Библиотека :)

Горящие камни [litres] 2885K - Евгений Евгеньевич Сухов (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Евгений Сухов Горящие камни

© Сухов Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Глава 1 Оперативное совещание

Познань, 24 января 1945 г.

С потемневшего неба густо валил мохнатый липкий снег. На крышах средневековых зданий, вплотную подступавших к крепостным стенам, образовались высокие шапки. За какой-то час белоснежная непроницаемая пелена толстым мягким покрывалом окутала поле, развороченное взрывами, разбитую закопченную технику, тут и там торчащую на поверхности. Мягкий пушистый ковер скрыл от взора все то, что оставалось от недавнего сражения. Танки, присыпанные снегом, представлялись сугробами, а покореженные орудия с вывернутыми лафетами, потерявшие всякую геометрическую стройность, виделись остатками древних руин.

Поле неровное, в шатких кочках. Это вовсе не особенности рельефа, а трупы солдат, своих и чужих, присыпанные свежим снегом. Похоронные команды не успели убрать их в прошедшую ночь.

Только близ крепостных стен, черневших вдали неровной лентой, целостное снежное покрывало было изуродовано язвами разрывов. Немного в сторонке поле пересекали две свежие полосы рубчатой колеи от танка, прошедшего там совсем недавно.

Крепость Познань, построенная на перекрестках главных дорог, ведущих в северную и южную часть Европы, с прямым сообщением до Берлина, имела важное стратегическое значение. Эта твердыня, расположенная на господствующих высотах, буквально подавляла окружающее пространство своим величием. Целое тысячелетие всякие короли и императоры укрепляли стены крепости, как будто представляли, какое испытание ожидает ее в будущем. Они были такие же толстые и мрачные, как и сама история Познани. Полковыми пушками такой камень не пробить, тут требуются орудия посерьезнее.

Отмычкой для таких ворот могут стать штурмовые инженерно-саперные батальоны, прекрасно зарекомендовавшие себя еще в июле сорок третьего года, когда Шестьдесят второй армии пришлось держать оборону на правом берегу реки Северский Донец, неподалеку от Славянска. В августе была проведена Донбасская наступательная операция, в результате которой Красная армия освободила Харьков.

Прекрасно зарекомендовали себя инженерно-саперные подразделения и при освобождении Одессы и Люблина, где действовали в полном взаимодействии с пехотой, следовавшей по коридорам, проделанным ими. В этом же ряду стоял и город Лодзь, взятый всего десять дней назад. Так что опыта хватало.

Самые первые штурмовые группы были созданы еще во время Сталинградской битвы и сразу доказали свою эффективность. Бойцы, одетые в броню, бесстрашно лезли в самое пекло. Но в Сталинграде их участие носило локальный характер. Солдаты, вооруженные легким автоматическим оружием, успешно штурмовали этажи, а то и целые здания. Именно тогда был получен первый горький опыт. Штурмовые батальоны, увлеченные атакой, прорывались далеко вперед без поддержки танков и полковой артиллерии и нередко попадали под минометный обстрел, что приводило к тяжелым потерям. Поэтому после выполнения задачи по прорыву эти подразделения отводились в резерв для пополнения.

В этот раз они были усилены штурмовыми орудиями и получили танковое сопровождение. Действовать им предстояло в четком взаимодействии с пехотой.

Василий Иванович Чуйков еще раз внимательно перечитал решение оперативного штаба и одобрительно кивнул. На нескольких страницах убористого текста был собран весь боевой трехгодичный опыт использования штурмовых инженерно-саперных бригад, из которого следовало, что им под силу выполнение задач по прорыву укрепленной полосы противника. Но только при наличии четкого и бесперебойного взаимодействия с артиллерией и при поддержке танков.

«Значит, так и будем действовать», – решил генерал-полковник.

Город-крепость Познань был ничем иным, как вершиной фортификационного мастерства. Каждый камень, уложенный в эти укрепления, предназначался для того, чтобы защитить жителей города и успешно отразить нападение самой многочисленной вражеской армии.

Город окружала стена толщиной до четырех метров, усиленная восемнадцатью фортами и более чем полусотней дотов, имеющих бетонированные крыши, способная выдержать даже налет бомбардировщиков. Расположение каждого дота было тщательно продумано. Их пулеметный огонь перекрывал самые вероятные направления наступления Красной армии, в том числе подступы к мостам через реку Варту, магистральные пути и шоссейные дороги.

В самом городе тоже было немало пулеметных гнезд. Они контролировали подступы к фортам и цитадели, были рассчитаны на ведение круговой обороны. Доты, сооруженные между фортами, через подземные сооружения имели связь с гарнизоном, что было весьма важно для пополнения боеприпасами и на случай возможной эвакуации. На пересечениях магистралей, включая въезды в город, стояли полевые и самоходные орудия.

В четырех километрах напротив наблюдательного пункта Восьмой гвардейской армии, размещавшегося в немецком блиндаже, в вечерних сумерках хорошо просматривался участок «Восток». Это была самая мощная часть оборонительных позиций познаньского гарнизона, где особое опасение вызывали форты «Граф Кирхбах» и «Притвиц», входившие в кольцо внешнего обвода.

Командующий Восьмой гвардейской армией генерал-полковник Чуйков приник к стереотрубе. Он долго осматривал башни крепостей и заприметил, что разрушения, полученные после первого штурма, были заделаны так мастерски, как будто их и не было вовсе. Крепостные стены ощетинились многочисленными орудиями, которые сейчас молча дожидались следующего штурма. В том, что он состоится в ближайшие часы, у немцев сомнений не возникало.

Командарму оставалось придумать, как провести этот штурм с минимальными потерями. От фронтального удара следовало отказаться. Немцы именно этого и ожидали. Действовать нужно было похитрее.

Генерал-полковник Чуйков повернул стереотрубу на северную часть города и глянул на излучину реки Варты, на берег которой острым углом выпирала цитадель. Направить главный удар по ней? Тоже хорошего мало. Даже на расстоянии пятнадцати километров было видно, насколько там крепкие стены. Где-то внутри каменного массива укрылись опорные пункты с многослойной системой огня, практически незаметные снаружи. Немцы умели маскировать свои огневые позиции.

Василий Иванович до боли в глазах всматривался в обожженные потемневшие стены, пытался отыскать в них что-то похожее на брешь. Но взгляд его натыкался лишь на сплошной гранитный массив без единого намека на какую-нибудь слабость.

А что в районе Обры и Обрского канала?

Местность тоже не для пешей прогулки. Район защищен надежно. Угадываются замаскированные артиллерийские позиции, видна многоуровневая система обороны, состоящая из рядов колючей проволоки, чередующихся с минными полями. Все эти преграды, несущие смерть, предстоит преодолеть русскому солдату.

Вчера вечером разведчикам Двадцать восьмого стрелкового корпуса удалось пленить немецкого пехотного подполковника, утверждавшего, что стены крепости неприступные. Кроме новейшего вооружения, еще не попавшего в войска, гарнизон города имел хорошо подготовленные части, показавшие себя с лучшей стороны на Восточном фронте, а также элитные батальоны СС, воевавшие в Белоруссии.

Под угрозой расстрела подполковник изобразил куда более объективную картину. Выяснилось, что в гарнизоне города-крепости немало частей, едва успевших повоевать. Значительный процент составляли отряды народного ополчения, фольксштурма, состоящие из подростков и стариков. Пленный офицер довольно детально нарисовал карту крепости, отметил на ней самые укрепленные места с огромным количеством артиллерийских и минометных батарей, а также пулеметных гнезд, располагавшихся в основном на участке «Восток».

Он заявил, что гарнизон крепости рассчитывает удерживать ее никак не менее пяти месяцев. Защитники Познани убеждены в том, что в течение этого срока Адольфом Гитлером будет применено новейшее оружие, о котором усиленно твердит пропаганда доктора Геббельса весь последний год. Оно способно в одночасье уничтожить армады русских.

Южные и юго-западные районы города обороняли отряды фольксштурма и части люфтваффе. Немецкое командование считало их откровенно слабыми в сравнении с кадровыми пехотными соединениями и особенно батальонами СС. Это мнение всецело совпадало с данными, полученными нашей войсковой разведкой, и личными ощущениями командарма.

Гарнизон города-крепости находился под командованием опытного кадрового военного. Впрочем, в условиях войны на такие важные посты других людей не ставят. Генерал Гоннел еще недавно был полковником, прибыл в Познань и сумел за последнюю неделю отбить три атаки на город, две из которых проводили танковые соединения.

Василий Чуйков отошел от стереотрубы, присел за квадратный стол, на котором тускло горела лампа, и шумно продул гильзу «Казбека».

Была еще одна веская причина, по которой следовало наступать именно с южной стороны. В этом направлении хорошо поработала советская артиллерия, засыпала рвы, разнесла на куски огневые точки. Саперы сделали широкие проходы в минных полях, а танки изорвали в клочья многие ряды колючей проволоки и буквально вдавили в землю первую линию немецкой обороны.

Блиндаж, в котором разместился наблюдательный пункт, был немецким, очень вместительным, обжитым. Прежние хозяева рассчитывали провести здесь всю зиму. Он был разделен на две части. В большей располагался наблюдательный пункт, в меньшей – спальная комната. На стенах, как это заведено в немецких пехотных частях, были наклеены фотографии артисток из немецких фильмов. Это были Кристина Зедербаум, Сара Леандер, Ольга Чехова, Марика Рекк и Лени Рифеншталь, занимавшая в этом соцветии особенное, самое почетное место. Ее снимки висели на всех четырех стенах в образе очаровательной брюнетки в меховом белом манто, коротко стриженной шатенки с вызывающим взглядом, мечтательной барышни с волооким взглядом и зажигательной проказницы, исполнявшей фламенко. В этой актрисе с обескровленным лицом ангела было намешано немало страстей. Прежний хозяин блиндажа определенно испытывал к ней нешуточное влечение.

Василий Чуйков ничего не имел против красивых женщин, так что их снимки продолжали висеть, веселить русского солдата.

В другом углу блиндажа, прямо над панцирной удобной кроватью, на гладко обструганной сосновой доске были наклеены семейные фотоснимки, какие можно увидеть у любого солдата. В целлулоидной мыльнице лежали желтоватый обмылок, кисточка для бритья со слипшимися волосками и безопасная бритва.

Генерал-полковник Чуйков подошел к фотографиям и долго рассматривал их. На одной была запечатлена молодая женщина с двумя детьми – мальчиком и девочкой, – одетыми в баварскую национальную одежду. Они стояли на фоне большого дома, посреди цветущего яблоневого сада. Горизонт заслоняла цепь островерхих гор, утыкавшихся в дымку облаков. Это был не иначе как юг Германии, застроенный добротными домами с резными террасами и цветами на широких подоконниках.

На отдельной фотографии был запечатлен улыбающайся майор вермахта лет тридцати пяти. В нижнем правом углу снимка было написано: «1941, апрель». До начала войны с Советским Союзом оставалось два месяца. Предстоящая кампания виделась жизнерадостному майору забавным приключением, после которого он вернется в родную Баварию, нагруженный соболиными мехами. Тогда, в середине сорок первого, ему даже в самом страшном сне не могло привидеться, что через четыре года немцам предстоит встречать русских на границе Германии.

На правой стороне стены оставалось немного места, где недавно тоже было приклеено фото. От него остался лишь белый уголок.

– А здесь что было? – Командарм повернулся к брату Федору, служившему при нем адъютантом.

– Адольф Гитлер, – ответил Федор Иванович. – Сорвали мы его. А вот семейные фотографии решили оставить. Вроде не мешают. Висят себе, ну и хрен с ними! Если они тебе не нравятся, так можно и содрать.

– Пусть вместо обоев останутся, не страшно. Ты вот что сделай, собери-ка ко мне в штаб часа через полтора командиров корпусов и дивизий, устроим совещание. Есть о чем поговорить. А я тут пока над картами поколдую.

Через час темень скрыла город, и он стал неровным темным пятном. Только когда ночь резанула вспыхнувшая ракета, Познань вновь приобрела строгие очертания, стала на минуту торжественной и величавой. Свет быстро иссяк, и крепость вновь погрузилась в зловещую темноту, словно приснилась.

Ровно через час и тридцать минут на наблюдательном пункте собрался командный состав армии. Место хватило всем. Командиры дивизий, руководствуясь неписаным армейским законом, расселись на табуретках, поставленных вдоль стен, а командиры корпусов разместились за небольшим столом.

Справа от командующего армией сидел командир Двадцать восьмого стрелкового корпуса генерал-лейтенант Рыжов, слева – командир Четвертого гвардейского корпуса генерал-лейтенант Глазунов, напротив – генерал-майор Шеменков, командир Двадцать девятого гвардейского корпуса, рядом с ним – командир Семьдесят четвертой гвардейской дивизии генерал-майор Дмитрий Баканов и командир Двадцать седьмой гвардейской стрелковой дивизии генерал-майор Виктор Сергеевич Глебов.

На столе неярко горела лампа, запитанная от аккумулятора. Она освещала рабочую карту командующего с текущей тактической обстановкой. На ней были отображены запланированные действия корпусов и дивизий, обозначены мероприятия, проведенные в течение последних суток. Они включали в себя постановку полков и отдельных соединений в боевой порядок, организацию взаимодействия различных формирований. На карте были указаны маршруты движения дивизий и фортификационные сооружения немцев. Условными обозначениями отмечались артиллерийские батареи противника, стоявшие впереди крепости, и минные поля. Три из них были уже разминированы прошлой ночью. Не забыты были доты и даже отдельно стоящие танки, прямыми аккуратными линиями обозначены секторы огня пулеметных расчетов.

Карта выглядела слишком уж подробной, перегруженной всевозможными условными обозначениями. Но каждый участник оперативного совещания понимал, что в действительности показана всего лишь часть того, что удалось выявить пешей и авиационной разведкам. Значительная часть артиллерии и пулеметные расчеты противника скрывались в многометровых стенах крепости. Обнаруженные огневые расчеты могли уже поменять свою позицию, а в тех местах, где планировался прорыв немецких оборонительных линий, могли быть установлены минометные батареи.

Каждый советский военачальник прекрасно осознавал, что наступление следует проводить немедленно, основываясь на свежих разведывательных данных. Пройдет совсем непродолжительное время, и тактическая карта безнадежно устареет. Понадобятся новые сведения, значит, свежие языки, желательно старшие офицеры, конечно же.

Рядом с рабочей картой командующего армией лежала схема местности, скопированная с топографической карты на полупрозрачную бумагу, на которой были указаны места предстоящего форсирования Варты и немецкие позиции вдоль береговой линии. Их насчитывалось немало. Преобладали минометные расчеты и артиллерия.

– Топографическая разведка провела большую работу, – низким голосом проговорил командующий, склонившись над картой. – Авиационная тоже постаралась обеспечить нас очень качественными снимками. – Он показал на фотографии, сложенные в аккуратную стопку. – В условиях быстро меняющейся обстановки это крайне важно. – Чуйков посмотрел на начальника штаба армии генерал-майора Белявского, сидевшего напротив него, и продолжил: – Мы тут с Виталием Андреевичем более суток занимались составлением оперативных карт, нанесли на них все, что нам известно по сообщениям всех видов разведки, зафиксировали сведения, раздобытые от языков. В настоящий момент моя рабочая карта выглядит таким вот образом. Она достаточно полная. Командующий фронтом маршал Жуков поставил перед нами задачу взять город в самые короткие сроки. За неделю! – Эти слова окатили генералов холодным душем. – Задача не из легких, понимаю. Но мы обязаны решить ее. Почему город-крепость Познань нужно взять в кратчайшие сроки? В первую очередь это важнейший железнодорожный узел. Через него проходят три железнодорожные ветки. Как только мы его возьмем, станет возможным самым кратчайшим путем снабжать в полном объеме весь Первый Белорусский фронт всем необходимым! Через познаньский железнодорожный узел смогут каждые сутки проходить до восьмидесяти эшелонов с боеприпасами, продовольствием и обмундированием, что, в свою очередь, позволит ускорить победу. Исходя из неудачи предыдущей фронтальной атаки, мы решили поменять план операции по овладению городом-крепостью. Основной наш удар будет наноситься с юга! Против немецкого участка «Восток» мы широким фронтом выставляем Восемьдесят вторую гвардейскую стрелковую дивизию генерал-майора Хетагурова.

Хетагуров, осетин по национальности, худощавый, внешне строгий, принимал участие в Белорусской, Люблинско-Брестской наступательной операциях на Магнушевском плацдарме, расположенном на левом берегу реки Вислы. Именно его дивизия брала город Лодзь, много чем напоминающий крепость Познань. Чуйков нисколько не сомневался в том, что опыт командира дивизии, воевавшего на узких улочках средневекового города, где каждый дом представлял собой хорошо укрепленный форт, будет теперь весьма полезен.

Генерал-майор Хетагуров немедленно поднялся.

– Моя дивизия готова, товарищ генерал-полковник, – заявил он. – Мы уже проводили учения, отрабатывали наступательные действия подразделений в условиях города.

– Хорошо. Вы должны будете с самого начала операции отвлекать на себя основные силы немцев, – продолжил командарм Чуйков. – Вам придется пошуметь как следует, чтобы враг засветил все свои секретные огневые точки. Пусть немцы думают, что восточная сторона – это главное направление нашего удара. В действительности же основные силы атакуют с юга. Двадцать седьмая и Семьдесят четвертая гвардейские стрелковые дивизии форсируют реку Варту южнее Познани и выйдут на южную окраину города. Артиллерийские полки помогут огнем во время переправы. Сразу за полями начинаются плотные постройки. Мне излишне напоминать вам, чем именно городской бой отличается от того, который ведется на открытой местности.

– Устроим такой шум, что фрицам уже ни до чего остального не будет никакого дела, товарищ генерал-полковник! – пообещал командарму Хетагуров.

– Как только огневые точки противника будут выявлены, мы накроем их артиллерией. – Василий Иванович замолчал и бросил взгляд на генерал-майора Михаила Ильича Дуку, сидевшего напротив него.

Этот человек пришел в Красную армию из брянских партизан и получил генеральское звание полтора года назад, когда его отряд перерос в бригаду.

– Итак, Двадцать седьмая дивизия отвлечет на себя внимание немцев. После этого твоя Восемьдесят вторая, Михаил Ильич, приступает к форсированию. Сигнал – три зеленые ракеты. Вы выходите вот в этот район. – Чуйков показал на красную стрелку, уверенно пересекавшую реку и углубляющуюся едва ли не к центру города. – В этом месте лед покрепче будет. Хотя не нужно забывать, что во время артобстрелов его основательно изрешетили. Во многих местах образовались полыньи. Он может не выдержать большого наплыва пехоты. Одновременно с вами форсирует Варту Семьдесят четвертая гвардейская дивизия. – Чуйков перевел взгляд на крепкого, уже немолодого генерал-майора Баканова, которого хорошо узнал во время Сталинградской битвы, когда тот был заместителем командира Сорок пятой стрелковой дивизии. – Ваша задача: форсировать Варту, выйти на южную окраину города, овладеть станцией Староленко, закрепиться на ней и двигаться по западным окраинам города в общем направлении на север.

– Товарищ командарм, лед на реке вот-вот тронется. Нам нужно немного времени, чтобы подготовиться.

– Значит, вам придется поторопиться, успеть все сделать до того, как лед тронется! – строго проговорил Чуйков.

– Слушаюсь! – с показной бодростью ответил командир дивизии.

– Одновременно с вами город с северной стороны обходит Двадцать восьмой гвардейский стрелковый корпус. – Командарм прочертил на карте синим карандашом большую стрелку. – Твоя задача, Александр Иванович, выйти на северную окраину города, закрепиться, оттуда обойти Познань с западной стороны. Взять город в кольцо нужно в течение суток. Не обольщайтесь, что западная сторона Познани плохо укреплена. По нашим данным, форт «Бонин» является одним из самых укрепленных во внешнем оборонительном обводе.

– Постараемся сделать все возможное, товарищ генерал-полковник, – проговорил командир корпуса генерал-лейтенант Рыжов.

– Вторая наша задача – штурм северных и восточных окраин, – продолжал Василий Чуйков, концом карандаша обводя нужные районы. – Их атаку будем осуществлять одновременно. Каждый из нас уже успел убедиться в том, что Познань – это настоящая крепость. В городе много фортов, укрепленных домов, и каждый из них придется штурмовать. Снаряды дивизионных пушек отскакивают от крепостных стен как сухой горох. Третья задача – взять под контроль центр города. Там сосредоточены самые боеспособные немецкие части, в том числе батальоны СС. Затем штурмуем саму цитадель, которая представляет собой не одну, а несколько крепостей, в каждой из которых имеется собственный, хорошо обученный и отлично вооруженный гарнизон. Дело нам предстоит ой какое нелегкое. Основная тяжесть в наступлении ляжет на плечи инженерно-саперных штурмовых батальонов. За ними пойдет пехота. Приказываю брать в штурмовые батальоны только молодых и крепких красноармейцев, отсеять всех, кому за сорок!

– Товарищ командующий, у меня в дивизии много крепких сорокалетних бойцов. Военный опыт у них немалый. Фору молодым дадут запросто! Может, поднимем возрастные рамки хотя бы сорока пяти? – проговорил генерал-майор Хетагуров.

Чуйков хмыкнул и заявил:

– Что же так, до сорока пяти? Давай сразу до шестидесяти поднимем! – Он строго взглянул на командира дивизии и уже с серьезными интонациями, давая понять, что дело важное, продолжил: – Возможно, силенок у них, как они сами считают, и достаточно. На молодух молодцами посматривают. Да вот только мало этого бывает, чтобы немца победить. В военной обстановке быстро соображать нужно, а бегать еще скорее! Реакция должна быть мгновенной! Это я по себе знаю. Вроде бы и не старый еще, и в зубы могу дать любому так, что челюсть отвалится, но вот за двадцатилетними мне уже не угнаться. Да что там говорить! – Командарм с досадой махнул рукой. – Меня и тридцатилетние обставят. Все ясно? – Он хитро глянул на Хетагурова.

– Так точно, товарищ генерал-полковник!

– В этот раз долгой артподготовки перед атакой не будет, – негромко проговорил командующий армией. – Мы станем действовать иначе. Пехота встает и идет вперед под прикрытием артиллерийского огня. Пушки пять минут бьют над головами солдат по дальним целям, подавляют живую силу и огневые средства немцев. Умолкает артиллерия, пехота залегает. Противник ведет огонь, наши наблюдатели засекают, откуда именно. Потом взлетают три зеленые ракеты. Артиллерия бьет по выявленным целям. Пехота поднимается и устремляется к крепости. Так будет продолжаться до тех пор, пока солдаты не подойдут к городу. Еще вопросы есть, товарищи? – Чуйков обвел участников мероприятия потяжелевшим взглядом.

За прошедшие сутки это было второе оперативное совещание командного состава. Первое состоялось двадцать часов назад. Тогда в результате непродолжительного обсуждения было выработано совместное решение по штурму Познани, определен порядок наступления дивизий. То немногое, что еще оставалось нерешенным, рассматривалось оперативным штабом и доводилось до сведения командиров корпусов и дивизий.

До данного момента оставался открытым вопрос об артподготовке, в которой обычно бывает задействована дивизионная и армейская артиллерия.

В течение прошедшего года бойцам Восьмой гвардейской армии не однажды приходилось брать крупные населенные пункты с многополосной обороной и города со средневековыми крепостями, но ни один из них не был укреплен так основательно, как Познань.

Участники совещания полагали, что штурм начнется после усиленной многочасовой артподготовки, когда будут подавлено большинство огневых точек противника и разрушены его оборонительные сооружения. Но оперативный штаб решил иначе. Пехота встанет и пойдет вперед с первыми залпами орудий. Под прикрытием артиллерийского огня солдаты двинутся к крепости.

Такая вот тактика наступательных действий была принципиально новой. Для пехоты существовал немалый риск угодить под снаряды собственной артиллерии. Командующий армией читал на лицах генералов нешуточное сомнение.

За прошедшие полтора года тактика атаки претерпела значительные изменения, она все более усложнялась. До вчерашнего дня пехота шла в наступление сразу после того, как смолкали залпы артиллерии. После стометрового броска, за минуту до начала нового артиллерийского удара, она залегала. Так повторялось несколько раз, пока солдаты наконец-то не приближались к противнику едва ли не вплотную, на расстояние ближнего боя, броска ручной гранаты. Такая тактика оправдала себя при действиях в Польше. Тамошние укрепления не отличались особой прочностью. Армия Чуйкова щелкала их как орешки.

Сейчас командующий фронтом предполагал поступить иначе. Пехота поднимется вместе с артиллерийскими залпами, которые будут вестись по ближним огневым точкам. По мере ее наступления разрывы снарядов станут продвигаться в глубину эшелонированной немецкой обороны.

– Есть риск, что артиллерия может накрыть огнем свою же пехоту, – высказал общее мнение генерал-майор Баканов.

– Да, такой риск присутствует, – с тяжестью в голосе согласился генерал-полковник Чуйков. – Артиллерия должна работать предельно точно. Другого способа взять Познань в кратчайшие сроки у нас не существует. Если больше вопросов нет, то давайте закончим совещание. – Он посмотрел на часы и добавил: – Через четыре часа сорок минут начинаем штурм Познани!

Снаружи заскрипели ступени. Кто-то очень аккуратно спускался в землянку. После этого дверь распахнулось, и в полутемное помещение вошел капитан Велесов.

«Не совсем подходящее время для разговоров. Мне следует наметить пути продвижения батальона, определить места укрытия, подобрать позиции для пушек», – подумал Бурмистров, постарался спрятать неудовольствие и спросил:

– У тебя дело ко мне?

– Да, небольшое, – ответил Михаил.

– Какое именно? – Бурмистров продолжал мерить расстояния на карте длинным циркулем.

– Прохор, я не хочу отлеживаться в тылу. Я ведь не для этого на передовую приехал, – хмуро обронил Велесов.

Майор Бурмистров наконец-то отложил в сторону циркуль и проговорил:

– Ты находишься не в тылу, а при штабе дивизии. Такая работа необходима, без нее не бывает побед.

Михаил обратил внимание на то, что с момента их последней встречи Прохор немного изменился внешне. Он посуровел, в глазах его стояла затаенная грусть. В полку знали его другим, серьезным собранным командиром, вникающим в малейшие детали быта своих солдат, в трудных операциях умеющим просчитывать ходы наперед и никогда не рискующим понапрасну. Друзья помнили его шумным весельчаком, ценящим веселую шутку и крепкое словцо.

Истинная причина его удрученности была известна лишь одному Велесову. Такой взгляд присущ человеку, испытавшему глубокую любовную драму. У его старинного товарища произошла эрозия души. Неужели он до сих пор воспоминает Полину? Ведь столько лет прошло с того времени!

Догадка, пришедшая на ум, бросила Михаила в жар. В блиндаже царил полумрак, и вряд ли майор Бурмистров разглядел его внезапно вспыхнувшие щеки.

– Забери меня к себе, в инженерно-саперный штурмовой батальон.

– Это не в моей власти.

– Ты можешь сказать, что я тебе необходим.

– Вон куда ты повернул. Что я смогу тебе предложить? Командовать артиллерийской батареей? Или, может быть, ты согласишься принять должность ваньки взводного? У тебя есть такой опыт? – Майор Бурмистров в упор посмотрел на капитана Велесова.

Внешне Прохор все еще напоминал старинного товарища, но в действительности сейчас перед ним был человек, которого он совершенно не знал.

– Может, тебя наводчиком орудия поставить или замковым? Но ведь стрелять из пушки – это тоже военная наука. Этому тоже необходимо учиться. Предположим, поставлю я тебя помощником заряжающего, так ты в первом же бою погибнешь!

– Я не погибну.

Майор Бурмистров тяжело вздохнул и проговорил:

– Если бы ты знал, сколько раз я слышал подобные слова. Бывало, смотришь на человека и думаешь, что смерть не про него. Кто угодно лечь может, но только не он! Казалось бы, столько в нем жизни, что на троих с лихвой хватит! Ан нет. Живет этот ухарь только до первой атаки. Потом думаешь, дескать, как же это я не рассмотрел на его лице печать смерти? Ведь она там была. Понимаешь очевидное только задним умом, видишь, что следовало только присмотреться повнимательнее. В прошлом месяце к нам генерал один приехал с инспекцией. Поселили мы его в блиндаже, расположенном аж в пяти километрах от передовой. По нашим фронтовым понятиям это глубокий тыл! На передке такая тишина установилась, что в мирной жизни не всякий раз встретишь. Как-то раз шарахнули немцы из гаубицы всего-то одним снарядом. Он точно прилетел в тот самый блиндаж, где генерал разместился! От него только один погон остался. Вот оно как бывает. Оставайся при штабе, так будет лучше для всех. Тебе нужно уцелеть. Ты талантливый архитектор, еще принесешь немало пользы Родине. После войны все разрушенное заново отстраивать придется.

Михаил Велесов посмурнел. Такого разговора он явно не ожидал.

– Кажется, я тебя понимаю. Ты сможешь мне ответить честно?

– Попытаюсь, – глухо ответил Бурмистров, вновь беря в руки циркуль.

– Я знаю, почему ты не хочешь брать меня к себе.

– Вот как. И почему же?

– Если меня вдруг убьют, то ты вынужден будешь писать Полине на меня похоронку и рассказывать, как это произошло. Еще больше ты боишься ее упрека в том, что не сумел меня удержать и сам отправил на опасный участок. Вот только не нужно за меня ничего решать. Я и сам знаю, что должен делать.

В землянке установилась напряженная тишина. Огонек коптилки вздрогнул на сквозняке и осветил самый дальний угол, где на табурете стоял аккуратный темно-серый дерматиновый чемоданчик, а в нем – портативный граммофон с открытой крышкой. В корпус был встроен рупор, на блестящей круглой мембране поблескивали красноватые искорки. Рядышком в бумажной аккуратно потертой упаковке пряталась пластинка.

Михаил Велесов прекрасно помнил этот граммофон, подаренный Прохору его отцом на совершеннолетие. Не однажды их компания собиралась у него дома и танцевала под музыку. Тогда даже у самых сочных и чистых голосов, записанных на пластинки, по мере прослушивания непременно появлялась какая-то хрипотца и визгливость. Это зависело от изношенности иглы. Поэтому через каждые три-четыре минуты ее приходилось менять. Счастливое было время. Жаль, конечно, что оно давно уже прошло.

Прохор перехватил взгляд Михаила, сжавшего губы в длинную узкую линию, печально улыбнулся и ответил на немой вопрос друга:

– Да, это тот самый патефон. Я тогда понял, что у вас с Полиной все серьезно, и решил строить другой мир, в котором нет места для нее. Вот только по-настоящему так этого и не сделал.

– Это когда мы остались у тебя втроем в последний раз?

– Да.

– Значит, ты тогда уже решил, что мы больше никогда не увидимся и нашей дружбе придет конец?

– Я знал, что мы когда-нибудь повстречаемся, и, видишь, не ошибся, – проговорил Прохор. – Сразу после того вечера я подал документы в военное училище, в институт уже не вернулся.

– Ты не пытался поговорить с Полиной?

– Она тебе ничего не рассказывала?

– Нет.

– Перед тем как подать документы, я пришел к ней домой, сказал все как есть. Чего уж тут лукавить, объяснился. Она сказала, что любит тебя. Поднимался к ней в квартиру один человек, у которого оставалась хоть какая-то надежда, а выходил оттуда уже совершенно другой.

– Твой уход в военное училище был для нас очень неожиданным. Потомственный интеллигент с перспективой научной карьеры!.. Трудно было представить тебя в военной форме.

– Такой выбор был неожиданным и для моих родителей, и для меня самого. Тогда мне просто хотелось забыть свою прошлую жизнь, начать другую, а иного радикального средства я придумать так и не смог.

– Если со мной произойдет что-то неприятное, то никто не будет тебя обвинять. Это только мое решение, больше ничье. – Михаил расстегнул наружный карман гимнастерки, вытащил лист бумаги, сложенный вчетверо, уже изрядно затертый по углам. – Тебе не нужно будет ничего объяснять. Здесь написано все, что я хотел бы сказать. Ты всего лишь отправишь его на мой адрес.

– Хорошо, – забирая листок, согласился Бурмистров. – Вижу, что ты не можешь поступить по-другому. Что ж, пусть так оно и будет. Командиром разведвзвода ко мне пойдешь? Должность старшего лейтенанта, а ты капитан. Однако ничего другого я тебе предложить не могу.

– Ты еще спрашиваешь!

– Будешь при мне. Я всегда тебе подскажу, что и как надо делать. В твоем подразделении опытные разведчики. Я вместе с ними воюю уже не один год. Они тебе помогут. Парень ты хваткий, наблюдательный. Выносливостью тоже не обижен, так что быстро поймешь, что к чему. А со штабом я договорюсь.

– Значит, мы опять будем вместе?

– Надеюсь, ты не против. Но хочу тебя предупредить, что разведчики – народ особый. У каждого из них своя изюминка. Комаров, например, отличный следопыт. Бондаренко далеко и очень метко бросает гранаты. Гареев проворный как кошка, умеет бесшумно снимать часовых. Сержант Мошкарев умен, хитер, может подбодрить товарищей даже в безвыходных ситуациях. Ты со своими знаниями тоже придешься ко двору. – Прохор поднялся, снял с крючка полушубок. – Пойдем, я тебя с ними познакомлю. Прежде командиром взвода был старший лейтенант Хворостин. Неделю назад его ранило, сейчас он в Куйбышеве на лечении. Осколком правую кисть рассекло. Похоже, что отвоевался. Вместо него пока сержант Мошкарев, я все замену ему подыскиваю. Будешь пока за старшего, а там поглядим. А что касается женщины… – Прохор вдруг остановился, чуть помолчал, потом продолжил: – У меня есть такая. Не знаю, как сложится дальше, но она мне нужна.

– Как ее зовут?

– Вера.

Совещание Ставки Верховного Главнокомандования проходило в кабинете Сталина. Первым докладчиком значился Жуков, который должен был рассказать о ситуации, сложившейся вокруг Будапешта. Город, в котором находилась значительная немецкая группировка, был взят в плотное кольцо еще в декабре сорок четвертого. Немцами были разработаны три операции, все под кодовым названием «Конрад», по деблокированию войск.

Первые две их попытки были сорваны Красной армией. Сейчас решалась судьба третьего прорыва. Немцы проводили его с привлечением Пятой танковой дивизии СС «Викинг», имевшей большой опыт выхода из окружений. В боях участвовала также Третья танковая дивизия СС «Мертвая голова».

Пять дней назад немецким танкам удалось разгромить несколько советских подразделений и выйти к Дунаю, разорвав тем самым сплошную линию обороны. Неожиданное появление вражеских войск у реки создало на переправах хаос и сумятицу. Командование Красной армии вынуждено было подорвать понтонные мосты через Дунай, в районе Дунапелете и Дунафельдвар, чтобы не дать немецким танкам форсировать реку и воспрепятствовать продвижению противника на освобожденную территорию.

Через три дня боев Красная армия оставила Секешфехешвар. Не помогли даже несколько сотен самоходных установок СУ‐100, отправленные ранее маршалу Толбухину для исправления ситуации. Еще через день дивизия «Мертвая голова» захватила южную часть населенного пункта Барачки, расположенного неподалеку от Будапешта.

На этом немецкое контрнаступление не остановилось. На следующий день полсотни вражеских танков совершили марш-бросок по советским тылам, сумели приблизиться к Будапешту на пять километров.

Маршал Жуков подошел к карте, посмотрел на Сталина, курившего трубку, и начал доклад:

– По нашим данным, ударные возможности Четвертого танкового корпуса СС исчерпаны. В ходе боев немцы потеряли до четверти личного состава и в настоящее время переходят к обороне. Мне представляется, что сейчас создалась благоприятная обстановка для нанесения серьезного удара по танковым группам. В первую очередь по юго-восточному выступу, вклинившемуся в нашу оборону. Чтобы опрокинуть эту группировку, нужно не менее двенадцати дивизий. Маршал Толбухин, отвечающий за внешнее кольцо окружения Будапешта, располагает такими возможностями. Я уверен в том, что ему следует предоставить стратегическую самостоятельность. Одновременно по этому выступу следует ударить Двадцать третьему танковому, Сто четвертому стрелковому и Пятому гвардейскому кавалерийскому корпусу.

– У немцев сохраняется преимущество в танках? – спросил Сталин, сжимая в ладони трубку.

– Это преимущество небольшое, – уверенно ответил маршал Жуков. – По нашим данным, у немцев в настоящее время около трехсот танков против наших двухсот пятидесяти. Но они испытывают недостаток в пехоте, которая позволила бы им закрепиться на завоеванных позициях, а у нас она есть. Сил для деблокирования города у них не останется.

– Думаю, что это разумное решение. Нужно предоставить товарищу Толбухину самостоятельность, тем более что нынешний немец уже не тот, что был в сорок первом.

– На Прибалтийском фронте началась наступательная операция по разгрому немцев в районе Мемеля. Войска фронта Шестой гвардейской и Пятьдесят первой армий к исходу дня продвинулись от одного до трех километров. Третий Белорусский фронт на Кенигсбергском направлении на всю глубину прорвал долговременную оборону на западном берегу Дайме. Особенно удачно действует Второй Белорусский фронт. – Острый конец указки, сжатой в руке Жукова, остановился на красных стрелках, выдвинувшихся далеко вперед. – На отдельных участках армии прошли до двадцати пяти километров и заняли свыше восьмисот населенных пунктов. В центре фронта танковые корпуса вышли к Балтийскому морю севернее города Эльбинг. Семидесятая армия подошла к восточной окраине города-крепости Торн.

– Что вы можете сказать по крепости Познань? Взятие в кратчайшие сроки такого города – важнейшее политическое дело. Это ключ к Берлину. Мы ни в коем случае не должны забывать об этом.

– Именно так, товарищ Сталин. Поэтому я отдал приказ, чтобы город был взят в течение семи дней.

– Это возможно?

– Уверен, что возможно, товарищ Сталин. Восьмая гвардейская армия уже вышла на окраины города.

– Наш опыт показывает, что ни один город-крепость мы не брали в такие рекордно короткие сроки. Надо отдавать выполнимые приказы. Ведь немцы сражаются за каждый дом, за любую улицу. Если мы отдаем приказ, а он не исполняется, значит, командующий нарушил решение Ставки. Мы обязаны будем его наказать. Давайте исходить из реальности. За неделю Познань не взять. Сейчас этот город сдерживает у своих стен семь наших дивизий. Это много! Они могли бы нам пригодиться на Одерском плацдарме. Товарищ Жуков, сообщите командующему армией Чуйкову, что Ставка дает ему на взятие города десять дней.

– Сегодня же передам Чуйкову решение Ставки.

Глава 2 Я наконец-то нашел свой дом

Июнь 1944 г.

В начале февраля сорок четвертого года на Белорусском фронте на всем протяжении линии соприкосновения с немцами шли вялотекущие позиционные бои. Но каждый красноармеец понимал, что намечается нечто серьезное. На то указывали косвенные причины. На передовую линию зачастило высокое начальство из штаба армии, а по ночам из тыловой глубины подтягивалась техника. Рев дизельных моторов заглушали самолеты, летающие над первой линией нашей обороны.

Так оно и получилось. В конце февраля правое крыло фронта провело Рогачевско-Жлобинскую наступательную операцию, в результате которой советские войска вышли к Днепру. На правом его берегу они отвоевали крупный плацдарм и освободили город Рогачев.

Вера работала в сортировочном эвакуационном госпитале, размещавшемся в школе, куда с ближайших позиций санитарные машины свозили контуженых и раненых бойцов. Кроватями были забиты все помещения, во дворе стояли две большие палатки.

Раненые поступали сплошным потоком. Поначалу госпиталь был рассчитан на триста человек, потом его расширили до пятисот коек, а через месяц – до одной тысячи.

Работы было много, причем очень сложной. Врачи обязаны были поставить диагнозы пациентам, поступающим к ним, провести медицинскую сортировку. Если того требовали обстоятельства, то они оказывали раненым неотложную помощь, а затем распределяли их по лечебным учреждениям госпитальной базы.

Старший лейтенант медицинской службы Вера Колесникова отвечала за прием людей, а также за подготовку тяжелораненых для дальнейшей эвакуации в глубокий тыл. Сложностей хватало. Боевая обстановка постоянно менялась. Даже в тылу, где, казалось бы, уже не встретишь немецких танков, нельзя было уберечься от бомбардировки. Катастрофически не хватало собственных автомобилей, которые работали буквально на последнем издыхании. Потому госпитальному начальству нередко приходилось обращаться за помощью к командирам дивизий, просить их, чтобы хоть как-то помогли с техникой.

Дороги были разбиты не только бомбардировками. Танки, шедшие в наступление, мигом превращали асфальтовое покрытие шоссейных магистралей в мелкую труху. Поэтому многие из раненых нередко так и не дожидались помощи, умирали по пути в госпиталь, и это было горше всего. Могильные холмики с фанерными звездами оставались на всем пути продвижения сортировочно-эвакуационного госпиталя.

Отправив очередную партию раненых в эвакуацию, Вера повязала голову темно-серой невесомой шалью, напоминавшей паутину, и вышла на свежий морозный воздух. Климат в Белоруссии был не такой, как в Тобольске, откуда она была родом. Там сурово, заснежено. Здесь же леденящая стужа то и дело прерывалась оттепелью, оставлявшей на белоснежной глади черные проталины.

Дышалось легко. Полной грудью. В кармане смятая пачка папирос. Ей очень хотелось курить, хоть ненадолго позабыть то, что довелось пережить сегодня, в облаке едкого табачного дыма.

К табаку Вера пристрастилась не сразу. Сначала она покуривала за компанию, а потом в какой-то момент обнаружила, что папиросная отрава стала для нее потребностью.

Она невольно улыбнулась, когда вспомнила, какой ужас увидела на лице матери, заставшей любимую дочь с папиросой в зубах. Странная штука память. Она способна воскрешать, извлекать из глубины сознания яркие образы и обрывки давно минувших дней, дорожка к которым, казалось бы, уже давно заросла.

Не стесняясь присутствующих, мать отчитала Веру за скверную привычку. Пусть ее укор звучал и не так категорично, с мягкими материнскими интонациями, даже как-то интеллигентно, но Вере в тот раз стало немного не по себе.

«И что мне сказать твоему отцу, профессору медицины? Что его разлюбезная дочь стала заядлой курильщицей? Знаешь, что он мне на это ответит? Он просто не поверит!»

Со стороны могло показаться, что закурившая дочь расстраивала ее куда больше, чем если бы она получила ранение. Как ей объяснить, что Вера – давно уже не прежняя девочка? Она уже выросла, а за то время, что находится на войне, пережила и увидела столько горя и боли, что их хватило бы на несколько обычных жизней.

Вряд ли отец, который был просто без ума от своей умницы и красавицы дочери, укорил бы ее хоть словом.

«Доченька, ты же знаешь, что наша семья из потомственных врачей. Твой прадед был лейб-медиком у Александра Второго! Никто из них никогда не курил».

А вот здесь мать лукавила. В семейном архиве имелась фотография, где ее дед, Андрей Павлович Абросимов, работавший в Первой Градской больнице, сидел за письменным столом с трубкой в руках.

«А как же Андрей Павлович?» – посмела возразить Вера.

«Это было баловство, – нашлась матушка и раздраженно отмахнулась. – По-настоящему он никогда не курил».

Вере пришлось демонстративно затушить папиросу и пообещать матери, что это был последний табак, выкуренный в ее жизни.

Первые две недели она еще могла обойтись без папиросы. Но когда на нее нахлынула новая волна переживаний, пришедших вместе с очередным потоком раненых, Вера не удержалась и вновь задымила. Теперь она делала это постоянно, за что ей было невероятно стыдно перед матерью.

Стесняясь любопытных взглядов, Вера отошла подальше от госпитального корпуса, закурила, по-мужски глубоко втянула в себя горькую струю табачного дыма.

– Девушка, вы не подскажете, где тут приемное отделение? – услышала она молодой мужской голос.

Обернувшись, Вера увидела высокого чернявого капитана с сухим лицом и жестким взором. Когда они встретились взглядами, черты лица этого человека сразу же заметно пообмякли, подобрели, губы сложились в приветливую улыбку, и сам он в этот момент сделался значительно симпатичнее.

Как и любая другая женщина, Вера всегда невольно оценивала каждого мужчину, хоть капельку понравившегося ей. Выйдет с ним что-нибудь или нет? Сейчас ее сердечко, истосковавшееся по любви, буквально запело. Да, выйдет непременно, это он, тот самый! Встречаются такие парни, которые нравятся сразу. Они вроде бы ничего специально для этого не делают, ведут себя естественно, непринужденно, но женщина невольно начинает понимать, что именно с ним может получиться тот самый красивый роман, о котором она всегда мечтает.

То ли этот капитан сумел прочитать потаенные девичьи мысли, то ли сам почувствовал нечто похожее, но его улыбка вдруг стала еще шире.

– Это вон то строение. – Вера поспешно показала на двухэтажное добротное здание, стоявшее по правую сторону от нее. – Вход с торца. Нужно пройти прямо по коридору, а потом… нет, вы не найдете. – Она швырнула папиросу в сторону. – Давайте я вас провожу.

– Так вы же не докурили, – обескураженно и несколько виновато проговорил капитан.

– Мне уже пора. А потом, мне мама запрещает курить, нужно отучаться от этой скверной привычки, – серьезно проговорила Вера, чем вызвала у парня добродушный смех.

– Вы очень послушная дочка.

– Да, этого у меня хватает.

Они прошли в коридор, переполненный ранеными, в основном тяжелыми. Легкораненые, которых было меньше, уже отсортированные, держались в стороне и дожидались отправки в госпиталь.

В помещении пахло медикаментами. В воздухе отчетливо угадывалась смесь свежей крови и застоялого гноя.

– Вы кого-то хотели навестить? – спросила Вера, повнимательнее всматриваясь в лицо капитана.

Откуда берутся такие красавчики? Что за матери их рожают для того, чтобы вгонять девок в грех? Она почувствовала, как к лицу ее прилила кровь. Вера отвернулась. Ей захотелось верить, что капитан, шедший рядом, не заметил ее смятения.

– Друга. В грудь ранен.

– Как его фамилия? – осведомилась Вера.

– Старший лейтенант Воробьев, – с некоторой надеждой ответил ее новый знакомый.

– Его привезли вчера, да? – Вера остановилась, пристально глянула на капитана.

Слегка выступающие скулы, прямой нос с небольшой горбинкой, серые глаза с легким прищуром, острый взгляд, как будто направленный через прицел. Волевой подбородок с крупной ямочкой в самой середке. Парень рослый. На такого приятно смотреть снизу вверх, ощущать себя крошечной девочкой, чувствовать его защиту. Наверняка у него очень сильные руки. Как хорошо было бы положить ладони ему на плечи и ощутить их крепость.

До чего только не додумаешься, глядя на симпатичного, располагающего к себе парня. А все потому, что нет никакой личной жизни. Да и как можно думать на войне о чем-нибудь таком? Каждый новый день проходит как в угаре, в точности напоминает предыдущий. Бесконечный поток раненых, которых нужно принять, позаботиться о них. Так что для подавляющего числа больных она в одном лице и врач, и сестра, и даже мать.

За время работы через ее руки прошло такое количество раненых, что все они представлялись ей теперь на одно лицо. Запоминались лишь особенно тяжелые и те, кого не удалось спасти.

Этого старшего лейтенанта с осколочным ранением в грудь она помнила особенно хорошо. И не только потому, что находилась тогда на приемке. В память врезалось его белое лицо, искаженное болью. Было видно, с каким мужеством он преодолевает страдание. Его ранение относилось к особо тяжелым, был риск, что повреждена диафрагма, а в этом случае нарушается естественная граница между брюшной и грудной полостью. Как правило, в таких серьезных случаях процент выживших бывает небольшой.

Старший лейтенант был в сознании, терпел невыносимые боли. Докторам оставалось только удивляться его волевым качествам. Он должен был бы неистово кричать от каждого вздоха, однако лишь крепче стискивал зубы. Медики немедленно подготовили Воробьева к эвакуации и отправили с первым подошедшим эшелоном.

– Я помню его, – негромко произнесла Вера с явным сожалением в голосе. – У него было тяжелое ранение в грудь. Легочной недостаточности не наблюдалось, он дышал хорошо. Мы его отправили первым же эшелоном. Такие раненые едут в отдельном вагоне. Он будет направлен в специальный торакоабдоминальный госпиталь.

– Ах, вот оно что, – сказал капитан и тяжело вздохнул.

Его лицо помрачнело. Свет, еще какую-то минуту назад буквально лучившийся из глаз, вдруг разом потускнел.

– Может, обойдется? Есть надежда на выздоровление?

– Будем надеяться, что он поправится. – Вера попыталась утешить капитана. – За ним в поезде будет хороший уход. Ехать недалеко, всего несколько часов.

– А куда его отправили?

– В триста шестой госпиталь. Он находится недалеко от железной дороги. На станции поезд уже будут ждать госпитальные машины.

– Да, понял вас. А я думал, что ему уже операцию сделали.

– У нас нет подходящего оборудования для таких серьезных операций. Мы не сумели бы обеспечить ему соответствующий уход.

– Понимаю, – невесело проговорил капитан. – А как вас зовут? – Этот вопрос прозвучал неожиданно.

– Старший лейтенант медицинской службы Вера Колесникова.

– А я просто Прохор, товарищ старший лейтенант.

– Тогда я – просто Вера.

– Я понимаю, вам нужно спешить. Вы не будете возражать, если я к вам зайду завтра вечером? – Он тут же с досадой осадил себя: – Нет, завтра вечером никак не смогу. А если послезавтра вечером?

– А на завтрашний вечер у вас другое свидание запланировано?

– Вовсе нет, – с некоторой обидой произнес Прохор. – Служба! Вы не подумайте ничего такого. У меня чай есть очень хороший. Для особого случая берегу. Мы с вами чайку попьем. К нему трофейный шоколад имеется.

Вера улыбнулась. Как же мало нужно на фронте, чтобы уговорить девушку на свидание. Пообещай ей трофейный шоколад, и она не устоит. Случись их знакомство в мирное время, этот парень проявил бы куда большую изобретательность. Он достал бы билеты в театр, сводил бы ее в кино, цветами бы задаривал, а тут все просто. Плитка немецкого шоколада заменяет самые долгие ухаживания.

– Хорошо, от чая не откажусь. Вот если бы вы мне пачку немецких сигарет предложили, тогда было бы совсем здорово. А то от нашей махорки у меня горло дерет, – честно призналась Вера.

Прохор расплылся в добродушной улыбке.

– Принесу непременно! – пообещал он. – По мне немецкий табак – так это не курево вовсе, а одно баловство. Дедовский самосад ни с одним немецким элитным табаком не сравнится!

– Возможно… Тут дело вкуса. Так я вас жду, – произнесла Вера, попрощалась и скорым шагом заторопилась в приемный покой.

К эвакуации была подготовлена группа, состоящая из пятисот человек, среди которых половина была тяжелых. Они уже третий час ждали военно-санитарный поезд, но он по какой-то причине опаздывал. На войне подобная задержка – дело обычное. Скорее всего, немцы разбомбили железную дорогу, и путевые бригады теперь в спешном порядке занимались их восстановлением.

У самого порога приемного отделения старшего лейтенанта Колесникову остановил начальник госпиталя подполковник Борянский.

– Вера, мне тут позвонили, – сказал он. – Через полчаса должен подъехать санитарный поезд. От нашего госпиталя старшим поедете вы. – Рассмотрев на ее лице нечто, похожее на протест, подполковник виновато добавил: – Поймите меня правильно. Больше некому. Конечно, я хотел бы вас оставить в госпитале, но что поделаешь. Нужно! Вы высококлассный специалист, ваша помощь в дороге будет необходимой. Не отправлять же мне в самом деле старшину Лепешкина! – в сердцах произнес Борянский.

– Все так, Егор Ильич, – ответила Вера, понимая, что не будет ей ни обещанного шоколада, ни встречи с понравившимся капитаном.

А ведь она себе уже успела черт-те что нафантазировать! Как было бы здорово, если бы случайная встреча и в самом деле привела к красивому роману.

– Так вы готовы?

– Готова.

– У вас есть пятнадцать минут на то, чтобы собрать все самое необходимое, – произнес подполковник, пожелал ей удачной дороги и заторопился по коридору.

Странная это штука – память. Вроде бы и поговорила она с Прохором немного, такое знакомство даже шапочным не назовешь, а улыбающийся капитан врезался в память так крепко, что уже не забыть. Так и придется теперь жить какое-то время с этой занозой.

В чем же причина? Почему он не уходит? Мало ли было на фронте таких встреч! Не перечесть! Никто так не вспоминался. Стерлись все, как если бы она сама по памяти провела ластиком. А тут саднит душа, и не знаешь, как унять эту странную боль.

А все потому, что Прохор не похож ни на кого другого из тех, с кем до этого сводила ее судьба. Вряд ли случай предоставит Вере второй шанс встретить человека, который так подходил бы ей.

Последующие три месяца фронт неумолимо двигался назад. За ним, оставаясь во второй полосе, неизменно следовал эвакуационный госпиталь.

Вторая встреча с Прохором случилась так же неожиданно, как и первая. На войне такое бывает. Произошло это близ небольшой белорусской деревушки с символическим названием Счастливая.

В облике майора, проходившего неподалеку от нее, что-то вдруг показалось Вере знакомым. Во всяком случае осанкой, жестом, даже поворотом головы он очень напоминал ей Прохора. Вот только смущало звание. Ведь он раньше был капитаном.

Когда военный повернулся к ней лицом, Вера невольно обмерла. Перед ней и в самом деле стоял Прохор! Бывает же такое.

На какое-то время весь мир для Веры перестал существовать, будто провалился в глухое безмолвие. Остались только она и Прохор, посматривающий на нее с явным недоумением. Все звуки канули в небытие, не слышно было даже громыхания танковой колонны, проезжавшей поблизости по разбитому шоссе.

Из оцепенения Веру вывел рассерженный гудок тяжело нагруженного «студебеккера», кузов которого был закрыт тентом.

Немолодой водитель с густой седоватой щетиной на сухих впалых щеках, злобно выкрикнул:

– Чего тут встала на дороге? Задавят!

Старший лейтенант Колесникова, опасаясь потерять Прохора из виду, отошла на обочину.

В сторону фронта проходили колоннами маршевые батальоны. Новенькие, еще не знавшие солдатского пота гимнастерки резко контрастировали с обмундированием бойцов, шедших нестройными рядами в противоположную сторону, на переформирование. Среди них было немало легкораненых. У кого было перебинтовано предплечье, у кого – кисти рук. На высохших лицах с въевшейся в кожу пороховой гарью была заметна смертельная усталость.

Прохор был поражен неожиданной встречей не меньше Веры. В какой-то момент его губы дрогнули, он что-то произнес, но Вера не расслышала из-за проезжавшего мимо бронетранспортера.

– Я не поняла! – стараясь перекричать грохот, откликнулась она.

В какой-то момент они поняли, что находятся в самом водовороте людского потока. Стоя друг напротив друга, они образовали небольшой островок, который деликатно, опасаясь нарушить хрупкое счастье встречи, обходили стороной солдатские колонны.

– Давайте сюда. – Вера махнула рукой в сторону небольшого хутора.

Там по косогору спускался большой огород с ветхим посеревшим плетнем из тонких гибких стволов.

Им вроде бы и сказать друг другу было нечего. Некоторое время они стояли молча, только подмечали перемены, произошедшие в их внешнем виде за время разлуки. У висков Прохора теперь пробивалась небольшая седина, что, впрочем, совершенно его не портило, даже наоборот, придавало всему облику неотразимую мужественность.

В какой-то момент Вере подумалось, что она невероятно подурнела, и вот сейчас он с разочарованием разглядывает эти новые изъяны.

Но Прохор широко улыбнулся и, словно отвечая на девичьи страхи, мягко уверил ее:

– Вы совершенно не изменились.

Вера поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от его лица. На нее прямо наваждение какое-то нашло!

– Очень на это надеюсь, – негромко ответила она, пытаясь унять непрошеное волнение.

– Как-то мы с вами неожиданно расстались. Наше запланированное свидание не состоялось. Мне было очень жаль.

– Мне тоже, – честно призналась Вера.

– Я ведь приходил в госпиталь, но мне сказали, что вы уехали. Я тогда подумал, что вы просто не захотели со мной встречаться.

– Нет, это совсем не так. – Вера виновато улыбнулась. – Мой отъезд для меня самой оказался очень неожиданным. Я должна была сопровождать эшелон с ранеными, очень волновалась, что не смогла вас предупредить.

– Значит, вы вспоминали меня? – Его красивые чувственные губы растянулись в улыбке.

Вере хотелось признаться во всем, сказать, что не забывала она его ни на секунду с той самой первой встречи.

Но вместо этого она бесстыдно соврала:

– Вспоминала. Иногда.

– А вам не кажется, что наша встреча не случайна? Судьба подсказывает нам, что мы должны быть вместе.

Именно так она и подумала. Было бы большой несправедливостью не воспользоваться шансом, предоставленным им судьбой.

Вера чуть повела плечом и неопределенно ответила:

– Я не смотрю так далеко. – Она разглядела в его темных глазах разочарование и тут же добавила: – Но я рада вас видеть.

– Не принимайте меня за навязчивого человека, но мне хотелось бы с вами увидеться. Может быть, сегодня? Что вы на это скажете? Где вы разместились?

– Недалеко от госпиталя. В деревенском доме.

– Вы по-прежнему служите в эвакуационном госпитале?

– Да. А вы где разместились?

– В бараке для офицеров. – Прохор махнул рукой в сторону длинного строения, белевшего свежестругаными бревнами. – Мои соседи разъехались, так что я остался один. Через три дня пойдет вперед и наша дивизия. Так когда мы с вами увидимся? Может быть, часов в девять?

– Давайте лучше в десять, – ответила Вера. – У нас очень много раненых, я могу не успеть.

– Как мне вас найти?

– Это будет вторая изба слева. Вы обещали принести мне сигареты, – напомнила Вера с улыбкой.

– Я не забыл, – сказал майор, расстегнул полевую сумку, вытащил пачку немецких сигарет и протянул Вере. – Берите. Трофейные. Мне сказали, что это женские сигареты. Можете не верить, но я почему-то знал, что мы с вами еще повстречаемся, поэтому и носил эту пачку с собой. С того самого дня, как мы с вами встретились, она лежала в полевой сумке. Все думал, как только увижу эту милую девушку, непременно ей передам. Хотя, конечно, мне больше хотелось подарить вам розы.

Вера бережно взяла пачку сигарет и заявила:

– Я больше люблю пионы.

– Обещаю, что буду дарить их вам ежедневно.

– Мне надо идти. Я буду вас ждать. – Вера смутилась и быстро зашагала в сторону двухэтажного здания с колоннами, бывшего когда-то барской усадьбой.

Три месяца назад свидеться в назначенное время им не удалось. Нельзя сказать, что Прохор был так уж расстроен этим обстоятельством, но досада присутствовала.

Находясь на передовой, Бурмистров не был обделен женским вниманием. Порой это были случайные встречи, всего на одну ночь, в какой-нибудь деревушке, где-нибудь на постое у одинокой женщины, которая, изголодавшись без мужской ласки, дарила себя ему так неистово, как если бы это была последняя ночь в ее жизни.

Еще в таких случайных встречах всегда присутствовало не только желание, но и что-то сродни жалости. Парень уходил на фронт, возможно, возвратиться ему было не суждено. Жаркая встреча со случайной попутчицей по жизни должна остаться благодарностью за его воинский подвиг. Может быть, солдатик вспомнит эту ночь на смертном одре, прежде чем навсегда смежит очи.

Именно сейчас, когда воспоминания о Полине рассыпались колючими обломками, неожиданно ему повстречалась Вера, удивительным образом напомнившая юношескую и, как выяснилось, единственную любовь.

Женщин у Прохора было немало, но в памяти они не задерживались, куда-то со временем исчезали. А вот Вера, вопреки его желанию, поселилась в ней прочно и, кажется, не собиралась уходить.

Она была шикарной шатенкой. Гимнастерка явно не по размеру, что не давало возможности оценить ее фигуру в полной мере. Лицо усталое, посеревшее. Выглядела она несколько старше, чем была в действительности. В Вере угадывалась искренность, чем никогда не отличалась Полина.

Война приучила его к быстрым и неожиданным расставаниям, но Вера не забывалась. В часы недолгого отдыха он вспоминал старшего лейтенанта медицинской службы, которая на него смотрела так, как ни одна женщина прежде.

Встреча состоялась потому, что он очень этого желал. Почему бы и нет? Ведь не на разных же фронтах они воюют, в одной армии. Не так уж и много в ней эвакуационных госпиталей. Так что если обойти каждый, то можно ее отыскать.

В перерывах между боями, когда полк уходил на переформирование, Прохор тратил все свое время на поиски старшего лейтенанта медицинской службы, женщины, едва ему знакомой.

Это был шестой госпиталь, в который наведался майор Бурмистров. В предыдущих, преодолевая смущение, он направлялся прямиком к начальнику госпиталя, спрашивал, не служит ли здесь старший лейтенант Вера Колесникова, представлялся ее братом.

Докторши посматривали на него с интересом, порой иронично. Случай был из обычных. В госпитале вечно кого-нибудь ищут, а уж если девушку, то каждый второй представляется ее братом.

Но, уважая погоны старшего офицера и три боевых ордена на широкой груди, майору отвечали с пониманием и советовали обратиться в другой госпиталь. В одном из них, где Вера проработала три месяца, ее помнили очень хорошо. Какая-то сестричка не то в шутку, не то всерьез, стараясь сделать ему приятное, сказала, что между ним и Верой имеется заметное внешнее сходство.

Прохор Бурмистров уже отчаялся отыскать Веру. Текучка в госпиталях была едва ли не такой же, как на передовой. Менялись начальники и их замы, бывало, что эвакогоспиталь расформировывался или направлялся на другие участки фронта. Врачи при крайней необходимости попадали в полевые госпитали, откуда подчас не возвращались, получали ранение или погибали.

Так что отыскать нужного человека было нелегко. Радовало то, что находились люди, которые ее встречали, тепло отзывались о ней и говорили с некоторой хитринкой, что повезло ему с сестрой.

Вера увидела Прохора в тот самый момент, когда тот направлялся к начальнику госпиталя подполковнику Борянскому. Он остановил бойцов, проходящих мимо, пытался выяснить, где размещаются больничные корпуса, и был буквально ошарашен, когда услышал рядом ее голос. Ему потребовалось немало усилий, чтобы скрыть свое ликование. Майор сделал вид, что обрадован, не более того. Встреча произошла случайно. Так на фронте бывает. Возможно, потом, когда они будут вместе, он расскажет любимой, каких трудов стоила ему эта случайность.

Заметно волнуясь, Бурмистров подходил к избе, в которой проживала девушка. Надо же такому случиться. Уже далеко не мальчишка, повидал немало, в глаза смерти смотрел не единожды, а тут вдруг сердечко забилось чаще привычного.

Он постучался в дощатую дверь. Дожидаться ему пришлось недолго. В глубине помещения раздались быстрые шаги, через секунду шваркнула щеколда, и в открывавшемся проеме Прохор увидел Веру с сияющим лицом.

– Проходите, – сказала она и слегка отступила в сторону. – Я только что пришла с дежурства.

Прохор вошел в комнату. Тонко скрипнувшие половицы как будто выдали его робость. Потолок низкий, хата небольшая. В стесненном пространстве он в полной мере ощутил неуклюжесть своего большого и сильного тела.

Бурмистров обратил внимание на то, что Вера переоделась, не иначе к его приходу. У здания госпиталя военврач была одета в женскую гимнастерку и юбку. Сейчас на ней было льняное голубое платье. Гибкую талию стягивал узкий кожаный ремень.

Он невольно задержал взгляд на ее ладной фигуре. Это не укрылось от Веры, и она сдержанно улыбнулась. Внимание гостя ей было приятно.

Он приподнял в руке холщовую сумку и произнес:

– Тут бутылка вина. Досталась по случаю. Как знал, что вас встречу. Тушенка, шматок сала, хлеб, сгущенка. Все как полагается.

– А шоколад не позабыли? – спросила Вера, весело улыбнувшись. – Все девушки любят сладкое.

– Как же можно, – охотно откликнулся Прохор, расстегивая полевую сумку. – Вот и шоколад. – Он протянул ей пару плиток.

– Даже две. Меня так никто еще не баловал.

Прохор поймал себя на том, что ему очень легко с Верой. Как-то само собой исчезло напряжение, какое возникает поначалу при общении с малознакомыми людьми. Не было опасения сказать что-то не так, показаться смешным или неуклюжим. Все происходило просто и естественно, как бывает с людьми, которые знают друг друга не один год.

Они прошли в комнату. Посередине ее стоял круглый стол, сооруженный из обыкновенных горбылей. Не до шика. Война на дворе!

На столе в небольшой плетеной вазочке из лыка лежали нарезанные куски белого хлеба, на небольшой дощечке – тонкие кусочки мяса. Вера его ждала. По телу майора прокатилась приятная теплая волна.

Они сели за стол. В платье Вера выглядела особенно привлекательно. Самая обыкновенная, как и большинство женщин. Не холодная королева с надменным взглядом, а простоя девчонка из соседнего двора, своя, очень понятная, с которой легко общаться, приятно знать, что всегда встретишь в ее лице участие и понимание. Именно такие девушки бывают хорошими женами, а полюбив однажды, хранят верность всю жизнь.

Вера смотрела на него не отрываясь. Так разглядывают своих мужчин только любящие женщины.

Прохор едва не застонал.

«Полина!.. Что же со мной такое происходит? Почему все складывается совсем не так, как мечталось в юности? Зачем я все время думаю о женщине, с которой никогда не буду вместе? Что же у меня за судьба такая, вся с изгибами да ухабами? Так накрыло, что и не выбраться».

Вере достаточно было улыбнуться, чтобы показать все свое обаяние, пленяющее всякого мужчину. Сгрести бы ее в объятия, мять, тискать, наслаждаться девичьим теплом, так нет, ему королеву подавай!

– Может, перейдем на «ты»? – предложила Вера.

– Конечно, – охотно поддержал ее Прохор.

– Что это я вдруг уселась? – с тревогой проговорила хозяйка. – Ты, наверное, голоден. Давай я сейчас все разложу по тарелкам. Я тут рис отварила. Никогда особенно его не любила, а тут одна медсестра принесла мне небольшой кулек и сказала, что он очень вкусный. Трофейный. Сварила, так и вправду получилось очень здорово. Я к еще нему морковь и лук поджарила. – Она загремела на плите сковородкой, застучала ложкой, накладывая рассыпчатое угощение в алюминиевые тарелки.

Бурмистров поднялся, подошел к Вере и обнял ее худенькие плечи. Сжимать эту девушку в объятиях было приятно. Он чувствовал, как жаркое тепло проникает в него и понемногу расходится по всему телу. Если так пойдет дальше, то Прохор может просто воспламениться.

Девушка застыла. Теперь тарелка и ложка в ее руках выглядели лишними. Не смея пошевелиться, Вера осторожно посмотрела на Прохора, не спешившего разжимать объятия. Так они и стояли, не шевелясь, наслаждались близостью.

– Может, ничего не нужно? – слегка осипшим голосом произнес Прохор. – Я не голоден.

– Хорошо, – ответила девушка и аккуратно, стараясь ненароком не расцепить нежные объятия, положила сковородку на плиту.

Рядом она так же бережно поставила алюминиевую тарелку, слегка звякнувшую о стол.

Его руки в какой-то момент разомкнулись, но лишь для того, чтобы уже в следующее мгновение скользнуть по ее платью, нежно, но очень уверенно. Остановились они у талии, как будто спрашивая разрешения, не почувствовали ни малейшего протеста и принялись неторопливо, спокойно расстегивать ремень.

Вера боялась пошевелиться, целиком находилась во власти сильного и такого желанного мужчины. На сегодняшний день она его наложница, рабыня. Он волен поступать с ней так, как ему заблагорассудится.

Расстегнутый и аккуратно свернутый ремень Прохор положил на стол рядом с нарезанным мясом, которое он так и не отведал. Сейчас ему было не до него.

Он слегка отстранился от девушки и посмотрел ей в лицо. Блики горевшей керосиновой лампы падали на ее слегка раскрасневшиеся щеки, оставляли глубокие тени на скулах, отчего Вера казалась ему еще более загадочной. Взгляд внимательный, довольно строгий, такой бывает у учительницы старших классов.

«Самое время избавиться от наваждения под названием Полина. Похоронить ее образ в закоулках памяти, без всякой надежды на воскрешение. Воспоминания всегда тянут в прошлое, не дают возможности думать о будущем, выстраивать планы. Рядом с тобой сейчас находится девушка, которая тебя обожает. Чего еще нужно? Останься с ней. Прекрасно быть любимым и любить».

Глаза Веры светились счастьем. Такая женщина ради любимого человека шагнет в глубокий омут и ничего не потребует взамен. Главное, чтобы он оставался рядом.

Некоторое время они смотрели в глаза друг другу.

Потом Вера, словно опасаясь спугнуть нежданное счастье, крепко обхватила Бурмистрова, прижалась к его груди и негромко произнесла:

– Любимый, как же долго я тебя ждала.

Ладони Прохора заскользили по узкой девичьей спине. Потом он медленно, наслаждаясь каждым мгновением, стал приподнимать платье, оголять красивые ноги, спрятанные в офицерские сапоги.

– Не торопись, мой родной. Я сама. – Вера аккуратно принялась расстегивать пуговицы у самого воротника, все больше обнажая грудь. – Ты чего так смотришь? – Она смутилась под пристальным мужским взглядом. – Что-нибудь не так? Нам просто выдали такие лифчики, мне пришлось немного его ушивать, иначе неудобно. Спасибо и на этом, а то ведь в начале войны никакого нижнего женского белья вообще не было. Мы в широких мужских трусах ходили. Как в шароварах!

Прохор улыбнулся.

– Я не о том. Просто смотрю, какая ты прекрасная. Не могу на тебя наглядеться.

– Мне никто таких слов не говорил, – смущенно сказала Вера.

Расстегнутое платье обнажило крепкое девичье тело.

– Это только начало, – проговорил Бурмистров. – Все самое интересное у нас с тобой впереди.

Прохор подхватил девушку на руки, прошел в комнату и бережно положил ее на панцирную кровать, бесшумно принявшую легкую ношу.

– Нужно задернуть занавески, – подсказала ему Вера. – С улицы могут заметить.

– Нам некого бояться, теперь мы с тобой всегда будем вместе, – пообещал ей Прохор.

Через распахнутую форточку в комнату вместе с запахами цветов, разросшихся под окном, пробивалась вечерняя свежесть. Огромная луна забралась на самый небосвод и заливала окрестности бледным мертвым сиянием. Дорога пустынная. Никакого транспорта поблизости не было. Только где-то вдалеке, совершая свои маневры, грохотала тяжелая техника.

Задернув занавески, Прохор подошел к кровати, на которой поверх байкового одеяла лежала девушка, совершенно не стесняясь своей наготы. Аккуратно сложенное платье она пристроила на табуретку.

Вера протянула к Прохору руки и произнесла:

– Иди ко мне, мой желанный. Только не торопись, я хочу, чтобы эта ночь продолжалась бесконечно.

– Мне этого тоже хочется. Нам некуда торопиться, милая.

Наэлектризованные, обнаженные, они лежали рядышком как оголенные провода, способные выстрелить искрой.

– Кажется, я наконец-то нашел свой дом.

Глава 3 Мальчики Гитлера

Положение на фронтах оставалось для немцев катастрофическим. Тяжелые бои шли в Померании, в Западной и в Восточной Пруссии. Русские танковые колонны обошли Познань и, не встречая особого сопротивления, широким фронтом двигались к Одеру.

Армейские корпуса Первой армии под командованием генерал-полковника Йоханнеса Бласковица продолжали отступать под нажимом войск союзников, а Девятнадцатая армия оказалась в Кольмарском котле, и шансов выбраться из крепких американо-французских объятий у нее становилось все меньше. В окружении Гитлера мало кто сомневался в том, что в ближайшие недели она будет уничтожена.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, назначенный командующим группы армий «Висла», плевать хотел на распоряжения начальника штаба сухопутных войск Гейнца Гудериана и совершал одну стратегическую ошибку за другой. Создавалось впечатление, что он делает все возможное, чтобы проиграть военную кампанию.

Первая и самая главная его промашка состояла в том, что он пренебрег услугами опытного штабиста генерал-майора Вальтера Венка. Вторая сводилась к тому, что свой командный пункт Гиммлер разместил вдали от театра военных действий, в маленьком, но красивом средневековом городке Шнайдемюль, основанном еще всемогущими тамплиерами.

Вместо того чтобы нормализовать ухудшающуюся обстановку на фронте и активно включиться в военные дела, он большую часть времени проводил в специальном поезде, оборудованном под штаб-квартиру. Тут-то и обнаружилась третья ошибка. В поезде отсутствовали радиоустройства и сигнальные службы, а единственная телефонная линия постоянно была перегружена. В результате Гиммлер практически потерял связь с группой армий «Висла», не имел возможности ни получать оперативные сообщения, ни отдавать приказы.

Ко всему этому весьма некстати проявилась сонливость этого субъекта, который обычно почивал до обеда, а потом еще два часа тратил на ежедневный массаж. Так что на фронтовые дела у него оставалось не более полутора часов чистого времени.

Настроение у фюрера теперь постоянно было скверным, под стать ситуации на фронте. Пошел десятый день, как он запретил звать гостей, обедал только в обществе Евы Браун и секретарш. Прежде такого не наблюдалось.

В канцелярии подмечали, что в последние дни Адольф Гитлер особенно сблизился с Мартином Борманом. Оставшись вдвоем, они часто совещались о дальнейшей судьбе рейха и партии.

26 января Борман пришел к фюреру с докладом. В руках он держал черную папку с несколькими страницами напечатанного текста. Гитлер что-то писал за небольшим столом. Выглядел он осунувшимся, усталым, веки припухли, глаза красные, щеки такие дряблые, как у семидесятилетнего старика.

– Садитесь, Борман. – Гитлер показал на стул, стоявший с противоположной стороны стола. – Наша с вами задача – спасти партию, которую мы создали. У вас есть конкретные предложения на этот счет?

– Да, мой фюрер, именно с этим я и пришел к вам, – уверенно произнес руководитель партийной канцелярии, присел на стул и преданно посмотрел в глаза Гитлеру.

– Что вы предлагаете? – устало спросил фюрер. – Только давайте кратко, скоро у меня совещание.

Из пятидесятилетнего крепкого жизнерадостного мужчины Адольф Гитлер понемногу превращался в ветхого брюзжащего старика. Вещи, к которым он прежде относился весьма спокойно, вдруг начинали его раздражать. Никогда невозможно было предугадать настроение Гитлера, а тем более его реакцию на возможные возражения. Даже самые заслуженные генералы после беседы с ним лишались своих должностей. Случайно оброненная фраза совершенно неожиданным образом могла привести Гитлера в бешенство, внушавшее страх всем и каждому.

Сейчас фюрер предстал перед Борманом усталым, разбитым, обескровленным, желавшим только одного – покоя. Но именно этого он и не получал. Его тело катастрофически слабело с каждым днем. Не помогали даже возбуждающие уколы доктора Мореля.

Борман обратил внимание на то, что Гитлер бережно положил правую ладонь на подрагивающие пальцы левой руки. Могло показаться, что он обрел душевное равновесие, но в действительности здоровье фюрера все ухудшалось. Борман как никто другой знал о его плохом состоянии. Ситуация на Западном и Восточном фронтах все больше походила на катастрофическую. Русские двигались широкой лавиной от Прибалтики до Карпат. У вермахта уже не было сил на то, чтобы противостоять этому натиску.

Еще каких-то четыре года назад все безоговорочно верили в избранность фюрера. Ему было подвластно буквально все! За ним слепо следовала вся немецкая нация, верила в его предназначение. Политическая воля Гитлера была настолько сильна, что от одного произнесенного им слова мгновенно взрывалась ревом ликования целая площадь.

Адольф Гитлер сумел поднять из грязи имперскую кокарду, наделил ее особым смыслом, заставил весь мир заговорить о величии немцев. Фюрер никогда не сомневался в том, что провидение выбрало его из многих миллионов соотечественников, чтобы он стал во главе Третьего рейха, всерьез считал, что своим возвышением осчастливил Германию. Гитлер слепо верил в то, что на него возложена величайшая миссия. Он должен поднять немецкую нацию на такую высоту, какой не достигал ни один народ из когда-либо существовавших на нашей планете.

Большая часть немцев разуверилась в миссии фюрера после поражения под Москвой. Всем стало ясно, что легкой прогулки по России не будет. Германия содрогнулась от большого количества гробов, которые стали прибывать на родину. Вскоре погибших солдат и офицеров оказалось столько, что их стали хоронить в чужой земле, наспех воздавая воинские почести.

Сейчас русские армады уже преодолели Вислу, буквально колотили тараном в ворота Третьего рейха. Пройдет день-другой, запоры государства не выдержат, врата рухнут на землю под натиском варваров, станут настилом для русских орд в их дальнейшем продвижении на запад.

Но даже сейчас, когда многие немцы разочаровались в миссии Гитлера, на фронтах оставалось немало солдат, продолжавших противостоять полчищам русских и по-прежнему веривших в его избранность.

– Мой фюрер, наша партия всегда опиралась на молодежь. Она – наше будущее. Я предлагаю отозвать с Восточного фронта всех членов «Гитлерюгенда». Включая и тех, кто сейчас находится в рядах фольксштурма в качестве командиров.

– Очень разумная мысль, Борман, – после минутного молчания с ледяным спокойствием произнес Адольф Гитлер.

В этот момент он напомнил Борману прежнего фюрера, какого тот знал в зените политической карьеры, уверенного в выполнении миссии, доверенной ему свыше, с несгибаемой волей. Только левая ладонь, стыдливо прятавшаяся под правую руку, возвращала партайгеноссе в действительность. Перед ним был человек, преждевременно постаревший, больной, но продолжавший играть роль того фюрера, от которого осталась только блеклая тень.

– Я тоже об этом очень много думал, – продолжил Гитлер. – Нужно отправить моих мальчиков в Западную Германию. В первую очередь это касается школ «Орденсбург» и «Адольф Гитлер». Сейчас они воюют в Западной Пруссии и Силезии за своего фюрера, Третий рейх и делают это достойно!

Рейхсканцлер немного помолчал. В школах «Орденсбург» и «Адольф Гитлер» готовились молодые кадры для руководителей национал-социалистической партии. Туда посылали самых лучших представителей молодежи, которые должны были еще выше поднять знамя национал-социалистической партии. Гитлер всерьез полагал, что с его физическим уходом начнется настоящая жизнь, которую понесут дальше эти верные мальчики.

– Мы их сохраним для дальнейшего существования нашей партии. Лучше всего будет, если они переберутся в область Алльгой. Там наша древняя германская земля. Она укроет моих юношей и не даст их в обиду. Другую часть нужно будет отправить куда-нибудь в Баварские Альпы, например в район Бад-Тэльц-Ленгрис. Будем реалистами, Борман, скоро эти земли займут американские и английские войска. Мы никак не сумеем противостоять этому. Сделайте вот что. Напишите для наших мальчиков подробную директиву о том, как им следует поступать после окончания войны. Воспитанники «Гитлерюгенда» никогда не должны забывать, что они – будущее Германии. Именно им предстоит возрождать наши идеи, сделать нашу партию еще более могущественной, чем она была ранее. Все эти юноши должны полностью уйти в подполье и никоим образом не выдавать себя ни взглядом, ни речами, ни поведением. Они должны слиться с местным населением, знать, что понадобятся Великой Германии, когда придет подходящее время. Пусть они будут лояльны к англо-американцам и занимают в послевоенное время административные посты. Когда американцы с англичанами уйдут, вся земля будет принадлежать нам! Наша идея не умрет, останется жить вместе с ними. Мой дух восстанет из могилы и вселится в них, будет помогать им и поддерживать во всех начинаниях. Нам нужно подобрать ответственных людей, которые сумели бы укрыть юношей и руководить подпольем. Кого бы вы смогли порекомендовать для этой цели?

– Лучше всего подходит доктор Петтер Курт, мой фюрер, – немедленно ответил Борман. – Он постоянно работал с отрядами «Гитлерюгенда», проявил себя как хороший организатор и воспитатель.

Адольф Гитлер одобрительно кивнул. Врач Петтер Курт был одним из самых ярых сторонников национал-социализма, как никто другой подходил для исполнения планов, задуманных Гитлером. Сразу после его вступления в национал-социалистическую немецкую рабочую партию ему было поручено командовать отрядом «Гитлерюгенда» в Веймере. Было в этом сухощавом волевом человеке что-то от кадрового военного. Его старания по воспитанию подрастающего поколения были замечены и обеспечили ему очень неплохой карьерный рост. Доктор Петтер Курт обожал своих воспитанников, гордился их достижениями. Многие из них впоследствии заняли руководящие должности в подразделениях СС, а его любимец Отто Гюнше стал личным адъютантом самого фюрера.

Среди них было немало и таких парней, которые, достигнув семнадцатилетнего возраста, воевали в танковых подразделениях на Западном фронте. Несмотря на юность, они нисколько не уступали в мастерстве американским и английским танкистам, а в героизме даже превосходили их.

Особенно удачно эти юноши действовали во время вторжения союзников в Нормандию. Так, например, Двенадцатая дивизия СС «Гитлерюгенд» вместе с Двадцать первой танковой дивизией отразили атаку канадцев, уничтожили двадцать восемь танков и разбили пехотный полк «Горцы Новой Шотландии». При этом сами они потеряли всего шесть человек убитыми.

– Мы с вами думаем одинаково, Борман. Другую столь же достойную кандидатуру подобрать невозможно. Петтер – отличный наставник. Переживает за воспитанников как за собственных детей. Он как никто иной подойдет для исполнения миссии, возложенной на него. Но в помощь ему нужно будет определить еще одного человека. Я предлагаю гауптштурмфюрера танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» Шлюндера. Мальчики воевали под его началом и обожают этого человека.

– Весьма достойная кандидатура, мой фюрер, – охотно согласился Мартин Борман с этим предложением Гитлера.

– Мне очень прискорбно говорить об этом, но, скорее всего, нам придется оставить Восточную Пруссию и Померанию, – уныло произнес Гитлер. – Русские превосходят нас в численности, техники у них тоже больше. Но мы обязаны спасти высшее руководство Германии. Напишите приказ, а я его подпишу незамедлительно. Пусть гауляйтер Восточной Пруссии Кох вместе со своим штабом переезжает в Баварские Альпы. Я знаю этих людей, они настоящие офицеры и не двинутся с места, пока не получат моего приказа. Туда же переправьте гауляйтеров Данцига и Познани. С их обязанностями теперь справляются коменданты крепостей, обученные военному ремеслу. Гиммлер лично подбирал их и уверил меня в том, что они полностью преданы делу национал-социализма.

Борман обратил внимание на то, что при упоминании Данцига лицо фюрера на какое-то мгновение болезненно исказилось. Особенно горестно он воспринимал успехи русских именно в Восточной Пруссии, считал эти земли сердцевиной Великой Германии.

Что такое Пруссия для германского народа? Это оплот государственности, его краеугольный камень, вокруг которого держится вся нация. Убери его, и тогда не будет не только Пруссии, но и всей Германии. Именно вокруг Пруссии собирались все немецкие земли: Бавария, Гольштейн, Саксония, Вестфалия, Тюрингия.

Пруссия – не просто территория, где больше девяноста процентов населения говорят на немецком языке. Эта земля являлась воплощением духа немецкого народа, его незыблемого единства. Там даже руины помнили о былом величии Германской империи.

Последние два года Борман официально являлся личным секретарем фюрера. Лично для него ничего не изменилось. Он и прежде неизменно присутствовал практически на всех совещаниях, сопровождал Гитлера во всех поездках и даже обеспечивал его быт в резиденциях. В последние месяцы фюрер не решал практически ни одного важного дела, не посоветовавшись со своим личным секретарем.

Усиление руководителя партийной канцелярии не нравилось многим высшим чинам рейха. Борман не только регулировал потоки информации с фронтов, которые самым негативным образом могли повлиять на состояние фюрера, но и ограждал Гитлера от всякого человека, который был способен принести ему скверные вести.

Борману казалось, что он понимает фюрера гораздо лучше, чем кто-либо другой из его окружения. Сейчас он наблюдал за тем, как Гитлер испытывает почти физические страдания. Они стали результатом решения, только что принятого им, и болезненно отражались на его лице, обычно весьма скупом на эмоции.

Борман был предан фюреру с того самого момента, когда впервые увидел его в Мюнхене и был буквально очарован его пламенным выступлением. Все неурядицы, которые сыпались на Гитлера в последнее время, он воспринимал как личные несчастья.

Неожиданно фюрер улыбнулся и спросил:

– А знаете, Борман, о чем я больше всего жалею?

– Нет, мой фюрер.

– Я так и не научился кататься на велосипеде. В детстве у меня его не было, а садиться на него позже стало уже ни к чему. Это забавное увлечение как-то прошло мимо меня.

Мартин Борман промолчал. Он подумал, что сейчас не самое подходящее время для того, чтобы усадить фюрера на велосипед. Однако Гитлер сейчас и не ожидал от личного секретаря поддержки. Его взгляд, устремленный в прошлое, на какое-то время потеплел.

– У нас подрастает очень хорошее поколение, Борман. Его нужно сберечь, – заявил он. – А какую трепку наши парни задали американцам и англичанам в Нормандии!

– Двенадцатая дивизия СС «Гитлерюгенд», – охотно отозвался на это Борман. – Совсем мальчишки, однако дрались как взрослые мужчины.

– Они настоящие воины! В районе Фалез дивизия «Гитлерюгенд» целых тридцать дней сдерживала англо-американские войска, позволила нашим частям выйти из окружения. Тогда погибло очень много наших славных мальчиков. Цвет немецкой нации.

– Это так. Но они знали, во имя чего умирают.

– У наших юношей не только крепкие мускулы, но и очень сильная воля. Она пригодится, когда им придется заново отстраивать Германию.

– Именно так, мой фюрер. – Лицо Бормана с крупными чертами как-то заметно потяжелело, а высокий, без морщин, лоб круто выступил над переносицей.

Адольф Гитлер не обладал ни крепким телосложением, ни гренадерским здоровьем, но требовал от воспитателей «Гитлерюгенда», чтобы они как можно больше времени уделяли именно физической подготовке. Учеба в военных заведениях закаляла и тело, и характер. Порой занятия напоминали школу по выживанию в трудных условиях. Мальчики каждый день должны были доказывать воспитателям свое мужество и отвагу.

Испытания, которые преодолевали юные воспитанники, больше подошли бы тренированным бойцам. Парня, не умевшего плавать, заставляли прыгать с трехметровой вышки. Бедолагу вытаскивали из воды только после второго его появления на поверхности воды. Просить помощи запрещалось.

Тем, кто умел хорошо плавать, доставалось куда более суровое испытание. Зимой на реке вырубались две проруби на расстоянии десяти метров. Воспитанник должен был проплыть под водой от одной до другой.

Значительная часть юношей, пройдя школы «Гитлерюгенда», вступала в подразделения СС. Эти рослые, плечистые парни с южным загаром на лицах разбили самые крупные армии Европы и раньше других вошли в Советскую Россию. Вот только от того первого состава «Гитлерюгенда» мало кто уцелел. Большая часть этих бойцов полегла на полях России, но до конца жизни они остались верными идеям национал-социализма и своему фюреру.

– Прежде чем отправить Петтера и Шлюндера на запад, проведем секретное совещание. О нем не должен знать никто. Пригласите только мое ближайшее окружение.

– Хорошо, мой фюрер. Когда планируется совещание?

– Давайте соберемся через неделю.

Глава 4 Новое задание

Советские дивизии вышли на боевые позиции. Передвижение огромного скопления войск для гарнизона крепости прошло незаметно, чему способствовала небывалая темная ночь и сопутствующий отвлекающий фактор. В работу включилась Вторая гвардейская минометная дивизия реактивной артиллерии. «Катюши» спрятались в тыловой глубине, за тремя деревнями, в чистом поле с остатками неубранного турнепса и дали несколько залпов по крепостным стенам Познани. В районе императорского дворца воспламенились склады с горючим. К небу поднялись тяжелые черные смрадные тучи.

Из Познани, с закрытых позиций энергично били стодвадцатимиллиметровые минометы и стопятимиллиметровые безоткатные пушки. Взрывы старательно рыхлили землю вблизи передовых советских позиций.

Им в ответ из глубины прифронтовой зоны тяжело и раскатисто загрохотали гаубицы, укрытые за чернотой леса. Они надежно подавляли немалый шум, производимый танками, выдвигающимися на позиции.

Генерал-полковник Чуйков дал артиллерии команду прекратить огонь, когда ему доложили, что дивизии вышли на рубежи атаки, развернули огневые средства и теперь ждут сигнала, чтобы приступить к штурму.

Гаубицы умолкли.

Некоторое время с крепостных стен Познани вяло отбрехивались минометы, давая понять, что гарнизон готов к предстоящему штурму. Потом умолкли и они.

Чуйков вновь приник к стереотрубе. Познань, подсвеченная пожарищем, полыхавшим вблизи крепостных стен, на сей раз выглядела особенно сумрачно. С наскока такой город не взять, это совсем не тот случай. Но он непременно падет. Остается только вопрос: какой ценой? Обернется ли это вторым Сталинградом, когда пришлось воевать за каждую улицу, дом, этаж, шли бои на уничтожение, или же немцы теперь будут сдавать один форт за другим?

А что, если попробовать избежать предстоящего сражения? Ведь командование гарнизона не может не понимать, что город обречен. Взятие Познани – всего лишь вопрос времени.

– Виталий Андреевич! – Командующий повернулся к начальнику штаба, что-то мерившему на оперативной карте металлической линейкой. – Давай предложим немцам жесткий ультиматум – сдать город! Заявим, что у них нет другого выхода. В случае дальнейшего сопротивления они будут уничтожены!

– Предложить-то, конечно, можно, – сдержанно отреагировал на это Белявский. – Вот только я не уверен в том, что они согласятся.

– А ты что думаешь, Алексей Михайлович? – обратился Чуйков к члену Военного совета армии генерал-майору Пронину.

– Мысль хорошая, – ответил тот. – Может, и пройдет. Жить-то каждому хочется. Я тут своих агитаторов подключу. Они зачитают через громкоговорители все, что нужно. На что уделить особое внимание в обращении?

– Нужно обрисовать общую картину, сообщить гарнизону о том, что сейчас происходит на других фронтах. Врать не стоит, сказать лучше так, как есть. Боевая обстановка на всех участках у немцев выглядит удручающей. Город остался в окружении, соседние немецкие части уже давно отошли к Одеру. Дадим им на обдумывание нашего предложения три часа. Если откажутся, будем штурмовать город, но в этом случае пусть на наше милосердие не рассчитывают.

– Приказ понял. Сделаем все так, как нужно, лично займусь, – член Военного совета генерал-майор Пронин открыл тяжелую металлическую дверь и шагнул в невысокий узкий проем.

Самые важные информационные сообщения генерал-майор Пронин составлял сам. Подобное происходило не часто, но сегодняшний случай был особенный. Распоряжение ему отдал сам командующий армией. Кто знает, а вдруг удастся взять город без крови? Случалось, конечно, когда немцы оставляли без боя какой-нибудь населенный пункт, но вот чтобы такой крупный и важный центр, такого не было ни разу.

Устную пропаганду Красная армия всегда вела очень активно. Чаще всего она проходила прямо на переднем крае, откуда агитаторы сообщали немецким подразделениям о скверном положении дел на фронте. Нередко обращение к противнику было адресным, если разведке удавалось узнать звание и фамилию командира соединения, а то и просто какого-нибудь рядового пехотинца. Такая работа давала результат, обеспечивала сильный психологический эффект. Нередко зачитывались перехваченные письма родственников солдат вермахта. Речь в них шла о том, что в действительности в Германии дела обстоят далеко не так радужно, как сообщает доктор Геббельс. Гражданские люди в тылу испытывают настоящую нужду. Такие письма больнее всего били по нервам солдат, сидящих в окопах и переживавших за свои семьи. Значительную помощь в устной пропаганде оказывали перебежчики, по себе знавшие беды солдат и открыто говорившие об этом.

В ежедневных устных передачах они рассказывали об успехах Красной армии, что не могло не подтачивать боевой дух в рядах вермахта. Нередко после удачного эфира на советскую сторону с листовками в качестве пропусков переходили целые подразделения. Чем ближе наши войска приближались к Берлину, тем больше появлялось немецких солдат, желающих воткнуть штык в землю.

Вернувшись в штаб, генерал-майор Пронин полистал материалы о перебежчиках. Их было немного. Чаще всего они становились агитаторами, работавшими с громкоговорителями. Эти люди заползали на нейтральную полосу, закапывались как можно глубже в землю, маскировались дерном и ветками, а потом через конусовидную жестяную трубу зачитывали послание, адресованное точно таким же солдатам вермахта, какими прежде были и они сами.

Техническое оснащение этого процесса в ходе войны менялось. Сейчас все больше использовались звуковещательные установки на базе грузовика с выносным рупором, часто закрепленным на лыжах или колесах. Такие машины практически ежедневно передвигались вдоль линии фронта и подчас одолевали значительные расстояния. Зимой рупор чаще всего закреплялся на санках, которые под прикрытием ночи можно было перевезти на любой участок.

Полистав материалы допросов немецких перебежчиков, генерал-майор Пронин не без удивления отметил, что многие сведения, полученные от них, в информационно-психологическом воздействии на противника использованы пока что не были. А зря! В рассказах перебежчиков фигурировали конкретные фамилии командиров и солдат, которые стоило бы упомянуть.

В первую очередь следовало рассказать о деяниях коменданта крепости генерал-майора Гонелла, убежденного нациста. Другого на такой важный город не поставили бы! Этот матерый фриц только за последнюю неделю подписал приказы о расстреле трех офицеров и одиннадцати солдат за разговоры о высоких боевых качествах Красной армии.

Генерал-майор Пронин взял из папки чистый листок бумаги и принялся быстро писать:

«Немецкие солдаты и офицеры! Вас предали, вы находитесь в окружении частей Красной армии, передовые отряды которой уже подошли к Одеру и скоро станут штурмовать Берлин. Вас же оставили в Познани умирать за интересы нацистской верхушки. Только такие отпетые нацисты, как комендант города генерал-майор Гонелл, могут гнать своих солдат на верную смерть. Коменданта города как военного преступника ожидает трибунал и заслуженная кара…»

Генерал-майор Пронин закончил писать ультиматум и внимательно перечитал его. Со ссылками на конкретные фамилии немецких офицеров послание получилось эмоциональным, приобрело большую достоверность, что весьма важно в агитационной работе. Оставалось только перевести его на немецкий и отдать в политотдел армии.

Генерал-майор вызвал адъютанта, белобрысого ухоженного старшего лейтенанта лет двадцати пяти, и распорядился:

– Отнеси в политотдел армии. Там у них есть четверо офицеров, вполне прилично знающих немецкий. Пусть немедленно переведут. Хотя капитан тут один неплохо это делал. Он из разведки, кажется.

– Капитан Велесов.

– Точно, он самый и есть. Пусть переведет. Объяснишь ему, что дело срочное. Только поделикатнее с ним, он парень с характером. Давить не нужно, не тот случай. Этот Велесов и так жилы из себя рвет, чтобы штабу помочь. Было бы хорошо, чтобы он еще сам и прочитал текст перед немцами через громкоговоритель.

– Понял вас, товарищ генерал-майор.

Капитан Велесов внимательно посмотрел на старшего лейтенанта и с неохотой взял у него листок, на котором убористым разборчивым подчерком был написан ультиматум, адресованный немцам. Михаил прочитал текст. Слова резкие, грамотные, очень правильные. От них пахло порохом.

Лампа-коптилка, изготовленная ротным умельцем из стреляной гильзы сорокапятимиллиметровой пушки, под которой для безопасности лежал кусок аккуратно вырезанной жести, бросала красное пламя на лист. Оно делало его кровавым.

У Михаила имелись все основания отказать в просьбе старшему лейтенанту. Неважно, что он адъютант генерал-майора Пронина. В политотделе армии есть офицеры, прекрасно владеющие немецким. Но вот на его личную беду прошел слушок о том, что в этом деле он лучший. Потому и несут ему с тех пор всякие воззвания в то самое время, когда он имеет право отдыхать. Если так пойдет и дальше, то отцы-командиры вообще пригласят его на должность штатного толмача.

Полтора часа назад капитан Велесов с группой, состоявшей из четырех человек, перешел Варту и углубился на территорию немцев для уточнения передовой линии. Они выявили ложные окопы с макетами танков, а у самой крепостной стены обнаружили две хорошо замаскированные огневые точки с пулеметами «МГ‐34» на станках. О результатах тотчас было доложено по радио в штаб дивизии. Там обещали, что эти места будут накрыты артиллерией перед самым наступлением.

Обратно разведчики выбирались тяжело. Перед нейтральной полосой они угодили под осветительную ракету, были обнаружены, обстреляны из стрелкового оружия и закиданы минами. В результате один боец был убит выстрелом из винтовки, а другому осколки разорвавшейся мины перебили обе ноги.

В какой-то момент, когда мина шандарахнула рядом, капитану Велесову подумалось, что это последний его переход через линию фронта. Однако гнутый пушечный лафет, за которым он прятал голову, мужественно принял на себя весь ворох раскаленных осколков.

Часа полтора они лежали под непрерывным огнем. Когда грохот малость поутих, разведчики подхватили убитого и раненого, стали перебираться от одной ямы к другой. Они прятались за кочки, заползали в расщелины и ложбины, пока не добрались до нейтральной полосы, на которой стоял старинный костел, покалеченный снарядами.

Укрывшись за его стенами, бойцы по разрытой снарядами земле проползли еще метров триста до своих окопов, после чего, совершенно обессиленные, скатились на их дно и еще долго пыхтели, не в силах отдышаться. Так что нахлебались герои-разведчики в этот раз полной ложкой.

Вернувшись из штаба, капитан Велесов написал похоронку на убитого бойца. Парня было жаль. Пацан совсем, ему едва исполнилось двадцать. Боевого опыта немного. Целый месяц в разведку просился, уважили его наконец-то, а оно вон как обернулось.

Этот солдатик почему-то верил, что даже в этом кошмаре сумеет уцелеть, рисковал понапрасну, удаль свою показывал. Да вот только пуля ни для кого не делает исключений. Вжался бы в землю, сделался бы на несколько минут ее частью, переждал бы пальбу из винтовок, а он, дразня смерть, приподнял голову и тотчас же ткнулся лицом в грязный снег.

До этого парень как-то обмолвился, что где-то на Южном Урале, откуда он был родом, его дожидается красавица-невеста. Не суждено… Вряд ли эта девчонка станет долго горевать. Она выйдет за другого, а вот матери будет тяжко.

Велесову хотелось подобрать подходящие слова, хоть как-то смягчить материнское горе, но в голову лезла всякая казенная канцелярщина. Михаил измотал себя до глубины души, но написал так, как оно и было, поведал матери горькую правду о сыне.

После всего пережитого ему следовало отдохнуть, укрыться байковым одеялом на жестких солдатских нарах, забыться хотя бы на пару часиков глубоким сном и ни о чем не думать. Михаил уже снял с натруженных ног сапоги и вытянулся на лежанке, испытывая каждой клеткой измотанного тела сладостную истому. Тут-то вдруг к нему и явился белобрысый адъютант генерал-майора Пронина.

Обычно на запросы высокого начальства принято реагировать без малейшего промедления, не считаясь ни с какими обстоятельствами. Совершенно неважно, устал ты или нет. Однако в этом случае присутствовала одна тонкость. Формально Михаил мог отказаться от выполнения этого поручения. Дело не его. Специалистов по немецкому языку и без того достаточно. Вдобавок ему по уставу положено хорошо выспаться перед выполнением следующего задания.

Именно поэтому в штаб генерал-майор Пронин капитана не вызвал, велел адъютанту поговорить с ним лично, в его блиндаже. Ход лукавый, ничего не скажешь, не придерешься. Пришел не кто-нибудь из рядового или сержантского состава, а сам адъютант члена Военного совета армии. Обычно таким офицерам не отказывают.

Стараясь не демонстрировать своего недовольства, капитан Велесов прочитал ультиматум.

«У генерал-майора Пронина определенно литературный талант. После войны он наверняка примется писать мемуары», – подумал Михаил, взял со стола остро заточенный карандаш и принялся переводить текст на немецкий.

Он старался писать поразборчивее, так, чтобы буквы ложились одинаковым рядком, управился с этим быстро, перечитал то, что у него вышло. Получилось весьма дельно. Даже где-то художественно.

– Все, готово. Возьми. – Капитан невольно глянул на часы и отметил про себя, что гонец украл у него сорок минут заслуженного отдыха.

Если завалиться на боковую прямо сейчас и проспать часа полтора так, чтобы никто больше не тревожил, то он еще сумеет восстановиться.

– Тут такое дело… – старший лейтенант замялся.

У парня, похоже, проснулась совесть, что совершенно не мешало ему мучить вконец уставшего разведчика.

– Дело очень важное. Вы прекрасно знаете немецкий язык. Может, вы и прочитаете? Дело идет о тысячах спасенных жизней! – старший лейтенант твердо посмотрел на Велесова.

– Прочитать? Перед кем? – осведомился тот.

– Перед немцами, на передовой. Через громкоговоритель.

А вот это уже откровенный перебор! За последние двое суток он практически не спал, трижды ходил за линию фронта. Командование готовило штурм, уточнялись разведданные. Капитан сделал даже больше, чем начальство планировало. Оставалось только удивляться, как он до сих пор не рухнул от усталости.

Капитану Велесову потребовалась долгая минута, чтобы подобрать ответ. На вполне обоснованный гнев у него просто не было сил.

– Я устал, мне нужно немного отдохнуть. Прочитать сумеет любой сержант. Незаменимых людей у нас нет, – проговорил он.

– Никто не сумеет прочитать так, как вы, товарищ капитан. Может, даже обойдется без штурма. Вы должны помочь, – настаивал старший лейтенант.

Несмотря на внешнюю мягкость, этот парень умел добиваться своего.

– Неужели вы не хотите использовать такую возможность, чтобы спасти тысячи солдатских жизней?

Старший лейтенант бил наотмашь по самым чувствительным местам, смотрел твердо и прямо, был уверен в собственной правоте, прекрасно осознавал, что требует чего-то особенного. Обычно в устных информационных сводках были задействованы хорошо образованные бойцы, с десятью классами за плечами, умеющие грамотно читать по-немецки. Но это простые солдаты! Велесов же был офицером!

«Неужели в штабе армии так слепо верят в силу нашей пропаганды? – подумал капитан. – Хотя кто его знает. Каких только чудес на свете не бывает. Три дня назад после одного такого обращения сдался целый взвод немецких пехотинцев».

– Вы предлагаете мне стать агитатором? – с улыбкой спросил Велесов.

– Вы правильно меня поняли, – серьезно ответил старший лейтенант.

– Когда планируется этот… агитпроп?

– Через два часа. Сани с громкоговорителем уже подготовлены. Осталось только заручиться вашим согласием.

– Хорошо. – Велесов не узнал собственный голос. – Я согласен, если это убережет хотя бы несколько жизней.

Усталость, давившая на его плечи, как-то незаметно рассосалась. Странное дело, Михаил даже почувствовал, что стал немного выше ростом.

– Мы вам предоставим сопровождающих.

– Не нужно. Меня проводят разведчики из моего взвода.

– Тогда желаю успеха, товарищ капитан. Как только вам передадут заверенный перевод, можете приступать. – На сухощавом правильном лице старшего лейтенанта отразилось что-то похожее на улыбку.

Он попрощался с Михаилом и быстро вышел из блиндажа.

Капитан Велесов чуть приподнялся и в бинокль осмотрел местность. Ландшафт был ему хорошо знаком. Он уже дважды проползал через это поле буквально под носом у немцев. Впереди, метрах в пятистах тянулась линия неприятельских траншей. На ее флангах располагались огневые точки, каждая с двумя станковыми пулеметами. Они контролируют подступы к окопам. Просто так их не взять. Кровля укреплена бетонными плитами, лежащими под толстым слоем земли, боковые стены защищены естественным нагромождением камней.

Над этим участком возвышалась сопка с крутыми склонами и вершиной, поросшей лесом, с которой просматривался второй ярус далекой цитадели. Идеальное место для ведения устной пропаганды.

Самая удачная площадка для вещания располагалась в неглубокой ложбинке, подходы к которой контролировались нашей пехотой. Достать агитатора здесь можно было только минометами и артиллерией, но для этого немцам потребуется точно определить его местонахождение, а сделать это в кромешной тьме очень непросто.

Обычно агитатора провожают два автоматчика. Они прикрывают его от возможной встречи с противником, убеждаются в том, что тот дошел до нужного места, и только потом возвращаются в окопы. После выполнения задачи агитатор чаще всего следует один по оговоренному коридору, где его на половине пути встречают сопровождающие. Были случаи, когда пропагандиста перехватывала немецкая разведка.

– Да вы не волнуйтесь, товарищ капитан, – сказал заместитель командира взвода разведки сержант Мошкарев, угадав мрачные мысли Велесова. – Поддержим, если что. С обеих сторон выставим дозорные группы. Немцы обойти нас не сумеют. Да и как они вас отыщут? Тьма же кромешная!

С другой стороны, для немцев пропагандист – это ярый коммунист, для которого не жалко и несколько тонн раскаленного железа, начиненного толом.

– Все так, не отыщут, – ответил на это Михаил, глянул на разведчиков, лежащих рядом, и скомандовал: – Пошли!

Не дожидаясь ответа, Велесов проворной ящеркой юркнул в ночь и пополз к сопке через поле, огибая глубокую воронку от разрыва гаубичного снаряда. Следом, подтаскивая за собой сани с рупором, поспешили разведчики.

Они доползли до нейтральной полосы, где из земли выпирали куски железа, то немногое, что осталось от выгоревшего немецкого зенитного орудия. Неподалеку виднелась исковерканная стереотруба с чудом уцелевшими линзами.

Люди малость передохнули и поползли дальше, под прикрытие подбитого танка «Т‐34». Его башня была свернута набок, а ствол, заметно искривленный, уткнулся в землю. Вытащить погибших членов экипажа пока не представлялось возможности. Оставалось ждать, когда будет оттеснена последняя группа немцев, позиции которой острым клином выпирали из крепостных стен. Впереди стояли их противотанковые пушки, уже вдавленные в землю. Разведчикам казалось, что покореженные стволы молча наблюдали за ними.

Бой, случившийся на нейтральной полосе, был скоротечным и очень жестоким. Средний танк «Т‐34», шедший в авангарде боевого порядка, сумел расстрелять немецкую зенитку, растащить по сторонам колючую проволоку, поставленную в шесть рядов, преодолеть ров. Он добрался до немецких траншей, но вот преодолеть их не получилось. Снаряд противотанковой пушки, стоявшей в глубине обороны, пробил лобовую броню танка и уничтожил экипаж. Еще через минуту вражеская батарея была подавлена прицельным артиллерийским огнем. От нее остались куски железа, разбросанные по полю, и мертвая прислуга, лохмотьями висевшая на колючей проволоке.

Впереди плавно изгибалась река Варта, скованная по берегам льдом. Дальше стояла крепость Познань.

Капитан Велесов повернулся к сопровождающим и заявил:

– Все, дальше я сам доберусь. Ждите меня здесь.

– Товарищ капитан, вам еще полчаса одному на подъем ползти с этой аппаратурой. Мы вдвоем быстрее управимся, – попытался возразить сержант Мошкарев.

– Назад! Это приказ! Управлюсь сам.

– Слушаюсь, – угрюмо отозвался сержант, подтянул на спину сползающий «ППШ» и двинулся в обратную сторону.

Второй разведчик приостановился, посмотрел, как капитан Велесов толкнул перед собой сани с громкоговорителем, тяжело скользнувшие по вдавленному снегу, и заторопился за сержантом.

Добрый час капитан тащил сани в гору. Остановился он только перед самой вершиной, на которой густо произрастали тонкоствольные чахлые сосенки.

Идеальное место для наблюдения. По ту сторону склона находились блиндажи и землянки, разбитые в щепки во время боя. На самой кромке, спрятавшись за густые кусты, стояла покореженная башня танка, в которой размещался немецкий наблюдательный пункт.

Велесов отцепил от пояса лопатку и принялся окапываться в кустарничке. Земля поддалась не сразу. Смерзшаяся, напичканная камнями и горелым железом, она держала оборону не хуже немецкой крепости. Когда яма была вырыта, Велесов замаскировал ее ветками, направил рупор в сторону крепости, достал листок и хорошо поставленным голосом, четко выговаривая каждое слово, принялся читать текст.

Глава 5 Начинайте штурм!

С наблюдательного пункта форта «Притвиц», больше других удаленного на восток, расположение русской армии, вытянувшейся по всему фронту, просматривалось очень хорошо. Все оно было испещрено едва заметными неровностями. Скорее всего, это были танки и артиллерийские батареи, укрытые маскировочными сетками.

За прошедшие четыре дня были отбиты три атаки русских. Две из них проходили при поддержке танков.

Следующее нападение следовало ожидать в ближайшие часы. На это указывало затишье, нежданно установившееся на позициях, а также передвижение войск в глубоких тылах русских, замеченное разведкой.

Абсолютного безмолвья не наблюдалось. Да его и не должно было быть. В окрестных лесах оставались немецкие части, задиристо стрекотали в отдалении пулеметы, изредка громыхали пушки. Но все это не в счет, так, бои местного значения, не влияющие на исход битвы за город. Главное состояло в том, что помалкивали русские гаубицы. Верный знак, что ожидается серьезная атака.

В прошлый раз основной удар Восьмой гвардейской армии русских был направлен именно на восточную часть города. Вряд ли что-то помешает им повторить такую попытку. Русские не могли не видеть, что стены после их артиллерийских залпов заметно обветшали. В некоторых местах появились значительные пробоины, через которые пехота могла проникнуть в крепость. Вот только за внешней стеной стояла еще одна, такая же крепкая.

Гарнизон настроился на предстоящее сражение. Особого напряжения не было, каждый защитник Познани занимался своим делом. Пехота на переднем крае углубляла окопы, запасалась боеприпасами. Отдыхали лишь те, кому это было положено.

Дозорные пристально всматривались в темноту. То и дело взлетали в воздух ракеты, освещали простреливаемое пространство. Артиллеристы подтаскивали к орудиям ящики со снарядами. Иной раз с крепостных стен летели короткие автоматные очереди. К ним подключались пулеметы и винтовки.

Эта перестрелка была вполне объяснима. У некоторых солдат не выдерживали нервы, в любой тени им виделся враг. Нечаянную пальбу нужно было просто перетерпеть.

Командование обороной самой важной, восточной части города генерал-майор Гонелл взял на себя и дважды в день в сопровождении офицеров обходил подразделения. Как и полагалось командиру, он умело подбадривал солдат, старался найти для каждого нужное слово. Дескать, фюрер оказал вам большое доверие, предоставил возможность защищать Познань. Он пристально следит за всем, что происходит в городе.

Отчасти это так и обстояло. Но другую сторону этой правды лучше было не вспоминать. Не исключено, что всем им предстояло умереть здесь, защищая стены крепости.

Проверив посты, Эрнст Гонелл в сопровождении начальника штаба полковника Мартина Ландманна направился в южную часть города, находившуюся под командованием майора Холдфельда, еще месяц назад воевавшего на Восточном фронте. Этот участок охраняли в основном отряды фольксштурма и части люфтваффе.

Гонелл считал, что русские не станут штурмовать город с южной стороны. Слишком неудобные там подходы, далеко от цитадели. На их пути протекает река, которую им предстоит форсировать, конечно же, с большими потерями, а городские стены здесь не уступают в прочности укрепленным фортам.

Комендант посмотрел на майора Холдфельда, выскочившего ему навстречу, и проговорил:

– В последние часы русские очень активизировались, и это мне не нравится. Они затевают что-то серьезное. Нам нужно быть готовым к любым неожиданностям. Отправьте в тыл к русским пеших разведчиков, пусть постараются зайти как можно глубже. Мы должны знать все о намерениях противника!

Начальник штаба отреагировал на это мгновенно.

– Мы только что получили результаты разведки, – заявил он. – По нашим данным, в ближайшие часы русские начнут очередной штурм с восточной стороны.

– Опять с восточной? Русские прекрасно знают, что эта сторона защищена надежнее других. Первые три попытки так вот войти в Познань у них провалились. Что-то мне подсказывает, что они изменят свое решение. Пусть разведчики постараются узнать, где находится самая большая группировка русских.

Генерал-майор Гонелл уже спустился со стены, когда неожиданно услышал голос русского агитатора:

– Немецкие солдаты и офицеры! Вас предали, вы находитесь в окружении.

Гонелл остановился и стал внимательно вслушиваться в обращение, звучавшее на правильном немецком языке. Обычно русские использовали собственных агитаторов, говоривших с явно выраженным славянским акцентом, реже – немецких перебежчиков. Этот же человек имел явно столичное произношение. Неужели в роли агитатора у них берлинец?

– Выявить, откуда вещает этот пропагандист, и сообщить мне! – распорядился генерал-майор, повернувшись к адъютанту.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! Потом отдать приказ на уничтожение?

Эрнст Гонелл внимательно посмотрел на адъютанта, отчего тот невольно поежился.

– Я сам отдам приказ, когда это потребуется.

Офицер вытянулся и с готовностью произнес:

– Так точно, господин генерал-майор!

– Выполняйте!

Адъютант немедленно удалился, а сильный голос с правильно поставленными интонациями продолжал:

– Агонизирующая фашистская власть гонит вас на убой. Вами командует отъявленный нацист генерал-майор Эрнст Гонелл. Он будет жертвовать вами до тех самых пор, пока в крепости не останется ни одного солдата. Нам известно, что в ваших рядах немало рабочих и служащих. Некоторые из вас только вчера взяли в руки оружие. Немецкие рабочие не могут быть врагами советским пролетариям, именно поэтому вам нужно перейти на нашу сторону. Мы гарантируем вам безопасность, надлежащее лечение и жизнь. Вам будут созданы хорошие условия. После окончания войны вы вернетесь в свои дома, в родные семьи и окончательно позабудете кошмар, который вам принес нацистский режим Гитлера. Ваше сопротивление бесполезно. Оно приведет к ненужным жертвам. Предлагаем вам сложить оружие и вывесить над воротами белый флаг, который станет обозначением вашей капитуляции. На рассмотрение этого предложения командование Красной армии отводит вам три часа. Если по истечении указанного времени белый флаг не будет вывешен, то мы воспримем это как отказ от нашего гуманного предложения, и весь гарнизон крепости будет уничтожен.

Мимо, заглушая речь агитатора, прокатила зенитная самоходная установка «Вирбельвинд». Ее четыре ствола были направлены в небо. Эта машина весьма успешно показала себя в действиях против скопления пехоты. Уничтожить такую технику русским будет непросто. За девятигранную башню солдаты величали ее коробкой с кексом, но настоящее название самоходки было «Ураганный ветер», что полностью соответствовало предназначению такой машины. Всего за несколько секунд автоматическим огнем она могла уничтожить целый полк.

Из башни высунулась голова командира. Лицо сосредоточенное и строгое, полное решимости. Он знал, что воевать на такой грозной технике почетно. Увидев коменданта крепости, стоявшего на обочине дороги, он вскинул в приветствии руку. Генерал-майор Гонелл лишь одобрительно кивнул в ответ.

Двое солдат просунули в амбразуру стены ствол тяжелого противотанкового ружья, закрепили раздвижные станины лафета, поставили щитовое прикрытие. В сторону бастиона бодро прошагали парашютисты Геринга.

«Русские, сами не понимая того, лезут в огненную ловушку, – подумал генерал-майор. – Каждый метр в городе простреливается из всех видов оружия».

Двое патрульных не замечали Эрнста Гонелла, подошедшего к ним, курили на углу здания и негромко разговаривали. Обыкновенный солдатский треп.

– Франц, тебе не кажется, что у этого русского вещателя берлинское произношение? – усмехнувшись, сказал один из этих солдат, рослый, костистый с широким разворотом плеч.

– Я бы сказал, что этот русский не совсем обычный агитатор. Все свои выступления они начинают с пластинок, а он сразу зачитал ультиматум.

– Торопился. Очевидно, они уже назначили время штурма.

Ответить Франц не успел, заметил коменданта города, вышедшего из-за угла, отшвырнул сигарету, бодро вскинул руку и выкрикнул:

– Хайль Гитлер!

– Хайль! Как настроение? – спросил Эрнст Гонелл.

– Боевое! Будем биться до конца, господин генерал-майор, – охотно ответил Франц. – Город им не взять.

– Знаю, вы отличные солдаты. Фюрер очень надеется на вас.

К ним подскочил запыхавшейся взволнованный адъютант.

– Господин генерал-майор, наблюдатели выявили местонахождение русского пропагандиста.

– Где же он запрятался?

– Он на втором рубеже, в двадцать четвертом квадрате. Его особенного хорошо видно с наблюдательного пункта Тридцать второго батальона.

Генерал-майор Гонелл прекрасно представлял эту местность с сопкой и двумя неглубокими оврагами. Четыре дня назад эту территорию занимала рота истребителей танков из Четвертой полицейской дивизии СС под командованием капитана Шварцберга. Большая часть этого подразделения полегла при первом же наступлении русских, попытавшихся взять город с ходу. Тогда ими было подбито восемь русских танков. Смертельно раненного Шварцберга солдаты под огнем сумели принести в город, где он и скончался под сочувствующими взглядами сослуживцев.

«Надо отдать должное почившему. Он умел разговаривать с простыми солдатами. Это тот самый случай, когда подчиненные всецело доверяли своему командиру. Кончина столь опытного офицера обернется для нас большими потерями», – подумал Гонелл, не сказал ни слова и быстрым шагом двинулся на наблюдательный пункт Тридцать второго батальона.

Придерживая рукой распахивающиеся полы генеральской шинели, он поднялся на самый верх бастиона. В тесной комнате с узкими амбразурами, проделанными в стене, кроме командира батальона подполковника Гросса находился майор Эверест, отвечавший за западный сектор обороны.

– Господин генерал-майор, разрешите доложить, – после приветствия бодро проговорил командир батальона. – Обнаружен русский агитатор. Этот район у нас хорошо пристрелян. Мы можем уничтожить его одним пушечным выстрелом.

– Почему агитатор пришел именно в это место? Русский наверняка знал, что сопка находится под наблюдением. Он мог выбрать место пониже и куда более безопасное.

– Очевидно, он решил подняться повыше, чтобы вещание было как можно более отчетливым и громким.

– Русский очень рискует. Хочу посмотреть на этого храбреца, – сказал Эрнст Гонелл, иронически хмыкнул и шагнул к амбразуре.

– Он как на ладони, господин генерал-майор, – произнес майор Эверест, протягивая коменданту свой бинокль.

Тот невольно задержал взгляд на его черной поверхности, инкрустированной золотом. Не рядовая вещь, старинная. Выпущена в Берлине компанией Герца. Наверняка досталась майору от деда, такого же кадрового военного.

Гонелл приложил бинокль к глазам и взглянул на невысокую сопку, заросшую кустами. На крошечном плато, изрытом недавними разрывами, он рассмотрел небольшую движущуюся точку. Это был русский агитатор, волочивший за собой сани с рупором. До самой кромки сопки ему ползти оставалось немного, каких-то сто метров. Потом он скроется на противоположном склоне, и достать его будет куда труднее.

Гонелл вернул бинокль майору Эвересту и сказал:

– Пусть ползет дальше. Сегодня у этого русского чертовски хороший день! Я ему даже завидую. Не каждый раз подваливает такое счастье. – Генерал-майор улыбнулся и добавил: – Он даже не подозревает, что сегодняшнее число может по праву считать своим вторым днем рождения. Я оценил его геройство. Пусть русские знают, что мы не боимся ни окружения, ни агитаторов, с нами фюрер! Сделаем вот что. У нас ведь есть снайперы, способные уничтожить цель с расстояния в километр?

– Так точно, господин генерал-майор! – с готовностью ответил подполковник Гросс. – Это унтер-офицер Триста пятого пехотного полка Маркус Шпиц.

– Прикажите унтер-офицеру Шпицу уничтожить громкоговоритель, а русского не трогать. Пусть поймет, что мы подарили ему жизнь.

Понемногу рассветало. Там, где еще совсем недавно зияла чернота, теперь просматривались редкие деревья, порубленные крупными осколками.

Капитан Велесов откинул прочь куски дерна, вылез из норы и пополз к своим траншеям, подтягивая за собой сани с громкоговорителем. Полный рассвет мог застать его где-то на полпути. Михаила не покидало ощущение, что за ним кто-то внимательно наблюдает.

Велесов покинул лесочек и оказался на узком плато, которое могло просматриваться с крепости. Михаил прополз еще метров двести, как вдруг услышал сильный удар по жести. Он повернулся и увидел, что громкоговоритель разбит. Тяжелая пуля угодила в мембраны, без которых трансляция невозможна.

Капитан застыл на грязно-сером снегу, ждал следующего выстрела. Немецкому снайперу не составляло особого труда пригвоздить его к стылой земле. Теперь, когда практически рассвело, он осознал все изъяны выбранной им позиции. Его было хорошо видно с бастиона крепости «Привиц». Именно оттуда и был произведен выстрел.

До спасительной черты, за которой он будет недосягаем, оставалось ползти метров сто пятьдесят. За это время немец может прикончить его несколько раз. Так почему же он этого не делает?

Капитан вжался в землю, ожидал прицельного выстрела. Через пару минут Велесов понял, что он не последует, и пополз дальше, к траншеям, выделявшимся на фоне ровного поля невысоким земляным бруствером, вытянувшимся кривой линией.

Миновало три часа, однако отдавать приказ на штурм города-крепости генерал-полковник Чуйков не торопился. Ему были памятны ситуации, когда на обдумывание ультиматума немцам требовалось гораздо больше времени, нежели им было отведено.

В Сталинграде произошел такой случай, связанный с капитуляцией.

Бои в городе шли настолько плотные, что расстояние между немецкими и советскими окопами порой составляло пару десятков шагов. Было слышно, как немцы стучали ложками о котелки во время обеда. Положение их было скверным. Они были окружены, взяты в кольцо. Единственное, что им оставалось, так это принять капитуляцию, предложенную Чуйковым. Он предоставил противнику два часа на размышление.

Неожиданно в конце первого часа по всей линии траншей немцы стали одновременно выбрасывать белые флаги. Их было явно больше, чем требовалось по условиям переговоров. Что-то здесь было не так.

Еще через несколько минут в небе появились немецкие самолеты и принялись обстреливать из пулеметов советские позиции. Как выяснилось позже, белые полотнища немцам служили для разграничения своих и русских позиций.

Больших жертв удалось избежать из-за недоверия наших бойцов ко всему непонятному. За две минуты до налета немецких истребителей они попрятались в укрытия.

Звонок по высокочастотной связи вывел командующего из задумчивости.

– Жуков говорит, – услышал Чуйков голос командующего фронтом. – Когда наступление?

– Предъявили немцам ультиматум о капитуляции, ждем ответа.

– Думаю, напрасно ждешь. Комендант города Гонелл не из тех, кто сдается. Мы уже навели о нем кое-какие справки. Убежденный нацист! По решению Ставки тебе дается на взятие города десять дней. Так что постарайся уложиться в срок.

– Познань – не совсем обычный город. Он очень сильно укреплен. Потребуется еще…

– Тебе дали срок десять дней, будь готов в него уложиться! – перебил его Жуков. – Все, конец связи!

Чуйков положил телефонную трубку и прильнул к перископу.

«Крепость молчит. Немцы ждут, полагают, что главный удар мы, как и прежде, будем наносить с восточной стороны, так что наша атака с юга станет для них полнейшей неожиданностью», – подумал Василий Иванович, оторвался от наблюдения и посмотрел на командиров, собравшихся в блиндаже.

На наблюдательном пункте установилась тишина, все взгляды были обращены на командующего.

Он снял каракулевую папаху, вдруг перекрестился кулаком, посмотрел на начальника штаба и произнес:

– Время вышло. Ждать дальше не имеет смысла. На штурм!

О привычке командующего креститься кулаком перед решительными действиями в штабе знали многие. История такого жеста была связана с его чудесным спасением, что на фронте случалось нередко.

В сорок третьем, когда шли бои за Украину, Чуйков готовился к предстоящему наступлению, с группой офицеров из штаба армии инспектировал передовую. Как раз наступил период распутицы, да такой, что в жирном раскисшем черноземе вязли даже танки. Потому было принято решение выехать на позиции верхом.

В сгустившихся сумерках они случайно оказались на нейтральной полосе, где и попали под интенсивный немецкий артиллерийский обстрел, от которого им пришлось укрываться в глубокой траншее, заполненной жижей. Лошадей покосило сразу. Генеральскую шинель и папаху, по которой немцы били из всех орудий, Чуйкову пришлось оставить там же.

Так вот они пролежали несколько часов, под прикрытием ночи выползли из-под обстрела. Генерал и его свита заблудились, долго плутали в лесу, под утро набрели на какую-то часть, штаб которой размещался едва ли не посредине поля, в глинобитной деревенской мазанке.

Именно там Чуйков и узнал, что в штабе армии уже начался нешуточный переполох. Командующий пропал! На его поиски выдвинулись целые роты, а начальник штаба уже собирался докладывать о произошедшем в Ставку.

Чуйкову ничего больше не оставалось, как немедленно отправить в штаб армии радиограмму открытым текстом о своем местоположении, чтобы поисковая группа незамедлительно вернулась и забрала его. В целях конспирации своего имени Чуйков не называл, использовал псевдоним, говорил больше общими словами.

Но даже этого оказалось достаточно, чтобы немцы догадались, о ком именно идет речь.

Через несколько минут немцы отправили к месту нахождения генерала четыре пары штурмовиков. Они буквально изрешетили из пулеметов дом, в котором находился командарм. Погибли несколько офицеров из его сопровождения.

Командующий отскочил в угол мазанки, где и простоял, не шелохнувшись, пока не завершилась вся эта воздушная карусель с расстрелом. Когда самолеты улетели, он осознал, что стиснул в напряжении кулаки и окаменел у остатка стены. Над его головой висел образ Богородицы. Только это место не было пробито пулями во всей хате.

Василий Иванович глянул на спасительный образ и попытался перекреститься, как не единожды делал в детстве. Он вдруг понял, что не может разжать кулак и сложить пальцы в щепоть. Кисть сковала судорога. Чуйков перекрестился кулаком. Так у него и пошло с тех пор.

Генерал-полковник Чуйков поднял трубку и произнес:

– Начинайте штурм!

Глава 6 Бойня на кладбище

– Вызывали, товарищ генерал-майор? – спросил Бурмистров, зайдя в блиндаж командира дивизии.

– Вызывал, – сказал генерал-майор Баканов, поднялся и крепко пожал руку майора. – Как добрался?

Блиндаж был теплым, уютным. Под самым потолком горела электрическая лампа, бросая мягкие желтоватые тени на стены. В углу стояла панцирная кровать, рядом с ней – небольшая тумбочка, на которой лежала раскрытая книга с закладкой.

– Без происшествий. Все тихо.

– Ну и ладушки. Чего я тебя вызвал. Да ты присаживайся. – Баканов показал на свободный стул, стоявший у стены.

– Спасибо. – Прохор сел и с нетерпением посмотрел на генерала.

Тот грузно опустился на кровать, как это делают люди в возрасте, и проговорил:

– Принято решение в ближайшие шесть часов штурмовать город. Тебе, коммунисту, оказано большое доверие. Твой батальон пойдет первым. Решение это очень продуманное. Конечно, сейчас немец не тот, что в сорок первом, но он по-прежнему силен. Поэтому мы должны исключить любые случайности. Фашисты потеряли Варшаву, а наши начали Висло-Одерскую операцию и прорвали фронт. Теперь немцам как воздух нужна точка опоры, за которую они могли бы зацепиться. Познань подходит для такой важной цели как никакой другой город, так что они за него будут драться из последних сил. Вермахт хочет устроить здесь для наших войск настоящий ад, мы же должны сделать так, чтобы фашисты сами сгорели в этом пламени. Ты несколько раз бывал в разведке на южных позициях противника. Что можешь сказать о них?

– Перед первой линией немецких окопов, метров за сорок от них, проходят проволочные заграждения. На нашем участке рядов пятнадцать, но танки в первую атаку нам очень сильно помогли и всю эту проволоку смешали в кучу. Перед проволочными заграждениями уложены противопехотные мины. Часть их мои саперы уже сняли, так что на штурм мы будем идти по этим коридорам.

– Вижу, что не ошибся в своем выборе. К предстоящему наступлению ты готов. Со своим батальоном пойдешь вперед после трех зеленых ракет. Город будет атакован со всех сторон, но южное направление станет приоритетным. Все понятно, майор?

– Так точно! Разрешите идти?

– Ступай!

Воздух был наполнен январской свежестью. Морозец крепко прихватил снег, уже подтаявший, но в землянке было тепло, даже уютно. Электричество ярко освещало дощатый стол, на середине которого лежала карта-пятисотка.

– Действуем по привычной схеме, – произнес майор Бурмистров, указывая заостренным концом карандаша на карту. – Преодолеваем линии заграждения. Проходы будут вот здесь. Подходим к зданию и закидываем его гранатами. Врываемся в помещения, уничтожаем всех, кто там находится. – Майор посмотрел на командира первой роты капитана Кузьмина и продолжил: – Затем ты со своими людьми занимаешь позицию. Устанавливаешь станковые пулеметы, полковые пушки и готовишься к контратаке немцев. Не хуже меня знаешь, что в долгу они оставаться не любят и обязательно ответят.

– Сделаем все как нужно, товарищ майор, не в первый раз, – широко улыбнувшись, заверил комбата двадцатипятилетний капитан с красными как у девушки щеками.

Даже пороховая гарь, перепачкавшая его с головы до ног, не сумела скрыть этот почти юношеский румянец. Боевой, задорный, не умеющий унывать, Кузьмин невольно обращал на себя внимание.

«По этому парню сохнут все связистки в штабе. Будет жаль, если такого хлопца убьют», – подумал майор и сказал:

– Не сомневаюсь. Как только закрепитесь, оцениваем обстановку, готовимся к следующему этапу штурма. Двигаемся дальше, вот к этой точке. – Майор ткнул карандашом в небольшую ложбинку, обозначенную на карте. – Враг должен постоянно чувствовать наше давление. Не давать ему ни минуты роздыха! Сразу за нами двинется пехота с танками. Пойдут смешанными группами, в шахматном порядке. Танки прикрывают пехоту, уничтожают хорошо укрепленные точки противника, пехотинцы защищают машины от метателей гранат и фаустников. Активно работают химики! – Майор Бурмистров строго посмотрел на командира отделения старшего сержанта Корицына. – Дымовые гранаты и шашки не жалеть! Использовать все дымы без разбора – серые, черные! – для прикрытия атакующих отрядов, ослепления огневых точек противника. Об артиллерии тоже не стоит забывать. Без ударов прямой наводкой не обойтись. Держите крепкую связь с командирами батарей, прикрывайте расчеты, когда они выкатывают орудия на открытые позиции и когда к ним подвозят боеприпасы. Помните, вы – важная боевая единица. Ваша задача состоит в том, чтобы ослепить врага, не позволить ему видеть поле боя, дать возможность штурмовым подразделениям подойти как можно ближе к противнику. Помогайте связистам, прикрывайте вынос раненых. Задача ясна?

– Так точно, товарищ майор! – ответил старший сержант.

– Мы зайдем с южной стороны, – продолжал негромким голосом командир штурмового батальона. – Не нужно думать, что немцы будут встречать нас с цветами. Они начнут палить по нам из всех своих стволов! Сложнее всего нам будет перейти через это старинное кладбище. – Прохор прочертил линию карандашом. – Сами видите, оно расположено неподалеку от реки, очень большое, с огромным количеством гранитных плит, за которыми можно спрятаться от пуль и осколков. Нам бы только зацепиться за его часть, а дальше мы сумеем расширить свои позиции. Наша задача – пройти костел и выйти к площади. По нашим разведданным, немцы устроили в костеле наблюдательный пункт. Наш штурмовой батальон будет усилен двумя пятидесятисемимиллиметровыми орудиями батальонной артиллерии и двумя восьмидесятидвухмиллиметровыми минометами. Нас поддержат два танка. Все, разойтись! Штурм через пять с половиной часов!

Офицеры поднялись и дружно потянулись к выходу из блиндажа.

За два часа до начала атаки штурмовые батальоны вышли на позиции и стали ждать сигнал к атаке. Это дело было утомительным. Солдатам пришлось лежать в грязи, смешанной со снегом, и пристально всматриваться в ночь.

Когда наконец-то вспыхнули три долгожданные ракеты, Бурмистров, срывая голос, закричал:

– Вперед! В атаку!

Быстрым шагом, стараясь не сорваться на бег, батальон устремился через рваные ряды колючей проволоки, преодолел первые двести метров и залег. Здание, стоявшее на пути, солдаты взяли в коротком бою и ринулись к старому кладбищу, освещаемому вспышками орудий.

Справа и слева небо озарялось ослепительным светом. Ночь то и дело разрезали разноцветные ракеты. Звучали отрывистые выстрелы, отголосками доносились короткие команды. Все пришло в движение. Начался общий штурм!

С колокольни, острый шпиль которой возвышался над деревьями, дружно зачастили пулеметы. Очереди взрыхляли землю в опасной близости от наступающих солдат.

Несколько минометных взрывов разорвали кладбищенскую ограду. В проемы, образовавшиеся в ней, цепляясь полушубками за гнутое железо, хлынула штурмовая группа. Бойцы короткими очередями потеснили немцев, укрепившихся там, и разбежались по юго-восточному сектору.

– Закрепляться! – прокричал Бурмистров. – Держать оборону!

По-деловому, без лишней спешки, солдаты попрятались за гранитные изваяния и мраморные надгробья. Они меняли пустые магазины на полные, аккуратно прятали за каменные памятники гранаты, готовились к очередному броску.

Первая задача была выполнена. На очереди стояла вторая – провести разведку, выявить слабые места в обороне противника и совершить следующий короткий бросок.

Кладбище было старинным, о чем свидетельствовали высокие липы с толстенными шероховатыми стволами. Широкие аллеи очерчивали разросшиеся кустарники, за которыми возвышались стелы, скорбящие ангелы, массивные каменные монументы с памятными досками. На могильных черных плитах стояли вазы и лампадки.

На соседнем участке, в стороне от передовых окопов рвались одиночные мины.

Майор Бурмистров спрятался за массивный камень и выбрал подходящее положение. Оно было не столь удобным, как то, которое занимали персонажи, находящиеся под тяжелыми могильными плитами, но большего и не требовалось. Отсюда открывался вполне удобный обзор центральной аллеи, такой же широкой, как большая дорога.

В самой ее середине из каменных угловатых глыб оборудована была пулеметная огневая точка с расчетом из двух солдат, контролировавшая подходы к центральной аллее. На боковых находились еще две, обложенные со всех сторон мешками с песком. Фрицы палили, не жалея патронов, не давали поднять головы. Пулеметные очереди с ненавистью вгрызались в могильный камень, выбивали мелкую царапающую крошку из мраморных обелисков и щедро разбрасывали по могилам стреляные гильзы.

– Вот ведь черти, плотно палят! – посетовал майор Бурмистров. – Чтоб им повылазило! А ведь этих гадов как-то выкуривать нужно. Что скажешь, Петр? – Майор посмотрел на ординарца, неотступно следовавшего за ним всю дорогу.

Парень молодой, едва минуло двадцать лет, но воевал уже третий год. Назначение в ординарцы он поначалу воспринял как большую немилость. Мол, друзья фашистов бьют, а я с офицером в теплом блиндаже чай попивать буду да гимнастерку ему подшивать. Но парень узнал, что станет ординарцем у командира штурмового батальона, и понял, что служба его будет совершенно не такой.

Штурмовой батальон должен был взламывать оборону противника и прокладывать дорогу для пехоты. Прохор Бурмистров был не тот человек, который любил отлеживаться в блиндаже. Чаще его можно было повстречать на передней линии, нежели в штабе. В том, что в штурмовом батальоне потери были значительно ниже, чем в пехоте, во многом была заслуга майора Бурмистрова. Личный состав он берег и очень тщательно разрабатывал каждую операцию, не пренебрегал мелочами.

Петра Колесниченко комбат всегда держал при себе, во время боевых операций использовал его как посыльного. Этот расторопный парень весьма неплохо справлялся со своими обязанностями.

– Мы их непременно выкурим, товарищ майор, – ответил Петр, упрятав голову за могильный камень.

Кладбище было разбито предыдущим артналетом. Многочисленные деревья, вывороченные взрывами, перекрывали аллеи, ломали памятники. Стелы и могильные памятники изрядно расколотились и мусором валялись в разных концах кладбища.

«Как-то не по-христиански получается, но тут уж ничего не поделаешь. Мы и рады бы не тревожить мертвецов, но по-другому не получается. Немцам следовало бы позиции выбирать в другом месте», – подумал майор Бурмистров.

Отделение химиков спешно приступило к исполнению своих обязанностей. Пахучий едкий дым постепенно заполнял территорию кладбища, мягкими покрывалами стелился на могильных плитах, окутывал статуи, стоящие в рост, уходил в глубину, стремился занять центральную аллею. Иногда взрывная волна пробивала в толще сгустившегося дыма брешь, через которую просматривались вражеские позиции и солдаты, стремительно перебегавшие от одного укрытия к другому.

Майор Бурмистров прочитал на могильном камне, что под ним покоился некий Петер Кетцер, родившийся в 1890 году и проживший сорок восемь лет. На плите не было ничего такого, что могло бы указывать на его род деятельности или увлечения. Лишь только в углах две старинные лампадки, посматривающие друг на друга.

«Вот бедолага, рассчитывал после смерти обрести покой, а вместо привычного грома над кладбищем звучит пушечная канонада. Ему-то еще повезло. Он лежит себе спокойно под камешком, слегка поцарапанным, а вот у других вместо могил теперь воронки».

К этому времени совсем рассвело. Теперь можно было увидеть, что день будет погожий, хотя и морозный, что в этих местах большая редкость.

Автоматная и ружейная стрельба, как это бывает во время интенсивного боя, иногда вдруг усиливалась, а потом, словно подустав, едва ли не умолкала. Штурмовая группа дважды пыталась пробить в обороне немцев коридор, но продвинулась лишь на десяток метров и потеряла четверых бойцов.

Разведгруппа капитана Велесова, отправленная выявлять слабые места в позициях противника, возвратилась ни с чем, лишилась одного человека. Немцы не считались с потерями, врылись в землю плотным неразрываемым полукругом и постоянно подтягивали резервы из тыла.

Как-то незаметно наступил вечер. Вместе с его приходом улеглась и пальба. Сплошная пелена светло-серого дыма плотно закрыла багрящийся горизонт и немногие уцелевшие постройки, стоявшие на переднем плане.

Вскоре солдаты воспользовались плотной дымовой завесой и подтянули поближе к неприятельским огневым точкам противотанковую пушку и миномет. Комбат ждал гаубицу, обещанную ему и способную вести навесной огонь. Однако она никак не появлялась.

Только ближе к ночи две худые лошадки, у одной из которых была перевязана голова, подвезли к кладбищу гаубицу. Ее сопровождал орудийный расчет.

Прохор Бурмистров наблюдал в бинокль за мучительными продвижениями животных и переживал, что они не дотянут. Случайный снаряд разорвет лошадей, или одна из них вдруг наступит на мину. В какой-то момент упряжь не выдержала нагрузки и порвалась. Внутри у Бурмистрова все сжалось. Капут, приехали! Но уже через несколько минут ездовой связал между собой рваные концы и хлестнул лошадок. Артиллерийский расчет дружно ухватился за орудие и принялся помогать отощавшим животным. Солдаты кое-как вытаскивали колеса из колдобин и с натугой толкали вперед громоздкое орудие.

Глава 7 Черед русской пехоты

Разведка доложила генерал-майору Гонеллу, что русские подтягивают к переднему краю значительные резервы, включая тяжелую артиллерию. Перемещение проводится скрытно, под прикрытием шумовых эффектов. Вдоль линии продвижения стоят танки с работающими двигателями.

Но утаить огромную людскую массу в десятки тысяч человек было очень непросто. Вне всякого сомнения, русские будут наступать, причем не через какие-то день или два, а в ближайшие часы. Направление главного удара разведчики выявить не сумели, но заметили, что большая часть техники находилась на восточном и южном направлениях.

«Вряд ли русские пойдут в лобовую атаку, опять будут штурмовать восточные бастионы. Генерал Чуйков – опытный военачальник, Сталинград многому его научил. Он попытается выявить самые слабые места в нашей обороне и ударить именно по ним. Мне следует быть готовым ко всяким неожиданностям», – подумал генерал-майор.

Он в сопровождении группы штабных офицеров осматривал форты, подъехал к мосту через Варту, перед которым стоял бастион, где разместилась рота пехотинцев. Гонелл убедился в том, что мост надежно защищен дотами и полевой артиллерией, и велел водителю ехать в собор.

– В какой? – старясь не показать удивления, спросил тот.

– Который на южной стороне, подле кладбища, – ответил Гонелл и вновь принялся всматриваться в вязкую темноту, лишь иногда пробиваемую далеким мерцанием звезд.

Неожиданно он цепким взглядом заприметил молодую женщину в дорогом модном манто, шедшую по улице и крепко сжимавшую в руках какие-то объемные узлы. Среди великого множества солдат она выглядела совершенно нелепо, но не замечала этого.

Эта неизвестная женщина чем-то напомнила ему Эльзу. Эрнст Гонелл едва не застонал от боли, накатившей на него. Прошло уже несколько дней, в течение которых он не получил ни одного сообщения от жены. Неужели с ней и с детьми случилось нечто дурное? Но он тотчас отогнал от себя скорбную мысль. Эльза не из тех, кто может попасть в беду. Все образуется!

Они подъехали к высокому костелу с заостренной крышей, стоявшему в самом центре большой площади. Впереди, куда ни глянь, надгробные памятники и плиты. Кладбище старинное, ему немногим более семисот лет.

Это место, некогда самое тихое в городе, скоро превратится в эпицентр сражения. Через каких-то несколько часов тут будет очень горячо. Это в самую морозную ночь месяца.

Эрнст Гонелл снял фуражку и прошел в храм. Перед принятием важных решений он всегда поступал именно таким образом. Не молился, а просто стоял у распятия Христа и мысленно просил у Него благословения.

Помещение, наполовину заполненное прихожанами, выглядело очень просторным. Здесь было светло. Повсюду горели свечи.

Офицеры, сопровождавшие коменданта, скрывая смущение, остались поджидать его у порога. Они предоставили ему возможность спокойно пообщаться с Господом.

– Вы пришли на службу, господин генерал? – К Эрнсту Гонеллу подошел немолодой священник весьма благообразного вида.

– Можно сказать и так.

– Через несколько минуту мы начинаем. Народа будет много. Люди боятся войны.

– Я их понимаю. Извините, мне просто хочется побыть одному.

– Как вам будет угодно. Тогда я вам не стану мешать, – сказал священник и отошел в сторону.

Рядом с входом на небольшой тумбе в бумажной коробке аккуратными рядками были сложены свечи. Эрнст Гонелл взял одну из них, подошел к распятию, запалил ее от другой, уже горящей, и установил поближе к распятию.

«Так будет вернее, – решил он. – Конечно же, перед Всевышним все равны, но остается надежда на то, что моя молитва все-таки будет услышана раньше других».

Некоторое время генерал-майор Эрнст Гонелл, прикрыв глаза, стоял подле креста и просил у Господа лучшей судьбы для жены и детей. Еще он хотел удержать Познань с минимальными потерями.

Всякий раз после посещения костела Гонелл получал облегчение, как если бы снимал с себя тяжкую ношу. В этот раз все произошло с точностью до наоборот. От распятия он отходил тяжелым неторопливым шагом, взваливая на плечи немалую ношу.

– Вы не останетесь, генерал? – спросил настоятель, увидев, что тот уходит.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал Эрнст Гонелл и вдруг отчетливо осознал, что главный удар русских будет нанесен через старое кладбище.

Он приостановился, смиренно глянул на священника и произнес:

– Святой отец, вы не возражаете, если в вашем костеле мы устроим наблюдательный пункт?

– Неожиданная просьба. Хотя я не уверен в том, что вы нуждаетесь в моем разрешении. Признаюсь, это мне не нравится. Но что я могу поделать, – хмуро произнес священник и несколько громче, пряча досаду, добавил: – Располагайтесь там, где вам будет угодно. – Он не стал дожидаться ответа и скорым шагом зашагал к алтарю.

– Благодарю вас, святой отец, – произнес Гонелл ему в спину, широко перекрестился и торопливо вышел из храма.

Порыв ветра подхватил с земли колючую снежную крошку и, на что-то сердясь, швырнул ее в лицо генералу, шагнувшему во двор. Эрнст Гонелл закрыл лицо рукавом и зашагал в сторону центральной аллеи.

Там он остановился, подождал чуть отставшего майора Холдфельда, командовавшего обороной южной части города, и распорядился:

– На пересечении главной и первой аллей установите пулемет. Он будет контролировать восточную и юго-восточную часть территории кладбища. В том, что русские будут наступать через него, я нисколько не сомневаюсь.

– Будет исполнено! – с готовностью произнес Холдфельд.

– Штаб гарнизона разместите в костеле! – приказал генерал-майор. – Подберите в нем подходящее помещение.

– Господин генерал-майор, я хотел бы предупредить вас о том, что вряд ли стоит размещать штаб гарнизона в костеле. Это не самое подходящее место. Если русские действительно будут наступать через кладбище, то весьма высока вероятность того, что они сумеют прорвать оборону, и возникнет угроза окружения штаба.

Эрнст Гонелл внимательно посмотрел на майора Холдфельда, уверенно выдержавшего его тяжеловатый взгляд, и с ухмылкой спросил:

– Холдфельд, вы действительно боитесь попасть в плен к русским?

– Господин генерал-майор, а вы разве этого не боитесь?

– Не боюсь потому, что я не попаду. Разместите штаб в этой пристройке. – Он показал на каменное здание, имевшее общую стену с костелом. – Что сейчас там находится?

– Церковная утварь.

– Уберете ее куда-нибудь в угол, только поаккуратнее. Я уверен в том, что она еще понадобится для церковной службы. С колокольни должен быть очень хороший обзор. – Эрнст Гонелл задрал голову, глянул на высокое строение и продолжил: – Установите на самом верху два пулемета с опытными расчетами, пусть стерегут подходы к кладбищу.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – ответил майор Холдфельд.

Начальник штаба полковник Ландманн продолжал в ожидании новых распоряжений взирать на сумрачное лицо коменданта крепости, но тот неожиданно улыбнулся и произнес:

– У вас легкая шинель, Ландманн. Вы не мерзнете?

Тронутый неожиданной заботой, полковник растерянно отвечал:

– С утра было не холодно. Поэтому я решил взять эту шинель. А потом, ведь я из Баварии, из горных мест. У нас там частенько бывают сильные заморозки. К холоду я приучен с детства.

– Нам еще долго воевать, – заявил комендант города и показал в широкой улыбке крепкие зубы. – Мне не хотелось бы, чтобы вы слегли от простуды.

– Господин генерал-майор! – Из боковой аллеи навстречу Гонеллу вышел высокий худощавый контр-адмирал. – У меня к вам будет одна скромная просьба. Надеюсь, вы мне не откажете.

Эрнст Гонелл с удивлением посмотрел на контр-адмирала. Видеть в крепости столь высокого морского чина было крайне необычно. Каким образом его сюда занесло? Крепость Познань – это не морская гавань.

– Что вы хотите, господин контр-адмирал?

– Позвольте мне быть рядовым пулеметчиком. Я бы хотел составить пулеметный расчет вместе с женой. Она будет вторым номером.

Только сейчас генерал-майор Гонелл заметил на аллее кладбища женщину в форме вермахта, спрятавшуюся в густой тени могучего дерева. Лицо ее нельзя было рассмотреть. Его правильные черты лишь угадывались.

– Поймите меня правильно, господин контр-адмирал, но война на суше значительно отличается от морских баталий. У вас есть опыт обращения со станковым пулеметом?

– Очень большой. В прошлую войну я сражался с русскими, был пулеметчиком.

– А ваша жена?

– Она получила боевой опыт на Восточном фронте. Если уж нам суждено умирать, то лучше вместе. Мы так решили.

– В каком подразделении служила ваша жена?

– В противовоздушной обороне, в расчете зенитного орудия.

– Почему же именно пулеметчиком? У вас есть боевой опыт, я могу предложить вам по крайней мере командовать ротой.

– Боюсь, что это у меня не очень хорошо получится, господин генерал-майор. Я моряк, а на суше, как вы верно подметили, совершенно другие правила ведения боя, – глухо проговорил контр-адмирал.

Голос его звучал напряженно, губы едва разлипались, лицо выглядело окаменевшим. Чувствовалось, что он чего-то недоговаривал.

– Почему вы не на корабле? – спросил Гонелл.

– Моя жена из этих мест. Я получил отпуск по болезни, подлечился довольно быстро, и мы решили навестить ее родителей. Когда настала пора возвращаться, оказалось, что русские уже подошли к городу. Я решил, что мое место именно здесь. Мой единственный сын служил на эсминце, подбитом русской торпедой в Балтийском море. Спастись ему не удалось. Вместе с кораблем он ушел под воду. Отец и мать жены погибли при бомбежке. Теперь у нас с женой никого нет. Есть только персональный счет к русским. С пулеметом в руках мы хотели бы рассчитаться с ними за все, – дрогнувшим голосом произнес контр-адмирал.

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Как ваша фамилия?

– Контр-адмирал Карл Райзер. Моя жена, фельдфебель Луиза Райзер.

Генерал-майор Эрнст Гонелл повернулся к Холдфельду и распорядился:

– Майор, включите контр-адмирала Карла Райзер и фельдфебеля Луизу Райзер в личный состав пулеметной роты.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – немедленно откликнулся тот.

– Если вы действительно хотите повоевать с русскими, то лучшего места, чем это кладбище, вам не представится. Пробиваться в город русские будут через него. Видите вон тот фамильный склеп? – Эрнст Гонелл указал на высокое сооружение из черного мрамора, расположенное в самом начале аллеи.

– Вижу.

– На этом месте будет ваша огневая точка. Вам придется контролировать северо-восточную часть кладбища. Если русские начнут наседать, уходите на колокольню. Наблюдательному пункту понадобится ваша помощь.

– Когда мы получим пулемет и боеприпасы?

– Через пятнадцать минут подъедет грузовик, привезет пулеметы и патроны. А пока займитесь укреплением своего места, если не хотите, чтобы вас убили в первую же минуту боя. На площади перед церковью насыпана гора песка. Там же лежат и холщовые мешки. Есть тележки. Заполните их песком и надежно защитите вашу пулеметную точку. Устройте ее таким образом, чтобы иметь возможность контролировать весь свой сектор обстрела.

– Сколько у меня времени?

– Не более двух часов. Полагаю, что русские скоро пойдут в наступление. Они любят лишать нас сна.

– Я все понял, господин генерал-майор, – заявил контр-адмирал. – Я вас не подведу.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы до конца исполните свой долг, – проговорил Эрнст Гонелл и пошел скорым шагом, пренебрегая сильным ветром, хлеставшим по лицу.

Прямой, гибкий, высокий, хорошо сложенный, он невольно привлекал к себе внимание. Лицо спокойное, потемневшее от усталости, взгляд уверенный, голос строгий. Сомнения ему не свойственны.

Гонелл всегда был убежден в собственной правоте, искренне считал, будто знает, что следует предпринять, чтобы задержать русских. Одним своим видом он внушал уверенность подчиненным. Командование сделало очень сильный ход, поставив его комендантом города в столь трудную минуту.

Гонелл остановился у машины, подождал начальника штаба, преодолевшего последние метры едва ли не бегом, а потом сказал:

– Полковник, немедленно займитесь связью! Я должен знать, что творится в каждом форте, в любом укрепленном доме. Даю вам на это полтора часа!

Полковник Ландманн в присутствии Эрнста Гонелла чувствовал себя несмышленым подростком, а ведь они были почти ровесники.

– Будет исполнено, господин генерал-майор! – отчеканил начальник штаба.

По результатам проверки, проведенной накануне Эрнстом Гонеллом, самым слабым местом в городе являлся район Марлево, где располагались многочисленные отряды самообороны. Цементирующим началом служил пехотный батальон, прибывший с Восточного фронта. Это подразделение направлялось к Одеру вместе с остальными отступающими частями дивизии, чтобы закрепиться на правом берегу. Но приказом генерал-майора Гонелла оно было оставлено в Познани для охраны южных и восточных пригородов.

Пехотинцы рьяно взялись за дело. Они выкопали траншеи, к концу истекших суток установили на своих позициях целую сеть пулеметных точек, взяли под охрану юго-восточную часть города.

В остальных секторах закрепились подразделения фольксштурма. В основном это были мальчишки, впервые взявшие в руки оружие, или отставники, воевавшие еще при кайзере Вильгельме Втором. Утешало генерал-майора одно обстоятельство. Он знал, что они не разбегутся! Настрой у них был самый патриотичный.

Первая же атака танков и стрелковых дивизий показала, что русские настроены решительно и останавливаться не собираются, несмотря на немалые жертвы. Их передовой танковый отряд сумел выйти к окраинам города, но был остановлен там огнем артиллерии и танков. Солдатам, следовавшим за танками, даже удалось переправиться через Варту по льду, обойти город с севера и с юга и взять его в клещи, но не более того. Пехота была встречена сильным огнем с фортов внешнего обвода крепости, тщательнейшим образом замаскированных и практически невидимых со стороны.

Однако серьезный успех русских заключался в том, что их механизированный корпус сумел перехватить западные дороги, ведущие в город. В дальнейшем это могло привести к полнейшей изоляции Познани.

Комендант поднялся на колокольню и убедился в том, что два пулеметных расчета уже разместились там на площадках. Стволы их оружия были направлены в сторону кладбища, по которому, скорее всего, и должны были наступать русские полки. Огневые точки укрывали мешки с песком. Рядом с ними стояли ящики с патронами.

Генерал-майор подозвал к себе первых номеров обоих расчетов. Это были унтер-фельдфебели, уже немолодые, лет под сорок. Один невысокого росточка, но плотного сложения. Второй, наоборот, высокий, с жилистыми мускулистыми руками, привыкшими к тяжелому физическому труду. В предвоенные годы у каждого из них было собственное ремесленное дело, а потом – двадцать четыре месяца боев на Восточном фронте. Им было что терять.

– Как зовут? – Эрнст Гонелл остановился перед крепышом.

– Унтер-фельдфебель Отто Ланге, господин генерал-майор! – ответил пулеметчик.

– Давно воюете?

– Третий год пошел.

– И все время на Восточном фронте?

– Так точно, господин генерал-майор, – почти равнодушно ответил крепыш.

Появление здесь генерала его не удивило, он повидал немало. Таких исполнительных и прилежных солдат в вермахте было большинство. На них держалась армейская дисциплина. Они будут стрелять из пулемета по врагам пока живы, до последнего патрона.

– Где именно приходилось воевать?

– В Сталинграде.

– Трудное было время. Многие не вернулись.

– Мне повезло, – невесело проговорил Отто Ланге. – Меня ранило в ногу незадолго до окружения.

– И как нога?

– Она и сейчас не очень хорошо сгибается, но это совсем не мешает мне воевать с русскими. Глаза и руки у меня в порядке.

– Что вы думаете о предстоящем сражении?

– Обычная работа, господин генерал-майор, только с оружием в руках. Здесь всякое случается. Раньше времени хоронить себя не стоит. Но как бы и особого повода для веселья не имеется.

– Все так. Вы настоящий солдат, унтер-фельдфебель.

– Так точно, господин генерал-майор!

– Считайте, что Познань – это ваш второй Сталинград! – заявил генерал-майор. – Вам есть чем ответить русским за ваше ранение.

– Так точно, господин генерал-майор!

– А вас как зовут? – Эрнст Гонелл повернулся к долговязому пулеметчику.

– Унтер-фельдфебель Ганц Хаммер, господин генерал-майор!

– Давно на фронте?

– С февраля сорок третьего.

– Значит, скоро будет два года, – с улыбкой проговорил Эрнст Гонелл.

– Так точно, господин генерал-майор. Если, конечно, доживу.

– Надо дожить, Ганц, – строго сказал генерал. – Кто же тогда остановит русских, если мы все погибнем?

– Я как-то привык к смерти. То одного убьют, то другого. Порой даже удивляюсь, а почему это я еще живой? Вроде бы всех уже перестреляли.

– Я вполне понимаю тебя, Хаммер, – заявил Эрнст Гонелл. – Да вот только фюрер в своем воззвании написал, что мы должны упорно и твердо держаться за каждый дом, за любой горящий квартал со всей нашей внутренней силой и стойкостью. Здесь, в Познани, мы защищаем наших матерей и Великую Германию. Вы не забыли об этом? – строго спросил Эрнст Гонелл.

– Никак нет, господин генерал-майор! – громко ответил Ганц Хаммер.

– Вы отличные солдаты, прекрасно осознаете свой долг перед фюрером и родиной.

С высоты колокольни кладбище выглядело еще более мрачным. Все цвета поглотила ночь. Взор генерала натыкался на кресты и надгробные памятники. Кусты аккуратно пострижены, аллеи ровные. Даже сейчас, когда здесь разместился батальон, кладбище не стало неряшливым.

На душе у Эрнста Гонелла было пустовато и очень тревожно. Мертвых придется побеспокоить, по-другому никак нельзя. Но русские пойдут именно здесь. Отсюда ближе всего до центра города.

Эрнст Гонелл глянул далеко в ночь. Кругом царила глубокая плотная темнота, каковая может быть только зимой. Ни огонька, ни всполоха. Все живое затаилось. Воздух был пронизан какой-то чуткой тревогой ожидания, что случается только перед тяжелым боем. Смятенные, едва уловимые вибрации ощущались всей кожей, заставляли сердце генерала стучать учащенно.

Он понимал, что эта была не темнота, а раскрытая пасть сильного и могучего зверя, приготовившегося к прыжку. Вряд ли отыщется сила, способная противостоять его воле.

«Возможно, уже этой ночью или завтра днем я буду проглочен вместе со всеми, кто сейчас находится рядом со мной. Но вряд ли кто-нибудь из них нарушит воинский долг», – подумал генерал-майор, взглянул на солдат, стоявших возле него, и понял, что они ощущают нечто схожее, что породнило их в текущие минуты.

В глазах, немало повидавших, он не отыскал ни страха, ни горечи. Предстоящий день – всего-то один из многих, когда тебя могут ранить или убить. Но чем дальше ты отходишь на запад, тем сильнее становится натиск русских, тем меньше остается возможности уцелеть.

Допустимый трагический исход – это не повод для горечи. До тебя полегло немало опытных и умелых бойцов, прошедших не одну войну. Встать вместе с ними в один ряд, даже по ту сторону бытия, это немалая честь.

Эрнст Гонелл посмотрел на майора Холдфельда. В ночной тишине тот выглядел вызывающе торжественным, как если бы знал нечто большее, чем было ему предначертано. Даже его острый подбородок был поднят выше обычного.

Такая вот самоуверенная осведомленность крайне раздражала Гонелла. Но это был не тот человек, на котором можно было сорвать накатившуюся досаду. Даже в нынешних условиях, каковые предоставила им судьба, майор делал все возможное, чтобы хоть как-то отсрочить неминуемую погибель империи.

Мягко, стараясь вложить в сказанное как можно больше душевности, комендант Познани произнес:

– Мы поступили не самым лучшим образом, выбрав для военных действий кладбище. Насколько оно старое?

– Ему не менее восьмисот лет, господин генерал-майор, – мгновенно отозвался майор Холдфельд. – Рассказывают, что здесь найдены и захоронения друидов, гораздо более ранние, еще римского времени.

– Друиды могли позаботиться о своих мертвых, – задумчиво протянул Эрнст Гонелл. – На своем веку это кладбище повидало немало, как и те люди, которые лежат в этой земле. Сложно даже представить, сколько их там. Все они заслуживают того, чтобы их прах никто не тревожил. Но у нас нет выбора. Значительная часть надгробий и памятников будет уничтожена во время боя. С нас не следует снимать вины за то, что произойдет здесь через несколько часов. Горожанам больно будет осознавать, что могилы их предков окажутся разорены. У меня к вам просьба, майор. У вас очень хороший слог. – Генерал-майор разлепил в слабой улыбке тонкие губы. – Напишите от моего имени, что мы просим извинения у всех тех людей, чьи близкие лежат на этом кладбище. Когда закончатся боевые действия, мы восстановим каждый памятник, любую могильную плиту. Я лично займусь этим. Даю слово офицера. Если, конечно же, останусь жив после всего того, что здесь произойдет. Вы сумеете написать такое письмо, майор Холдфельд?

– Так точно, господин генерал-майор! Уже завтра это письмо будет прочитано каждым жителем города.

– Не хочу сказать, что с души у меня упал камень, но все-таки мне стало как-то немного легче.

Нарушая черноту неба, в воздух взлетели осветительные ракеты. Они надолго зависли в темной вышине, а потом медленно опустились на нейтральную территорию.

Коменданту города в очередной раз стало понятно, что впереди простиралась не голая равнина, как ему только что представлялось, а окраина города, перепаханная взрывами. Линия фронта проходила прямо через разрушенные дома. Улицы были завалены разбитой, почерневшей от копоти, еще не остывшей военной техникой.

На нейтральной полосе, ширина которой составляла всего-то двести метров, лежал опрокинутый набок грузовик, от которого оставались лишь погнутые металлические конструкции. Неподалеку от него просматривались узкие окопчики боевого охранения, от которых тянулась тонкая траншея.

На территории, занятой русскими, стояли два подбитых средних танка, таких же черных, как наступившая ночь. Они успели выстрелить по нескольку раз, прежде чем были уничтожены из артиллерийских орудий. У трехэтажной постройки, в которой до войны размещались швейные цеха, замерла покореженная немецкая двадцатимиллиметровая зенитная самоходная установка на полугусеничном шасси.

Ракеты прогорели и наконец-то погасли. Окрестности сразу же погрузились в еще более глубокую темноту. У генерал-майора возникло такое ощущение, что он просто ухнул в преисподнюю вместе с колокольней и со всеми людьми, которые на ней находились.

Прошла долгая минута, прежде чем Эрнст Гонелл в плотных сумерках вновь стал различать контуры зданий, подбитые орудия, служившие в качестве ориентиров, нейтральную полосу, неровной косой проходившую через одноэтажные частные строения, сквер, расплывчатым темным пятном просматривающийся между домами.

Понемногу светало. То, что еще какую-то минуту назад выглядело темным, размытым, вдруг стало приобретать полутона, светлеть, выпирать границами и прямыми линиями. Утро еще не наступило. Это был даже не рассвет, а тонкая, очень зыбкая, но осязаемая материя, из которой и будет соткан грядущий день.

Несколько раз, будто бы по какому-то заведенному ритуалу, ночь прошили трассирующие пулеметные очереди. Автоматная трескотня, казавшаяся сплошной, была недолгой, потом все успокоилось. Еще через четверть часа тишину разорвали хлопки батареи батальонных минометов, бьющих откуда-то с глубины позиций русских. Следом за тем в темное небо почти одновременно взлетели зеленые ракеты, окрасив в болотный цвет спрессованный почерневший снег и ходы сообщения, осветили дно глубоких воронок и бросили травяные блики на стены разрушенных зданий.

Сначала где-то далеко тяжким дыханием ухнул разрыв гаубичного снаряда, и воздух наполнился тревогой. Потом близ переднего края грохнули несколько осколочных мин, часто и грозно застучали станковые пулеметы русских. В лунном свете, пробивавшемся через плотные белесые облака, вдруг возникла словно из ниоткуда туманная светло-серая полоса дыма. Генерал-майор Эрнст Гонелл понял, что атака противника началась.

Дождались!

– Соедините меня с Тридцать четвертой батареей, – потребовал комендант города у связиста, неотступно следовавшего рядом с ним.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – немедленно отозвался тот, снимая с плеч рацию.

Дымовая завеса то поднималась под темные тучи, то вдруг стелилась по земле, укрывала русские шеренги, наступающие под прикрытием залпов дивизионной артиллерии. Снаряды расчищали путь штурмовым батальонам, летели прямо на передовые линии немецкой обороны, уничтожали траншеи, взрывали блиндажи. Порой они разрывались в опасной близости от первых рядов русских, но те, будто бы уверовав в собственное бессмертие, стремительно приближались к городу.

Частота залпов увеличилась. Скоро над полем поднялась стена сплошных разрывов, состоявшая из плотного черного дыма и вздыбленной земли. В какой-то момент она становилась почти непроницаемой, поднималась к самому небу, закрывала собой ближайшие постройки, город, побагровевший горизонт. Когда залповый огонь уносился в глубину немецких позиций, эта стена неожиданно рассыпалась. Тогда можно было рассмотреть, как взрывная волна поднимает в воздух громоздкие постройки, раскидывает по сторонам куски стен и людей, спрятавшихся за ними, обращает в пыль груды камней и превращает в ничто то, что какую-то минуту назад называлось жилищем.

Совсем рядом с колокольней, будто бы проверяя ее на прочность, снаряд самоходного орудия во все стороны разбросал охапку осколков. По толстым средневековым камням прошлась зябкая дрожь взрывной волны.

– Господин генерал-майор, Тридцать четвертая батарея на связи, – доложил связист Эрнсту Гонеллу и передал ему трубку.

– Майор Беккер?

– Так точно, господин генерал-майор! – тут же ответил молодцеватый, слегка взволнованный голос.

Эрнст Гонелл приставил бинокль к глазам и увидел в рассеивающейся дымке контур танка, поддерживающего русскую штурмовую пехоту.

– Ударить по квадрату семнадцать из всех стволов осколочно-фугасными снарядами! Плотность огня предельная! Русские не должны поднять головы! Будьте внимательны, они движутся в сторону старого кладбища.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – заявил командир батареи.

– Соедините меня с командиром противотанковой роты капитаном Шульцем.

Связист вновь прижал к голове наушники и громко, стараясь перекрыть шум боя, который быстро усиливался, прокричал позывные командира противотанковой роты.

Ранцевая радиостанция пехоты, прозванная связистами «Дорой», пыталась достучаться до капитана Шульца. Связист крутил ручку настройки.

Вместе с эфирными шумами, с грохотом боя, прозвучал далекий подсевший голос командира противотанковой роты:

– Господин генерал-майор, у нас здесь жарко.

– Сейчас жарко у всех. Из семнадцатого квадрата в сторону двадцать второго под прикрытием танков и огня полевой артиллерии движется штурмовая группа русских. Через двести метров они окажутся в пределах вашей видимости, на расстоянии двух километров. Ударьте по ним прямой наводкой бронебойными снарядами. Ни один танк не должен дойти до старого кладбища. Вам все понятно, капитан?

– Так точно, господин генерал-майор! Наши противотанковые пушки встретят их прямой наводкой!

– Атака должна быть отбита. Снарядов не жалеть! Конец связи.

Еще через минуту раздался громкий кашель скорострельных малокалиберных пушек капитана Шульца. Прозвучал хлопок. В небо взметнулось ярко-красное пламя. Затем над подбитым танком поднялся гриб чадящего черного дыма.

Где-то на середине нейтральной полосы цепи русских залегли. Красноармейские бушлаты на сером слежавшемся снегу выглядели темными заплатками. Многие из этих солдат уже более никогда не поднимутся. Те, которые попытаются двигаться дальше, нарвутся на пулеметные очереди.

Бой разгорался. Со стороны фортов, рассекая ночь, полетели бронебойные снаряды. Сразу три из них отыскали в ночи движущийся танк, прошили броню башни, уничтожили экипаж. Через мгновение сдетонировал боекомплект. Танк разорвался на многочисленные бесформенные куски.

Некоторое время эти обломки полыхали, пускали черные клубы. Языки пламени яростно лизали чернеющее небо, освещали улицы, изрытые снарядами, разрушенные дома, солдат, лежавших на снегу. Под ярким огнем они выглядели совершенно беззащитными, цеплялись ладонями за землю, как за последнее свое убежище.

С юго-западной стороны тоже не все шло ладно. Русские усиленно наседали, тащили на себе пушки и через густой дым били прямой наводкой по фортам.

– Соедините меня с майором Эверестом! – приказал генерал-майор, продолжая наблюдать в бинокль за ходом сражения.

С крепостей взлетали осветительные мины, маневры русских иногда становились видны. Наступающие штурмовые группы закрывались дымами. Немецкие пулеметы вовсю лупили по цепям противника, прорывавшимся в спасительную темень, откуда они, уже совершенно невидимые, сумеют продолжить наступательную операцию.

– Майор Эверест на связи, – сквозь шум боя услышал комендант.

– Майор, приготовьтесь контратаковать. Мы должны оттеснить русских на прежние позиции.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – заявил Эверест. – Мои солдаты погибнут, но не отступят.

– Давайте по существу, без всякой пропаганды. Оставим ее доктору Геббельсу, у него это получается лучше, чем у нас. А наше дело воевать, бить врага! Вам все понятно, господин майор?

– Так точно, господин комендант!

– Ваш план действий?

– У русских хорошо работает артиллерия. Нам следует ослепить расчеты орудий, а также командные и наблюдательные пункты, понаблюдать за позициями русских, выявить массовые скопления пехоты и провести массированные артиллерийские атаки, после чего силами пехотного полка отбросить противника на прежние позиции.

– Вы хороший солдат, майор. Так и действуйте!

– Господин генерал-майор, на связи капитан Вайсер. У него есть срочное сообщение.

– Давай его сюда, – сказал комендант, взяв телефонную трубку. – Что у вас там, капитан?

– Русские прорвали внешнее кольцо обороны города. Теперь все западные крепости находятся в окружении.

– Сделайте вот что. Сконцентрируйте все силы, попытайтесь прорвать окружение и выйти к линии фронта. Вам все понятно?

– Так точно, господин генерал-майор! Разрешите приступать?

– Приступайте!

Не прошло и двух минут, как в ночном небе одновременно вспыхнули два десятка осветительных ракет. Парашюты раскрылись, и факелы полыхнули невероятно ярко. Стало светлее, чем в самую ясную погоду. Парашюты, подвластные воле ветра, медленно сносились прямо на позиции русских. Теперь немцы хорошо видели малейшие неровности рельефа, различали места, где могли бы разместиться наблюдательные пункты русских, их орудия, спрятавшиеся в тени, танки, затаившиеся у стен домов, и пехоту, двигавшуюся цепями в сторону осажденного города.

Следом, не давая наступить мраку, в воздух взлетели еще несколько десятков осветительных мин. Заряды, заложенные в металлические корпусы, разорвались почти одновременно. Освобожденные парашюты с подожженным осветительным составом на какое-то мгновение застыли в воздухе, а потом стали плавно продвигаться к русским траншеям.

Мгновения, как это часто бывает на войне, превратились в вечность. Поле сражения запечатлелось в стоп-кадре. То, что еще секунду назад двигалось, теперь застыло и будто умерло, чтобы с наступившей темнотой воскреснуть и двинуться далее.

Немецкие пулеметы и полевая артиллерия немилосердно молотили по застывшим телам, по двигавшейся технике. Бойцам оставалось только как можно крепче вжиматься в землю, прятаться за укрытия, скрываться на дне воронок, зарываться в землю и ждать прицельный ответ нашей артиллерии.

Она ударила в тот самый момент, когда вдруг почти разом потухли осветительные мины, и все пространство окунулось в еще большую темноту, ставшую настолько плотной, что ее можно было почувствовать на ощупь. Снаряды вырвались из тыловой глубины и понесли свою разрушительную начинку в сторону города-крепости.

В воздухе сделалось тесно от летящих снарядов. Эти осколочно-фугасные, зажигательные, бронебойные монстры изрыли землю до такой степени, что в ней вряд ли могло уцелеть нечто живое. На второй линии немецких окопов дважды прозвучали взрывы и поднялись черные тяжелые клубы дыма. Были подбиты два танка, вкопанные в землю.

Близ городской ратуши, острый шпиль которой протыкал ночное небо, пару раз ярко полыхнуло. Снаряды угодили в склад горюче-смазочных материалов. Пахло сгоревшим порохом и горящей человеческой плотью. Этот удушливый смрад забивался в носоглотку, не позволял дышать, пропитывал одежду, вязким комом становился поперек горла.

Это была не просто дуэль немецкой и советской артиллерии. Шел жестокий, не признающий никаких правил бой на взаимное уничтожение, где не оставалось места ничему живому. Бронированное железо ломалось как сухие ивовые прутья, рвалось, как фольга, и вспыхивало, как порох. Борьба нервов, противостояние характеров. Кто кого переупрямит, истребит самым страшным образом. Обе стороны напрочь лишились инстинкта самосохранения, обстреливали передний край друг друга, били глубоко по тылам и ни на секунду не уменьшали интенсивность огня.

В свете вспыхнувших ракет было заметно, что немецкая пехота продвинулась вперед, попыталась контратаковать передовые позиции Красной армии. На окраинах восточной части немцы вклинились в отряд, штурмующий их укрепления, сошлись в рукопашной схватке с советскими бойцами, а затем также внезапно отошли, оставили на земле тела погибших.

Беспощадная артиллерийская дуэль тоже вдруг закончилась. Похоже было на то, что обе стороны будто бы исполняли взаимную договоренность.

Земля, покалеченная разрывами, изрытая тоннами раскаленных осколков, щедро политая свинцом, слегка дымилась. Все живое, что могло бы двигаться, дышать, должно было быть убито и разорвано на части. Но уже при следующей вспышке осветительных ракет советским и немецким наблюдателям стало заметно кое-что чертовски интересное. Там, где совсем недавно все вроде бы было уничтожено, побито и сожжено, вдруг возникло движение. Уцелевшие красноармейцы, набравшиеся смелости и преисполненные боевого азарта, прячась за укрытия, двигались на немецкую сторону, откуда какую-то минуту назад несмолкаемо тарахтели пулеметы, очереди которых разрывали наступающих бойцов в клочья.

Контратака немцев была отбита. Пришел черед русской пехоты!

Глава 8 Ударить тремя залпами!

Прохор Бурмистров укрылся в сторожке и рассматривал в бинокль кладбище. Понемногу рассветало. Звезды, дырявившее темное небо, постепенно стали меркнуть. Скоро полоска света, все более проявлявшаяся на горизонте, поднимется еще выше и отнимет у ночи робкие агонизирующие сумерки.

Бледнеющее небо выглядело чистым, без единого облачка, каковые в этих местах не редкость. Поднимающееся солнце розоватым матовым отблеском слегка подсвечивало верхушки деревьев, длинной лентой растянувшихся вдоль поля.

Морозец в Западной Пруссии редкий гость. Сейчас он проявлял характер, слегка пощипывал оголенные ладони, сжимавшие бинокль. Если бы не война, то Прохор мог бы полюбоваться восходом, но сейчас ему было не до красот. До восхода солнца его батальон должен был закрепиться на старом кладбище, между фамильными склепами, высокими обелисками и гранитными фигурами, застывшими в скорбной немоте.

Со стороны центральной аллеи по штурмовой группе, закрепившейся в разрушенных домах, яростно колотили многочисленные немецкие пулеметы, укрытые за высокими надгробьями и гранитными крестами. Непрекращающееся тарахтенье заполнило все старинное кладбище. Может, это покойники восстали из могил и решили дать жестокий отпор наступающей Красной армии?

Какая только чертовщина не полезет в голову, когда не можешь даже поднять ее из-за роя пуль! Тут в кого угодно можно поверить, хоть в дьявола, хоть в бога. Даже не знаешь, кому из них следует кланяться усерднее.

Немного западнее, где закрепился штурмовой батальон, горбатилось серое каменное одноэтажное сооружение, не то склад, не то церковное служебное помещение. В нем засели три немецких пулеметных расчета и батарея, состоящая из четырех пятидесятисемимиллиметровых орудий. Они угощали укрывшихся красноармейцев несметным количеством раскаленного железа, щедро поливали свинцом, пытались потеснить, заставить покинуть кладбище.

Штурмовая пехота в долгу не оставалась и яростно огрызалась на злобную брань. Красноармейцы били по стенам и окнам здания из полковых пушек, предпринимали все возможное, чтобы прогнать оттуда гитлеровцев, засевших в нем.

Майор Бурмистров посмотрел в глубину кладбища. Близ широкой мраморной плиты, щербатой от погодных невзгод и ударов пуль, он тут же увидел немца, яростно палившего из «МГ‐42». Гибкая металлическая лента, словно живая, слегка изгибаясь, ползла к затвору. Второй номер аккуратно придерживал ее.

«МГ‐42» – вещь очень даже серьезная. Такой пулемет в одну секунду может убить двадцать пять раз. Красноармейцы вполне заслуженно прозвали его косторезом, а наши западные союзники – циркулярной пилой Гитлера. Во всяком случае, на расстоянии в пару сотен метров очередь, выпущенная из такой штуковины, срезала траву так же ровно, как если бы по ней прошлась газонокосилка.

Первый номер пулеметного расчета неожиданно приподнялся, глянул в сторону, отыскал там какую-то подозрительную тень и немедленно дал по ней длинную очередь.

Опытный гад! Такого просто так не возьмешь.

Осколочно-фугасные мины с душераздирающим свистом ложились совсем неподалеку от огневой точки, но не причиняли пулеметчикам вреда. Мешки с песком принимали на себя горячие осколки.

Притулившись стеной к собору, стояла высокая колокольня. С нее, разбивая мраморные могильные плиты в крошки, дубасили еще два точно таких же пулемета, не давали красноармейцам возможности продвинуться к площади.

Рядом с майором Бурмистровым находился телефонист, простоватый малый в старенькой ушанке с поцарапанной звездой, отслужившей уже не один срок. Из-под нее высовывалась узкая полоска бинта, перепачканного кровью.

Командир инженерно-саперного штурмового батальона взглянул на него и приказал:

– Соедини меня с Федоровым, командиром батареи.

– «Тюльпан», вас вызывает «Ворон»! «Тюльпан», вас вызывает «Ворон»! – попытался телефонист перекричать шум боя. – «Тюльпан» на связи, товарищ майор.

Прохор Бурмистров немедленно взял трубку и спросил:

– Капитан, ты собор видишь?

– Вижу, товарищ майор, – немедленно отозвался командир батареи.

– Возьми от этого ориентира градусов на тридцать левее. Пулеметчик там настырный. Житья не дает, все подходы контролирует! Накрой его, да покрепче!

– Сделаем, товарищ майор, – тут же заявил капитан.

– Потом ударь на три часа, в одноэтажное здание из всего того, что имеешь про запас. Там спрятались четыре орудия калибра пятьдесят семь миллиметров и три пулемета. Мешают нам эти гады, никак не дают поближе подступить. Потом долбани по колокольне, только поаккуратнее, не развали ее. Она нам еще пригодится в качестве ориентира и наблюдательного пункта.

– Понял вас, товарищ майор, – ответил на это командир батареи. – Ударим из всех стволов, как и требуется.

– Поработай по ним минут пятнадцать, а дальше наша очередь. Конец связи!

Немцы будто бы почувствовали неладное и усилили огневой натиск, показали сразу несколько минометных точек.

«Они наверняка не останутся без внимания командира батареи. Парень он опытный, не первый год воюет, понимает, что к чему. Обижать его подсказкой не следует», – подумал майор Бурмистров, прильнул к окулярам бинокля и принялся внимательно наблюдать за первым номером пулеметного расчета, выпускавшим из-за гранитной плиты длинные очереди.

В рассеивающемся предутреннем сумраке он отчетливо рассмотрел его молодое хищное лицо с твердым взглядом. Именно такие лица немцы любят изображать на своих агитационных плакатах, восхваляющих деяния Третьего рейха. На каске нарисованы угловатые руны древних германцев.

Командир инженерно-саперного штурмового батальона знал, что этот парень будет воевать до последнего патрона. Плен ему тоже не грозит. Он будет расстрелян на месте. Наверняка пришел в СС из «Гитлерюгенда», мечтал о воинской доблести и славе. Теперь даже не подозревал, что живет на свете последние пять минут. В двух километрах на юг от местоположения пулемета советские артиллеристы поспешно вносили коррективы в свои вычисления, чтобы смешать тела обоих фашистов с костями тех людей, которые были похоронены здесь пару столетий назад.

Вскоре послышался свист артиллерийских снарядов, и несколько взрывов кучно перепахали то место, где лежали пулеметчики. В воздух поднялись комья земли, пыль, во все стороны разлетелись булыжники, какое-то шмотье и еще нечто такое, что совсем недавно являлось людьми.

Гранитной плиты уже не было. Вместо нее зияла глубокая воронка с развороченными камнями.

Среди густо растущих деревьев, гранитных и мраморных памятников, рядом с фамильным склепом, напоминавшим шатер, майор Бурмистров видел минометчиков, укладывающих между могилами ящики с боеприпасами в аккуратные ряды. Никто из них даже не подозревал, что в это самое время советская артиллерия уже навела на них стволы, и наводчики в спешке, чтобы не упустить желанную цель, устанавливали поправки. Грохнул слаженный залп. Взрывная волна раскидала по сторонам минометную прислугу, поломала памятники, стоявшие рядом, и вывернула с корнем сосну, стоявшую неподалеку.

Минут пятнадцать с обеих сторон продолжался усиленный огневой бой. Он то неожиданно затихал, следуя каким-то таинственным законам войны, то вдруг набирал силу. Грохотали минометные и артиллерийские залпы. Там, где прежде была чернота, вдруг неожиданно возникали всполохи огня. В носоглотку майора лез едкий запах пороховой гари.

До начала следующего рывка оставалось десять минут. Его батальон пойдет первым. За ним двинется пехота, и уже потом подтянется артиллерия.

Все было готово для решительного броска. Каждый боец батальона знал свою роль.

Задача состояла в том, чтобы зацепиться за угол кладбища, с которого открывалась прямая серая лента дороги. В действительности это была длинная цепь воронок и колдобин, наскоро присыпанных щебнем, песком и каким-то металлическим хламом, тянущаяся в сердцевину города.

В нескольких метрах от Бурмистрова залег Михаил Велесов. Он учился быстрее, чем это можно было предположить. Конечно, этот парень и раньше был не без способностей, схватывал буквально все на лету. Учеба ему всегда давалась легче, чем другим. Однако в этот раз он буквально превзошел самого себя, четко исполнял свои обязанности, был фактически начальником разведки батальона, хотя такая должность никакими нормативными документами не предусмотрена.

Человек очень быстро соображает, когда в опасной близости от него пролетает свинец или сталь. Встреча с такой штуковиной не сулит ничего доброго. Дальше забвение, пустота.

Подразделение Михаила закрепилось в четырех разрушенных домах, создало плацдарм для всего штурмового батальона. Разведчики принимали огонь на себя, выявляли самые опасные огневые точки, уничтожавшиеся артиллерийскими залпами. У Михаила определенно имелись незаурядные военные способности. Вот кому следовало идти в пехотное училище. Глядишь, завершил бы войну с большими звездами на погонах.

– Что в северо-западном секторе кладбища? – спросил Бурмистров.

– Там фрицы малость послабее, пехоты у них поменьше, – ответил Михаил. – Пулеметы стоят на пересечении главной аллеи и третьей, а еще по всей длине четвертой.

– Есть еще один пулемет в самом углу северо-западного сектора. Нам нужно двигаться именно туда. Ты готов? – спросил Бурмистров и посмотрел на друга.

Капитан Велесов спокойно выдержал тяжеловатый взгляд майора, утвердительно кивнул и ответил:

– Да.

– Поднимаемся в атаку, как только погаснут ракеты, – заявил Бурмистров.

– Помню, – сказал Михаил.

Командир батальона едва заметно улыбнулся. В глазах Велесова, полных решимости, он заметил тусклый блеск свинца. Это уже хорошо. Столь сильное чувство даруется далеко не каждому. Значит, он поднимется, побежит, не остановится, когда навстречу ему будут лететь пули, станет действовать решительно, когда на его пути предстанет немец. Тут или ты его, или он тебя! Главное – успеть добежать до ограды, а там уж как судьба рассудит.

– Нас будут прикрывать батарея и танк, – проговорил комбат.

– Уже хорошо. – Губы друга тронула робкая юношеская улыбка, хорошо знакомая Бурмистрову со студенческой поры.

Неожиданно на город лег плотный туман, видимость значительно ухудшилась. При штурме такая непогода только на руку. Багровые стрелы на горизонте, так радовавшие глаз майора, как-то неожиданно потускнели. Скоро они исчезнут начисто, не оставив и отблеска.

Артиллерийская перестрелка не стихала, наоборот, все более набирала силу. Значимо и басовито бабахали гаубицы, в их слаженные залпы разрозненно и звонко вклинивалась пальба дивизионных пушек.

Майор Бурмистров вытащил ракетницу и трижды выстрелил. В сереющее небо, разрезаемое трассирующими пулями, со слабым характерным треском взлетели зеленые ракеты, оставляя после себя длинные белесые расползающиеся хвосты. Они возмущались по-змеиному, будто бы были на что-то рассержены, разбрасывали огненные искры, пролетели над немецкими позициями и потухли где-то в глубине кладбища, среди разросшегося чахлого березняка. Недовольно затарахтела немецкая зенитка на полугусеничном ходу. На какое-то мгновение островерхой громадиной высветился костел, а потом сгинул во мраке вместе с деревьями, окружавшими его.

С первыми залпами батареи, ударившей по тылам немцев, бойцы штурмового батальона поднялись и ускоренным шагом, но не бегом, так, чтобы не сбить дыхание, двинулись прямо на пулеметы. При этом они прятались за стволы деревьев и могильные памятники. За ними, громко матерясь, крича, перебарывая собственный страх, поспешили солдаты стрелкового полка.

Майор Бурмистров старался не отставать от первой цепи, бежал, прижимая автомат к груди. Тяжелый стальной нагрудник не давал ему возможности вздохнуть полной грудью, значительно затруднял движение. Через полторы минуты он должен был достичь ограды старинного кладбища, затеряться среди могил и памятников.

Не думая о пулях, напоминавших о себе коротким свистом, майор устремился по дороге, на которой недавно кипело сражение. Он мимоходом отметил, что проскочил мимо сгоревшего танка, черного от копоти, благородно принявшего покореженной башней ворох осколков мины, разорвавшейся неподалеку.

Немного впереди, слежавшиеся, присыпанные землей и комьями смерзшегося снега, вповалку лежали убитые. Двое были немцы, а вот кто третий, в разодранной прогорелой одежде, не разобрать.

Майор Бурмистров вдруг поймал себя на том, что кричит вместе со всеми, до хрипоты. Он срывал голос и не слышал его, как и пальбы, прижимавшей немцев к земле. Он подчинялся безумной отваге боя, стрелял на ходу по всему живому, что вдруг вставало на его пути.

Вдруг Прохор увидел, как прямо из земли возникла цепь солдат в ненавистных немецких касках. Командир инженерно-саперного штурмового батальона всецело подчинился рефлексам, приобретенным за годы боев. Они заставляли его стремительно отскакивать в сторону, прятаться за укрытия, преодолевать препятствия, нападать, бить, колоть. Он пальнул короткой очередью в очередную живую мишень и побежал в глубину немецких позиций, увлекая за собой бойцов.

Майор понимал, что немцы стреляли ему в грудь, в голову. Однако пули, которые должны были поразить его, почему-то проделывали какую-то замысловатую траекторию, со свистом пролетали мимо или задевали кого-то другого. Неожиданно у Бурмистрова возникло ощущение, что его не убьют. Во всяком случае, не в этот раз. Здесь и сейчас наличествовало нечто такое, что укрывало комбата от множества осколков и пуль, летевших в него. Вдруг он обнаружил, что бежит одним из первых, обернулся и увидел своих солдат, вытянувшихся в длинную линию, отстававших от него на несколько шагов.

Вот справа от него неожиданно воскресла пулеметная точка, вроде бы уничтоженная гаубичным снарядом какой-то час назад. Пули летели смертельным рассерженным роем. Некоторые из них уже отыскали свои жертвы, заставили их навечно уткнуться лицами в землю.

Танк, прикрывавший штурмовую пехоту, медленно и грозно повернул почерневший ствол и осколочно-фугасным снарядом пальнул прямиком в бетонированную коробку дота. Металлическая толстостенная капсула вкрутилась в твердую преграду, разорвалась на сотни осколков, уничтожила все живое, а мертвое заставила ожить, подняла его над землей на несколько метров. Во все стороны полетели обожженные комья земли, рваное железо, осколки бетона и лоскуты окровавленного тряпья.

Майор Бурмистров никогда не помнил детали боя, в который ему доводилось ввязаться. В голову комбата врезались только сочные мазки, ярко вспыхивающие образы, не требующие долгих переживаний и мучительно принимаемых решений. Весь его рассказ, лишенный эмоциональных красок, обычно сводился к одним глаголам: стрелял, колол, бежал, увернулся, отпрянул.

Но со стороны он смотрелся как очень грамотный и знающий офицер, мгновенно оценивающий быстро меняющуюся обстановку и в зависимости от этого принимающий единственно верные решения. Прохор не останавливался ни на секунду, прекрасно понимал, что именно у изгороди их поджидает желанное спасение. Он отдавал команды, знал, что они будут услышаны, даже в непрекращающемся артиллерийском гвалте, выполнены незамедлительно и точно.

Немного позади него бежал Михаил Велесов. Это был его первый серьезный бой. Он преодолел изрядную часть пути на одном дыхании, и его даже не зацепило. Тот самый случай, когда новичкам везет. Хотя на войне чаще всего бывает наоборот. Большая часть из них гибнет именно в первом же бою. Только немного позже, поднабравшись опыта, полежав под разрывами артиллерийских снарядов, солдаты понемногу набираются опыта, учатся науке выживать и побеждать.

Впереди стояла высокая чугунная ограда со скорбящими ангелами на шпилях, сквозь которую просматривались надгробные памятники. Вдруг прямо в склепе, больше напоминающем укрепленную огневую точку, нежели последнее фамильное пристанище, майор заметил ствол пулемета, выглядывавший в крошечное окошко. Прозвучала длинная назойливая очередь, прервавшая затяжной марш-бросок.

Майор Бурмистров прыгнул в небольшой окопчик, кромка которого брызнула земляным фонтанчиком. Пуля смачно шмякнула за спиной в борт этой ямы, обсыпала комбата кладбищенской глиной. Ему повезло.

Дыхание у него сбилось. Он прислонился спиной к холодной стенке крохотного окопчика и очухался не сразу. На это ушла долгая минута.

Натолкнувшись на усиленный огонь, залегла вторая цепь пехоты. Пулеметные очереди буквально царапали головы красноармейцев, старательно утюжили подходы к кладбищу.

«Где же танк? Почему он не стреляет? Без него наша атака захлебнется».

Из дыма, который густо стелился по земле, сначала показалась башня танка, а потом и корпус. Боевая машина не сбавляла скорости. Башня крутанулась, наводчик распознал угрозу, направил ствол точно на склеп, выложенный из темно-красного полированного гранита.

Но неожиданно из-под танка ударил сноп ярко-белого пламени. Машина развернулась, на землю с правого ведущего колеса слетела гусеница. Танк значительно просел, выглядел неуклюжей громадиной. Водитель пытался придать ему исходное боевое положение, но тридцатьчетверка его не слушалась и упрямо подставляла противнику боковую сторону башни.

В следующую секунду в нее врезался бронебойный снаряд. Болванка пробила башню, осколки брони уничтожили экипаж. Боекомплект, лежавший вдоль борта, немедленно детонировал, оглушительно бахнул. Башня сорвалась с корпуса и отлетела на пару десятков метров.

Бурмистров подумал о том, что едва успел познакомиться с танкистами перед самым боем. Их лица были черными от пороховой гари, а комбинезоны насквозь пропитало машинное масло. Это были очень симпатичные и дружные ребята, как и большинство танкистов. Командир экипажа, круглолицый сержант, обмолвился о том, что вместе они воюют с сорок третьего года. Теперь вот и смерть приняли в один миг, всем экипажем.

Штурмовой батальон остался без танкового прикрытия.

Батарея залп за залпом клала снаряды в северную часть кладбища, откуда немцы уже давно отошли. Теперь их пулеметные расчеты занимали и укрепляли новые позиции, разбросанные по всему погосту. Майору Бурмистрову следовало прямо сейчас переговорить с командиром батареи и скорректировать огонь его орудий, но связисты где-то затерялись.

Из клубов дыма выполз командир первой роты капитан Кузьмин, спрятался за камень и спросил:

– Что делать будем, товарищ майор?

– Кладбище нужно брать. Только через него можно в город прорваться. Зацепимся за уголок, а там и дальше сумеем продвинуться.

– Вот только каким образом зацепимся? – в сердцах спросил капитан. – Немцы так палят, что продохнуть не дают. Самоходка бьет из середины кладбища, не подлезешь!

– Исправим. Связисты куда-то запропастились, – произнес майор Бурмистров, разглядев через рассеивающийся дым группу немецких автоматчиков, уверенно перемещавшихся по аллеям.

Они выбирали удобные позиции, вели прицельный огонь по затаившимся бойцам штурмового батальона, перехватывали инициативу, местами контратаковали.

«Проклятье! Следует что-то предпринять, иначе они всех нас так перестреляют!»

В трех метрах от него, затаившись в каменистой щели, лежал Михаил Велесов. Вид у него был одурелый, но ничего, парень держался.

«О чем он думает в эту минуту? Уж точно не о любви! Уцелеть бы в этой передряге, а там гори все синим пламенем».

– Как ты? – спросил майор Бурмистров, глянув в перепачканное, поблекшее лицо друга.

– Живой пока, – ответил Велесов и попытался улыбнуться.

Получилось это у него кисловато, но голос прозвучал уверенно.

К войне человек привыкает быстро. Полежал ты день-другой под артобстрелом, почувствовал, как под тобой земля содрогается от разрывов, и начал понимать, что не все снаряды бьют по твоей землянке, не все пули летят в твою сторону. Большая часть из них достается полям и деревьям.

– Ничего, потерпи. Подберу для тебя местечко где-нибудь за могильной плитой. Да такое, что ни одна пуля не достанет.

– Товарищ майор! – пробился из глубины тумана чей-то голос.

Придерживая левой рукой телефон, к комбату полз связист, младший сержант. Следом за ним второй волочил катушку с кабелем.

– Наконец-то! Почему так долго? – строго спросил майор Бурмистров.

Жесткость эта была показная, больше для порядка. В действительности комбат думал о худшем. Уж не сгинули ли? Вокруг царила жуткая чехарда. Едва ли не из-под каждого камня то и дело раздавалась автоматная очередь или стрелял карабин. Уцелеть в этом бедламе было трудно.

Однако парни не только выжили, но и приволокли с собой буквально все, что требовалось в наставлениях по полевым линиям связи. Например, две плащ-палатки, одна для себя, а другая – чтобы подстилать под телефон и закрывать его от возможных повреждений. На поясах у них вместо саперных лопаток были топоры и патронные подсумки, за спинами – вещмешки, в которых лежали инструменты.

– Мы до штаба полка нитку тянули, – сказал младший сержант и вытер рукавом рябое лицо. – А потом осколком провод перебило. Немцы минами забросали. Пришлось переждать. С моего тулупа клок кожи срезало, – произнес он, выставляя напоказ правое плечо. – Я как раз в это время к барабану наклонился. Мне в лицо даже жаром от осколка пахнуло. Глянул, а в тулупе дыра. Не нагнись я, тогда я с вами, товарищ майор, уже не разговаривал бы. Да и тулуп жаль Хорошая вещь. Как я теперь на морозе?

– Ничего, скоро лето. С батареей связь имеется?

– Только что проверили, все в порядке, – уверил связист командира батальона.

– Дай мне капитана Федорова.

Боец распаковал полевой телефон и назойливо, так монотонно, как это делают только связисты, принялся вызванивать командира батареи:

– «Тюльпан», вас вызывает «Ворон», «Тюльпан», вас вызывает «Ворон». – В какой-то момент он замер, вслушался в шумы, а потом уверенно заявил: – Командир батареи на связи.

Майор Бурмистров взял трубку и проговорил:

– На северной стороне кладбища, куда ты так старательно лупишь, немцев уже нет. Разбежались они! Нагнал ты на них страха!.. Выручай, капитан, опять твоя помощь нужна. Вдарь сейчас первым залпом градусов на пятнадцать западнее! Второй положи чуток подальше, метров за сто до собора, а третьим в высокую липу лупи, которая стоит по центру кладбища. Потом уже мы пойдем. «Тюльпан», как понял меня? Прием!

– Все понял, товарищ майор. Бьем тремя залпами, а потом тишина. Прием.

– Как только отгремит третий залп, я просигналю зеленой ракетой. Мы добежим до северной части кладбища, там закрепимся, осмотримся и потопаем дальше. Все понятно? Прием.

Похоже было на то, что химики решили использовать все свои запасы. Черный дым вперемешку с серым образовывал замысловатые клубящиеся облака. Он тяжело стелился по земле, заполнял собой всевозможные ямы, траншеи, воронки, потом вдруг, подвластный сильным порывам ветра, поднимался кверху, где рассеивался, превращался в темно-серую непрозрачную мглу.

– Так точно, товарищ майор!

– Тогда давай, угости этих гадов!

Первый залп угодил точно по центральной аллее, на которой скопилась группа автоматчиков противника. Второй пришелся в глубину кладбища. На площади неподалеку от костела тут же высоко полыхнуло пламя, загорелись бочки с мазутом. Снаряды третьего залпа взрыли середину кладбища, подняли кверху столб черного дыма. Это уже полыхнула какая-то боевая машина.

Майор Бурмистров поднял ракетницу, вставил в нее зеленый сигнальный патрон и пальнул в сторону немецких позиций.

Бойцы штурмового батальона поднялись почти мгновенно и, прячась в клубах дыма, устремились в дальние углы кладбища.

Вместе со всеми, стараясь не отстать ни на шаг, бежал и майор Бурмистров. Чугунная ограда, спрятанная за дымовой завесой, появилась внезапно. Комбат на бегу швырнул гранату и метнулся в образовавшейся проем.

– Рассредоточиться! – выкрикнул он. – Идем вперед!

Глава 9 Зеленая ракета

Ожесточенный бой шел почти двенадцать часов подряд, с рассвета до вечерних сумерек. Штурмовому инженерно-саперному батальону майора Бурмистрова удалось продвинуться только на пятьсот метров. Каждый пройденный шаг давался бойцам тяжело. Даже наступившая ночь не ослабила огонь, ведущийся с обеих сторон. Немецкие мобильные пулеметные расчеты то и дело появлялись в самых разных местах, простреливали каждый метр кладбища.

Они даже сумели оттеснить штурмовой батальон с середины кладбища едва ли не к самому началу. При поддержке полковой артиллерии красноармейцам удалось отвоевать прежние позиции. Но далее атака застопорилась.

Немцы действовали грамотно, продуманно. Из жилого квартала Марлево они вели артиллерийский и минометный огонь, прикрывали пулеметные расчеты, находящиеся на аллеях кладбища и в самом храме, ставшие нешуточной преградой для штурмового батальона.

Дело заметно сдвинулось, когда разведчики капитана Велесова смогли заняться своим главным делом и нанесли на карту-пятисотку расположение пулеметов противника. Танк, прибывший в помощь взамен подбитого, ударил по ним, и штурмовой батальон понемногу стал вытеснять немцев с кладбища. Наконец красноармейцы вышли к широкой аллее, прямой и длинной, упиравшейся прямо в костел, с колокольни которого непрерывно велся интенсивный пулеметный огонь.

Майор Бурмистров спрятался за фамильный склеп и перезаряжал автомат. Капитан Велесов находился поблизости. Он укрылся за черным могильным камнем, на котором красивым готическим шрифтом было написано имя усопшего, и внимательно наблюдал за суетой, творившейся подле костела. Этот человек, очень внимательный, умевший подмечать каждую мелочь, оказался весьма полезен.

– Сразу за кладбищем начинаются жилые кварталы, – сказал Велесов. – А там уже и до центра города недалеко.

– Упорно они держатся, цепляются буквально за каждую могилу, – проговорил Бурмистров. – Чего им сдалось это кладбище?

– Мне кажется, что на колокольне у них наблюдательный пункт, может быть, даже штаб, руководящий обороной южной части города.

– С чего ты взял? – с сомнением спросил Прохор.

– В бинокль немецкого генерала наблюдал. Отважный черт! Ничего не боится. Справа и слева разрывы, а ему хоть бы что. Лично боем руководит.

За прошедшие дни Велесов сильно изменился. Так оно и бывает. Если уж не убило тебя в первом бою, то ты становишься солдатом.

Глядя на Михаила, комбат начинал невольно удивляться его военным способностям. Как будто бы он добрую половину жизни ползал по-пластунски, пригибался под пулями, вжимался в землю, пережидал артобстрелы, совершал стремительные броски во время атаки и делал еще массу важных вещей, столь необходимых для того, чтобы не только уцелеть, но и победить.

Где-то в глубине кладбища раздался взрыв. Ярко полыхнул куст, произраставший рядом. Быстро разрастающееся пламя бросало красные языки на захоронения, развороченные взрывом.

Майор Бурмистров и сам предполагал, что именно здесь находится командный пункт обороны города. Слишком уж ожесточенно сражались немцы за кусок огороженной территории. Такой бой можно было бы представить разве что на ступенях рейхстага, нежели на городском кладбище.

– Похоже, что ты прав. Но сейчас суета как-то затихла. Вполне возможно, что командный пункт обороны они перенесли куда-то в глубину города.

Майор Бурмистров находился в самой гуще боя, постоянно прислушивался к тому, что происходит вокруг. Именно так опытный дирижер оценивает слаженную музыку оркестра, отмечает фальшивые ноты. Со стороны колокольни дубасили пулеметы, из жилых кварталов, прикрывая обороняющихся, палила артиллерия и стреляли минометы.

На самом кладбище пулеметные немецкие расчеты умело маневрировали в лабиринтах аллей, продолжали оказывать ожесточенное сопротивление. Они вели огонь то с флангов, то с тыла, чем самым серьезным образом затрудняли продвижение к костелу.

Но интенсивность боя как-то помалу спадала. Автоматчики противника оказывали сопротивление уже не столь яростно, мины свистели реже, а артиллерийские залпы, донимавшие в первые часы боя, как-то заметно поутихли. Наступило самое благоприятное время для форсирования атаки. Следовало действовать молниеносно, чтобы не потерять оперативного преимущества.

– Сейчас ты со своей группой прорываешься к костелу и захватываешь весь штаб, если он действительно там, до сих пор не разбежался. Я беру в кольцо костел и всю территорию, прилегающую к нему.

– Понял, – заявил Велесов.

– Передай командиру первой роты, по сигналу зеленой ракеты дружно выходим к костелу, – приказал связисту командир батальона. – Пусть батарея поддержит нас огнем и бьет по близлежащим кварталам Марлево, где окопалась вся эта немецкая артиллерийская братия!

– Понял! – ответил связист.

Он, стараясь перекричать канонаду, то усиливающуюся, то вдруг стихавшую, передал приказ Бурмистрова.

С колокольни продолжали назойливо тарахтеть пулеметы. К ним примешивались разрывы стодвадцатимиллиметровых мин, прилетавших с Тумского острова.

Над колокольней повисли наши осветительные мины. Стали видны немецкие офицеры, стоявшие под крышей, на самом верхнем ярусе.

– Сейчас мы с вами поговорим, – заявил Прохор, поднял руку с ракетницей и выстрелил.

Ракета описала крутую дугу, оставляя за собой белесый след, и заставила подняться бойцов штурмового батальона. В разных концах кладбища почти одновременно глухо забабахали гранаты, разбрасывая по сторонам осколки.

Майор Бурмистров выскочил на центральную аллею и едва ли не бегом устремился к массивной двери костела. Справа и слева от него, не нарушая строй, скорым шагом следовала панцирная пехота.

– Отделения Васильева и Семенова, окружить костел, а вы, все пятеро, за мной! – выкрикнул Бурмистров.

Бойцы штурмового батальона быстро перебегали от одного укрытия к другому, сильно и точно бросали гранаты. За каждым взрывом следовала прицельная очередь по отступающему врагу. После этого солдаты успевали укрыться за стволы могучих лип, способных принять на себя осколки разорвавшейся мины.

На пересечении аллей, близ площади перед собором бесперебойно и тяжело молотил пулемет, не давал нашей пехоте возможности даже выглянуть из-за укрытия. Рядом с комбатом, будто бы споткнулся, упал боец. Он попытался опереться на слабеющие руки, не удержался, ткнулся лицом на могильную плиту. Пулемет не умолкал, продолжал отыскивать новые жертвы. Очереди разбивали в крошки могильный камень, кресты, памятники, в клочья рвали тела.

Воронка, образовавшаяся под стволом могучего дерева от разрыва артиллерийского снаряда крупного калибра, вполне подходила для проведения импровизированного оперативного совещания. К майору Бурмистрову подползли командиры первой и второй рот. Немного в сторонке, спрятавшись за высокий бугор, лежал Михаил Велесов. Автоматчики, сопровождавшие командира батальона, залегли вокруг ямы и принялись цепко всматриваться в местность. Времени на то, чтобы отдышаться как следует, не имелось, но для короткого разговора его было вполне достаточно.

– Сейчас мы сделаем вот что, – сказал майор Бурмистров и посмотрел на Велесова. – Как только я бросаю гранату в пулемет, ты со своими разведчиками поднимаешься и забегаешь в костел. Я выбиваю немцев из того угла кладбища. Пулемет нам будет не помеха. Ты, Ваня, идешь со своими людьми налево, – сказал он командиру первой роты капитану Кузьмину. – А ты, Карасев, через эту аллею, направо. Эта тропинка как раз выведет тебя вот к тому дому. – Командир батальона показал на серое мрачное одноэтажное здание. – От него двинешься прямо к костелу. Все понял?

– Понял, товарищ майор, – ответил Карасев.

Бурмистров подождал, когда офицеры короткими стремительными перебежками доберутся до своих рот, отвел еще десять минут на то, чтобы они растолковали приказ комбата взводным, а те в свою очередь – личному составу, а потом швырнул из-за дерева лимонку в пулемет.

Гранаты Бурмистров бросал далеко и очень точно. В свое время он уделял этому упражнению немало времени. Даже если немного промахнется, все равно не беда. Взрывная волна порвет мешки, заполненные песком, и сотни осколков уничтожат все живое на расстоянии двадцати метров.

Через шум боя майор услышал, как граната, брошенная им, ударилась о металлическую преграду, и тотчас осознал, что она попала в пулемет. Лимонка оглушительно грохнула, брызнула ослепительно-ярким светом! Взрывная волна поломала пулемет, отшвырнула его под коренья вывороченного дерева, а сотни раскаленных осколков нашпиговали расчет.

Майор Бурмистров шагнул из-за укрытия, полоснул длинной автоматной очередью по каскам, торчавшим за кустами. Он увидел, что кого-то зацепил, и, не встретив сопротивления, пробежал до самого угла костела. Периферическим зрением комбат отметил, что Михаил Велесов швырнул наступательную гранату в груду ящиков, за которыми скрывались два автоматчика, и, не сбавляя темпа, вылетел на площадь.

Глава 10 Новая паства

Такое может случиться только в момент наивысшего напряжения. Никогда прежде Михаил не мог бы предположить, что способен одним взглядом охватить почти всю панораму сражения, прочувствовать кожей то, что невозможно было узреть, услышать тысячу свистящих звуков и определить единственный из них, представляющий для тебя опасность, принять единственно верное решение из тысячи возможных. Велесов вел себя так, как если бы за его плечами было несколько лет непрерывных боев. Он сгибался именно тогда, когда следовало, чтобы не угодить под ворох пуль, умело прятался от разрывов снарядов, определял верное укрытие, швырял гранату, уничтожал противника и вновь совершал короткие пробежки, добираясь до намеченной цели.

Все свои действия Велесов совершал автоматически, прекрасно осознавая, что никаких других быть просто не может. Внутри него как будто бы находился другой человек, который подсказывал ему, как следует поступать в каждое следующее мгновение. Михаил прекрасно научился разбираться в звуках боя, понимал, когда наступает кульминация, а когда опасность становится меньше, угадывал минуты, удобные для атаки, едва ли не инстинктивно определял места, подходящие для прорыва.

Сейчас перед ним был костел, дверь которого оставалась слегка приоткрытой. Вокруг него продолжали разрываться снаряды, свистели мины, стрекотали автоматные очереди, тарахтели пулеметы. В это же самое время изнутри доносились громогласные аккорды органа. В какой-то момент, завороженный музыкой, неестественно красиво звучавшей на фоне неумолкающего боя, Велесов застыл и тотчас осознал, что такое вот нежданное очарование может стоить ему жизни. Он инстинктивно пригнулся и услышал свист пули, пролетевшей над головой.

– Вперед, в костел! – выкрикнул Михаил, распахнул дверь и мигом оказался внутри церкви. Следом за ним вбежали несколько его бойцов.

Звучание органа оглушило, ошеломило, разорвало душу на части, обездвижило, парализовало капитана. Некоторое время Велесов наблюдал за молящимися людьми, решившими отыскать в стенах церкви спасение. Однако во время войны это не самое надежное место.

Перед клиросом стоял сгорбленный священник. Он не замечал советских солдат, вошедших в храм, и громко, усердно молился. Этот человек, увлеченный мессой, даже не сразу осознал то, что здесь произошло, и продолжал взывать к Богу.

– О чем вы просите Господа, святой отец? – спросил Велесов по-немецки.

За органом сидела совсем юная рыжеволосая девушка и с ужасом смотрела на русских солдат, стучавших каблуками по каменной цветной плитке. Звуки органа разом смолкли. Теперь можно было понять, что за пределами храма продолжался ожесточенный бой с артиллерийской канонадой; продолжительными пулеметными очередями, свистом мин и предсмертными криками солдат, заглушающих самые громкие залпы.

Помещение крепости не сделалось островком безопасности. В него в любую секунду могла заглянуть смерть. Осколки разрывающихся снарядов без конца долбили стены храма.

Взгляды прихожан обратились на красноармейцев, смиренно стоявших у дверей и не смевших проходить в глубину храма. В старых потертых бушлатах, порванных минными осколками, обожженных пламенем взрывов, простреленных пулями, почерневших от пороховой гари, эти солдаты представлялись молящимся немцам чертями, выбравшимися с самого дна ада. На лицах многих прихожан застыл откровенный ужас.

Однако, всмотревшись в суровые молодые лица, они быстро уяснили, что каждому из них немногим более двадцати лет. Тому парню, который стоял у распятия и как-то слишком уж по-детски шмыгал носом, и вовсе годков восемнадцать.

Советский офицер выглядел собранным. На народ, собравшийся в костеле, он поглядывал вполне добродушно, не чувствовал в нем угрозы. На его сухощавом лице вдруг возникла застенчивая улыбка.

– Молюсь о мире, – негромко произнес священник, посмотрев на примолкших прихожан.

– Не самое подходящее время вы выбрали, святой отец. Кругом стреляют.

– А когда же тогда просить о мире, как не в войну? Молить Господа об этом никогда не поздно. А другой минуты у меня может и не быть.

– Если вы молитесь о мире, тогда чего же чертей решили в храме пригреть? – с усмешкой спросил Михаил Велесов.

– Каких еще таких чертей? – в страхе проговорил ксендз, посматривая на вооруженных людей.

– А тех самых, которые сейчас на колокольне сидят и по нам стреляют.

Лица верующих заметно размякли. Прежний ужас переродился в умело скрываемый интерес. Русские солдаты, вошедшие в храм, были весьма далеки от тех образов, каковыми их расписал доктор Геббельс.

– Так разве меня об этом кто спрашивал? – сказал священник, слегка нахмурился и удивленно пожал плечами. – Они прошли в храм, поднялись на колокольню, да еще и оружие с собой принесли.

– Святой отец, поднимитесь сейчас на колокольню и скажите всем тем, кто там находится, пускай прекращают сопротивление, сложат оружие и спускаются сюда. Наше командование обещает сохранить им жизнь как военнопленным. Еще скажите вот что. Нам очень не хотелось бы, чтобы в храме пролилась кровь.

– Я вас понимаю больше, чем кто-либо, – поспешно отозвался священник. – Я передам все, что вы сказали.

Он скорым шагом направился в угол храма, распахнул узкую дверцу и скрылся в темноте коридора.

Ждать пришлось недолго.

Через приоткрытую дверь в помещение вошла группа офицеров во главе с крепким, уже немолодым контр-адмиралом в фуражке, перепачканной пылью, с широкими темными усами на высушенном хмуром лице. Рядом ним шагала женщина в форме вермахта. Сумрак, царивший в храме, только подчеркивал ее природную красоту. В крупных глазах угадывалось переживание и боль.

Звуки стрельбы понемногу отдалялись. Пулеметные группы с кладбища были вытеснены в жилые кварталы. Бой разворачивался на улицах города. Разрывы артиллерийских снарядов звучали тоже где-то не близко.

– Вы здесь старший, адмирал? – спросил Велесов.

– Да, теперь можно сказать и так. Мы вышли к вам с голыми руками. Все наше оружие осталось на колокольне, – ответил контр-адмирал. – Надеюсь, что вы сдержите свое слово и будете обращаться с нами так, как и положено по нормам Женевской конвенции о содержании военнопленных.

– Разберемся, – сумрачно буркнул Велесов. – Скажу вам одно. Ни вам, ни вашим людям теперь ничего не грозит. Все вы останетесь в живых.

Адмирал отцепил с ремня кортик, бережно передал его Велесову и сказал:

– Примите как знак добровольной капитуляции. Этот кортик достался мне от моего деда. Он тоже был морским офицером. Я должен был передать его сыну, капитан-лейтенанту. Теперь уже не суждено.

Капитан Велесов взял кортик и внимательно его осмотрел. Работа очень тонкая, выполненная под старину. Ножны украшены золотым узором, напоминавшим древнегерманские руны, вдоль которых выложены кровавые рубины. Он потянул за ручку, изготовленную из светло-желтой кости, инкрустированной серебряными и золотыми нитями, и увидел изящный клинок, на котором готической вязью было начерчено.

– Что за женщина с вами? – спросил Велесов.

– Она моя жена, я бы хотел, чтобы к ней отнеслись поделикатнее, – глухо произнес контр-адмирал.

– Можете не волноваться, адмирал, мы с женщинами не воюем. Чем вы занимались здесь? – спросил капитан Велесов, глядя прямо в ожесточенное, иссушенное лицо адмирала.

Тот уверенно выдержал строгий взгляд советского офицера и спокойно проговорил:

– Тут находится передовой командно-наблюдательный пункт южного сектора защиты города, а какой-то час назад находилось руководство всей обороной Познани.

– Кто отвечает за южный сектор?

– Майор Эверест. Но обороной всего города руководит комендант генерал-майор Эрнст Гонелл.

– Почему он сопротивляется? Неужели не видит всю безнадежность ситуации?

– Генерал Гонелл будет воевать до самого конца. Он из тех отличных солдат, которые никогда не нарушают приказы.

– Откуда у него такое упрямство?

– Упрямства здесь нет, просто он так воспитан, Эрнст Гонелл из потомственных прусских офицеров. Этим все сказано. Такие люди лучше погибнут, чем нарушат приказ командования. Немецкая армия держится на таких командирах, как генерал Гонелл.

– Где он сейчас?

– Гонелл всегда находится там, где особенно трудно. Но я просто не знаю, где именно. Он может быть в восточной части города, где сейчас усиливается штурм. – Адмирал повел рукой на северо-восток, откуда доносились дружные артиллерийские залпы.

– А что лично вы делали на командно-наблюдательном пункте?

Последовала короткая пауза, после которой контр-адмирал спокойно ответил на этот вопрос:

– Мы с женой составляли боевой расчет пулемета. Она была моим вторым номером.

Близ костела разорвался снаряд, шумно осыпал стены осколками и комьями земли. Тут же грохнул еще один взрыв. Через приоткрытую входную дверь в костел потянуло пороховой гарью. Следующий снаряд запросто мог расколотить стену и уничтожить осколками людей, находящихся внутри.

– Здесь есть безопасное место? – обратился капитан Велесов к ксендзу.

– Под зданием глубокие подвалы, – неожиданно произнес тот на ломаном русском языке.

– Откуда вы знаете русский?

– Мои родители приехали в Познань из России.

– Что в подвалах?

– Там захоронения. Можно переждать, пока не прекратится бой. Места хватит для всех.

– Сержант Юнусов и рядовой Гущин останутся в подвале и постерегут пленных. Сержант Юнусов за старшего.

– Товарищ капитан! – взмолился сержант Юнусов. – Может, тут и одного бойца достаточно будет?

– Недостаточно! Останетесь вдвоем. Скоро сюда подтянется комендантская рота, вот им и передадите пленных.

– Слушаюсь, – невесело протянул сержант.

– Святой отец, принимайте под свое крыло новую паству, – пошутил Велесов, глянув на сержанта Юнусова и рядового Гущина. – Надеюсь, они не доставят вам никаких хлопот.

К словам, сказанным русским офицером, ксендз отнесся серьезно.

Он строго посмотрел на лица красноармейцев, державших в руках автоматы, перевел взгляд на гранаты, висевшие у их поясов, и произнес:

– Пойдемте за мной, дети мои.

Дисциплинированно, как того требовал случай, военнопленные направились следом за спешащим ксендзом во вторую половину церкви, где размещался подвал.

Отчетливо было слышно, как где-то в центре города хлопали минометы, а немного севернее тяжелая артиллерия стучалась в ворота цитадели бронебойными снарядами. Штурм крепости продолжался.

Глава 11 Как стрелять из этой хреновины?

Плотность стрельбы заметно ослабела, бой подвинулся далеко вперед. В западной части кладбища под присмотром трех бойцов стояли пленные немцы. Лица у всех понурые, мрачные, перепачканные в пороховой гари. Среди них было немало резервистов совершенно разных возрастов. Самому младшему было не более пятнадцати лет, а возрастному – крепко за пятьдесят. Одеты разношерстно, в пилотках, ватниках, поверх которых были застегнуты грязноватые шинели. У малолеток они были изрядно великоваты и выступали за плечами неопрятным горбом.

Солдаты из похоронной команды осознавали, что работы у них будет немало, уже трудились, стаскивали на соборную площадь наших убитых бойцов. Старшим был лейтенант лет сорока, слегка подволакивающий левую ногу, скупо и негромко отдававший распоряжения. Его подчиненные доставали из гимнастерок убитых красноармейцев документы, снимали полушубки, стягивали с ног валенки и сапоги. Мертвым амуниция без надобности, а вот живым она еще послужит. Так что похоронены покойники будут в брюках и в гимнастерках. Но они не в обиде. Им без разницы, в чем лежать.

На лицах бойцов похоронной команды не было ни горести, ни печали, ровным счетом ничего такого, что могло бы поведать об их расположении духа. Работа была привычная. Они хоронили убитых едва ли не каждый день, чувства давно притупились.

Убитых врагов, валявшихся на пути, солдаты без всякого почтения оттаскивали в сторону, где они будут дожидаться погребения. Без колокольного звона, конечно. Пленные выроют одну большую яму на всех, куда уложат убитых. Во всяком случае, это лучше, чем гнить где-то в закоулках города.

Мертвых немцев тоже требовалось осмотреть. У кого-то из них могли оказаться документы, которые следовало передать в штаб. В карманах иной раз попадались какие-то письма, заметки, наброски, карты, чертежи, которые помогут бойцам Красной армии при дальнейшем штурме. Солдаты похоронной команды по-деловому, без эмоций и брезгливости постукивали по окровавленным шинелям, отыскав нечто дельное, откладывали в сторону. Война штука такая. Любая вещица может пригодиться.

Молоденький солдат нашел в кармане убитого унтера табакерку и ложку. Ложку он брезгливо отшвырнул в сторону, а вот табакерку, до самого верха наполненную душистым табачком, не без гордости показал товарищам. Бойцы восторг юноши встретили равнодушно. Ведь на войне оно как-то все переменчиво. Сегодня ты разжился знатной вещицей, а завтра, быть может, будешь точно так же лежать распластанным в канаве, как и прочие бедолаги, которым очень не повезло. Кто-то другой загребущими руками будет шарить по твоим карманам.

У одного из убитых немцев в наружном кармане отыскалась нераспечатанная плитка шоколада. Солдаты на несколько минут прервали работу, разломили ее на равные части и неторопливо зажевали, после чего перебили сладость трофейным ароматным табачком.

Разрывы мин и артиллерийских снарядов грохотали где-то в жилых кварталах Марлево. Там штурмовая пехота вела серьезный бой, выкуривала немцев из подвалов и выбивала из зданий. Район кладбища, какой-то час назад самый эпицентр сражения, теперь виделся глубоким тылом. Если и залетал сюда какой-то снаряд, вносил свою лепту в разрушения, то происходило это ненароком и совершенно не мешало работе, которую солдаты из похоронной команды старательно исполняли.

В кармане немецкого офицера, убитого осколком мины в затылок, старшина угрюмого вида нашел серебряные часы изысканной швейцарской работы. Забирать их у покойника – идея скверная, можно разделить его участь.

Самое удивительно состояло в том, что эта дурная примета почти всегда сбывалась. Снимет иной вояка часы с руки убитого, сунет в карман, так и дня не проживет, на мине подорвется или снайпер его подстрелит.

Здесь соблазн был велик, стоило и рискнуть. Изящная, очень тонкая работа с серебряной инкрустацией! Целый век можно прожить, а таких часов более не встретить. А может, ну их, все эти приметы? Взять трофей, да и припрятать в вещмешок! Закончится война, будет чем приятелей удивить.

Какое-то время старшина с неподдельным интересом рассматривал часы. Он открыл изящную тонкую крышку, послушал мелодичный звон, донесшийся откуда-то изнутри сложного механизма, улыбнулся хитроумию неизвестного иноземного мастера, а потом неожиданно сильно швырнул дорогие часы в глубину кладбища. Так оно, наверное, поспокойнее будет. Война не закончилась, кто знает, как там дальше обернется.

Старшина распрямил плечи, как если бы и вправду снял с души тяжелую ношу, и затопал по аллее к развороченной старинной могиле, подле которой лежал молоденький красноармеец, убитый осколком снаряда.

Штурмовой батальон майора Бурмистрова пробил брешь в обороне немцев, предоставил возможность пехоте, следовавшей за ним, продвигаться дальше, в тыл противника, выкуривать его из подвалов, вытеснять из переулков, зачищать дома. Своих подчиненных он отвел на кратковременный отдых.

Комбат заранее знал, что передышка будет недолгой, до тех самых пор, пока пехота не натолкнется на серьезное сопротивление. Чаще всего это бывает дот, бронированный заслон или какой-нибудь хорошо укрепленный многоэтажный дом, пробить стены которого способно только штурмовое инженерно-саперное подразделение.

Майор наконец-то снял с себя тяжелый бронированный нагрудник и сразу задышал полегче, да и поглубже. Он не без удивления насчитал на металлической поверхности пять вмятин, три из которых располагались на груди. Все эти попадания могли быть смертельными. Комбат помнил, в какой момент боя он получил каждую из трех этих отметин. Одна из пуль даже сбила его с ног. Но вот о двух других, прошедших по касательной, он ничего не знал.

Полчаса назад командиры рот доложили ему о потерях. В первой роте было пять человек погибших, во второй четыре, а вот артиллеристы пострадали сильно. Немецким залпом был накрыт целый расчет.

Много было раненых. Тяжелые переправлялись на санитарных машинах в полевой госпиталь, а легкие добирались туда самостоятельно. Некоторые обходились перевязками, не желали уходить из расположения. Приходилось едва ли не насильно выталкивать их в медсанбат.

В пехоте, следующей за ними, потери будут повыше. Дело тут не только в броне, которая защищает бойцов инженерно-саперных штурмовых подразделений. Туда берут самых подготовленных бойцов, физически крепких, молодых, но уже имеющих серьезный боевой опыт.

Пехота в Красной армии, конечно же, хороша. За годы войны она научилась воевать умело и слаженно, но все-таки до штурмовых отрядов ей далековато. Тут не только драться, но и мыслить нужно иначе, современным образом. На это способен далеко не каждый офицер, не говоря уже, извините, о солдатах.

Майор Бурмистров понимал, что отдых не затянется. Если выйдет часов пять-шесть, так это уже за счастье! За это время бойцы смогут написать домой весточку с фронта. Пусть мама или жена знают, что их сын или муж выбрался живым из очередной передряги. Еще следует привести в надлежащий вид обмундирование. Благо мастерские по пошиву одежды и ремонту обуви движутся сразу за боевыми подразделениями. Потом, после горячего супа, который так бодрит кровь, солдату следует забыться на несколько часов, чтобы с новыми силами и с удвоенной энергией, со злостью, которой может позавидовать дюжина чертей, грудью идти на вражеские редуты.

Едва красноармейцы вытеснили с площади немцев, как рыжая старая лошадь уже протянула под стены котлы полевой кухни. Несмотря на преклонный возраст, коняга была самая что ни на есть фронтовая. Если бы животным давали награды, то она сполна заслужила бы медаль «За боевые заслуги», а то и «За отвагу». Эта животина терпеливо и уверенно тянула свою трудную службу, взвалила на себя нелегкий крест.

Лошадка настолько привыкла к войне, что, кажется, совершенно не представляла иной жизни, кроме походной, пропахшей жженым порохом и гарью, совсем не опасалась разрывов и каким-то невероятным образом умела выбирать места, куда вряд ли могли залететь осколки. Поэтому она до сих пор оставалась целехонькой, пережила шестерых командиров рот, четырех командиров батальонов, двух командиров полков и даже одного генерала, под началом которого находилась целая дивизия, во всех отношениях была боевая и вполне заслуженно считалась ветераном.

Майор Бурмистров прекрасно осознавал, что полевая кухня – это не только место приема пищи, но еще и своеобразный фронтовой клуб, где солдаты могли немного передохнуть, поговорить о своих насущных делах, которых тоже набиралось немало, поделиться новостями, вспомнить тех, с кем более повстречаться не доведется.

На разожженных поленьях стояли сразу три закопченных котла. Минут через пятнадцать вода вскипит, и можно будет готовить обед. В этот раз повар, грузный, но очень крепкий дядька годков сорока пяти, пообещал приготовить кулеш, любимое солдатское блюдо с добавлением мяса.

На нейтральной территории прошлой ночью под минометный обстрел угодили три косули. Достать их в дневное время не представлялось возможным. Разведчики дождались ночи и оттащили туши к повару, который порубил их на большие куски. Так что обед получится с наваром и запомнится надолго. Солдатам было жаль этих красивых и очень грациозных животных, но сейчас они превращались во вкусное мясо.

Обед готовился в трех котлах. В первом будет суп, во втором – кулеш, а вот в третьем – желудевый кофе, присланный американцами по ленд-лизу. Откровенно говоря, кофе был так себе. Солдаты пили его без особого удовольствия. Но в последние дни повар добавлял в кофе различные сушеные травы, что делало его невероятно ароматным.

Позвякивая котелками, за питанием на кухню потянулась первая группа бойцов. Все продукты выдавались по вчерашней норме, без учета убыли. Хватит на всех с запасом.

Солдаты осмотрели кладбище и в двух дальних фамильных склепах отыскали нескольких немецких огнеметчиков, всегда отличавшихся особой жестокостью. Они поливали огненной смесью все живое и топали дальше. Красноармейцы хотели расстрелять их тут же, среди могильных плит, но капитан Велесов, человек еще в недавнем прошлом сугубо гражданский, скорый суд пресек. Солдаты недовольно ворчали, однако связали огнеметчиков и отвели их к месту сбора военнопленных.

Сермяжная солдатская правда была откровенная и циничная, но на ней держалась победа. Вряд ли немцы поступили бы так великодушно, окажись в их руках наш снайпер, танкист или тот же самый огнеметчик.

Еще трех фрицев бойцы обнаружили в служебном помещении кладбища, используемом немцами под склад оружия. В ящиках, уложенных вдоль стен и заботливо укрытых брезентом, лежали какие-то метровые стальные трубки с набалдашниками. Именно такие штуковины нередко оказывались в руках у убитых немцев, стрелявших по нашей бронетехнике.

– Что это такое? – недовольно спросил старшина Ермолаев. – По внешнему виду ничего особенного. Неужели оружие? Как же им пользоваться?

– Немцы называют его панцерфауст, – произнес капитан Велесов, подошедший к старшине. – Вот эта штука на конце трубки является гранатой. Где-то здесь должны быть детонирующие устройства и взрыватели. – Он посмотрел вокруг. – Немцы их всегда отдельно держат. Заряжают перед выстрелом.

– Уж не в этих ли коробках, товарищ капитан? – предположил старшина.

– Сейчас посмотрим. – Велесов распечатал коробку, заглянул в нее и сказал: – Точно, они.

– И как же стрелять из этой хреновины?

Капитан внимательно осмотрел оружие со всех сторон и проговорил:

– Ага, вроде разобрался. Вот это будет прицел, а вот это – пускатель. Что тут у нас на трубе написано? «Осторожно, реактивная струя». Тут сказано, что она летит назад на три метра, может убить того человека, который сзади стоит. – Он поднял из ящика заряд и продолжил: – Вот этот набалдашник вставляем сюда. Крепко держится. Теперь совмещаем прицел и верхнюю кромку боевой части. – Велесов поместил трубку на плечо. – Остается только нажать на курок, и эта граната все что угодно разобьет.

– Так это и есть то самое оружие, которым Гитлер нас пугал?

– Может, оно. Или нет. Много таких труб поблизости? – спросил капитан, осторожно снял с плеча панцерфауст, аккуратно отсоединил реактивную гранату и вернул ее в ящик.

– В пристройке к церкви еще есть, – сказал старшина Ермолаев и махнул рукой в сторону собора. – Там с полсотни таких ящиков будет.

– В складских помещениях есть ящики с такими трубками и гранатами, – сказал сержант, стоявший рядом.

– Оружие сильное, – одобрительно проговорил Велесов. – Обучим солдат и пойдем на штурм цитадели! Такая игрушка любые стены проломит!

Глава 12 Поторопитесь!

Под потолком тускло горела лампа, подсоединенная к громоздкому аккумулятору и кое-как освещавшая стол.

Генерал-полковник Чуйков дважды крутанул ручку телефона и сказал:

– Дмитрий Евстигнеевич, доложите обстановку!

– Товарищ генерал-полковник, старое кладбище взято! – сказал генерал-майор Баканов, воодушевленный очевидным успехом. – Пехота зачищает все закоулки и дворы Марлево. Бой идет в жилых кварталах юго-западной части района Миниково, откуда немецкая артиллерия обстреливала окраину города. Впереди стоят форты.

– А как станция Староленко?

– Ведем обстрел.

– Поторопитесь! Активнее используйте штурмовые отряды. Они зарекомендовали себя преотлично. Докладывать мне оперативную обстановку каждый час!

В блиндаж тусклым эхом пробивались артиллерийские раскаты. Два часа назад командарму звонил Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин и потребовал доложить оперативную обстановку, сложившуюся на данный момент в городе-крепости Познань. Генерал-полковник Чуйков, опуская отдельные подробности, сказал, что наступление на город идет одновременно по всем направлениям. Бои разворачиваются на окраинах и скоро перетекут в центральную часть.

В ответ на это товарищ Сталин сдержанно заметил, что со взятием Познани следует поторопиться. Именно потому, что этот город остается в руках немцев, откладывается крупномасштабная наступательная операция по всему фронту.

Час назад командующему доложили, что очень непростая ситуация сложилась в Рудниках-Миниково, где сопротивление немцев было особенно остервенелым. Штурмовые батальоны и пехота несли там большие потери.

Но вместе с тем полк под командованием Владимира Лихотворика буквально перемолол немецкие укрепления, расположенные на берегу петляющей Варты. Река оказывалась то с правой, то с левой стороны штурмовых подразделений. Полковник отыскал самые слабые места в обороне немцев, а тот факт, что бой уже велся во внутреннем оборонительном обводе Познани, заставил его еще более активизировать наступательные действия.

– Товарищ командующий, на проводе командир Двадцать восьмой гвардейской дивизии генерал-майор Глебов.

– Докладывай, Виктор Сергеевич.

– Выходим к внешнему обводу крепостей. В последний час движение вперед несколько замедлилось. Перед нами сильно укрепленный…

Чуйков неожиданно резко оборвал собеседника:

– А вы думаете, что немцы вам дорогу розами устилать будут? Хватит топтаться на месте! Продвигайтесь дальше. Южная часть города должна быть взята сегодня!

– Так точно, товарищ генерал-полковник!

– Жду от вас результатов к концу дня.

После сытного кулеша его непреодолимо потянуло спать. Прохор Бурмистров понял, что если не вздремнет хотя бы часа два, то вряд ли у него хватит силы таскать на себе всю эту стальную броню, а тем более бегать в ней.

Бойцы уже разместились для короткого отдыха на складе, расположенном в церкви. Он отыскал там укромный пятачок, самый дальний угол подле окна.

Уже засыпая, майор увидел, что через густую белесую штукатурку пробивается тусклыми красками какой-то рисунок.

«Средневековая фреска. Ратник», – подумал Бурмистров.

В следующую секунду все звуки как-то поблекли, заметно отдалились. У него уже не оставалось сил, чтобы разомкнуть веки, налившиеся свинцом. Прохор угодил во что-то вязкое, чему не было возможности противиться, и Прохор погрузился в тяжелый сон.

Проснулся Бурмистров от легкого прикосновения к плечу, разлепил глаза.

Над ним склонился ординарец и виновато проговорил:

– Товарищ майор, вас в штаб дивизии вызывают.

Комбат проспал около трех часов. Это было уже хорошо. Сил вполне хватит на ближайшие сутки, чтобы тащить на себе пудовую бронированную защиту, бегать в ней, переползать через завалы, уклоняться от взрывов, перелезать через колючую проволоку, преодолевать рвы, прыгать через траншеи и совершать еще массу немыслимых действий.

Майор глянул на стену. Теперь фреска показалась ему не столь бледной, как перед сном. Ратник в доспехах, запечатленный на ней, имел самое прямое отношение к событиям, происходящим вокруг прямо сейчас. Его глаза, показавшиеся Прохору поначалу строгими, теперь выглядели ободряющими, как если бы ратник благословлял его. Дескать, выполняй то, что тебе предначертано, и ничего с тобой не случится.

– Что за спешка, Петро? – спросил Бурмистров, приподнимаясь.

– Слышал, что пехоте нужно помочь.

Остатки сна улетучились. Прохор чувствовал себя необыкновенно бодро, но по собственному опыту знал, что к концу дня так устанет, что едва будет волочить ноги. Точнее сказать, внешне он будет выглядеть очень даже неплохо. Многим людям даже может показаться, что такому человеческому материалу просто нет износа.

Но Бурмистров нисколько не сомневался в том, что ему придется буквально вести бой с самим собой, чтобы пройти следующие сто метров. Войну никто не отменял. Командиру штурмового батальона нужно будет стрелять, идти вперед, пригибаться, чтобы не получить пулю в лицо, и старательно делать вид, что все ему нипочем. А потом в конце дня он вновь станет удивляться тому, что опять вопреки всему сумел уцелеть в море огня, в грохоте бесконечных разрывов, навскидку прикидывать, сколько же раз мог быть убит или находился на волосок от гибели.

Потом Прохор уснет сном праведника на короткое время, не замечая при этом бесконечную автоматную и пулеметную трескотню, хлопки разрывающихся мин, тяжелые раскаты артиллерийских залпов. Поспать нужно будет хотя бы немного, чтобы так же бодро встретить следующий день, который наверняка станет едва ли не полной копией предыдущего.

Штаб дивизии размещался в одноэтажном каменном здании, совершенно невидимом за черными скелетами близлежащих домов. Саперы успели натянуть над ним маскировочную сеть, пришить какие-то лоскуты, трепыхающиеся на ветру, и набросать сухие ветки с кусками земли. Так что сверху эта постройка выглядела какой-то расщелиной, упирающейся в покосившейся забор, а с земли – куском стены.

Проходя вдоль реки, Бурмистров невольно приостановился. Варта расхулиганилась не на шутку. В черноте ночи вода выглядела опасной, волны перекатывались тяжелой сверкающей ртутью. Длинный баркас, стоявший у берега, был сдвинут льдинами со своего законного места.

Некоторое время, сдерживаемый цепью, он болтался из стороны в сторону, оберегая свои борта от поломок. Потом в какой-то момент цепь не выдержала натиска, звенья разомкнулись, и баркас, подхваченный сильным течением, устремился вниз. Толстые льдины наползали друг на друга, ломались, образовывая огромные нагромождения. Они, подвластные сильному течению, крушили на своем пути всякую преграду и двигались дальше.

Баркас, будто бы ведомый опытным лоцманом, занял фарватер, преодолевал все преграды и торопился к повороту. В какой-то момент майору показалось, что ему удастся избежать участи мелких лодчонок, которые уже были раздавлены ледяными глыбами, рассыпались на изломанные доски и плыли дальше.

На крутом изгибе уже образовалась крепость из льдин, наползающих друг на друга. Баркас медленно, даже где-то величаво въехал в водоворот, развернулся боком и ударился бортом в эту преграду, с полной надеждой сокрушить ее. Но мерзлая твердыня вобрала в себя весь плавучий хлам, принесенный с гор, в том числе бревна, сучья, поломанные доски, спаянные крепким льдом. Она мало чем отличалась по крепости от железобетонной конструкции, охотно приняла суденышко на себя, сковала его.

Некоторое время баркас пытался сбросить с себя оковы, потеснить эту крепость, отвоевать простор для маневра. Но лед, во множестве прибывавший сверху, продолжал напирать, проверять на крепость деревянные борта. Поначалу раздался неуверенный скрип, как если бы судно просило о снисхождении. Но уже в следующую минуту прозвучал сильный продолжительный треск, буквально переполошивший всю округу.

Судно, еще какую-то минуту назад радовавшее взор правильными строгими геометрическими линиями, смялось, будто картонная коробка. Рубка, возвышающаяся над палубой, некоторое время сопротивлялась усиливающемуся напору льда, а потом перевернулась, была подхвачена льдом и длинными дощатыми обломками устремилась вниз. Баркас, казавшийся несокрушимым, цельным сооружением, вдруг распался на угловатые куски и, подталкиваемый ускорявшимся течением, вышел из водоворота.

«Вот что значит природная стихия», – невольно подумал Бурмистров и двинулся дальше.

В помещении кроме командира и начальника штаба дивизии присутствовали еще несколько офицеров из оперативного управления, а также командиры батарей и пулеметных рот. Здесь находился и капитан Велесов, державшийся вполне уверенно, можно даже сказать, что по-свойски.

«К войне, конечно, привыкаешь быстро, но, глядя на некоторых людей, порой думаешь, что они и вовсе родились под разрывами снарядов. Похоже, что Миша Велесов как раз из их числа», – подумал майор Бурмистров.

Взгляды всех присутствующих были устремлены на большой кусок ватмана, закрепленный на сером куске штукатурки, на котором было отмечено расположение советских и немецких частей на юго-восточной окраине города. Эта схема заметно устарела. Например, старое кладбище было уже взято, район Марлево зачищался от немцев, а на территории Миниково продолжались бои. На ватмане же, судя по раскраске, эти участке оставались за немцами. Значит, схема была нарисована пару дней назад.

Детальных карт города никто так и не отыскал, поэтому офицерам приходилось пользоваться наспех начерченными схемами. В штабе армии, на основе новых разведданных, они обновлялись, топографы составляли точные карты, которые скоро должны были поступить в войска.

Места хватило для всех. Офицеры разместились на пустых ящиках от снарядов, на кирпичах, сложенных в стопки. Они напряженно вслушивались в пальбу далекого боя, ожидали, что скажет генерал-майор Баканов.

– Сейчас наша пехота энергично очищает кварталы Марлево и ведет бои в Миниково, – проговорил командир дивизии простуженным голосом. – Но нам нужно скорее пробиваться к фортам «Редер» и «Бойен». Это первая задача. Вторая: захват плацдарма на восточном берегу Варты, в районе оборонного завода «Тукан». Воздушная разведка показала, что там сосредоточена значительная группировка немцев. На вооружении у них стоят пулеметы, самоходная осадная мортира «Карл», восьмидесятивосьмимиллиметровые зенитные самоходные установки на полугусеничном шасси, стопятимиллиметровые безоткатные пушки, полевые орудия. Особое внимание хочу обратить на зенитки. Они отлично ведут бой как с бронетехникой, рвут практически любую броню, так и с пехотой. При штурме нам основательно поможет артиллерия. Очень надеюсь на то, что большая часть этого арсенала будет уничтожена. Капитан Велесов, кажется, вы были в этом районе в разведке, да?

– Так точно, товарищ генерал-майор! – откликнулся Михаил.

– Что вы можете сказать об обороне противника? Насколько она серьезная?

– Каждый форт представляет собой хорошо оборудованную современную крепость. За последние годы немцы упрочили их новыми материалами. Основные сооружения этих крепостей расположены под землей. Кровля фортов очень крепкая, сооружена из бетона и стали. Пробить ее будет чрезвычайно непросто. Разрешите провести некоторые уточнения на схеме?

– Попробуйте, – великодушно разрешил Дмитрий Евстигнеевич, с интересом посмотрев на капитана.

Михаил Велесов поднялся с ящика и спокойно подошел к схеме. Он обратил внимание, что чертеж был нарисован вполне профессионально, но вот с линиями происходили какие-то нелады. Где-то они были утолщены, в других местах вдруг становились неожиданно тонкими. О небрежности речь не шла, скорее всего, схема выполнялась в большой спешке, о чем свидетельствовали несколько размазанных штрихов по самым краям. Чертеж даже не смог как следует просохнуть. Да и какое тут может быть терпение, когда армия, не сбавляя темпа, стремилась блокировать цитадель, где располагались главные силы немцев! Но схема читалась хорошо, грубых ошибок в ней не наблюдалось.

– На пути к фортам стоит вот этот дом. – Велесов показал на чертеж. – На самом деле он будет немного длиннее, чем на схеме. – Капитан взял со стола карандаш и тотчас увеличил пунктирными линиями его размеры. – Штурмовой группе лучше пробиваться к нему вот по этой улице. Она закрыта от прострела с фортов вот этими зданиями. Однако на их верхних этажах могут находиться снайперы и фаустники. Было бы хорошо, если бы перед наступлением в этом районе поработали минометчики и артиллерия. Дальше можно пробиваться вот по этой улочке. Она немного шире, чем показано на схеме. По ней можно протащить легкие пушки. Танки тут не пройдут. Выходим вот сюда, к форту, и ударяем по нему из орудий, – проговорил Велесов, посмотрел на генерал-майора и отложил карандаш в сторону.

– Вижу, капитан, что у тебя верный глаз, – сказал командир дивизии. – Один раз побывал там, а такое впечатление, что ты родом оттуда. Хорошо. Примерно так мы и будем действовать. С артиллерией я договорюсь. Она прикроет нас плотным огнем. А сам где ты будешь? При штабе останешься? А то тут говорят, что не бережем мы тебя.

– Товарищ генерал-майор, я бы опять хотел пойти со штурмующей группой. Уверен, что на передовой от меня будет больше пользы, чем при штабе.

Пальцы генерал-майора нервно застучали по короткому дощатому столу, явно сколоченному наспех.

«Решение принять трудно. Велесов – парень дельный, будет жаль, если его убьют. Но что-то в нем такое присутствует, не поддающееся простому объяснению, но хорошо заметное на уровне ощущений. Убить его не должны. Большая часть новичков, независимо от возраста и звания, погибает в первом же бою. Он сразу угодил в такое пекло, что даже самому боевому солдату непросто выжить, однако уцелел, даже случайной царапины не получил. Остается надеяться, что и в следующем бою судьба отнесется к нему благосклонно. Ведь на переднем крае Велесов и в самое деле будет очень полезен. Взгляд у него острый, город знает, так что подскажет что-нибудь ценное в зависимости от ситуации», – подумал командир дивизии и сказал: – Хорошо. Останешься в группе майора Бурмистрова. Все твои замечания мы учтем. А сейчас давайте решим, как нам лучше выполнить приказ командования, захватить плацдарм на восточном берегу Варты, в районе оборонного завода «Тукан». Каковы твои предложения, Бурмистров? – Генерал-майор посмотрел на Прохора, сидевшего в углу.

Свет керосиновой лампы неровно ложился на его гимнастерку и брюки, заправленные в офицерские сапоги. Лицо оставалось в глубоком сумраке, просматривались лишь самые резкие черты. Они вроде бы свидетельствовали о том, что он чем-то недоволен или раздосадован. В действительности это было не так. Прохор подался вперед, приподнялся, и на его лице, вышедшем из тени, предательски засветились молодые глаза.

Генерал-майор небрежно махнул когтистой ладонью, давая понять, что можно докладывать и сидя. Война упрощала общение даже с генералами, что прекрасно понимали все участники совещания. Да и штаб дивизии – это совершенно не то место, где следует ходить строевым шагом.

Бурмистров распрямил спину и вновь нырнул в тень, отчего его лицо опять стало сумрачным.

– С Вартой не все так просто. Этот год выдался снежным. Вода будет прибывать с каждым часом, а на реке сейчас начался ледоход. Лед ломает на своем пути буквально все! Форсирование значительно усложняется, – сказал Прохор, припомнив картину, увиденную несколькими минутами ранее.

Дело обстояло значительно хуже, чем можно было предположить поначалу. Река сбросила с себя ледяные оковы, понемногу выходила из берегов, разливалась, затапливала мостки и пристань, стоявшую неподалеку. В горах шло интенсивное таяние снега. Скоро Варта разольется так, что противоположный берег впору будет рассматривать в бинокль.

Не сложно было предположить, что приключится с людьми, вдруг пожелавшими бросить вызов стихии, разошедшейся не на шутку. Одного желания перебраться на противоположный берег окажется недостаточно. В таком поступке должна быть особая воля, отчаянность, настоящая дерзость. Преодолевать реку придется под непрекращающимся артиллерийским и минометным огнем.

Все это Прохору хотелось сказать генерал-майору, ожидавшему от него четкого и обстоятельного ответа. Но вряд такие слова удовлетворят командира дивизии. Получен приказ. Его следует исполнять, даже не считаясь с жертвами.

Командир дивизии лишь едва кивнул.

Он понимал, что за осторожным ответом командира батальона пряталась целая невеселая история, и произнес:

– Ты ведь орден Красной Звезды за форсирование Днепра получил?

– Так точно, товарищ генерал-майор, – бесцветно произнес майор, вспоминая ужас, творившийся в сорок третьем на широкой реке.

– Значит, тебе в этот раз будет полегче. Варта по сравнению с Днепром всего-то небольшая речушка. Подучишь солдат, как следует переправляться, подскажешь им, что да как, поможешь собрать плавсредства. А немецкую артиллерию мы попытаемся успокоить. Сегодня же поговорю с командующим, попрошу поддержки тяжелых орудий. Как думаешь переправляться?

– Форсировать лучше одним эшелоном. Ночью подтянем к берегу все то, что может плавать. Соорудим плоты. Установим на них пулеметы, минометы, легкую артиллерию и откроем встречный огонь. Будем лавировать между льдинами, двигаться широким фронтом, чтобы у немцев не было возможности сконцентрироваться на одном участке. Зацепимся на западном берегу и сразу приступим к выполнению боевой задачи. Дадим возможность переправляться остальным полкам и вместе с ними двинемся на завод «Тукан». В штурмовую группу первого эшелона беру капитана Герасимова с его батареей восьмидесятидвухмиллиметровых минометов, пулеметчиков старшего лейтенанта Якимова, саперов капитана Мазина и взвод противотанковых ружей лейтенанта Несмеяна. Предлагаю выдвинуться на станцию Староленко, откуда легче будет форсировать реку.

– Принимается. Вижу, что ты успел все хорошо обдумать. Переправу начинать после завершения артподготовки. Сигнал – три зеленые ракеты. Время атаки – пять часов утра. Все понятно?

– Так точно, товарищ генерал-майор! Разрешите приступать к сооружению плотов?

– Разрешаю. Совещание закончено!

Офицеры вышли из штаба.

Где-то совсем неподалеку разорвался тяжелый гаубичный снаряд, крепко тряхнул стены здания. Дмитрий Евстигнеевич почувствовал, как под ногами дрогнула земля. С потолка в углы комнаты мелко посыпалась штукатурка.

Командир дивизии поднял трубку телефона и произнес:

– Генерал-майор Баканов. Соедините меня с командующим армией.

В штабе Восьмой гвардейской армии в это время тоже проходило оперативное совещание. Обычно командующий проводил его в начале рабочего дня, чтобы скорректировать планы, поставить задачи. Василий Иванович Чуйков старался избегать разносов, приободрить командный состав, позитивно настроить его на предстоящий день.

Однако на этот раз он решил провести совещание вечером, то есть подвести итоги прошедшего дня. Не все складывалось так, как планировалось. Город Познань оказался куда более крепким орешком, чем представлялось поначалу. На допущенных ошибках следовало остановиться поподробнее, чтобы не повторять их впредь.

Вместе с тем это совещание не было тактическим, на котором решались бы сиюминутные задачи. Следовало мыслить стратегически, использовать все возможные средства для взятия города.

Наступление в юго-восточной части города развивалось довольно удачно, но двигаться широким фронтом мешала Варта, которая в большей степени продолжала оставаться в руках немцев. В районе Марлево советские части сумели потеснить противника, уничтожить артиллерийский полк. Теперь им следовало продвигаться дальше, овладеть другими районами города – Иоганн, Зегерже, Гловно, Ротай, – превратившимися в настоящие крепости. Однако без широкого форсирования Варты с поставленной задачей справиться было никак нельзя.

Дело осложняло еще и отсутствие точных карт. Их в войсках не было вовсе. Аэрофотоснимки, полученные воздушной разведкой, часто не соответствовали истинной обстановке, сложившейся на данном участке. Требовалась их кропотливейшая дешифровка. Но ситуация менялась едва ли не каждый час, что усложняло работу специалистов.

Немецкие военные инженеры проводили маскировку весьма искусно, использовали весь арсенал приемов, что значительно затрудняло идентификацию. Они укрывали военную технику маскировочными сетями, уменьшали яркость и цветовой контраст улиц, замазывали здания искажающей краской, возводили фальшивые коробки, изменяли очертания парков и скверов.

Поэтому нашим дешифровщикам приходилось немало поработать, прежде чем им удавалось восстановить истинную картину. Но ее полнота все равно не была гарантирована. На схемах, казалось бы, уже начерченных набело, топографам приходилось делать существенные дополнения, которые давали представление о тех или иных особенностях города.

Телефонный звонок прервал совещание.

Генерал-полковник Чуйков поднял трубку и сказал:

– Слушаю тебя, Дмитрий Евстигнеевич. Что-нибудь срочное? – Голос командующего вроде бы был спокойным, но некоторые нотки напряженности в нем присутствовали.

– На прошедшем совещании я назначил время форсирования Варты. В пять часов утра, сразу после артподготовки. После успешной переправы планирую развить наступление в районе Тукан, а также овладеть станцией Староленко.

– Я тебя понял. Поддержим артподготовкой. Приблизительно в четыре часа утра ударим по огневым точкам и по передовому рубежу обороны немцев. Продолжительность артподготовки – один час. Последние пятнадцать минут огонь будет направлен по дальним огневым точкам. Переправляться через Варту вы станете под прикрытием артиллерии. О результатах форсирования доложить немедленно. Все, конец связи! – Чуйков перевел взгляд на командующего артиллерией армии генерал-лейтенанта Пожарского и спросил: – Что боги войны скажут? Поможешь Баканову?

– Охотно, товарищ командарм, – откликнулся Николай Митрофанович. – Мы немцев так накроем, что они из-за снарядов неба не увидят! Сейчас же отдам распоряжение командиру дивизии прорыва.

– Первая попытка взять Познань за один день была предпринята нами двадцать пятого января. Тогда у нас ничего не получилось. Город оказался слишком хорошо укреплен. Не вышло взять его и во время танковой атаки. Сделать это предстоит пехоте. Получается, что у нас люди куда крепче всякого бронированного металла. Ставка оказала нам доверие, на взятие города нам отвела десять дней. Надеюсь, что в этот раз наши действия будут куда более успешными.

Со строительным материалом, необходимым для изготовления плавсредств, Бурмистрова здорово выручил автобат. В соседнем лесочке, расположенном километрах в десяти от Познани, через который прорубалась просека для наступления, оставалось немало поваленных деревьев. За то время, что здесь стояла армия, большая часть стволов пошла на дрова, другая – на землянки и блиндажи. То, что поплоше да покривее, лежало на земле и терпеливо дожидалось своей участи.

Именно этот материал пошел на строительство плотов. Бойцы инженерно-саперного штурмового батальона тут же сколачивали их, потом укладывали на грузовые машины и свозили поближе к реке.

Обещанная артподготовка никак не начиналась. Что же это могло означать? Световой день зимой непродолжительный, приходится беречь каждую минуту, а тут уже полчаса миновало после назначенного времени, а установившуюся ночную тишину не потревожил ни один снаряд. Исходные позиции были заняты еще вчерашним вечером, до воды оставалось метров двести пятьдесят, что в создавшихся условиях было не так уж и много. Передовой штурмовой группе удалось подползти еще ближе, едва ли ни к самому урезу воды. Все было готово для начала форсирования. Напряжение усиливалось с каждой прошедшей минутой.

Майор Бурмистров не выдержал утомительного ожидания, позвонил командиру дивизии и заявил:

– Товарищ генерал-майор, мы находимся в боевом порядке, на исходных рубежах для форсирования реки, ждем поддержку артиллерии, но пушки молчат.

– Подождите еще немного, – раздраженно произнес Баканов. – Будут вам залпы!

Глава 13 Время твое пошло

Ближе к часу ночи на реке установилась тишина. Как ни жестока война, но солдаты стараются беречь свой сон и не палят без особой надобности, понимают, что в ответ получат артиллерийскую канонаду. Это означает одно. Их покой будет прерван окончательно, а в оставшиеся сутки не останется времени на то, чтобы отдохнуть. Большой удачей будет, если удастся просто притулиться где-нибудь к стеночке и ухватить двадцать минут для сна, чтобы почувствовать себя хоть немного бодрее.

Теперь лишь иногда по обе стороны Варты раздавались короткие пулеметные очереди, выпущенные больше для острастки. Мол, мы не спим, наблюдаем!

Совещание у командующего фронтом маршала Жукова, требующего в кратчайшие сроки взять Познань, настроения Чуйкову не добавило. Георгия Константиновича не успокаивали его слова о том, что юго-восточная и юго-западная части города уже находятся под контролем советских частей, а на других окраинах немцы отступают под их постоянным напором. Этого было мало.

Командующий фронтом обрывал генерал-полковника на полуслове и настойчиво требовал невозможного:

– Город должен быть взят в ближайшие дни! Твоя армия срывает наступление всего фронта.

Однако действительность выглядела несколько иначе. Восьмая гвардейская армия продолжала выполнять поставленную задачу. Двадцать седьмая гвардейская стрелковая дивизия форсировала Варту южнее Познани, развернулась в боевой порядок и двинулась на север. В результате успешной атаки станция Лацирус находилась под ее контролем. Форты внешней линии обороны были атакованы, часть из них оказалась полностью окружена, а один капитулировал. Семьдесят четвертая гвардейская стрелковая дивизия уже зачистила район Марлево, вела бои в Миниково и вплотную приблизилась к двум фортам, расположенным в районе станции Староленко.

Неожиданностью стало появление немецких частей в глубине советской обороны. Как позже выяснилось, это были немецкие пехотинцы из окруженных западных фортов, пробивавшиеся к своим. Потребовалось немало усилий, чтобы раздробить их на мелкие группы и впоследствии уничтожить.

Получать незаслуженные обвинения командарму было обидно. Особенно несправедливыми выглядели упреки в бездействии.

Чуйков знал, что Жуков не терпит резких возражений, собрал волю в кулак и угрюмо проговорил:

– Товарищ маршал, Восьмая гвардейская армия делает все возможное, чтобы занять город. Не думаю, что кто-то сумел бы в нынешних условиях совершить нечто большее, чем мои бойцы. Нам удалось занять южную и юго-восточную части Познани общей площадью примерно в двадцать квадратных километров. Триста двенадцатая стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Моисеевского прорвалась в глубину обороны противника и окружила западную часть фортов внешнего обвода.

– Это недостаточно! Усиливайте давление на немцев! Нужно взять центральную часть города, железнодорожный узел. Фронт нуждается в поставках вооружения. Познань – кратчайшая дорога на Берлин! Сейчас наши эшелоны добираются до Вислы в объезд. Им приходится ждать по нескольку суток, чтобы разгрузиться! Даю вам еще неделю!

– Есть!

– А что эта за история с немецкими аэродромами? Мне тут доложили, что в городе остался еще один.

– Все так. Немцы используют его, снабжают осажденный гарнизон медикаментами, оружием и боеприпасами. Аэродром находится где-то в центре города. Он тщательно замаскирован. Мы пока не можем определить его точное местоположение.

– Думаю, что мне не нужно вас учить, что следует делать в этом случае, – раздраженно проговорил маршал Жуков. – Поставьте на пути следования самолетов побольше зениток, чтобы ни один гад не сумел прорвался к цитадели! А еще лучше аэродром захватить, сделать так, чтобы с него взлетали не немецкие самолеты, а советские! Жду от вас подробного доклада завтра!

Разговор был завершен. На душе у Василия Ивановича было тяжело. Как тут ни крути, но в чем-то командующий фронтом был прав. Познань следовало брать в кратчайшие сроки, чтобы облегчить доставку на фронт боевой техники, снарядов и всего того, без чего немыслима армия во время войны. Но кто бы мог подумать, что гарнизон города окажет столь серьезное сопротивление!

Василий Чуйков вернулся в штаб армии, где у него была скромная комната для ночлега, лег и вопреки собственному ожиданию уснул почти мгновенно. Сказались часы напряженной работы и ночное бдение, которое он испытывал на протяжении последних дней.

– Василий!..

Чуйков почувствовал несильный толчок в плечо, открыл глаза и увидел брата Федора.

– Что у тебя? – невесело спросил Василий Иванович.

Он понимал, что брат не посмел бы будить его без какой-то крайне серьезной причины.

– Тут из штаба Семьдесят четвертой дивизии позвонили. Штурмовая группа уже должна форсировать Варту, а артиллерийской поддержки до сих пор нет.

– Что значит нет? – хмуро проговорил Василий Чуйков, поднимаясь.

– Вот так и нет! Время уже вышло, на штурм пора, а артиллерия молчит.

– Ведь Пожарский при мне отдал распоряжение. Прикрытие переправы должна обеспечить артиллерийская дивизия прорыва. Сейчас разберемся, в чем там дело. Командир дивизии тут неподалеку устроился. Проводи-ка меня, Федор, – произнес генерал-полковник, застегнул тулуп, натянул на уши папаху и вышел из штаба.

Под ногами мягко похрустывал лед, спаявший за ночь небольшие лужицы. Вокруг беспроглядная темень. Километрах в десяти северо-западнее, там, где находилась крепость Познань, иной раз хлопали разрывы, а потом вновь замолкали, как если бы почудились.

Одноэтажный домик, отведенный комдиву, выступил из ночи острым белесым козырьком. Подле дверей, явно скучая, стоял молоденький часовой.

– У себя?.. – сурово спросил у него командующий армией.

– Так точно, товарищ генерал-полковник! – ответил боец, почему-то не на шутку оробел и добавил: – Только сейчас он занят.

– Вот как! Чем же таким важным он может быть занят? – сказал командующий, иронически хмыкнул, с интересом посмотрел на часового и добавил: – Интересно было бы посмотреть.

– Прилег немного.

– Притомился, значит, не до службы ему. Ничего, вот сейчас я его и разбужу, – многообещающе проговорил командарм и широко распахнул дверь. – Хозяин, где ты там? Принимай гостей! Ни хрена у тебя тут не видно. – Чуйков стучал сапогами по дощатому полу.

Он направлялся в конец коридора, прямо на тусклый свет, пробивавшейся через щель в двери.

Командарм потянул за медную ручку и невольно застыл в изумлении. При неровном, блеклом, каком-то дребезжащем свете керосиновой лампы он увидел обнаженного генерала, лежавшего на широкой кровати в объятиях молодой девицы, на которой тоже ничего не было.

Их раскрасневшиеся лица, смесь похоти и испуга показывали, что командующего здесь не ждали. Глубокая тень, упавшая на грудь и шею генерал-майора, беззастенчиво подчеркнула его возраст. Он был далеко не молод, а обрюзгшее тело придавало ему сходство с состарившимся Бахусом. Девица мигом натянула на себя одеяло до самого подбородка и с вытаращенными от страха глазами поглядывала на разгневанного Чуйкова. Вот она-то как раз выглядела вызывающе молодо.

– Федька, дай-ка мне кнут! – выкрикнул Василий Иванович, заметил нерешительность брата и добавил: – Поживее!

Федор Чуйков вытащил из-за голенища кнут, протянул его брату и буркнул:

– Вот.

Командарм взял кнут, с угрожающим видом приблизился к генерал-майору и прорычал:

– Значит, вот ты как прикрытие штурмовым батальонам обеспечиваешь! Стало быть, так ты исполняешь приказ начальника артиллерии армии! Под трибунал отдавать не стану, я тебя сам поучу уму-разуму. – Василий Чуйков размахнулся и изо всей силы хлестнул кнутом командира артиллерийской дивизии прорыва. – Получай! Теперь ты вспомнил, что обязан был сделать? – Чуйков продолжал от всей души лупить кнутом обнаженного генерала, неловко прикрывавшегося руками.

– Хватит! Вспомнил!

– А ты что тут растопырилась?! – Командарм перенес свой гнев на притихшую и дрожавшую от страха девицу. – Марш одеваться!

– Вы бы отвернулись, товарищ командующий!

– Что?! Так тебя поторопить нужно! Вот тебе! Получай! Шлюха ты эдакая!

Девушка вскочила с постели, бросилась торопливо натягивать на себя гимнастерку, юбку, ссутулившись под сыпавшимися на нее ударами, натянула сапоги.

Командующий же продолжал приговаривать:

– Будешь знать!

Девица схватила тулуп и ушанку с вешалки, выскочила за дверь и громко хлопнула ею.

Чуйков посмотрел на генерал-майора, уже успевшего натянуть гимнастерку, и строго спросил:

– Знаешь, что нужно делать?

– Так точно, товарищ генерал-полковник! Организовать артподготовку напротив немецкого участка «Восток», а затем поддержать штурмовую группу огнем.

– Как у тебя память-то пробило. Когда хочешь начать?

– Немедленно!

– Кого нужно поблагодарить?

– Спасибо за науку, товарищ командарм!

– Вот так-то оно лучше будет. Через пять минут должен быть первый залп! Если не сумеешь, пойдешь под трибунал! А ты что хотел? Вот так с девками спать, да еще с такими молодыми! Обо всем на свете забыть можно. – Он вернул Федору кнут и заявил: – Пойдем отсюда. – Генерал-полковник остановился у двери и строго сказал командиру дивизии, продолжавшему стоять навытяжку: – Ты так и будешь на меня таращиться? Время твое пошло!

Глава 14 Через варту

Откладывать форсирование реки пусть даже на несколько часов было крайне нежелательно. Слишком уж много было потрачено сил, в том числе эмоциональных. Когда ударили первые залпы и снаряды рванули на немецких позициях, майор Бурмистров выдохнул с явным облегчением. Наконец-то началось!

Гаубицы жахнули неожиданно и громко, мгновенно расколотили затянувшуюся тишину. В воздух поднялись комья земли и снега, запахло дымом и гарью. В ответ немедленно заработала немецкая артиллерия, в залпах которой отчетливо различались хлопки мощных мортир. Еще через минуту пальба противоборствующих сторон слилась в один непрекращающейся вой. Вдруг стало светло как днем. В воздухе повисли осветительные мины и ракеты, красные, зеленые, белые, усиливающие картину надвигающейся катастрофы.

В центральной части города раздавались взрывы, сопровождаемые пожарищами, клубами черного смрадного дыма. Что-то от всей души бабахнуло во дворе пожарной части, откуда несмолкаемо ухала гаубица. Форты и стены крепостей озарялись многочисленными вспышками. С рыночной площади палила батарея стодвадцатимиллиметровых минометов.

Это был настоящий огневой вал. На врага обрушились сотни тонн раскаленного металла, начиненного взрывчаткой, казалось бы, в один миг способного укатать любое сопротивление. Однако немецкие орудия, спрятавшиеся под крепостными стенами, продолжали оказывать ожесточенное сопротивление. Этот факт еще раз доказывал, что город взять будет непросто. Фашисты строго следовали приказу Гитлера, повелевшего им сражаться до последнего солдата.

Артиллерийская стрельба прекратилась столь же неожиданно, как и началась. Стало невероятно тихо. Этот контраст был столь сокрушительным, что нещадно давил на барабанные перепонки, основательно потревоженные разрывами.

За оглушительной, неправдоподобной и какой-то нереальной тишиной пришла темнота, глубокая, насквозь беспросветная, боявшаяся самого нечаянного всполоха. Мышцы командира инженерно-саперного штурмового батальона напряглись, были готовы к действию. Оно должно было начаться вот-вот, в следующие минуты.

Река Варта, спрятанная за развалинами строений, напоминала о себе лишь треском ломаемых льдин. Этих вот мирных звуков Прохор не слышал ни разу за всю войну. Они напоминали ему о бесшабашном юношестве. В те времена он приезжал весной к деду в маленький поселок Раздольный, стоявший на Северной Двине, перепрыгивал с льдины на льдину, показывал мальчишескую удаль, добирался на противоположный берег.

Сейчас было даже немного полегче. Варта не столь широка. Ему и его бойцам придется не прыгать по льдинам, а плыть на крепких плотах и табельных средствах, способных выдержать даже танк.

Телефонист сидел рядом, оперся спиной о кусок стены и прислушивался к грохоту раскалывающихся льдин. Ему, находившемуся на берегу, они тоже не казались опасными. Вот только этот парень твердо знал, что через реку переберутся не все красноармейцы. Их будут встречать немецкая артиллерия и пулеметы. Некоторые солдаты непременно сгинут в мутных водах горной неспокойной реки.

– Как со связью? – спросил Бурмистров.

– Все в порядке, товарищ майор, батальон ждет вашего приказа.

Тягачи и «студебеккеры», укрытые маскировочными сетями, подтаскивали плоты к берегу. Бойцы, поднатужившись, волокли те, что были полегче.

Несколько раз из крепости прилетали осветительные мины. Они на какое-то время зависали над рекой. Немцы, так и не заприметив плавсредств, успокоились, только иной раз постреливали ракетами, контролировали ярким освещением подступы к берегу Варты.

Майор Бурмистров взял трубку и произнес:

– Переправа по сигналу – три зеленые ракеты.

Прохор вытащил из вещмешка ракетницу, посмотрел в темноту, в глубине которой прятались штурмовые роты, минометы и артиллерия, укрепленные на плотах, самоходные орудия и танки для непосредственной поддержки атаки.

Он вогнал в ствол сигнальную ракету, выстрелил и тут же сделал это еще дважды.

Берег, еще какую-то минуту назад пустынный, вдруг громогласно ожил. Затарахтели дизельные моторы, зазвучали отрывистые команды офицеров, застучали автоматные очереди. Бойцы впряглись в ремни и потащили к черной воде плоты.

Под грохот снарядов и мин на воду скользили тяжелые плоты, пускающие в сторону гребни волн. Бойцы, не дожидаясь, когда их вынесет на стремнину, открыли плотный встречный огонь по немецким позициям, расположенным на противоположной стороне Варты.

Тягачи натужно, пробуя на прочность стальные тросы, подтаскивали к воде плоты с орудиями. Артиллерийские расчеты расторопно устраивались подле пушек и по приказам командиров наводили стволы на берег, занятый противником и брызжущий огнем.

Немцы подвесили над рекой осветительные мины, и почти сразу же из наших тылов жахнула дивизионная артиллерия. С советского берега взлетели несколько десятков дымовых мин, закрыли от немцев русло реки и ее противоположную сторону. На плотах курились дымовые шашки. Дым густо стелился над рекой, создавал летучие непрозрачные нагромождения, все более уплотнял пространство, делал его совершенно непроницаемым для глаз фашистских наблюдателей. Льдины беспомощными слепцами натыкались на плоты, злобно стучали по ним полупрозрачными боками, ломались и двигались дальше, чтобы в беспросветной дымовой завесе наскочить на очередное препятствие.

Майор Бурмистров с бойцами штурмового батальона оказался на середине реки, где течение было особенно стремительным. Усиливающийся ветер рвал дымовую завесу, больно стегал по лицам колючей ледяной крошкой. В опасной близости от плота в реку шарахнул снаряд. Взрыв окатил солдат холодной водой с головы до ног. Плот сильно колыхнулся, едва не опрокинув станковый пулемет, беспрестанно тарахтевший.

В соседний плот, на котором находился стодвадцатимиллиметровый полковой миномет и его прислуга, угодил тяжелый снаряд и разбил его в щепки. Там, где он находился какие-то секунды назад, теперь были только расщепленные бревна, разбросанные по поверхности воды. Подхваченные стремительным течением, они вскоре затерялись в темноте.

Над водой то и дело взметались фонтаны. Запах горелого пороха крепчал. Взрывы продолжали раскидывать плоты, а темные воды Варты неустанно принимали новые жертвы.

Штурмовой инженерно-саперный батальон неумолимо, невзирая на усиливающийся артобстрел, пренебрегая нескончаемым пулеметным огнем, продолжал двигаться к противоположному берегу.

– Огонь! – срывая голос, кричали командиры орудий, стремясь поразить цели, находившиеся на противоположном берегу.

Пушки вздрагивали на очередной волне и с сильным грохотом изрыгали из стволов смертоносное железо.

Наконец-то первые бойцы добрались до берега, уверенно попрыгали в ледяную воду и потянули плоты с орудиями на сушу, стараясь не замочить автоматы, болтающиеся на спинах. После этого они, забрасывая на бегу немцев наступательными гранатами, двинулась в сторону завода «Тукан».

Плот, на котором находился майор Бурмистров, ловко лавировал между льдинами и уверенно двигался к противоположному берегу.

– Поднажми! – кричал гребцам командир батальона.

Солдаты налегали на весла всем телом. Плот двигался наперекор водной стихии, маневрировал между громадными осколками льда, медленно, но уверенно приближался к противоположной стороне.

Вот бревна шаркнули по каменистому дну, и плот остановился в нескольких метрах от берега. По обе стороны от него разворачивался ожесточенный бой. На реке, сокрушая ледяные глыбы и плавсредства, на которых стояли орудия, продолжали разрываться снаряды, разбрасывали по сторонам людей, бревна, вооружение.

Столь стремительное появление русской штурмовой группы на своих позициях стало для немцев неожиданным. Их сопротивление было подавлено. Значительная часть вражеской пехоты была уничтожена автоматным огнем и гранатами, другая – взята в плен. Немногие уцелевшие фашисты, продолжавшие сопротивляться, отступили к центру города.

Теперь красноармейцы владели уже не пятачком захваченной земли, а значительным плацдармом, расширявшимся на глазах с каждым разрывом гранаты. Стрелковый полк, шедший за штурмовым инженерно-саперным батальоном, во втором эшелоне, успел подтянуть к неприятельскому берегу плоты и приступил к массовой высадке.

Это было уже более чем серьезно. На плотах находилось не легкое полковое вооружение, а дивизионные гаубицы и самоходки. На нескольких плотах возвышались танки, которые грозно водили башнями, выискивая на противоположном берегу подходящую цель.

Завоеванный плацдарм расширялся, укреплялся артиллерией и бронетехникой.

С близлежащих фортов ударили немецкие минометные батареи, осыпали атакующих осколками. После нескольких залпов по склону к реке стали спускаться немецкие батальоны, которые должны были опрокинуть русских обратно в реку.

Связист находился рядом. Он оперся плечом о покореженный лафет пушки и внимательно смотрел на Бурмистрова в ожидании приказа.

– Вызови мне первую роту! – выкрикнул Прохор.

Майор был уверен в том, что его голос утонул в шквальных залпах артиллерии, но связист понимающе кивнул и закричал в микрофон:

– «Фиалка», вас вызывает «Ворон». Фиалка», вас вызывает «Ворон». Товарищ майор, «Фиалка» на связи.

Бурмистров взял у него телефон и спросил:

– Ваня, слышишь меня?

– Так точно!

– Закрепляйся! Держи плацдарм. Дождешься окончания переправы второго эшелона и пойдешь вперед.

– Слушаюсь! – тут же ответил капитан Кузьмин.

– За мной! – крикнул майор Бурмистров и устремился в сторону завода «Тукан», где разворачивался ожесточенный бой.

Временные немецкие укрепления, сделанные из песка и металлического хлама, были разрушены нашей артиллерией. Повсюду валялись обожженные и обезображенные трупы. На многих из них одежда сгорела, на других была сорвана взрывами. Определить, кто тут немец, а кто красноармеец, сплошь и рядом не представлялось возможным.

Сумерки понемногу отступали. Минует какой-то час, и станет совсем светло.

Бои разворачивались по всей южной стороне Познани. Они то принимали ожесточенный характер прямо в городе, то вдруг перекатывались на восток, на железнодорожную станцию Староленко, где вел наступательную операцию стрелковый полк полковника Лихотворика.

Реку продолжали нескончаемым потоком форсировать стрелковые и артиллерийские подразделения. Они тотчас, не задерживаясь на берегу, устремлялись в глубину города, окружали укрепленные пункты, встречавшиеся на их пути.

Переправиться через Варту инженерно-саперному штурмовому батальону удалось с небольшими потерями. Бойцы стремительно захватили плацдарм и значительно его расширили в первые же минуты боя.

Заминка произошла у самого завода, где у немцев сконцентрировались значительные силы. Это был не тот случай, чтобы пережидать и брать измором. Действовать следовало немедленно, напролом. Но первая поднявшаяся цепь была уничтожена встречным огнем. Убитые красноармейцы лежали в нелепых позах невдалеке от яростно строчившего пулемета.

Он был укрыт в доте, стоявшем у входа на территорию завода. Его плоская бетонированная крыша едва возвышалась над поверхностью земли. Из узкой амбразуры пулемет щедро поливал наступающих красноармейцев раскаленным свинцом. Бойцы штурмового батальона дважды пытались подорвать его гранатами, но лимонки ударялись в гранитную твердь и отлетали, не причинив оборонительному сооружению какого-либо ущерба.

– Вот гад, даже головы не дает поднять! – посетовал майор Бурмистров, спрятавшись за обломком стены. – Где танк? Куда он подевался? Он же с нами переправлялся. Тут снаряд нужен покрепче.

Неожиданно послышалось громкое тарахтение, лязг трактов об асфальтовую поверхность. Вскоре из-за дымовой завесы показалась закопченная башня танка. Бронированная громадина остановилась. Распахнулся командирский люк. Из башни вынырнула голова танкиста. Лицо этого парня было основательно перемазано пороховой гарью.

– Заплутали мы тут, в дыму. Что у тебя приключилось, командир?

– Дот справа видишь?

– С бетонированной крышей? Вижу!

– Ударь по нему как следует!

– Это мы мигом! – заявил танкист и нырнул в башню.

Могучая бронированная башня развернулась. Пушечный ствол чуток приподнялся и изрыгнул из себя снаряд. Тот отскочил от бетонированной поверхности, высек из нее длинную искру и ушел куда-то далеко на северо-запад. Незадача!

Минутой позже наводчик взял немного пониже и выстрелил еще раз. Снаряд оторвал от дота большой кусок бетона, разбил пулемет. Стало видно тесное помещение с патронами в ящиках, установленных вдоль боковых стен. Майор Бурмистров даже рассмотрел растерянное лицо унтера, стоявшего прямо посредине дота. Второй снаряд врезался в ящики с боеприпасами и взорвал их. В воздух взметнулся столб черного дыма вместе с кусками серой земли, поломанными деревянными балками, гнутыми рельсами и фрагментами человеческих тел.

Танкисты уже позабыли о пораженной цели, выбирали следующую, затаившуюся где-то в самом центре обороняющегося завода. Ударили два громких выстрела, и к самому небу, прожигая его до кишок, вскинулось высокое пламя с черным тяжелым клубящимся дымом.

– Вперед! – выкрикнул Прохор Бурмистров и поднялся, увлекая за собой затаившихся бойцов.

Он почувствовал, как в грудную металлическую пластину сильно ударила пуля, едва не сбившая его с ног. Майор повернулся и заприметил немца, стоявшего с карабином в руках и ошалело посматривающего на бессмертного русского. Комбат полоснул по его туловищу короткой очередью и устремился к заводским воротам, где уже разворачивался бой.

Он боковым зрением засек двух немцев, поднимавшихся из какой-то узкой рытвины справа от него, прицельно швырнул гранату, спрятался за какое-то рваное железо, дождался глухого утробного взрыва. После него Прохор тотчас выскочил, хлестанул вперед длинной очередью.

За вытянутыми каменными корпусами возвышались баррикады, возведенные из металлического хлама, за которыми прятались немцы, лупившие по красноармейцам из пулеметов. Значит, придется брать и эту преграду!

– Обходим справа! – приказал Бурмистров командиру штурмового взвода, неотступно следовавшему за ним.

– Понял! – ответил лейтенант.

Под прикрытием дымовой завесы, стараясь не угодить под встречный пулеметный огонь, ведущийся с баррикады, взвод быстро двинулся в обход.

Танк уверенно снес заводские ворота, проехал по громыхающей жести и лупанул в самую середину баррикады. В воздух взметнулось гнутое дребезжащее железо.

Неподалеку вспыхнула бочка с мазутом. Едкий удушливый дым лениво стелился над домами, ложился на землю, затруднял дыхание.

На втором этаже соседнего здания Бурмистров увидел немца. Тот положил на плечо фаустпатрон и старательно целился в танк. Вскинув автомат, пальнул короткой очередью. Он понимал, что не успеет, ему не хватит какой-то сотой доли секунды, и тотчас услышал за спиной оглушительный взрыв. Граната пробила лобовую броню танка, заставила детонировать боекомплект. Башня, подхваченная взрывной силой, нелепо закувыркалась в воздухе и оказалась на куче металлического обожженного хлама.

Глава 15 Задача остается прежней

За всю прошедшую ночь генерал-майор Эрнст Гонелл не сомкнул глаз даже на час. Сон не приходил к нему.

Русским штурмовым отрядам удалось прорвать внешнюю полосу обороны города и войти глубоко в центр. В результате два западных форта оказались в окружении, что неизбежно приведет к уничтожению их гарнизонов.

Комендант отдал приказ личному составу прорываться на запад, к основным силам, воевавшим сейчас на Одере. Гарнизоны окруженных крепостей разбились на мелкие группы и попытались пробить брешь в окружении, но столкнулись с сильным нажимом русских частей, вернулись в город и стали перебираться на участки «Север» и «Восток». В результате этих столкновений до фортов дошли лишь несколько солдат, остальные были пленены или уничтожены русскими.

На этом скверные новости не заканчивались. Разведка, отправленная в глубокий тыл русских, донесла о том, что с восточной и северной сторон цитадели сосредотачиваются значительные соединения, усиленные самоходными артиллерийскими установками и танками. Последние два дня к русским прибывали мортиры и гаубицы большой мощности, стрелявшие снарядами, способными разрушать крепкие бетонированные многометровые сооружения.

Русский сержант, захваченный накануне в плен, не выдержал пыток и сообщил, что несколько часов назад в Познань прибыли гвардейские реактивные минометы новой модификации, способные плавить даже бронированное железо. Русские хотят использовать их при штурме крепостей.

Русские сумели сделать правильный вывод из своего неудачного январского наступления. Они решили укрепить стрелковые дивизии тяжелой артиллерией.

Даже если большая часть крепостей будет разрушена, то это еще не конец. Пехотные полки смогут укрыться в подвалах фортов, уходящих на пятнадцатиметровую глубину и связанных между собой ходами сообщения. Сопротивление перейдет в новое качество.

Генерал-майора угнетало то обстоятельство, что он не получал никаких весточек от жены, которая должна была покинуть Кенигсберг и двигаться на запад, подальше от того хаоса, в который окунется город со дня на день.

Солдаты противоборствующих армий будто бы соблюдали какую-то неписаную договоренность, не стремились нарушать ночную тишину, предоставляли друг другу возможность хоть как-то выспаться. Автоматные очереди порой стучали, без этого тоже нельзя, но больше палили для острастки, из первой линии обороны. Дескать, мы все видим. Потом вновь устанавливалась робкая тишина. Ее нарушал только далекий и вполне мирный шум льдин, ломающихся на реке Варте, суливший скорую и очень теплую весну.

Коменданту Познани не спалось, хоть ты тресни! А ведь ему следовало бы хотя бы немного отдохнуть.

Эрнст Гонелл набросил на плечи шинель и вышел из застуженного помещения. Следом, не отставая ни на шаг, двигался ординарец.

Караульный увидел коменданта крепости, вышедшего из штаба, и тут же продемонстрировал служебное рвение. Он молодецки вытянулся, приподнял юношеский острый подбородок.

Комендант прошел по длинному коридору и оказался на площадке с крошечным узким окошком, весьма напоминающим амбразуру. Отсюда хорошо просматривалась быстрая Варта, покрытая льдинами.

«В ближайшие часы русские наверняка предпримут очередную попытку форсировать реку. Вот только без мощной артиллерии преодолеть многоуровневую глубинную оборону им не удастся», – подумал комендант города.

Из оконца потянуло свежестью. Впереди лишь провальная чернота! Ни отблеска, ни искорки.

Где-то на уровне первого этажа фельдфебель громко отчитывал новобранцев из местного населения, прибывших в часть накануне. Не обученные, знавшие войну только по разрывам снарядов, солдатами они были плохими, но карабин держали уверенно. Стало быть, имелся шанс, что эти люди будут держаться стойко, не разбегутся после первой же атаки русских.

Неожиданно кругом все затряслось, загрохотали взрывы. На город с пронзительным невыносимым свистом обрушились артиллерийские залпы.

– Проклятье! – выкрикнул Гонелл. – Быстро в штаб! Сообщи там, что мы действуем по плану «Сирена»! – приказал генерал-майор ординарцу, стоявшему рядом.

Комендант Познани нисколько не сомневался в том, что русские дивизии обязательно пойдут в наступление после усиленного артобстрела. Длительным огнем они уничтожат немецкую артиллерию, бронетехнику, живую силу, попрятавшуюся по землянкам и блиндажам, огневые точки, прежде всего полевого типа. Взрывы снарядов проделают проходы в минных полях, безжалостно порвут проволочное заграждение. Когда передовые позиции будут основательно перепаханы снарядами и минами, в атаку поднимется штурмовая пехота.

Оперативным штабом было выработано несколько тактических решений на возможные случаи наступления русских. Они не остановятся на усиленной артподготовке и предпримут попытку форсировать Варту где-нибудь в спокойном участке. Именно такой отрезок наблюдался в районе завода «Тукан», в юго-восточной части города, с которого удобно атаковать центр.

Создавшаяся ситуация подходила под операцию «Сирена», когда требовалось ответить на артподготовку русских всеми возможными средствами. Личный состав, не задействованный в подавлении огневых точек русских, должен укрыться в подземных укреплениях.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – немедленно отозвался ординарец и поспешной походкой направился к штабу гарнизона.

Артиллерийский обстрел русских будет усиливаться с каждой минутой. Следом за гаубицами к делу подключатся пушки меньшей мощности, дивизионные и полковые. Не останутся в стороне даже батальонные минометы, весьма удобное средство для обстрела первой линии обороны.

Гаубичные залпы следовали ровно через десять секунд. Снаряды летели с противным свистящим воем. Через минуту заработала дивизионная артиллерия, а дальше все растянулось в один непрерывный рев, жестоко бьющий по нервам и буквально наизнанку выворачивающий душу.

В глубину двора цитадели ударил снаряд, вырыл глубокую яму, куда мог бы поместиться целый автомобиль. Другой разорвался рядом с артиллерийской батареей, раскидал по сторонам орудийный расчет.

Ответный огонь со стен и с крыш фортов вели минометы и зенитная артиллерия. От них не отставали гаубицы и мортиры, стоявшие подле крепостных стен. Укрытые маскировочными сетями, буквально сливавшиеся с землей, они трудно поддавались обнаружению. В общий хор включилась полевая артиллерия, обстреливавшая противоположный берег Варты.

Эрнст Гонелл спустился на нижний этаж, где размещался штаб обороны южной части города.

Майор Холдфельд стоял у стола и громко кричал в телефонную трубку:

– Усилить огонь! Не дайте русским подойти к берегу!

Подле него за столом сидели два капитана и нервно вслушивались в разговор. Один из них имел сухощавое вытянутое лицо. На бугристой коже щек виднелись следы давних нарывов. Второй был круглолицый, с широким выпуклым лбом. Увидев генерал-майора, офицеры немедленно вскочили, выставили вперед правые руки и вытянулись по стойке смирно.

Майор Холдфельд немедленно прервал телефонный разговор и посмотрел на коменданта города.

– Продолжайте, Холдфельд, – сказал Эрнст Гонелл командиру участка «Юг», потом перевел взгляд на капитана с бугристым лицом и спросил: – Кажется, вы служили в артиллерии?

– Так точно, господин генерал-майор! Под командованием Георга фон Кюхлера. Сначала в Польше, а потом в группе «Север».

– Сколько солдат в вашем распоряжении?

– Под моим началом полковая батарея, господин генерал-майор.

– Много ли в батарее опытных солдат?

– Больше новичков из фольксштурма. Нам пришлось обучать их едва ли не на ходу.

– Желание служить фюреру и Третьему рейху сделает из них отличных солдат! Вы танкист? – Гонелл перевел взгляд на другого офицера.

– Так точно! Командир танковой роты.

– Где воевали?

– Под началом Эрвина Роммеля на Западном фронте. Тогда он был генерал-майором. Потом была Северная Африка. Когда его не стало, наше подразделение было переведено в панцергренадерскую дивизию СС «Нордланд», расположенную под Нарвой. Три месяца назад я был переброшен в Познань.

– У вас богатый послужной список. Сколько осталось танков в вашей роте?

– Последний из них был уничтожен сегодняшним утром. Сейчас мы уже не танкисты, пехота. Нас около двадцати человек. Надеемся починить три танка и стать полезными фюреру.

– Мне доложили о ваших подвигах, капитан. Вряд ли на вашем месте кто-то сделал бы больше. Ваш взвод даже без танков будет стоить целой роты пехоты. Для вас и ваших людей у меня есть особое задание. Знаете, где расположен парк «Виктория»?

– Так точно, господин генерал-майор! Близ него находится форт с подземными укреплениями, – ответил капитан.

Майор Холдфельд уже закончил телефонный разговор и внимательно слушал Эрнста Гонелла, выглядевшего воплощением спокойствия. Его голос был твердым, уверенным.

«Вот настоящий прусский генерал, хладнокровный, расчетливый, умеющий достигать поставленной цели. Руководство приняло очень верное решение, когда поставило его комендантом города Познань, на сегодняшний день самой важной точки войны с русскими», – подумал Холдфельд.

– Именно там. Ваши люди будут защищать этот форт. Через него проходит самая короткая дорога к цитадели.

– Господин генерал-майор, мне казалось, что важно не дать русским высадиться на противоположном берегу Варты, – слегка волнуясь, произнес танкист.

– Все так. Однако вряд ли в силах одного гарнизона остановить русскую лавину. Самое большее, чем мы может помочь фюреру и рейху, так это задержать русских у Познани хотя бы на месяц, дать возможность нашим войскам подготовиться к отражению дальнейшего наступления противника на Берлин, может, даже переломить ход войны. Вам все понятно, господа офицеры?

– Так точно, господин генерал-майор! – ответили они в один голос.

– Русские все равно переправятся через Варту, даже под самым яростным нашим огнем. Все дело в сроках, в том, когда именно это произойдет, перед рассветом или ранним утром. Чем позже такое случится, тем лучше для Германии. Ваша задача, майор, остается прежней. Вы должны не давать русским высаживаться на противоположный берег, ударить по ним всей мощью артиллерии, препятствовать всеми возможными силами.

– Сделаем все, что в наших силах, господин генерал-майор, – ответил на это майор Холдфельд.

Глава 16 Не дайте русским прорваться!

Генерал-майор Эрнст Гонелл сидел за столом, выслушивал по телефону доклады. Выяснилось, что город был атакован русскими одновременно со всех сторон. Особенно скверно складывались дела на южном и восточном направлениях, где противник сосредоточил значительные силы. Напротив него на стульях устроились начальник штаба полковник Ландманн и три офицера из оперативного штаба.

Ситуация менялась стремительно, выглядела сложной. Комендант быстро принимал решения, часто действовал единолично. Так уж выходило, что его распоряжения являлись единственно верными.

Безвозвратные потери оказались немалыми, еще больше было раненых. Госпитали крепости оказались переполнены. Теперь санитары укладывали тяжелораненых солдат в подвальные помещения цитадели, где они могли чувствовать себя в относительной безопасности. Врачи делали все возможное, чтобы облегчить участь раненых. Лекарств и обезболивающих пока было достаточно. Летчики, проявляя чудеса героизма, приземлялись во дворе цитадели, привозили самое необходимое, забирали с собой тяжелораненых. Однако никто не знал, что случится через несколько дней. Хирурги буквально ночевали в операционных, но раненые продолжали поступать сплошным потоком.

На бетонированной кровле форта «Раух», в котором временно расположился штаб обороны города, разорвался гаубичный снаряд. Здание основательно встряхнулось. Крепкие стены мужественно выдержали сильнейший удар.

– Господин генерал-майор, русские форсируют Варту севернее города, одновременно в нескольких местах, – докладывал подполковник Гросс.

Его полк занимал позиции по обе стороны реки близ форта, считавшегося северными воротами, ведущими в Познань.

– Нам нужна огневая поддержка.

– Через полчаса ждите подкрепления и огневой поддержки, – заявил Эрнст Гонелл.

В присутствии генерал-майора офицеры штаба ощущали собственную невостребованность. На фронте как-то было понятнее. Враг впереди, требуется его уничтожить. Здесь же, под защитой толстых стен, все выглядело иначе. Противник давил отовсюду. Совершенно непонятно было, какое направление являлось самым опасным. Если кто и был по-настоящему полезен генерал-майору, так это посыльные штаба, смирнехонько сидевшие у самого входа. Их способность проникать в места, где отсутствовала всякая связь и обстреливался едва ли не каждый метр, удивляла всех и по достоинству отмечалась комендантом крепости. Всякий раз, когда они возвращались с донесениями, обсыпанные кирпичной пылью, с рваными шинелями, порой слегка поцарапанными осколками, генерал-майор одобрительно кивал. При его скупой манере общения, лишенной всяких эмоциональных красок, это было как высшая степень одобрения.

За последние три часа были убиты двое посыльных, третий получил ранение в голову. Неизвестно было, выживет ли этот парень. Потеря оказалась ощутимой. Посыльный штаба – это солдат с определенной формой мышления. Он обладает набором особых качеств и чертами характера, отсутствующими у обычных пехотинцев. Дело тут не только в повышенной ответственности, хотя без нее тоже невозможно, а в умении добраться до цели, передать приказ командования и вернуться живым с докладом о текущей обстановке на данном участке.

Тяжеловатый взгляд генерал-майора остановился на сухоньком узколицем блондине лет двадцати пяти. Звали его Ганц Фехнер. До 1942 года этот парень играл нападающим в «Штальке‐04», любимой команде фюрера, и вместе с ней победил в финале национального первенства австрийскую «Виенну».

Сейчас Фехнер находился при штабе, был посыльным. Подгоняемый патриотическими чувствами, он попросился на фронт сразу после окончания чемпионата. Ему пришлось пробить немало стен, проявить невиданные усилия, прежде чем его наконец-то взяли на фронт.

Возможно, он был и прав, когда сказал:

«Если не будет Германии, то кому будут нужны мои ноги?»

Сейчас бывший футболист, едва ли не обгоняя пули, каждый день бегал по переднему краю. Он не исполнял поручения, буквально играл со смертью, держа в кармане крапленого туза. Пока ему удавалось обставить курносую, вот только неизвестно было, как оно может повернуться дальше.

«Будет жаль, если Ганца все-таки подстрелят, – подумал комендант города. – Совсем не потому, что именно он, будучи невероятно удачливым и талантливым футболистом, забил в финальной встрече решающий гол. Парень легко мог бы остаться где-нибудь в глубоком тылу и получать все блага военнослужащего, однако он рвался на передовую, как когда-то на футбольном поле стремился к чужим воротам. Туда, где от разрывов снарядов плавится земля, а от пороховой гари так закладывает легкие, что не существует большего желания, чем вдохнуть хотя бы однажды горного баварского воздуха».

Ганц Фехнер заметил, что генерал-майор остановил на нем свой взгляд, но не ощутил душевного трепета, каковой испытал бы всякий унтер на его месте. Наоборот, он как-то широко, по-ребячьи улыбнулся, показал безукоризненные зубы.

Комендант города ответил ему слабой, но искренней улыбкой. Гонелл всегда болел за «Виенну», старейший клуб австрийской столицы, имевший давние и серьезные традиции. Именно благодаря мастерству этого худенького, но прыткого паренька австрийцы в 1942 году лишились чемпионского титула.

– Как тебе удалось забить гол в финале? – неожиданно спросил Гонелл. – Ведь впереди тебя были два защитника, ты бил под острым углом и с неудобной ноги.

– Просто почувствовал, что если я сейчас ударю по воротам, то будет гол. Так оно и произошло.

– Да, вот ответ настоящего футболиста. Я болел за «Виенну».

– Извините, господин генерал-майор, что я вас огорчил три года назад. Не думал, что когда-нибудь буду воевать под вашим началом.

– Не извиняйся. Ты меня огорчишь еще больше, если тебя убьют. Надеюсь увидеть твою игру уже после войны.

– Я тоже на это очень надеюсь.

– Ганц, мне бы не хотелось тобой рисковать, но лучше и быстрее тебя с таким заданием никто не справится. На батарее осколком снаряда разбита рация. Я дважды посылал к ним посыльных, но они так и не вернулись. Не знаю, что с ними произошло. Возможно, что их уже нет в живых.

– Господин генерал-майор, я готов выполнить любой ваш приказ!

– Хорошо. Передай капитану Шлостеру, командиру гаубичной батареи бастиона «Редор», чтобы он направил весь огонь на квадрат двадцать три. Это на восточном берегу, в районе оборонного завода «Тукан». Сейчас там русские форсируют Варту. Пусть не жалеют снарядов! Сумеешь? – В потеплевшем голосе Гонелла прозвучала надежда.

– Сделаю все, что в моих силах, господин генерал-майор.

– Тогда поторапливайся! Главное, береги ноги! Они у тебя золотые.

Посыльный поднялся, подхватил штурмовую винтовку, стоявшую в углу, и немедленно выскочил за дверь. Парень проворный, что не однажды доказал на футбольном поле. Если все будет благополучно, то через пятнадцать минут батарея ударит из всех орудий.

В небе полыхнули осветительные мины. Стала видна панорама сражения, развернувшегося на реке. С немецкой стороны задавали тон противотанковые пушки, в особенности зенитки, чей треск был особенно хорошо различим в шуме боя.

– Как обстоят дела на городском кладбище и у костела? – крепко сжимая в ладони телефонную трубку, спросил Гонелл.

– Пулеметные расчеты пытаются сдерживать натиск русских, но перевес сил на их стороне.

– Приказываю выдвинуть на окраину Марлево артиллерию капитана Штольца и ударить по русским, засевшим на кладбище.

Генерал-майор Гонелл склонился над картой и красным карандашом принялся отмечать участки, захваченные русскими.

Телефонный звонок заставил его отложить карандаш в сторону.

– Господин генерал-майор, докладывает подполковник Шредер. Русские дивизии наступают в районе Миниково. Мы делаем все возможное, чтобы не дать им прорваться к центру города, но нас очень мало. Мы нуждаемся в подкреплении.

Комендант крепости выдержал красноречивую паузу и проговорил:

– Я знаю, что вы опытный солдат, подполковник, и прекрасно справляетесь со своим делом. Научитесь рассчитывать свои силы. В вашем распоряжении целый оборонительный пояс, состоящий из фортов и подземных укреплений. Активно используйте тоннели, проходящие между ними, для перегруппировки. Создайте массированный кулак и ударьте там, где русские вас не ждут. Бейте по ним с тыла! Мы знаем город, а русские нет. В этом заключено наше главное преимущество. Его нужно использовать. В Миниково русских не пускать! Если они прорвутся, то под угрозой окружения окажутся все форты восточной оборонительной цепи. Вам все понятно, господин подполковник?

– Так точно, господин генерал-майор!

– Что у нас на участке «Запад»? Соедините меня с майором Эверестом! – приказал генерал-майор фельдфебелю, сидевшему у коммутатора.

Три года назад, когда Эрнст Гонелл возглавлял офицерскую школу, Генрих Эверест был его заместителем. Дотошный, грамотный, любивший порядок, он произвел на него самое благоприятное впечатление. Именно поэтому Гонелл поставил его во главе района «Запад», знал, что не подведет.

– «Адлер» вызывает «Кондора»! Господин генерал-майор, майор Эверест на связи.

– Генрих, как обстоят дела? Докладывай!

– Русские атаковали два форта, пытались зайти с тыла. Мы выставили на их пути шесть артиллерийских расчетов, перешли в контратаку и отвоевали свои позиции в районе Марцелина. Помощь не нужна, обходимся своими силами. Во всяком случае, пока.

– Доложишь о ситуации через час.

– Есть доложить о ситуации через час!

– Соедини меня с пехотным полком майора Заубера, – сказал генерал-майор связисту.

Полк майора Заубера располагался в нескольких укрепленных зданиях, прикрывал дорогу к южным крепостям. Еще комендант города считал, что русские вряд ли пойдут в наступление и здесь. Однако все вышло не так.

– «Адлер» вызывает «Филина». Прием! «Филин» на связи!

Эрнст Гонелл взял трубку:

– Что там у вас? Докладывайте!

– Господин генерал-майор, это командир второго батальона капитан Витвер.

– А где командир полка? – осведомился комендант.

– Командир полка майор Заубер убит. Погибли и его заместители. Весь штаб полка накрыло гаубичным снарядом. Начальник штаба майор Фестер тяжело ранен. Из командиров батальонов я – единственный оставшийся в живых.

– Доложите о потерях личного состава!

– Во всех подразделениях до половины погибших. Очень много раненых. Большая часть нашей артиллерии уничтожена во время огневого налета. Вышли из строя четыре танка, прикрывавшие передовые позиции. Из шести пулеметных огневых точек остались только две.

– Как обстоят дела с боеприпасами? – спросил Эрнст Гонелл.

– Боеприпасы имеются, но нам нужно подкрепление. Сил, чтобы сдержать натиск русских, у нас недостаточно.

– Постарайтесь продержаться, через час к вам подойдет подкрепление. Конец связи!

За окном ни на секунду не умолкала пулеметная стрельба. Где-то у самого завода натужно харкала артиллерия.

– Господин майор! – Серые глаза коменданта Познани застыли на долговязом сорокалетнем офицере в мундире с травянисто-зеленым кантом мотопехоты.

Две недели назад майор Шуттер был начальником штаба пехотного полка. Вырвавшись из окружения под Сважендзом, он с сотней бойцов, уцелевших при столкновении с русскими танками, направлялся в свою дивизию. Но все они, как и остатки многих других подразделений, шедших через Познань, были оставлены комендантом Эрнстом Гонеллом для защиты города. Майор Шуттер являлся опытным штабистом, поэтому вошел в оперативный штаб. Сейчас надобность в этом отпала. Чтобы оборонять крепость, не требовалось таланта Фридриха Барбароссы. Нужно было просто уметь держать оружие и демонстрировать личное мужество.

Майор Шуттер с готовностью поднялся. Его острый подбородок горделиво выступил вперед.

– Возьмите из моего резерва батальон пехоты, усиленный противотанковыми пушками и пулеметным взводом. Немедленно отправляйтесь на подмогу капитану Витверу.

– Но в резерве половина новобранцев из фольксштурма, – растерянно произнес майор. – У многих отсутствует боевой опыт. У них плохо с дисциплиной и…

– Послушайте меня, майор, – устало проговорил Эрнст Гонелл. – Я считал, что вы из тех людей, которых не следует учить, как надо воевать с русскими. Уверен, что вы прекрасно представляете, как нужно поступать, чтобы заставить подчиненных драться с врагом. У нас нет времени на то, чтобы проводить с малодушными солдатами душещипательные беседы, рассказывать им о долге перед родиной и фюрером. Выберите парочку отъявленных смутьянов и расстреляйте их перед строем. Дисциплина мигом наладится сама собой. А воевать они научатся. Мы предоставим им такую возможность. Сейчас все они солдаты фюрера. Вам все понятно, господин майор?

– Так точно, господин комендант! – заявил майор Шуттер, смахнул с вешалки шинель с фуражкой и выскочил за дверь.

Генерал-майор спокойно, не проявляя тревожности, подошел к окну, вспыхивающему ярким светом всякий раз, когда поблизости, сносимая сильным ветром, пролетала ракета. По времени Ганц должен быть уже давно на месте. У парня быстрые ноги. Для русских будет полнейшей неожиданностью, когда по ним ударят сразу два десятка гаубичных стволов.

Артиллерия, упрятанная в траншеях и укрытая маскировочной сетью со всевозможными нашивками из ваты и тряпья, очень напоминавшими почерневший перепачканный весенний снег, располагалась подле оборонительного завода «Тукан». Комендант города предполагал использовать ее только в таком вот крайнем случае, когда возникнет угроза переправы. Однако русские плоты уже приближались к западному берегу, а батарея продолжала хранить молчание.

Генерал-майор подумал, что следует отдать должное штурмовым отрядам русских, обстреливаемых с правого и левого берегов реки. Они с неукротимой силой, презрев смерть, метр за метром продвигались дальше и беспрестанно вели огонь с плотов.

Даже взбунтовавшийся лед был против русских. Он наползал на плоты огромными тяжеленными глыбами, переворачивал лодки с бойцами и минометами. А они все двигались и двигались.

Гаубичный залп прозвучал очень неожиданно, заглушил пулеметный треск. Разорвавшиеся снаряды взбаламутили быстро текущую реку, подняли в воздух сотни тонн воды, перевернули плоты, плывшие по фарватеру, разметали по расколотым льдинам наступающих солдат. Западный берег, какую-то минуту назад тесный от скопления русских бойцов и бронированной техники, сумевших форсировать реку, вдруг обезлюдел. Земля покрылась темными неровными пятнами воронок, дымились покореженные самоходные орудия.

Следующий залп, такой же громогласный и слаженный, тоже оказался точным. Он раскидал по реке расщепленные бревна, поломал ледовые нагромождения и придал ускорение течению, охотно подхватившему тела, изувеченные взрывами. Восточный берег колыхнулся от взрывов снарядов. К небу густо поднимался темный пороховой дым.

– Добежал наш футболист! – не сдерживая ликования, произнес генерал-майор, наблюдая за тем, как третий залп вроде бы уничтожил все то живое, что еще продолжало двигаться по воде.

Поднявшийся дым заслонил от его взора русло и противоположный берег реки. В этом море огня и дыма вряд ли что-нибудь могло выжить. Русские непременно должны были отступить. Но когда порыв ветра порвал темную завесу в клочья, Эрнст Гонелл не без изумления увидел, что количество плотов, плывущих по реке, не только не уменьшилось, оно удвоилось.

Не останавливаясь ни на мгновение, преодолевая препятствия, русские упрямо пересекали фарватер и двигались к противоположному берегу. Минометы, установленные на плотах, вразнобой вели свою маленькую войну, выискивали на осажденном берегу подходящие цели.

Форсирование реки продолжалось на широком фронте. Русские не считались с потерями, энергично ступали в воду и на ходу палили из стрелкового оружия.

В бой вмешалась их артиллерия. Снаряды летели едва ли не над головами солдат и зачастую точно поражали свои цели.

Генерал-майор Эрнст Гонелл стиснул зубы. Он уже осознавал, что берег им не удержать. Как только русские зацепятся за кусочек суши, они тотчас начнут его расширять, теснить в глубину города немецкие полки. Здесь вопрос времени. Возможно, на это потребуется три часа, может быть, пять, но ясно, что нынешним утром бой будет вестись на территории завода. Он, конечно, укреплен бетонными дотами, однако вряд ли выдержит все нарастающую мощь русских орудий.

С этим следовало что-то делать.

– Капитан Райхе! – Генерал-майор остановил сумрачный взгляд на коренастом сорокалетнем австрийце. – Возьмите с цитадели пехотный батальон и немедленно направляйтесь к заводу «Тукан». Русские будут там часа через три. В резерве у нас осталось одиннадцать танков. Два из них можете забрать для прикрытия своей пехоты. Во дворе завода возведите баррикады, укрепите их каким угодно металлическим хламом, но не дайте русским прорваться в центр города!

Глава 17 Шесть часов на подготовку

– Товарищ генерал-майор, докладываю! Мой штурмовой батальон только что форсировал Варту, – стараясь перекричать грохот боя, сообщил командиру дивизии майор Бурмистров. – Закрепляемся.

– Держите плацдарм! Вцепитесь в него зубами! – прорычал Баканов так, что чуткие телефонные мембраны едва ли не полопались. – Выходите в город двумя ротами и тесните немцев с железнодорожной станции Староленко.

– Есть выходить в город и теснить!

– Лично проверю! Стою на восточном берегу и наблюдаю за вами.

– Вы бы побереглись, товарищ генерал-майор, – заявил Бурмистров. – Немец упорствует, лупит из всего, что у него есть.

– Обойдусь без советчиков, – угрюмо проговорил командир дивизии и прервал разговор.

Закрепление плацдарма проходило успешно. Расчеты выкатили вперед пушки и методично стали расстреливать пулеметные точки. В следующие полчаса бойцы инженерно-саперного штурмового батальона отвоевали у немцев еще метров двести.

В одной из траншей они обнаружили немецкого лейтенанта, раненного в ногу, и, не теряя времени, допросили его под грохот разрывающихся снарядов. Выяснилось, что родом он из Австрии, служил под началом своего земляка капитана Райхе, пришедшего с батальоном пехоты для усиления береговых позиций.

Первая и вторая рота штурмового батальона вышли в город и успешно теснили немцев с железнодорожной станции Староленко. Они истребляли на своем пути всех особенно несговорчивых солдат и офицеров противника, швыряли в них наступательные гранаты, расстреливали из пулеметов.

После захвата станции советским частям и подразделениям открывался путь прямиком в тыл к немцам. Они могли выйти и к цепи фортов, растянувшихся полукругом в нескольких километрах на север от их направления.

Пленный офицер не врал. Сопротивление противника усиливалось. Не иначе как к береговым частям подоспело подкрепление.

Следующий звонок раздался в тот момент, когда тяжеленный плот командира дивизии преодолел реку и прилип к берегу, на котором велись бои.

– Бурмистров, как дела?

– Захватили языка, допросили его на месте, – ответил командир батальона. – Он рассказал, что комендант города отправил роту пехотинцев на станцию Староленко. Правота его слов подтверждается ожесточенным боем. Немцы постоянно контратакуют.

– Нужно теснить их дальше, пока они не опомнились.

– Товарищ генерал-майор, здесь все не так просто.

– А жизнь вообще штука не самая простая, тем более здесь, на войне! Я уже рядом с тобой, на западном берегу! Дождись меня! – прокричал по рации генерал-майор Баканов. – Вперед пойдем вместе!

– Слушаюсь, товарищ генерал-майор! – Командир инженерно-саперного штурмового батальона вынужден был подчиниться приказу.

Он прекрасно понимая, что с появлением генерала у него на одну проблему станет больше.

– Попробуем взять их западнее. По данным разведки, у них там брешь, – проговорил Бурмистров.

На станции Староленко завязались тяжелые бои, грозившие перерасти в затяжные. В двухэтажном здании вокзала немцы оборудовали крепкий опорный пункт. То и дело раздавался пушечный грохот, шла перестрелка. Немецкие самоходки подбили три наших танка, переправившихся через реку. Их черные бронированные прогоревшие тела еще не успели остыть. Они растапливали ледяные глыбы, повылезавшие на берег.

Отряды фольксштурма, укрепленные подразделениями СС, беспрестанно контратаковали, вытесняли советские батальоны за пределы станции. С чердака вокзала, не умолкая ни на секунду, тарахтел пулемет, не давал бронированной пехоте приблизиться.

– Как со связью? – спросил Бурмистров у телефониста, неотступно следовавшего за ним.

– Работает, – скупо ответил телефонист.

Он не пожелал рассказывать комбату о том, что, прежде чем он дополз до станции, провод обрывался трижды. Один раз его перебило пулей и дважды – осколками разорвавшейся мины. Во всех этих случаях ему приходилось пробираться назад под огнем, чтобы отыскать оборванные концы и накрепко связать их между собой.

– Соедини меня с артиллеристами! – распорядился майор и тут же крикнул в трубку: – Федоров, давай, тащи сюда свою пушку. Выбьем этих гадов с чердака!

– Сделаем, товарищ майор!

В телогрейках, в мятых свалявшихся шапках-ушанках, с автоматами за плечами, яростно матерясь, артиллеристы штурмового батальона приволокли полковую семидесятишестимиллиметровую пушку и спрятали ее между домами. Наводчик стиснул зубы, отыскал пулеметное гнездо и тут же жестко оскалился.

Командир орудия выкрикнул:

– Огонь!

Снаряд ударил точно под кровлю, снес половину крыши и уничтожил пулеметный расчет.

Бойцы штурмового батальона будто бы по команде поднялись из разных уголков станции и короткими перебежками, стараясь не угодить под встречную пулю, устремились к немецкому опорному пункту.

С другой стороны двора вдруг ударил пулемет, запрятанный в металлические нагромождения. Его очереди отрезали советским автоматчикам дорогу к баррикаде.

– Проклятье! – выкрикнул Велесов. – Откуда он тут взялся?

– Немцы по подземным коммуникациям прошли, – проговорил Бурмистров, слегка приподнялся и тут же осознал, что безмятежность, возникшая в последнюю минуту, была ложной.

Пулеметная очередь в любую секунду могла ударить из любого угла.

Комбат опять прижался к земле и произнес:

– Они тут нарыли ходов как кроты! Вот что, Миша, давай проберись к ним в тыл. Попробуй их тряхнуть, а мы уже с этой стороны насядем.

– Сделаю, – ответил Велесов и тотчас откатился в сторонку, к своим разведчикам.

На берегу Варты продолжалась артиллерийская перестрелка, только в этот раз немецкие пушки звучали как-то поглуше и были не столь многочисленными, как в первые минуты боя. Значительная их часть, находившаяся на главном направлении продвижения частей и подразделений Красной армии, была подавлена точным огнем. Уцелевшие неприятельские орудия затаились на второстепенных путях и напоминали о себе редкими выстрелами.

Стрелковые полки еще только переправлялись на западный берег Варты, а штурмовые группы уже захватили окраинные форты города. Они проникли далеко в жилые кварталы и продолжали продвигаться дальше. Советские огнеметчики выжигали фашистов, засевших в подвалах.

Оголтело, не давая возможности пошевелиться, застрочил «МГ‐42». Откликаясь на его призыв, с другой стороны баррикады ударил второй, такой же говорливый и злой. Колючие фонтанчики земли осыпали наших автоматчиков, укрывшихся по щелям.

Артиллерийские снаряды, прилетевшие с берега, уничтожили пулеметы, запрятавшиеся в грудах металла. По двору разлетелось гнутое покореженное железо, балки перекрытия, обломки рельсов, мешки с песком.

– Вперед! – выкрикнул Бурмистров, пробежал метров двадцать до укрытия, сооруженного из нескольких мешков с песком, наваленных друг на друга, и залег.

С правой стороны мелькнула неясная фигура. Цель! Боевые рефлексы сработали раньше, чем он успел что-то подумать. Майор повернул автомат, выпустил короткую прицельную очередь, рванулся вперед. Через тридцать метров он снова залег, ткнулся лбом в раскисшую землю, пропахшую гарью.

Впереди торцом к привокзальной площади стоял трехэтажный немецкий опорный пункт, контролировавший все подходы и широкую улицу, ведущую к центру города. С верхнего этажа гулко и громко замолотили пулеметы. Расчеты не жалели патронов, били длинными очередями.

Прохор осмотрелся и понял, что подтянулись отставшие бойцы. Теперь их было значительно больше, нежели несколько минут назад. Значит, и задачи им следовало ставить покрупнее. Красноармейцы притихли, ждали его сигнала, по которому должны были выдвинуться вперед.

В тылу немцев послышалась интенсивная стрельба. Это разведчики Велесова подползли к ним вплотную и завязали бой, отвлекая на себя внимание.

– Федоров на связи?

– Так точно, товарищ майор!

– Дай мне его. Ну что, боги войны, давайте-ка, подсобите нам. Без вас никак! Трехэтажное здание на перекрестке дорог видите?

– Видим, товарищ майор, – ответил командир батареи капитан Федоров.

– Там пулеметчики засели. Житья не дают. Ударьте по фрицам из всех стволов, чтобы эта домина по камушку рассыпалась!

– Сейчас сделаем.

Прозвучали несколько залпов из восьми полковых пушек. Здание брызнуло обломками кирпичей, внутри детонировали боеприпасы. Прогремевший взрыв сорвал черепичную кровлю, обрушил две смежные стены. Они погребли под собой фрицев, находившихся в строении.

Бурмистров махнул рукой – мол, вперед! – пригнулся и устремился к развалинам. С правой стороны от него тянулись два длинных строения. Майор слегка замедлил бег и прицельно бросил гранату в оконный проем. Она глухо бабахнула внутри здания, швырнула через всякие дыры облака поднятой пыли.

С обеих сторон затрещали автоматные очереди. У разрушенного здания завязался ближний бой, но скоро затих. От немецкого опорного пункта осталась лишь груда битого почерневшего кирпича. Где-то по сторонам и позади громыхала война, раскидывала раскаленное железо, а здесь, на клочке земли, называемой станция Староленко, установилось едва ли не затишье. Теперь это место красноармейцы могли считать тылом.

«Сейчас передохнем немного и пойдем далее», – подумал командир батальона.

Навстречу ему шел капитан Велесов, улыбаясь во весь рот, перепачканный гарью. Он был в бушлате, надетом поверх бронированного жилета, и в каске, чуток спадавшей на запотелый лоб.

– Живой! Знаешь, что-то у меня все внутри свербело, – проговорил Михаил Велесов. – Мало ли что…

– А ты меньше думай о плохом! – довольно резко прервал его Бурмистров. – Давай посмотрим, что у нас тут. Вперед нужно топать, пока немец не очухался.

Офицеры спрятались за бетонную закопченную стену, изрядно побитую многочисленными осколками. Немного поодаль лежал перевернутый обгоревший вагон. Разбитые стекла валялись повсюду и блестели осколками льда.

Майор Бурмистров вытащил схему, нарисованную на обычной кальке, и сказал Велесову, плюхнувшемуся рядом:

– Пробиваемся к северным фортам, – майор ткнул пальцем карту, на которой были изображены оборонительные сооружения, загораживающие проход в центральную часть города. – Расчищаем пулеметами и пушками дорогу, а за нами уже дивизия пойдет. Не в первый раз. Ты идешь вот по этой улице, а я – по параллельной. Перемещаемся до самого конца и встречаемся вот на этой площади.

– Я у тебя хотел спросить. Ты думаешь о Полине прямо сейчас, когда тебя может не стать?

– Не самое подходящее время ты выбрал для душещипательных бесед.

– Все-таки ответь. Для меня это важно.

– Хорошо, отвечу. Я ее никогда не забывал, чтобы вспоминать. Тебя устраивает такой ответ?

Тут в сопровождении нескольких автоматчиков через дымовую завесу с «ППШ» в руках прошел командир дивизии генерал-майор Дмитрий Баканов. Еще не отошедший от недавнего боя, он выглядел возбужденным, глаза его блестели азартом, бушлат был разорван на рукавах.

– Видел, как вы их тут долбили. Красиво, ничего не скажешь. Я со взводом автоматчиков был вот в этой точке. – Он показал на схеме участок, расположенный западнее парка «Виктория». – Хотели мы развить наступление, но не смогли, встретили яростное сопротивление немцев, засевших в каких-то подземных сооружениях. Засечь, откуда именно они стреляли, так и не удалось, но огонь был очень сильный. Подняться фрицы не давали, отползать пришлось. В этом районе у них очень серьезная маскировка. Подземные укрепления сливаются со снежным покровом. А снега за прошедшую ночь навалило немало. Ставлю, майор, твоему батальону вот какую задачу. Нужно разведать систему огня немцев, установить, сколько их, где именно они залегли, какое стрелковое вооружение применяют, как укреплены огневые точки. В общем, все, что только возможно. Потом, исходя из этого, определить самые уязвимые точки, штурмом овладеть укрепленным районом, дать возможность пехоте продолжать наступление. Задача ясна?

– Так точно, товарищ генерал-майор! Сколько у меня времени?

– Тянуть мы не можем. Чем раньше ты возьмешь укрепрайон, тем лучше. Даю тебе шесть часов на подготовку. Не больше!

Глава 18 Где огнеметчики?

Пришло тусклое утро. Повалил густой мелкий снег, каковой бывает только под конец зимы, а то и ранней весной. Издалека Прохору казалось, что снежинки были подвешены к серому грозовому небу на длинных тонких нитях. Они то кривлялись под напором ветра, а то вдруг разрывались, чтобы в следующую секунду срастись вновь.

Вроде бы и повода нет для радости. Война ведь идет, как-никак. Но при виде белых частых снежных струй на душе у майора становилось как-то малость посветлее.

Легкие лохматые снежинки быстро покрыли мягким летучим слоем место недавнего сражения. Кругом громоздилась разбитая техника, напрочь лишенная какого-то геометрического порядка. Повсюду торчали разноцветные провода оборванных телефонных линий, похожие на перерезанные нервы. Толстые – советские и тонкие – немецкие, они сплетались в большие клубки, которые невозможно было размотать. На свежевыпавшем снегу темнели бушлаты. Это были бойцы, павшие в последней атаке.

От поля сражения тянулись узкие и коротенькие улочки, еще не тронутые войной. Однако средневековую аккуратность здесь нарушали противотанковые заграждения, ямы, порой баррикады, дробившие переулки на отсеки, огневые точки, оборудованные на перекрестках. Местами попадались воронки от снарядов, залетевших в старую часть города.

Два форта стояли недалеко друг от друга. Основной располагался ближе к реке, контролировал подходы к ней. Вспомогательный находился малость поодаль. Оба форта имели форму утолщенной скобы.

Это были сравнительно невысокие бетонированные сооружения с узкими амбразурами, из которых выглядывали стволы орудий и пулеметов. Расстояние от этих фортов до стен цитадели составляло двадцать пять километров.

Майор Бурмистров внимательно изучал крепость и прилегающую местность в бинокль. На первый взгляд повсюду царила безмятежность, никак не вязавшаяся с войной. Но действительность была противоположной. За толстой каменной кладкой прятались орудия и пулеметы, на крыше стояли минометы. Подземные сообщения фортов наверняка были разветвлены как паутина. Скорее всего, они уходили на сотни метров во все стороны и служили для перемещения воинских соединений, чтобы внезапно ударить в тыл противнику. Но на поверхности не наблюдалось даже малейших признаков их существования.

– Ты бывал здесь? – спросил майор Бурмистров капитана Велесова, сидевшего рядом с ним.

Спрятавшись за фрагментом толстенной стены, побитой многочисленными осколками, они чувствовали себя в относительной безопасности.

– Здесь не был, – ответил капитан Велесов. – Эти укрепления далеко от центра расположены, а меня тогда цитадель больше интересовала. Но все форты устроены примерно по одному и тому же принципу.

Рядом с офицерами расположились четверо разведчиков Велесова. Все они молчаливо посматривали в хмурое темное небо.

Снег ослабевал. Горизонт заметно посветлел, лишь порой багрово подкрашивался всполохами огня. Поодаль горел завод.

Тут с верхнего этажа форта ударила длинная очередь, значительно осадившая наступательный порыв бойцов штурмового батальона. Ее немедленно поддержали пулеметы, установленные в средней части башни. Там, где находились позиции стрелкового полка, друг за другом стали разрываться мины. Их колючие осколки распахивали землю, иногда позвякивали о покореженный металл.

Эта стрельба переполошила гарнизон форта, стоявшего по соседству. Из его амбразур, укрытий, ходов сообщений и бастионов в едином хоре застучали автоматы. Немцы вели огонь буквально с каждого метра, не давали красноармейцам ни малейшей возможности приблизиться. Перекрывая общую пальбу, длинно зачастили зенитки. Они сокрушали цепи пехоты, волнами наседавшие на форты.

Бойцы инженерно-саперного штурмового батальона проводили сейчас разведку боем, выискивали слабые места в обороне противника. Но немцы умели организовать сопротивление, прятались за стеной сплошного огня, так что каких-то откровенно слабых мест в их позициях не наблюдалось. Следовало действовать как-то похитрее.

– Жаль, что у нас нет планов фортов, – посетовал майор Бурмистров.

В бинокль отчетливо было видно, что массивные невысокие форты соединялись между собой могучей крепостной стеной, сооруженной еще в довоенное время. Эти постройки выглядели массивно, казались очень крепкими, вперед острыми углами выступали бастионы.

– Я примерно представляю себе, как они устроены, – сказал Михаил. – Эти два форта однотипны.

– Надо бы поближе посмотреть. Давай обойдем и глянем. Ты со своими разведчиками слева двинешься, а я справа. Должен же там быть какой-то вход. – Бурмистров повернулся к радисту и сказал: – Сообщи командирам рот, пусть подтягиваются.

Тот нацепил антенну на кусок трубы, некоторое время колдовал над рацией, сумел выйти в эфир и, перекрикивая грохот разрывающихся снарядов, передал приказ командира батальона.

– Трогаемся, – сказал Бурмистров, когда командиры рот привели бойцов.

Он вполз в темноту, где и растворился без следа.

Проволочные заграждения были разрезаны саперами, рвы завалены землей в результате частых артиллерийских обстрелов. Стены в нескольких местах были пробиты мощными гаубичными снарядами. С реки шел густой маскировочный дым, заслонял красноармейцев от немецких наблюдателей.

Бойцы майора Бурмистрова, проглоченные черным дымом, на некоторое время исчезли совсем, потом неожиданно вынырнули у самых стен и через минуту вновь пропали.

Разведчики капитана Велесова сосредоточились у разбитого тягача, от которого остался лишь почерневший остов. Поблизости жахнула еще одна мина, изрыгнула облако дыма, быстро расходившегося клубами во все стороны.

– Выходим! – приказал Велесов, пригнулся и растворился в плотной непроглядной мари.

У восточной стороны форта разворачивался бой, принимая все более ожесточенный характер. Неподалеку жахнул снаряд нашей гаубицы. Почва крепко колыхнулась под ногами. Немцы отвечали яростно, осознавали, что это сражение может стать для них последним, оттого стремились подороже отдать свои жизни.

На юго-западной стороне форта, почти примыкавшего к реке, стрельба гремела значительно реже. Здесь вполне можно было просочиться.

Солдаты проползли еще метров триста, добрались до стены, сложенной из крепкого серого гранита. Поверхность ее была покрыта грубыми щербинами и шрамами, оставшимися еще с прошлых войн. Прочный камень стойко принимал удары судьбы и особенно не сыпался.

– Товарищ капитан, тут наши, – проговорил вдруг сержант Мошкарев. – Похоже, что в упор их…

В нескольких метрах впереди лежали два трупа. Вчера вечером Велесов отправил этих бойцов в разведку. Они не вернулись, угодили в список пропавших без вести. Теперь с ними была определенность, пусть даже и такая.

Солдаты слегка задержали взгляд на убитых товарищах и поползли дальше.

На крепостной стене в пяти метрах от них тяжело грохотал пулемет. Его металлическая трель то неожиданно умолкала на целую минуту, то вдруг продолжалась очень долго, едва ли не бесконечно.

Раздался режущий свист пролетающей мины, невольно заставивший разведчиков вжаться лицом в кашицу из растаявшего снега и прелой земли. Взрыв бахнул где-то в вышине. В гранитную стену на высоте метра ударил ворох металлических осколков.

По обе стороны от Велесова находились остальные разведчики. Далее, спрятавшись за нагромождения сгоревшей и побитой техники, следовали бойцы штурмовых подразделений, совершенно незаметные в белых халатах на фоне выпавшего снега.

С тонким режущим звуком пролетела еще одна мина. На самой высокой ноте, от которой внутри у Михаила все буквально сжалось, она громко разлетелась на сотни мелких осколков. Один из которых достался Велесову, угодил в телогрейку на уровне поясницы. Раскаленный кусок металла застрял между двумя слоями плотной матерчатой ткани, в слежавшейся вате.

Немцы готовились к очередной атаке русских, обстреливали дальние подходы к своим позициям. Они даже не предполагали, что одна из стен их укреплений разрушена. Этого вполне достаточно для прохода передовой штурмовой группы.

Фрицы отстреливались плотно. Особенно яростно звучал грохот их пушек, доносившийся откуда-то снизу. Велесов всем телом ощущал дрожь земли после каждого произведенного залпа.

«Не могут же они палить из подвалов!» – в сердцах думал Михаил, посматривая по сторонам.

Разведчики остались незамеченными. В эти минуты немцам было просто не до них. Они без особых помех продвинулись далее, к тыльной стороне крепости.

Тут Велесов удостоверился в том, что форт представлял собой крепкое и сложное сооружение. На поверхность выступала лишь малая его часть. Другая, прикрытая маскировочной сетью, буквально сливавшейся со снежным покровом, являлась полностью подземным сооружением. Хитро придумано!

Прогремевший залп колыхнул крепко прилаженную маскировочную сеть. Неожиданно Велесов отчетливо услышал немецкую приглушенную речь, будто бы пробивающуюся откуда-то из-под земли.

– Товарищ капитан, немецкие голоса внизу, – произнес сержант Мошкарев, показав на маскировочную сеть. – Фрицы совсем близко.

– Слышу, – буркнул Велесов.

В подземной части форта сейчас наверняка происходила перегруппировка, что было связано с усилением атаки русских.

Навстречу Велесову с другой стороны двигались солдаты майора Бурмистрова. Они замирали, когда нежданно вспыхивал яркий свет ракет, освещавший местность, и быстро передвигались, когда окрестности погружались в еще большую темноту.

Первым к капитану подскочил Бурмистров с двумя бойцами. Прохор, весь напряженный и строгий, совершенно не походил на того юношу, с которым Михаил провел свои первые студенческие годы. От его тогдашней внешности теперь оставались разве что глаза, смотревшие весьма пристально.

– Что-нибудь нашел? – осведомился командир инженерно-саперного штурмового батальона.

– Посмотри туда. – Велесов показал на маскировочную сеть, припорошенную снегом.

Прозвучавший залп вновь колыхнул края чуткой ткани, обнажил под ней выжженную землю.

– Вижу маскировочную сеть. И что?

– Там вентиляционная шахта. Через нее можно проникнуть в форт. Странно, что немцы здесь даже охранение не выставили.

– Какая там глубина?

– Как минимум на три этажа вниз уходит.

– Как по-твоему, какова должна быть численность гарнизона? – продолжал допытываться Бурмистров.

– Исходить надо из метража, учитывать помещения для складов с продовольствием и боеприпасов. Жилые помещения должны быть человек на двести. Думаю, что никак не менее. Но большая часть гарнизона сейчас сосредоточена с другой стороны, где идет перестрелка. Мы зайдем практически незамеченными.

– Значит, вентиляция проходит через все этажи, да? Так получается?

– Именно так, иначе будет повышенная загазованность. Они ведь даже артиллерию в помещения перетащили.

– Как работает вентиляция?

– Думаю, что в автоматическом режиме. Как только загазованность превышает допустимые нормы, срабатывает какой-то прибор, и вентиляция включается.

– Понятно. Да, ты прав. Попробуем взять форт через вентиляцию. Сделаем так. Одна моя рота пролезет через шахту, ввяжется в бой и рассредоточится по этажам. Потом пойдут все остальные, в том числе и ты со своими разведчиками. Совместными усилиями добьем всех, кто там находится. Из форта немцы выйти не сумеют, сразу попадут под встречный огонь снаружи. Им некуда будет бежать. Мы забросаем их гранатами.

– В форте может быть тоннельное сообщение с соседним.

– Да, может. Поэтому поступим так. Я зачищу от фрицев верхние этажи, а ты со своим взводом пройдешь на самый низ и займешься теми фрицами, которые находятся там. Даю тебе для поддержки взвод огнеметчиков. Лейтенант Юнусов, поступаешь в распоряжение капитана Велесова.

– Есть! – коротко ответил девятнадцатилетний лейтенант.

Небо было сырое, стылое. Облака сплелись в замысловатые кружева. Не понять, что за погода. То вдруг все замрет в полнейшем безветрии, а потом опять повалит снег. Неожиданно в узком просвете темных облаков показалась ущербная луна, щедро окрасила матовым серебром здания, обглоданные разрывами.

Тяжелая артиллерия лупила от всей души, желала продырявить небо, превратить его в решето. Где-то ей даже удавалось добиться своего. В некоторых местах еще совсем недавно серели перистые облака, а теперь отчетливо были различимы темные дыры, через которые просматривалась безбрежность. За серой мглой пряталась луна. Она то и дело кокетливо выставляла мертвенно-желтый бок для всеобщего обозрения.

Прозвучал слаженный залп советских полковых пушек. Маскировочная сеть боязливо колыхнулась, обнажились подземные сооружения.

Майор Бурмистров попридержал сеть и швырнул противотанковую гранату в широкий жестяной зев вентиляционной трубы. На какие-то секунды все смолкло. Окружающее пространство застыло, вслушивалось в неизбежное. Потом где-то глубоко под землей прозвучал грохот, отголосок которого несильным эхом достиг поверхности.

Сильный взрыв разворотил вентиляционную шахту. Обломки кирпичей были раскиданы. Большой кусок стены откололся и упал внутрь. Стал виден кусок лестницы, круто сбегавшей вниз. Проем застилала поднявшаяся пыль, пахло жженым толом.

Прохор дернул кольцо лимонки и швырнул ее вниз. Было слышно, как она гранеными боками бьется о твердые каменные ступени. Потом гулкая волна взрыва вырвалась через дыру, едко дохнула гарью.

– Вперед! – скомандовал майор Бурмистров.

Бойцы нырнули прямо в темное облако дыма, смешавшегося с поднятой пылью. За ними бросились Прохор и его разведчики. Через стену дыма Велесов вдруг заприметил слабый огонек и, не мешкая, дал длинную диагональную очередь по нему.

Бойцы, стуча сапогами по бетонному полу, преодолели коридор, загрохотали вверх по лестнице, устремились вниз. Здание наполнилось многочисленными голосами. Повсюду грохотала стрельба. Трудно было понять, где находились свои и чужие.

С внешней стороны форта натиск русской пехоты усилился. На уровне второго этажа что-то крепко долбануло. Через грохот завязавшегося боя было слышно, как на землю посыпались разбитые кирпичи.

C тыльной стороны, спрятавшись за плотную дымовую завесу, артиллерийский расчет батареи штурмового батальона прямой наводкой лупил по толстым стенам крепости. Из форта ожесточенно и часто отвечали пушки. Немецкий гарнизон продолжал отбиваться на две стороны. Судя по плотности огня, в крепости становилось все жарче.

– За мной! – поторопил Велесов своих разведчиков.

Спустившись на один пролет, Михаил увидел убитого бойца, подсвеченного тусклым светом лампы. Он крепко сжимал автомат, не желал расставаться с ним даже в смерти. Пуля пробила шею навылет. Велесова удивило огромное количество крови, вытекшее из худенького тела.

Немного подальше лежали еще два трупа, уже немецкие пехотинцы. Каски слетели с окровавленных голов. Один из убитых был совсем юнец, второй – мужчина плотного сложения. Ему было крепко за шестьдесят, на острых скулах выступала седая щетина. Капитан мимоходом отметил внешнее сходство.

«Не иначе как дед с внуком», – подумал он, тут же периферическим зрением увидел бледную тень, обломившуюся на ступенях, среагировал мгновенно, юркнул за угол.

В стену запоздало косой линией ударила очередь, брызнула колкая крошка.

– Товарищ капитан, вы бы чуть левее отошли, – сказал сержант Мошкарев, державшийся рядом с Михаилом. – Тут опасно, зацепить могут.

– Откуда они только взялись?

– Сверху их Бурмистров шуганул.

– Разбиваемся на две группы. Одна остается здесь, а другая идет вниз и зачищает всех тех, кто там находится.

– Вниз просто так не пройти. Там пулемет! Палят фрицы как черти!

– Огнеметчики!

К капитану мигом подскочили два дюжих парня с ранцами за плечами.

– Слушай задачу. Этажом ниже расположена пулеметная точка. Нужно уничтожить всех, кто там есть. Сумеете? – с надеждой спросил Велесов.

– Не беспокойтесь, товарищ капитан, – сказал один из этих солдат, едва улыбнувшись. – Не первый месяц в штурмовой группе.

Внизу нескончаемо стучал пулемет. Эхо частых выстрелов гулко звучало в стесненном помещении.

– Выжжем гадов из всех их гнезд! – добавил второй.

Снизу автоматные очереди били по лестнице, не давая возможности приблизиться. Какой-то боец швырнул гранату. В двадцати метрах взметнулось облако кровавых брызг.

Едва прозвучал взрыв, огнеметчики вышли из-за укрытия, наставили ружья-брандспойты в дальний конец коридора, откуда доносилась бесперебойная стрельба, и одновременно нажали на спусковые крючки. Клапаны немедленно открылись, огненная смесь под давлением воздуха прошла через шланги. Пламенные струи ударили в дверь, растеклись по стенам, щедро забрызгали потолок, отрезали засевшим фрицам возможность для отступления.

Глава 19 Солдаты достаточно рисковали

В комнату вошел адъютант и доложил:

– Господин генерал-майор, звонит комендант форта капитан Блауер.

– Что у него произошло?

– Русским удалось прорваться в форт, которым он командует.

Все складывалось совершенно не так, как планировал Эрнст Гонелл. Русские оказались куда расторопнее, чем можно было предположить поначалу. Форт был вполне современный, очень хорошо защищенный. Большая часть его помещений находилась под землей. Они соединялись с похожим укреплением, столь же закрытым и непреступным.

Генерал-майор взял трубку и произнес:

– Доложите обстановку, капитан!

Гонелл услышал в мембранах телефона грохот нарастающего боя, через который едва пробивался голос капитана Блауера:

– Господин генерал-майор, докладываю. Русские штурмуют форт с восточной и западной сторон. Они уже отрезали нам все пути к отступлению, прорвались внутрь.

– Как им это удалось? – хмуро спросил Эрнст Гонелл.

– Через вентиляционную шахту. Они взорвали ее гранатами и пробились в крепостные помещения. У нас многого раненых.

– Берите их и через тоннель переходите в соседний форт.

– Это уже невозможно, господин генерал-майор. В тоннель тоже не пройти. В крепости пожар. Огонь распространился до самых нижних этажей крепости. Все, кто там был, погибли!

– Сколько человек осталось в гарнизоне на данный момент?

– Немногим более ста.

– Как у вас с боеприпасами? – едва ли не прокричал комендант в трубку.

– Очень плохо. Скоро они закончатся.

– Сражайтесь до последнего патрона и даже тогда, когда их уже не останется. У вас есть штыки, навязывайте русским рукопашную. Соберите все силы для контратаки и попробуйте прорваться!

– Мы попробуем, но нам нужна реальная поддержка, которая… – договорить капитан не успел.

Телефонная связь неожиданно оборвалась.

Вместе с ней в трубке пропало далекое эхо разрывов гаубичных снарядов, ломающих стены форта.

Угол кровли форта разлетелся в щебень. Часть перекрытий обвалилась. Узел связи был засыпан крупными обломками.

Приказ генерал-майора Эрнста Гонелла был понятен капитану Фердинанду Блауеру. Трудно было ожидать нечто противоположное от убежденного нациста. Не в его характере грустить о тех обреченных, которые сейчас продолжали сражаться на этажах форта, до конца исполняли солдатский долг перед фюрером и Третьим рейхом. Кому станет горько от их гибели, так это матерям, у которых забрали сыновей, чтобы отправить воевать за идеи бесноватого ефрейтора.

Капитан Блауер был одним из тех бойцов, которые с победами прошли по дорогам Польши, Дании, Норвегии, Бельгии, Люксембурга, Нидерландов и Франции. Вторжение в Россию он и его сослуживцы считали всего-навсего короткой прогулкой перед предстоящим заслуженным отдыхом на родине. Помнится, каждый из них в те времена мечтал о куске жирной земли в бескрайних просторах России и чувствовал себя едва ли не курфюрстом. Сразу после победы, где-нибудь через месяц, максимум через три, Блауер намеревался отправиться к родителям в прекрасную Тюрингию, расположенную в самом центре Германии.

Однако как только их часть пересекла границу с Россией, пошли потери. Всем стало понятно, что победа достанется трудной ценой.

На солдат угнетающе действовало однообразие бескрайних российских территорий. Равнинный ландшафт, одни и те же поля вперемешку с лесом, деревни с одинаковыми бревенчатыми домами. Все это порой вводило героев вермахта в сильнейшее уныние. Некоторые из них начинали понемногу сходить с ума. Другие с тоской думали о родном Баден-Вюртембере с живописнейшим Боденским озером. Третьи мечтали о горном массиве Шварцвальд, покрытом буковым лесом, родной Тюрингии с горным массивом Кирфхойзер.

Именно тогда в голове у Блауера зародились первые мысли о том, что столь огромные территории, совершенно несравнимые с европейскими странами, вмещавшие в себя десятки сражающих армий, трудно будет проглотить. А может, даже невозможно, потому что сателлиты рейха не очень-то стремились воевать за интересы Великой Германии и за идеалы фюрера.

С того времени, когда Германия победно вышагивала по дорогам Европы, у него остался лишь единственный друг, лейтенант Вальтер Заубер, которым он дорожил куда больше, чем собственными кузенами. Уж слишком через многое они прошли, как хорошее, так и плохое.

В последний год офицеры виделись мало. А все потому, что, когда Вальтер валялся в госпитале, залечивал очередное ранение, Фердинанд находился на передовой. Когда такая же беда случалась у него и ему приходилось отбыть в тыл, в часть прибывал Вальтер. Очень хорошо, что командование специальным указом разрешало раненым возвращаться в свои подразделения, что безусловно поднимало боевой дух.

Встретиться им довелось в октябре 1944 года под Белградом, где русским удалось прорвать фронт и выдвинуться на двести километров в тыловую глубину. Тогда армейская группировка «Сербия», в которую входила их часть, была полностью разбита. То, что от нее еще оставалось, двинулось в направлении Будапешта.

Ну а теперь друзья застряли в средневековом городишке Познань, буквально в двух шагах от дома Фердинанда. Похоже было на то, что судьба посмеется над ними. Оба они будут похоронены под обломками разбитого форта. Семьи даже не узнают, каким образом их единственные сыновья приняли смерть. От сильных тренированных тел останутся лишь рваные куски плоти. Судя по тому, как долбила русская артиллерия, все шло именно к этому.

У Вальтера Заубера имелась младшая сестра, которой в этом году исполнилось девятнадцать лет, белокурая бестия с крошечными рыжими веснушками на курносом носу. Черт возьми, как хотелось бы Фердинанду прижаться к ее молодому жаркому телу, испытать его свежесть и упругость!

Их знакомство состоялось в канун 1943 года, на Рождество, когда друзьям удалось получить отпуск. Заубер пригласил Блауера к себе в Саар, самую маленькую территориальную область страны, находящуюся на границе с Францией и Люксембургом. Деревня, в которой проживала семья Вальтера, сплошь состояла из средневековых каменных строений. Фамильный дом возвышался на берегу озера Бостальзе, открывавшего всю прелесть спокойного отдыха у самой воды.

Но настоящим потрясением для Фердинанда Блауера стало присутствие в доме юной девушки по имени Жозефина, оказавшейся сестрой Вальтера. Очень быстро, уже через несколько дней между ними произошло объяснение, которое впоследствии позволило ему выжить в этой чехарде. С того самого времени Фердинанд всегда знал, что на границе Германии и Франции его ждет красивая девушка с французским именем. Конечно же, он далеко не Наполеон, но все-таки хотел бы однажды вернуться к своей Жозефине и остаться с ней навсегда.

Из облака пыли и дыма вырвался Вальтер Заубер и срывающимся голосом сообщил:

– Господин капитан, русские уже заняли половину крепости. Мы не можем выбить их гранатами, у нас их почти не осталось.

Перепачканный в кирпичной бурой пыли, с запекшейся кровью на правой щеке, Вальтер мысленно продолжал оставаться в гуще боя. Еще через минуту он вернется туда, где гибнут его солдаты, до конца исполнит свой офицерский долг и приказ коменданта.

Старинная дружба стерла скромную разницу в званиях, уравняла все прочие малозначимые знаменатели. Вне службы они обращались друг к другу по-приятельски, а вот на поле боя Вальтер оставался послушным подчиненным и доблестным воякой.

Решение созрело неожиданно.

– Нам не выбраться отсюда. Если мы станем сопротивляться и дальше, то погубим и себя, и всех своих людей, которые нам доверяют, – проговорил Блауер.

Затарахтели тяжелые минометы. Резкие громкие звуки ударили по барабанным перепонкам.

Вальтер облизал пересохшие губы. На его лице не дрогнул ни единый мускул. Он был хороший солдат, готовый принять любое решение своего командира.

– Что ты предлагаешь? – спросил Заубер.

– Нужно выбросить белый флаг. Мы сдаемся!

– Думаешь, они нас не расстреляют, когда возьмут в плен? – неуверенно спросил Вальтер и в упор посмотрел на друга.

Тот сделал то же самое и увидел в глазах Вальтера желание жить. Не просматриваемое со стороны, оно было для него очевидным. Парню очень уж не хотелось умирать в неполные двадцать пять лет. Фердинанд невольно подумал о том, что точно такое же желание Вальтер рассмотрел и в его глазах.

Капитан вдруг улыбнулся и сказал:

– Во всяком случае, у нас будет шанс уцелеть. Кажется, в роте кто-то говорит по-русски?

– Так точно, это унтер-офицер Ханс Пельцер.

– Вывесите белый флаг. Пусть унтер-офицер сообщит противнику, что наш гарнизон готов к сдаче.

– Слушаюсь!

– Впрочем, не нужно. Я сам выйду к русским с белым флагом. Солдаты достаточно рисковали.

Глава 20 Высокая награда Эрнста Гонелла

Вечернее совещание никак не начиналось. Генералы дожидались Адольфа Гитлера, делились мнениями о создавшейся обстановке. Все они вынуждены были признать, что ситуация на фронтах складывалась весьма скверно.

На Восточном фронте продолжались ожесточенные баталии. Фюрер приказал ввести в бой резервы, однако русские дивизии продолжали продвигаться к центру Германии и перемалывали целые армии. Война докатилась уже до Силезии, Богемии, Померании. Самые ожесточенные сражения проходили в Пруссии и в Венгрии. Верховное командование вермахта понимало, что если не принять каких-то кардинальных мер по сдерживанию Красной армии, то война вскоре перекинется в Западную Пруссию.

Общую обстановку усугубляло непростое положение на Западном фронте, в особенности на равнине между Аахеном и Трилом. Вследствие необходимости переброски Шестой танковой армии Зеппа Дитриха на Восточный фронт этот район был значительно ослаблен, что, разумеется, привело к наступлению англо-американских войск.

Через тридцать пять минут ожидания появился фюрер. Выглядел он бледнее обычного.

По традиции, заведенной им, о положении на Восточном фронте докладывал начальник штаба сухопутных войск Гудериан, на Западном – генерал-полковник Йодль. Характер войны на западе, где бои проходили сравнительно спокойно, и востоке, где русские продолжали занимать одну территорию за другой, сказывался и на общем настрое участников совещания. Дела на Восточном фронте они обсуждали горячо, чего не скажешь о Западном. Да и Гитлер к неудачам на Западном фронте относился куда более спокойно, чем на Восточном.

В этот раз на совещание был приглашен министр вооружения и военной промышленности Шпеер, который должен был доложить о проблемах в производстве вооружения.

Три года назад, будучи личным архитектором фюрера, он был назначен на должность рейхсминистра вооружения и боеприпасов вместо погибшего Фрица Тодта. Именно ему была поручена переориентация всей промышленности рейха на тотальную войну, с чем он успешно справлялся. Несмотря на перебои с сырьем, Шпееру удалось добиться значительного роста производства.

Одна из главных его концепций заключалась в том, чтобы активно использовать в военной промышленности труд подневольных рабочих, а также заключенных концентрационных лагерей. Тесное сотрудничество с Генрихом Гиммлером позволило ему во многом добиться своего.

– Начинайте, Шпеер, – произнес фюрер, едва шагнув в комнату для совещаний. – У нас не так много времени. Нам нужно заслушать доклады по другим вопросам.

Рейхсминистр подошел к доске, на которой были развешаны таблицы с данными о производстве вооружения, и заговорил хорошо поставленным голосом:

– Сейчас военные заводы Германии работают на полную мощность. Они производят вполне достаточно вооружения, необходимого для снабжения фронта. Но у нас есть одна большая проблема. Англо-американская авиация прекрасно осведомлена о расположении всех наших военных предприятий. Главным образом они стараются бомбить авиационные и нефтеочистительные заводы. За последние две недели воздушным атакам подвергались авиазаводы в Бремен-Хемелингене, Аугсбурге, Ростоке, а также в Винер-Нойштадте, изготавливающие реактивные истребители. Буквально вчера массированный удар был нанесен по заводам БМВ, выпускающим авиационные моторы. Бомбили шарикоподшипниковые заводы, расположенные в Регенсбруге и Швейнфурте. Про малые заводы, изготавливающие отдельные детали к самолетам, я уже не говорю, их много! Просто не хочу занимать ваше время. Англо-американская авиация и так уже нанесла нашей военной промышленности значительный ущерб, разрушила в числе прочих заводы Круппа в Эссене, автомобильные в Саксонии, топливные в Цайце и в Лейне. Крупные предприятия мы стараемся переводить в подземные помещения, как это было сделано в Винер-Нойштадте. Там есть огромные пещеры, в которых теперь расположены цеха. Но мы потеряли значительную сырьевую базу, поэтому не сумеем производить вооружения даже на уровне конца сорок четвертого года. К этому следует быть готовыми.

– Шпеер, в нашей промышленности не все так скверно, как вы тут нам обрисовали. Нам доподлинно известно, что англо-американцы совершенно не случайно бомбят именно авиационные заводы. Это одна из самых сильных наших сторон в войне против них. Но они не очень-то стремятся разрушать те предприятия, которые снабжают вооружением Восточный фронт. Так что у нас есть возможность выровнять ситуацию. У вас есть что сказать, Йодль? – обратился фюрер к генерал-полковнику.

– На Западном фронте значительно упала дисциплина. Особенно это касается тех частей, которые перебрасываются оттуда на Восточный фронт. Это самый настоящий страх перед тяжелыми боями с русскими. Мне известно немало случаев, когда при отправке войск на погрузочные пункты от своих частей отставали целые роты. Потом они спокойно сдавались в плен американцам или англичанам.

– Вину с предателей никто не снимает. Надо расстреливать изменников перед строем в назидание другим! У нас на фронтах немало примеров мужества, достаточно тех настоящих солдат, на которых следует равняться. – Гитлер немного помолчал и продолжил: – Я вот опоздал на полчаса. Мне принесли доклад о том, как сражаются наши доблестные части в Познани против семи отборных русских дивизий. Я поражаюсь мужеству и отваге наших людей. Комендант крепости настоящий солдат. Просто поразительно, как удачно он сумел организовать оборону против целой армии, у которой на вооружении и танки, и тяжелая артиллерия, есть и преимущество в людских ресурсах. А ведь значительная часть бойцов, обороняющих город, пришла из фольксштурма. Когда на нашу родину прорвались армады врагов, они стали настоящими солдатами. Вот пример подлинного героизма! Гудериан, подготовьте приказ о награждении генерал-майора Эрнста Гонелла. Рыцарский крест он заслужил по праву.

– Слушаюсь, мой фюрер!

– Передайте ему мое личное восхищение его офицерской доблестью и мужеством подчиненных.

Глава 21 Ночные разговоры

Два дня назад штаб Восьмой гвардейской армии переместился в двухэтажный особняк с толстыми стенами, через окна которого просматривалась южная сторона цитадели. Оперативная обстановка менялась едва ли не каждый час и требовала немедленной координации действий, а потому телефонные звонки не умолкали. В комнате, где размещались связисты, то и дело звучали позывные частей и соединений.

Немцы, засевшие в Познани, сдаваться не желали, отбивались, несмотря на свое тяжелое положение. Каким-то непостижимым образом гарнизон крепости находил в себе силы для дальнейшего сопротивления, а в некоторых районах даже переходил в контрнаступление.

Грамотные действия немцев указывали на то, что во главе обороны стоит крепкий штаб, умеющий вести боевые действия в пределах города. Это совершенно другая война, не та, которая ведется в чистом поле, требующая от бойцов специальных навыков.

Штурмовые мобильные группы показали свою эффективность. При поддержке пушек, которые буквально тащили на плечах, они пробивали коридоры в укрепленных районах, а то и просто в стенах домов, облегчали продвижение пехоты, следовавшей за ними неотступно.

Начальник штаба армии генерал-майор Белявский громко и рассерженно вдалбливал кому-то по телефону, что нужно в кратчайшие сроки овладеть районом Наромовице и не дать немцам проскочить через щель, образовавшуюся между нашими частями.

Его речь без конца заглушалась пальбой гаубиц, находящихся где-то неподалеку. Чуть севернее стукнул разок пулемет, заполнил паузу между залпами. Потом вновь раздался раскатистый голос генерал-майора Белявского. Начальник штаба был молод, энергичен, старателен. Самое главное состояло в том, что он обладал скрупулезностью, столь необходимой для штабного офицера.

Звонок по высокочастотной связи даже среди беспрестанного грохота показался Василию Ивановичу невероятно громким. Умолк и Белявский, в ожидании посмотрел на командующего. Не иначе как оттуда!

Василий Чуйков бережно поднял трубку.

– Слушаю.

– Это вам товарищ Иванов звонит, – прозвучал голос Иосифа Сталина, насыщенный мягкими грузинскими интонациями.

Верховный Главнокомандующий всегда говорил негромко. Даже в самые острые минуты разговора он никогда не переходил на повышенные тона, использовал для убеждения собеседника обширную эмоциональную палитру. При очных разговорах он подключал к делу взгляд, который говорил куда красноречивее самых содержательных и емких слов.

Иосиф Виссарионович нередко использовал псевдоним Иванов, полагал, что высокочастотная связь может прослушиваться. В действительности для такого суждения не было никаких оснований. Телефонисты хорошо знали свое дело.

Голос звучал спокойно, можно сказать, почти равнодушно, но в нем отчетливо различались металлические нотки, выдававшие напряжение Верховного Главнокомандующего.

Чувствительные мембраны ВЧ звучали громко, наполняли комнату столь знакомыми сталинскими интонациями. Генерал-майор Белявский поднялся, чтобы уйти и дать возможность командующему армией поговорить с товарищем Сталиным без свидетелей, но Василий Чуйков махнул ему рукой, давая понять, что тот может оставаться на месте. Возможно, что именно после этого разговора им придется подкорректировать план действий.

– Да, товарищ Иванов. – Командующий армией невольно поднялся.

– Когда думаете полностью овладеть городом?

Три дня назад генерал-полковник довольно обстоятельно докладывал товарищу Сталину об успехах штурмовых групп во время взятия фортов внешнего круга. И вот теперь новый звонок, что указывало, насколько важно для фронта овладение городом-крепостью Познань. Тут требовался предельно сжатый и объемный ответ. Иосиф Виссарионович хотел получить сведения из первых рук, но многословия не терпел.

– Три дня назад мы приняли капитуляцию от коменданта форта капитана Блауера. Он лично вышел с белым флагом. Днем позже был взят еще один форт, являющийся точной копией первого.

– Как вам удалось так быстро занять оба форта? Меня проинформировали, что они весьма крепкие, при их строительстве использовались самые современные материалы.

– Рецепт найден, товарищ Иванов. Бьем по крепостям снарядами повышенной мощности. Подтаскиваем батареи поближе и под прикрытием дымовой завесы расстреливаем стены прямой наводкой. Значительного опыта поднабрались штурмовые отряды. Они выбирают в обороне немцев самые уязвимые участки, пробивают их и дают возможность пехоте двигаться вперед.

– Какими районами города вы уже овладели?

– Это Марево, Миниково, Степанково, Швиерцево, Староленко. Немцы оказывают ожесточенное сопротивление, товарищ Иванов. В настоящую минуту идут тяжелые бои у городского стадиона и промышленных объектов. Немцы сосредоточили в этих районах значительные силы, большая часть из которых прибыла из цитадели.

– Комитет обороны прекрасно осознает, что в городе собраны крупные соединения немцев, прекрасно владеющие приемами уличного боя. Я бы хотел у вас поинтересоваться, реально ли взять город за десять дней?

Василий Иванович перевел взгляд на начальника штаба Белявского, слышавшего разговор до самых последних интонаций, и ответил:

– Предполагаю, что мы можем овладеть городом через три недели.

– Это слишком большой срок. – Голос Сталина был недовольным. – Мы не можем так долго ждать. В настоящее время складывается благоприятная ситуация на Одерском плацдарме. Мы намерены его расширить, а для этого нам нужно незамедлительно восстановить прямое железнодорожное сообщение с тылами. Это можно осуществить только в том случае, ессли город-крепость Познань станет нашим.

О положении на Одерском плацдарме генерал-полковник Чуйков был наслышан немало. Ночью 22 января к реке Одер, немного севернее Штейнау, вышел механизированный корпус. Он с ходу форсировал реку, на ее левом берегу захватил хорошо укрепленные трехэтажные долговременные оборонительные сооружения. Требовалось расширить плацдарм, включить в него Штейнау и Любен.

– Товарищ Иванов, Восьмая гвардейская армия делает все возможное для успешного овладения городом-крепостью.

– Постарайтесь взять Познань через десять дней.

Ответить генерал-полковник Чуйков не успел. Товарищ Иванов прекратил разговор.

Боевые действия к ночи малость утихли, но могли возобновиться с прежней силой в любую минуту. Безмолвия не было и сейчас. То там, то здесь колотила пулеметная очередь. Иной раз небо стремительно резали бронебойно-трассирующие снаряды.

Прохор Бурмистров расположился в казарменном помещении форта, где еще каких-то несколько часов назад находились фрицы, и вдруг подумал о том, что никогда еще на войне не чувствовал себя столь защищенным. В крепости они засели основательно. Немцам ее уже не отбить, по периметру выставлено крепкое охранение, расположены пулеметные точки.

Ординарец пробежался по крепости и выбрал для Бурмистрова самую приличную комнату, даже с некоторыми претензиями на изыск. На стоптанном полу лежал ковер, стены были украшены темно-синими обоями с каким-то замысловатым узором.

Оказалась, что эта комната ранее принадлежала коменданту форта капитану Блауеру, вышедшему к красноармейцам с белым флагом. В пылу сражения они едва не взорвали его гранатой, о чем он даже не подозревал.

Прохор уснул сразу, едва склонил голову на подушку. Не было ни грез, ни снов, ни образов, напоминающих какие-либо видения. Он просто рухнул в какую-то вязкую душную черноту, из которой не существовало выхода, и затаился в ней, где-то на самом донышке, отделился от всего того, что творилось снаружи.

А там уже опять протекал серьезный бой с применением тяжелой артиллерии. Советские пушки так неистово лупили по стенам соседнего форта, что вибрации потревоженного пространства отголосками добиралась и до временного пристанища командира инженерно-саперного штурмового батальона. Однако артиллерийские залпы совершенно не мешали ему. Напротив, они напоминали громовые раскаты, столь привычные в мирной жизни.

Но даже сейчас, находясь в глубочайшем забытьи, Прохор чувствовал, что в этот раз было что-то не так. Именно неосознанная тревога не позволяла ему отключить последнюю каплю сознания и окончательно провалиться в вязкую глубину сна. В нем, как это нередко бывает на войне, обострились все органы чувств, а инстинкты выживания находились на самой высшей точке. Он буквально физически чувствовал кривизну потревоженного пространства, указывающую на присутствие другого человека.

Одна половина мозга продолжала удерживать его в глубоком сне, убеждала в том, что по военным меркам он находился в полной безопасности. Другая столь же активно заставляла майора открыть глаза, предупреждала о возможной беде.

Мозг комбата каким-то непостижимым образом пробился через плотную пелену сна и безошибочно определил место, где находился какой-то человек. Теперь Прохор в этом уже не сомневался. Наконец-то он окончательно пробудился и открыл глаза. Рука майора потянулась к автомату, всегда находившемуся по правую сторону от него.

При свете тускло горящей коптилки Бурмистров увидел Веру, склонившуюся над ним. Она пытливо, с каким-то живым интересом, столь присущим женщинам, всматривалась в его лицо.

– Как ты меня напугал! – заявила Вера и невольно отшатнулась, увидев перед собой ствол автомата, дохнувшего на нее жженым порохом недавнего боя.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Бурмистров, приподнялся и сел рядом с ней на шинель, служившую ему и матрасом, и одеялом. – Ты ведь сейчас должна быть в полевом госпитале.

– Меня отпустили ненадолго.

– А где сейчас полевой госпиталь?

– Рядом. Размещен в одном из домов. Так спокойнее. Ты не ранен? – обеспокоенно спросила женщина, заметив на его лице следы запекшейся крови.

В памяти майора всплыли детали недавней рукопашной, произошедшей на верхнем этаже крепости. Переживания, вроде бы уже забытые, запрятанные в самые потаенные закоулки памяти, вдруг немедленно воскресли. Стоило Вере упомянуть о крови, и память угодливо подкинула ему картину недавно прошедшего боя, да еще в таких сочных картинках, что Прохор едва удержался от желания передернуть плечами.

В ближнем бою не существует более эффективного средства для поражения врага, чем табельный пистолет. Незачем подпускать противника к себе вплотную, его можно уничтожить на расстоянии. Но в тот раз во время выстрела патрон вдруг перекосился в патроннике, и вместо ожидаемого выстрела случилась осечка. А на майора уже летел долговязый жилистый немец с кинжалом в правой руке, с перекошенным от ярости лицом и с громким криком.

Рукоятью пистолета Бурмистрову удалось выбить у него из ладони клинок. Но фриц удержался на ногах, навалился на комбата всем телом и впился крючковатыми сильными пальцами в горло.

Прохор ощутил себя хищным зверем. Он вцепился зубами прямо в кадык врага, осознавая, что другого выхода, чтобы победить, у него не существует. Бурмистров почувствовал, как под его сжимающимися челюстями затрещала трахея. Прежде чем немец засучил ногами в конвульсиях, майор успел сполна испить вражьей крови.

Потом он долго мыл лицо и пил студеную воду, чтобы перебить приторный привкус человеческой плоти. От этих ощущений ему удалось избавиться только после того, как он выкурил едва ли не с полкило махорки. Во рту была такая горечь, что просто сводило скулы.

Как рассказать Вере об этом? Да и надо ли? Будучи военврачом, она, конечно, на фронте повидала всякого, через ее руки прошли сотни раненых. Но даже ей такие вот детали наверняка покажутся настоящим кошмаром.

Видимо, в его взгляде произошла какая-то перемена, не ускользнувшая от проницательной женщины. Вера, словно опасаясь чего-то дурного, слегка отстранилась от него.

– Брился я тут. Лезвие оказалось очень острым, вот и порезался, – постарался Прохор успокоить Веру.

Ее лицо, какую-то минуту назад официальное, строгое, стало прежним, по-девичьи мягким, что вызвало в душе Прохора прилив нежности к милой докторше.

Их встреча состоялась два года назад. Неожиданное знакомство переросло в нечто большее. Нельзя сказать, что он терял от нее голову, но облик этой девушки поднимал его настроение.

На войне у Прохора женщины были, причем немало. Ни к чему не обязывающие встречи, у которых не имелось никакого будущего. Сегодня ты здесь, а завтра можешь находиться в сотне километров от того места, где заночевал, просто пригрел случайную спутницу, подарившую тебе украдкой свою ласку и тепло. Всех их и не упомнишь.

На войне время протекает совсем не так, как в мирной жизни. Некоторые события, на первый взгляд кажущиеся несущественными, воспринимаются остро, а другие, которые, казалось бы, человек должен помнить всю жизнь, забываются едва ли не мгновенно. Ты прекрасно понимаешь, что сегодня живой, а завтра товарищи могут забросать твое холодное тело каменистой землей. И любовь, и смерть на войне тоже очень быстрые.

– Ты так и не научился врать. Мог бы придумать что-нибудь поинтереснее. Или ты свое лицо обиходишь выборочно? Здесь брею, а там нет? Щеки-то в колючках!

– Правда будет красноречивее всякой лжи. Ты в нее просто не поверишь, – проговорил майор, взял тонкие девичьи пальцы в свою ладонь, улыбнулся и добавил: – Что успел, то и побрил.

Усталость понемногу отступила. Мысли его стали предельно четкими, незатейливыми, далекими от романтики, каковые возникают у любого нормального мужика, когда он остается наедине с желанной женщиной. Да и откуда взяться романтизму, когда то справа, то вдруг слева, а иной раз с двух сторон одновременно рвутся тяжелые гаубичные снаряды.

– Я отпросилась только на полчаса. Мне нужно торопиться, – сказала она и вытянула узкую прохладную ладонь из его грубоватых крепких пальцев.

– Тогда зачем ты пришла? – Бурмистров не сумел сдержать разочарования.

– Хотела убедиться, что с тобой все хорошо, что ты не ранен.

Прохор неодобрительно покачал головой, поднялся и заявил:

– Зачем же так рисковать? Ты могла бы просто позвонить.

– Мне этого мало. Знаешь, я ведь никогда не видела тебя спящим, вот и посмотрела. Оказывается, ты такой смешной, когда спишь. Очень напоминаешь ребенка. Мне очень хотелось тебя приласкать или погладить. Признаюсь, я едва удержалась от желания.

– Если бы это случилось, то я бы не обиделся.

Вера порывисто поднялась.

– Мне пора! Ты не очень-то ко мне и прислушиваешься, но все-таки я тебя прошу, побереги себя. Мне без тебя будет очень плохо. – Она замолчала и уверенным шагом пошла к дверям, но у самого порога вдруг слегка замедлила поступь.

Бурмистров подумал, что вот сейчас девушка обернется и приветливо помашет на прощание рукой. Однако этого не произошло. Вера двинулась дальше.

Что тут еще сказать? Железная женщина!

Едва за старшим лейтенантом медицинской службы закрылась дверь, как в комнату по-кошачьи неслышно вошел ординарец и негромко позвал:

– Товарищ майор!

Прохор невольно вздрогнул, продолжая находиться под впечатлением от встречи с Верой. В этот раз девушка показалась ему немного иной. Она стала строже, что ли. Могла бы и уступить. Много времени такое занятие у них не отняло бы. Особенно если не думать об эмоциональной составляющей этого процесса. Но состоявшийся разговор душу царапнул, и сейчас ранка неприятно кровоточила.

– Петро, я ведь тебя и пристрелить мог, – заявил Бурмистров, прикурил и пыхнул дымом.

– За что, товарищ майор? – обиженно протянул ординарец.

– Со страха. А вдруг тут немец затаился? Ты думаешь, что если я под пули каждый день лезу, так ничего не боюсь. Ошибаешься. Мне тоже, как и всем другим людям, пожить хочется. Ладно, чего там у тебя?

– Командир дивизии вас вызывает.

– Сейчас подойду, – сказал Бурмистров. – Только сперва табачком немного заправлюсь. Имею полное право.

Когда он пришел сюда передохнуть, желания осматривать комнату у него не было. Устал так, что едва волочил ноги. А вот сейчас, пробудившись и немного отдохнув, Прохор не без интереса разглядывал свое новое жилище.

Бывший хозяин не лишен был эстетики и стену у окна оклеил агитационными плакатами, на одном из которых Бурмистров увидел Берлин с рейхсканцелярией, помещенной в самый центр композиции. Не удержавшись, Прохор подошел к плакату и долго рассматривал здание с колоннами. Где-то там должен был находиться Гитлер. Комбату даже показалось, что в одном из окон он рассмотрел его хищный и ненавистный профиль.

Докурив папиросу, Бурмистров с силой вжал окурок прямо в неясное очертание на плакате. Огненный ободок выжег на плотной глянцевой бумаге крошечное круглое отверстие, каковое бывает от пули. Пусть так оно и произойдет!

Прохор вдел руки в бушлат и вышел из помещения.

Штаб дивизии размещался в пристройке к форту, в которой когда-то находилось общежитие для немецких офицеров. Изыска особого тут не наблюдалось, но столы и стулья оставались целыми и находились на своих местах.

Генерал-майор Баканов устроился в большом помещении с выходом на западную сторону. Через окна-амбразуры просматривалось недавнее место сражения, большой двор, устланный битыми камнями. В самом его углу стоял изрядно прогоревший танк «Т‐34» с вывернутый башней. Досталось ему основательно. За воротами валялось немецкое орудие с помятыми колесами и разлохматившейся резиной.

В штабе собрались командиры подразделений. Лампа, висевшая над самым столом, работавшая от аккумулятора, бросала тусклый желтый свет на хмурые, сосредоточенные лица офицеров. На стене висела подробная карта города, захваченная в одном из фортов. Теперь такая же находилась наконец-то и в каждом подразделении.

– Наша первоочередная задача состоит в том, чтобы пробиться в район Ротай, – проговорил генерал-майор и обвел карандашом центральный район города, упиравшийся северной стороной в стены внутреннего обвода крепостей, а западной – в реку Варта. – С востока по улице Гетманской туда продвигается полк подполковника Крайнова. Однако на пути его следования, на пересечении Логенвег и Вальтгассе, в пятиэтажном кирпичном доме расположен сильный опорный пункт немцев. Подойти к нему они не позволяют, бьют из пулеметов со всех этажей шквальным огнем. Порядок действий у нас будет такой. Штурмовой батальон при взаимодействии с пехотой Крайнова прорывается к опорному пункту, подтаскивает к нему артиллерию и бьет прямой наводкой по несущим конструкциям. Если здание разрушится сразу, хорошо. Если не получится, то штурмовая группа захватывает его, уничтожает всех немцев, находящихся в нем, после чего дает возможность остальным частям пробиваться дальше, к центру города, в направлении крепостей «Раух» и «Астер», а также двух бастионов, располагающихся по обе стороны Варты. Что скажешь, майор? – Командир дивизии посмотрел на Бурмистрова. – По плечу такая задача?

С районом Ратай Прохор был знаком, дважды ходил в разведку, углублялся на несколько километров. Ему тогда удалось засечь замаскированные орудия, которые также были указаны на картах. Но командир дивизии не упомянул, что кроме основного опорного пункта по обе стороны от него стояли еще два хорошо укрепленных дома, не позволявшие взять его в кольцо. Штурм наверняка станет настоящим безумством. Весь батальон будет уничтожен еще на подступах к позициям фрицев.

– К дому просто так нам не подойти, а мое продвижение займет много времени. Есть смысл поступить иначе. Полк Крайнова может проникнуть в здание через подвалы, сообщающиеся с городской канализацией. Разрешите показать, где они находятся?

– Да, покажи.

Бурмистров поднялся, взял со стола синий карандаш, подошел к карте и начертил на ней три небольших крестика.

– Вот здесь расположены люки канализации, которая приведет Крайнова прямо в здание.

Баканов слегка нахмурился и пробурчал:

– Попробовать, говоришь. Это можно делать при игре в карты. Если расклад удачный и козырей на руках много, тогда твоя взяла! А нам нужно и дом взять, и личный состав сберечь. Козырей у нас немного, да и те слабенькие.

– Уверен, что получится! А я со своим батальоном выдвинусь на подмогу подполковнику Крайнову.

Генерал-майор размеренным неторопливым шагом подошел к Бурмистрову. Оба крепкие, высокие, внешне очень похожие.

Некоторые время они смотрели в глаза друг другу, потом Баканов сгреб майора в объятия, крепко стиснул его и сказал:

– Понимаю, что без риска тут не обойтись. Полевой артиллерией помочь не сумеем. Можем накрыть своих. Так что вам придется рассчитывать только на те стволы, которые вы приволочете сами. Но ты уж как-нибудь там поаккуратнее.

– Когда выходить?

– Сейчас! Хотелось бы взять укрепленный пункт в течение ночи. Я скажу Крайнову, чтобы шел к зданию по подземным переходам.

– Разрешите идти?

– Разрешаю.

Глава 22 Второй Сталинград

Вчерашним поздним вечером, 4 февраля, русскими был захвачен городской аэродром, располагавшийся к северу от крепости Виняры. Туда доставлялись необходимые грузы, прежде всего боеприпасы и медикаменты, оттуда эвакуировались раненые. Была оборвана последняя ниточка, связывающая Берлин с Познанью. Гарнизон города остался в полнейшей изоляции.

Надежда пробиться к Одеру, куда отступили основные части, тоже пропала. Русские взяли город в двойное кольцо, прорвать которое не представлялось возможным. Гарнизон могло спасти только чудо.

Потеря аэродрома для Эрнста Гонелла и его подчиненных мало что значила. Они были люди военные, давшие присягу на верность фюреру, и до конца исполнят свой долг. Их сопротивление будет еще более ожесточенным. Но вот судьба раненых, нуждавшихся в необходимом лечении, ставших предметом главной заботы, добавляла переживаний коменданту крепости.

Лекарств и перевязочных материалов становилось все меньше, а число раненых продолжало неуклонно увеличиваться, о чем прекрасно знали в Берлине. По ночам, рискуя быть сбитыми русскими зенитками, к городу пробивались отдельные самолеты и сбрасывали самые необходимые медикаменты на территорию цитадели, однако этого было крайне мало.

Теперь все силы русских были сосредоточены вокруг крепостей, постоянно подвергавшихся усиленному обстрелу. Особенно доставалось главной из них – Виняры.

Несмотря на значительное превосходство в боевой технике и в людях, русским удалось с большими потерями захватить лишь окраины. Красноармейцам приходилось штурмовать буквально каждый дом и этаж, продираться через укрепленные перекрестки, улицы и небольшие переулки. По ним стрелял буквально каждый камень. Ополченцы, жертвуя собой, палили из восьмидесятивосьмимиллиметровых гранатометов «Панцершрек» по танкам и самоходным артиллерийским установкам, не давали возможности штурмовым отрядам продвигаться в глубину города.

Сейчас на их пути предстал хорошо укрепленный район Ротай. Далее дорога шла к внутреннему обводу крепостей, к цитадели, возвышавшейся над городом огромной невозмутимой твердыней. Следовало сорвать планы русских, скорым порядком пересечь район Ротай и вплотную подобраться к цитадели.

Генерал-майор Эрнст Гонелл собрал оперативное совещание в крепости Виняры, где размещался штаб обороны города. На этом мероприятии среди прочих старших офицеров присутствовали командиры южного участка обороны майор Холдфельд, западного – майор Эверест, а также генерал-майор Маттерн, в недавнем прошлом комендант крепости Познань, а теперь заместитель такового. Несмотря на фронтовую обстановку, на полевом обмундировании этих господ не наблюдалось ни единого пятнышка. Видно было, что ординарцы основательно поработали щетками над их одеждой, вычистили ее от кирпичной пыли и грязи, чтобы они в подобающем виде предстали перед комендантом крепости.

– Господа офицеры, несмотря на все усилия, предпринятые нами, русским удалось прорваться к Ротаю. Всем вам прекрасно известно, что это центральный район города, – слегка простуженным голосом проговорил Гонелл. – Сейчас их дальнейшее продвижение сдерживает опорный пункт, расположенный на перекрестке Лихтенштейнгассе и Лангштрассе. – Генерал-майор показал карандашом на карте пятиэтажный дом, прикрытий со всех сторон уличными баррикадами. – Мы должны организовать контратаку и вытеснить русских со всех территорий, которые они заняли ранее. Предлагаю начать вот с этого углового дома на Логенвег и Вальтгассе. Три часа назад русским удалось через подвалы проникнуть в это здание, выбить оттуда роту капитана Хофера и захватить все этажи. Капитан получил подкрепление из цитадели и попытался атаковать русских, но, к сожалению, безуспешно. Их контрудар был отбит. Хофер получил смертельное ранение и час назад скончался в госпитале. Этот дом нам нужно отбить. Как это сделать? Пробиваемся через улицу Карлштрассе. Она практически не охраняется русскими. Там есть только один их взвод, контролирующий переулки. Сразу после артобстрела захватываем дом, закрепляемся, бьем прямо в тыл русским и освобождаем весь район Ротай. Как ваша материальная часть, господин майор? – Эрнст Гонелл посмотрел на майора Миллера, командовавшего артиллерией, расположенной в южной части города. – В каком состоянии находятся самоходные гаубицы и танки?

– Вчера были подбиты три легких самоходных гаубицы. Сейчас они находятся в ремонте, уверен, что к вечеру будут в строю. Четыре потеряны безвозвратно. Шесть самоходных орудий находятся на позициях. Три танка оборудованы под постоянные огневые точки, а две «Пантеры» и «Тигр» защищают юго-западный район города. В запасе еще восемь тягачей и десять грузовиков, предназначенных для подвоза личного состава и боеприпасов.

– Половины перечисленной техники вполне достаточно, чтобы поддержать три пехотных роты. Еще нам поможет дивизион капитана Розенберга. Операцию предлагаю начать в двенадцать ноль-ноль. – Гонелл посмотрел на часы. – Сначала дивизионная артиллерия и легкие самоходные гаубицы открывают огонь по всем этажам здания. После получасовой артподготовки пехотные роты прорываются с наименее защищенных сторон, то есть с севера и с запада, на первый этаж здания. После зачистки первых трех этажей закрепляемся на позициях. Грузовые машины подвозят для усиления атаки дополнительные резервы из пехотного полка подполковника Шварца. – Генерал-майор перевел взгляд на осанистого молодого офицера и продолжил: – Затем с помощью орудий уничтожаем русских на двух верхних этажах здания, а пехотинцы зачищают их полностью. В каждой роте необходимо создать подразделения, вооруженные панцерфаустами. Они должны быть мобильными, хорошо укомплектованными и находиться под надежной защитой автоматчиков.

– У нас имеются ополченцы, которые очень хорошо подготовлены к стрельбе из панцерфаустов.

– Хорошо. Привлекайте ополченцев, членов «Гитлерюгенда», всех тех, кто будет нам полезен. Главное, остановить русских. А теперь по местам! Через полчаса начинаем артподготовку.

Угловой дом на пересечении Логенвег и Вальтгассе, захваченный подполковником Александром Крайновым несколько часов назад, занимал очень выгодное положение в районе. Удачный круговой обзор позволял контролировать оттуда соседние переулки. С него хорошо просматривались все этажи немецкого опорного пункта, расположенного на перекрестке Лихтенштейнгассе и Лангштрассе, всего-то в сотне метров.

Каждое окно этого здания, ощетинившееся пулеметным стволом, выглядело непреодолимой преградой. Взять его будет очень непросто.

Пока установилось затишье. Немцы чего-то выжидали.

На пятом этаже подполковник организовал наблюдательный пункт. Наблюдатели, находящиеся здесь, отслеживали всякое движение в направлении дома.

Подполковник Крайнов через перископ внимательно наблюдал за опорным пунктом, заметил там какую-то суету. От его пытливого взгляда не ускользала ни одна мелочь.

Несколько дней назад ему исполнилось двадцать пять лет. Подполковничьи погоны на плечи его нисколько не давили, оказались вполне впору. Не каждый день можно повстречать человека, занимающего такую должность в столь молодом возрасте. Это был тот самый случай, когда командование доверило вчерашнему командиру взвода целый полк и не ошиблось в своем решении. Назначение было под стать его немалому росту и очень шло к привлекательному мужественному лицу.

Таких старших офицеров к концу войны становилось все больше. Именно они ковали победу. Оставалось только удивляться, откуда появлялись такие самородки. Немцы каждый день вышибали их артиллерийскими залпами, выкашивали свинцом из пулеметов, а они словно грибы после дождя пробивались отовсюду, и ряды их становились все плотнее.

Крайнов был значительно моложе майора Бурмистрова, но держался так уверенно, как если бы добрую часть жизни носил звание старшего офицера. Вот из таких каленых экземпляров получаются крепкие генералы, которых любят не только офицеры, но и простые солдаты за простоту в общении и за умение быть строгими, но справедливыми. В армии немало правильных командиров, но для импульсивной молодости такие качества не особо характерны.

С обязанностями командира полка Крайнов справлялся блестяще, как если бы за его плечами была военная академия. И уж тем более никак нельзя было подумать, что перед самой войной он окончил Ярославское военно-хозяйственное училище и начинал офицерскую службу на тыловой должности начальника склада.

– Кажется, готовятся к артобстрелу, – произнес подполковник, разглядывая в перископ узенькое окно укрепленного пункта. – Приказываю быть готовым! В укрытие!

– Есть! – отозвался заместитель и дважды прокрутил ручку аппарата, чтобы передать приказ командира полка.

Сложно было сказать, по каким таким внешним признакам, не считая обычного перемещения в окнах, Крайнов определил подготовку к артобстрелу, но вывод его был верен. Уже через несколько минут немцы шарахнули по нашим позициям пристрелочной зажигательной миной. Они тут же внесли поправки в прицеливание, а далее открыли интенсивный огонь. По дому, занятому красноармейцами, ударили артиллерийские снаряды, густо и часто зацокали разорвавшиеся мины. Внутри здания хлопали разрывы. По сторонам разлетались осколки битого кирпича, вместе с остатками стекол вылетали оконные рамы.

Окружающее пространство наполнилось режущими звуками пролетающих снарядов, бабаханьем, хлопками. Приторно пахло паленым тротилом, воняло жженым порохом, едкий дым выжигал солдатам глаза. Дом то и дело сотрясался от ударной волны, осыпался кирпичной кладкой, брызгался колющими каменными осколками, расшатывался, ронял бетонные плиты и перемычки, но терпеливо выдерживал удары судьбы. В стойкости ему отказать было никак нельзя.

Минометный обстрел производился откуда-то из глубины жилых кварталов. Били несколько расчетов, с такой интенсивностью, что никто не мог поднять головы. Со стороны, наверное, казалось, что после такого опустошительного обстрела все живое будет уничтожено, но солдаты, привыкшие к войне, знали немало способов, позволявших им уцелеть даже в самом плотном минометном огне. Они забирались в узкие земляные норы, втискивались в щели, заползали под плиты.

Майор Бурмистров приподнялся и быстро определил, что минометный огонь велся как со стороны цитадели, так и из-за укрепленного пункта, расположенного поблизости. В тридцати метрах от него разорвалась очередная мина. Она вырыла небольшую воронку, густо разбросала вокруг себя массу осколков, большая часть которых угодила в железобетонную плиту, за которой прятались четверо пехотинцев.

До майора долетел небольшой осколок, не сильно скользнул по каске и зарылся в землю, смешанную со снегом. Прохор невольно пригнулся еще ниже.

Немного далее разорвалась фугасная стодвадцатимиллиметровая мина, разрушила укрытие, сооруженное наспех. Во все стороны полетели обломки расколоченной деревянной плиты, фрагменты человеческих тел.

Бурмистров запоздало вжался лицом в побитую землю, курившуюся самоварным дымком, молясь о том, чтобы мина не разорвалась рядом. Тогда не останется никакой надежды на спасение. Тело разорвут металлические осколки.

Осторожно, стараясь не угодить под интенсивный обстрел, Прохор отполз к поваленному дереву и затаился за его могучим стволом. Он тут же услышал нарастающий свист летящей мины и невольно напрягся, понимая, что через мгновение случится взрыв. Майор не ошибся! Мина грохнулась оземь где-то метрах в тридцати впереди, на расстоянии сплошного поражения. Ствол осыпали осколки. Не откатись он за дерево, так и сгинул бы в далекой польской сторонушке.

«Не исключено, что в следующий раз мина разорвется где-нибудь позади, и моя спина окажется в зоне поражения», – подумал Бурмистров, слегка приподнял голову и стал подбирать подходящее место для укрытия.

Он дождался перерыва между обстрелами и скатился в воронку, наполненную вязкой холодной серой жижей.

Подполковник Крайнов благополучно прошел по подземным переходам и в коротком бою занял дом, стоявший на перекрестке Логенвег и Вальтгассе, о чем сообщил по рации Бурмистрову. Теперь на очереди был опорный пункт на пересечении улиц Лихтенштейнгассе и Лангштрассе, который им предстояло брать вместе.

Предстоящий штурм был сорван немецким минометным и артиллерийским обстрелом.

Бойцы инженерно-саперного штурмового батальона заняли передовые позиции и стали подыскивать подходящие укрытия, где можно было бы затаиться. Одни попрятались в земляные щели, другие скрючились в воронках. Были и такие работяги, которые успели вырыть зигзагообразные окопы, весьма эффективное средство против мин. Они залегли в них и терпеливо дожидались, когда закончится вся эта симфония.

В какой-то момент наступила тишина.

«Неужели они отстрелялись?» – подумал Бурмистров, слегка приподнял голову и вдруг увидел, как к дому с двух сторон, перебегая от одного укрытия к другому, двинулись в атаку немцы.

Их было много, не менее трехсот человек. Двигались они грамотно и сноровисто, опасались угодить под встречную снайперскую пулю.

В какой-то момент Бурмистров осознал, что немцев уже не остановить. Они успели проникнуть в переулки, заняли территорию, прилегающую к ним, вплотную подошли к дому и готовы были ворваться внутрь. Сейчас фрицы пойдут в лобовую атаку!

– Немцы! – выкрикнул Бурмистров. – Отходим!

Как-то неожиданно со всех сторон затарахтели автоматы, отрезая немцам возможность ворваться в здание. Вот два их солдата заприметили пробоину на первом этаже и попытались пробраться внутрь, но были скошены встречной очередью из «ППШ».

В какой-то момент нежданное наступление немцев притормозилось. Сверху, давая красноармейцам возможность для отхода, в противника полетели дымовые шашки.

Бойцы отходили под прикрытием дымовой завесы. Дым едко вонял, валил густо, тяжелыми темно-серыми клубами стелился по земле, заполнял собой все неровности.

Немцы продолжали наседать на тех немногих советских бойцов, которые оставались в охранении. Неподалеку от Бурмистрова разорвалась ручная граната. В крошечном окопчике, вырытом наспех, погибли два бойца. У самого его уха злобно свистнула пуля и ударилась в кирпичную стену, брызнувшую крохотными буроватыми каменными осколками. У лица комбата испуганно прошелестел легкий ветерок, остужая кожу.

За бледно-серой стеной дыма майор Бурмистров рассмотрел наступающих немцев, продолжавших двигаться с двух сторон. Они отрезали отход нескольким красноармейцам, оставшимся перед домом.

Только теперь Прохор увидел Михаила Велесова, отступавшего через ворота вместе со своим взводом. Теснимые подразделением немцев, раза в три превосходящим их по численности, разведчики отступали без спешки, высматривали подходящие укрытия.

В какой-то момент Велесов замешкался. Он оставался на открытой местности уже пару секунд. Это целая прорва времени. Его с избытком хватит на то, чтобы подстрелить безумца.

Внутри у Бурмистрова все сжалось от дурного предчувствия. Вот сейчас Михаил рухнет на землю с распластанными по сторонам руками. На какое-то мгновение Прохор позабыл о себе, ожидая худшего. Тотчас злобным предупреждением в бронированную пластину стукнул крошечный осколок мины, потерял былую силу, упал на кусок металлического листа и звякнул там, под ногами.

Бурмистров спрятался за кусок стены, в которую тут же яростно застучали пули. Велесова уже видно не было. Исчезли и те бойцы, которые находились рядом с ним. Неужели полегли? Вот так, от одной очереди? Да, такое нередко случается на войне. Сгущающийся туман забрал то немногое, что еще оставалось: разбитый угол здания, опрокинутый сгоревший грузовик, трупы своих и чужих, лежавшие в самых неестественных позах.

Но уже в следующее мгновение Бурмистров увидел Велесова. На какой-то миг тот задержался у обломка стены, а потом исчез в чернеющем проеме разбитого дома.

– Товарищ майор! – через треск автоматных очередей услышал Бурмистров голос Петра. – Давайте к воротам!

Где-то в самой середине клубков тумана раздался взрыв наступательной гранаты. Несколько темных фигур, завернутых в плотную хмарь, словно в саван, разлетелись по сторонам. Тяжелые пласты дыма, потревоженные взрывной волной, колыхнули взлохмаченными краями, как потревоженная вода над головой утопленника. Теперь от целостной картины сражения остался всего-то небольшой фрагмент – разбитая гаубица с вывернутым стволом.

– Отходите! Я прикрою! – выкрикнул Бурмистров своим солдатам, продолжавшим отстреливаться.

Ему ясно было, что так долго продолжаться не может. Сейчас немцы сомнут, раздавят, разорвут на куски.

– Товарищ майор, вы идите, мне сподручнее, – запротестовал ординарец.

– Петро, никаких но, – выкрикнул Бурмистров.

Тут двор вдруг прорезала длинная автоматная очередь. Командир инженерно-саперного штурмового батальона в ответ ударил короткой, но прицельной, угодившей прямо в грудь фрицу, вышедшему из дыма. Он даже услышал звук пули, ударившей по ребрам. Другая попала в плечо, сорвала небольшой кусок ткани.

Периферическим зрением Прохор отметил, что его бойцы уже вошли в ворота. Теперь они прикрывали отход командира, лупили сквозь туман по едва приметным силуэтам. Майор дал длинную очередь по тем немногим фашистам, которые попытались увязаться за ним. Он тут же воспользовался коротким затишьем, проскочил в широко распахнутые ворота и спрятался за толстыми металлическими пластинами.

Через рассеивающийся дым ему было видно, что к немцам по переулкам подходит усиление. С их стороны прилетела дымовая мина. Площадка перед домом сразу была залита удушливым непроглядным маревом.

Майор Бурмистров поменял пустой магазин на полный и всадил длинную очередь в самую гущу дыма, где по его предположению должны были скрываться немцы.

К нему подполз вестовой командира полка и прохрипел:

– Товарищ майор, приказ подполковника Крайнова отходить в здание!

– Где он сам? – спросил Бурмистров, продолжая вести огонь.

– Держит позицию с другой стороны дома. Нам не устоять здесь. Перебьют всех как куропаток.

– Передай ему, что попробуем удержаться. Займем верхние этажи, но из здания не уйдем.

– Понял, – ответил посыльный и ящеркой вкрутился в дым.

Немцы, штурмовавшие здание двумя группами, будто бы клещами сжимали тех немногих красноармейцев, которые еще оставались снаружи. С каждой секундой натиск фашистов становился все невыносимее.

Подполковник Крайнов с несколькими солдатами занял позицию у самого входа. Дело дважды доходило до рукопашной. В первом случае немцы были выбиты за пределы двора. Во втором они подключили резервы, проникли в задние, соорудили из вешалок и столов нечто вроде баррикады и закрепились за ней, в холле.

Командиру полка стало ясно, что немцы не остановятся на достигнутом и будут двигаться дальше. Они собирались вытеснить русских не только из этого здания, но и со всего района, подтянули артиллерию и стали в упор расстреливать первые этажи. Осажденные красноармейцы отчаянно отстреливались от наседающих фрицев. Возрастало число убитых и раненых. Крайнов отдал приказ занять два последних этажа и закрепиться там.

Бойцы скидывали в проходы столы со стульями, лестницы задвигали шкафами, стягивали все это мотками колючей проволоки, каковой в здании оказалось немало. Пулеметные расчеты заняли позиции в проемах дверей и на лестничных площадках. Над ступенями и на перилах красноармейцы повесили растяжки и затаились, поджидая немцев. Предстоящая ночь обещала быть жаркой, пережить которую суждено не каждому.

Подполковник Крайнов связался по радио с командиром дивизии.

– Как у вас там? – с тревогой спросил генерал-майор Баканов.

– Закрепились на четвертом и пятом этажах, товарищ генерал-майор. Будем держать оборону. Десять минут назад наблюдали, как к немцам подошли дополнительные силы, приблизительно батальон. Я уверен в том, что они будут штурмовать здание.

– Дом не сдавать! – приказал командир дивизии. – Вашему полку глубже других удалось вклиниться в оборону немцев. От вас самый короткий путь к цитадели. Сумеете продержаться ночь?

– Попробуем, – не очень уверенно ответил Крайнов.

– Помочь вам сейчас я ничем не могу. Немцы окружили ваше здание двойным кольцом. Но думаю, что за ночь эту проблему мы сумеем решить и пробьем в их обороне коридор. Как у вас с боеприпасами?

– Пока что имеются. Патроны экономим.

– Держитесь. Сейчас немец атакует по всему городу. Под огнем все полки и дивизии. Особенно туго приходится в районе Ротай. Даже непонятно, откуда у них силы берутся для сопротивления. Такая пальба только в Сталинграде могла быть.

– Продержимся, товарищ генерал-майор, – проговорил подполковник Крайнов, полностью убежденный в том, что так оно и будет.

Глава 23 Трудная ночь

Свой наблюдательный пункт генерал-майор Эрнст Гонелл перенес поближе к опорному, в соседний неприметный дом, с верхнего этажа которого прекрасно просматривались все подступы к позициям русских, и можно было верно оценивать сложившуюся ситуацию. Стараясь переломить ход боя, он каждый час связывался с цитаделью, где находился главный штаб обороны, и корректировал атаку.

Эрнст Гонелл смотрел в окна наблюдательного пункта, расположенного на последнем этаже здания, и старался угадать действия русских. Под натиском превосходящих сил немецкой пехоты они покинули три первых этажа и рассредоточились на двух последних, заполнили проходы и лестничные площадки шкафами, комодами, тумбочками, обломками стен, бетонными плитами, всем тяжелым и емким, что находилось в здании.

Выкурить их оттуда будет непросто. Но другого выхода не существует. «Иначе они очень скоро выйдут к стенам цитадели», – подумал генерал-майор.

В течение последующих шести часов позиции русских обстреливала артиллерия. Пехота несколько раз предпринимала попытки выбить их из здания, но всякий раз наступление захлебывалось. Самое большее, что удалось сделать в одной из контратак, так это захватить один пролет, предварительно разметав из гранатометов нагромождения мебели и ящиков, задерживавших продвижение.

Еще через полчаса сумерки начнут густеть, потом наступит беспросветная ночь. Русских следовало выбить из здания до рассвета, когда их полки будут атакованы одновременно по всему городу.

Эрнст Гонелл продолжал усиливать контратаку. Опорные пункты немцев были растянуты вдоль фронта наступления русских. Из резервов он смог выделить два пулеметных взвода и противотанковую роту. Из цитадели подошли три пушки калибра сто пятьдесят миллиметров, а также два пехотных взвода, имеющие в наличии мощное оборонительное вооружение – тяжелые пулеметы на лафете.

Силы русских не беспредельны. Они должны дрогнуть. Если не удастся выбить их из здания в течение ночи, то утром к ним подойдет подкрепление, и тогда противостоять им станет значительно труднее.

Но русские будто бы обрели бессмертие. Они не обращали внимания на шквалы пулеметного и автоматного огня, залпы артиллерии, наплевали на обвалившуюся кровлю, продолжали держаться за два этажа так, как если бы в них был заключен смысл их собственного существования.

«Именно в этом месте, на небольшом пятачке, в данный момент решается исход войны, – подумал генерал-майор. – Я просто обязан задержать русских здесь, в Познани, не пустить их на Одер, куда они стремятся, где создают крепкий плацдарм для дальнейшего наступления на Берлин. В этом случае фюреру хватит времени на то, чтобы подтянуть резервы и остановить советские танковые армады. Потом немецкому командованию удастся заключить перемирие с американцами и англичанами.

Если у меня все-таки не получится задержать колонны русских между двумя переулками, где продолжает держать оборону многоэтажный пункт, то уже через несколько дней они начнут штурмовать цитадель. Это означает, что через Познань каждые сутки будут проходить к Одеру восемьдесят эшелонов, нагруженных вооружением и боеприпасами. Русские смогут расширить плацдарм, не позволят нам собрать силы для решающего сражения. Сколько же тогда в этом случае продержится армия? Полгода? Или пару месяцев?»

Наступил последний час перед глубокими сумерками. Гонелл медлил. Ему казалось, что бой развернулся уже на пятом этаже, где русские сумели выстроить непреодолимую преграду из шкафов и прочей мебели. Но еще через несколько минут из штаба батальона ему сообщили, что волна сражения застряла где-то между третьим и четвертым этажами. Без основательного подкрепления продвинуться выше не получится.

Он поднял трубку телефона, напрямую соединяющего его с цитаделью, и услышал слегка взволнованный голос заместителя:

– Генерал-майор Маттерн у аппарата.

Эрнст Гонелл заменил генерала Маттерна на посту коменданта крепости сразу с подходом к ней танковых колонн русских. Маттерн, назначенный на данную должность год назад, воспринимал ее как вершину своей военной карьеры, надеялся, что с этого спокойного места, расположенного вдали от фронта, сможет уйти в отставку. Но все оказалось совершенно иначе. Так уж вышло, что именно здесь развернулось одно из главных событий текущей войны, от которого зависела не только его личная судьба, но, быть может, и участь всей Германии.

Эрнст Гонелл испытывал к бывшему коменданту крепости некоторое снисхождение, хотя не показывал его ни намеком, ни взглядом, ни тем более словами. Он держался с ним ровно, почти на равных. Как-никак, оба они носили генеральское звание. Но Гонелл всякий раз невольно сдерживал улыбку, когда Маттерн шел по городу и торжественно, как нечто особенно ценное, нес перед собой выпирающую бездонную утробу. Выглядел он по меньшей мере комично. Генеральский мундир, даже сшитый на заказ, выглядел на его фигуре мешковато и собирался по бокам в некрасивые широкие складки. Генерала Маттерна можно было бы представить добродушным лавочником, стоявшим за прилавком с кусками нарезанного мяса, в крайнем случае пожарным, но уж никак не кадровым военным. Мундир смотрелся на нем как самое настоящее недоразумение.

– Это комендант города Гонелл. Направьте к объекту сорок три, на перекресток улиц Логенвег и Вальтгассе, дополнительный взвод минометчиков.

– Господин генерал-майор, боюсь, что мы не сумеем этого сделать. Людей у нас немного. Если их забрать с других участков, то русские сумеют прорвать нашу круговую оборону, – словно извиняясь, проговорил Маттерн.

Этот толстяк, наслышанный о богатой военной биографии Эрнста Гонелла, безоговорочно принимал его лидерство и смел возражать только по телефону.

– Возьмите взвод автоматчиков из моего личного резерва и усильте его отделением панцерфауст. Без них нам русских не выкурить.

– Слушаюсь! – обреченно проговорил генерал-майор Маттерн.

Он буркнул что-то еще, но Эрнст Гонелл посчитал, что разговор исчерпан, и небрежно положил трубку.

Глава 24 Просили продержаться

Штурм верхних этажей немцы начали с минометного обстрела. Красноармейцам оставалось только укрыться где-нибудь за бетонной плитой и вслушиваться в нарастающий свист мин. Рванет сбоку, осыплет перекрытие мелкими минометными осколками. Солдат всякий раз невольно стиснет зубы и отметит, что в этот раз ему тоже очень повезло.

Осколки разорвавшейся мины в силу неправильности своей геометрической формы обладали непредсказуемой траекторией полета, попадали порой в самые недоступные и закрытые места. Их способность отскакивать от стен значительно усиливала поражающий эффект. Подполковник Крайнов не однажды отмечал, что осколки распарывали на нем телогрейку даже тогда, когда он прятался от взрыва за стеной. Ему оставалось только удивляться мудрености их полета.

Он решил, что немцы предпримут атаку сразу после артобстрела, усилят свои передовые ряды подразделением автоматчиков. Так оно и произошло.

Сразу после последнего залпа на уровне четвертого этажа прозвучал отчаянный крик караульного:

– Немцы!

Раздалась хлесткая очередь из «ППШ», а за ней громкий разрыв гранаты фаустпатрона, крепко тряхнувший межкомнатные перегородки. Почти одновременно по всему длинному зданию на уровне четвертого этажа жахнули еще несколько разрывов, сокрушая баррикады и металлические нагромождения, находившиеся на лестничных пролетах и площадках.

В какой-то момент подполковнику показалось, что межэтажные перекрытия не выдержат насилия и обрушат бетонные плиты на головы его солдат. Но нет, дом стоял крепко, мужественно встречал железо, начиненное тротилом.

Оглушающий грохот автоматных и пулеметных очередей заполнил все пространство. Разрывы стали раздаваться все чаще, заставляли дрожать пол и стены. Помещения заполнялись едким дымом и поднятой пылью.

– Всем вниз! – прокричал Крайнов. – Не давайте немцам прорваться на этажи!

Командир полка, сопровождаемый ординарцем, метнулся к лестнице, где уже завязался ожесточенный бой. Группа из десяти бойцов, прижавшись к стенам, отстреливалась от наступающих автоматчиков и фаустников.

С северной стороны громыхнула немецкая стопятимиллиметровая безоткатная пушка. Холл заполнился дымом. Взрывная волна раскидала по стенам несколько замешкавших стрелков. Раскуроченную мебель побило множество осколков.

Подполковник Крайнов увидел немца, показавшегося в лестничном пролете, дал по нему короткую очередь и невольно стиснул зубы. Он успел заметить, как короткие злобные фонтанчики брызнули над головой фрица, не причинив ему вреда.

Дальше что-то оглушительно шарахнуло. В щепки разлетелся громоздкий шкаф, загораживающий лестницу. Путь на четвертый этаж был открыт. Немцы увидели это и усилили атаку.

Но не тут-то было. Один из советских бойцов швырнул на лестничную площадку лимонку. Граната сперва закрутилась на каменной плитке в смертельном танце, а потом вдруг с металлическим зловещим стуком стала скатываться по ступенькам.

Это зрелище буквально заворожило подполковника. Он поймал себя на том, что не в силах оторвать взгляд от чугунного куска металла, начиненного взрывчаткой. Крайнов знал, что через какую-то секунду граната разорвется на тысячи больших и малых осколков, которые уничтожат все на расстоянии двух десятков метров от места взрыва. Но к своему ужасу он вдруг понял, что не способен даже шагнуть в сторону.

Вдруг кто-то грузный, не считаясь с офицерским чином, толкнул его за стену, а потом отчаянно, пронзительно выкрикнул:

– Ложись!

Вместе со взрывом, переломавшими перила, в стену злобным роем ударили раскаленные осколки. На плечи и голову командира полка посыпались остатки штукатурки, какой-то ветхий мусор. С дребезжанием упало рядом помятое ведро, невесть откуда взявшееся, и покатилось по бетонному полу.

– Товарищ подполковник! – К Крайнову подскочил командир штурмового батальона майор Бурмистров. – Немцы прорвались с западной стороны по пожарной лестнице. У нас недостаточно сил, чтобы отбить контратаку.

– Сколько их?

– Около пятидесяти человек.

– Возьми из резерва взвод автоматчиков. Не дай им пройти! – выкрикнул подполковник Крайнов.

– Есть! – ответил командир батальона, пригнулся, чтобы не угодить под выстрелы, и устремился к западному входу.

Немцы напирали со всех сторон, число убитых и раненых красноармейцев быстро возрастало. Самое скверное состояло в том, что невозможно было помочь беднягам, лежавшим на ступеньках и лестничных площадках раненым. Оставалось только слушать их стоны, звучавшие порой совершенно невыносимо.

На какое-то время натиск немцев ослабел. Взвод автоматчиков сработал неплохо, потеснил их. Установился баланс, который мог сохраняться достаточно долго. Шло нечто вроде позиционного сражения в пределах одного дома.

Но немцам этого было явно недостаточно. Уже в следующую минуту их натиск усилился. Они были полны решимости занять весь район, вот только на пути у них стоял ничем не примечательный пятиэтажный дом.

Немцы напирали. То и дело в разных частях здания раздавалась пальба. Фаустпатроны без труда пробивали самые толстые стены. Их применение приводило к немалым разрушениям.

Раненых, которых становилось все больше, красноармейцы спрятали в углах небольшой комнаты, за тремя бетонными стенами. Подступы к ним караулило отделение автоматчиков.

Вот уже стало вечереть. Бойцы продержались почти сутки, а помощи никакой так и не получили.

Их соседям тоже приходилось несладко. Развернулись уличные бои, перевес в которых был пока на стороне немцев. Любое здание являлось крепостью. На каждом перекрестке стояли пулеметы или зенитки. Из проемов окон выпирали трубы фаустпатронов.

На помощь извне красноармейцам рассчитывать пока не приходилось. Самое скверное состояло в том, что им катастрофически не хватало патронов. Скоро наступит минута, когда их не станет совсем.

В короткое затишье, прерывавшееся порой отдельными очередями, подполковник Крайнов собрал оперативное совещание в небольшом закутке наблюдательного пункта.

– Боеприпасов много? – осведомился он.

– Бережем как можем. У каждого по два магазина на автомат, не больше, – высказался за всех майор Бурмистров. – Еще один интенсивный бой выдержим. Дальше придется биться с немцами врукопашную.

– Позиции сдавать нам нельзя, это приказ командира дивизии. Да и как это будет выглядеть сейчас, когда мы уже столько наших товарищей потеряли? Есть ли у кого предложения по поводу пополнения запасов боеприпасов?

– А способ тут один, товарищ подполковник, – ответил Бурмистров. – Уже испытанный в Сталинграде. Пропускаем немцев вперед на наш этаж, потом ударяем им в спину и забираем оружие.

Подполковник Крайнов одобрительно кивнул. Сухие щеки командира полка поросли трехдневной щетиной, что добавляло ему мужественности. За последние сутки Крайнов еще более укрепил свой авторитет как командир. Он старался быть там, где особенно жарко, умел руководить людьми, при этом соблюдал деликатность, не особо присущую молодости.

Подполковник Крайнов посмотрел на офицеров. Двумя батальонами вместо капитана и майора командовали теперь старшие лейтенанты, всего-то на год-другой моложе его самого. Ротами руководили лейтенанты, взводами – сержанты. Не было ни возможности, ни сил, чтобы горевать о павших. Все потом, и слезы, и радость. Сейчас главное – выполнить поставленную задачу и при этом уцелеть.

– Вижу, что мы думаем в одном направлении. У меня есть план. Пропускаем немцев после короткой перестрелки одновременно в правое и левое крыло здания. Роль наживки справа я возьму на себя, привлеку автоматчиков, а слева давай ты, Прохор, со своими людьми. Когда мы их увлечем в самый дальний конец коридора, другие выскочат из закрытых помещений и ударят им в тыл. Вот таким образом мы достанем и патроны, и вооружение. Поставим засады на лестницах. Они отрежут путь наверх для остальных немцев. Иначе нам не справиться. Начинам операцию через пятнадцать минут, так что будьте готовы! Теперь расходимся по своим подразделениям. Предупреждаю, просто так не палить. Беречь каждую гранату, любой патрон!

– Что решили? – спросил Велесов, когда Бурмистров вернулся.

От Прохора не укрылось, как Михаил поспешно и с некоторым смущением упрятал в накладной карман вчетверо сложенный лист бумаги. Он наверняка писал письмо Полине. Не самое подходящее место для излияния чувств, но не запретишь ведь!

– Пропускаем небольшие группы немцев на наш этаж с правой и с левой стороны здания. Затем отсекаем их на лестничных площадках от основной массы и расстреливаем. Собираем оружие с боеприпасами и держим оборону дома дальше. Твоя позиция – первый подъезд. Мои – второй и третий. Полк Крайнова держит все остальное. После того как на этаж пройдут немецкие автоматчики, ты сразу перекрываешь лестницу. Не давай фрицам с нижних этажей пробиться наверх, а тем, которые будут отрезаны, – спуститься. Объяснять тебе много не нужно. Все понятно и так. Кто останется прикрывать коридор?

– Отделение сержанта Мошкарева.

Бурмистров одобрительно кивнул.

– Хороший выбор. Этот парень не подкачает. Растолкуй своим задачу. Через несколько минут приступаем.

Вскоре на лестничной площадке третьего этажа первого подъезда развернулось самое настоящее сражение. Потолок обвалился, разлетелся по ступеням, образовал нагромождения, вполне удобные для стрельбы.

В этих укрытиях и разместились разведчики Велесова. Они обстреливали немцев, продолжавших напирать, отвечали интенсивным огнем на каждую попытку углубиться в здание и отвоевать хотя бы маленький кусочек чужой территории. В некоторых местах позиции почти соприкасались. До врага, спрятавшегося точно так же, при должной сноровке можно было дотянуться руками.

В середине здания, где-то на втором этаже раздался разрыв гранаты. Взрывная волна неприятной дрожью пробежала по всему дому и затухла в сваях, вбитых глубоко в землю. В коридорах с потолка как-то запоздало посыпался разбитый кирпич. С сильным ударом обвалилась тяжелая балка, видимо, прежде едва державшаяся на своем законном месте.

С подходом подкрепления немцы усилили натиск. Автоматные очереди теперь звучали плотнее, сливались воедино, немцы наглели. Самое время приступать к делу.

– Уходим! – скомандовал Бурмистров и шагнул назад, продолжая отстреливаться от немцев, вышедших из-за укрытия.

Прохор юркнул в дверной проем и заметил, что проскочить удалось не всем. Последний солдатик замешкался, словил пулю в грудь, ухватился за дверной косяк так, словно поскользнулся на стреляных гильзах, усыпавших кафельный пол. Следующая короткая очередь угодила ему под самую каску, заставила вытянуться во весь рост на лестничной площадке.

Комбат пробежал метров пятнадцать и нырнул в комнату, где сидел связист.

– Товарищ майор, вас как раз генерал Баканов вызывает, – доложил тот.

Не самое подходящее время для беседы.

После секундного колебания Прохор взял гарнитуру.

– Майор Бурмистров.

– Докладывай, как дела, майор!

– Держимся. Планируем контратаку.

– Правильно! Вот что, майор, потом пробивайся со своими из дома и выходи к форту «Раух».

– Но ведь…

– Держать дом останутся пехотинцы Крайнова и разведчики Велесова. Нелегко им придется, но люди они серьезные, выстоят. Тебе надо будет снаружи действовать, помогать им. Справишься? – В голосе комдива прозвучала едва уловимая нотка сомнения.

– Сделаю, товарищ генерал-майор.

– Вот и ладушки!

Разведчики Михаила Велесова проворно разлетелись по комнатам, расположенным по обе стороны коридора. Майор Бурмистров, пригибаясь, пробежал по коридору, увлекая за собой немцев. Он оторвался от них, спрятался за угол и стал обстреливать наступающих вражеских автоматчиков. Увлеченные преследованием, фрицы встали в полный рост, поливали стены свинцом, остервенело что-то кричали и продолжали углубляться в коридоры, позабыв об осторожности.

Бойцы капитана Велесова выскочили из комнат в широкий коридор в тот самый момент, когда значительная часть фашистов уже находилась в глубине здания. Автоматные очереди дружно стукнули по серым суконным шинелям, разорвали их в клочья. Едва ли не все они были уничтожены в первые секунды завязавшегося боя. Некоторые успели сориентироваться, спрятались в проемах дверей и попытались ответить встречным огнем. Но еще через несколько секунд их забросали гранатами солдаты Бурмистрова, вышедшие из-за угла.

– Все к лестнице! – прокричал Велесов. – Не выпускать никого! – Он прицельно швырнул гранату прямо в дверной проем, под ноги наступавшим немцам.

Прозвучавший взрыв разметал фашистов по сторонам. Они застыли на полу, словно поломанные манекены.

Следовало закреплять успех, давить дальше, не давать противнику опомниться. Велесов метнулся вниз по лестнице, глубоко вдохнул горькую взвесь сгоревшего пороха. Неожиданно в нескольких шагах от себя он увидел немецкого лейтенанта, поднимавшегося с пола, засыпанного пылью и известью, рассмотрел его глаза, ошеломленные и злые. Немец приподнял автомат, чтобы полоснуть короткой очередью. На его губах Велесов увидел нечто похожее на зловещую гримасу. В следующее мгновение должен прозвучать выстрел. Михаил упал на правое колено, уклонился и, держа противника на прицеле, нажал на спусковой крючок. Немецкий лейтенант вздрогнул. Очередь, выпущенная им и предназначенная для Михаила, просвистела немного повыше макушки капитана и смачно врезалась в кирпичную стену.

Немцу повезло меньше. Пули, выпущенные Велесовым, попали ему в грудь и сбили его с ног. Выпавший из рук автомат звякнул о гранитные ступени. Сам он, громыхая сапогами, скатился на лестничную площадку.

Наступать! Не останавливаться! Давить! Не давать немцам опомниться, закреплять тактическое преимущество!

Велесов швырнул гранату на нижний этаж и услышал, как она глухо стукнулась о стену. Тут же прозвучал оглушительный взрыв, заложивший уши. Взрывная волна сорвала с петель входную дверь третьего этажа и зашвырнула куда-то в длинный полутемный коридор.

Михаил слышал, что натиск идет по всем этажам длинного дома. Немцы, ошарашенные неожиданным натиском русских, понемногу отходили, отдавали то, что смогли завоевать. Разведчики быстро бежали по коридору, заглядывали в комнаты и клетушки, в которых могли бы укрыться враги.

Немцы были вытеснены на второй этаж. Дальше стояли баррикады из развороченного покореженного металла, через который будет нелегко пробиваться. Следовало закрепиться, а потом двигаться дальше.

За пределами дома раздавалась встревоженная немецкая речь, отчаянные крики. Фашисты не были готовы к тому, что им придется расставаться с квадратными метрами, захваченными в столь трудном противостоянии.

– Мошкарев, закрепляться! – крикнул Велесов командиру отделения.

– Есть, товарищ капитан!

По соседству, где разместился инженерно-саперный штурмовой батальон Бурмистрова, громыхал бой. Там густо, безо всяких пауз трещали автоматные очереди, а взрывы раздавались все ниже. Они выбивали тех немногих фрицев, которые еще оставались на нижних этажах здания.

– Товарищ капитан, дальше не пройти, – сказал сержант Мошкарев. – Слишком частый огонь. К немцам подошла подмога.

– Как там у майора Бурмистрова? – перекрикивая грохот боя, спросил Велесов.

– Он выбил немцев из подъезда. Сейчас бой идет за пределами здания. Наши уже зачистили значительный кусок двора. – Сержант Мошкарев, еще не отошедший от недавнего боя, выглядел возбужденным, нервным, мало похожим на себя прежнего, спокойного, даже где-то флегматичного.

– Собираем оружие, боеприпасы, а дальше будет видно. Может, до утра еще и продержимся.

Бойцы заблокировали лестницу покореженным, помятым металлом, какового вокруг оказалось немало, быстро оборудовали пулеметные гнезда, пролезли во все щели и затаились в ожидании.

На лестничной площадке происходила какая-то непонятная возня. Отчетливо различимы были немецкие голоса, явно возбужденные. По каменному полу зашаркало что-то тяжелое.

«Неужели волокут пушку?» – с невольным удивлением подумал Велесов.

– Готовься! – выкрикнул он и не ошибся. Немцы толкали перед собой легкую пушку, спрятавшись за ее покореженной бронированной плитой. Несколько очередей, выпущенных в ту сторону, заставили их прекратить потуги. Неужели эти простаки рассчитывают протащить пушку по лестнице? Кто же им позволит?

Стрельба как-то помалу иссякла. Михаил Велесов вышел в коридор. Середина ночи. Ему хотелось спать, вот только для отдыха сейчас было не самое подходящее время. Он сел на пол и вытянул натруженные ноги. Главное – не ложиться, добудиться потом будет сложно, не спал почти двое суток. Сон получится глубоким, не услышишь ни черта, даже если рядом разорвется тяжелый снаряд.

Иное дело, когда просто присядешь. Тогда впадаешь в полудрему, вроде бы и спишь, в то же время все чувства обострены до предела. Если прикорнуть таким образом на полчасика, то возникает ощущение, что провалялся в постели едва ли не половину дня.

На его участке немцы как-то притихли, но вот в правом крыле и где-то в самой середине здания шумно бабахали разрывающиеся гранаты. С боеприпасами после проведенной операции стало немного полегче. Красноармейцы использовали трофейное оружие, подобрали все, до самого последнего патрона. Треск немецких автоматов и штурмовых карабинов звучал куда чаще, чем отечественные «ППШ». Пальба из чужого оружия не пугала красноармейцев. Богатые трофеи были поделены между подразделениями, чтобы хватило на всех.

Кто-то осторожно тронул Велесова за плечо. Он открыл глаза и увидел лицо ординарца, сержанта Колесова.

– Теперь второй и третий подъезды наши, товарищ капитан, – доложил тот. – Майор Бурмистров пробился, сумел занять весь подъезд и сейчас атакует соседнее здание.

Восхищению Велесова не было предела. Бурмистров всегда был двужильный и старался находиться там, где становилось особенно горячо.

– Ну, зверюга! – поднимаясь, произнес Велесов. – А у нас что-то немцы притихли.

Ответить ординарец не успел. На верхнем этаже началась какая-то беспорядочная частая стрельба.

В коридор ворвался запыхавшейся вестовой и прокричал с порога:

– Товарищ капитан, немцы поднялись на последний этаж по пожарной лестнице! Сейчас подполковник Крайнов ведет там бой! Нужна ваша поддержка.

Михаил посмотрел на сержанта, контролировавшего подходы к лестнице, и скомандовал:

– Мошкарев с отделением остается здесь, остальные за мной! Выходим!

Первым, кого увидел капитан Велесов, был подполковник Крайнов, который то и дело нещадно поминал фрицев по матушке и стрелял из автомата в чердачное помещение. Оттуда один за другим выскакивали немцы и тотчас ввязывались в бой, теснили немногочисленную группу под командованием подполковника.

Как командир полка, Крайнов обязан был находиться во втором эшелоне, откуда легче было осуществлять взаимодействие между батальонами. Однако по причине природной горячности и молодости он всегда лез в самую гущу сражения, постоянно рисковал жизнью, запросто мог заполучить пулю. Никакие наставления на Крайнова не действовали, переделать его было нельзя, поступать по-другому он не желал.

Немцев оказалось на удивление много. Они уже успели занять половину этажа и растекались по переходам, продолжали теснить красноармейцев, подавляли их огневым напором, не давали лишний раз пальнуть и упрямо отвоевывали метр за метром.

– Держать позиции! – приказал капитан Велесов своим разведчикам. – Не отходить!

Неожиданно за окном ярко вспыхнула сигнальная ракета. Помещения, в которых протекал бой, на какое-то время ярко осветились. Только сейчас Велесов понял, что находится в просторной комнате с двумя выходами, некогда предназначенной для проведения каких-то торжеств.

Бойцы спрятались за какие-то покореженные металлические конструкции и вели интенсивную стрельбу, старались не дать немцам пробиться в глубину здания и захватить лестницу. Тут не требовалось каких-то дополнительных команд, указаний. Это был тот самый случай, когда стрелки мгновенно оценивали создавшуюся обстановку и выбирали единственно правильное решение из множества возможных. Подразделение, объединенное общей опасностью, работало слаженно, умело.

На лестнице, веско заявляя о себе, затараторил длинными очередями немецкий пулемет «МГ‐42», звуки которого Михаил узнал бы из тысячи подобных. Он тотчас размахнулся и швырнул гранату в источник огня. Бабахнуло так, что с потолка обсыпалось то немногое, что еще продолжало там держаться: балки, массивные куски штукатурки, расщепленная дранка. Перекрытия перекособочились, лишились опор и обвисли острыми побитыми бетонными краями.

Тотчас после взрыва, не дожидаясь, когда осядет дым, поднявшийся к потолку вперемешку с кирпичной пылью, в проем бесстрашно выскочили три бойца и длинными очередями расстреляли вражеские огневые точки. Они выиграли всего секунду, но столь важную в скоротечном ближнем бою.

Следом, закрепляя успех, ринулись еще трое бойцов. Они забросали гранатами чердачные помещения. Тактическое преимущество приходит и уходит, а вот занятые метры остаются. Бронированная пехота уже заняла позиции по обе стороны коридора и действовала нахально, дерзко, подстреливала всякого фрица, который имел неосторожность выглянуть из укрытия.

Капитан Велесов чувствовал себя частичкой боевого коллектива. Тренированные, спаянные совместными боями разведчики ощущали присутствие друг друга даже без слов, представляли собой единый сбалансированный организм, действовавший одинаково грамотно как в атаке, так и в обороне.

Боковым зрением капитан Велесов увидел на фоне затухающей сигнальной ракеты слабую тень, упавшую в помещение. Осознание опасности и нужное решение пришли едва ли не одновременно. Ему ясно было одно. Советских бойцов там быть не должно. Михаил понимал, что у него в запасе всего-то какие-то тысячные доли секунды, развернулся, выпустил длинную очередь в источник опасности и даже не удивился, когда наружу вывалился убитый немец. Закрепляя преимущество, он швырнул в проем двери гранату, весьма весомый аргумент в скоротечном споре за жизнь.

Неожиданно внизу одновременно во всех подъездах загрохотала густая стрельба.

– Товарищ капитан, к немцам подошло подкрепление! – доложил Михаилу сержант Мошкарев. – Давят по всему периметру.

– Как с боеприпасами?

– Еще имеются. Но это ненадолго.

Теперь немцы напирали сверху и снизу, стремились зажать красноармейцев в тиски и раздавить окончательно.

Велесов повернулся к связисту, сидевшему в наушниках за рацией, и сказал:

– Передай в штаб дивизии, что мы просим поддержки. У нас большие потери. Долго мы не продержимся.

– Слушаюсь, товарищ капитан, – произнес связист и, не обращая внимания на разрывы и автоматные очереди, звучавшие вблизи, принялся взывать: – «Тюльпан-один», «Сокол-четыре». Прием!

Михаилу ясно было, что немцы крепко напирают и, несмотря на свое бедственное положение, совсем не помышляют сдаваться, навязывают бой и давят огневой мощью. Боеприпасов у них в избытке.

Самое время, чтобы в перестрелку вмешался батальон Бурмистрова и ударил бы по немцам с тыльной стороны. Но похоже было на то, что он крепко увяз в уличном бою. Со стороны дома, который теперь занимал Бурмистров, доносилась частая стрельба. Звучали глухие разрывы. Справа, далеко по улице, раздавались характерные хлопки, рвались мины. Сейчас там тоже было ой как не сладко.

Советская тяжелая артиллерия пренебрегала боями местного значения, выполняла свои стратегические задачи. Гаубицы упорно и шумно обстреливали форты, стоявшие в отдалении, и цитадель, мрачной громадиной возвышающуюся над городом.

– Надо потеснить фрицев. Иначе они нас раздавят! – выкрикнул Велесов, стараясь перекричать шум нарастающего сражения.

Он мимоходом отметил, что подразделение работает грамотно, умело, не упрекнешь! Цена высока. Выживаемость всех зависит от того, насколько решение каждого бойца окажется верным.

– Делаем все, что можем, товарищ капитан, – проговорил сержант Мошкарев, перезаряжая автомат. – Немцев просто больше. Откуда они только налетели?!

– Здесь нас достанут. Позиции мы не удержим. Нужно пробиваться через коридор в зал. Там хороший обзор. Держим сразу лестницу и коридор! – приказал Велесов, озвучив мысль, пришедшую в голову каждому бойцу.

Пройти коридор под плотным огнем немцев получится не у всех. Солдаты прекрасно понимали это, вот только высказываться на сей счет не спешили.

– Пробиваемся сразу после взрыва гранаты.

– Связался со штабом, товарищ капитан, – выкрикнул радист, прижимая наушники к голове. – Попросили еще немного продержаться, скоро пришлют подмогу.

Михаил Велесов невольно усмехнулся и сказал:

– Понятно. Что ж, у нас просто нет другого выхода. Будем держаться.

Глава 25 Нельзя нам без связи

До цитадели, построенной когда-то на северо-востоке города, оставалось каких-то километров пятнадцать. Поставленная на возвышенности, неподалеку от излучины реки, она буквально приковывала внимание. От древних башен трудно было оторвать взор. Так бывает, когда ты смотришь на что-то совершенное.

Крепость была окружена зубчатыми величественными стенами с узкими амбразурами, ощетинившимися стволами пулеметов. К ней невозможно было приблизиться. Между советскими позициями и цитаделью вкруговую выстроилась цепь приземистых фортов, связанных между собой крепостной стеной, которую тоже предстояло пробивать, а потом с боями пройти через весь город, в котором буквально каждое здание являлось крепостью. Вместе с тем цитадель располагалась всего-то на расстоянии нескольких часов спокойного шага.

Поначалу все складывалось благополучно. Бойцам Бурмистрова удалось захватить два подъезда в соседнем здании и закрепиться там. Однако вскоре к немцам стали подступать значительные подкрепления, с ходу открывшие минометный и артиллерийский огонь с двух сторон. Отступать было нельзя. В противном случае фрицы отрежут полк Крайнова и разведчиков Велесова от остальных частей, а дальше, лишенные боеприпасов, они будут уничтожены.

Связи со штабом дивизии не было. Майор Бурмистров трижды отправлял телефонистов для починки кабеля, но ни один из них не вернулся.

Вопросов у командира инженерно-саперного штурмового батальона было много. Требовалось узнать, как складывается оперативная обстановка на соседних участках. Судя по грохоту орудий, бои там разворачивались серьезные. Как долго следует удерживать позиции? Стоит ли рассчитывать на подкрепление? Идти ли на соединение с какой-нибудь близлежащей частью или запросить огонька против наседающих немцев? Еще масса проблем, требующих немедленного решения.

– Товарищ майор, нельзя нам без связи, – сказал старший лейтенант Кобзя, подошедший к Бурмистрову.

Ничего иного он сказать просто не мог, поскольку как раз и являлся начальником связи батальона.

– Сам знаешь, мы уже отправили троих, никто из них не вернулся, – осторожно произнес майор Бурмистров, понимая, к чему клонит старший лейтенант.

– Разрешите мне попробовать, у меня получится, – заявил Кобзя.

– Участок простреливается с двух сторон, – не сразу ответил на это майор Бурмистров. – Фрицы тебя просто положат.

Для самого Бурмистрова все эти провода и прочие лампы были какой-то черной магией, в которую ему просто не хотелось вникать, а Кобзя разбирался во всех этих приборах так уверенно, как если бы сам их придумал.

Прохор говорил взвешенно, неторопливо. Может, оттого его речь казалась несколько тяжеловесной, хотя в действительности таковой не была.

– Товарищ майор, но другого выхода не существует. Ведь с этим делом лучше меня все равно никто не справится.

В словах старлея была сермяжная правда, как тут ни крути.

– Знаю, – вынужден был согласиться Бурмистров, умолк, пережидая пулеметную трескотню, доносившуюся откуда-то с верхнего этажа, и, столь же взвешенно наделяя каждое слово дополнительным значением, продолжал: – Только обещай мне, что не будешь рисковать понапрасну. Связь, конечно, всегда важна, но война заканчивается не сегодня. Она будет и завтра, и через месяц. Нам с тобой ее еще хватит. До Берлина отсюда двести тридцать километров. Мы обязаны их пройти. Что будет, если с тобой что-нибудь случится?

– Другого найдете, товарищ майор, – сказал Кобзя и улыбнулся, хищно сверкнул крепкими молодыми зубами. – В бою не редеет строй.

Бурмистров неодобрительно покачал головой.

– Не нравится мне твоя шутка, товарищ старший лейтенант. Но вижу, что тебя не удержать. Хорошо. Возьми с собой Муратова, он один из лучших, парень старательный.

– Спасибо за доверие, товарищ майор! – заявил старший лейтенант.

– Только не нужно меня благодарить, не на танцы отправляю. На смерть идешь. Смотри, живым возвращайся, а то обижусь.

Приготовления были короткими. Муратов взял телефонный аппарат с катушкой кабеля, а старший лейтенант – сумку с инструментами, которые могли бы им пригодиться.

Шли они строго по кабелю, убегающему тонкой темной змейкой в темноту. Дважды затаивались в воронках, пережидали минометные разрывы, раздававшиеся в опасной близости.

Когда миновали половину пути, старший лейтенант увидел группу немецких автоматчиков, скрытно передвигавшихся в ночи, направлявшихся прямиком в тыл минометной батареи подполковника Крайнова. Их удар мог стать неожиданным и сокрушительным. Нанесут фрицы значительный урон и тотчас станут невидимыми, растворятся в зловещей черноте.

Город – это не равнина, где по обе стороны стоят противоборствующие армии. Здесь все запутано и переплетено, порой трудно осознать, что происходит, где стоит враг и находится тыл.

– Вот что, Муратов, – наблюдая за немцами, пробирающимися в темноте, проговорил старший лейтенант. – Сейчас мы с тобой ударим из двух стволов по этим гадам так, чтобы им тошно стало!

– С большой охотой, – по-деловому отозвался Муратов, отставляя аппарат с катушкой в сторону.

– Ты отползаешь к тому краю воронки, а я бью с этого. Тебе достается последний немец, а я стреляю по первому. Ты, главное, не промахнись. А там мы их добьем.

– Мне ведь не впервой… – договорить связист не успел.

Свет вспыхнувшей ракеты озарил его крепкую фигуру, наполовину высунувшуюся из воронки. Немец, шедший первым, короткой прицельной автоматной очередью прошил грудь Муратова. Тот рухнул на раскисшее глинистое дно воронки.

– Ах вы, гады! – выкрикнул старший лейтенант и надавил на курок, стараясь стрелять в самую середину растянувшейся цепи.

Та самая ракета, сносимая ветром, уже затухая, высветила убитого немца, завалившегося на груду камней, запечатлела его гнев, прорывавшийся через стиснутые зубы. Потом обожженные руины вновь накрыла чернота, заровняла все неровности, спрятала черту, которая разделяла старшего лейтенанта и немцев. Ворох свинца обрызгал старшего лейтенанта крохотными фонтанчиками снега, заляпал лицо ледяной грязной крошкой. Пуля угодила ему в левое плечо. Ничего страшного, если не считать потерю крови.

С позиций подполковника Крайнова сначала взлетели две яркие ракеты, а потом тяжело застучал крупнокалиберный пулемет, заставивший немцев залечь. Ударили полковые минометы. Осколки со свистом вгрызались в землю.

Старшему лейтенанту следовало переждать самую малость, а потом двигаться дальше. Кровь у него теперь почти не текла, одежда присохла к ране. Некоторое время он просто лежал на самом дне воронки, заполненной водой и кусками льда, и не подавал никаких признаков жизни.

Офицер уткнулся лицом в землю, чувствовал ее зябкое дыхание. Когда обстрел прекратился, он приподнял голову. Впереди никого не было. Немцы отступили.

Во мраке различимы были одноэтажные дома, побитые разрывами. Некоторые из них стояли с развороченными стенами, другие – с сорванными крышами. Всюду, куда ни глянь, воронки. Мостовые и тротуары перерепаханы взрывами. Танкам здесь никак не пройти, а вот русской пехоте такое вполне под силу.

Старший лейтенант сполз в воронку, попытался приподнять безжизненную голову сержанта и почувствовал на ладонях нечто липкое, неприятное. Кровь! Глаза у сержанта были полуоткрыты и безучастны ко всему происходящему. Жизни в них не было.

«Катушка разбита на куски, провода искромсаны осколками, – подумал начальник связи инженерно-саперного штурмового батальона. – Теперь это уже мусор. Может, мне следует вернуться и взять другую? Но хватит ли сил? Вдобавок в этом случае будет потеряно время, что может обернуться новыми загубленными жизнями. За остаток ночи я не смогу вернуться обратно. Днем этот отрезок уже не пройти. Территория хорошо пристреляна фрицами, каждый метр взрыхлен пулями. Любой человек будет виден как на ладони. Значит, нужно двигаться вперед. Остается только надеяться, что я еще раз не напорюсь на группу немцев. Возможно, что причина нарушения связи совсем пустяшная. Если провод перебит осколком, то мне останется только связать между собой оголенные концы и возвращаться на позиции. В этом придется разобраться на месте».

Больше не мешкая, старший лейтенант выбрался из воронки и пополз в сторону ближайшего укрытия, стараясь держаться протянутого провода. Кабель уводил его все дальше в темень, как-то замысловато петлял между руинами, извилистой змейкой убегал в сторону штаба дивизии.

Старший лейтенант дополз до следующей воронки, скрючился на самом ее дне, заполненном грязной жижей, переждал ракету, вспыхнувшую белым светом над местом недавнего сражения. Наконец-то она замерцала и погасла. Пора было выбираться из ямы.

Кобзя прополз вдоль кабеля еще метров триста, пока опытным глазом связиста не обнаружил разрыв. Один конец кабеля слегка скрутился, возвышался над поверхностью земли и покачивался на ветру, как это делает среднеазиатская кобра. Под проводом зияла черная дыра без дна, уводящая куда-то в недра земли.

Все было понятно. Взрыв артиллерийского снаряда пришелся именно на провод, вырвал из него изрядный кусок. Соединить два конца не представлялось возможным.

Старший лейтенант обогнул воронку, прополз на несколько метров вперед и среди разбитого булыжника, присыпанного землей разрывами, отыскал второй конец кабеля и потянул его на себя, однако без особо успеха. Не хватало метра с небольшим. Старший лейтенант опять попытался подтянуть кабель, но тот не желал поддаваться.

Впрочем, тут было одно решение. Кобзя закрепил на ладони оголенный конец, дотянулся до второго, тоже лишенного изоляции, и намотал его на другую руку. Он почувствовал, как по конечностям прошел слабый разряд тока, а потом потерял сознание.

Глава 26 Последние патроны

Штаб и наблюдательный пункт дивизии находились в подвале разрушенного двухэтажного дома, фасад которого смотрел на южную часть города. Снаружи местоположение штаба напоминало всего лишь развалины, не однажды разбитые артиллерийскими снарядами. Только небольшой круг людей был осведомлен о том, что скрывалось под этими обломками.

Командир дивизии генерал-майор Дмитрий Баканов посмотрел на карту и воткнул шесть красных флажков вдоль левого берега Варты. Еще четыре нашли себе место в заводской промышленной зоне и два – на границе с районом Ротай. Немного, конечно, за две недели боев, но такие города-крепости, как Познань, за одни сутки не завоевываются!

Дивизия ввязалась в ожесточенные бои. Все то, что происходило здесь, очень даже напоминало Сталинград, где приходилось драться буквально за каждый дом. Немцев выкуривали с этажей, лестничных площадок, зачищали от них кладовые, подвалы. О широкомасштабном наступлении пока не могло быть и речи. Каждый метр, отбитый у фрицев, воспринимался как маленькая победа, которая непременно должна привести к большой, к захвату не только Познани, но и всей Западной Пруссии.

Город немилосердно поедал людей. Без потерь на фронте, конечно же, не обойтись, но в уличных противостояниях погибало значительно больше солдат, чем где-нибудь на открытом пространстве. Такова специфика городских сражений. Полки, провоевавшие на передовой с неделю, выглядели весьма измотанными и немедленно отправлялись на переформирование. Они получали кратковременный отдых, пополнялись людьми и вновь шли в бой, подчас обновленные на девяносто процентов.

О действиях своих полков на юго-западном направлении генерал-майор Баканов знал практически все, чему способствовала бесперебойная связь. Поэтому командир дивизии забеспокоился, когда не смог переговорить с подполковником Крайновым. Хотя для тревоги не было пока серьезных оснований. Схожие ситуации случались и раньше.

Полк Крайнова находился на самом острие наступления. Его батальоны проникли глубоко в городские кварталы, действовали автономно, в зависимости от сложившихся обстоятельств. Часто ситуация складывалась таким образом, что трудно было понять, кто находится в окружении, наши или фрицы. Пальба в районе Ротая и Стараленко была жестокая, там приходилось сражаться буквально за каждый метр.

В этот раз связь со штабом полка была прервана надолго. О том, что происходило на передовых позициях в районе Ротая, можно было только догадываться. Генерал-майор Баканов четырежды отправлял в штаб полка курьеров, но ни один из них так и не вернулся. Все сгинули где-то в этой мешанине.

Неожиданно зазвенел телефон, уверенно вмешался в сумбурное и хаотичное нагромождение всяческих звуков.

Телефонист, сидевший у аппарата, поднял трубку, услышал кого-то и сорвавшимся от волнения голосом проговорил:

– Товарищ генерал-майор, на связи подполковник Крайнов.

Дмитрий Евстигнеевич спешным шагом пересек подвальное помещение и порывисто взял трубку, протянутую ему.

– Крайнов?..

– Товарищ генерал-майор, разрешите доложить.

– Докладывайте, подполковник! Что там у вас? – нетерпеливо потребовал Баканов.

– В районе Ротай на пути к цитадели полк занял шесть жилых домов, один из которых многоэтажный. Первый батальон капитана Кузнецова держит позиции у дома на пересечении улиц Герберта и Бисмарка. Второй батальон старшего лейтенанта Хомутова занял дом на улице Потсдамской. Штурмовой батальон майора Бурмистрова выдвинулся в глубину района Ротай и захватил два жилых дома на улице Таубена. Третий батальон старшего лейтенанта Чурикова держит позиции в многоэтажном доме на перекрестке улиц Хойса и Штюлера. Именно здесь размещается штаб полка. Дом был атакован с двух сторон двумя крупными группировками немцев численностью до полка. Им удалось пробиться в здание. Сейчас они владеют нижним и верхними этажами. Ведется бой на выдавливание противника из здания. Однако к немцам постоянно прибывают дополнительные силы. У нас значительные потери, очень много раненых. Просим помощи для эвакуации их в тыл.

Подполковник Крайнов говорил спокойно, размеренно. Несмотря на молодость, которая буквально фонтанировала из каждой клетки его сильного тела, он отличался разумностью в речах, что обычно свойственно человеку, умудренному житейским опытом.

Фронтовая биография подполковника Крайнова началась с Западного фронта. В мае сорок второго года он командовал ротой пулеметно-артиллерийского батальона, в сентябре стал начальником оперативного отделения штаба Пятидесятой отдельной лыжной бригады. После прохождения краткосрочных курсов усовершенствования комсостава Крайнов получил назначение на должность командира стрелкового полка.

Он был из категории везунчиков. За годы войны не раз оказывался в таких ситуациях, из которых, казалось бы, не существовало выхода, но ему всякий раз удавалось остаться победителем. Крайнов успешно пробивался через немецкие тылы, штурмовал эшелонированные укрепления, преодолевал минные поля. На его долю выпали такие испытания, которых с лихвой хватило бы на несколько военных судеб.

– По позициям все ясно, – ответил генерал-майор после минутной паузы. – Закрепляйтесь основательно. Нужно удержаться во что бы то ни стало! Обозначьте границу вашего полка сигнальными ракетами красного цвета. Вам на подмогу выдвинется рота автоматчиков с санитарами для эвакуации раненых.

– Понял, товарищ генерал-майор. Ждем! Держимся на последних патронах.

Этот разговор проходил под аккомпанемент автоматных и пулеметных очередей. Рядом чего-то бухало и взрывалось. Командиру дивизии приходилось изрядно напрягать слух, чтобы расслышать слова подполковника Крайнова. Однако он понимал, что тот будет держаться, даже если ему придется сложить голову. Оставалось надеяться, что командира полка и в этот раз не оставит военная удача. Парень-то он фартовый!

Генерал-майор Дмитрий Баканов поставил светильник в самый центр стола таким образом, чтобы небольшой огонек освещал всю карту. Флажков, которыми он маркировал ее, становилось все больше. Они уверенно приближались к центру города, до которого было еще далековато.

С восточной стороны города, в местечке Милостово находился крепкий форт «Притвиц». После его взятия наступать станет значительно легче. За ним чередой потянутся жилые комплексы, не требующие столь длительного и изнуряющего штурма.

Баканов дважды крутанул ручку телефона, поднял трубку и коротко скомандовал:

– Позвать ко мне капитана Волынина!

Через десять минут в штаб дивизии, пригнув голову под низким косяком, вошел статный светловолосый капитан тридцати лет от роду с костистым хмурым лицом.

– Вызывали, товарищ генерал-майор? – спросил он.

Длинноногий и длиннорукий, тощий, как сухая оглобля, он, несмотря на природную худобу, был жилистый и невероятно сильный. Если кто и мог выполнить задачу, которую собирался озвучить командир дивизии, так только Волынин. Дело тут было не только в боевом опыте, которого он набирался с июня сорок первого, а в невероятной упертости, свойственной людям от сохи.

Задача была такова. Волынину следовало прорвать кольцо оцепления многоэтажного дома, в котором находился подполковник Крайнов, провести зачистку в тыловой глубине полка, но так, чтобы не увязнуть в череде столкновений с многочисленными немецкими подразделениями, обойтись минимальными потерями. Потом Волынин и Крайнов должны были двинуться на север, к форту «Притвиц».

Волынин был из того немногого числа людей, которым не нужно объяснять все до мелочей. Он буквально схватывал суть дела на лету. Способных командиров в Восьмой гвардейской армии было немало, но даже среди них капитан Волынин выделялся набором качеств, позволяющих выполнить самую сложную задачу.

– Вызывал, – сказал генерал-майор и прильнул к окулярам стереотрубы.

Где-то в двух километрах от штаба в воздух взлетали красные ракеты, очерчивая контуры позиций подполковника Крайнова.

– Посмотри сюда, – заявил Баканов, уступая место Волынину.

Капитан глянул в стереотрубу.

– Красные ракеты видишь? – спросил командир дивизии.

– Вижу.

– Это позиции подполковника Крайнова. Сейчас он находится в окружении. Задача твоя такая. Нужно зачистить тыл полка от немцев, пробиться к его позициям через кольцо, эвакуировать раненых, а потом совместными усилиями двигаться в сторону форта «Притвиц». Дальше твоя рота поступает в подчинение подполковнику Крайнову. Вы с ним берете форт. Чем быстрее справитесь с этим делом, тем раньше мы выйдем к цитадели. Задача ясна?

– Так точно, товарищ генерал-майор! Когда приступать к выполнению задачи?

– Сейчас! У подполковника Крайнова практически не осталось боеприпасов, так что поторопись. Постарайся не ввязываться в длительные боестолкновения.

– Разрешите идти?

– Выполняйте!

Глава 27 Держать город до последнего солдата

Вчерашним вечером комендант крепости Познань генерал-майор Эрнст Гонелл подписал приказ о расстреле пятерых военнослужащих, среди которых был лейтенант пехоты. Все пятеро обвинялись в пораженческих настроениях, трусости и измене родине. Их расстреляли во дворе крепости Виняры перед строем солдат, в назидание остальным. Эрнст Гонелл лично присутствовал при исполнении приговора, стоял в сторонке и равнодушно курил сигарету.

Нельзя сказать, что состоявшийся расстрел как-то очень уж поднял боевой дух защитников крепости, и они, преисполненные солдатской доблести, часом позже грудью бросились на вражеские амбразуры. Но некоторое повышение боевого духа в полках все же было отмечено.

Скверно было то, что расстрелы придется продолжить. На очереди стояли два унтер-офицера, оба командиры отделений. Один из них нынешней ночью спрятался в воронке в то время, когда его подразделение штурмовало позиции русских, то есть попросту струсил. Другой оказался паникером. В его кармане была найдена листовка, служившая пропуском к русским. Немногим позже при расследовании было выяснено, что он вел пораженческие разговоры и подговаривал к сдаче в плен свое отделение.

Дисциплина была восстановлена. Это главное. Без нее противостоять русским армадам невозможно. Приказ о расстреле паникеров и трусов был доведен до каждого подразделения гарнизона. Если порядок пошатнется, то расстрелы придется продолжить. Хотя прибегать к крайним мерам коменданту крепости очень не хотелось.

Едва ли не половину прошедшей ночи генерал-майор провел на передовой. Он выискивал самые уязвимые места в русских позициях. Свои соображения, подкрепленные небольшими точными рисунками, комендант записывал в небольшой блокнот, который носил при себе постоянно, с первого дня войны.

В нем содержалось немало занимательного. Например, в Париже Гонелла интересовали рестораны, где можно было отведать первосортных трюфелей и знаменитого лукового супа. В России его больше волновало, как уберечься при внезапном минометном обстреле. Он записывал, в каких районах требуются дополнительные меры предосторожности, чтобы избежать встречи с партизанами.

В прошлую ночь его штаб шесть раз подвергался артиллерийскому и минометному обстрелу. Когда он выползал из окопа, его едва не сразил русский снайпер, сбил с головы фуражку. Гонелл отряхнул ее от снега и грязи и вновь натянул на озябший лоб, не пожелал менять на другую.

– Новую надену, когда мы выберемся из этой чехарды, – сказал Эрнст Гонелл адъютанту, предложившему ему сделать это.

Его голос прозвучал так же убежденно, как при принятии важного решения. Никто не должен был заметить внутреннего содрогания коменданта города-крепости Познань.

Нельзя сказать, что генерал-майор был доволен осмотром передовых позиций. Во всех частях имел место значительный недобор личного состава. Откуда взяться пополнению, если город окружен? Воинские части занимали весьма неравнозначные позиции. Одни стояли на пути главного направления русских, другие располагались на второстепенных дорогах.

Уровень подготовки большинства пехотинцев желал лучшего. Среди них были солдаты, долго воевавшие в России, но куда больше оказалось горожан, впервые взявших в руки оружие. Особенно низким уровень подготовки оставался в подразделениях фольксштурма, в которых немало было престарелых резервистов, воевавших еще в Первую мировую. Однако в старании им отказать было нельзя. Порой генерал-майора даже удивляла их безудержная отвага и полное пренебрежение к смерти, чего не встретишь в кадровых частях.

Фортификационные постройки по всей линии соприкосновения были разнородны. Где-то возводились многометровые баррикады, укрепленные тяжелым металлическим хламом и мешками с песком. В других местах улицы перегораживались разбитой техникой, оборудовались настоящие огневые точки. Пехотинцы вычерпывали воду и лед из воронок, оставшихся от взрывов артиллерийских снарядов, и устраивались в них.

Нужны были дополнительные укрепления, пусть даже рогатки с одним рядом колючей проволоки, сваренные из рельсов. Однако русская артиллерия так молотила тяжелыми снарядами, что нельзя было поднять головы. Солдаты исходили из того, что у них было. В редкие непродолжительные паузы между артиллерийскими залпами они вгрызались в землю и обкладывали камнями края брустверов, как если бы сооружали себе склеп.

Генерал-майора как-то утешало то обстоятельство, что в Познани оставалось немало укрепленных опорных пунктов, напичканных пулеметами. Часто это были многоэтажные дома, притягивающие к себе значительные силы русских, а также долговременные огневые точки, контролировавшие главные улицы.

Юго-восточное направление являлось самым уязвимым в обороне. Несмотря на все усилия, предпринятые обороняющимися подразделениями, русские брали один форт за другим. Они не собирались останавливаться или прерываться хотя бы на короткое время, с прежним неослабевающим упорством двигались к цитадели, обрушивали на каждое встречающееся укрепление тонны раскаленного металла и взрывчатых веществ.

Гонелл осмотрел форт «Притвиц», стоявший на пути продвижения русских к цитадели, и остался доволен. Толщина многометровых гранитных стен внушала уважение. На нижних этажах была установлена полковая и батальонная артиллерия, а вот наверху едва ли не из каждой амбразуры торчали стволы штурмовых карабинов и пулеметов.

Перебоев с боеприпасами не должно было быть. В подвалах крепости располагались обширные склады.

Гарнизон пребывал в хорошем расположении духа. Повсюду, куда бы ни заглядывал комендант, его встречали уверенные взгляды офицеров и солдат. На все вопросы подчиненные отвечали четко, в глазах их светилась непоколебимость. Защитники крепости готовы были сражаться, а если потребуется, то и умереть.

У пулеметного расчета, где первым номером был старик лет семидесяти, а вторым – шестнадцатилетний юноша в униформе «Гитлерюгенда», генерал-майор ненадолго задержался.

– Как вас зовут? – спросил он у старика.

– Отставной фельдфебель Ганц Райтер, – ответил тот и слегка подтянулся.

Широкие скулы этого человека окаймляла коротко подстриженная густая седая бородка, делавшая его моложавым. Подводила лишь спина, заметно ссутулившаяся под тяжестью прожитых лет.

– Давно воюете? – с легкой улыбкой осведомился комендант.

– Всю Первую мировую войну прослужил в штурмовой части германской императорской армии, – не без гордости проговорил старик.

– Ого! Я вижу, что вы бывалый солдат. Нам как раз такие нужны. Поделитесь своим опытом с молодыми пехотинцами, подскажите им, как надо воевать с русскими.

Дед чуть призадумался, а потом ответил:

– С ними не следовало бы воевать совсем. Не по правилам они это делают. Но уж если так сложилось, то деваться некуда. Русские – трудный противник. Нам, немцам, всегда было непросто драться с ними. Их нужно брать наглостью, они этого не любят.

– Как вы себе представляете эту наглость? – с нескрываемым интересом спросил генерал-майор.

Кто знает, может быть, в этом отставном фельдфебеле прячется гениальный стратег, которого так не хватает в главном штабе сухопутных войск?

– Нужно все время обстреливать позиции русских из артиллерии, проделывать проходы в их заграждениях и минных полях. Как только преодолеваем первую линию обороны русских окопов, сразу уничтожаем их всех в рукопашном бою. Пока они не успели опомниться, проходим как можно дальше к ним в тыл! – весьма серьезно, даже с некоторой горячностью произнес старик.

Генералу не так уж и сложно было представить, каким отважным воякой он был в Первую мировую войну.

– Ох и дали мы им весной восемнадцатого! – продолжил дед. – Свой день рождения я встретил в Киеве. Мне тогда исполнилось тридцать пять.

Эрнст Гонелл сдержанно улыбнулся. Если бы все было так просто. А еще лучше, если бы на вражьей стороне не оказалось бы ни единой пушки, ни одного пулемета. Знай себе топай беспрепятственно до самого Урала.

– Тактика, конечно, хорошая. Возможно, что мы ею даже воспользуемся, только не в этот раз. Сейчас у нас нет задачи наступать. У нас другой приказ – удержать Познань. А кто у вас вторым номером? – поинтересовался генерал-майор, посмотрев на юношу, внимательно вслушивавшегося в разговор.

– Это мой внук.

– Вот как. Уверен, он не подведет дедушку. Как тебя звать?

– Вилли, – ответил юноша.

– Где твой отец? – спросил Эрнст Гонелл.

– Он погиб на Восточном фронте, под Смоленском, в сорок первом году, господин генерал-майор.

Горе давно было выстрадано, но в глазах юноши оставалась недетская грусть. Отца ему явно не хватало, как и всякому мальчишке.

Генерал-майор перевел взгляд на старика, в какую-то минуту вдруг разом осунувшегося. Потеря сына до сих пор сидела в нем глубокой раной.

– Почему вы пошли в фольксштурм? Вас ведь никто не призывал. Нашлись бы солдаты и помоложе. – Эрнст Гонелл перевел взгляд на отставного фельдфебеля.

– Как же может быть иначе, если русские подошли к нашему городу? – с невольным удивлением произнес старик. – Не могли мы поступить по-другому.

– Если бы у нас в сорок первом году было побольше таких солдат, как вы, старина, то мы уже в августе заняли бы Москву, а в ноябре дошли бы Урала.

– Делаю все, что в моих силах, господин генерал-майор!

– Мы еще продолжим наш разговор. Но после того, как прогоним русских.

Эрнст Гонелл попрощался с дедом и внуком, потом подозвал к себе командира гарнизона форта «Притвиц», коренастого капитана в танковом засаленном бушлате, и негромко проговорил, шагая вдоль стены:

– Вижу, что вы очень хорошо поработали здесь, капитан. Форт укреплен весьма прилично и с большим знанием дела. Давно воюете?

– В кадровой армии с тридцать шестого года. В сороковом году воевал во Франции в Седьмой танковой дивизии под командованием генерал-майора Роммеля. С сорок первого по сорок третий сражался в группе армий «Африка». С начала сорок четвертого в группе армий «Центр». Командовал танковой ротой.

– У вас богатый боевой опыт.

– Так точно, господин генерал-майор!

– Как вы оказались здесь?

– Отступал с остатками роты из-под Радома. У меня тогда осталось только три танка. Бывший комендант крепости генерал-майор Маттерн поставил меня на «Притвиц», приказал наладить оборону форта.

– Пехота воюет по-другому. Но я считаю, что он очень угадал с вашим назначением. Служба в танковых частях не прошла для вас даром. Вижу, что ваша крепость чем-то напоминает танк.

– Так оно и есть, господин генерал-майор. Надеюсь, что форт «Притвиц» окажется таким же крепким.

– Для того чтобы остановить врага, часто бывает недостаточно одних только толстых стен. Должно быть еще и желание бить врага. Надеюсь, что вам очень поможет ваш боевой опыт.

Они прошли в форт. Крепкие каменные стены заглушали разрывы, раздававшиеся снаружи. Здесь можно было беседовать спокойно, не напрягая голоса. На последнем этаже форта, где размещался наблюдательный пункт, неожиданно заколотил пулемет, но он не мешал разговору.

– Канализационная система Познани вам знакома? – поинтересовался комендант.

– Знаю, что она очень разветвлена, но мне не приходилось туда спускаться, – честно признался капитан.

– Как только русские захватят жилые многоэтажные дома, они придут в Милостово. Мы делаем все возможное, чтобы не отдать им эту важнейшую часть города, но они подтянули к восточной стороне значительные силы. Поэтому оставшееся время посвятите тому, чтобы как следует познакомиться с системой канализации. Создайте пулеметные мобильные группы, которые будут передвигаться по трубам, заходить в глубину русских позиций и бить по ним с тыла. Такая тактика посеет в их рядах смятение, и мы сумеем сорвать атаку.

– Нужно немного переделать сошки пулеметов, чтобы было удобно вести огонь из канализационных люков, – после короткого молчания проговорил капитан, которому явно понравилась эта идея. – Я даже представляю, как можно с максимальным эффектом использовать пулеметные расчеты. Разрешите приступить к выполнению?

– Ступайте и помните приказ фюрера. Держать город до последнего солдата!

Едва капитан отошел в сторону, как к Эрнсту Гонеллу подскочил адъютант, стоявший неподалеку.

– Господин генерал-майор, только что пришло сообщение из Берлина. Фюрер вас наградил рыцарским крестом, просил передать на словах, что восхищается вашей доблестью и мужеством ваших солдат.

– Весьма неожиданно. Никакой награды я не ждал. Просто исполнял и исполняю свой долг. Вот если бы я мог поменять крест на медикаменты для раненых, чтобы хоть как-то облегчить их участь, то был бы доволен, – в задумчивости протянул комендант.

Глава 28 Затишье

Рота капитана Волынина сумела пробиться к многоэтажному жилому комплексу, ударила прямо в спину немцам. Те сразу ослабили наступление. С верхних этажей, вложив в контратаку последние силы, немедленно двинулись вперед красноармейцы подполковника Крайнова. Еще добрые полчаса шла усиленная перестрелка, а потом у немцев закончился боекомплект. Они оказались зажатыми с двух сторон, подняли белый флаг и стали сдаваться небольшими группами.

Следующие полтора часа полк и рота закреплялись на занятых позициях. Бойцы устанавливали пулеметы в местах возможного контрнаступления противника, минировали подходы к своим позициям. Грузовики отвезли в тыл раненых, которых было немало. Перед самым рассветом туда же были отправлены и пленные, выстроенные в колонну по четыре. Там они тотчас же угодили в сборный лагерь.

В очищенных от немцев домах, точнее сказать, в том, что от них осталось, стояли часовые. Вокруг зачищенной территории было организовано боевое охранение, усиленное пулеметами в местах возможной контратаки противника.

В расположение вот-вот должна была подойти кухня, но бойцы достигли предела усталости, едва ковыляли. Каждый из них невольно удивлялся тому, как ему какой-то час назад удавалось бегать, стрелять, укрываться, а самое главное – уцелеть в этой неразберихе. Сейчас сил у солдат едва хватило на то, чтобы разместиться в жилищах, почистить оружие – кто знает, возможно, уже через несколько минут возобновится бой, – наспех соорудить себе лежанку и окунуться в тяжелый беспробудный сон.

Командиры подразделений были заняты эвакуацией тяжелораненых и организацией быта. Война не отменяла ни кухню, ни отдых. Каждый офицер понимал, что если не дать бойцам вздремнуть хотя бы до рассвета, то вряд ли у них получится прикорнуть в дневное время, когда немцы будут намного более активны. Некоторые солдаты устроились у стены и писали письма.

Часть бойцов была занята инженерными работами. Они укрепляли новые позиции.

За высоткой, где теперь уже был глубокий советский тыл, передвижная ремонтная база восстанавливала подбитые танки. Оттуда доносилось вполне мирное, размеренное постукивание кувалды по железу.

Запахло сытным варевом. Кухня не заставила себя долго ждать, подошла быстрее, чем рассчитывали командиры подразделений. Через час-другой можно будет будить красноармейцев на прием пищи.

Рассредоточение войск проходило по-деловому, размеренно, без суеты, даже где-то буднично, что особенно проявлялось на второй линии обороны. Но действительность была иной. Враг находился всего в какой-то сотне метров. В любую минуту с его стороны могла просвистеть мина, ударить пулеметная очередь.

С Велесовым за прошедший день Бурмистров пересекался лишь дважды, совершенно случайно. Во время боя они перемолвились между собой ничего не значащими фразами, убедились в том, что обоим удалось уцелеть в этой передряге, и разбежались по своим военным делам.

Сейчас настала минута, когда можно было проведать друга. На войне всякое бывает, мало ли что. Может, потребуется помощь или какое-то сочувствие, а теплое дружеское слово никогда лишним не бывает.

Бурмистров, проверив посты, отправился в расположение разведчиков.

Капитан Велесов отыскался на втором этаже многоэтажного дома. Он присел на ящик из-под патронов и при свете коптилки писал письмо. Сосредоточенный, серьезный, с глубоким умным взглядом, Михаил напоминал себя прежнего, прилежного студента.

Увидев Бурмистрова, подошедшего к нему, он устало и как-то по-мальчишески беззащитно улыбнулся.

Его открытый взгляд говорил о многом.

«Вот видишь, мы опять уцелели в этой жуткой круговерти, царящей повсюду. Значит, и дальше будем бить фашиста, пока не вгоним в его грудь осиновый кол».

Много говорить теперь было не нужно. Все понятно и так. После боя самые уместные слова – простые, весьма далекие от войны, позволяющие не думать о смерти, дающие возможность наслаждаться настоящей минутой, такой сладостной потому, что ее могло не быть, и такой горькой оттого, что не каждому дано испытать ее.

– Вот пишу письмо, – негромко, как-то обыкновенно сказал Михаил. – Жене. Прежде все не было времени. А тут еще неизвестно, когда удастся. А потом ведь и не знаю особенно, что и писать. Как-то все одно и то же. Война – вещь такая, ее не очень-то и распишешь. Не сообщать же ей о том, что за последние два часа меня могли убить раз сто, сам не знаю, почему уцелел, когда других уже нет. Они были посмелее и половчее меня. – Голос его потускнел, звучал слегка потише, как если бы он чувствовал свою вину перед теми, кто не сумел пережить последнего боя.

Потери были немалые, особенно в пехоте. В штурмовых подразделениях они оказались меньшими. Как бы ни ругали солдаты свои бронированные нагрудники, но они не однажды спасали их жизнь. Бойцам всякий раз оставалось удивляться тому количеству отметин от пуль и осколков, которое приняло на себя железо.

Сказать, что части были потрепаны, значит озвучить лишь половину правды. Число убитых и раненых составляло едва ли не треть личного состава. Подразделения ждали переформирования, в котором солдатам выпадет возможность отдохнуть от артиллерийского грохота и наконец-то поспать на час-другой больше прежнего. Но в силу каких-то причин высокое начальство не торопилось отзывать в тыл уставшие части. Это означало одно. Командование было озабочено следующим этапом наступления, где им снова уготована главная роль.

С одной стороны, отцов-командиров понять можно. Выводить в тыл подразделение, которое уже набралось боевого опыта в городских условиях, нецелесообразно. Новому формированию придется набивать собственные шишки, что может замедлить продвижение, да и потери будут значительно выше. Но солдатам очень уж хотелось отдыха, пусть ненадолго, на день, на два, хотя бы на несколько часов.

– Это верно, такое не напишешь, – сказал Бурмистров, присаживаясь рядом с другом. – Лучше напиши о том, что скучаешь, любишь. Женщины хорошо понимают такие слова и очень их ценят.

– Я послушаюсь твоего совета, – с улыбкой проговорил Михаил. – А что ты будешь делать после войны, Прохор?

Майор Бурмистров слегка нахмурился. Вопрос был задан неправильно. Война – не тот случай, чтобы загадывать о далеком будущем. Дожить бы до завтрашнего утра, а там видно будет.

Плохая примета – грустить о людях, оставленных дома, и планировать далекую жизнь, которая, возможно, будет протекать без тебя. От таких людей солдаты старались держаться подальше и не спешили вступать с ними в разговор, чувствовали, что на своих плечах они несут смерть.

Нередко примета оправдывалась. Человек этот погибал в ближайшем же бою, а то и уже в глубоком тылу, от разрыва снаряда, прилетевшего невесть откуда.

Сам человек, говоривший такие слова, никогда не чувствовал смерть, дышавшую ему в затылок, зато другие различали ее отчетливо.

«Неужели и Михаил?» – Бурмистров посмотрел на друга так внимательно, как если бы хотел уловить в его глазах нечто такое, что свойственно человеку перед кончиной.

Ничего подобного он там не обнаружил и честно признался:

– Я не планирую так далеко. Уж если посчастливится уцелеть, то женюсь, детишек заведу. Вот и вся моя житейская правда.

Снова, как когда-то давно, когда они были совсем молодыми, когда рядом была Полина, объединяла их и одновременно разъединяла, оба почувствовали душевную близость, каковой каждому из них столь не хватало.

Неожиданно где-то этажом ниже прозвучал встревоженный женский голос:

– Где здесь майор Бурмистров? С ним все в порядке?

– Вы не тревожьтесь, товарищ старший лейтенант, с ним все хорошо, – услышал Прохор успокаивающий голос ординарца. – Сейчас он отдыхает.

– Я хочу его увидеть. Где он? – требовательно проговорила женщина.

– Товарищ старший лейтенант, он устал, был очень трудный бой. Вы бы его не тревожили. Я же вам говорю, с ним ничего не случилось.

– Вы что-то от меня скрываете! Я хочу его увидеть. Не уйду отсюда, пока не поговорю с ним!

– Петро, пропусти товарища старшего лейтенанта, – выкрикнул из глубины комнаты майор Бурмистров.

Через несколько секунд в помещение стремительно вошла молодая особа, военврач с погонами старшего лейтенанта. В глазах трудно скрываемая тревога, в уголках губ, плотно сжатых, две маленькие черточки, делавшие ее несколько старше, но совершенно не портившие аккуратного тонкого личика. Из-под сырой ушанки, рассекая лоб надвое, выбивалась неряшливо слипшаяся небольшая каштановая прядь.

Ее стремительный шаг замедлился на середине комнаты. Далее она шла неуверенно, виновато посматривая на Бурмистрова, поднявшегося ей навстречу. Не дойдя до него самую малость, девушка вдруг неожиданно разрыдалась. В слезах, столь обильно пролившихся, было все: недавний страх за близкого человека, облегчение, совершенно очевидная радость по поводу того, что все так благополучно разрешилось, и даже обида за свою невольную слабость.

– Ну и чего ты ревешь, дуреха, – заявил Бурмистров, переполненный чувствами. – Что это на тебя вдруг нашло?

– Прохор, мне сказали, что тебя убило осколком, – всхлипнув, произнесла женщина.

– Вера, вот сама представь, разве это возможно, чтобы меня убили? – сказал Прохор и бережно притянул к себе докторшу.

Она прижалась к его груди доверчивым ребенком. Он чувствовал тепло и нежность, исходившие от нее. Они делали его податливым, мягким, на короткое время заставляли позабыть о пережитом, которое, как ему казалось, он будет помнить до скончания века.

Девичьи слезы помалу иссякли. Взгляд дорогой гостьи стал ясным. Именно такое сияние исходит из глаз малолетних детей, еще ни разу не встречавшихся со злом.

Сказать, что он любил Веру, было бы неправдой. Но и равнодушия к ней Прохор не ощущал. Его отношение к этой девушке было ровное. В своей жизни он испытывал куда более сильные эмоциональные переживания. Случалось, что от одного взгляда на любимую женщину у него перехватывало дыхание. Он не принимал особого участия в судьбе Веры, но всегда совершенно искренне желал, чтобы у нее все заладилось.

Бурмистров знал, что эта дуреха продолжает любить его, несмотря на все прежние разговоры с ней. Как ей объяснить, что у них ничего не получится, что после расставания с любимой женщиной, пусть даже давнее, в душе у него осталась безжизненная потрескавшаяся каменная пустыня, где нет места для новых ростков? Как ни бросай в нее семена, все будет попусту, они пропадут, иссохнут. На пепелище цветы не растут. Ее любви, столь горячей и щедрой, на двоих не хватит.

Но и отталкивать от себя женщину, тянувшуюся к нему, как травинка к могучему дубу в смертельный ураган, было выше его сил. Подобное не прощается. Рано или поздно судьба за такое накажет.

Прохор продолжал прижимать к себе женщину, пусть не любимую, но всегда такую близкую. Он ловил себя на том, что от прикосновения к ней ему было радостно, приятно ощущать себя в роли утешителя. А еще было здорово чувствовать свое тело по-прежнему сильным и радоваться тому, что удалось уцелеть во всей этой чертовщине. Теперь он мог по-прежнему наслаждаться жаром женского тела.

Глаза Веры просияли. Лицо, какую-то минуту назад смятое страданием, разгладилось и просветлело.

– Невозможно, – искренне согласилась она и торопливо, с виноватыми нотками в голосе продолжала: – Когда я была в госпитале, мне сказали, что убили майора Прохора Бурмистрова, командира штурмового батальона. Потом кто-то говорил, что ты у нас среди раненых. Я искала тебя, но не нашла, а потом узнала, что твой батальон закрепился в этом здании. Вот и решила выяснить, что с тобой произошло.

Майор Бурмистров неодобрительно покачал головой и заявил:

– Сумасшедшая! Здесь такое творилось! Да и сейчас все непросто.

Прохор нисколько не преувеличивал. Стычки с разрозненными немецкими группировками, не пожелавшими сдаваться в плен, в нашем тылу не прекращались. С еще не до конца очищенной территории в полевой госпиталь продолжали поступать раненые, немало было убитых. Многие участки местности продолжали оставаться заминированными. Из центральных районов города немцы вели артобстрел позиций, занятых советскими войсками.

Расстояние в триста метров, которое в любой другой день можно было пройти всего-то за несколько минут, штурмовой батальон преодолел за сутки. Каждая пядь земли была устлана трупами как своих бойцов, так и солдат немецкой пехоты.

Одолеть такой отрезок сразу после окончания основных боестолкновений, рискуя на каждом шагу наступить на мину или быть застреленным затаившимся фрицем, мог только совершенно безрассудный боец или женщина, любящая по-настоящему.

– Ты же сказал, что тебя не убьют. Вот и я знала, что со мной ничего не случится.

Возможно, что где-то в другом месте эта девчонка выглядела бы нелепо: в шинели не по росту, в широкой юбке, топорщившейся по сторонам, в грубоватых сапогах. Но только не на передовых позициях, в ста метрах от расположения немцев.

– Ты бы хоть бушлат накинула. Не светила бы своими погонами. Снайперы здесь в первую очередь по офицерам стреляют, – проговорил Бурмистров.

– Торопилась очень, – честно призналась Вера. – Меня ведь всего лишь на полчаса отпустили. Очень много раненых у нас. Все, я ухожу! – Она решительно отстранилась от него. – Меня ждут в полевом госпитале. Ты живой, здоровый, для меня это главное, а теперь я должна идти.

Прохор снял с себя маскхалат, протянул его девушке и заявил:

– Даже не думай отказываться. Немцы могут в любую минуту пойти в контратаку. Груздев! – позвал Бурмистров бойца, раскурившего в углу самокрутку и старательно делавшего вид, что не вслушивается в разговор командира и гостьи.

Но даже по расправленной спине его было видно, что весь он превратился в одно большое ухо.

Боец повернулся.

– Слушаю, товарищ майор.

– Отведешь товарища военврача в госпиталь и немедленно вернешься!

– Пойдемте, товарищ старший лейтенант, – обратился боец к Вере, старательно застегивающей пуговицы на маскхалате. – Вы уж в следующий раз поосторожнее.

– Постараюсь.

– А вы меня не помните, товарищ старший лейтенант?

– Нет, – удивленно произнесла Вера.

– Четыре месяца назад на Магнушевском плацдарме меня вот сюда ранило. – Он показал на свое левое предплечье. – Вы пулю доставали. Теперь уже совсем не болит. Рука у вас легкая, – произнес он, спускаясь по лестнице. – Даже шрама не осталось.

– Я вас вспомнила, – проговорила военврач. – Скажете тоже, не осталось. У вас ведь воспаление пошло. Мы боялись, что руку ампутировать придется. Хорошо, что все обошлось.

Красноармеец что-то ответил на это, но слов уже было не разобрать, а потом голоса смолкли совсем.

Вера ушла. Она оставила после себя неловкое молчание, которое майор Бурмистров ощущал почти физически. Ему не хотелось прерывать его.

– Настоящая боевая подруга! Любит тебя эта женщина, – расколола хрипотца Велесова звенящую тишину. – Рисковать собой только для того, чтобы убедиться в том, что ты жив! На такое далеко не каждая способна.

– Я знаю, – хмуро произнес Бурмистров.

Исповедоваться ему не хотелось. И Велесов мало походил на священника. Все, что происходило между ним и Верой, было их сугубо личным делом. Да многого тут и не расскажешь.

Он не любил ее так сильно, как она его. Однако это совсем не мешало ему держать эту девушку в поле своего зрения и отшивать всякого, кто к ней приближался до интимной дистанции. Вера ощущала его неослабевающую опеку, в чем однажды призналась.

Месяц назад за ней стал активно ухаживать начальник штаба дивизии полковник Наздратенко. Когда она в вежливой форме отклонила его домогательства, он пригрозил усложнить ее службу, и без того нелегкую. В чем это будет заключаться, понять было сложно, но в его власти было запихнуть ее на такой участок, из которого живым мало кто выходит.

Об этом вот инциденте Вера и сообщила Бурмистрову. Майор внимательно выслушал расстроенную девушку и пообещал ей поговорить с полковником.

Их встреча состоялась, когда полковник выходил из штаба. Прохор прекрасно представлял себе, с кем имеет дело. Без всяких расшаркиваний перед старшим по званию и пространных намеков, каковые могли возникнуть в подобном диалоге, Прохор попросил его оставить старшего лейтенанта военврача Колесникову в покое.

На вопрос, что будет, если полковник проигнорирует это требование, майор ответил прямо в злую ухмылку:

– Ты будешь убит. Не на дуэли. Если мне не удастся этого совершить, то за меня свое слово скажут мои друзья. Рапорт писать на меня не советую. Во-первых, тебе никто не поверит, а во‐вторых, мы находимся на войне. Или ты думаешь, что если в штабе сидишь, так тебя пуля не достанет?

Полковник что-то хотел ответить, но фразы застряли в горле, да так и не выбрались наружу. Бурмистров усмехнулся и потопал в блиндаж. Некоторое время он чувствовал, как в спину ему смотрит прохладная сталь пистолета, ждал удара раскаленного свинца где-то под левой лопаткой. Однако выстрел не прозвучал. Когда он обернулся, полковника уже не было.

– Так что же ты? Уверен, что это твоя женщина? Может, не следует ее отпускать? Знаешь, как у нас, у мужиков, бывает. Думаешь, что не стоит торопиться, появится другая, постройнее. А потом оказывается, что все лучшее уже случилось. Впереди никого и ничего нет, только пустота.

– Вот ты ведь уже нашел.

– Нашел, – после недолгой, но весомой паузы, произнес Велесов. – Это судьба. Тут уже ничего не перепишешь.

Ответить на это Бурмистров не успел.

В простывшую комнату ворвался ординарец и доложил:

– Товарищ майор, на позиции прибыл генерал-полковник Чуйков, приказал собрать командный состав дивизии.

– Где он сейчас? – спросил Бурмистров, поднимаясь. – Помещение подыскали?

– В подвале дома, недалеко отсюда. Я вас провожу, товарищ майор.

Майор Бурмистров вошел в небольшое подвальное помещение, где при свете лампы, горевшей от аккумулятора, за небольшим столом сидели несколько высоких чинов офицеров во главе с командующим армией.

Командир батальона доложился по форме и в ожидании смотрел на Чуйкова. Встречаться им приходилось. В Сталинграде Василий Иванович лично вручал ему орден Красного Знамени. Такой чести удостаивался не каждый. Для командарма это был всего лишь эпизод в череде бесконечных военных мероприятий. Для самого Бурмистрова – событие, которое он собирался хранить в памяти всю жизнь.

Тогда он стоял на расстоянии вытянутой руки от командующего и сумел рассмотреть его в деталях. У Чуйкова было сумрачное лицо с тяжелым взглядом смертельно усталого человека, черные густые брови, плотно сжатые губы. Только когда он вручал орден, его сухощавые щеки растянулись в скупой улыбке, прогоняя прежнюю суровость.

За прошедшее время командующий армией не постарел, а даже как-то наоборот, выглядел приободренным, моложавым. Это можно было понять. Между двумя сражениями пролегла огромная пропасть. Тогда в Сталинграде решалась судьба страны, сейчас уже нет. Однако этот эпизод большой войны мог значительно приблизить общую победу.

Через накопившееся утомление, темными пятнами лежавшее под его глазами, просматривалось озорство и приподнятое настроение. Мол, наша берет! Поджали фрицы хвост! Успех следует закрепить и двигаться дальше!

– Проходи, майор, не стесняйся, – по-свойски проговорил Чуйков, указав на свободный стул напротив себя. – Наслышан о твоей штурмовой группе. Молодец! Хороших бойцов воспитал. Ты с ними и в Сталинграде был?

Напоминание о Сталинграде было приятным. Значит, не позабыл.

– Так точно, генерал-полковник! – Майор Бурмистров присел рядом с командиром дивизии Бакановым.

По другую сторону от него сидели командиры полков.

На стене по правую руку от Чуйкова была закреплена карта-пятисотка, на которой были отмечены участки города, занятые советскими войсками. Ход событий не мог не радовать. Познань продолжала оставаться в котле. Всякая попытка фрицев вырваться наружу пресекалась пулеметным и артиллерийским огнем. Но центральная часть города с цитаделью все еще оставалась за ними.

Чуйков поднялся, взял со стола карандаш и шагнул к карте. Заточенный грифель очертил небольшой круг.

– Нами захвачен практически весь юго-западный район города. Несколько часов назад дивизии Баканова и Могилевского заняли два форта. Совсем недавно мне доложили, что покончено и с фортом «Граф Кирхбах». На очереди «Притвиц». Много отдыхать я вам не дам, – жестким тоном сказал Чуйков. – Максимум пять часов. А там опять пойдем в наступление. «Притвиц» нужно взять! Надеюсь, завтра к обеду вы мне доложите о результатах. После нам откроется прямая дорога на цитадель, так что основные бои у нас впереди. Поэтому… – договорить командующий не успел, нежданный звонок прервал его.

Некоторое время он смотрел на дребезжащий телефон, а потом осторожно, как если бы опасался обжечься, взял трубку.

– Генерал-полковник Чуйков.

– Доложите обстановку, Василий Иванович, – услышал генерал-полковник низкий голос командующего фронтом маршала Жукова.

– В боях за Стараленко мы захватили заводские районы, закрепились там и наращиваем движение по направлению к Шрудко и Наромовище. Теперь на пути к цитадели у нас форт «Притвиц». Я уверен, что сегодня мы возьмем и его. Нами освобождена вся юго-западная часть города, в чем немалую роль сыграл полк подполковника Крайнова. По нашим разведданным, сейчас немцы производят перегруппировку своих сил. Вперед выдвигаются их самые боеспособные части, значит, сопротивление в центре Познани будет только усиливаться. К сожалению, продвигаемся не столь быстро, как нам бы того хотелось. Полки втянуты в затяжные бои. Обстановку усложняют крупные многоэтажные здания старой кладки из крепкого кирпича, оборудованные под укрепленные пункты. Каждое из этих зданий имеет подвальные помещения, соединенные между собой подземными переходами и тоннелями, через которые к немцам подходят подкрепления. Такая ситуация обнаруживается по всему городу.

– После контратаки немцев вы отдали им несколько зданий. В чем причина?

– Эти случаи не носили массового характера. Наши дивизии успешно пробиваются к центру города. Конечно, они встречаются с большими сложностями. В центре Познани нет прямых улиц. Нас обстреливают из каждого окна. На любой крыше установлены минометы и пулеметы. Многие здания расположены на значительном отдалении от других. Каждое из них представляет собой полноценную крепость. Однако наши штурмовые батальоны выработали тактику, которая позволяет им успешно взламывать немецкую оборону.

– Как у немцев с боеприпасами?

– По нашим разведданным, в крепостях у немцев сосредоточены склады с вооружением и боеприпасами. Недостатка они не испытывают.

– Жду вашего доклада о взятии форта «Притвиц».

Ответить Василий Чуйков не успел, услышал короткие гудки и аккуратно положил трубку на аппарат.

Участники совещания в ожидании смотрели на командующего.

Прошла долгая минута, прежде чем Василий Иванович заговорил вновь:

– Наша задача остается прежней. Мы должны занять железнодорожный узел. Триста двенадцатая дивизия перебрасывается на восточную сторону, где наше продвижение заметно приостановилось. Восемьдесят вторая гвардейская дивизия будет перегруппирована в северную часть города. Там организовывается довольно сильный кулак для наступления на цитадель. Руководить предстоящей операцией поручается генерал-майору Хетагурову. Что вы можете сообщить нам о северных районах, Георгий Иванович?

Хетагуров подошел к карте и заговорил:

– С северо-запада город прикрывают пять фортов. Это «Бонин», «Вальтерзее‐1», «Вальтерзее‐2», «Хаке» и «Притвиц». Они расположены в лесных массивах, очень хорошо замаскированы, расположены на значительном расстоянии друг от друга, но имеют между собой подземное сообщение. В них размещены гарнизоны численностью до полка, усиленные полевой артиллерией, пулеметами и тяжелыми гаубицами. По некоторым данным, там есть даже танки и самоходные орудия, которые расположены на пути нашего продвижения к фортам. После их взятия дорога на цитадель с северной стороны будет открыта. Там не так много укрепленных пунктов, как с восточной и южной, но есть немало естественных и искусственных преград, которые нам предстоит преодолеть. В том числе река Варта. Рельеф местности холмистый, на господствующих высотах установлены доты и дзоты. Местами местность заболочена, что также следует учитывать при наступательных действиях, подвозе вооружения и боеприпасов. Если же говорить о самой цитадели, то она включает в себя пятнадцать крепостей и бастионов. Все они имеют многочисленные и хорошо вооруженные гарнизоны. Это внутренний обвод, составляющий в диаметре девять с половиной километров. Главная крепость цитадели – это Виняры. Уверен, именно там находится штаб обороны города, который возглавляет генерал-майор Гонелл.

– Хорошо, садитесь, Георгий Иванович. Мы будем наступать сразу со всех сторон, – сказал командующий. – Мы обязаны взять цитадель в клещи и уже не отпускать. – Чуйков глянул на часы, перевел взгляд на Крайнова и заявил: – Сейчас четыре утра. Надеюсь, товарищ подполковник, что к двенадцати ноль-ноль вы будете мне докладывать о взятии форта «Притвиц». Ну а майор Бурмистров со своим штурмовым инженерно-саперным батальоном вам поможет. Вижу, что вы очень неплохо сработались.

Глава 29 Через два часа

Утренняя дымка размазала очертания форта «Притвиц». Теперь он выглядел не столь угрожающе, нежели при вечернем свете. Но ощущение было обманчивым, в чем бойцы штурмового батальона смогли убедиться вчерашним вечером. После взятия южной части Ротая они в пылу атаки выдвинулись к «Притвицу», рассчитывая взять его с ходу, однако встретили яростное сопротивление. Немцы задействовали все свое стрелковое вооружение и артиллерию. Особенно крепко красноармейцам досталось от восьмидесятивосьмимиллиметровых зениток. Они в несколько секунд превращали наступающие подразделения в груды рваных тел, что удручающим образом сказывалось на общем настроении.

Бойцам пришлось отойти, оставить перед крепостью убитых и раненых. Подобрать их ночью не удалось. Немцы беспрестанно освещали все подходы к крепости, пресекали всякую попытку санитаров приблизиться к раненым и убитым.

Следовало придумать что-то похитрее. Такими методами крепость нельзя было взять.

Под самое утро подполковник Крайнов решил атаковать форт с трех сторон, основные силы пустить в ход на фронтальной.

По сигналу трех красных ракет красноармейцы под прикрытием минометного огня двинулись к крепости. Немцы палили по ним из каждого смотрового окна, из любой амбразуры.

Майор Бурмистров со своим батальоном приближался к центральным воротам. Его солдаты стремительно передвигались от одного укрытия к другому, от воронки к окопчику. В какой-то момент ему показалось, что он может приблизиться вплотную к глубокому рву, но с редутов, остроугольно выпиравших навстречу атакующим, фронтально ударили пулеметы, отрезая всякую возможность приблизиться к стенам.

Приходилось начинать все сначала. Бойцы батальона отходили осторожно, под прикрытием дымовой завесы.

Очередной атаке предшествовали дружные минометные залпы. Разлетавшиеся осколки металлическим ковром покрывали землю. Трудно было поверить, что в этом море огня и раскаленного железа способно что-то уцелеть.

Но бойцов вновь встретил кинжальный пулеметный огонь. Он блокировал атаку и заставил солдат держаться вблизи укрытий.

Около десяти часов утра подполковник Крайнов созвал офицеров на оперативное совещание. В подвальном помещении не было ни стола, ни карты, ровным счетом ничего такого, что могло бы указать на штаб полка, пусть даже временный. Все знали, что через час-другой им придется покидать старое место и переходить на новое, быть может, не столь удобное, как нынешнее.

Разместились по-простому, как и положено во фронтовых условиях. Кто-то сидел на ящиках из-под снарядов, кто-то стоял у стены.

Сам Крайнов восседал на австрийском добротном стуле, каким-то чудом уцелевшем во всеобщем хаосе. Странным было то, что у стула не протерлась даже обшивка. Теперь бордовый бархат буквально мозолил офицерам глаза.

– Начнем с тебя, Прохор. Доложи свои соображения. Растолкуй, почему у нас не получается взять форт, – по-простому обратился Крайнов к майору Бурмистрову.

Тот хотел было подняться с кирпичей, сложенных в аккуратную стопку, но командир полка махнул рукой. Дескать, не будем разводить церемоний, давай по-простому.

– Все наши атаки начинались с минометного обстрела, – начал майор. – Но как только мы поднимались в атаку и подходили к форту, так тотчас попадали под фронтальный огонь! Немцы расстреливали нас почти в упор, на расстоянии тридцати-сорока метров. Мы давали координаты минометчикам и артиллеристам, сообщали им, куда именно перенести огонь. Они старались, буквально перелопачивали минами и снарядами эти места. Мы шли в атаку, и вновь эти гады палили по нам оттуда же. Вывод таков. Немцы прячутся в канализационных тоннелях. Когда мы подходим к крепости, они выползают на поверхность и расстреливают нас едва ли не в упор.

– Из каких именно мест стреляли пулеметчики? – спросил подполковник Крайнов.

– Я заприметил три, – ответил майор Бурмистров. – Но в действительности их больше. Одна пулеметная точка устроена около разбитой гаубицы, с правой стороны от центральных ворот. Возможно, именно там находится канализационный люк. От крепостной стены будет метров пятьдесят. Вторая точка расположена в двухстах метрах от крепости, с левой стороны, около одноэтажного разрушенного здания.

– Там еще небольшой палисадник, – уточнил подполковник.

– Верно, – согласился с этим майор Бурмистров. – Фрицы били нам в спину. Эту точку удалось уничтожить полковой артиллерией. Позже я в бинокль рассмотрел убитого немца с развороченным «МГ‐42». Думал, что история не повторится. Но когда мы вновь пошли в атаку, пулеметный огонь велся опять именно с этого самого места.

– Третья точка около расщепленного дуба? – спросил Велесов.

– Именно так, – ответил майор Бурмистров.

Перед фортом действительно рос большой дуб, которому было не менее трехсот лет. Со сбитой снарядами вершиной, побитый осколками, он по-прежнему оставался самой высокой точкой, весьма важным ориентиром для артиллеристов. Оставалось только удивляться, в силу каких таких причин дуб не был уничтожен немцами.

– Мне тоже кажется, что все дело в канализационной системе, – сказал Михаил. – Она тянется вдоль стен и заходит в крепость. Все очень просто. Когда мы ведем минометный огонь, фрицы прячутся в канализационных коммуникациях и закрывают люки крышками. Когда начинается атака, они просто выставляют пулеметы наверх и бьют по нам в упор.

– Похоже, что товарищ капитан прав, – проговорил двадцатипятилетний командир полка.

Он был почти на десять лет моложе капитана Велесова, но эта разница не ощущалась. В его голосе и в интонации было нечто такое, что заставляло людей подчиняться ему. Свое право распоряжаться ими он не однажды доказал личным примером, всегда находился в тех местах, где было особенно тревожно.

– Значит, они по-хитрому действуют, – продолжал подполковник. – Что ж, мы тоже приготовили для них сюрприз. – Он повернулся к начхиму полка и сказал: – Будем штурмовать форт под прикрытием дымовой завесы. У тебя все есть для этого?

– Так точно, товарищ подполковник! – ответил майор Занченко.

– Через два часа штурм. Расходимся по местам.

Глава 30 Взял крепость, майор?

Форт «Притвиц», раскинувшийся в восточной, низинной части города, представлял собой серьезное сооружение. Он контролировал Варшавское шоссе, самую удобную артерию, ведущую к цитадели, и до самой макушки был напичкан орудиями и вооруженными людьми, решившими сражаться до конца.

На первый взгляд форт не имел слабостей. Кроме одной. Именно ею и следовало воспользоваться.

Майор Бурмистров внимательно рассматривал форт в бинокль, наблюдал за перемещениями караула и частей, выискивал огневые точки и подмечал изменения, произошедшие за последние три часа. Он видел, как фрицы вытащили на крышу форта четыре пулемета, укрепили позиции бронированными листами и мешками с песком. На фронтальном направлении, в местах нашего возможного наступления, они установили несколько рядов колючей проволоки. Перед стенами были установлены противопехотные мины. Гарнизон ожидал предстоящего штурма.

«Что-то, господа фрицы, у вас с выдумкой как-то небогато получается. Помнится, в сорок первом фантазия у вас работала побойчее», – подумал Прохор и посмотрел на часы.

Он знал, что через десять минут по запуску трех красных ракет начнется атака форта. Первыми к нему двинутся штурмовая рота капитана Кузьмина и артиллерийские расчеты. Дожидаясь штурма, пушкари под прикрытием темноты уже подтащили орудия поближе к переднему краю и спрятали их, как уж сумели.

Затишья не было и в помине. Наши постреливали отовсюду, но все-таки не так плотно, как это бывает в настоящем бою. Немцы тоже напряглись, предчувствуя близкую атаку. С наблюдательного пункта, расположенного на последнем этаже форта, они присматривали за позициями русских.

Бурмистров невольно усмехнулся и подумал:

«Вот только вряд ли вам поможет такая бдительность».

Командиры штурмовых рот находились в пределах визуальной видимости и смотрели на майора Бурмистрова, который продолжал обозревать вражьи позиции, опасаясь встретить нечто такое, к чему его батальон не был бы готов. Но ни танков, ни зениток поблизости не наблюдалось. Если они и остались, то немцы приберегли их для самого важного сражения, для цитадели.

В нескольких метрах справа от него засел Велесов. Поначалу он хотел отговорить его идти на штурм, но встретил твердое, упрямое сопротивление и оставил эту затею. Михаил всегда отличался непростым характером, а уж в упорстве ему не было равных.

«Главное, чтобы не убило этого дурня. Я всю жизнь потом себя винить буду. Мне придется вдове похоронку писать. Как же я смогу объяснить Полине, что ее разлюбезный муженек был такой твердолобый?»

Все-таки где-то майору Бурмистрову было приятно, что Велесов не стал отлеживаться в тыловых частях, не искал причину, чтобы увильнуть от атаки. Никто его не упрекнул бы за это. Все-таки на бумагах он по-прежнему приписан к штабу дивизии, а там тоже кто-то должен служить. Такая светлая голова, как у Михаила, будет только на пользу.

Бурмистров не признавался себе в этом, однако был рад тому, что друг находится рядом, буквально у его плеча. Он прекрасно осознавал, что в случае необходимости Михаил всегда прикроет его спину.

Комбат слегка приподнял голову и пристально наблюдал за немецкой передовой линией, где в тревожном ожидании засела пехота.

Несмотря на ожидание, сигнал к атаке показался майору Бурмистрову неожиданным. Три красные ракеты взлетели к седоватому зимнему небу и как разобиженные сестры разошлись каждая в свою сторону, злобно шипя и потрескивая.

Следом по команде нахчима с высокого склона в сторону крепости бойцы скатили множество продырявленных металлических бочек. Зажженные дымовые шашки, заложенные внутрь, шипели и выпускали через множество отверстий удушливый серый дым.

Начхим, недовольный результатом первых минут, продолжал поторапливать бойцов, и без того усердствующих:

– В разные стороны кати! Быстрее! Направо!.. Налево!.. Вот сейчас задымит!

Бойцы опасались не столько пуль, летящих в них, сколько его басовитого грозного голоса. Они катили металлические цилиндры прямо на форт. Дым обильно просачивался через широкие отверстия, вставал стеной между наступающими красноармейцами и немецкими пулеметчиками, повылазившими из канализационных люков. Он окутал плотной мглой подходы к форту и вскоре превратил окружающее пространство в один сплошной туман.

– Вперед! – выкрикнул майор Бурмистров. – Под прикрытием дыма обходим немцев с правого фланга!

Посеребревшее небо резанула красная ракета, выглядевшая в густом дыму тусклой. Она указывала направление штурма.

Со стены ударила пулеметная очередь, но прошла далеко, совсем не опасно. Немецкий расчет, ослепленный туманом, стрелял на авось.

Сверху, громыхая металлическими боками, скатились еще несколько бочек, начиненных дымовыми шашками. За ними тянулись длинные шлейфы, похожие на хвосты комет. При полном безветрии тяжелые серые клубы дыма, тревожимые разрывами, неохотно теснились. Плотные клубы теряли острые очертания, плавную геометричность округлых линий, перерождались в плотную непроницаемую стену. Они все более расширялись и вбирали в себя атакующие отряды.

Вспыхнула зеленая ракета, за ней другая. Это уже для Велесова, его направление атаки.

Крепость решено было брать с флангов, о чем немцы не подозревали и, не жалея патронов, обстреливали фронт, где ожидалась атака русских.

По соседним участкам крепости долбила артиллерия. По обе стороны от нее тянулась сплошная полоса развалин. Целехонького дома не встретить. С южной стороны от цитадели полыхнул пожар, бросал багровые всполохи к небу. Но вскоре пламя как-то погасло, пыхнув напоследок тяжелым смрадным смогом.

Бурмистров пробежал двадцать метров, залег, выждал самую малость, быстро поднялся и опять преодолел короткий отрезок.

Крепость оказалась даже ближе, чем он ожидал. Через рассеивающуюся пелену дымовой завесы сначала показались куски стены, выглядевшие вполне безобидно, всего-то громоздкие, чуть подтесанные куски гранита, сложенные друг на друга. А вот после разрыва очередного артиллерийского снаряда майору стало видно, что в амбразурах торчат стволы пулеметов, захлебывающихся от ярости. Немного ниже, перед изрядно осыпавшимся рвом, приметно выступали металлические ворота.

Артиллеристы, перемещавшиеся с полковой пушкой в боевых порядках штурмовой пехоты, сориентировались быстро. Они перевели орудие в боевое положение, укрылись за стальным лафетом и произвели выстрел. Первый же снаряд опрокинул ворота, заставил их отлететь далеко назад. В броневой лист пушки запоздало ударил ворох минных осколков. Наводчик уже прильнул к артиллерийской панораме, устанавливая ее для прямой наводки, заряжающий осуществил загрузку боеприпаса, а затем жахнул выстрел. Выброшенная гильза звонко ударилась обо что-то металлическое. Наводчик выискивал на стене форта очередную огневую точку.

С тыловой стороны форта донеслась усиленная стрельба. В крепость прорывались разведчики Михаила Велесова. Вразнобой звучали полковые пушки. Отринув осторожность, артиллеристы били прямой наводкой по стенам крепости.

Дымовая завеса медленно заползала во двор крепости, окутывала полупрозрачной пеленой деревянные постройки. Бурмистров видел, как первая цепь его бойцов преодолела ров и сумела подскочить к стенам. Огнеметчики, сопровождаемые автоматчиками, уже направили брандспойты в окна подвальных помещений форта, чтобы огненными струями выжечь фашистов, находившихся там. Яростно вспыхнуло пламя в первом помещении, во втором. Откуда-то из глубины строения доносились отчаянные вопли, заставившие содрогнуться самого стойкого человека.

– Вперед! В крепость! – подгонял панцирную пехоту Прохор Бурмистров. – Не отставать!

Бойцы перепрыгивали через тела убитых товарищей, преодолевали воронки и торопились дальше, в глубину двора, где уже воспламенились длинные деревянные постройки.

В шаге от Бурмистрова из темно-серого дыма выскочил долговязый немец. Он не заметил советского офицера, укутанного в темную пелену, пальнул куда-то в сторону короткой очередью и тут же получил пулю в висок.

Прохор тут же увидел в дальнем конце двора трех немцев, державших оборону подле перевернутого грузовика. С отчаянностью обреченных они поливали длинными очередями бойцов штурмового батальона, уже успевших заполнить двор. Прохор Бурмистров видел их лица, уже немолодые, с заметной седоватой щетиной на скулах. Он поймал себя на том, что хотел бы увидеть в их глазах нечто похожее на страх, но тщетно! Все чувства застелила звериная ярость. Разрыв гранаты, прозвучавший впереди, расшвырял этих фрицев и заставил Бурмистрова невольно пригнуться. Путь к форту лежал через эти нелепые тела. Не мешкая ни секунды, Прохор перепрыгнул через головы уничтоженных врагов и побежал дальше.

За штурмовым батальоном напирала пехота подполковника Крайнова, уничтожала всякое сопротивление противника.

Где-то на северо-восточной стороне форта завязался серьезный бой. Там то и дело разрывались гранаты. Капитану Велесову достался стойкий противник, отступать он не спешил.

Артиллеристы почувствовали ослабление сопротивления немцев и стали действовать смелее. Они закатили пушку во двор крепости и прямой наводкой принялись обстреливать амбразуры второго этажа. Внутри форта все рвалось и осыпалось, из щелей и бойниц тянулся удушливый черный дым.

Бронированная пехота прорвалась на первый этаж форта, разбитый, с почерневшими стенами, с грудами обвалившегося кирпича. Однако немец продолжал воевать. Красноармейцев встречали автоматные очереди, выпущенные едва ли не в упор.

Однако во дворе шум стрельбы уже затихал. Подошедшая пехота Крайнова добивала последних фрицев, осмелившихся оказать сопротивление.

Неожиданно на площадке второго этажа мелькнуло белое полотнище. Отчаянный голос, доносшийся оттуда, предупредил, мол, не стреляйте. Мы сдаемся.

– Не стрелять! – выкрикнул майор Бурмистров. – Немцы сдаются!

Стрельба как-то сразу иссякла. То там, то здесь, в разных углах первого этажа еще продолжалась по инерции короткая пальба, а потом пропала и она.

Некоторое время Прохор Бурмистров прислушивался к установившейся тишине, после чего приказал немцам положить оружие и выходить с поднятыми руками.

Бойцы направили на лестницу автоматы и терпеливо дожидались, когда по ней спустятся немцы. Они рассчитывали на продолжительный штурм, а дело обернулось скорой победой. На войне и такое бывает. Стремительный натиск русских парализовал волю фрицев к сопротивлению. А ведь для продолжительного боя на их стороне было все: крепкие гранитные стены крепости, многочисленный гарнизон, тяжелое вооружение. Единственное, чего они не учли, так это хитрость, примененную русскими, и собственные огромные потери.

Тишину расколотил лязг брошенного железа. Один раз, другой, третий. Вскоре на лестницу, подняв высоко руки, вышла первая группа капитулировавших немцев. Помятые, в рваных, перепачканных пороховой гарью мундирах, они совершенно не были похожи на тех солдат, которых красноармейцам не однажды приходилось видеть в оружейный прицел. По команде Бурмистрова пленные дисциплинированно выстроились в два нестройных унылых ряда. Они хмуро посматривали на русских солдат, стоявших в некотором отдалении от них.

– Сержант! – Бурмистров подозвал к себе командира отделения. – Возьми с собой еще троих бойцов и отведи пленных в сборный лагерь.

– Товарищ майор, нельзя ли мне остаться? Тут же есть кому сопровождать, – с заметной обидой произнес сержант.

– Послушай, Мошкарев, никто тебя в тыл не отправляет. Отведешь фрицев и назад. Или ты предлагаешь их расстрелять, чтобы далеко не ходить?

– Ну нет. Они же с белым флагом вышли. Не по-людски как-то выйдет.

– Тогда не спорь. Побыстрее возвращайся, не задерживайся нигде. Мне здесь бойцы тоже нужны.

– Есть, – безрадостно произнес Мошкарев, осмотрел пленных немцев, выстроившихся в две шеренги, и заявил: – Отвоевались, фрицы! Теперь в Сибирь поедете. Вы трое со мной, – сказал он своим солдатам, стоявшим в стороне. – Ну что, гитлеровцы, готовы? Если так, тогда топаем на выход. – Он качнул стволом автомата. – Пошел давай, геен, геен!

– Капитан Кузьмин, выставить вокруг форта охранение. Закрепимся на занятых позициях, а там опять на запад потопаем, – приказал Бурмистров командиру роты. – Некогда нам долго рассиживаться.

– Есть! – Кузьмин козырнул и немедленно отправился выполнять приказ.

Прохор глянул из-за укрытия на кварталы, расположенные западнее крепости. Там тянулась какая-то узенькая речка, впадавшая в длинное озеро, по обе стороны от которого плотно стояли жилые дома. А вот за озером, прикрывая цитадель, грозно возвышались три форта с бастионами, выступающими далеко вперед. Все они были связаны между собой крепостной стеной.

«Взять жилые кварталы будет непросто, – подумал майор. – Немцы уже здесь крепко обжились, запаслись вооружением, пристреляли подходы. Каждый дом как крепость. Даже на крышах фрицы установили вооружение. Где-то пулеметы, а куда-то и артиллерию подняли».

Следовало доложить об успехах командованию, вот только делать этого майор Бурмистров не торопился. Как только объявишься, так тотчас найдется для тебя какое-нибудь срочное дело, требующее незамедлительно двигаться вперед, рвать жилы и не останавливаться ни при каких обстоятельствах.

А ведь солдатам требовался хотя бы непродолжительный отдых. Пусть утолят жажду, выкурят самосад, насладятся свежим морозным воздухом, осмотрят полученные раны, займутся перевязками, убедятся в том, что опять уцелели. Ведь ничего из того, что окружало их сейчас, могло не быть. Любая воронка могла стать братской могилой.

К командиру батальона подошел капитан Велесов. Не отошедший от недавнего боя, он выглядел слегка взбудораженным, в глубине темных глаз тускло мерцал огонек, выдававший его возбуждение. На правой щеке Михаила запеклась размазанная кровь.

Он снял ушанку и присел рядом с Бурмистровым.

– Ты не ранен? – спросил тот, разглядывая его уморенное, но живое лицо.

– С чего ты взял? – осведомился Велесов.

– Кровь у тебя на щеке, – пояснил Прохор.

Рукавом телогрейки Михаил вытер с лица размазанную кровь и сказал:

– Бойца, что со мной рядом лежал, в шею осколком убило. Кровь фонтаном пошла, ну и меня малость забрызгала. Попробовал я ее хоть как-то остановить. Пытался руками зажать, потом тряпкой перемотать, но какое там! Вся вытекла одним махом.

В голосе капитана не было ни горечи, ни сожаления, просто констатация факта, рядового эпизода боя, о котором через минуту уже забываешь. Люди на войне меняются быстро. Велесов не стал исключением.

– Куда мы теперь идем? – осведомился Михаил.

– У нас одна цель – цитадель! Сколько до нее осталось? Километров девять, наверное. Может, чуток побольше.

– Мы идем к ней, а она как будто бы все дальше от нас отодвигается.

– Нужно еще знать, как идти. По прямой не получается. Вот посмотри сюда. – Бурмистров глянул в небольшую щель между камнями. – Улицы узкие, неровные. Если пойдем прямиком, то нас сверху автоматчики перестреляют. Внутри каждого дома по роте пехоты, а то и больше. Я вот что предлагаю. Со своим батальоном я двину через дома, буду пробивать стены одну за другой и выберусь прямиком к цитадели. Ты станешь продвигаться по улице. Следом за нами пехота почапает, будет подчищать огневые точки, которые уцелеют. У тебя пушки приданные остались?

– Два пятидесятисемимиллиметровых орудия.

– Годится.

– Как далеко думаешь пройти?

Бурмистров невольно усмехнулся и ответил:

– Это тебе не парк, чтобы прогуливаться. Будем идти до глубокого вечера, сколько сможем. А там закрепимся где-нибудь в домах и станем дожидаться утра. Как тебе такой расклад?

– Устраивает, – сказал Михаил.

К офицерам подошли два телефониста, один из которых разматывал с катушки провод, а другой осторожно, опасаясь повреждений, стелил его на землю, стараясь избегать острых предметов. При надобности он закреплял кабель обломками кирпичей, вырывал из земли всякое режущее железо.

Такую роскошь в работе можно позволить себе тогда, когда не громыхают снаряды и не свистят над головой пули. В боевых условиях все обстоит иначе. Ты прыгаешь от одной воронки до другой, тянешь на себе тяжеленный кабель, кажущийся порой неподъемным, то и дело цепляющийся за разбитое железо и всякие обломки.

Телефонисты расположились в углу, поставили рядом полевой коммутатор и принялись проверять связь между подразделениями.

– Я «Ромашка», как слышите меня?

Это был тот самый случай, когда телефон удобнее радио. Его не запеленгуют, да и подключаться к проводу трудновато.

Звонок, затрещавший на фоне отдаленного боя, показался Бурмистрову слишком громким. От такого вызова добра не жди. Все эти телефонные катушки и провода созданы для того, чтобы выслушивать сердитые голоса отцов-командиров, которые требуют незамедлительного исполнения очередного приказа.

Связист поднял трубку.

– Сержант Куприянов. Слушаюсь! – Он глянул на Бурмистрова, напряженно подавшегося вперед, и протянул: – Это командарм, товарищ майор. Он вас требует.

Прохор взял трубку и негромко, стараясь не показать волнение, произнес:

– Майор Бурмистров.

– Взял крепость, майор?

– Крепость наша, товарищ генерал-полковник. Выставляем охранение, закрепляемся.

– Отдыхаете, значит? – осведомился Василий Чуйков и, не дожидаясь ответа, громовым голосом продолжил: – Только вот времени для отдыха у нас нет! Отводите раненых в полевой госпиталь и отправляйтесь вперед! Фашистов бить!

– Раненых отводим, товарищ генерал-полковник. Осталось…

– Ты меня хорошо понимаешь, майор? Или кухню дожидаешься, чтобы гречки пожрать?!

Набрав в легкие воздух, стараясь сдержать прорывающееся негодование, майор Бурмистров нарочито медленно проговорил:

– У нас большие потери. Бойцы устали, им требуется хотя бы кратковременный отдых.

– Ты думаешь, что немцы будут дожидаться, пока вы там проспитесь?! А может, вам и баб еще под бок положить, чтобы полегче засыпалось? Что молчишь, майор?

– Товарищ командарм, люди буквально валятся с ног. Если мы им сейчас дадим несколько часов поспать, то они будут воевать с прежней силой. Если пойдут в бой прямо сейчас, то будут напрасные жертвы, которых можно было бы избежать.

На некоторое время в трубке повисла гнетущая тишина. Бурмистров даже подумал, что случайный взрыв перебил телефонный провод.

Но генерал-полковник проговорил негромко и очень медленно, отчего его слова приобретали особую весомость:

– А я смотрю, ты упрямый, Бурмистров. Советую тебе не показывать своей характер при разговоре с начальством. Ладно, я вот с понятием, а ведь другой может тебя и наказать. Хорошо, будь по-твоему. Солдаты и вправду устали. Вывести вас в тыл на переформирование я пока не могу, вижу, что даете там немцам жару. Лучше вас с поставленной задачей никто не справится. Да и нет вам пока замены. Перекусите тем, что у вас там есть, вздремните часика два, и марш вперед! Фашистов бить! Ты хорошо меня понял, товарищ майор?

– Так точно, товарищ генерал-полковник! – ответил майор Бурмистров, почувствовав облегчение.

– Как думаешь дальше действовать?

– Задача остается прежней. Будем продвигаться к цитадели двумя группами. Одна пойдет по улицам, а другая – параллельно ей, через дворы и дома, проламывая стены.

– Хорошо. Будем ждать результатов. Потом доложишь, – сказал командарм и положил трубку.

Глава 31 Расставание

Третьи сутки Вера ночевала прямо в полевом госпитале, за небольшой брезентовой перегородкой, где был закуток для военврача и трех операционных медсестер. Для нее снабженцы раздобыли где-то самую настоящую койку. Она опускала голову на старенькую ушанку, служившую ей подушкой, и засыпала мгновенно, несмотря на стоны и крики раненых.

Вера мечтала дотопать до своего просторного блиндажа, где, не опасаясь мужских взглядов, можно было смыть с себя многодневный пот, поменять пропотевшее белье на свежее, забиться в свой уголок и побыть наедине со своими мыслями.

Вера уже провалилась в глубокий сон, когда вдруг неожиданно почувствовала чье-то осторожное прикосновение. Пробудилась она тотчас, как если бы не было этой теплой вязкой темноты, из которой как будто не существовало выхода. Сколько раз, находясь вот так же в забытье, ей приходилось отбиваться от грубоватого мужского прикосновения.

Но в этот раз кто-то тронул ее за плечо очень деликатно, как если бы извинялся за прерванный сон. Открыв глаза, Вера увидела подполковника Борянского, начальника полевого госпиталя, едва перешагнувшего пятидесятилетний рубеж. Однако при свете керосиновой лампы, стоявшей в самом углу, он показался ей почти стариком. Скуластое лицо выглядело невероятно изможденным.

Этот человек, не отличавшийся особой физической силой, едва ли не круглосуточно стоял за операционным столом, резал, зашивал, проводил полостные операции. Оставалось только удивляться, где он находил силы, подпитывающие его истаявшее тело.

Через толстые круглые стекла очков хорошо просматривались его воспаленные покрасневшие глаза. Было видно, что он смертельно устал.

– Извините, что разбудил вас.

На тонких бесцветных губах застыла виноватая улыбка. Этот потомственный московский интеллигент, дед которого служил при царском дворе лейб-медиком, извинялся всегда, когда считал, что причиняет кому-то неудобства. Его совершенно не интересовало, в каком чине находится этот человек, он рядовой пехотинец или целый генерал.

– Что-то произошло, товарищ подполковник? – спросила Вера и слегка приподнялась.

Возможно, что она уже проспала четыре часа, отведенные ей для отдыха. Подполковник не посмел обременять кого-то просьбой, решил разбудить ее сам. Подобный поступок был вполне в его характере.

– Я просто хотел вам сказать, что вы можете поспать в блиндаже. Ваше присутствие на ближайшие восемь часов не потребуется. К нам прибыл новый хирург, он вас подменит. Чего вам здесь лежать? Вы, наверное, не высыпаетесь тут, среди криков и стонов.

Вера хотела сказать ему, что она не то что стонов, даже бомбежек иной раз не слышит. Но она глянула в заботливые глаза и поняла, что сказанное будет не к месту. Борянский воспринимал Веру как дочь, испытывал к ней настоящую родительскую нежность.

– Хорошо, товарищ подполковник. Если я пока не нужна, то пойду в блиндаж, – сказала Вера, поднялась, нащупала под койкой сапог и принялась неумело, как-то уж очень по-женски, натягивать его на правую ногу.

– Ну что вы все заладили, «товарищ подполковник» да «товарищ подполковник». Сколько раз я вам говорил, зовите меня Егор Ильич. Неужели трудно запомнить? – посетовал начальник полевого госпиталя. – Не забудьте, что через восемь часов вам нужно быть здесь.

Вера распахнула дверь, протестующе скрипнувшую, и вошла в полутемный блиндаж, чуть подсвеченный желтым пламенем самодельной коптилки. В помещении, рассчитанном на шесть человек, проживали всего четыре девушки: две связистки при штабе, операционная медсестра полевого госпиталя и она, военврач. Ей, офицеру, досталось место получше, подальше от двери.

Две девушки не спали, о чем-то негромко разговаривали у коптилки. Вера могла видеть их напряженные лица. А вот связистка Антонина лежала поверх солдатского одеяла, уткнувшись лицом в плотную низкую подушку.

Было ясно, что произошло нечто серьезное.

– Что случилось? – негромко спросила Вера.

– Утром Антонине сообщили, что Николая убили, – негромко произнесла медсестра, крупная девушка лет двадцати пяти. – Снарядом его накрыло… Когда обстрел был, он прыгнул в свежую воронку, от нее дымок клубился, не остыла еще. А через минуту второй снаряд прямо в эту воронку угодил. Ничего от него не осталось. Рука только. Узнали по имени, которое он на ней выколол. «Антонина». Говорят, что снаряд в одну воронку дважды не падает, а оно вон как получилось.

Об отношениях Антонины и Николая знал весь полк. Как это нередко бывает на войне, любовь их получилась скорой и очень крепкой. Такое на фронте случается нередко. Ты не знаешь, что может произойти завтра, за несколько часов стараешься так налюбиться, чтобы на месяц вперед хватило.

Чем не пара? Как на подбор! Оба видные, высокие. Она белокурая красавица с толстой косой едва ли не по самый пояс, с которой не пожелала расставаться даже на фронте. Он – боевой кадровый офицер, воевавший еще в финскую кампанию.

– Как же это так? – Коленки у Веры ослабли, она опустилась на лавку.

Казалось бы, такой паре жить да детей рожать, вот только судьба распорядилась иначе.

Антонина уткнулась в подушку и тихонько всхлипывала. Горе ее было глубоким и очень сильным. Подходящих слов для утешения подобрать невозможно, а потому никто бедняжку не тревожил. Пусть переживет беду в одиночестве, выплачет до конца.

Неожиданно девушка повернулась, показала соседкам заплаканное лицо с красными глазами и выдавила из себя:

– Мы ведь расписаться хотели завтра. Командиру полка уже об этом сказали.

Эта была новость, которую девушка держала в себе. Видимо, она опасалась какого-то сглаза и не желала делиться с нею ни с кем.

– Вот ведь как, – посочувствовала Вера, совершенно не представляя, что же следует говорить в таком случае.

– В тыл придется ехать. Беременная я! – провыла Антонина. – У меня никого не осталось. Немцы всю деревню сожгли. А Николай сказал, езжай, мол, к моей матери, она тебя встретит, а я ей письмо напишу. А тут вон как. Не успел он письма написать.

Беременным женщинам на фронте не место. Коли так вышло, то в тыл! Таков приказ.

– Что ты теперь будешь делать? – растерянно спросила Вера.

– Не знаю. Как же мне жить с ребенком без мужа?

– Если хочешь, мы прервем беременность, – проговорила Вера. – Никто не узнает, кроме нас.

Слезы у девушки неожиданно высохли.

Некоторое время она ошарашенно смотрела на Веру, а потом заголосила вновь.

– Он у меня первый был, думала, что на всю жизнь.

– Ну что я могу сказать тебе, девонька. Война на дворе. Сколько горя она нам всем принесла, да каждый день добавляет.

– Я не могу избавиться от ребенка, – проговорила девушка. – Тогда у меня ничего от Николая не останется.

– Как же тебе помочь, родненькая? – сказала Вера. – Ведь и остаться нельзя. А вдруг что с тобой случится? Ребеночка тоже ведь уже не станет.

Антонина громко, уже не стесняясь слез, которые подступали к самому горлу, завыла безутешно, по-бабьи, старательно выплакивала горе, свалившееся на нее. Соседки ее не останавливали и не утешали. Пусть поплачет, так оно вернее.

Когда девушка наконец-то успокоилась и принялась размазывать по щекам слезы, Вера заговорила вновь:

– Николая уже не вернешь. Что тут можно изменить? Его мать с отцом тоже жаль. Ты представляешь, какое на них горе обрушится.

– Представляю, – негромко произнесла Антонина.

– А если представляешь, тогда должна понять, что для них внук будет значить, – строго добавила Вера. – Напишешь родителям Николая все как есть. Если сама не сумеешь, то я помогу. У тебя ведь никого не осталось. Вот дочерью им станешь. А я с начальником полевого госпиталя поговорю, чтобы побыстрее в тыл тебя отправили. Согласна?

– Да, – ответила Антонина.

Горе ее никуда не ушло, но лицо слегка просветлело.

– Вот и хорошо, – облегченно проговорила Вера. – Все, девушки, давайте спать! Мне вставать скоро. Надо отдохнуть хотя бы чуточку. Завтра операций много, как и всегда.

Сняв сапоги, сбросив с себя верхнюю одежду, Вера легла на кровать, укрылась шинелью и тотчас уснула.

Как это с ней случалось на фронте, проспала она ровно столько, сколько и планировала. Время у нее оставалось лишь для того, чтобы привести себя в порядок.

В блиндаже она осталась вдвоем с Антониной. Остальные девчонки ушли на службу. Женщину, раздавленную горем, они решили поберечь, а потому не будили.

Вера поправила на плече Антонины сползающую шинель и вышла из блиндажа. Это был еще не рассвет, всего-то сумрак, но новый день уже подошел и понемногу вступал в свои права.

На воздухе было зябко. Вера за минуту продрогла до костей. Холод заползал за воротник и никак не желал выбираться наружу.

«Нужно поговорить с Егором Ильичом. Он обязательно подскажет что-нибудь правильное», – подумала Вера и зашагала в полевой госпиталь.

Однако в этот час начальника на месте не оказалось. В соседней части был серьезно ранен в живот командир полка, и Егор Ильич немедленно отправился на операцию. Его замещал майор, прибывший накануне, которого Вера знала еще по Москве. Они с полгода вместе проработали в одном госпитале.

По-деловому, не расплескивая радость от состоявшейся встречи, он сдержанно сказал:

– Я очень рад вас видеть, Вера. А сейчас за работу! Прибыло очень много тяжелораненых.

Последующие десять часов Вера вновь стояла у операционного стола, резала, зашивала, латала, промывала, извлекала осколки. Она делала все возможное и даже невозможное, чтобы поставить бойцов на ноги или хотя бы как-то облегчить их страдание.

Она дважды пересекалась с вернувшимся Егором Ильичом, но ей уже было не до разговоров.

После завершения смены Вера увидела начальника полевого госпиталя, сидящего немного в сторонке от брезентовой палатки, где проходили операции, усталого, почерневшего, заметно осунувшегося. Она с тоской подумала о том, что и сама выглядит не лучшим образом.

Они молча раскурили папиросу на двоих. Потом, когда к ней стало понемногу возвращаться желанное чувство успокоения, Вера рассказала начальнику госпиталя об Антонине.

– Помогу, – обещал ей Егор Ильич. – Беременным на фронте делать нечего! Пусть девчонка рожает. Столько мужиков поубивало. Кто знает, может, другого случая и не представится.

К ним подошла совсем молоденькая медсестра и тревожно произнесла:

– Егор Ильич, тяжелораненого привезли.

Подполковник порывисто поднялся и произнес:

– Все, бегу!

Антонина уезжала на следующий день. Все как-то быстро завертелось. В части ее ничто более не держало. Все вещи уместились в худеньком вещмешке, да и неоткуда на войне взяться богатству.

Они провожали Антонину втроем. Прожили бок о бок почти полгода, что для войны значительный срок. При прощании на глаза у всех как-то некстати стали наворачиваться слезы, редкая роскошь для войны. Бывает, убьют знакомого человека, так даже слезинки не уронишь, дело-то привычное. А тут подруга уезжает, не на передний край, не под пули, а в самый что ни на есть тыл, в глубь страны, где нет ни разрывов снарядов, ни грохота бомб. Ведь рожать девка едет, счастья ей пожелать следует, а слез столько накапало, сколько на панихиде не бывает.

У блиндажа стояла повозка, на которой до железной дороги Антонину должен был подвезти дядька лет пятидесяти пяти, по военным меркам совсем старик. На передовой нужны люди помоложе, но вот по хозяйству он был большой помощник.

На расстающихся девок возница не смотрел, курил на телеге, свесив ноги и сдувая дымок в другую сторону. Его дело сторона. Как только распрощаются девоньки, так сразу и поедем. Чего же их торопить? Возможно, последний раз видятся.

Установилось молчание. Девушки не могли насмотреться друг на друга, прекрасно понимали, что расставание навсегда. Судьба их разведет по сторонам. Теперь каждая потопает своей дорожкой.

– Ты напиши, когда приедешь, – попросила Вера. – Как встретили. А потом обязательно сообщи, кто родился, мальчик или девочка. Про вес не забудь.

– Обязательно напишу, – стараясь не разреветься навзрыд, произнесла Антонина. – Я вас буду помнить, девчонки. Никогда не забуду. Я ведь уезжаю, а вы остаетесь.

– Ну вот. Чего ты разревелась? – укоризненно произнесла Вера, не без труда сдерживая слезы. – Разве не знаешь, что тяжелее тому, кто уезжает. Мы-то здесь все вместе, а ты одна.

Прощание затягивалось. На войне это хуже всего. Как-то уж так тут заведено. Скорые встречи и такое же быстрое расставание.

– Все, я пойду, – уверенно проговорила Антонина и заторопилась к повозке.

Обернулась она только в тот самый момент, когда возница пошевелил своим долговязым телом и взял в руки вожжи.

Антонина помахала недавним соседкам ладошкой, распрямила узкую красивую спину и посмотрела куда-то далеко вперед.

Оглавление

Глава 1 Оперативное совещание

Глава 2 Я наконец-то нашел свой дом

Глава 3 Мальчики Гитлера

Глава 4 Новое задание

Глава 5 Начинайте штурм!

Глава 6 Бойня на кладбище

Глава 7 Черед русской пехоты

Глава 8 Ударить тремя залпами!

Глава 9 Зеленая ракета

Глава 10 Новая паства

Глава 11 Как стрелять из этой хреновины?

Глава 12 Поторопитесь!

Глава 13 Время твое пошло

Глава 14 Через варту

Глава 15 Задача остается прежней

Глава 16 Не дайте русским прорваться!

Глава 17 Шесть часов на подготовку

Глава 18 Где огнеметчики?

Глава 19 Солдаты достаточно рисковали

Глава 20 Высокая награда Эрнста Гонелла

Глава 21 Ночные разговоры

Глава 22 Второй Сталинград

Глава 23 Трудная ночь

Глава 24 Просили продержаться

Глава 25 Нельзя нам без связи

Глава 26 Последние патроны

Глава 27 Держать город до последнего солдата

Глава 28 Затишье

Глава 29 Через два часа

Глава 30 Взял крепость, майор?

Глава 31 Расставание