её и сказал: самое худшее, что только может быть в жизни, – это страх. Ожидание страха, изображение страха. Это самое ужасное.

Катерина подошла к Артобалевскому, который, сидя верхом на стуле, прихлёбывал кофе.

– Петь?

– А?

– Матвей не умрёт?

И прижалась щекой к его лысой макушке, в которой отражался свет окаянных точечных светильников.

Артобалевский перестал жевать и хлебать.

– Нет, – сказал он грубо. – Не умрёт.

В третьем магазине сливочного масла было сколько угодно и какого угодно, но только не вологодского, и Илья Сергеевич поехал в четвёртый. А впереди ещё рынок!.. Велено было брать мясо исключительно на рынке.

Вываливаясь из непривычно высокой машины, он угодил в лужу почти по щиколотку. Башмак залило с верхом. Илья дохромал до бордюра и зачем-то стал стучать каблуком об угол. Вода ходила внутри, и лучше, разумеется, не становилось. Он подумал, что стоило надеть сапоги, сработанные дядей Васей Галочкиным, предварительно как следует помазав их дёгтем.

Вода расплёскивалась из-под колёс, на ветровое стекло летела грязная жижа, а к вечеру ожидалось похолодание, Илье Сергеевичу страшно становилось при одной мысли о том, во что превратятся дороги, и он спешил вернуться домой до похолодания, загнать наконец машину на участок и хоть какое-то время на ней не ездить.

Он терпеть не мог поездок за рулём, водил плохо, неумело.

На рынке он пробыл минут сорок, таскаясь от прилавка к прилавку и сверяясь со списком. Список был невообразимо длинен, Илья то и дело забывал, что уже куплено, а что ещё только предстоит купить. Приобретения ему клали в разномастные пакеты, и в конце концов в каждой руке у него оказалось штук по шесть – от крохотных розовеньких, с одной головкой чеснока внутри, – до гигантских чёрных с картошкой, баклажанами и апельсинами.

Достать список и ещё раз его перечитать не было никакой возможности.

Илья решил – с него довольно. Он правда старался изо всех сил, но вот сейчас уже достаточно.

Он заехал на участок. От таяния снегов и глобального потепления климата, случившегося на неделе, ворота, ясное дело, отсырели и не открывались. Пришлось прыгать из машины в глубокую снеговую лужу с серым ледяным дном и нападавшими с сосен длинными иголками, налегать на мокрое дерево плечом, дёргать туда-сюда.

К тому времени, когда он зашёл на крыльцо, он был весь потный и изрядно не в себе.

…Самое главное – собака его не встречала! Нет, Хэм выбежал из кухни, заслышав хозяйские шаги, и метнулся под ноги, и завалился на спину, и изо всех сил завертел обрубком хвоста, но он не ждал хозяина под дверью, изнемогая от тоски, и это Илью Сергеевича задело.

– Хорош, – велел он улыбающемуся Хэму со всем сарказмом, на который оказался в данный момент способен.

Как был, в куртке и мокрых ботинках, он прошёл в кухню и плюхнул пакеты на пол.

– Привет, – сказала Агния, поворачиваясь от плиты. – Я жарю омлет. Что-то ты долго!

– Действительно, – пробормотал Илья Сергеевич.

Он стащил проклятые башмаки и носки, подвернул мокрые края джинсов и босиком стал на пол. За ним осталась цепочка мокрых следов.

Пакеты, никем не удерживаемые, расползлись по всему полу, и Илье стало даже любопытно, как это он умудрился всё это принести.

– Ты похож на босяка с картины какого-нибудь передвижника, – заметила Агния.

– Я промочил ноги. Где сапоги дяди Васи Галочкина?

– На чердаке, – не моргнув глазом ответила Агния. – За стрехой, как положено. В каждом по полпуда овса.

– Овса, овса, – повторил Илья Сергеевич, раздумывая, куда девать брынзу, базилик и кедровые орехи, по прихоти судьбы оказавшиеся в одном пакете. – Какого овса?

– Положи, я сама разберу.

Он с облегчением отставил пакет с брынзой, базиликом и орехами, подошёл и поцеловал её в макушку.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – отозвалась она. – Почему ты не поздравляешь меня с днём рождения?

– Я поздравляю, – буркнул Илья Сергеевич.

С этим её днём рождения была связана неловкость.

Агния выложила омлет на тарелку, налила ему кофе, себе тоже взяла чашку и уселась на своё любимое место – напротив окна.

Она была в пижаме в мелкий цветочек, тёплых тапках и выглядела очень оживлённой, как человек, которому предстоит большое удовольствие, и ожидание для него – тоже удовольствие.

Илья ел омлет и посматривал на неё.

Хэм валялся у неё в ногах и тоже посматривал. Она мазала паштет на тонкий ломтик белого хлеба, Хэм прекрасно знал, чем она занята, и знал, что должен не пропустить момент, когда бутерброд будет готов.

– Угораздило тебя родиться в феврале, – заявил Илья от неловкости.

– Ну и что? – отозвалась Агния бодро и сунула под стол бутерброд с паштетом. Хэм взял. – Зато завтра широкая масленица, а сегодня день рождения, так что всё складывается просто прекрасно.

– Зачем я накупил такую прорву еды? – вдруг спросил Илья, глядя на пакеты, занявшие полкухни. – Мы не осилим.

– Ты не знаешь наших скрытых возможностей.

Хэм прицелился и поставил короткие лапы на её цветочные колени. На миг мелькнула его улыбающаяся морда. Агния скормила ему ещё бутерброд.

– Он и так толстый, – заметил Илья.

– Он не толстый!

– Он разжирел, и если ты станешь его перекармливать, у него будет диабет!

– Какой ещё диабет?!

Тут она вдруг о чём-то догадалась и посмотрела на него внимательно:

– Ты что? Сердишься на меня, Илья?

– Я не сержусь.

– А что тогда?

Он встал и налил себе ещё кофе.

– У меня нет никакого подарка, – признался он, не поворачиваясь. – И денег тоже почти нет. Мне должны были дать гонорар, но задерживают. Осталась ты без сюрприза.

– Ты, Илья Сергеевич, балда какая-то, – сказала Агния, рассматривая его спину. – У нас же сегодня банкет!

И она показала на пакеты, занявшие полкухни.

– Ты с утра поехал на рынок, всё привёз, у нас стол будет шикарный! Мне больше ничего не нужно.

– Это неправда, но сделаем вид, что так и есть.

– Это правда, и никакой вид мы делать не будем.

– Деньги появятся, и я куплю тебе… что ты хочешь?

И покраснел, так что стало жарко шее под воротником свитера. Он вообще никогда не краснел и стеснялся редко, а тут!..

…Глупейший вопрос – чего она хочет! Как из кино, которое она время от времени смотрела по вечерам. Он работал в кабинете, иногда прислушивался к жизни, шедшей мимо него за открытой дверью. Слышал, как топает Хэм, как возится девочка – Агния. И глупейшие телевизионные экзерсисы тоже слышал!.. «Что тебе подарить» – это как раз оттуда, из телевизора.

…Что он может ей подарить? Шапку с помпоном? Книгу по истории русского крестьянства, том второй? Плюшевого мишку, будь он неладен? Никаких его гонораров не хватит на «Картье» и на скромную нитку жемчуга, такую, как ей преподнесли на двадцатипятилетие родители, не хватит тоже – если, к примеру, она захочет вторую!

– Налей мне тоже кофе! Мы поедем в «Виллерой», – сказала она, – и я там выберу фарфоровую штуку для цветов. Ладно?

«Виллероем» назывался немецкий магазин, где торговали разнообразной посудой и стеклом.

– Скоро весна, и мне обязательно нужно посадить крокусы, – продолжала Агния. – Чтобы выросли к Пасхе. Бабушка всегда так делает. А в «Виллерое» есть такие специальные кашпо, очень красивые. Только ты сам не покупай, ты не знаешь какое!..

Ничего особенного она не сказала, но ему стало весело, и приступ самоедства прошёл.

Он повернулся – она моментально отдёрнула руку, и Хэм нырнул под стол как ни в чём не бывало.

Илья решил, что, пожалуй, ничего не заметит.

– А твои подруги? – спросил он, усаживаясь. – Всякие девичники, рестораны? Это всё когда будет?

Агния сделала ещё один бутерброд и откусила.

Скатерть шевельнулась – Хэм из-под стола сигнализировал, что готов получать угощение.

– Пока не знаю, – с набитым ртом ответила она. – Может, потом как-нибудь. Ты не переживай, Илья Сергеевич! Мне совершенно не скучно и не нужно никаких компаний.

Ей нравилось время от времени называть его по имени-отчеству, в этом было нечто прекрасно-старомодное.

– Это тоже неправда, – констатировал он, – но сделаем вид, что верим.

– Ну хорошо. – Она дожевала и отряхнула длинные красивые пальцы. – Тогда так. Когда мне захочется гостей, шума и грохота бала, я тебе скажу, а ты не будешь возражать, ладно? Ты можешь даже на это время улететь на конференцию в Милан. Договорились?

Он смотрел на неё. Она так ему нравилась – совершенное творение!

– Я никак не могу привыкнуть к твоей машине, – заявил он. – Я из неё не выхожу, а выпадаю. Не машина, а трамвайный вагон.

– Нет, ты скажи, мы договорились насчёт бала?

– Что я не стану возражать?

Она кивнула.

– Договорились, – согласился Илья Сергеевич, не чувствуя никакого подвоха.

Она села к нему на колени, обняла за шею и поцеловала. На этот раз она имела вкус кофе, свежего хлеба, немного зубной пасты. Малина тоже была, но где-то далеко.

– Чтобы не выпадать из моей машины, – прошептала она ему в ухо, – нужно нажать специальную кнопочку. Тогда там будет выезжать порожек, когда дверь открывается. Ты дикий человек.

– Я никогда не ездил на таких машинах.

Хэм процокал когтями по полу – удалился из деликатности.

Они некоторое время целовались и обнимались, а потом она заторопилась, сказав, что ей нужно навести красоту и приниматься за именинный обед.

– Ты и так очень красивая.

– Не стану же я праздновать свой день рождения в пижаме!..

Глядя на себя в колпак плиты, который отражал нечто узкое и длинное, она взъерошила волосы.

– Хорошо, что они немного отросли, да?

Он усмехнулся.

– Мне больше нравилось, как раньше.

– Ты извращенец!..

Она убежала на второй этаж в спальню, и он слышал, как она там возится, и в этом было нечто новое и прекрасное.

Илья убрал посуду, рассеянно скормил Хэму остатки паштета, вытащил брезентовую парку и резиновые сапоги и крикнул, что пойдёт колоть лёд на подъездной дорожке, иначе завтра всё замёрзнет и они вообще не выедут.

– Давай! – прокричала она в ответ.

Илья долго работал ломом, весь вспотел, снял куртку и кинул её в куст.

Ледяная вода понемногу уходила из глубокой колеи, и ему нравилось думать, что впереди весна и Агния собирается сажать цветы, чтобы они выросли к Пасхе.

Он всё грохотал ломом, подгребал ледышки железной лопатой и оглянулся, только когда краем глаза увидел за спиной какую-то тень.

Он вытаращил глаза, отступил, поскользнулся и с размаху сел в мокрый сугроб.

Ворота были распахнуты. На его участок вползали машины – целая кавалькада, так ему показалось с перепугу.

Возглавлял колонну гигантский «Рейндж Ровер», потом протащилась и остановилась ещё какая-то машина, а последней заехала сверкающая новенькая «Нива».

– Это ещё что такое? – пробормотал профессор Субботин.

Кое-как он выбрался из сугроба – штаны были совершенно мокрыми – и выхватил лом, чтобы защищаться от нашествия.

– Здорово, профессор! – закричали из «Рейндж Ровера». – С именинницей тебя!

Хлопали двери, из машин выходили люди – целая толпа.

Илья вытер пот со лба.

Прыгая через лужи, подскочил Артобалевский в одной рубашке, такой белоснежной, что на неё больно было смотреть, несмотря на то что день был серый, неяркий. Он подскочил и сунул руку. Илья пожал.

– Как сам? На работах? Я тоже хочу грести лопатой!.. Сто лет ничего такого не делал! У тебя есть сапоги, а то я в штиблетах!

И показал ногу в лакированном ботинке.

– Петь, ноги промочишь!

– Кать, отстань!

– Здравствуй, сынок, – заговорила Клавдия, приближаясь. – Дай поцелую-то! А у тебя тута ничего, по-людски! Я думала, ты в башне панельной живёшь, как все московские! А ты как человек! Коля, Коля, доставай там узлы-то!

– Ты уж сама распорядись, какие брать, Клавдия Васильевна!

– Ох ты господи! А то сам не знаешь!

Клавдия смачно поцеловала обездвиженного Илью Сергеевича и зашлёпала к «Ниве». Николай Иванович открывал багажник, издалека улыбался благожелательно.

Из средней машины выскочила и понеслась, проваливаясь в мокрый снег, маленькая чёрная собачонка. Следом за ней показался Матвей.

Зоя Семёновна тащила с заднего сиденья огромный букет и какие-то свёртки.

– Ребята! – закричала Агния с крыльца. – Вы приехали?! Какое счастье!

– Слушай, Илья, ты чего такой? – спросил Артобалевский, кинул сигарету в рот, забрал у Ильи лом и стал беспорядочно тыкать им в снег. – Я все дела отменил, в Стокгольм не полетел, а ты стоишь, даже выпить не предлагаешь!

– Петь, не начинай сразу, а?

– Кать, а когда начинать-то?

Катерина подошла и поцеловала Илью Сергеевича в щёку. От неё веяло духами, шелками и древними поверьями.

– Дуся, Дуся, – кричала Зоя собачонке, – иди сюда, Дуся!.. Ко мне, ко мне!..

С крыльца скатился Хэм, погнался за Дусей, получилась свалка, лай и вопли.

– Я рад, что ты нас позвал, – сказал Матвей Илье. – Я рад. Мне нужно было с тобой увидеться.

«…Я вас не звал, – подумал Илья Сергеевич, – но ничего лучше, чем ваш приезд, невозможно придумать!..»

– Идите в дом! – надрывалась с крыльца Агния. – Что вы все там стоите?!

– Коль, там ещё банка с огурцами и грибы! Грибы-то бери!.. И вот ту завёртку давай, со стерлядкой!

Клавдия деловито поправила капроновый сияющий платок, оберегавший новую причёску, и прошлёпала к крыльцу.

– Ну, с именинами, дай Бог здоровья! Куда проходить-то? А кухня где? Ты всё собрала, чего я тебе велела?

– Собрала, Клавочка, Илья только недавно с рынка приехал!

– Ну, поглядим, поглядим, чего тут у вас на московских рынках водится!..

– С днём рождения! – провозгласил Николай Иванович, по-военному чётко печатая шаг. В обеих руках он нёс баулы, а под мышкой стерлядь в вощёной бумаге. – Как говорит моя супруга Клавдия Васильевна, дай Бог здоровья!

– Кать, смотри, как вода бежит!.. Помнишь, в детстве? Ты на весенних каникулах в лужах кораблики пускала?

– Конечно, пускала, Петь!..

– Кать, найди кору, давай сейчас пустим!

– Какую кору, Петь?

– Да любую!

Зоя передала Агнии букет, который той пришлось принять обеими руками, и помчалась ловить за поводок собачонку.

– Значит, лисы не съели? – спросил Илья Сергеевич про Дусю.

Матвей покачал головой.

– И в Москве, выходит, ничего? Освоилась?

– Мы почти всё время в Сокольничьем, – возразил Матвей. – Там работать хорошо, спокойно.

Все ввалились в дом, затопали, заговорили, задвигались. Из кухни уже пахло чем-то завлекательным, и понятно было, что впереди пир.

– Кать, водитель подарок принёс из машины?..

– Принёс!

– Так давай дарить, чего мы стоим-то!

– Да подожди, Петь, вечно ты спешишь, быстрее всех тебе надо!

– А чего ждать-то, Кать?!

– Да, – спохватился Матвей. – Подарок! Мы тоже привезли. Только это подарок тебе, Илья. Имениннице я потом напишу.

– Мне? – слабо удивился профессор.

В толпе он разыскал свою девочку – она ставила цветы в ведро, больше они никуда не лезли, – повернул её к себе и стиснул изо всех сил.

– Ты обещал не ругаться, – сказала она ему в плечо. – Только прямо сейчас не улетай на конференцию в Милан.

– Сумасшедшая.

Они обнимались, а вокруг говорили:

– Илья Сергеевич, подойди сюда-то! Илюшенька, посмотрите! Вот так всегда, одни миллионы платят, а другим всё за так достаётся!..

Отпустить Агнию Илья никак не мог. В обнимку они подошли к столу, вокруг которого толпился народ.

На столе лежала небольшая картина.

На картине было изображено море – от края до края. Оно было лазурным, зелёным, синим, чёрным!.. Над ним сияло солнце и дул крепкий ветер. Непостижимым образом ветер тоже был нарисован. И крик чаек был нарисован, и скрип баркасов у пристани. Море веселилось и играло, гоняло белоснежных барашков – целые стада. Море было огромным и праздничным, и странным образом картина вмещала его целиком!..

На берегу, на перевёрнутой лодке бок о бок сидели крепкий старик и небольшая коричневая обезьяна. Они сидели вдвоём и смотрели на море.

Илья разглядывал их и молчал.

– Вот, – сказал Матвей в конце концов. – Ты понимаешь? Они всё время были там. Но я же не знал! Я думал, их давно нет. А они были там!..

Илья молчал. И все остальные молчали тоже.

– Ничего не исчезает, – продолжал Матвей. – Сейчас я точно знаю.

У Ильи плыло и двоилось перед глазами, и это мешало смотреть.

Но он всё равно увидел, как шкипер повернулся и обезьяна положила морду ему в ладонь.

Благодарность

Благодарю Екатерину Рождественскую за образ поварихи Клавдии! Повариха позаимствована из книги Екатерины «Мои случайные страны» – с согласия автора, разумеется!

Оглавление

Земное притяжение

Селфи с судьбой

Благодарность