Библиотека :)

Журнал «Парус» №72, 2019 г. [litres] 1992K - Михаил Викторович Назаров - Николай Григорьевич Смирнов - Алексей Котов - Андрей Григорьевич Румянцев - Михаил Юрьевич Белозёров (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Ирина Калус, Владислав Пеньков, Елена Ивахненко, Александр Шуралёв, Дмитрий Лагутин, Николай Смирнов, Евгений Чеканов, Юлия Сытина, Михаил Назаров, Николай Ильин, Андрей Румянцев, Татьяна Ливанова, Вячеслав Александров, Валентин Баюканский, Еп. Виссарион Нечаев, Вацлав Михальский, Валерий Топорков, Михаил Белозёров, Надежда Кускова, Алексей Котов, Василий Пухальский Журнал «Парус» №72, 2019 г.

Цитата

Аполлон МАЙКОВ

ЗИМНЕЕ УТРО

Морозит. Снег хрустит. Туманы над полями.

Из хижин ранний дым разносится клубами

В янтарном зареве пылающих небес.

В раздумии глядит на обнаженный лес,

На домы, крытые ковром младого снега,

На зеркало реки, застынувшей у брега,

Светила дневного кровавое ядро.

Отливом пурпурным блестит снегов сребро;

Иглистым инеем, как будто пухом белым,

Унизана кора по ветвям помертвелым.

Люблю я сквозь стекла блистательный узор

Картиной новою увеселять свой взор;

Люблю в тиши смотреть, как раннею порою

Деревня весело встречается с зимою…

(…)

1839, Санкт-Петербург

Художественное слово: поэзия

Влад ПЕНЬКОВ. То, что где-то выше

СТАРШИЙ, МУЖИЦКИЙ

Снег ты мой, снег.

Старший. Мужицкий.

Саночек бег.

В брюхе кружится.

Дома портки

Гритта стирает.

Души легки.

Плоть умирает.

Слёзы из глаз.

Снег на ресницах.

Горы колбас.

Небо на птицах.

АКУТАГАВА

Люблю литературу

и долгую, что сны,

осеннюю фигуру

осенней же сосны.

Люблю совсем не славу,

а тот короткий миг,

когда Акутагаву

я вижу среди книг.

Когда заходит солнце

и чуть плотней в лучах

и силуэт японца,

и горечь на губах.

В поэзии нет смысла, —

японец говорит, —

она лишь коромысло

для счастья и обид.

Померкшие пучины.

Во мне и вдалеке

взгрустнувшие мужчины

над чашками сакэ.

BEETHOVEN OP. 69

Когда – особенно – закат.

…и ты как будто умираешь,

и ты как будто виноват,

но этого не понимаешь.

Вокруг колышется трава,

она застигнута закатом.

Из вас троих она права

одна. Она не виновата.

ВЛАДИВОСТОК 1970

Из снега месяц слепленный,

как баба в январе.

Ах, как поёт «Лед Зеппелин»

в России, во дворе!

Ребята курят всякое.

Ни горя, ни невзгод.

Ведь ты не будешь бякою,

семидесятый год?

Мне песней колыбельною

английский этот рок

над мачтой корабельною.

Балдей, Владивосток!

Туфтою ресторанною

грохочет ресторан.

Но эту песню странную

принёс мне океан.

Не вздохами, не верезгом

идущий снег пропах,

пропах он красным вереском

в девчачьих волосах.

Жму руку вам пацанью я,

мальчишки этих лет,

спасибо вам за дальнюю

дорогу и билет

на хлипкое судёнышко —

советский цеппелин,

за семечко, за зёрнышко,

за землю наших глин.

Спасибо вам, хорошие,

за то, что стонет двор,

тот, снегом запорошенный

от тех до этих пор.

ПОД САЙМОНА И ГАРФАНКЕЛЯ

Наташе

Колокольчик во мне динь-динь-дон

голосами русалок и фей —

то ли степь, то ли батюшка-Дон,

то ли песня про Scarborough Fair.

Наводи поскорей марафет,

и со мной умирать погоди.

Нам поющий нью-йоркский дуэт

говорит о годах впереди.

Колокольчик, звенящий в душе, —

это – ярмарка. Но – ни рубля!

На грошовой китайской лапше

испокон и держалась Земля.

Выйди встретить меня на крыльцо,

завари мне тарелку лапши,

и подставь поцелуям лицо,

и со мной умереть не спеши.

А нью-йоркский дуэт так хорош,

сорок лет миновало, но вновь

умоляет, мол вынь да положь

всё прощанье, прощенье, любовь.

ЛОПУХ

«В келье инока Зосимы

тело бренное смердит…»

О. Т.

Мы с тобою поносимы.

Выносимы? Да едва ль.

Не найду себе Зосимы.

Не повем свою печаль.

Лопухи на огороде.

Смердяковы у дверей.

Что-то общее в природе

человека и зверей.

Что-то жалкое такое.

Может, нежность… может, грусть.

Ожидание покоя,

беспокойство… Ну и пусть!

Пусть расцвел лопух – он тоже

нам с тобою в унисон.

У него ведь – дрожь по коже,

у него – кошмарный сон.

THE BYRDS

И пускай ко мне слетятся

стайки певчие подруг.

Эти птицы не боятся

холодов, мороза, вьюг.

Пусть влетят в грудную клетку,

чтобы сердце расклевать.

Приглашаю их на ветку —

петь, чирикать, ночевать.

А особенно – одну из.

Ту, что плачет тише всех,

ту, что, плача и волнуясь,

издаёт лишь тихий смех.

Эта птица вам известна

до схождения с ума.

Я её зову – невеста.

Вы её зовёте – тьма.

БЕЗ ОБМАНА

Это верная примета —

бабочки летят на свет.

Значит, наступило лето.

Сколько будет этих лет?

Лучше осень. Без обмана

говорят, что прожил ты,

клочья серого тумана

и увядшие цветы.

Карусельные лошадки,

где же ваша суета?

Пахнут астры – запах сладкий

госпитального бинта.

«ПРОЩАЙ, И ЕСЛИ НАВСЕГДА…»

Электричка проходит со свистом,

рассыпается свист в вышине.

Написать бы о вечере мглистом.

Нет, обычный был вечер вполне.

В сочных травах бродили коровы,

ясноокие девы полей.

Были живы мы, были здоровы,

говорили друг другу – «Налей».

Наливали в бумажный стаканчик,

наливали в гранёный стакан.

И хотя бы какой-то туманчик!

Но бывает прозрачный туман —

всё прекрасно в прозрачном тумане,

всё в прозрачном тумане легко,

никогда ни за что не обманет,

не уйдёт в пустяков молоко,

а останется глупым и юным,

словно Байрон. Рубашка бела.

Ветер. Поле. И сразу же дюны.

Жизнь идёт. И проходит. Была.

КОНОПЛЯНКА

Раз пошла такая пьянка,

значит, стало не до птиц…

Дай мне голос, коноплянка!

Приоткрой ресницы, Китс!

Непогода. Непогода,

хоть и розовый январь.

Но в такое время года

страшен утренний янтарь.

Остаётся разозлиться.

Режь последний огурец

на доске, на сердце Китса,

и на досках всех сердец!

Задыхаюсь, как пьянчуга.

Посинел мой бледный рот.

Повилика. Роза. Вьюга.

Всё опять наоборот.

Что скажу я? Что ответишь?

Ты – прекрасно далека,

и оттуда нежно светишь,

словно ангела щека.

Китс садится за страницу,

Китс ложится в тьму земли.

Я люблю тебя как птицу —

так смертельно, так вдали,

что и сам уже не знаю —

что могу, что не могу.

Только насмерть замерзаю

я на розовом лугу.

КОНТАКТ

Небо многоярусно.

То, что где-то выше,

это – многопарусно,

ниже – просто крыши.

Выше или ниже

этот флот проносится,

боль всё так же лижет

лоб и переносицу.

Я смотрю на белое,

брошенное якорем, —

дерево как дерево,

только – раскорякою.

Облако замедлится.

Зная наши вкусы,

вынесут безделицы —

пуговицы, бусы.

МАСТЕР

Олегу Тупицкому

Дырявый забор, хохлома

осеннего древнего леса.

Хотел бы сойти я с ума —

чтоб из одного интереса,

чтоб видеть и ночью, и днём —

вот Альфа горит, вот – Омега,

горят-не сгорают огнём

весёлого вечного снега.

А я выхожу босиком

(не видят, уснув, санитары)

с седой головой, с посошком

и полной сумой стеклотары.

Елена ИВАХНЕНКО. В тризелёное царство ухожу босиком

ДВОРИК МОЙ

Дворик мой – обитель местных пьяниц.

Сигаретный здесь клубится дым.

Здесь непьющий, словно иностранец,

Непонятен всем и нелюбим.

Наши окна смотрят на помойку.

Там, в серёдке чахленьких ветвей,

Год за годом с постоянством стойким

К нам взывает местный соловей.

Он поёт с надеждой непреложной,

И с такой же верой, как вчера,

Что жива святая искра Божья

Даже в грязных пьяницах двора.

ОДНАЖДЫ ВО ВРЕМЯ БОЙКОТА

Мало картошку на даче вырастить, —

Надо ещё довезти домой.

Вот и тащусь по своей же милости

С этой поклажею дорогой.

Вдруг – мужичок: «Вам помочь?» – «Пожалуйста».

И он разделяет со мною путь.

Мне не до флирта с ним, не до шалости;

Спасибо, хоть выручил кто-нибудь.

А он, побалакать, видать, настроенный,

Смеётся: «Ты тяжести не носи.

Вредно девчонкам. Красивым – особенно.

Грузы таскать муженька проси.

Замужем? А? Молодая вроде.

Стало быть, муж у тебя – дурак.

Что же на дачу с тобою не ходит?

Где он вообще, так его растак?

Вот я домовитой такой бы невесте

Сам бы всё выкопал – посадил.

И возвращались бы с дачи вместе,

Одну ни за что бы не отпустил.

Уж я бы… А плачешь почто, девчонка?

Видно, попал я не в бровь, а в глаз?

Дак ты разводись, пока нет ребёнка,

Не то наревёшься ещё не раз».

– Не ваше дело учить советами, —

Хочу возмутиться. Но взгляд застыл.

Только что рядом шёл – и нет его.

Поди догадайся, кто это был…

ТРИЗЕЛЁНОЕ ЦАРСТВО

Надоела неволя

В ритме будней мирских,

И сбежала я в поле

От людей городских.

Этот час будет прожит

Только мною одной, —

Здесь ничто не тревожит,

Здесь трава да покой.

Здесь и воздух – лекарство.

На ладони с жуком

В тризелёное царство

Ухожу босиком.

Я обутой не смею

Заходить в сей чертог,

Расстилается клевер

Для босых моих ног.

Пробираюсь по стёжке.

Воздух сладок, как мёд.

Значит, рядом «матрёшка» —

Белый зонтик цветёт.

От цветов её белых,

Как от снега, – вокруг,

Словно облако село

Ароматное в луг.

Средь соцветий душистых

Тихо-тихо стою

Первозданной и чистой,

Словно Ева в Раю.

Вот и час мною прожит…

Он как будто не мой,

А дарованный тоже

Безымянной святой.

Час…Какая-то малость…

В мир пора уходить.

Вот и всё. Отдышалась.

Можно заново жить!

ПРАВЕДНИК

Тебя у жены не украсть мне.

Сворованное – пропадёт.

Но птица безбрежного счастья

Во мне всё поёт и поёт.

Уж я-то и слёзно молилась,

Чтоб впредь о тебе не мечтать.

Зачем же она не простилась?

Не хочет никак улетать…

И чем неуёмная птица,

Какою надеждой жива?

Меж нами лежат две границы,

Да, видно, ей всё трын-трава.

Ты тоже – не хам, не грабитель,

В чужой не завалишься сад.

О, праведник мой и мучитель,

Зачем безупречно ты свят?

СВОБОДА

А на улице вешние воды.

Я живу! Я как будто расту!

Упиваюсь недолгой свободой —

От работы до дома иду.

Дома ждёт меня та же рутина.

В худшем случае – даже война.

Хоть на час от привычной картины

Я свободна, как эта весна.

И дышу её запахом талым.

Мне сегодня с ручьём по пути.

Как волшебно… И как это мало —

Лишь до дома свободной дойти.

РЕШЕНИЕ ОБО МНЕ

Как Везувий, муж пылал,

Обвиненья извергая.

Взяв за шиворот, пытал —

С кем ему я изменяю?

Изменяю – это факт:

По счастливой видно роже.

Ну, дождётся этот гад!

Да и я дождуся тоже.

Всё-то муж растолковал:

Кто я есть и в чём повинна.

Чемодан себе собрал

И ушёл демонстративно.

Я же – двери заперла…

Ни слезы, ни сожаленья…

Сына на руки взяла

И вздохнула с облегченьем.

СЫНУ

О, знойный июль, о, пора земляники

И сена душистого в дальних лугах!

Мы вновь отправляемся в путь наш великий

С едой и питьём на весь день в рюкзаках.

Дорога петляет деревней и полем.

Навстречу с корзинами люди идут.

Мы им незнакомы. Они нам – тем боле,

Но «здрасте!» киваешь ты всем на ходу.

Они остановятся недоумённо,

Вглядятся, но нас не припомнят никак.

А ты им – всё «здрасте!» Вот шут неуёмный!

Но в детстве я тоже здоровалась так.

И их удивлению так же смеялась.

Но – тихо, чтоб мой не обидел смешок.

Как жаль, что я с детством давно распрощалась.

Как славно, что помню его хорошо.

ВЕРУЮ…

Верую – горькие слёзы осушатся.

Верую – будем как дети прекрасные.

Господи, дай мне Тебя не ослушаться,

Видишь, лукавый вьёт сети опасные?

Вот они – плетями тянутся липкими

В помыслы самые-самые чистые.

О, ужасаюсь, какими ошибками

Можно упасть прямо в лапы когтистые…

О, не позволь этим бедам обрушиться.

Я – как сосуд со случайною трещиной.

Господи, дай мне Тебя не ослушаться,

Сам отними, что Тобой не обещано.

ПРОШЕДШЕЙ ДРУЖБЫ ЭПИЗОД

Я всё предвижу наперёд,

Чем удивлю тебя немало,

Прошедшей дружбы эпизод

Напомнить ли тебе сначала?

Ты помнишь – август. Чуть звенят

Стрекозы в чаще над болотом.

Берёзок лиственный наряд

Ещё не тронут позолотой.

И предосенние лучи

Сквозят, не обжигая зноем.

И я хочу сказать: «Молчи.

Молчи. Не нарушай покоя.

И дифирамбов не слагай,

Не обещай мне вечной дружбы.

Прошу, в слова не облекай

То, что хранить в молчанье нужно.

Не распыляй высоких слов.

Слова не так уж много значат.

Гляди, как стайки облаков

Пасутся на небе прозрачном.

Они легки и не таят

В себе ни сумрака, ни смуты.

Молчи и впитывай, как я,

Весь день сегодня, до минуты.

Весь день, когда душа могла

Другую до краёв наполнить.

А после…Я не вспомню зла…

Я только этот день и вспомню».

ДРУГ И ВРАГ

Как верно то, что враг не бережёт,

Не милует, прощения не просит,

Так верно то, что дружба не солжет

И не предаст. И лишнего не спросит.

Но было почему-то суждено,

Что друг мой – предал. Предал без смущенья.

Я, может, умерла бы с горя, но

Как раз в тот день и враг просил прощенья.

МНЕ ДАРОВАНО

Мне даровано это утро,

Словно не было бурь и бедствий,

Безмятежное, светлое, будто

Я осталась такой, как в детстве.

Белый снег. Словно мир умылся.

Словно Божьего ждёт привета.

И небесный свет отразился

В нём сиянием фиолетовым.

Фиолетовые просторы,

А на них позолота льётся —

Это в небе, совсем как в море,

Солнце плавает и смеётся.

Боже мой, благодать какая!

Как, наверно, в Небесном Царстве.

Может быть, там давно не знают

О земной любви и коварстве?

О, Господь! Этот снег искристый

И приводит меня к смиренью —

Не осталась я столь же чистой.

А была я Твоим твореньем…

Р.S.

Помнишь, как-то апрель наступил —

Словно жребий нечаянный выпал?

Тёплым дождиком город умыл,

Мать-и-мачеху всюду рассыпал.

А над россыпью первых цветов

Неувиденной вольною птицей

Где-то здесь пролетала Любовь

И искала, в кого воплотиться.

Гас восторг её, никли крыла —

В миллионах супружеских спален

Нужной пары она не нашла,

Не её без конца призывали.

Не о ней воссылали мольбы.

Но Любовь дожидалась момента.

И, по странным капризам судьбы,

Мы с тобой приглянулись ей чем-то.

Это было с её стороны

Так тепло… Так неслыханно мило,

Ты любил меня больше жены,

Я тебя больше мужа любила.

Помнишь, наши встречались глаза?

Мы от счастья едва не кричали.

Нас держало святое «нельзя»,

Потому мы о главном молчали.

Помнишь, как ты был счастлив и свят?

А с тобою и я – что святая.

Это было три года назад.

И неправда, что так не бывает.

Александр ШУРАЛЁВ. Буковка таинственного слога

НА БЕЗДОРОЖЬЕ

Застрянет в горле слёзный ком

в пургу на бездорожье…

Давай не будем – о плохом,

а о хорошем… тоже.

Давай не будем – ни о чём,

но верными шагами

к чему-то важному придём

друзьями – не врагами.

Делясь последним сухарём,

проложим путь до крова,

в неизречённом сбережём

спасительное Слово.

УЧИТЕЛЬ МУЗЫКИ

Памяти отца

Скажу «спасибо» школьной кори и на том,

что я из физики запомнил слово «ом»,

из арифметики – считалку «дважды два»,

из геометрии – упёртость в лоб угла.

Но не во всех науках был я столь горазд,

болтаясь где-то на «камчатке» как балласт.

Мажорной нотой завершить пора пролог:

бежать вприпрыжку на любимый мой урок…

На карте контурной белел счастливый путь,

чуть брезжил жёлтой субмариной Ливерпуль,

вдали филонили Филонов и Дали,

с краюшкой Хлебников – на краешке земли…

А рядом, истину от плевел отделив,

самих себя нам, несмышлёнышам, открыв,

скрутив рутину и подлог в бараний рог,

вдыхал в нас радужную гамму педагог.

И понималось что-то важное в тот час,

и поднимало над обыденностью нас,

и помогало чувство локтя ощутить,

и путеводную давало в руки нить,

уча балбесов не баклуши бить от скуки,

а, как бросают в пашню зёрна, слушать звуки.

ПЕРЦЫ

Северные ветры

дули невпопад.

Серенькие гетры.

Исподлобья взгляд.

Фейерверк из рыжих

всклоченных волос.

Руки-пассатижи.

Буратинный нос…

А в пацанском сердце

вместе с ней росли,

как на грядке – перцы,

пряности любви.

СКАЗКА ЛОСОСЯ

Сквозь чащу продирающийся лось

рогами зацепил земную ось,

и предсказанье тайное сбылось:

заговорил по-человечески лосось.

Он мне поведал сказку о зверях,

запутавшихся в числах и словах,

о кронах мира, листьях и корнях,

о том, что грех всё превращает в прах…

Как у подножия скалы-махины

улитка силится достичь вершины,

так через пустоту небытия

пытаются прорваться наши я…

ОРЁЛ

Бывает, что всё не так:

окрестность – глухой тупик,

в душе – непроглядный мрак,

раскис, растерялся, сник.

Осталось собрать рюкзак,

решимости наскрести,

отправиться на вокзал,

былому шепнув: «Прости».

Сесть в поезд, идущий вдаль,

в вагоне на посошок

в чаю растворить печаль

и махонький сахарок.

Сплетая узоры фраз,

за словом не лезть в карман:

с попутчиками – рассказ,

с попутчицами – роман…

Растопится чей-то лёд,

затеплится чей-то свет,

а поезд идёт вперёд,

и рельсы как длинный след.

Осталось под стук колёс

о чём-то хорошем спеть,

то ль в шутку, а то ль всерьёз

метнуть наудачу медь.

Не спать, а всю ночь мечтать

и строить воздушный дом,

пятак в кулаке зажать,

нацеленный вверх орлом.

Остался совсем пустяк:

сойти где-нибудь с утра,

разжать с пятаком кулак

и выпустить в высь орла.

ОБРЫВ

В людском потоке на вокзале,

ошпарив с пылу матюком,

меня толкнули, обозвали

и погрозили кулаком.

Ответить, что ли, ради смеха

за всех пока ещё живых?

В карман – за словом… Там – прореха

и белых ниточек обрыв.

ХАРЧЕВНЯ

Придорожной закусочной снедь —

твердь котлеты и щей ополосок…

Может лишь беспристрастный философ

приготовить такое суметь.

Тараканов ленивая прыть,

неопрятное чванство обслуги…

Забываешь иные недуги,

если здесь посчастливится быть.

Но и всё же, и всё же, и всё ж

слыть негоже брезгливым пижоном:

переваришь желудком лужёным

то, что хилым умом не поймёшь.

ТРАВИНКА

В лугах медвяный аромат сочней,

звучнее лета хоровое пенье.

Ищу в воде спасенье от слепней,

навязчивых до умопомраченья.

Отлогий берег за чертой лугов

влечёт песчано-пляжною косою —

черновиком для записи следов,

настойчиво смываемых волною.

На отмели – подводная трава,

застигнутая наступленьем суши.

Как будто сокровенные слова

природы я нечаянно подслушал.

То ли во сне, а то ли наяву,

как буковку таинственного слога,

травинку от основы оторву

и вздрогну от внезапного ожога…

Взметнулся из глубин девятый вал.

Ушли под воду все земные мели.

Я точку ненароком оторвал,

пересеклись в которой параллели.

Мелькнул и скрылся под водой огонь,

как отблеск очистительного пекла.

Дымится обгоревшая ладонь,

и дотлевает в ней щепотка пепла.

Художественное слово: проза

Дмитрий ЛАГУТИН. Дядя Север

Рассказ

Два раза в год к нам приезжал брат отца – дядя Игорь. Он работал где-то далеко на севере, участвовал в каких-то экспедициях, у него были густая черная борода, косматые брови, огромные руки и зычный бас.

Мы, дети, им восторгались.

Зимой он обливался ледяной водой, летом мастерил змеев и седлал старую байдарку. На севере дядя ходил на медведя, терялся в тайге, боролся с горными порогами, вел знакомство с таинственными народами и вступал в перестрелки с браконьерами. Его истории передавались из уст в уста, обрастая небывалыми подробностями – мальчишки всей округи были, например, уверены в том, что дядя умеет говорить с птицами на их птичьем языке. И в том, что как-то раз он две недели просидел на дереве, окруженный стаей свирепых волков, питаясь корой и дождевой водой.

Отец смеялся и махал на брата рукой с позиции старшего, хотя разница между ними была смешная – три года. Мать дядю недолюбливала, но внешне этого не выказывала.

– Никак не повзрослеет, – говорила она.

Мы удивлялись ее словам, ведь если и складывался в наших маленьких сердцах образ настоящего взрослого, то он на девять десятых соответствовал образу дяди. Более того, дядя был старше всех, кого мы знали, – не по возрасту, а по самому своему существу.

Вечерами мы толпой поджидали его у крыльца. Он выходил, затапливал резную трубку, опускался на лавку и принимался задумчиво смотреть, как над низенькими домами догорает закат.

– Дядь, дядь, расскажи про север, – обступали мы его.

Дядя ерошил волосы, – на висках они уже начинали седеть, – пыхтел трубкой и смотрел с прищуром:

– Про север?

Мы набивались к крыльцу и оседали на противоположной лавке, на дощатом полу, на перильцах. Не вместившиеся облепляли крыльцо снаружи, толкаясь и переругиваясь.

Дядя закидывал ногу за ногу, смотрел мечтательно вдаль. Мы боялись шевельнуться. Наконец он поворачивался к нам и начинал с постоянного и столь любимого «Как-то раз».

– Как-то раз отправились мы на заброшенную станцию…

Или:

– Как-то раз пришлось мне заночевать в лесу…

Или же:

– Как-то раз сообщили нам, что с гор идет лавина…

Далее следовала невообразимо увлекательная история. На заброшенной станции скрывался беглый преступник. Ночевка в лесу оборачивалась погоней за медведем, укравшим рюкзак. Известие о лавине позволяло спасти целую деревню. Дядя рассказывал о сухопутных рыбах, о птицах, читающих стихи, о деревьях, меняющих свое место.

Небо над нашими головами густело, занимались звезды. Дядя дымил трубкой и басил из-за своей бороды.

Север – чудный, далекий – казался нам удивительным, небывалым, фантастическим краем. Там жили приключения и загадки, туда отправлялись самые смелые, самые мужественные, самые ловкие, они создавали там свое, особое государство, живущее по своим, особым законам, о которых здесь знают только из книг. За дядиным басом слышался нам вой холодного ветра; дым от трубки, уползавший к крыше, казался вздохами затухающего костра, а ее огонек – угольком печи. Из серых дядиных глаз на нас смотрела снежная ширь – угрюмая и загадочная.

– Ты для них не дядя Игорь, – шутил отец, – а дядя Север.

Дядя улыбался; север жил в нем, и временами казалось, что с нами дядя был лишь телом – душа же его скиталась где-то там, далеко, среди сосен и сугробов.

Примерно спустя неделю пребывания у нас, дядя начинал тосковать. Он рано вставал, уходил к реке, рыбачил или купался, днем был молчалив и сумрачен, лишь к вечеру расходился – принимался шутить, смеяться, возвращался к своим историям. Перед сном запирался в комнате, читал.

Во взгляде его накапливалась какая-то тоска – подойдет к окну, постоит. Вздохнет – и отходит.

– Хватит страдать, – говорил тогда отец и усаживал брата за стол, – смотреть тошно.

Дядя улыбался смущенно, принимал веселый вид – но через какое-то время глаза его снова подергивались мутной пеленой, он слушал вполуха, смотрел как-то рассеянно, на вопросы отвечал невпопад.

Тяготило его отсутствие занятия; он то брался латать байдарку, то подряжался готовить ужин, то напрашивался в компаньоны для поездок по городу.

– Эх, – говорил он, – жаль, что вы дровами не топите. Я бы сутками дрова колол.

Отец смеялся.

В один из приездов дядя на радость детворе соорудил в ветвях старого клена настоящий дом – добротный, крепкий, сколоченный из досок и укрытый шифером. Первое время мы из него не вылезали – сидели там с утра до ночи и даже забывали про дядины истории. Он спускался с крыльца, шел к клену, становился внизу и, задрав голову, басил:

– Кто-кто в теремочке живет?

Мы, сдерживая смех, молчали.

– Ну, значит, я, – говорил дядя, закатывал рукава, ловко подтягивался – и в мгновение ока оказывался у входа. Мы заливались хохотом.

Дядя изображал удивление:

– А вы тут откуда?

И влезал к нам, если хватало места.

В домике было два окошка – одно смотрело на запад, другое на восток. Дядя показывал на западное:

– Ишь, как полыхает.

И мы заворожено смотрели на закат.

– А ну-ка, – спросит дядя, – какие ассоциации у вас вызывает такой вот цвет? – и пальцем укажет на огненную полосу.

Мы молчим. Кто-нибудь пролепечет:

– Т-теплые.

– Прекрасно, – подбодрит дядя. – А я вот сразу кузницу вспомнил. Как наш кузнец Илья молотом по наковальне – бах! бах! Искры кругом, жарища, а ему хоть бы что. И под молотом вот такая же лента…

Следует рассказ про кузнеца Илью, который гвозди в узлы вяжет и подковы гнет, не морщась.

– А лет ему уже под шестой десяток, – подводит дядя итог. – Так-то.

И мы смотрели на облако, представляя себе кузнеца, – огромного, широкоплечего, какими рисуют богатырей в книгах.

Север – край богатырей.

Теснились в домике, жались друг к другу. Дядя задумчиво скреб бороду, спрашивал нас о чем-нибудь – не любил тишины. Из окошка лилось всё меньше света, клен обступали сумерки.

Выходил на крыльцо отец, махал рукой. Мы спускались. Дядя смотрел на брата как-то искоса – ему было неловко за то, что он вот так, как ребенок, скачет по деревьям вместе с нами. Он доставал трубку, втыкал ее в бороду и, бормоча что-то, первым заходил в дом.

Когда дядя уехал, в кленовый дом повадились лазать местные старшеклассники. Они курили, пили какую-то грошовую дрянь, заплевали весь пол и исписали ровные, досочка к досочке слепленные стены паскудными словами.

Отец устал гонять их, не выдержал и порубил домик в щепки.

Когда дядя в очередной раз приехал и увидел опустевший клен, будто с извинениями разводивший в стороны коряжистые руки, по дядиному лицу пробежала тень.

– Никаких шалашей, – оборвал сходу отец, – или оставайся здесь шпану разгонять.

Позже я стал задаваться вопросом – для чего он вообще так упорно к нам приезжал? Год за годом дядя становился всё более чужим, начинал тосковать уже не через неделю, не на следующий день – но сразу же, как только ступал на перрон, на котором его встречал отец. Куда там, я думаю, грусть заволакивала его сердце еще до отъезда оттуда, в тот момент, когда в его красивой голове появлялась мысль о доме.

И всё же он приезжал. Настойчиво, через силу он тянул себя к нам – к отцу, ко мне, к матери, к нашему клену и уличной ребятне. Зачем?

Я задал ему этот вопрос – по прошествии лет. Он превратился в коренастого седого старика, зубы его пожелтели, лицо покрылось морщинами, но он был по-прежнему красив и силен – и выглядел точь-в-точь кузнецом Ильей, каким я видел его в мечтах о севере.

А мечтали мы все – каждый мальчишка. Грезили суровыми зимами, бездонным небом, нестихающим шумом тайги. Я замучил отца мольбами о переезде – он только отмахивался и посмеивался, но однажды сказал серьезно и как будто с горечью:

– Куда нам.

Я его тогда не понял.

Получив очередной отказ, я отправлялся в дядину комнату – маленькую, светлую, с окошком в сад – и садился за стол. На столе, прижатые стеклом, пестрели фотографии, письма.

Улыбалась из-за плеча девушка с черными как уголь локонами. Махали руками строгие бородачи в ушанках – за плечами огромные рюкзаки. Смотрел внимательно седовласый священник.

Письма я до сих пор помню наизусть. Вот одно из них.

«Игорь, здравствуй.

К нам приехал какой-то художник из Москвы, можешь ты себе такое представить? Теперь шатается повсюду за нами и пишет пейзажи. И хорошо ведь пишет, собака! С каждого уже набросал по портрету, весь вагон засыпал бумагой, краской воняет – хоть плачь. И каждый день пьет. Но мужик – во такой, вы бы сдружились.

Олег вернулся со стоянки. Приволок с собой тощую лису и местного мальчонку – этот чудом не обмерз. Теперь вот будем думать, что с ним делать. А лиса обогрелась, отъелась да и осталась при нас – не прогонишь. Похожа на Катю. Назвали Стамеской. Ума не приложу, кому могла прийти в голову такая дурацкая кличка.

Прилетела весточка от Максима. Он обжился – и уже балакает по-ихнему с горем пополам.

Если тебе интересна судьба твоей книги, то она ходит по рукам от станции к станции – не понимаю, что в ней такого, но читаем запоем, про работу забываем. Так что в этом плане тебе огромное человеческое спасибо.

Ото всех тебе приветы, а я пошел, пожалуй, на боковую.

Своих поздравь и уговори все-таки назвать Антоном.

Антон».

И дата – месяц с небольшим от моего рождения. Отец на Антона не согласился. Письмо – пожелтевшее, на листе в клетку. Обложено со всех сторон записками – адреса, телефоны.

Ближе к окну, на столешнице выцарапана крохотная роза ветров. Я, сколько себя помню, был ею загипнотизирован, сидел и смотрел, такая она расчудесная – ровненькая, аккуратная, лучики будто друг за другом бегут. Свет-тень, свет-тень.

Я садился за стол и представлял себя дядей. Выкладывал перед собой тетрадь, смотрел задумчиво в окно, грыз карандаш, чесал подбородок и выводил на бумаге планы далеких экспедиций. Или писал письма воображаемым товарищам. В одном из них была такая фраза:

«И скажи всем, чтобы не трогали мое ружье».

Я очень боялся, что кто-нибудь в мое отсутствие будет стрелять из моего ружья.

Из окна было видно яблоню и угол сарая. В яблоне чернело дупло, в котором по весне пищали птенцы. Дядя говорил, что птенцы вырастают, читают через стекло координаты на записках, летят к нему на север, и живут там в сторожке – сторожат.

На правах родственника я водил в дядину комнату паломников – мальчишки робели, топтались у стола, книжного шкафа, присаживались на край диванчика. Пахло пылью и чернилами. Шептались, листали бережно книги, в ящики не лезли никогда – берегли чужие тайны.

Вечерами, бывало, зайдет отец. Зажжет абажур, устроится поудобнее – и читает. Но читает не дядино – что-то свое.

А я грезил севером. Мне снились необозримые пестрые дали, северное сияние, усталые великаны-горы. Красивые сильные люди обжигали губы кипятком и улыбались снегопаду, кузнец Илья громыхал молотом и щурился от летящих искр, отважные охотники по пояс в сугробах пробирались через чащу, а в самом центре севера – на белоснежном плато, окаймленном вековыми соснами, под шатром из зеленых сполохов, под пристальными взглядами тысяч звезд стоял дядин фургончик. В крохотном окошке не гас свет, вверх тянулась ниточка дыма. По плато завывала вьюга, скребла стены вагончика, заглядывала внутрь. За соснами, во тьме, плавали огоньки волчьих глаз, скрипело, ухало и шумело. Вилась вдали рваная полоска гор, бледная луна нехотя ползла от края до края, равнодушно глядя на вагончик.

А в вагончике – спокойный и уверенный – сидел дядя и читал. Или чертил планы. Вся его деятельность, думалось мне, заключалась уже в том, чтобы просто быть там – населять этот невозможный загадочный край своей красивой душой, своими благородными мыслями. Все снега севера были насыпаны для того, чтобы дядя исчертил их своими следами, все небесные иллюминации были приведены в движение лишь для того, чтобы дядя увидел их – и пересказал нам.

И закат – то самое солнце, которое обегало день за днем всю землю, подолгу задерживалось у горизонта и не желало уйти, не дослушав очередной истории, звучащей в домике на дереве. Зато когда дядя замолкал, солнце тут же юркало за дома, словно торопилось туда, к снегам – еще раз увидеть то, о чем только что слышало.

Однажды перебирали с матерью старые фотоальбомы, нашли измятую, пожелтевшую карточку – отец и дядя, совсем еще дети. Отец на две головы выше брата, смотрит ровно, с вызовом, дядя – большеголовый, худенький, с огромными удивленными глазами жмется к отцовской руке и даже как будто прячется за него. Когда мать ушла в кухню, я забрал карточку себе. Отправился в дальнюю комнату и долго рассматривал два детских лица. Не зная наверняка, навряд ли можно было сказать, что на фото – братья; настолько они казались непохожими друг на друга. Я смотрел и искал в них свои черты – на кого похож я?

Зазвенели в прихожей ключи – отец вернулся с работы. Я юркнул к себе и спрятал фотографию в щель между комодом и стеной.

С тех пор я регулярно лез за комод, нащупывал кончиками пальцев угол карточки, бережно вытягивал ее, ладонью стирал осевшую пыль и рассматривал, вглядывался подолгу. Со временем я стал различать во взглядах детей то, что раньше ускользало от моего внимания. В глазах отца – где-то далеко за решительностью, за вызовом – я увидел настороженность, напряженность. Еще глубже едва заметно мерцало что-то похожее на неуверенность.

В глазах дяди за смущением, близким к испугу, за волнением я видел удивление, какую-то открытую озадаченность. Раз за разом вникая в потускневшее изображение, я как в воду погружался в дядин взгляд – слой за слоем. За удивлением шла доверчивость, за доверчивостью мечтательность, за мечтательностью… Я не мог понять, что это было. На самом дне огромных глаз я чувствовал что-то, чему не мог подобрать определения, как ни пытался. Это было что-то безмерно далекое, удивительное – и в то же время смутно знакомое, словно виденное во сне. Будущий красавец-богатырь смотрел на меня из далекого прошлого так, словно знал, что я вижу его, обращался ко мне. Взгляд говорил, а я – в меру своего понимания – внимал.

Летом переклеивали обои. Отец двигал комод и обнаружил карточку – махровую от пыли, с истрепанным уголком.

– Гляди–ка! – присвистнул он и протянул находку матери.

Мать вопросительно посмотрела на меня, я пожал плечами. Она достала из шкафа альбом, вложила в него фото и вернула на полку.

Но вечером моего сокровища в альбоме не оказалось. Я трижды изучил все страницы, залез под каждую фотографию, вытряхнул обложку, для верности перелистал остальные книжки и поскреб линейкой под шкафом, но карточка как в воду канула.

На мой вопрос отец посмотрел непонимающе – вероятно, он забыл о фотографии, как только выпустил ее из рук. А мать сказала, что не брала.

– Возьми другую, их там море, – добавила она.

Но другой такой не было, и я долго еще горевал о пропаже.

Рыжий, весь в веснушках, Кирилл по прозвищу Винтик, живший через улицу, где-то раздобыл книжку про север, и мое внимание – как и внимание всех окрестных мальчишек – обратилось к ней. Новая драгоценность вытеснила из памяти горечь о старой.

В книге было множество иллюстраций, куда более интересных, нежели текст, их сопровождающий. Столбики мелкого шрифта рябили цифрами и безжизненным научным языком сообщали какие-то статистические данные, которые нам были даром не нужны. Но вот художник постарался на славу – хвойные леса, заснеженные поля, фантастические виды неба, собаки, несущие за собой упряжку – со страниц буквально веяло холодом. На одном из разворотов была изображена извилистая река, испещренная порогами, вьющаяся между серыми скалистыми берегами. Над рекой нависал лес, по воде бежали хлопья белой пены. В самом центре чернела крохотная узенькая лодчонка – в ней угадывались две фигурки с веслами.

Когда – в очередной приезд дяди – мы показали ему реку, он махнул рукой и сказал:

– Это пустяк, а не река. Бывают и посерьезнее.

Потом поскрипел страницами, посмотрел на обложку.

– А что это у вас за трофей? – спросил он. – Где взяли?

Рыжий Винтик забормотал что-то про Москву.

– Хорошая книга, – протянул дядя, рассматривая иллюстрации. – Только, – ткнул он пальцем в текст, – сухая, ненастоящая.

Вздохнул.

– Север, братцы, это вам не циферки эти, не справочки…это…

Он раскинул руки в стороны, словно обхватывал что-то колоссальное, но нужного слова подобрать не смог.

– А вы на собаках катались? – спросил робко Винтик.

Дядя посмотрел на него обиженно.

– Без собак, брат, никуда.

Сделал паузу и добавил.

– А лодки, бывает, запрягаем осетрами.

Мы закивали уважительно, но не поверили. Если мне не изменяет память, это был единственный раз, когда мы усомнились в дядиных словах.

Рыжий Винтик после университета несколько лет провел на севере – инженером на станции. Но не прижился, не смог. Куда ему.

Я годами хранил в себе чудесную мечту – когда-нибудь да переехать туда. В какой-то момент мне показалось, что мечте лучше оставаться мечтой, и я оставил всякие рефлексии на эту тему.

Я всё ждал, что дядя позовет меня к себе – я взрослел, но смотрел на него с тем же восхищением. Пару раз намекал на то, что хотел бы уехать, он смотрел задумчиво и обещал поговорить с отцом. И всё, никакого результата. Завертелось с учебой, подвернулась недурная работа – и я отвернулся от севера. Потом появилась семья, и было уже совсем не до того. Холодные дали не ушли из моего сердца, но просочились в какую-то сокровенную его глубину, – не исчезая из виду, но и не притягивая к себе особенного внимания.

За последние несколько лет я виделся с дядей дважды: на похоронах отца и – не так давно – в его московской квартире. На похоронах дядя был молчалив и угрюм. На бледное, сухое лицо отца смотрел с каким-то недоумением, растерянно. Подошел к гробу, постоял молча, коснулся холодной руки, что-то пробормотал из-за седой бороды. Отошел, ссутулившись.

Перед отъездом – теперь я провожал его на поезд – мы, стоя на перроне, разговорились. Было зябко, свистел ветер, и казалось, что вот-вот пойдет дождь. Вспомнили былые времена, домик на дереве, кузнеца Илью. Дядя глухо кашлял, голос звучал суше – он стремительно старел. Он говорил, а я смотрел в его глаза – теперь взгляд почти целиком состоял из того непередаваемого, неопределимого, что так влекло меня в той фотографии.

– Так-то, брат, – закончил он фразу, начало которой я не слышал.

В этот момент к нам подполз поезд.

Обнялись, пожали руки, дядя, легко подхватив тюки, зашагал к вагону, и после короткой заминки исчез.

Вторая встреча произошла в Москве. Дядя уже около года жил в столице – здоровье не позволяло продолжать работу на севере. Ему выделили уютную двушку, вменили из уважения какие-то обязанности, которые можно выполнять дистанционно.

Я на тот момент давно уже обитал за границей – далеко от Москвы. А тут оказался проездом совсем рядом, выкроил день и нагрянул к дяде в гости.

Он состарился, но выглядел весьма крепким. Волосы стали белыми, веки отяжелели, он плохо слышал. Увидев меня на пороге, чуть не заплакал от радости, обнял, чуть не сломав мне спину, проводил в кухню. В квартире царил идеальный порядок, по стенам висели картины, в каждой комнате тикали громко часы. Дядя засуетился, зашаркал по кухне, заваривая чай, накрывая на стол. Я отметил, как много в дяде стало стариковского, и загрустил.

– А я тут сижу, как сыч, – заявил он. – Тоска смертная.

Засвистел чайник, дядя вывалил в плошку горсть баранок.

Я вспомнил, что оставил телефон в пальто, извинился и вышел в прихожую. Проходя мимо открытой двери, заглянул внутрь. Диванчик, шкаф, письменный стол. На столе ровные стопочки бумаг, часы в форме башенки и фотография в рамке.

Я не поверил своим глазам. Это было то самое, утерянное мое сокровище – два мальчика смотрят в объектив, один с вызовом, другой – испуганно. В одно мгновение на меня нахлынуло давно забытое – наш дом, клен, отец, невероятные истории, север.

Чудесный, далекий север.

– Дядя, – сказал я, вернувшись в кухню, – откуда у вас та фотография, что на столе стоит? Где вы с отцом.

Старик провел широкой ладонью по бороде.

– Сережа подарил, – сказал он.

Я не сразу понял, о каком Сереже речь. Отца никто, кроме матери, так не звал, да и от нее такое обращение можно было услышать редко.

Выходит, это отец взял тогда карточку из альбома. Почему не сказал?

Дядя принялся дуть на чай, от которого бежали струйки пара.

Разговорились. Обсудили нынешнее положение, родню, работу. В какой-то момент вернулись к воспоминаниям. Дядя говорил с жаром, увлеченно – словно соскучившись по общению.

А я смотрел в его глаза и не мог разобрать, где повседневное, а где – оно, таинственное? Всё слилось, смешалось. Я в одно и то же время видел далекую, неуловимую загадку, и простые переживания одинокого старика.

В конце концов дядя принялся говорить о севере. И не было рядом отца, чтобы вошел и прервал его, махнув рукой. Но это и не потребовалось бы – очень скоро дядя стал запинаться, встряхивать головой, и я понял, что он не может – или не желает – высказать всего, что скопилось в душе; понял, что ему тесно здесь, что он тоскует – по настоящей своей жизни, по прошлому, по молодости. По нам.

– Дядя, – перебил я его. – А переезжайте к нам. Сын уже учится – живет в общежитии, дом у нас просторный, двор есть.

Дядя замолчал. Глаза его заблуждали.

– Дров вам навезем, – пошутил я, – колоть будете.

Дядя нахмурился, поджал губы. Потом лицо его просветлело, он улыбнулся.

– Спасибо, братец. Подумаю.

И мы продолжили разговор.

За окном темнело, шумели машины. В домах напротив теплились огоньки окон. Дядя, опершись о стол, встал, задернул занавески, зажег лампу.

Я рассказал о том, как представлял себе север, о волках, вьюгах и вагончике. Дядя смеялся, качал головой, но в какой-то момент задумался и притих.

Я замолчал вслед за ним. Несколько минут сидели в тишине, а затем я спросил снова:

– Зачем вы приезжали? Из года в год. Ведь мы все видели, что вам неуютно здесь. Зачем же было всё это?

Дядя потер переносицу. Посмотрел на меня своим удивительным взглядом. Пожал плечами.

И ничего не ответил.

Когда мы встали из-за стола, был глубокая ночь. Дядя уговорил меня переночевать у него. Постелил на диванчике в комнате с фотографией, сам ушел в соседнюю.

Я влез под колючий плед и сжался на коротком жестком диванчике. На столе тикали часы, в комнате было темно. В щель между шторами я видел черное небо и точки звезд. Растревоженные воспоминания не давали спать. Образы мелькали перед глазами, в груди щемило. Я вспомнил отца и впервые за долгое время заплакал.

За стенкой раздался какой-то шум – как будто дядя ходил по комнате. Через несколько минут воцарилась тишина.

Я не мог спать. Дернул шнурок торшера, сел за стол.

И долго, очень долго – мне казалось, целую вечность, – сидел и смотрел на фото. О чем я думал, сейчас не могу сказать наверняка. Может быть, всё вспоминал, может быть, просто смотрел, может быть – пытался разгадать-таки дядин взгляд. И еще мне кажется, что я искал нечто в глазах отца. Нашел ли?

Когда черная полоска, соединяющая шторы, стала светлеть, я погасил свет, рухнул на диванчик и уснул.

Мне снилось, что все мы: отец, мать, рыжий Винтик, ватага местной ребятни, моя жена, мои дети, – все мы ютимся в тесном вагончике посреди ледяной пустыни. И только дяди с нами нет. Я хожу от окошка к окошку, тру запотевшее стекло ладонью и вглядываюсь в ночь, пытаясь высмотреть знакомую фигуру, но пурга белой стеной встает передо мной. А где-то далеко слышится звон – бо-ом, бо-ом. Это кузнец бьет по своей наковальне. Хоть бы дядя пошел на звук – и переждал бурю в кузнице.

Я открыл глаза, но еще долю секунды слышал угасающее эхо далекого звона. Было светло. На кухне присвистывал чайник.

Перед уходом я напомнил дяде о своем предложении. Он пожал мне руку и сказал, что предложение весьма заманчивое и что он хорошенько его обдумает.

Уже на пороге я вдруг спохватился и, смущаясь, спросил, нельзя ли мне взять на память – или хотя бы на время – карточку в рамке. Дядя вдруг как-то замялся, посмотрел растерянно.

– Да-да, конечно, – пробормотал он и зашаркал в комнату.

Я видел, как он застыл у стола, потом медленно взял фотографию, поцеловал уголок, и крепко держа обеими руками, вышел ко мне.

В эту секунду я получил ответ на вопрос, мучивший меня все эти годы.

– Простите меня, – сипло произнес я. – Простите. Пусть… останется у вас.

Дядя смотрел на меня, неловко перебирая пальцами по рамке. И вдруг я понял, что вот сейчас его взгляд – тот самый, взгляд мальчика, прижавшегося к старшему. Горечь подступила к горлу, я обнял дядю еще раз и вышел.

Когда за спиной хлопнула дверь подъезда, я обернулся и задрал голову. Дядя стоял у окна и махал рукой. У моих ног приземлился окурок, спланировавший с одного из балконов.

Спустя три недели я нашел в почтовом ящике письмо. Дядя просил прощения за отказ переезжать ко мне – и сообщал, что возвращается на север.

«Здоровье… а что с него толку, коли сижу в этой коробке – и тоска заедает. Не могу больше, не выдержу».

Почерк плясал. Письмо было длинное, искреннее. Выстраданное.

Кроме него, в конверте ничего не было.

Судовой журнал «Паруса»

Николай СМИРНОВ. Судовой журнал «Паруса». Запись седьмая: «Хариуса ловят у переката»

С утра, если бывает светлое солнышко в мыслях, они как бы сами начинают быстро бегать и строить что-нибудь из былого. Сегодня, как обычно, я обежал с ними новейшее время… и вспомнил, как ловили хариусов на Колыме. Там, освободившись из лагерей, жили на приисках и ярославцы, и костромичи, и тверичи, и другие, выросшие на Волге, люди. Редкий волжанин не умеет плавать или ловить рыбу. Эту страсть они перенесли и на якутские, стремительные речушки.

Рыбалка на прииске имени Покрышкина, где я вырос, была вторым по значению делом после добычи золота. Только если первое делалось ради денег, то с удочкой в руках да возле таежного костерка отдыхала душа, прошедшая лагерную непосильную работу с разными издевательствами. Светлела прозрачная вода тех рукавов и рек. И даже все мальчишки там были заядлыми рыбаками.

Не случайно, попав впервые в город Мышкин, еще в школьные годы, я сразу же пошел ловить рыбу на Волгу. До этого я уже наслушался от отца разных рассказов о гигантских щуках, таскавших когда-то цыплят, о соме на Шексне, который долго тянул за собой рыбацкое суденышко. О другом соме, утащившем младенца где-то у Мологи. Его поймали, бросив хитрый мешочек с горячей кашей в омут. Людоед заглотил мешочек и вскоре начал метаться, пока не всплыл кверху брюхом – каша сожгла ему нутро.

Таких чудовищных рыб на полюсе холода в Оймяконском районе не водилось. Не ловили там и сетями или на блесну. Я до Мышкина даже и не видел блесны. И сразу же решил поймать огромную щуку. У тетки после покойного мужа, до апреля 1917 года служившего приказчиком в питерском магазине мануфактурных и галантерейных товаров А. М. Тихомирова, осталось много блесен. Я выбрал самую большую и прямо с портомойки, где полоскали белье, забросил эту блесну на длинной леске. Вскоре что-то зацепилось. Вытащив, мы с напарником долго рассматривали пойманную мануфактуру. Оказалось, что это большие синие женские панталоны, ускользнувшие из рук какой-то нерасторопной стиральщицы. Закинули еще – и блесна, «Димочкина память», как называла ее моя тетка, зацепившись за камень, осталась на дне. Чтобы утешить меня, тетка разрешила отцу поймать сеткой несколько карасей в огородном пруде, которых тут же и зажарили в сметане. После этого интерес мой к блеснам угас.

Скучным занятием показалась мне и ловля лещей на донку. Закинуть удочку и тупо сидеть часами на берегу или на лодке в ожидании поклевки. Нет, колымский рыболов почти все время работает удилищем, закидывает поплавок то туда, то сюда, поджидая и выискивая хариуса.

Прииск стоял у речушки с якутским названием Бухалай. Зимой она вымерзала до дна, как и вторая ближняя речка – Тарын, где вода на дне оставалась лишь в больших ямах. (Оттуда её и привозили жителям в автоцистерне на питье, а у бани заготавливали гору льда). Глубина их достигала местами двух метров. Но войти выше колена, особенно на перекате, было нельзя – сшибало течением. Весной, к концу мая, речки начинали оживать. Длинные, черные стрелы трещин раскалывают лед, крупные пласты, еще примороженные к берегам, опускаются на каменистое дно, а над ними, как над белыми полянами, уже мчат синие молнии. Хариусы! Самые первые, самые крупные, золотобрюхие, упорная морда тупым углом. Боятся светлого, а прут по льду в верховья, голодные, сильные, справляются с перекатами, перепрыгивают почти метровые водопадцы. Не плавниками, а напружившимися ударами всего тела отбрасываясь от камня, пробиваются по мелководью в бочаги, под самые сопки, обильные мошкарой и кузнечиками. И там, в бочагах, плюх да плюх на приволье!

Только дивится рыболов, насадивший кузнечика на крючок и забросивший удочку в карюю от мха воду – уже выворачивается навстречу этакий «лапоть»! И шепчет про себя: «Ну, делай, делай, черноголовый!» И он бьется у ног бескрылой синей птицей. И как сюда пролезть умудрился, как попал? Ведь в ручейке, впадающем в этот бочаг, воды всего на два пальца… Ясно, как попал. Жизнь заставит – будешь крутиться. А с осенними дождями, когда вода снова подымалась, возвращались вниз и уходили в Тарын, и оттуда – в Индигирку.

Самый тяжелый отрезок пути для них – перекат, где течение сильнее. Тут их и подстерегают с удочкой. Рыбалка на хариуса начинается с сооружения так называемой загородки. На Тарыне у нас было много удобных галечных кос и перекатов. Придя на косу и выбрав подходящее место, рыбак начинал таскать валуны и выкладывать их по дну. Забредал вглубь, насколько позволяло течение. На берегу, под рукой, – множество принесенных коряг и целых, выдранных половодьем лиственниц. Дерево это – долгожитель, вымоченное и высушенное на солнце, оно становится крепким, как кость. Один или два таких ствола с корнями, похожими на куриную лапу, закрепляли на кладке из валунов. Потом притыкали коряги поменьше, прижимая их камнями. Часто загородку делали несколько рыбаков.

Здесь, у загородки, как они говорили, образовывалась тишинка. Рыба, шедшая на перекат против течения, чувствовала ее и вставала немного передохнуть. Тут-то ей и подплывал прямо к носу желанный, красный червячок. Поплавок забрасывали на бровку, обозначавшуюся пеной, и его неспешно несло навстречу рыбе. Он проплывал свой путь за минуту-другую, и удочку снова надо было перекидывать. Выжидать, когда подойдет косяк хариусов. Клевало лучше у самого края загородки, в самом тихом месте. Чем дальше от него, тем быстрее становилось течение. Просто так, без загородки забрасывать удочку в быстрину было бесполезно. Червяка срывало, да и несло так, что хариус не успевал его даже заметить. Особенно хорошо клевало по весне на вечерней и на утренней зорях.

Я всю неделю копал, подкапливал червяков: на вечной мерзлоте там они заводились плохо. В банку для подкормки им добавляли ифеля, то есть спитой чай. А в субботу отец, как тогда было положено, приходил с работы в три часа дня, и мы начинали собираться на рыбалку. К вечеру шли в тайгу на какое-нибудь облюбованное место.

Часто добираться туда надо было через протоки. Мелкие отец переходил вброд, перенося меня на спине, а большие переплывали на плоту, который он быстро вязал на берегу из наносных, высушенных деревьев, подравнивая их топором. Им же нарезал ивовых прутьев, мочил их, потом навивал для мягкости, вращая со свистом в воздухе. И ловко, без всяких гвоздей, скреплял вервием древесным бревнышки. Этому он научился в молодости на Волге, работая бригадиром на лесосплаве.

Отталкивался от берега шестом в широком месте, где течение поспокойнее. Но всё равно – как мне было страшно! Сейчас унесет на перекат, разобьет плот! Я вцеплялся в бревнышки и прощался с жизнью. Быстрая вода холодна там, как лёд. Но вот уже в плот снизу скребутся камни, мы благополучно причалили к другому низкому галечному берегу. А плот – бросали, или оставляли на обратный путь.

Загородку сооружали и успевали немного порыбалить на закате. Вечера северные летом – долгие, светлые. Короткую ночь пересиживали у костерка, заваривая чифирок, а на раннем рассвете начинался настоящий клев. Иногда – только успевай закидывать

Хариус – рыба очень бойкая. Его нельзя тянуть по воде, как, например, покорного, неповоротливого леща. Первое, как меня учили взрослые, его надо выдернуть из воды. Иначе – уйдет. А если хариус сорвется, упадет у самых ног, пусть воды будет на два пальца – тоже ускачет, упрыгает в русло. Человек по Тарыну не мог плыть против течения, хоть своими силами, хоть на лодке. Преодолеть эту страшную быстрину было можно лишь на глиссере – лодке с авиационным двигателем и воздушным винтом. Нечто вроде самолета, плавающего по реке. А хариус преодолевал смертельную для человека быстрину с помощью одних плавников. В половодье главное русло Тарына страшно кипело, несло коряги, ворочало неподъемные валуны по дну.

Мясо колымской рыбы очень вкусное. Я помню, как удивился, попробовав впервые волжского леща. Как его только едят? Он весь нашпигован мелкими, как иголочки, костями, писигой. У хариуса – один только хребет, больше костей нет. Хороша эта рыба, как в ухе, так и на сковородке. Мать, приехавшая на прииск к отцу из голодной, послевоенной деревни, по этому поводу даже обмолвилась: «Как хорошо на Колыме, здесь даже рыба – и та без костей!»

Мясо хариусов ценили и медведи, которые рыбачили в верховьях, на перекатах ручьев, они ловко выкидывали добычу на берег лапами. Беглый заключенный в тайге мог найти такое место, где эта рыба еще никогда не видала человека. Вот как я описал это в одном из своих рассказов:

«Беглец бросил в бочаг только что пойманного зеленого кузнечика: не успел тот и дрыгнуть, как выворотилась из глуби сливовая башка хариуса: схватил кузнечика – и ушел под корягу. Беглец привязал к ветке самодельную леску из конского волоса, достал из бурундучьей шапки крючок. И закинул удочку в бочаг. Та же рыбина теперь туго забилась у ног, сразу же перевалявшись в хвое лиственницы и песке. И беглец оторопело смотрел, как глянцевитая синь боков и нежное, матово-белое с бронзовыми полосками брюхо – все обратилось в живой ломоть земли, и… упустил! Подпрыгнул хариус и плюхнулся в воду. Если бы такое случилось на людях, он бы долго материл рыбину, вспоминая о ней, жаловался, но тут, глядя на мир сквозь одиночество, он, несмотря на голод, покорно смирился, словно оборотившийся в ломоть земли хариус превращением своим что-то объяснил его душе и поэтому имел право жить. И уже уверенно, как ловец, идя по протоке, вытащил несколько хариусов поменьше, ударив головами о носки резиновых чюней, убил и, разведя костерок, зажарил их на веточках. Под запекшейся коркой мясо было паркое, белое».

Летом сытые хариусы заходили в протоки и рукава со спокойной водой и там гуляли. Вода чистая, прозрачная, захочешь пить – любая лунка к твоим услугам, каждую рыбину видать: кажется – можно рукой схватить. Но хариус очень пуглив, заметит тебя на берегу – стрелой уйдет в тень. Спрячешься за куст, укутавшись от комаров, и вот потихоньку подкидываешь ему крючок с червяком. К самому носу подведешь, а он – юрк – и обойдет его брезгливо. И так случалось подолгу играть. Вот он перед тобой весь на виду, как в аквариуме. Поймаешь кузнечика, насадишь. Вмиг на всплеск слетятся рыбешки. Но тут же разочарованно отпрянут. Нет, и на кузнечика не берет. Стоит таежный июль – самый сытый для хариуса месяц.

Но все это было в далекие 1950-60 годы. Теперь и на Колыме реки не те. Уже во время перестройки судьба меня свела в городе Мышкине с Татаркиным, бывшим колымским заключенным. Он отсидел свой срок в лагере как раз на прииске имени Покрышкина, позднее переименованном в поселок Нелькан, а потом вольным там проработал до 1975 года. Затем, выйдя на пенсию, приехал на родину жены, в Ярославскую область.

– Теперь там все по-иному, – махнул он рукой. – На малых речках поставили драги для промывки золота. Ты видал, какой вода становится после драги – мутный, грязевой поток. А хариус любит чистую воду… Какая там рыба!..

Татаркин давно умер. Несколько лет назад я узнал нерадостную новость, что и «городское поселения Нелькан Оймяконского улуса в 2008 году прекратило свое существование». То есть с ним произошло то же, что и с сотнями наших среднерусских сел и деревень. У Нелькана, за болотом, осталось большое поле галечника, широко утыканное колышками с номерками – заключенное кладбище, как мы его называли, могилы которого я сколько раз ни пытался пересчитать – сбивался со счета.

***

…Весь весенний, серый день шел дождь. Под старыми обрубками ив бурлит по валунам городской, грязный ручей и, где впадает в Волгу, разливаясь, натягивается серым полотном, водит в воде затопленными, уже зазеленевшими ветками ивы. Старуха больная в избушке на волжском берегу умерла, и весь собрали её скарб и отвезли на свалку. Остался полиэтиленовый мешок со старухиной чистой одеждой и старое, вынесенное в сени одеяло. Дочка-пьяница хотела пожить в избушке и, побрезговав, вынесла вечером и бросила все это тряпье у ручья.

Воздух мягкий, пробудился, и потеплели, ожили по берегу тела старых ив в морщинистой, омертвевшей коре. Лишь весной, в такие краткие дни, улавливается это – обычно древесную жизнь так не чувствуешь. Все сливается в одно, приживляется друг к другу, теплеет, и воздух сам оживает. Только шум ручья глухой, сточный – не такой, как у свободной воды, вода грязная, как после стирки. И тут лежит на виду этот прозрачный мешок со старухиным бельем и зеленое, старое, стеганое одеяло в коричневых следах кала. И этот ком цветной, странный на голом берегу, тоже сливается с весной и растворяется в общем умягчении пробуждающейся жизни; и что-то повествует понятное только грязному снегу, камню и черной, сырой, сгнившей траве. Хочется вслушаться, понять глаголы этого смысла, тающего в нежном парке, льнущем к старым ивам и щеголеватым, голым еще березкам…

Шум воды действует на меня гипнотически. Опять милые воспоминания замирают в груди и заполняются звучащим, влажным сумраком…

Вот я стою на перекате у загородки с удочкой; светлая, прозрачная колымская ночь через час-другой кончится. Самое тихое время. Впереди, загораживая небо, стеной встает сопка, по бокам, другие – уже невидимые в дали, такие же исполинские стены сопок. А котел долины вокруг все наполняется разбухающим шумом; вода звучно поет свою призрачную песню, и я, девятилетний мальчишка, погружаюсь в этот первобытный шум стихии, вечный, будто с неба, наполняющий долину. Словно там сидит кто-то большой и спускает к нам этот живой шум и сумрак. Я, разыскивая глазами поплавок, пропавший в темени волн, хочу разобрать, о чем этот шум? И уже вроде добираюсь до смысла; и понимаю его; и тут же понимаю другое, что до полного смысла, как до утра, еще далеко. И тогда я начинаю подбирать под этот шум какую-нибудь, услышанную недавно барачную песню или частушку, и так пою про себя под падающую, наполняющую мир с серых небес музыкальную стихию… Иногда забудешься в ней, затонешь, как во сне, еще минута, кажется, и – потеряешь себя…

В 1956 году, когда наша семья ехала в отпуск на материк, с колымского парохода «Феликс Дзержинский» в ненастное Охотском море бросился за борт какой-то пассажир, и, как рассказывала потрясенно стоявшая у борта женщина, которой он сунул: на, посмотри! – свой паспорт: «летел туда, в самую жуть, и смеялся».

Но это уже – другая история.

Литературный процесс

Евгений ЧЕКАНОВ. Горящий хворост (фрагменты)

ДАР

Прощай, Земля! Почти сто раз с тобою

Я облетел звезду своей судьбы.

Я видел свет, струимый той судьбою,

Почти сто лет, без платы и мольбы.

А что теперь? Какой увижу свет я?

И чем увижу? Будут ли глаза?

Прощай, Земля! Дари другим столетья

И мир свой светлый… как моя слеза…

Звезда моей человеческой судьбы – это, конечно, Солнце, один из немногочисленных «желтых карликов» моей спиральной галактики, центр которой расположен в окрестностях созвездия Стрельца. Ученые люди моего времени предрекают, что через 7–8 миллиардов лет этот желтый карлик разбухнет, станет «красным гигантом» и слизнет мою планету, но пока еще жить на Земле очень комфортно.

«Почти сто раз…» – это только мои мечтания. На самом деле я, вращаясь вместе с планетой, на момент сочинения этих строк успел облететь свою звезду всего лишь около шестидесяти раз. И то хорошо! Но я слежу за собой, бросил употреблять спиртные напитки, регулярно посещаю бассейн, по утрам практикую бег трусцой – и надеюсь облететь свое солнышко еще раз сорок…

Шутки шутками, но это стихотворение – печальное. Как короток наш человеческий век, как недолго суждено нам зреть чудесный свет нашей звезды!.. Если после физического исчезновения наших тел мы даже и продолжим существовать в какой-то иной форме – совершенно не факт, что нам будет вновь дарована возможность каждый Божий день купаться в океане этого волшебного света.

Спасибо Тебе, Господи, за то, что сподобил меня увидеть это великолепие. За то, что позволил пожить на планете Земля в человеческом образе…

БАБУШКА ЛИЗА

Во тьме, где концы и начала,

Родимая светит душа…

Мне бабушка руку спасала,

В горячем корыте держа.

Не гнулась рука после гипса

Ни этак, ни так, хоть кричи.

«Анчутки! Чтоб им подавиться!

Одно токо званье – врачи.

Всё знают про кажную блошку,

А толку от их – ни на грош.

Не силься, родной! Понемножку…

Распарится – и разогнешь.

Гнут силою, осподи Боже,

Еще поломают опять!

А эвти… Додумались тоже –

Парнишков однех оставлять!

Хошь там убивайте друг дружку!

Убили б, еще бы чуток…

Бери-ко вот, батюшко, кружку

И сам поливай локоток.

Распарим в горячей водице –

И будет рука, как рука.

Я эдак, не след бы хвалиться,

Спасла своего старика.

Чуток не пропал на чужбине

На клятой ерманской войне…»

Родная моя! Ты и ныне

Незримо приходишь ко мне.

Прохладную тянешь ладошку

К беде моей, к жаркому лбу.

«Не силься, родной… Понемножку…»

И я разгибаю судьбу.

Именно так всё и было – спасла мне бабушка руку, разогнула. А двое врачей, разрабатывавших сустав по всем правилам советской медицины, – не смогли, хотя и трудились над моей рукой изо всех сил: мускулатура щуплого подростка непроизвольно сокращалась, противодействуя новому потенциальному перелому. На своем собственном опыте я осознал тогда, что в беде спасают не ученые прописи, а здравый смысл и опыт народа.

И про «ерманскую войну» тут упомянуто не зря: тот же здравый смысл и великое терпение помогли моему деду по материнской линии, три года бедовавшему в немецком плену в годы Первой мировой войны, всё превозмочь, выдержать и вернуться на родину – чтобы снова жить, трудиться, растить детей. А ведь чего только не перенес мологский паренек за эти три года – и тифом болел, и по лагерям скитался, и неподъемные вагонетки с углем катал, и даже через обряд «децимации» прошел – то есть, через расстрел каждого десятого (так немцы наказали русских военнопленных, устроивших однажды на шахте забастовку). И вот – выжил Александр Иванович Ковальков, выстоял, перетерпел, победил смерть, махавшую своей гибельной косой совсем рядом…

Великое терпение народа, ты и сегодня подпитываешься верой в Божий промысел. А за что еще держаться русскому человеку? Не за «демократию» же, не за «правовое государство»…

ДЕД

К переднему краю, во мглу

Идут и идут эшелоны…

А дед мой в глубоком тылу

Солдатские носит погоны.

Он лучший сапожник полка,

Он шьет сапоги комсоставу.

Рука у солдата легка,

Обувка выходит на славу,

А служба идет да идет.

И всё-то у деда в порядке:

Ему от начальства почет,

Его навещают солдатки…

Ах, нет! – я ему не судья,

Я внук ему, жилка родная.

Зачем же так мучаюсь я,

Об этом опять вспоминая?

Зачем я спустя столько лет

Ищу оправдания деду?

Ведь он же не прячется, нет –

Он тоже тачает победу,

Он тоже препятствует злу,

Он тоже… Я всё это знаю!

…Идут эшелоны во мглу,

К переднему, страшному краю.

Мой литературный учитель Юрий Поликарпович Кузнецов, прочитав это стихотворение, упрекнул меня в жестокости… да и сам я порой испытываю чувство вины за то, что написал однажды эти строки. Кто я такой, чтобы осуждать кого бы то ни было, а тем более, собственного деда по отцовской линии? Разве мало грехов у меня самого? И что я на самом деле знаю об этой ситуации и о том страшном времени?

Скорее всего, за этими строчками, написанными в середине 80-х годов, кроется тогдашнее мое желание соответствовать, – в том числе и на уровне семейной биографии, – какому-то внешнему канону, желание втиснуть живую жизнь в определенные рамки. А если жизнь не втискивается в канон, если собственный предок не отвечает неким высоким критериям – тем, значит, хуже для него…

И это, конечно, ребяческий взгляд на вещи. Взрослый человек глянул бы на проблему иначе, а именно вот как: в годы страшного лихолетья моему деду повезло несказанно – не загремел на передовую, не сгинул в огненной пучине. Да ведь и не был дезертиром Михаил Андреевич, не прятался от войны, просто служил там, где служил – на артиллерийской батарее, оборонявшей Ярославль от немецкой авиации. И сапоги при этом шил, верно, – поскольку с молодых лет слыл в своей деревне Верхнее Березово отличным сапожником. Даже частушку там сложили про него:

Как Мишухе Чоканову

Заказали сапоги:

Ты пожалуйста, пожалуйста,

Повыше каблуки!

Побольше скрипу-то положь –

Уж больно парень-то хорош!

Кому же было и тачать сапоги в зенитном полку, как не ему. Всё это я понимаю. И всё оно так, конечно.

Однако, как на века сказал Александр Твардовский: «…но всё же, всё же, всё же…»

КЕНТАВР

Вдали кричит облава.

Где путь назад?

Трава вокруг – отрава,

В колодцах – яд.

Ты с детства был приучен

Жалеть людей,

Но дети их замучат

Твоих детей.

Пришло другое время…

Уйти? Кому?

Уйдет лихое племя

В Тартара тьму.

Но гневно и печально

Взгляни назад:

Хрипит в узде твой дальний,

Плененный брат.

Сопротивляться – глупо,

Со всех сторон.

Но без тавра на крупе

Издох Хирон.

Кто сзади – белый воин

Иль черный мавр?

Чей череп не раскроен?

Лети, кентавр!

Рано или поздно, но я должен был, как всякий творческий дебютант советских времен, столкнуться с бетонной стеной официоза. Столкновение было шумным – и началось с этого юношеского стихотворения, написанного в 1977 году и тогда же опубликованного в поэтической стенгазете, собственноручно изготовленной мною и мною же прикрепленной кнопками к голой стене факультетского коридора. Обычный студент-третьекурсник, не блиставший успехами ни в учебе, ни в общественной жизни, я мгновенно привлек к себе взоры факультетского бомонда: смотрите-ка, на что способен этот кудрявый паренек, приехавший в областной центр из какой-то глухомани. Он, оказывается, думает что-то своё, да еще и не боится озвучивать свои мысли… Моя фамилия тут же стала известна преподавателям, профоргу, парторгу, декану, проректору: вся административная цепь провинциального вуза слегка заискрила.

Слава Богу, до короткого замыкания дело тогда не дошло. Спасли меня собратья по перу, ярославские литераторы. Поэт-фронтовик Павел Голосов, на суд которого вузовское начальство отдало мою стенгазету, увидел в сочинениях студиозусов лишь обычное юношеское фрондерство, а относительно стихотворения «Кентавр» благодушно заметил, что его автор «даже изощрен». Вузовское начальство облегченно вздохнуло: ну, раз политической крамолы во всём этом нет, пускай творческая молодежь резвится себе на здоровье. Погрозив мне советской хворостиной, партком дал добро на выход в свет второго номера поэтической стенгазеты, а затем и третьего.

Ровно сорок лет прошло с тех пор. Сегодня, перечитывая своего «Кентавра», я вижу, что в этой пробе юношеского пера была поставлена серьезная проблема – проблема взаимоотношений творческих людей с людьми обычными. Всем образным рядом своего сочинения я стремился передать мысль, казавшуюся мне тогда открытием: каждый настоящий поэт всегда чужд окружающим его людям. Они видят, что он – «не такой», понимают, что он «думает что-то свое», и поэтому боятся его, гонят его и, в идеале, хотят уничтожить. Лишь поставив свое человеческое клеймо на круп кентавру, люди облегченно вздыхают и несколько успокаиваются.

В общем-то, я и сейчас так думаю…

***

Где-то город в сиянье огней

И девчонка… И, под руку с ней,

Ухажер, паренек невысокий.

Полон музыки, света, людей,

Брызжет смехом с ночных площадей

Этот город, родной и далекий.

Где-то есть он… А здесь – тишина

И наплывы тревожного сна,

И тоска по далекому дому.

А в окне только сопка видна,

Да заснеженный плац. И луна

Светит прямо в лицо часовому.

«Учебка» позади, я в войсках. Муштры и шагистики больше нет, зато лютует дедовщина. В маленькой заполярной части пять «дедов», два «черпака» и десяток «молодых», дня не обходится без зверского мордобоя – и, чтобы спастись, некоторые мои сослуживцы мочатся под себя. Начальник санчасти, добрая душа, увозит их в госпиталь, который переполнен такими же бедолагами.

Среди ночи меня будят и вместе с другим «молодым» гонят на задний двор, рыть яму под сортир. Мы вдвоем оказываемся на дне трехметрового рва, почти в полной тьме – и тут выясняется, что мой напарник, моложе меня на несколько лет, рыть не желает.

– А кто же будет рыть?

– Ты будешь рыть, за двоих!

Даже во тьме видно, как блестят в ухмылке его молодые зубы.

А потом мы с ним молотим друг друга кулаками на дне черной ямы, катаясь по ледяной земле и рыча от ненависти. И лишь поняв, что я не слабей его, он берется за лом и начинает вместе со мной долбить вечную мерзлоту.

Через пару часов «деды» пригоняют нам смену, мы возвращаемся в казарму. Лежа во тьме и пытаясь заснуть, я смотрю в окно на заснеженный плац и глотаю соленую слюну: губу мне этот салабон все-таки умудрился разбить. Ну, ничего, к утру затянется.

Но что же это такое, как всё это правильно назвать? – думаю я. – Санкционированный садизм? Всесоюзная пыточная? Или это как раз и есть те самые «тяготы и лишения военной службы», которые я, согласно дисциплинарному уставу, обязан стойко переносить?

Лишь через полтора десятка лет я уразумел, что правильный ответ на мои вопросы дают социальная психология и опыты Дидье Дезора.

КАМНИ ЗАПОЛЯРЬЯ

Тут парни из камня, печали полны,

стоят у негромкой речушки,

тут мерзнут, подмяв под себя валуны,

тяжелые танки и пушки,

тут падало семеро из десяти –

от камня, разбитого залпом,

тут каждый, кто камнем упал на пути,

такое тебе рассказал бы…

Тут вьюга тоскует… Послушай ее

в холодном, темнеющем поле –

и будь даже каменным сердце твое,

оно содрогнется от боли.

Даже сейчас, закрыв глаза, я вижу эти хмурые просторы под низким небом, просвистанные ветром болота, приземистый кустарник, мох, бугры сопок – и памятники, памятники павшим… Долина Смерти, Западная Лица, Титовка… Сколько же тут сгинуло народу в минувшую войну!

Только послужив в здешних местах, понимаешь, как тяжко было погибать в этой угрюмой тундре…

ДЕМБЕЛЬСКИЙ ПОЕЗД

Игорю Печурину

«Свобода…» – шепнули колеса.

«На дембель!» – взревел тепловоз.

– Не вешай гвардейского носа, –

Насмешливо друг произнес.

Всучил мне какую-то банку,

Ладонь мою сжал, что есть сил.

Гармонь зарыдала «Славянку»

И я на ступеньку вскочил.

Вошел в полусумрак вагонный

И молча забрался наверх.

Зеленый фонарь станционный

Два раза мигнул – и померк…

И только совсем успокоясь

Под мерную песню колес,

Я понял, что дембельский поезд

Не только свободу привез,

Что меркнул за мокрым окошком

Не только зеленый огонь,

Рыдала не только гармошка

И ныла не только ладонь.

Как все-таки прочна душевная связь между людьми, рожденная в годы, когда жизнь давит на человека, – и как на удивление легко обрываются нити, завязавшиеся в годы благополучия… Сколько уже таких полудружб-полуприятельств осталось у меня позади!

А вот с Игорем Печуриным мы дружим до сих пор, и ничто за тридцать пять лет не омрачило наших отношений.

Познакомившись еще в вагоне, увозящем нас из Ярославля, мы затем досыта похлебали солдатской каши из одного котелка. А потом мой друг буквально вырвал меня из мглы, уже сгустившейся над моей гуманитарной головушкой… А сколько раз мы впоследствии праздновали наши совместные победы над тупостью и хамством армейского быта!

Еще и поэтому у меня всегда сжимается сердце при звуках «Прощания славянки».

***

Дом, семья, карьера… Что же я

Тешусь думкой аксамитовой?

Если выбрал царство Божие –

На земное не рассчитывай.

Стукнет в дверь судьба-страдалица

Иль калики перехожие,

Дом сгорит, семья развалится…

Где ты, где ты, царство Божие?

Аксамитовая думка вяжет воедино земное счастье с достижением духовной высоты, венчает розу белую с черной жабой. Да разве это возможно? – говорят все, кто хоть что-то понимает в этой тысячелетней загвоздке. Но ты стал настолько самостоятельным в своих суждениях о жизни, что не веришь ни чужим оценкам, ни чужим печальным примерам. А вот же, – говоришь ты, – возьмите Карамзина: и гений, и к государю был близок, и в семье счастлив. Значит – возможно!

Но потом вчитываешься сам внимательно в биографию Карамзина – и опускаешь голову: сколько смертей, бед, страданий, горя…

Берешь судьбу другого гения, Федора Тютчева – и вновь отшатываешься: какой ужас…

Перескакиваешь в советскую эпоху, смотришь на безусловного гения, на Андрея Платонова – и что же? Где тут счастье?

Бредешь дальше, вглядываешься в жизнь Юрия Кузнецова: о, нет, нет!..

Невозможно повенчать сияющую белую розу всеохватного знания, тончайшего чувства и трепетного их воплощения – с благодушной черной жабой земного быта, желающей слопать розу духа и тем самым стать поближе к этому душистому и прекрасному созданию.

Либо – либо, третьего не дано. Даже и не пытайся…

***

Вот и кончается горе…

Кто-то простил меня, видно.

В мартовском синем просторе

Любятся птахи бесстыдно.

Любятся вольные птахи

В мартовском синем просторе.

Свет моей белой рубахи

Тонет у встречной во взоре.

Тонет в пустом разговоре

Бедное сердце… о Боже!

Вот и кончается горе.

Кто же простил меня, кто же?

Я чувствовал это всем сердцем – то, что я, наконец, прощен. Кем и за что прощен – я не знал, мог только догадываться… да и мало ли я нагрешил, живя на Земле!

Груз моего греха сам по себе сгибал меня долгие годы. Но была, видимо, еще и чужая молитва, призывающая Господа наказать меня. И всё это вместе несло ощущение горя, тяготившего мою душу.

И вот однажды я почувствовал, что прощен. Где-то там, на высоких весах, мои добрые дела и помыслы «перетянули», чаша моих грехов пошла вверх, неудачи отступили, болезни исчезли, всё стало мне удаваться.

С тех пор я живу, стараясь не отягчать чашу своих грехов. Не всегда получается, правда…

ИГРЫ БОГА

Кот играет с собственным хвостом,

Мальчуган – с игрушкою заветной,

Я – со словом и своим котом,

Бог – с моей судьбою разноцветной.

То ее подбросит, то сожмет,

То отпустит, став на миг серьезным.

Мальчик бьет в ладоши. Хнычет кот.

– Боже мой! Когда ты станешь взрослым?

Размышляя о том, что в жизни выпадало мне на долю, пытаясь в очередной раз понять, как на самом деле Господь относится ко мне, я вдруг увидел Его ребенком, то и дело подкидывающим вверх мою судьбу и с веселым смехом ловящим над самой бездной. Может быть, эта разноцветная игрушка на время отвлекла Его от более серьезных забот?

А в самом деле – почему мы представляем себе Его непременно стариком? Если Он, как утверждают теистические эволюционисты, находится вне природы, вне пространства и времени – то Он одновременно и старик, и дитя. А любое дитя так любит играть. Только вот игрушки у Него – особенные…

Юлия СЫТИНА. «Беда от нежного сердца»

Рецензия на водевиль графа В. Соллогуба в театре АпАРТе на Таганке

В постановке «Беды от нежного сердца» театру АпАРТе удалось легко и изящно избежать большой «беды» нынешнего театра – вычурной и пошлой передачи классики на «современный лад». Проблема «актуального» прочтения произведений минувших времен, их «осовремененного» представления на сцене – вопрос животрепещущий и порою даже скандальный. Эта постановка – прекрасный пример органичного соединения текста середины XIX века и аллюзий, манер, словечек века XXI-го.

Водевиль Соллогуба становится той канвой, по которой актеры вышивают свой узор, порою утрируя действие и сгущая краски. Однако изначальный текст водевиля, как представляется, остается почти неприкосновенным, в него органично вставляются песенки разных времен, главное поле для импровизации переносится в область жестов, интонаций, отдельных фразочек (из серии «90-60-90») и броских деталей, которые мастерски обрисовывают характеры, создают настроение, усугубляют фарс. Соллогубовский юмор зажигается новыми красками, но при этом актеры так бережно относятся к языку, что смешение разных эпох неожиданно выглядит органичным в создаваемом водевильном мире, где гротескность помогает избежать вульгарности.

Благодаря такому смешению неожиданно появляется ощущение вневременности героев. Перед нами – архетипические образы капризной столичной штучки, умелой кокетки («Катя из Тамбова» – сколько сейчас подобных провинциалок!), синего чулка и одновременно идейной девушки, расторопных маменек: столичной и провинциальной, легкомысленного повесы, жаждущего любви, и его доброго и сметливого папеньки, по-своему мечтателя, который даже возвышается до глубокомысленных наблюдений над быстротечностью времени и превратностями судьбы, но – не пугайтесь – в соответствии с жанром:

Тогда ты нюхала цветочки,

Теперь ты нюхаешь табак.

В общем-то, все образы, создаваемые актерами, вполне созвучны героям Соллогуба, разве что Настенька из несколько утрированной честной девушки, на счет которой у Соллогуба, в сущности, не так уж много иронии, превращается в некую смесь решительной идейной девицы и синего чулка, с аллюзией на героиню из популярного некогда сериала «Не родись красивой».

Градус абсурдности, как и быстрота развития действия, нарастает к финалу. Контрасты и стремительность переходов от счастья к горю, от одной любви к другой, от любезности к ссоре придают водевилю особую динамичность и не оставляют зрителю шанса зевнуть. Небольшой зал театра создает уютную и интимную атмосферу, благодаря чему актеры и их герои становятся особенно близки публике, порою они прямо обращаются в зал, разрушая четвертую стену. По сути, с такого непосредственного вовлечения зрителей и начинается действие – бродячая намерзшаяся труппа любезно разъясняет публике, что такое водевиль, читая «книжное» его определение в толстой книге («неосведомленность» актеров гармонирует с предполагаемой неосведомленностью публики) – так изначально задается условность происходящего. И она выдержана до конца – как в начале труппа преображается на глазах, так и в финале все декорации собственно «водевиля» убираются со сцены.

Однако нарочитая условность отнюдь не мешает зрительскому сопереживанию судьбам героев. Жениха, у которого и впрямь беда от нежного сердца, действительно становится жаль к концу действия. Но все разрешается счастливо (спасибо мудрому папеньке!): молодой повеса получает урок, вразумляется и находит счастье – верную супругу. Назидательность водевиля становится легкой и воздушной – но она остается, и в этом сохраняется верность жанру.

Цельность характеров, решительность и жизнерадостность – то, чего так порою не хватает нам сегодня, когда беды не столько от «нежного сердца», сколько от «большого ума». Этот водевиль – прекрасная возможность окунуться в волшебный мир сердечных переживаний, легкости и радости бытия. Возможно, иному современному зрителю может не хватить фарса и гротеска, но усиление их было бы, как представляется, слишком уж большой вольностью, которая разрушила бы текст Соллогуба, превратила постановку в пародию на водевиль.

Наши встречи

Михаил НАЗАРОВ. «Вы ещё разберитесь, чья это элита – ваша или уже наша»

– Михаил Викторович, чтобы лучше разобраться в том, что происходит с нашей страной и народом после крушения исторической России в 1917 году, предлагаю рассмотреть тему советско-постсоветской «элиты». Имею в виду ее происхождение, возвышение, конкурентную междоусобную борьбу за власть и ресурсы в СССР и РФ, основные этапы мутирования, дальнейшие перспективы… Накопился массив вопросов, в том числе исторического плана, с «заходом» в сравнение нынешней «элиты» с русской дореволюционной (например, «либеральные» круги с подачи социолога С. Кордонского и других распространяют мнение, что «в России всегда так было и будет»: власть бояр как источник кормления, тотальные воровство и мздоимство, погоня за чинами и привилегиями, чванство и высокомерие при покорно-рабском народе, считающем нормой такое положение дел)…

О духовных основах общества и власти в нем

Элита – это опора власти и формируется сверху властью именно с этой целью. А власть, с православной точки зрения, – понятие не только политическое, но и духовное, которое определяется той силой, которой власть служит. Таких сил в земном мире две: Бога и Его противника, сатаны. Всё в мире, хотя и в различной степени, вольно или невольно, ориентировано на тот или другой полюс: или – или. Нейтралитет или нравственный вакуум невозможны.

Поэтому если говорить об элитах, то следует сначала рассмотреть онтологическую сущность власти, – что это такое. Для этого предлагаю начать с антропологии – науки о природе человеческого общества, в котором и для управления которым образуется власть как его главный орган.

Даже если не прибегать к религиозным ее обоснованиям, можно чисто эмпирическими (т.е. воспринимаемыми в практическом опыте) наблюдениями увидеть онтологическое свойство человеческой природы: она не только индивидуальна в смысле личного «я» как источника поведения, познания и ответственности, но она в то же время и коллективна. В одиночку человек не мог бы ни родиться, ни воспитаться (обнаруживаемые человеческие дети, «воспитанные» зверями, имеют мало человеческого), ни осознать устройство мира, приобщиться к духовной культуре (она имеет общественное происхождение и такое же общественное назначение). Четкие критерии добра и зла также могут быть обоснованы только в применении ко всем людям, а не определяться личной точкой зрения индивидуума, сидящего на своей кочке.

Философ Семен Людвигович Франк, начиная свой важный труд «Духовные основы общества» (1930 г.), исходит именно из такого эмпирического анализа поставленной в заглавии темы. Он указывает, например, на то, что местоимения «я» и «ты» не существуют друг без друга, как не существует левое без правого, верх без низа. Эта их бытийственная взаимообусловленность находит единство в местоимении «мы»: ведь «мы» не есть множественное число от «я», ибо «я» не имеет множественного числа, оно единственно и неповторимо, – пишет Франк. «Мы» существует изначально, объемля собою «я» и «ты», и тоже немыслимо без них, оно отражает их онтологическое единство, которое превращает сумму индивидуумов во взаимосвязанное и взаимоответственное общество с единой судьбой. Апостол Павел выражал это в таких словах, что когда страдает один член Церкви, то страдают все вместе с ним, когда радуется один – радуются все.

Так из единой духовной сущности человечества Франк выводит и понятие религии – не как суеверную потребность в объяснении тайн природы и не как «средство угнетения человека власть имущим классом» (как это «разоблачил» марксизм), – а как следование человека заложенному в его природе нравственному императиву должного для всех людей. Именно в осознании этого должного и в следовании ему природное единство человечества достигает своей полноты. То есть религиозное учение – это не произвольное утилитарное предписание социального поведения человека, а чувство сопринадлежности к тому Абсолютному началу мира, которое создает вселенскую соборность бытия. Только в осознании духовного единства с Абсолютным началом, с Богом, личность человека получает подлинное значение и развитие.

Поэтому и идеал правильного общественного устройства (структура и государственные законы) не зависит от субъективного хотения человека, а проистекает из должного и должен максимально соответствовать духовной природе общества, высшему велению Истины, – пишет Франк. Таково православное понимание власти (от слова «владеть»): она необходима обществу как общепризнаваемое народом ее право на распоряжение его судьбой для его организации и защиты в нем должного от недолжного. То есть власть оправдана служением сверхличной Абсолютной Истине, а форма власти, правовое законодательство и административная иерархия – это лишь вспомогательные инструментарии для такого служения. Власть, не служащая должному – это не власть, а ее узурпация – так можно в контексте всего Священного Писания и святоотеческого Предания истолковать и другое известное поучение апостола, часто искажаемое в смысле, что якобы любая власть от Бога и ей необходимо подчиняться: «Нет власти не от Бога» (на церковнославянском языке: «Несть бо власть, аще не от Бога» – «Ибо то не есть власть, если она не от Бога»). Недолжная власть может лишь попускаться Богом по нашим грехам, например, для вразумления «от обратного» без насильственного нарушения нашей свободной воли, но не как богоугодная власть. Таковым и был у нас геноцидный богоборческий режим.

Франк дает развернутое онтологическое обоснование многих элементов русской православной идеологии, отражающей духовную природу человеческого общества как сверхличностного соборного духовного единства людей перед Богом. В основе государственного строения лежат не права личности, а обязанность. «Все человеческие права вытекают в конечном счете – прямо или косвенно – из одного-единственного “прирожденного” ему права: права требовать, чтобы ему была дана возможность исполнить его обязанность… соучастия в том служении правде, которое есть обязанность не только отдельного человека, но и общества как целого». Например, сознанием этого на Руси в значительной мере смягчалось крепостное право (крестьяне служат дворянам, дворяне – Царю, Царь – Богу), пока элита не озападнилась и служение дворян перестало быть обязательным.

Я не отношу себя к поклонникам Солоневича, но в его описании общественного строя допетровской Московской Руси показан наиболее гармоничный период в состоянии русского общества. Разумеется, с учетом тогдашнего общеевропейского фона, где христианское Средневековье отступало под натиском антихристианских процессов Реформации, породивших капитализм с его элитами.

На Западе общество развивалось на основе индивидуалистического мировосприятия и соответствующей юриспруденции и даже религии, освящающей частную собственность, стяжательство и эксплуатацию, на этой основе развился так называемый капитализм. Даже верный принцип власти – ответственной перед Богом монархии – был извращен в нравственно не ограниченный абсолютизм. Впрочем, поэтому именно на Западе в отталкивании от абсолютизма и эгоистичного «дикого капитализма» (которого не было в России) возникали попытки социальных реформ на основе общественного единения: в XIX веке социализм (не только с идеологией революционной классовой борьбы, но и христианский социализм) и в ХХ веке фашизм – в первоначальном своем значении солидарного служебного единства всех сословий в корпоративном государстве вместо классовой и партийной борьбы (в основе этого строя лежало католическое социальное учение против капитализма и марксизма, однако после Второй мировой войны слово «фашизм» в левой и демократической публицистике было искусственно сведено к гитлеровскому нацизму).

Западные монархии в конечном счете были побеждены изнутри масонскими демократиями, в которых власть понимается не как исполнение должного, а как самодовлеющий юридический принцип, формально регулирующий море плюрализма независимо от его духовного содержания. В таком атомизированном обществе господствует власть денег, которая вместе с политической и культурной обслугой и составляет элиту, изолирующую себя от низшего общества.

Почему не спасла Россию царская элита

– Противники монархии указывают на то, – и мы это тоже хорошо знаем из русской истории, – что далеко не всегда служение и наших Царей соответствовало должному идеалу…

– Человек – существо греховное, подверженное воздействию сил зла, и властители не исключение. Тем не менее, сохранение религиозного общественного идеала в народном сознании очень важно даже при его нарушении властью, это не позволяло в России размывать границу между должным и недолжным и легализовать грех как норму. А при утрате идеала зло уже ничем не сдерживается.

Франк выделяет в обществе как бы два уровня: внутренне-глубинный и наружно-организационный. Если по своей внутренней природе (онтологической соборности) общество не может распасться на противоборствующие «я», то на уровне внешней его организации такой распад нередко происходит вследствие греховных устремлений людей.

Возникают человеческие группировки, ощущающие и культивирующие единство только в своей ограниченной среде: в экономической (союзы предпринимателей и профсоюзы, враждующие друг с другом), в национальной (шовинизм с порабощением других народов), в преступной среде (мафия, в которой тоже ведь ценятся верность, жертвенность, солидарность, справедливость, – но только в своем кругу).

Наиболее ярким примером подобного кланового понимания единства, укрепляемого и освящаемого религиозно, является талмудический иудаизм, который, отвергнув Истинного Воплотившегося Бога, дошел до учения, что Бог создал мир только для евреев, остальные народы – не люди, а подобны скоту. И совершенно логично, что в столь циничном отрыве общественного единства от его Абсолютного источника место Бога занимает его главный противник, стремящийся к узурпации власти над земным миром: «Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего» (Ин. 8:44). Вседозволенные, нравственно ничем не ограничиваемые методы его властвования и формирования своей элиты особенно успешны в т.н. демократии, где истина определяется не должным абсолютным критерием, а арифметическим большинством голосов манипулируемого населения. Этого, к сожалению, не смогла избежать и дореволюционная Россия в начале ХХ века, став жертвой первой в ту эпоху «цветной революции» (как они называются ныне).

– В чем Вы все-таки видите сущность элиты в царской России? И как получилось, что именно тогдашняя элита предала Царя, устроив Февральскую революцию?

– Слово «элита» латинского корня, в переводе на русский означает «отбор», подразумевается отбор лучшего. Таковой ранее наша созидательная элита и была: государственные деятели всех рангов, офицерство, мореплаватели, ученые, предприниматели, которые вели за собой весь народ. Они делали свое дело со спокойной совестью, сознавая это как свой жизненный долг служения по отношению к богоосвященной власти Помазанника Божия, а значит, и к Самому Богу. Именно эта элита с Божией помощью обеспечила расширение и величие России, которое отразилось даже на карте мира как геополитический феномен – такова была награда нашему народу за верность истине.

В царской России элита сначала во многом определялась родовитым происхождением и соответствующим воспитанием, в петербургский период всё больше – служением (военным и административным), и опять-таки, что очень важно – сословным культурным воспитанием. Нельзя видеть в сословной иерархии одно лишь «социальное зло», иерархия есть в любом обществе как его необходимый скелет, главное – чтобы она ответственно и жертвенно служила общенациональным целям на пользу всего народа. При этом кому больше дано – с того и больше спрашивается. Тогда у низов не возникает мысли о социальной несправедливости.

К сожалению, постепенное озападнение нашей элиты вело к разрыву между нею и народом, чем пользовались и враги России, внутренние и внешние, для усугубления ее социальных проблем. Однако пресловутые, якобы вечные российские, казнокрадство и бюрократическое тупоумие существовали во все времена во всех народах. Нельзя судить об этом только на основании совестливой русской литературы, которая особенно пристрастно осуждала эти наши пороки под своим художественным увеличительным стеклом («Горе от ума», «Ревизор», сатира Салтыкова-Щедрина). Ведь даже в предреволюционные десятилетия российская элита в значительной мере сохраняла понятия долга и патриотизма. Но эта ее здоровая часть оказалась не подготовлена для обороны государства от революционной атаки сатаны с его арсеналом вседозволенных средств. Она по своему духовному складу не могла этому противопоставить «адекватные» безнравственные средства. И именно настоящая элита (независимо от возраста и сословия) выступила затем против богоборческой революции и боролась с ней пять лет (1917–1922), но была предана всем миром, начиная с «союзников» по Антанте.

А изменила Царю та часть элиты, которая, к сожалению, поддавшись демократическим соблазнам свободы, утратила свою служебную сущность и удерживающее понимание Российской монархии. Немногие пошли на сознательную измену, но дезинформированное большинство элиты виновато в том, что пассивно выжидало, не предполагая скорого краха государства. Если бы это было заранее известно – вряд ли бы в феврале-марте 1917 года военные, гражданские и духовные власти вели себя так же. (Известно, что многие потом раскаялись и даже искупили свою вину кровью.)

Естественный вопрос: почему же у нашей православной элиты сатанинские соблазны и пассивность оказались сильнее чувства должного? Этот вопрос того же уровня что и: почему согрешили первые люди, поддавшись обману «станете как боги»? Почему изменил Богу богосозданный народ, убив Сына Божия? Почему пал великий православный Второй Рим (величие которого веет даже от его руин)? Почему происходит дехристианизация западной христианской цивилизации? Почему христианская Церковь после первоначального торжества постепенно распадается на ереси и все быстрее идет путем отступничества, приспособленчества к больному миру? Почему в Священном Писании предсказана в конце истории всеобщая апостасия и воцарение антихриста?

Потому, что мир лежит во зле и в конце истории мир, ослабев в отходе от Бога, погибнет по своим грехам, а спасены Христом в новую жизнь будут немногие верные.

Вот и Россия ослабла по своим грехам и пала под натиском слуг сатаны, и Господу не оставалось другого средства, чтобы, не насилуя нашу свободную волю, попытаться вернуть ее к истине через попущение вразумительной катастрофы. И тот факт, что эта катастрофа так и не закончилась окончательной гибелью России и русского народа, возможно, оставляет нам надежду на помилование, если мы вынесем должный урок и покаемся. Хотя признаков этого, к сожалению, не видно, наоборот: с начала XXI века раскручивается государственная ресоветизация с замазыванием страшных коммунистических преступлений… И активнее всего занимаются этим сейчас наследники советской элиты из своих эгоистических соображений: чтобы не каяться за себя и за своих предков.

«Если он скажет солгать, – солги. / И если скажет убить, – убей»

– Несомненно, одним из самых страшных, имевших колоссальные негативные последствия процессов первых десятилетий власти большевиков стало целенаправленное уничтожение, изгнание и подавление «старой» элиты, не вписывавшейся в планы строителей коммунизма. Ей на смену пришли (и рекрутировались) совсем другие кадры: профессиональные революционеры, террористы, уголовники, люмпены… Давайте постараемся проследить возникновение и трансформацию правящего класса в СССР и РФ…

– В СССР первоначальный отбор элиты отчасти происходил на основе искренней веры в построение справедливого «нового мира» на месте разрушаемого старого, как это ярко выражено в коммунистическом гимне «Интернационал». В СССР он был государственным с 1918 по 1944 год, а затем гимном компартии и остается таковым до сих пор. Потому и первая коммунистическая элита формировалась не для созидания нового, а для разрушения старого. Ее утопический дух, в частности, талантливо отражен в произведениях Андрея Платонова («Чевенгур», «Котлован»). Этот утопический идеализм заметен и в советском «художественном авангарде» 1920-х годов, который сегодня для кого-то выглядит притягательным, в том числе в среде западных искусствоведов – тех, кто недоволен своим капитализмом, но не сознает ему должной альтернативы в четкой духовной системе координат. Причем в этом авангарде была очевидна разрушительность даже по отношению к форме искусства, это во многом был авангард (передовой отряд) разрушительной армии сатаны.

Но поскольку для разрушения «старого мира» требовалось и оправдывалось насилие, то и в отборе советской «элиты» этот критерий стал превалировать: она заполнялась садистами-мстителями за черту оседлости, а также «отморозками» из «социально близкого» преступного мира («грабь награбленное!») и тех спецов-попутчиков из старой элиты, чья совесть не противилась геноциду русского народа. Они сознательно глушили в себе голос совести, иначе работать в своей профессии было бы невозможно. Прежняя необходимость всестороннего воспитания государственной элиты была заменена отбором по простому принципу, который сформулировал поэт Багрицкий: «если он скажет солгать, – солги. / И если скажет убить, – убей»… Причем именно русская традиционная элита пострадала от большевиков более всего, поскольку она оказала наибольшее сопротивление новой власти: поэтому превентивно истреблялись целые социальные категории, называемые «нетрудовыми», в том числе духовенство как идеологический общий знаменатель прежней элиты.

– А как происходил слом элит на нерусских национальных окраинах разрушенной империи? Можно ли сказать, что там он носил качественно иной характер? И в чем, по-Вашему, принципиальные отличия в политике РИ и СССР по отношению к малым народам – в плане взаимодействия центральной и местных элит?

– В дореволюционной России имперская власть не посягала на традиции, религии и права элиты малых народов, и их представители входили в имперскую элиту по своим личным заслугам. Русский народ всеми уважался как державообразующий и несший основное государственное бремя, хотя сами русские дворяне по происхождению тоже часто имели самые разные национальные корни, например, было издавна много татарских и немецких, но они уже считали себя русскими.

Конечно, в европейской части империи национальные элиты, глядя на Запад и не будучи православными, давно честолюбиво стремились к либеральным «свободам» и независимости, что после революции и произошло в Польше и Финляндии. А также довольно искусственно в Прибалтике в договорах о мире с большевиками и при поддержке Антанты. Население Украины не считало себя отдельным от русских народом, и потому ее поверхностная честолюбивая интеллигенция даже в условиях тогдашнего хаоса не смогла стать новой национальной элитой вместо русской. Таковой ее вскоре сделали большевики для ослабления и расчленения русского народа, в котором видели главную опасность своей власти.

По той же причине большевики заигрывали с национальными окраинами в Азии и на Кавказе, привлекая там знать на свою сторону в войне против «черносотенного» русского народа как «угнетателя» в царской «тюрьме народов». Поэтому нацменьшинствам не только щедро прирезали русские земли, но и насаждали русофобскую историографию, превращая местных бандитов и разбойников в национальных героев (поныне в РФ звучат славные имена типа Салавата Юлаева, и никого это не коробит). Из «трудового народа» искусственно пестовали национальную интеллигенцию, которую трудно назвать национальной элитой уже хотя бы из-за обязательного атеизма и интернационального марксизма. То есть большевики там тоже разрушали «старый мир» с его патриархальной иерархией, заменяя ее партийной.

Выходцы из нацменьшинств поощрялись и в структурах общесоюзной власти. Бухарин говорил на XII съезде компартии (1923), что русский народ необходимо поставить «в положение, более низкое по сравнению с другими, только этой ценой мы сможем купить себе настоящее доверие прежде угнетённых наций». Сохранившиеся остатки русской элиты «нетрудового происхождения» были превращены в людей второго сорта, в «лишенцев», которые более всего пополняли и число репрессируемых «врагов народа». Даже данные советской статистики свидетельствуют о том, что в 1930-е годы русские, составляя большинство населения СССР, были непропорционально мало представлены в числе лиц с высшим образованием, управленцев, в науке, культуре – то есть в советской элите.

Преобладали ранее «угнетенные» выходцы из черты оседлости. Особенно много их было тогда в структурах иностранных дел и внешней торговли (до 80 % в руководстве). Напомню некоторые цифры. В современном еврейском исследовании читаем, что доля нерусских на ответственных должностях в карательном аппарате достигала 70 % (Кричевский Л.Ю. Евреи в аппарате ВЧК – ОГПУ в 20-е годы // Евреи и русская революция. М.–Иерусалим, 1999. С. 344). В московской организации Союза писателей в 1934 году было 35,3 % евреев (примерно столько же и в других творческих союзах); на тысячу евреев было 268 со средним образованием и 57 с высшим, тогда как у русских соответственно 81 и 6 человек (Всесоюзная перепись населения 1939 г. Основные итоги. М., 1992. С. 86). Евреи с полным правом могли считать, что это «их страна», в которой они стали привилегированным слоем. Напомню признание еврейского писателя Б. Хазанова, что «заполнив вакуум, образовавшийся после исчезновения русской интеллигенции, евреи сами стали этой интеллигенцией. При этом, однако, они остались евреями» («Запах звезд», Тель-Авив, 1977. С. 278.).

Их исключительную роль как наиболее преданных делу партии отмечал и Ленин, и сами еврейские деятели. Например, Ю. Ларин (Лурье), член президиума ВСНХ и Госплана, один из авторов проекта передачи Крыма евреям и один из инициаторов советской кампании против антисемитизма, посвятил этому целую книгу – «Евреи и антисемитизм в СССР». Он определил «антисемитизм как средство замаскированной мобилизации против советской власти… Поэтому противодействие антисемитской агитации есть обязательное условие для увеличения обороноспособности нашей страны» (выделено в оригинале), – констатировал Ларин и настаивал на применении ленинского декрета 1918 года: «Ставить “активных антисемитов вне закона”, т.е. расстреливать» (Ларин Ю. Евреи и антисемитизм в СССР. М.–Л., 1929. С. 238, 25, 259). Фактически Ларин отождествлял большевицкую власть с еврейской, как это признавали и кающиеся евреи в примечательном сборнике «Россия и евреи» (Берлин, 1923).

Что означала сталинская «русификация» элиты

– В борьбе за личную власть Сталин в 30-е годы изрядно проредил так называемую ленинскую гвардию (заодно уничтожив и пропустив через лагеря сотни тысяч не имевших к ней никакого отношения людей) и начал обновление управленческого аппарата по всей стране. Как бы Вы охарактеризовали эту новую, сталинскую номенклатуру?

– Сталин прагматично осознал, что для укрепления власти партии следует перестать воевать с русским народом, выгоднее его обезглавить (что уже было сделано революцией), лишить национальной души и традиции (этому служили коллективизация и безбожная пятилетка) и использовать его тело как цемент в построении новой общности людей – советской. Поэтому, хотя чистки 1930-х годов немного изменили национальные пропорции в партии и администрации в сторону увеличения русских, они были лишь «цементом» для интернациональной элиты, антирусской по своему отношению к исторической России.

Поэтому мнение советологов о сталинской «русификации» и тем более об «антисемитских чистках» 1930-х годов неверно. Эти чистки проводились Сталиным в борьбе за власть по чисто политическим критериям, и евреи становились их жертвами лишь потому, что их изначально было много в руководящих структурах. По этому поводу «Краткая еврейская энциклопедия» отмечает: «Многие евреи, добившиеся в 1920–30 гг. социального успеха, были репрессированы в 1937–38. Однако именно в конце 1930-х гг. роль евреев в различных сферах жизни советского общества достигла своего апогея… служащие составляли свыше 40 % всего самодеятельного еврейского населения… В 1939–41 гг. явных проявлений антисемитизма в СССР не было…» (Краткая еврейская энциклопедия. Иерусалим. 1996. Т. 8. С. 191, 207.).

При этом именно чистки и уничтожение десятков миллионов людей способствовали усиленному отбору в советскую элиту палачей и их пособников. Выживали те, кто был способен на подлость, донос, кто изощрялся в криках «смерть врагам народа!». Именно эти выжившие вместе с палачами оставили после себя потомство в советской элите следующих поколений вплоть до нашего времени. Потому и не произошло до сих пор очищения нашей страны от коммунистического наследия в государственной идеологии, системе образования, культуре, в гуманитарных науках – потомки не желают «хулить отцов».

Лишь в связи с войной, из оборонной необходимости, Сталин частично реабилитировал русский патриотизм и Церковь (на основе уцелевшей в лагерях малой части духовенства). Но это было сделано чисто тактически и только на время войны. На качественном составе тыловой советской элиты это мало отразилось, скорее наоборот: в ней появилась немалая составляющая «отмазавшихся» от фронта тем или иным способом – фактически дезертиров.

– После войны к мирной жизни, в том числе на управленческие позиции, вернулись русские победители, успевшие увидеть, как живет Европа, понимавшие необходимость преобразований в собственной стране… Но, как мы знаем, последовало «ленинградское дело» и этот потенциал был в значительной степени подавлен властью…

– Конечно, после войны даже в эмиграции были распространены надежды на плавную эволюцию от марксизма к Российской государственности. Тогда в СССР были возвращены офицерские погоны в армии и звания министров вместо наркомов, ожидались дальнейшая реабилитация русской истории, роспуск колхозов, возвращение ссыльных и заключенных из лагерей. Но Сталин верно чувствовал, что русский патриотизм как продолжатель духа имперской России опасен для атеистической марксистской идеологии, которой глава компартии по-прежнему обосновывал свое право на власть. Иначе пришлось бы признать ненужность революции, и почему тогда страной должны править те, кто разрушил историческую Россию, которую старшие поколения еще ностальгически помнили? Реабилитация русского патриотизма противоречила марксизму-ленинизму и советскому интернационализму.

А когда говорят, что в конце 1940-х началась так называемая сталинская «антисемитская» кампания, то ведь причиной ее стало опасение, что преобладающее число евреев в государственной элите симпатизирует созданному тогда тем же Сталиным государству «Израиль» и – о ужас! – двойная лояльность обнаружилась даже у жен членов Политбюро. Известны слова жены Ворошилова: «Теперь и у нас есть родина». Так что это вовсе не была кампания в пользу усиления роли русского народа, ведь одновременно по всей стране были репрессированы тысячи партийцев (около 32 тысяч) за «русский шовинизм», и не только в Ленинграде… «Ленинградский шовинизм» заключался в робкой попытке уравнять русский народ в правах с нацменьшинствами, для которых РСФСР была экономическим донором.

Таким образом, даже в годы тактической реабилитации русского патриотизма Сталин не изменил национального состава советской элиты, да и не собирался этого делать. И есть достаточно оснований считать (есть об этом книга эмигрантского советолога Авторханова), что эта встревоженная элита в лице ближайшего окружения Отца народов и помогла ему умереть аккурат на праздник Пурим.

«Новый класс»

– Затем к власти пришел Хрущев, а с ним новые кадры, произошел XX съезд…

– В послесталинский период, когда прекратились массовые репрессии, коммунистическая идеология была возвращена к так называемым «ленинским нормам», включая агрессивное богоборчество и интернационализм. Как известно, Хрущев устроил вторую безбожную пятилетку и разрушил много памятников русской национальной архитектуры. При этом в советской элите выросло число приспособленцев, которые отличались «двоемыслием»: показной верностью партийной идеологии при стремлении к личным материальным благам. Эта составляющая советской элиты стала преобладать в эпоху «развитого социализма».

Евреев в ней стало меньше опять-таки по причине их «двойной лояльности» в связи с массовой репатриацией на «историческую родину» с тонущего корабля. Видный еврейский деятель пишет о возникшем тогда т.н. «государственном антисемитизме»: «Израиль стал для советского режима фактором не столько международного, сколько внутренне-политического характера, как моральная притягательная сила для советского еврейства… Еврейское население Советского Союза, с его глубокой привязанностью к Израилю и сильными симпатиями к Западу, рассматривалось как явно “неблагонадежный элемент”» (Шехтман И. Cоветcкая Роccия, cионизм и Израиль // Книга о руccком еврейcтве. 1917–1967. Нью-Йорк. 1968. C. 333–334).

В эпоху Брежнева и особенно в десятилетие «разрядки» номенклатура КПСС, утратив веру в коммунизм, в своих жизненных ценностях все больше уподоблялась западному буржуазному миру, с которым уже не столько боролась, сколько соперничала при нараставшем комплексе неполноценности на фоне уровня жизни на Западе, завидуя ему и создавая для себя такой же, только элитарный. Возникла огромная инфраструктура по обслуживанию номенклатуры: командировки и туристические поездки на Запад, а внутри страны – закрытые поликлиники, дачные поселки и дома отдыха, магазины-распределители с полным набором импортного ширпотреба. Так советская «элита» изолировалась от народа и превращалась в номенклатурную касту – «новый класс», как его назвал югославский коммунист-диссидент Джилас в одноименной книге. Эта каста была связана круговой порукой, отбирала в себя людей с нужными аморальными качествами и щедро их вознаграждала за верность партии материальными благами. Даже за явные преступления (взяточничество, растраты, разврат) номенклатурщиков часто лишь переводили на другую работу; в среднеазиатских и кавказских республиках руководящие должности покупались за деньги…

Такой «естественный отбор» людей в советский правящий слой вскоре и стал главной причиной саморазрушения режима КПСС. В эмиграции архимандрит Константин (Зайцев) проницательно писал об этом уже в хрущевское время, сравнивая его со сталинским, позвольте процитировать:

«Тогда Россия правилась настоящими коммунистами. А сейчас? Можно с уверенностью сказать, что таких коммунистов сейчас в России нет. Они в прошлом. Они уже сделали свое дело… Некий общий язык слагается у современных “коммунистов”, правящих Россией, со свободным миром, свободно идущим навстречу антихристу. И в этой атмосфере и слагается в СССР некий новый режим, в котором рядом с официальным коммунистическим доктринерством, формально господствующим, право гражданства получает всякое самоублажение, не только попускаемое, но и поощряемое вождями – самоублажение, особенно прельстительное в СССР в силу его новизны, а потому способное покупать людей по такой дешевке, которая для свободного мира даже мало понятна. Вот тот “климат”, который обещает объединить весь, и свободный и коммунистический мир…» (Православная Русь. 1962. № 11).

Номенклатурная «элита» уже неохотно вбирала в себя низшие социальные слои и воспроизводила сама себя, становясь наследственной: именно в эту эпоху появилась так называемая «золотая молодежь», известная своей распущенностью и привилегиями поступления в престижные вузы.

«Их перекидали из социализма в капитализм совковыми лопатами»

– В 91-м году эта мутация советской «элиты» привела к распаду страны, разделению и ограблению народа, захвату крупной государственной собственности, борьбе за нее всеми доступными средствами – от спецслужб до криминалитета, появлению так называемых «новых русских». Знакомство с биографиями советских и постсоветских политических, культурных, научных и прочих деятелей помогает нагляднее представить «эволюцию» влиятельных семейств. Взять, например, род Гайдаров, или того же Путина – внука повара Ленина-Сталина, сына офицера НКВД (если, конечно, всё это не его чекистская «легенда»), или «либералов» и родственников «эхомосковца» Венедиктова и музыканта Макаревича – дед одного из них был, опять-таки, энкавэдэшником, дед другого – бундовцем, и так далее… Как говорится, имеем то, что имеем…

– Эта постсоветская «элита» сформировалась из части советской номенклатуры в симбиозе с теневой мафией, вышедшей наружу из советского подполья. Власть и деньги объединились в виде новой элиты. На эту тему уже много написано, да и вся эта элита у нас перед глазами, особенно ее культурно-пропагандная составляющая в телеящике…

Основное тело постсоветской элиты как опоры новой власти, глядя на состав законодательной Госдумы, хорошо изобразил красный патриот Проханов: «Эти одинаковые мужички с незапоминающимися лицами, в пиджаках по одному лекалу… знакомы нам по советским временам. Середнячки из райкомов, исполкомов… дружные, управляемые, с хитрецой, которых так недолюбливал народ. Бранил в их лице застойную власть, которая под личиной “народности”, “ускорения”, “перестройки” делала свои личные сытые делишки… Эти мужики не заступились за вскормивший их советский строй, когда тот закачался. Благополучно пересели плотными задами в “новую эру”. Их перекидали из социализма в капитализм совковыми лопатами… Они любят называть себя патриотами, но если бы правительство направило в Думу закон о сокращении русского народа до пятидесяти миллионов, они утвердили бы закон единогласно» (Завтра. 2002. № 15).

Черномырдин как-то выдал афоризм об этой партии власти: «Какую партию ни возьмемся строить – всё у нас КПСС получается». В нынешнюю элиту входит также и прямой остаток КПСС – верная ленинской идеологии партия Зюганова в виде «системной оппозиции», то есть являющейся частью системы и не претендующей на приход к власти в ней. Нынешние коммунисты говорят много правильного в своей социально-экономической критике, но лишь для привлечения голосов избирателей и сохранения своих мест в Госдуме, при этом сами кормятся от существующей олигархической системы по ее правилам кормления.

– Летом прошлого года мы узнали, что на протяжении всех путинских лет помощником «нацлидера» был и остается Валентин Юмашев, зять Ельцина, один из наиболее приближенных к пресловутой «Семье». Это в очередной раз напомнило о том, кто поставил Путина у руля, и дало пищу для размышлений об истинных, теневых правителях РФ. Конечно, на это могут сразу возразить, мол, а как же отстранение Путиным от власти и СМИ целого ряда олигархов ельцинской поры: Ходорковского, Гусинского, Березовского?.. Но что если это всё та же «Семья» руками послушного Владимира Владимировича устраняет былых подельников как ненужных и «много знающих» конкурентов, а народу это преподносится в виде самоотверженной борьбы разведчика-патриота Путина с «пятой колонной»?.. Как Вы оцениваете такое предположение?

– Точно мы об этой закулисе ничего не знаем. Вероятно, отчасти так оно и есть. Внимательные наблюдатели отмечают и особое отношение Путина к зятю Юмашева – Дерипаске, которого он сейчас спасает от финансовых потерь за счет госбюджета. Таким образом, и Юмашев и Дерипаска – члены «Семьи», заграничным кассиром которой, возможно, является деловой партнер Дерипаски Абрамович, к нему у президента тоже давно заметно особо бережное отношение.

Но надо полагать, что у Путина есть интересы и собственного петербургского клана, отличные от «Семьи». Аппетит приходит во время еды. Устранялись им нелояльные ему и его клану «старые» олигархи. Кто-то оказался в эмиграции, кто-то показательно в заключении или даже на кладбище. В результате, думаю, «семейный» преемник первого президента сумел примирить лояльные кланы в общем правящем классе, привив им чувство взаимозависимости как основу коллективной безопасности. А что касается личной зависимости Путина от «Семьи», то это в данное время, при его авторитарной власти, возможно только в том случае, если у «Семьи» на него где-то хранится убийственный компромат.

«Чья это элита – ваша или уже наша»

– На днях в «Независимой газете» была опубликована статья Суркова, теневого кремлевского политтехнолога со времен всё того же Ельцина, которую все обсуждают…

– Смысл ее отражен в названии: «Долгое государство Путина». Сурков утверждает, что в России создано государство нового типа, какого у нас еще не было: «государство Путина», которое будет существовать до конца столетия, то есть продолжится и после Путина. Автор ставит президента в ряд правителей «длинной воли», создавших свои модели государства: «Иван III – Петр I – Ленин – Путин». Это, конечно, спекулятивное суждение, не выдерживающее критики ни по духу правителей, ни даже по внешней форме. Примерно так западные советологи ставили власть Сталина в один ряд с Иваном Грозным, объясняя этим «традиционную русскую жестокость и варварство». Кстати, эти имена Сурков почему в свой ряд правителей «длинной воли» не включил, видимо, с оглядкой на «западных партнеров», чтобы не шокировать их.

Ведь Сурков пишет, явно обращаясь к ним, что напрасно они придираются к недемократичности путинской власти. Автор откровенно признает то, что всем очевидно: «Перенятые у Запада многоуровневые политические учреждения у нас иногда считаются отчасти ритуальными, заведенными больше для того, чтобы было, “как у всех”, чтобы отличия нашей политической культуры не так сильно бросались соседям в глаза, не раздражали и не пугали их. Они как выходная одежда, в которой идут к чужим, а у себя мы по-домашнему, каждый про себя знает, в чем. По существу же общество доверяет только первому лицу».

В то же время похоже, что эта публикация в целом предназначена не для восхваления первого лица, а для успокоения созданной им элиты. Чтобы она не поддавалась западным угрозам и посулам и не стала предательски дезертировать на Запад. Сурков старается убедить элиту в том, что надо перетерпеть нынешние санкции и прочие неприятности: даже когда Путин уйдет, то их олигархическая власть останется. И вот почему.

«Государство Путина» якобы сильно тем, что опирается на самосознание русского народа всех предыдущих веков, он это называет «глубинным народом», не подверженным западной теории демократии, а сохраняющим некую единую логику исторического процесса. «Своей гигантской супермассой глубокий народ создает непреодолимую силу культурной гравитации, которая соединяет нацию и притягивает (придавливает) к земле (к родной земле) элиту, время от времени пытающуюся космополитически воспарить».

Однако нам внизу не заметно, чтобы нынешняя космополитическая элита притягивалась к русскому самосознанию и к исторической культуре русского народа, которая наоборот – целенаправленно разрушается. Нельзя не видеть, что отношение народа к россиянской элите, а элиты к народу становятся все более антагонистичными. Даже явно приглаженные соцопросы ВЦИОМа выдают эту тенденцию. А официальное «двоемыслие» в постсоветской элите приняло уже форму откровенного цинизма. На фоне ритуальных обещаний заботы о народе множатся наглые высказывания чиновников (типа «государство не просило ваших родителей вас рожать», «прожить можно и на макарошках»). Михалков, помнится, в 1996 году агитировал на ТВ за Ельцина, аргументируя тем, что нынешние правители уже наворовались и успокоились, а придут новые – начнут всё с начала. А теперь Никита Сергеевич клеймит «Ельцин-центр», а прежний аргумент фактически звучит у него и сейчас применительно к власти Путина в виде постоянной мантры «только-не-надо-нам-революций».

В то же время предпосылок для революции в РФ нет. Но не потому, что у нас «покорно-рабский народ, считающий нормой такое положение дел». Народ молчит, потому что «плетью обуха не перешибешь», а «закон – что дышло»… Молчит, но не становится слепым. Одно лишь дело Сердюкова-Васильевой с безнаказанным многомиллиардным грабежом казны минобороны нанесло сильнейший удар по доверию народа к верхам, а избирательные аресты отдельных зарвавшихся депутатов, губернаторов и мэров – это показательные порки тех, кто теряет чувство меры в кормлении. Все знают, что коррупция у нас – неотъемлемая часть режима, необходимая ему для управления подчиненными чиновниками. Такова ныне наша элита, формируемая сверху. Ее структурирующая партия метко названа в народе: «Едим Россию».

– Примечательно, что представлений о таком «азиатском» и «вечном в России» типе управления придерживаются как «либералы», так и патриоты, но с совершенно противоположными оценками…

– Мы уже отметили, что взяточничество, погоня за чинами, высокомерие к народу были всегда и во всех государствах, но суть в масштабе этих пороков. Если гоголевский чиновник брал взятки борзыми щенками, то сегодня чиновники вплоть до министров берут взятки миллионами долларов, складируемых на заграничных счетах. Гоголевские чиновники (да и номенклатурщики КПСС) не покупали недвижимость за границей и не отправляли туда на постоянное жительство своих детей, готовя там себе «запасные аэродромы». Сейчас такие состоятельные беглецы от «путинского чекистского режима» насчитываются сотнями. По оценкам экспертов, российская элита держит на Западе примерно полтора триллиона долларов и боится их потерять, а потому не хочет по-крупному ссориться с США, побуждая и Путина к уступкам (например, этим объясняется признание украинского переворота и предательство Новороссийского сопротивления). Так что у нас в РФ, по верному выражению Бжезинского: «Вы ещё разберитесь, чья это элита – ваша или уже наша. Эта элита никак не связывает свою судьбу с судьбой России. У них деньги уже там, дети уже там…».

Впрочем, путинская элита не монолитна и это ставит под сомнение концепцию Суркова.

– То есть Вы допускаете возможность того, что одна из «элитных» группировок, например силовых, может в какой-то момент привлечь активных людей под русские знамена и повести их «на Кремль», и, придя к власти, не обмануть их, отбросив потом за ненадобностью? Задаю этот вопрос потому, что без организационной, финансовой и иной поддержки тех или иных «элит» трудно себе представить, что это станет возможно «снизу», тем более в условиях практически полной нейтрализации и распыления русского национального движения после украинских событий…

– Такая вероятность в наше время мне кажется нереальной как снизу, так и сверху. Но нельзя исключать обострение разногласий в самой элите по вопросу методов выживания.

Переживет ли путинская элита Путина?

Основное послушное тело нынешней элиты – та советская номенклатура и ее обслуга, которую из СССР в РФ «перекидали совковыми лопатами». Она поучаствовала в «прихватизации», довольна своим положением, не стремится к большему и предпочитает не делать резких движений, кормясь на своих должностях. Хотя тоже посматривает на Запад и отправляет туда «на учебу» детей.

Денежную верхушку путинской элиты наглядно отразили рейтинги «русских миллиардеров». Кто они – всем сразу радостно объяснил Л. Радзиховский в примечательной статье «Еврейское счастье». За это счастье затем публично благодарили Ельцина и особенно Путина руководители всех соответствующих структур в РФ: КЕРООР (Шаевича), ФЕОР (Берла Лазара), РЕК (Слуцкера, Невзлина и прочих криминальных олигархов). А их деньги формируют и свои СМИ, и свою культуру – хорошо оплачиваемую идеологическую обслугу нового строя. Фактически еврейство вновь стало духовнообразующим народом в постсоветской РФ, как и в 1920–1930-е годы.

Главный московский раввин Пинхас Гольдшмидт признал это в израильской газете «Гаарец» (15.12.2005): «Сегодня евреи обладают в России такой властью, деньгами и влиянием, как никогда раньше». И газета раввина Лазара констатировала: «В последнее десятилетие в России быть евреем было по-любому и выгодно, и приятно… Нынешний президент Владимир Путин евреев публично привечает, и даже в синагоге бывал-едал… Такое у нас раньше бывало только раз – после падения династии Романовых» (Еврейское слово. 2003. 6–12 авг. С. 2).

Эта олигархическо-компрадорская верхушка в отличие от русских нуворишей не любит выставлять напоказ свои богатства, имена и национальности – это и есть наше якобы отсутствующее по Суркову «глубинное государство» – причем трудно предположить, что его частью не является сам авторитарный президент посредством закулисных схем распределения доходов от экспорта ресурсов. В частности, официально утверждается, что «Газпром» и «Роснефть» принадлежат государству РФ (хотя оно владеет лишь половиной их акций, а в управляющих органах там половина иностранцев). Однако государственными нефтегазовыми доходами этих двух «золотых куриц» управляет созданная специальная посредническая структура «Роснефтегаз», которая делиться с госбюджетом далеко не всегда желает. Можно догадаться, что ее утаиваемые доходы принадлежат узкому кругу лиц, приближенных к президенту РФ. (В интернете пока еще держится ролик об этом: https://www.youtube.com/watch?v=2xaCXcEVjm0.) Предполагаю, что именно за дальнейшее расследование темы «100 самых богатых людей РФ» поплатился жизнью Павел Хлебников, когда добрался до вершины пирамиды.

С олигархической верхушкой тесно связаны влиятельные либералы-глобализаторы (Чубайс, Греф, Кудрин), с которыми Путин единомыслен в западническом мировоззрении, потому и держит их в правящей обойме как свою витрину для «наших западных партнеров». А может быть, и как будущих козлов отпущения, когда, гася возмущение народа, понадобится свалить на них свою грядущую катастрофу? Иначе трудно понять несменяемость явно профнепригодного зицпредседателя с его либеральным крыловским «квартетом». Следует, однако, уточнить, что «либерализм» этой когорты условный и вполне тоталитарный, готовый и на кровавую расправу с оппозицией (как осенью 1993 года), и на геноцид народа (поскольку народ в нынешнем количестве для них только обуза, ведь пришлые мигранты дешевле), они готовы и на приглашение иностранных оккупантов для «защиты демократии и наведения порядка».

Но есть в путинской элите и небольшая патриотическая составляющая «государственников», конкурирующая с «либералами».

– В бытность директором ФСБ Николай Патрушев, чьи сыновья занимают сегодня высокие посты в правительстве РФ, руководстве «Газпром нефти», ввел в оборот термин «новое дворянство» – применительно к сослуживцам-чекистам. Похоже, эти люди всерьез и надолго решили занять место того сословия, которое их предки и «старшие товарищи» некогда усердно «зачищали»…

– Если бы они соответствовали прежним русским нравственным и патриотическим критериям – пусть бы себя называли хоть «новыми дворянами», хоть «старыми горшками» – как им больше нравится. Пока что у них скорее заметны признаки мафии. Однако нужно отметить, что в этой части путинской элиты кое у кого (хотя и далеко не у всех) присутствуют государственно-патриотические черты (например, у Рогозина, у Якунина с его антиглобализмом) в сложном единстве с личными эгоистически-материальными интересами, – тем не менее они все же связывают свою судьбу с судьбой России. В этом можно видеть хоть какое-то положительное отличие «государственников» и от «либералов»-западников, и от интернациональной «совковой» номенклатуры.

Помнится, уже при Путине из кругов этих «государственников» был раскручен «Проект Россия» с аргументацией, что либеральная демократия лишает государство стабильности, поэтому нынешнюю власть надо преобразовать в несменяемую монархическую, поскольку она уже таковая де-факто без всяких требований легитимного престолонаследия. Также и нынешний рупор патриотической «элиты» монархический «дворянин» Михалков в своих «Бесогонах», при всей правильной критике «либералов», лукаво стремится объединить былой российский имперский патриотизм с советским и с нынешним путинским в масштабе единой «неразрывной» истории.

Принципиальнее в этом отношении высказывается бывший до недавнего времени директором РИСИ генерал Решетников (кстати, выходец из аналитической структуры КГБ), отвергающий возможность такого богопротивного синтеза. Но и он осторожно не ставит точек над «i» во многих проблемах, нахваливая Путина, хотя тот является сегодня главным двигателем ресоветизации, против которой пытается действовать общество Решетникова «Двуглавый орел». Понятно, что подобные патриотические деятели в своих высказываниях ограничены определенными рамками и сознают табу на критику «нацлидера». Их деятельность, несомненно, полезна в плане «разделения труда» в общем Русском деле, и можно пожелать им успеха. Но всё же, не имея возможности сказать всю правду, лучше было бы им не говорить заведомой неправды про платье короля, этим снижая и собственный авторитет. Ведь совершенно очевидно, что именно из-за православной антисоветской позиции Путин уволил Решетникова, заменив Фрадковым.

Патриотическая часть путинской «элиты» мало влиятельна в сравнении с олигархами и «либералами», однако она активно поддерживается некоторыми «православно-монархическими» СМИ, подпитываемыми «православными олигархами» и прочащими президента в «цари» с радостным смакованием каждого намека в эту сторону. Вот и статью Суркова главный редактор «Русской народной линии» Степанов берется толковать своим типичным приемом: «Халва! Халва!» – чтобы его читателям-путинистам во рту стало сладко:

«Программная статья бывшего идеолога Кремля вселяет оптимизм… Сурков как интуитивный продолжатель русской мысли… Мысль его движется в направлении к традиционной русской мысли… Замечательно, что крупнейший политтехнолог конца ХХ – начала XXI века ведёт сейчас речь о “глубинном народе”, силу которого чувствовал Константин Петрович Победоносцев, бывший для своей эпохи не менее талантливым политтехнологом… Сурков развивает свою идею, говоря, что пришла пора отказываться от самого следования в русле западной демократии, призывает отказываться от игр в западную демократию. Это можно понять так, что Сурков предлагает решить “проблему 2024 года” без оглядки на западные демократические процедуры. Видимо, речь идёт о проведении всенародного референдума, на котором будет решаться вопрос о продлении президентских полномочий Владимира Путина или об изменении этой нормы конституции. “Долгое путинское государство” вполне может обойтись без тех уловок, к которым пришлось прибегать в 2008 году, чтобы сохранить Путина у власти… Для обоснования этой идеи Сурков формулирует по сути славянофильскую идею о нашем коренном отличии от Запада, о самобытности русской цивилизации (что особенно радует в год 150-летия выхода классической для русского консерватизма книги “Россия и Европа” Н.Я. Данилевского)…» (А.Д. Степанов. «Сурков как охранитель»).

Как Степанову удается в сурковской апологии компрадорско-олигархического режима увидеть продолжение традиции славянофилов и Победоносцева, – для меня давно не загадка, а постоянное и наглядное саморазоблачение сущности данного сервильного патриотизма «второй советской свежести».

Хотелось бы еще отметить, что авторитаризм Путина постоянно подвергается критике оппозиционными демократами-западниками, связанными с «либеральной» частью элиты. Нужно признать, что во многом они правы, когда говорят о безнравственности неосоветизации, о бесправии, судебном произволе и вранье, об идущей с самого верха коррупции как неотъемлемой части системы и т.п. Но они дискредитируют себя русофобией, смыкающейся с западной гибридной войной против РФ (может, для того «Газпром» и финансирует «Эхо Москвы»: мол, смотрите, если не мы, свои «сукины сыны», то к власти придет эта русофобская «пятая колонна» под знаменами НАТО и ЛГБТ). Дискредитируют они себя и тем, что ставят Путину в вину то немногое, что не только «путинисты», но и все нормальные граждане не без оснований одобряют: укрепление армии, возвращение Крыма.

За грехи правителей и элиты приходится расплачиваться всему народу

– Будущее, как говорится, принадлежит детям. Детям нынешней «элиты» принадлежит и, видимо, будет принадлежать Россия. Какое же будущее ожидает Россию?

– Яблоко от яблони обычно недалеко падает… Нынешняя элита еще более изолирована от народа, видит своим идеалом «настоящий цивилизованный мир» на Западе, куда стремится войти «на равных», и воспроизводит сама себя. Разрыв между нею и народом иллюстрирует снижение уровня жизни народа и постоянно растущее число «русских миллиардеров» как действие закона о сохранении вещества в богатейшей по ресурсам стране мира. Дети нынешней элиты вряд ли будут склонны дать своим родителям честную покаянную оценку за Великую криминальную революцию 1990-х точно так же, как их отцы неспособны дать такую оценку своим отцам и всему советскому периоду, из кровавой «шинели» которого они вышли. Тем самым они берут на себя грехи своих отцов и несут за них ответственность перед Богом. В этом смысле Священное Писание говорит об ответственности нескольких поколений детей за нераскаянные преступления отцов.

Элиту еще называют «ведущим слоем народа». Это понятие, помимо идеологии классического фашизма, бытовало в русской эмиграции, в работах Ильина и солидаристов НТС – идеологов корпоративного строя. Нынешний «ведущий слой» тоже ведет, и куда он нас заведет – православному человеку нетрудно предвидеть…

Стоит помнить, что за грехи правителей и элиты приходится расплачиваться всему народу – согласно закону духовного единства. Это тоже отражено в Священном Писании, например, раскрывающем судьбу Народа Божия в драме истории, павшего по вине своих эгоистичных вождей, которые возложили кровь убитого ими Мессии Сына Божия на все последующие нараскаянные поколения этого народа. Вот что пишут об этом даже католические богословы, в противоречии с решениями Второго Ватиканского собора, хотя и в своей юридической богословской традиции, но думаю, они не далеки от истины, и это соответствует упомянутым выше размышлениям С.Л. Франка и словам апостола Павла о духовном единстве и взаимоответственности народа:

«Этот критерий, столь явно коллективистский в осуществлении божественного правосудия, совсем не удивлял евреев, которые, осознавая важность родовой связи, чувствовали, как сильно она сплачивает членов одной семьи и одного народа, и были бессознательно склонны к распространению на все сообщество заслуг и вины индивидуума. Бог, оставляя за Собой право внести необходимые уточнения в связи с развитием Откровения, освятил это чувство сплоченности, так как в нем кроется глубокая истина, необходимая предпосылка справедливого религиозно-этнического принципа: люди более или менее ответственны за себе подобных. В соответствии с божественным Промыслом люди получают много благ или много невзгод через свободную деятельность других людей… Таков смысл выражения: Бог наказывает беззаконие отцов в детях, т.е. Он пожелал тесно связать человека с другими людьми в добре и зле, а не изолировать его в индивидуализме, – источнике эгоизма и бесплодия…

Впрочем, не составляет ли этот принцип человеческой солидарности основу всей системы искупления? Христос, встав во главе греховного и осужденного человечества (“Новый Адам”), взял на Себя, невинного, грехи всех людей и за всех искупил их и дал всем жизнь и славу».

Далее католические авторы приводят обширные цитаты из Второзакония о грядущих карах Божиих в случае отступления богоизбранного народа, «чтобы читатель сам мог убедиться, насколько закон теократического народа был проникнут чувством коллективного божественного правосудия и каким образом благодаря этому вся жизнь Израиля как народа, в благоприятных и бедственных поворотах его судьбы, оказалась областью проявления божественного правосудия… Солидарность в наказании и в награде была наиболее удачным и действенным средством, что доказывают результаты проявляющиеся вплоть до наших дней» (Энрико Гальбиати, Алессандро Пьяцца. Трудные страницы Библии. М. 1995. С. 229–230, 238). (Курсив мой. – М.Н.)

Как ни относиться к этому обоснованию коллективной вины (на верных Богу она вряд ли возлагается в таком виде), все же большая часть нашего народа, тоже отказавшегося от дарованной нам Богом миссии, к сожалению, испытает на себе итоги правления своей богопротивной элиты.

Способны ли покаяться в богоборческой революции или в непротивлении ей потомки павшего народа Третьего Рима, от которого тоже зависит судьба человечества? Сегодняшние потомки Третьего Рима – годятся ли они еще для восстановления своей миссии по удержанию мирового зла? И нужен ли русский народ Богу в ином качестве, превращаясь в народ «как все», а то и хуже всех в своем предательстве столь высокой миссии? Как на всё это сверху смотрит долготерпеливый Господь Бог? Долго ли будет Он терпеть и то, как природные дары Божии, дарованные удерживающему Третьему Риму, расхищаются богопротивной мафиозной элитой да еще вдобавок под кощунственно узурпированным гербом двуглавого орла с коронами?

Вот перед каким выбором будущего мы стоим. Идеолог путинизма Сурков тщится убедить нас в ином:

«Необходимо осознание, осмысление и описание путинской системы властвования и вообще всего комплекса идей и измерений путинизма как идеологии будущего… Это только кажется, что выбор у нас есть», нет никакой альтернативы реализму, лежащему в основе “государства Путина”. Эта «органически сложившаяся модель политического устройства явится эффективным средством выживания и возвышения российской нации на ближайшие не только годы, но и десятилетия, а скорее всего и на весь предстоящий век. Большая политическая машина Путина только набирает обороты и настраивается на долгую, трудную и интересную работу. Выход ее на полную мощность далеко впереди, так что и через много лет Россия все еще будет государством Путина, подобно тому как современная Франция до сих пор называет себя Пятой республикой де Голля, Турция (при том, что у власти там сейчас антикемалисты) по-прежнему опирается на идеологию “Шести стрел” Ататюрка, а Соединенные Штаты и поныне обращаются к образам и ценностям полулегендарных отцов-основателей».

Но вряд ли дождется человечество конца XXI века при возглавлении нынешних своих «элит», строящих Новый мировой порядок, противоречащий Божиим духовным основам общества и воле Божией.

– Благодарю за интересные ответы, Михаил Викторович. Журнал «Парус» желает Вам благополучия и Божьей помощи во всех начинаниях.

Беседовал Ренат АЙМАЛЕТДИНОВ

Февраль 2019 г.

Школа русской философии

Николай ИЛЬИН. Лекция 4. Под знаком народности. Философское значение новой русской идеологии

Глубокоуважаемые читатели этих лекций! Дамы и господа!

На прошлой лекции мы убедились, что у ряда ведущих членов «Общества любомудрия» – у В. Ф. Одоевского, Д. В. Веневитинова, И. В. Киреевского – зародилась, еще в 1820-е годы, мысль о возможности и необходимости самостоятельной русской философии. Я не стану утверждать, что подобная мысль была характерна исключительно для вышеназванных любомудров; но то, что у них она стала руководящей мыслью – несомненно.

Несомненно, однако, и другое. Одного стремления группы талантливых мыслителей к тому, чтобы, по удачному выражению Георгия Флоровского (1893–1979), философия в России стала русской философией [1: 236], устойчивым проявлением национальной культуры, – недостаточно. Для этого требуется более общий и мощный фактор. Таким фактором является подъем национальной культуры в целом на принципиально новый уровень, где причастность к культуре означает, в той или иной степени, причастность к философии. Это не значит, конечно, что все высоко образованные и истинно культурные русские люди должны были перейти в разряд философов. Причастность к философии в случае людей, не имеющих особого философского призвания, всегда опосредована идеологией, то есть комплексом небольшого числа базовых идей, позволявших, в нашем случае, осмысленно воспринимать русскую культуру, русскую историю, русскую жизнь вообще. Собственно говоря, такая идеология сама является частью (или даже ядром) настоящей высокой культуры. Другое дело, что и падение культуры сопровождается, как правило, неким «идеологическим обоснованием». Но сейчас мы говорим об эпохе подлинного культурного подъема России – и, соответственно, рождения адекватной этому подъему идеологии.

И этот подъем, и это рождение действительно произошли в России в те годы царствования Николая I, когда его министром народного просвещения был граф Сергей Семенович Уваров, то есть в 1833–1848 годах.

Здесь необходимо сначала отметить следующее. Имена императора Николая I и графа С. С. Уварова принадлежат к числу имен, наиболее одиозных как с точки зрения советской историографии, так и с точки зрения «либералов», как в дореволюционной, так и в «постсоветской» России. Главным «преступлением» Николая I является то, что он решительно подавил попытку военного переворота, предпринятую так называемыми «декабристами»; а граф Уваров «виноват» в том, что, вступая в должность министра народного просвещения, заявил: «Народное воспитание должно совершаться в соединенном духе Православия, Самодержавия и Народности» [2: 215] – и оставался верен этому принципу до конца.

Оправдывать Николая I я не считаю нужным: по сути дела, он совершил то, на что не решился почти столетие спустя Николай II; страшная цена, которую заплатил за эту нерешительность русский народ, слишком хорошо известна. Что касается якобы чрезмерной жестокости Николая I по отношению к «декабристам», приведу еще одно историческое сравнение.

В Англии в 1802 г. некий полковник Эдуард Деспард (Despard) начал пропагандировать идеи Французской революции узкому кругу лиц (около тридцати человек) «за кружкой пива». Почти сразу он был арестован по доносу одного из слушателей и приговорен к зверской казни четвертованием, которая была заменена более милостивой – его просто повесили, а когда, по словам историка, он умер через двадцать пять минут, отрубили голову. Вместе с ним казнили еще шестерых, из числа наиболее внимательных слушателей. См. Ashton J. The Dawn of the XIX-th Century in England. London. 1886. V. 1. P. 81–82. V. 2. P. 282. Характерно, что автор не выражает ни малейшего сочувствия к несчастному полковнику и другим повешенным.

Переходя к деятельности Уварова, подчеркну сначала, что она отнюдь не ограничивалась созданием приведенной выше «тройственной формулы». Американская исследовательница Цинтия Виттекер пишет в монографии, посвященной Уварову, что «именно на 30–40-е гг. приходится золотой век университетов, лучший период в истории средней школы, крупные успехи технического образования и естественных наук, качественный скачок уровня преподавания на всех уровнях, стремительный взлет количества печатных изданий, рождение востоковедения, славистики, классической и общей филологии, создание исторических архивов, настоящий бум археологических изысканий – поистине, общее культурное возрождение». Притом, добавляет автор, «все эти сферы находились на попечении Уварова как министра просвещения» [3: 109]. «По сути дела, аристократия знаний в России начала заменять собой природную аристократию» [3: 13] – в этом видит Ц. Х. Виттекер основную заслугу С. С. Уварова.

Увы, основательные исследования деятельности Уварова, которые были бы написаны современными российскими историками, мне не встречались. Будем надеяться, что это мое личное упущение.

Так или иначе, общий культурный подъем наступил в России вскоре после того, как «любомудры» высказали свои надежды на «нашу философию», по выражению И. В. Киреевского. В условиях такого подъема естественно возрастала и воля к самобытному философскому творчеству (как возрастала творческая воля и в других областях культуры). Конечно, внимание к западноевропейской (особенно немецкой) философии не убывало, но при этом получали особенно ясное и яркое подтверждение замечательные слова, сказанные позже Н. Н. Страховым: «Европейские влияния только пробудили те струны и силы, которые уже хранились в русских душах» [4: 17].

Какая же струна была затронута в первую очередь? Сколько-нибудь внимательный (и непредвзятый) взгляд на русскую культуру 1830–1840-х гг. убеждает: это была струна народности. Разберемся в этом ключевом для понимания становления русской философии моменте несколько глубже. Прежде всего, необходимо отметить, что понятие народности не было изобретением Уварова: он только гениально угадал, какого элемента недостает в русской идеологии, ядром которой еще со времен Московской Руси была симфония «Священства и Царства», то есть согласие, «гармоническое соединение» Православия и Самодержавия [5: 141].

Этим недостающим элементом была идея национальности, которая стала играть важнейшую роль в европейской политической жизни после краха завоевательных устремлений Наполеона I. Как бы отвечая на появление этого нового фактора, еще в 1819 г. Петр Андреевич Вяземский (1792–1878), талантливейший поэт и умнейший человек, предложил в одном из писем слово народность как перевод слова национальность (см. подробнее [6: 32–33]). Понятие народности быстро вошло в культурный обиход, но исключительно при обсуждении присутствия (или отсутствия) качества народности в тех или иных литературных произведениях. Особенно горячо обсуждался вопрос о творениях А. С. Пушкина; например, уже знакомый нам Дмитрий Веневитинов не замечал народности в «Евгении Онегине», но считал, что в «Руслане и Людмиле» Пушкин «доказал нам, что может быть поэтом национальным» [7: 188].

Впрочем, самое интересное суждение о народности в литературе высказал сам Пушкин, отметив: «Народность в писателе есть достоинство, которое вполне может быть оценено одними соотечественниками – для других оно или не существует, или даже может показаться пороком» [8: 39]. Мы еще вспомним эти слова, когда затронем знаменитую «пушкинскую речь» Ф. М. Достоевского, который, ссылаясь на творчество Пушкина, доказывал, что «сила духа русской народности» заключается во «всемирной отзывчивости» и во «всечеловечности» [9: 456].

Но не будем спешить и обратимся к вопросу о том, какой смысл получает начало народности в «тройственной формуле» С. С. Уварова. Здесь нас ждет определенное разочарование, если мы будем искать у него определения народности, ответа на вопрос «что такое народность?». Фактически Уваров и сам признавал отсутствие здесь необходимой ясности. В частности, он писал, подводя итоги деятельности своего Министерства в 1833–1843 гг.: «Относительно к народности всё затруднение заключалось в соглашении древних и новых понятий; но народность не заставляет идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях» [2: 233-234]. Народность требует движения идей – в том числе и осмысления самого начала народности.

Но один момент Уваров выделяет совершенно отчетливо – когда говорит о том, какое отношение к Европе вытекает из начала народности. В том же итоговом документе он пишет: «слово народность возбуждало в недоброжелателях чувство неприязненное за смелое утверждение, что министерство считало Россию возмужалою и достойною идти не позади, а по крайней мере рядом с прочими европейскими национальностями» [2: 283]. Таким образом, начало народности – как государственный принцип – подразумевало достижение Россией той зрелости, которая позволяет ей занять достойное место в Европе. При этом Уваров совсем не случайно говорит о «недоброжелателях» начала народности – об одном из них речь пойдет уже в следующей лекции. Ясно также, что Уваров отвергает какое-либо принципиальное различие между понятиями народности и национальности; для него народность – это самобытно русская национальность. И снова повторю: здесь Уваров также угадывает (и пытается предупредить) попытку противопоставить «русскую народность» и «европейскую национальность» (см. ниже лекцию о «славянофилах»).

«Европеизм» графа С. С. Уварова очевиден. Но это европеизм, поставленный на прочное русское основание. Или, как писал Уваров еще в 1830-м г. в статье «О народонаселении в России», это «Русская система и Европейское образование; система Русская – ибо то только полезно и плодовито, что согласно с настоящим положением вещей, с духом народа, с его нуждами, с его политически правом; образование Европейское – ибо больше чем когда-нибудь мы обязаны вглядываться в то, что происходит вне пределов отечества, вглядываться не для слепого подражания или безрассудной зависти; но для исцеления собственных предрассудков и для узнавания лучшего» [2: 185]. А через несколько лет, в официальном документе, которым открывался первый номер «Журнала министерства народного просвещения», Уваров говорит о России так: «Отжив период безусловного подражания, она, лучше своих иноземных наставников, умеет применять плоды образования к своим собственным потребностям; ясно различать в остальной Европе добро от зла: пользуется первым и не страшится последнего» [10: V].

Нельзя не отметить, что в приведенных словах выражен совершенно трезвый и прагматичный взгляд на отношения между Россией и остальной Европой. Уваров, по сути дела, призывал русских людей смотреть на Запад не сверху вниз и не снизу вверх, а с чувством собственного достоинства и уважения к достоинству других народов, к тому же родственных нам по своим индоевропейским корням [11]. К сожалению, впоследствии ни «славянофилы», ни «западники» не сумели встать на простую и единственно плодотворную точку зрения великого государственного мужа.

Но вернемся к вопросу о смысловом содержании начала народности. Отметив, что здесь требуется движение идей, Уваров тем самым фактически призвал к раскрытию этого содержания мыслящую часть русского общества, «аристократию знаний». И его призыв был услышан. Но прежде чем выделить наиболее интересные отклики, уместно предупредить читателя о возможном недоразумении. Дело в том, что понимание народности как «малого народа», «малочисленного народа» и т.п., стало ходячим только в советское время, в связи с ленинской (а по существу и сталинской) концепцией русского народа (или великороссов) как «народа-угнетателя» (ясная и документированная характеристика этой концепции дана в монографии [12]).

Конечно, совсем другой характер имеет определение народности в знаменитом словаре Владимира Ивановича Даля (1801–1872), созданном в 1863–1866 гг.: «народность – совокупность свойств и быта, отличающих один народ от другого» [13: 1201]. Примерно так, к слову сказать, определял народность и Пушкин [8: 39]. Но такое, в целом вполне здравое определение народности не могло удовлетворить тех, кто угадывал, что народность в «тройственной формуле» означает нечто более глубокое, более фундаментальное. Но выразить это нечто оказалось совсем не просто.

За рамки тривиального представления о народности пытались выйти такие видные деятели русской культуры как литературный критик, поэт и знаток русской словесности Петр Александрович Плетнев (1792–1865/66), историк, публицист и писатель Михаил Петрович Погодин (1800–1875) и даже будущий «революционный демократ» Виссарион Григорьевич Белинский (1811–1848), призвавший в «Литературных мечтаниях» (1834) стать на «путь к просвещению в духе православия, самодержавия и народности» (о данных ими «определениях» народности см. подробнее [6: 36–49]. Но сейчас я кратко коснусь суждений о народности, высказанных авторами, сегодня практически забытыми; именно эти суждения как раз и оказываются наиболее интересными и важными.

Это относится, в первую очередь, к Василию Степановичу Межевичу (1812 или 1814 –1849), талантливому публицисту, поэту и критику. В лекции, прочитанной в 1835 г. в Московском университете, он отмечал: «Всякий народ имеет свой определенный путь, в жизни своей проявляет свою особенную идею; эта идея есть душа народа, и так сознание этой души, сознание этой идеи – вот что составляет народность!». Эту важнейшую мысль Межевич повторяет и в конце своей продолжительной лекции: «народность есть сознание своей самобытности, сознание своей национальной идеи» [14].

Мы видим, что выражение «русская идея» прозвучало задолго до В. С. Соловьева, прочитавшего в 1888 г. в Париже лекцию «Русская идея» на французском языке; лекцию, в которой, к тому же, русское национальное самосознание принципиально отрицалось. Межевич же рассматривал народность как форму сознания, содержанием которого является национальная идея, бывшая для него не отвлеченной формулой, а душой народа. Ясно, что такое понимание народности порождает целый ряд серьезных проблем, среди которых на первый план выходит отношение индивидуальной души и «души народа».

Убеждение в том, что начало народности требует философского осмысления, мы находим в статье «О необходимости содействия философии успехам отечественного просвещения» профессора Казанского университета Николая Алексеевича Иванова (1811–1869). Для него призыв к народности – это, по существу, призыв к духовной самостоятельности. «Каким же путем достигается духовная самостоятельность?». На этот вопрос следовал ответ: только путем философии, которая одна направляет нас к «высокому сознанию» своей народности. Без философии, убежден Николай Иванов, нельзя осуществить народность, так как «осуществление ее возможно лишь тогда, когда мы глубоко вникнем в сокровенные тайны нашего духа, исследуем законы, по которым он действует, и сознаем неистощимые его богатства» [15: 20]. Таким образом, по мнению как В. С. Межевича, так и Н. А. Иванова, народность является категорией внутреннего, духовно-душевного бытия – мысль, которая имеет решающее значение для перехода от национальной идеологии к национальной философии.

Таким образом, на мой взгляд, у собственно русской философии есть достаточно определенный год рождения, по существу совпадающий с годом рождения «тройственной формулы» (то есть с 1833 годом, если говорить об официальной декларации этой формулы). Можно сказать также, что выдающийся государственный деятель граф С. С. Уваров был de facto крёстным отцом русской философии.

Но новорожденный младенец – это еще не зрелый, самостоятельный человек. Притом развитие русской философии требовало не только времени; почти сразу, чуть ли не в колыбели ее попытались вернуть в небытие – или позволить расти дальше, но в ложном направлении, лишенной всякой духовной самостоятельности (а тем самым и народности). Причем сделано это было с исключительной, почти безумной дерзостью. На эту попытку стоит взглянуть пристальнее, тем более что она была первой попыткой такого рода – но далеко не последней.

Примечания

1. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. – Вильнюс, 1991. – 600 с.

2. Уваров С. С. Православие, Самодержавие, Народность – М.: Издательство «Э», 2016 – 496 с. Цитируется официальный доклад Уварова Николаю I под названием «О некоторых общих началах, могущих служить руководством при управлении Министерством народного просвещения» (1833).

3. Виттекер Ц. Х. Граф С. С. Уваров и его время. – СПб.: «Академический проект», 1999. – 350 с.

4. Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки. Книжка вторая. – СПб., 1883. – 272 с.

5. Архиепископ Серафим (Соболев). Русская идеология. – Джорданвилль, 1987. – 180 с.

6. Ильин Н. П. Формирование основных типов национальной идеологии от М. В. Ломоносова до Н. Я. Данилевского // Патриотизм и национализм как факторы российской истории (конец XVIII в. – 1991 г.). – М.: РОССПЭН, 2015. – С. 9–112.

7. Веневитинов Д. В. Избранное. – М.: ГИХЛ, 1956. – 260 с.

8. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. Изд. третье. Т. VII. – М.: Наука, 1964. – 765 с.

9. Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в десяти томах. Т. X – М.: ГИХЛ, 1958. – 662 с.

10. Журнал министерства народного просвещения. №1. 1834. Журнал был основан по инициативе Уварова и просуществовал до 1917 г.

11. О том, что Уваров отчетливо сознавал существование таких корней, говорит его обширная статья «Исследование об элевсинских мистериях», изданная еще в 1812 г. (см. [2: 99-132]).

12. Кузнечевский В. Д. Ленинградское дело. Вся правда о самом тайном процессе Сталина. – М.: Яуза-каталог, 2018 – 352 с.

13. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Под ред. проф. И. А. Бодуэна де Куртенэ. Т. 2. – М.: Терра, 1998. – 1024 с.

14. Ученые Записки Императорского Московского Университета. Январь-февраль. 1836.

15. Обозрение преподавания в императорском Казанском университете за 1841-42 гг. Казань. 1843.

Контрольные вопросы:

1. Назовите годы жизни и годы государственной деятельности графа С. С. Уварова, а также годы жизни и годы царствования Николая I.

2. В каком направлении стало меняться представление о национальной элите в эпоху Николая I и Уварова?

3. Как можно кратко выразить идеологию Московской Руси? Что побудило Уварова расширить «формулу» этой идеологии?

4. Согласны ли Вы с характеристикой народности в литературе, данной А. С. Пушкиным? Попытайтесь кратко обосновать свой ответ.

5. Каким видел Уваров наиболее плодотворное отношение России к «остальной Европе»?

6. Как связаны понятия народности и национальности?

7. Вспомните определения народности у В. С. Межевича и Н. И. Иванова. В чем принципиальное отличие этих определений от определения народности в словаре В. И. Даля?

Литературная критика

Андрей РУМЯНЦЕВ

.

«Глаголы неба на земле…»: философская линия в русской поэзии

В русской поэзии всегда была сильна философская линия. Прекрасные образцы афористичных и мудрых стихов оставили М. Ломоносов, Г. Державин, И. Крылов. В столетиях повторяются чеканные, звучащие как философские истины строки Ломоносова, великого ученого во многих областях естествознания, реформатора русского языка и русской поэзии, создателя силлабо-тонической системы в нашем стихосложении:

Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет, бездне – дна.

Глубокой мыслью освещает любую картину в своих стихах Державин, давший необычайную мощь и яркую самобытность поэтической оде, стихотворному посланию:

Как в море льются быстры воды,

Так в вечность льются дни и годы;

Глотает царства алчна смерть.

........................................................

Жизнь есть небес мгновенный дар…

Какая философски заостренная речь, а ведь это всего лишь отклик на смерть друга! Даже в стихотворении с таким непоэтическим названием, как «Приглашение к обеду», Державин беседует с читателем языком мудреца:

Блаженство не в лучах порфир,

Не в вкусе яств, не в неге слуха,

Но в здравье и спокойстве духа, —

Умеренность есть лучший пир.

Но все же и на фоне этих и других мыслителей, предшественников А. Пушкина, и на фоне его современников, поэтов философского склада, автор «Евгения Онегина», «Бориса Годунова» и «Полтавы» выделяется необыкновенным даром заключать в емкие поэтические или прозаические строки прозрения человеческого духа, крупицы житейского опыта, открытия в самых потаенных областях бытия. Во всех произведениях А. Пушкина – в романе и повестях, исторических записках и драматических сочинениях, поэмах и лирических стихах – рассыпано так много кратких или развернутых философских обобщений, что, кажется, можно заполнить ими богатую и оригинальную «шкатулку мудрости». Здесь будет клад не просто «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет», как скромно заметил сам поэт, а разнообразных и драгоценных сокровищ, найденных человеком острого ума, необычайной наблюдательности, богатого душевного опыта. И все это выражено в легких, изящных строках, которые остаются в памяти на всю жизнь:

Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас.

Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья.

...............................................

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

..................................................

О, сколько нам открытий чудных

Готовят просвещенья дух

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, бог изобретатель.

...................................................

В степи мирской, печальной и безбрежной,

Таинственно пробились три ключа:

Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,

Кипит, бежит, сверкая и журча.

Кастальский ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит.

Последний ключ – холодный ключ забвенья,

Он слаще всех жар сердца утолит.

Это размышления развернутые, кажущиеся, при всей их краткости, подробными, тщательно обоснованными. А рассыпанные между лирическими признаниями, эпическими картинами, житейскими заметами – сколько этих, щедро подаренных нам суждений «по поводу», летучих, точных и глубоких:

Служенье муз не терпит суеты,

Прекрасное должно быть величаво.

........................................................

Наука сокращает

Нам опыты быстротекущей жизни.

...........................................................

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может.

...........................................................

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Мне всегда хотелось выписать все философские строки Пушкина и других корифеев русской поэзии и попытаться найти схожие с ними или близкие им суждения признанных авторитетов в древней науке мудрецов. Мне почему-то кажется, что истины, добытые учеными в ожесточенных спорах и многолетних умственных трудах, поэтами найдены самостоятельно и выражены не то чтобы точней и глубже, но, во всяком случае, доступней, возвышенней, человечней, словом, так, что эти истины сразу проникают в душу, становятся не навязанными, а твоими собственными открытиями. Они, эти прозрения, словно омыты твоими слезами, оплачены твоей жизнью и пришли к тебе по велению вышней силы.

Но это, наверно, неисполнимая мечта – сравнить строки ученых философов и поэтов об одном и том же предмете; пусть она и останется неосуществимой. Потому что открывать «философию жизни», то есть земную мудрость, с помощью волшебников поэзии – труд для многих любимый и привычный, хотя вовсе и не самый легкий для души; идти за песней приходится не только дорогой ума, но и дорогой чувства.

Зато какие сокровища ждут нас на этой дороге! После Пушкина, видимо, уже нельзя стало писать иначе; он, поставивший поэтическую мысль во главу угла своего творчества, дал и образцы того, как она должна вести за собой лирическое чувство, как можно породнить ее в стихе с гармонией и красотой. Это наблюдение нисколько не противоречит пушкинскому замечанию о том, что поэзия должна быть глуповатой. Простодушие, непосредственность, безоглядная искренность – свойства, которые стоят за этим шутливым замечанием поэта, только помогают выразить выношенную мысль с высокой и благородной простотой.

Невозможно привести даже и сотую часть мудрых строк, накопленных русской поэзией. Напомню лишь несколько, может быть, и не самых броских:

О память сердца! Ты сильней

Рассудка памяти печальной

И часто сладостью своей

Меня в стране пленяешь дальней.

К. Батюшков

Слава дней твоих нетленна;

В песнях будет цвестъ она:

Жизнь живущих неверна,

Жизнь отживших неизменна!

В. Жуковский

Болящий дух врачует песнопенъе.

Гармонии таинственная власть

Тяжелое искупит заблужденье

И укротит бунтующую страсть.

Е. Баратынский

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые —

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир;

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил!

Ф. Тютчев

Сбежали тени ночи летней,

Тревожный ропот их исчез,

Но тем всевластней, тем заметней

Огни безоблачных небес.

Как будто волею всезрящей

На этот миг ты посвящен

Глядеть в лицо природы спящей

И понимать всемирный сон.

А. Фет

Кипим сильней, последней жаждой полны,

Но в сердце тайный холод и тоска…

Так осенью бурливее река,

Но холодней бушующие волны.

Н. Некрасов

Но не грусти, земное минет горе,

Пожди еще, неволя недолга —

В одну любовь мы все сольемся вскоре,

В одну любовь, широкую, как море,

Что не вместят земные берега!

А.К. Толстой

Повторю: можно выписывать такие строки еще и еще – девятнадцатый век в русской поэзии отмечен пиршеством мысли, неожиданными и смелыми открытиями в тех уголках духовной и чувственной жизни, которые еще вчера были окутаны тайной и казались непостижимыми. И хотя, по замечанию Ф. Тютчева, «мысль изреченная есть ложь», поэты всегда стремились дать мгновенному прозрению, ускользающему настроению или чувству яркое словесное выражение; увековеченные в поэзии, они вошли для нас в чудесную книгу жизни.

Кажется, двадцатый век более прозаичен. И для России особенно жесток: он принес не только две мировые войны, но и невиданные прежде внутренние потрясения. Где уж тут было русским поэтам услышать «и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье», соотнести человеческую жизнь, так упавшую в цене, с вечной жизнью природы, мирозданья.

Но не зря Александр Блок незадолго до своей кончины утверждал, что поэт улавливает не только заоконные звуки бытия, но и волны мирового эфира; он слышит голоса, которые не слышит никто. И именно А. Блок, проживший так мало, опаленный огнем трех русских революций, именно он в двадцатом веке твердо нес пушкинскую эстафету поэтического ума и чувства; он развил дальше и то качество пушкинской поэзии, о котором мы говорим:

Жизнь – без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами – сумрак неминучий

Иль ясность божьего лица.

.....................................................

Зачем же в ясный час торжеств

Ты злишься, мой смычок визгливый,

Врываясь в мировой оркестр

Отдельной песней торопливой?

Учись вниманью длинных трав,

Разлейся в море зорь бесцельных,

Протяжный голос свой послав

В отчизну скрипок запредельных.

Сергея Есенина его современники нередко воспринимали только как певца «неизъяснимой печали полей». Но великая лирика выбирает адреса не географические, а духовные; она является и в глухую деревеньку, и в шумный поселок, и в многолюдный нестихающий город, всюду завоевывая читательские сердца. Мы воспринимаем Есенина как великого национального поэта. И все же не натянуто ли будет звучать утверждение о философичности его стихов?

Перечитайте есенинские стихи под этим углом зрения, и вы сами ответите на поставленный вопрос. Вы увидите, что нежнейшего из русских лириков всегда занимали вечные философские темы: краткость человеческой жизни и бессмертие все возрождающейся природы, бесценность счастья и его труднодостижимость, вышний дар поэта и судьба земной гармонии, земной красоты. Поражает, что, прожив всего тридцать лет, Есенин сумел сказать обо всем этом глубоко, веско, отточено:

Жизнь – обман с чарующей тоскою,

Оттого так и сильна она,

Что своею грубою рукою

Роковые пишет письмена.

......................................................

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.

......................................................

Дар поэта – ласкать и карябать,

Роковая на нем печать.

Розу белую с черной жабой

Я хотел на земле повенчать.

Даже картины природы в стихах Есенина, как и у Тютчева, и у Фета, пронизаны мыслью необычайной, оригинальной. «Мыслящий тростник» – когда-то написал Федор Тютчев, открыв читателю категорию не только образную, поэтическую, но и философскую. Так и у Есенина: родная природа дышит, «мыслит», радует нас своим живым присутствием:

Клубит и пляшет дым болотный…

Но и в кошме певучей тьмы

Неизреченностью животной

Напоены твои холмы.

Жесткая идеология советского времени не смогла засушить «философскую ветвь» нашей поэзии. К неожиданным и смелым обобщениям приводил читателя Б. Пастернак: у него даже секрет женской красоты «разгадке жизни равносилен». Удивительно, например, написанное Пастернаком в 1958 году стихотворение, в котором есть такие строки:

Не потрясенья и перевороты

Для новой жизни очищают путь,

А откровенья, бури и щедроты

Души воспламененной чьей-нибудь.

Эта глубокая философская мысль по тем временам была, конечно, неслыханно дерзкой, крамольной: журналистика и литература прославляли не только очистительные народные революции, но и бессмысленные террористические акты «революционных» групп, а поэт утверждал, что общественный путь расчищается вовсе не «потрясеньями» и «переворотами»!

У Б. Пастернака находим мы немало оригинальных по мысли и афористичных по форме строк о единстве Божьего мира, о родстве человеческой души и «души» природы. Вот лишь одно коротенькое стихотворенье:

Деревья, только ради вас

И ваших глаз прекрасных ради,

Живу я в мире в первый раз,

На вас и вашу прелесть глядя.

Мне часто думается – Бог

Свою живую краску кистью

Из сердца моего извлек

И перенес на ваши листья.

И если мне близка, как вы,

Какая-то на свете личность,

В ней тоже простота травы,

Листвы и выси непривычность.

Живым неутомимым воображением сближал времена Эллады с нынешними днями О. Мандельштам, и оказывалось, что жизнь, как единый поток, всегда двигалась вперед только любовью, мужеством и страстью к открытиям:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи, —

На головах царей божественная пена, —

Куда плывете вы? Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер – все движется любовью.

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

И море черное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

Но были в прошедшем, двадцатом, веке поэты, которые чаще, чем другие, стремились к философскому осмыслению жизни. В середине столетия этим отмечено творчество Н. Заболоцкого. Мне хочется привести, хотя бы не полностью, одно его стихотворение; думаю, вы сразу отметите, как своеобразно, наперекор общему мнению, смотрит поэт на жизнь природы, на ее противоречия – прообраз человеческой боли и радости, добра и зла. И этот взгляд, конечно, глубокий, истинно философский:

Я не ищу гармонии в природе.

Разумной соразмерности начал

Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе

Я до сих пор, увы, не различал.

Как своенравен мир ее дремучий!

В ожесточенном пении ветров

Не слышит сердце правильных созвучий,

Душа не чует стройных голосов.

Но в тихий час осеннего заката,

Когда умолкнет ветер вдалеке,

Когда, сияньем немощным объята,

Слепая ночь опустится к реке,

Когда, устав от буйного движенья,

От бесполезно тяжкого труда,

В тревожном полусне изнеможенья

Затихнет потемневшая вода,

Когда огромный мир противоречий

Насытится бесплодною игрой, —

Как бы прообраз боли человечьей

Из бездны вод встает передо мной.

И в этот час печальная природа

Лежит вокруг, вздыхая тяжело,

И не мила ей дикая свобода,

Где от добра неотделимо зло…

А началась полноводная философско-поэтическая река с Пушкина. И речь не только об огромном количестве философских стихов в его творческом наследии; нет, само стремление, идя за поэтическим чувством и открывая его глубину и значение, находить всякий раз какую-то высшую, обобщающую мысль – это стремление унаследовано русскими поэтами от Пушкина. Наверно, его, великого современника, имел в виду Д. Веневитинов, которому судьба отпустила всего 22 года жизни, когда писал с блеском, достойным поэта пушкинского круга:

Не много истинных пророков

С печатью власти на челе,

С дарами выспренних уроков,

С глаголом неба на земле.

Ирина КАЛУС. «Впервые взглянул простолюдину в душу…»: критический метод К. Ф. Головина

(на примере интерпретации творчества И. С. Тургенева)

Сегодняшнее литературоведение до сих пор вынуждено «залатывать бреши», образовавшиеся в результате многочисленных идеологических перекосов. Именно поэтому в настоящее время актуально обращение к фигурам, по идеологическим причинам не вошедшим в литературно-критический пласт конца XIX в., долгое время замалчиваемым, однако по масштабу и глубине осмысления литературы вполне достойным числиться среди «генералов» литературной критики.

Таков Константин Федорович Головин (1843–1913) – писатель, общественный деятель, участник монархического движения; видный сотрудник Министерства государственных имуществ, горячий противник бюрократии. Его блестящая дипломатическая карьера оборвалась на 37-м году жизни из-за потери зрения, однако К. Ф. Головин, не теряя присутствия духа, стал видным антинигилистическим писателем, критиком, публицистом «почвеннического» толка (принадлежал к так называемому «продворянскому» консервативному течению). Публиковался под псевдонимом Орловский. Его повести и романы выходили в «Русском вестнике», «Русском обозрении» и других журналах.

Как критик К. Ф. Головин наиболее отчётливо проявил себя в книге «Русский роман и русское общество», которая в период с 1897 по 1914 г. выдержала три издания и была удостоена Пушкинской премии.

Кроме того, мыслитель был весьма авторитетен среди правых государственных деятелей и дворянского движения. На так называемые «среды Головина» приходили члены Государственного совета, учёные и литераторы. Писатель принимал участие в трудах Русского Народного Союза им. Михаила Архангела, сотрудничал с журналом «Прямой путь», являлся членом комиссии по подготовке книги в память 300-летия Дома Романовых, а незадолго до смерти участвовал в работе Пятого Всероссийского Съезда Русских Людей в Петербурге в 1912 г. и являлся одним из идеологов черносотенного движения.

И здесь будет не лишним упомянуть, что черносотенцы – понятие, обросшее негативными коннотациями и придуманное недоброжелателями сразу после создания в ноябре 1905 г. РНС, хотя с исторической точки зрения в слове «черносотенцы» нет ничего крамольного. В этом нас может убедить фундаментальное исследование В. В. Кожинова «Черносотенцы и революция. Загадочные страницы истории XX века» [6]. К примеру, спасать Москву от нашествия поляков и самозванцев шли вместе с Мининым и Пожарским именно черные сотни. Не вызвало особого раздражения это понятие, упоминавшееся в древнерусских летописях ещё с XII в., и у самих членов «Союза…». На деле речь идет о движении, которое противопоставило себя всем неконсервативным политическим течениям – как буржуазно-либеральным, так и социалистическим.

Учитывая всё вышесказанное и возвращаясь к личности К. Ф. Головина, отметим, что его высокие духовно-нравственные устои, колоссальная образованность, аналитический ум, панорамное видение общественно-политической и культурно-исторической обстановки в Империи – всё это позволило мыслителю создать великолепный по глубине и живости мысли портрет литературной России – «Русский роман и русское общество» [3]. Этот литературно-критический труд является замечательным противовесом работам тех критиков-«прогрессистов» XIX в., которых, согласно мнению В. В. Кожинова, Ю. М. Павлова и других, сегодня уже невозможно изучать всерьёз.

Подчеркнём, что после 1917 г. книга К. Ф. Головина не переиздавалась в России, поэтому всё ещё не доступна широкому кругу читателей и специалистов.

Данная монография К. Ф. Головина отличается гармоничным построением – в ней четыре части, в каждой из которых по двенадцать глав.

Мы же обратимся к первым разделам, где критик, предварительно обозначив приметы романтической литературной школы в русской и мировой литературах, даёт панорамный обзор творчества И. С. Тургенева.

Безусловно, все культурно-исторические предпочтения критика со всей полнотой отразились в его характеристиках Ивана Сергеевича. В то же время труд К. Ф. Головина в должной мере объективен и аналитичен. Его критическое исследование – не «поток сознания», а чёткая и обоснованная, логически структурированная система взглядов.

В его книге мы встречаем множество метких глубоких наблюдений, которых частично коснёмся в нашем небольшом исследовании, обращённом, во-первых, к образу народной души, отражающейся в зеркале тургеневского художественного восприятия, и, во-вторых, – к уже упомянутой классификации творчества И. С. Тургенева.

Итак, поднимаемый нами вопрос о душе – душе простолюдина – которая не оставила равнодушным даже такого закоренелого и по-своему «трагического» западника, заставляет нас задуматься об архитектонике критического полотна Константина Фёдоровича, о чётко выверенном литературно-критическом векторе, направленном на самое существенное и важное для человека.

Более всего нам импонирует обращение критика не к «картинам эпохи», не к «типическим» её героям, а к народным глубинам человеческой сути, к её внутренней – душевной – жизни. Здесь хочется говорить даже о своеобразной «поэзии понятий» в книге «Русский роман и русское общество».

В нашем случае, чтобы лучше понять К. Ф. Головина, попробуем применить традиционную философскую методику – «выйти за его пределы», на мгновение вспомнив Н. В. Гоголя, видевшего истинную мудрость в исследовании души и считающего это ключом, открывающим все другие важные двери к человеку.

В этом же русле располагается и глубокое принципиальное убеждение русского философа П. Е. Астафьева в высшей ценности человеческой души. «Глубина, многосторонность, энергичная подвижность и теплота внутренней жизни и ее интересов рядом с неспособностью и несклонностью ко всяким задачам внешней организации, внешнего упорядочения жизни и – соответствующим равнодушием к внешним формам, внешним благам и результатам своей жизни и деятельности. Душа выше и дороже всего: ее спасение, полнота, цельность и глубина ее внутреннего мира – прежде всего, а все прочее несущественно, само приложится» (Курсив П. Е. Астафьева – И. К.) [1], – свидетельствовал мыслитель.

Обращение же к человеку вне всяких сословных, классовых и прочих ограничений всегда лежало в основе магистрального направления отечественной мысли – от сочинений святых отцов до лучших образцов русской критики (Н. Н. Страхова, Ап. А. Григорьева и др.) и философии (И. В. Киреевский, П. Е. Астафьев, Л. М. Лопатин, Н. Г. Дебольский, В. А. Снегирёв и др.). Такой подход воплотился в лаконичном высказывании свт. Иоанна Златоуста: «…Естество наше равноценно, хотя образом мыслей мы и различаемся, то он и возвращает естеству древнюю его красоту» [8].

В связи с этим приведём следующее, как нам кажется, весьма значимое высказывание К. Ф. Головина.

При самом разном восприятии этих слов мы найдём в них значительную долю истины, демонстрирующей не только меткость головинского языка, но проницательность взгляда, умение мыслить масштабно. Одну из важных особенностей творчества И. С. Тургенева, посредством которой он завоевал известность и симпатию читающей публики, К. Ф. Головин, несколько преувеличивая, обозначает как «совершенно новую манеру рисовать фигуры из крестьянского быта» [3. 84]:

«До Тургенева народ, даже у Пушкина, даже у Гоголя, являлся или в качестве безразличного оперного хора, либо чего-то похожего на балетных пейзан, либо в качестве аксессуарного комического лица. Тургенев впервые взглянул простолюдину в душу и показал, что душа эта такая же, как у человека культурного, только со своим особенным складом понятий и чувств. Приблизив к нам мужика, показав его таким образом, как существо родное, которому можно поэтому сочувствовать, не глядя на него лишь как на диковинное зрелище, Тургенев и заслужил репутацию борца за освобождение» [3. 84].

И здесь нам хотелось бы подчеркнуть важность наличия у любого художника не только дара воображения, но и дара сопереживания, перевоплощения: умения проникнуть в душу человека из другого мира, умение почувствовать другое живое существо: к примеру, женскую натуру или чувства животного. Все наши классики и талантливые современники отличались подобным умением сопереживать, перевоплощаться и воссоздавать образ совершенно живой и органичный – будто бы написанный «изнутри».

Для обретения такой способности необходимо иметь определённую широту души и глубокую концентрацию на предмете своего изображения, погружаясь в глубину, в суть вещей и событий.

Это умение проникнуть именно в душу другого живого существа сам И. С. Тургенев очень ценил. Известны его слова, сказанные Л. Н. Толстому: «Послушайте, Лев Николаевич, право, вы когда-нибудь были лошадью» [7. 172–173]. Это произошло, когда в присутствии И. С. Тургенева Л. Н. Толстой гладил и сочувственно сопереживал несчастному старому мерину – впоследствии из этой истории вырос художественный замысел толстовского «Холстомера».

К. Ф. Головин чутко подмечает тургеневскую способность почувствовать душу простолюдина, преодолевая своеобразную «коллективизацию» народного сознания – и это существенная заслуга И. С. Тургенева-художника.

Далее открывается пространство для разного рода оговорок, выявления специфики восприятия и отображения писателем этой народной души.

И если уж касаться «оговорок», то, на наш взгляд, наиболее глубоко почувствовать трагическую и двойственную натуру И. С. Тургенева удалось современному исследователю, представителю Южнорусской школы литературоведения А. А. Безрукову [5. С. 7–18]. Вообще, хотелось бы попутно отметить вклад в осмысление тургеневского творчества всей Южнорусской литературоведческой школы – подразумеваем научную значимость работ А. А. Безрукова, Г. А. Козловой, О. А. Дорофеевой, А. А. Фокина и др. [5].

Теперь обратимся к той классификации тургеневского творчества, которую предлагает К. Ф. Головин.

Критик считает, что «плоды» сочинений И. С. Тургенева можно разделить на три группы, ввиду того, что художественные произведения летописца русской интеллигенции «одинаковые по красоте и блеску, но далеко не ровные по внутреннему достоинству» [3. 83].

К первой – относит «очерки из народного быта, занимающие большую часть “Записок охотника”», а также рассказы, в числе которых «Гамлет Щигровского уезда», «Муму», «Постоялый двор».

Во второй группе «мелких рассказов» И. С. Тургенева «в параллель первой выведен ряд фигур из культурного класса: помещики средней руки, чиновники, военные, студенты» (рассказы «Мой сосед Радилов», «Лебедянь», «Татьяна Борисовна и её племянник», «Пётр Петрович Каратаев», «Чертопханов и Недопюскин», большинство ранних повестей Тургенева: «Андрей Колосов», «Бретёр», «Жид», «Три портрета», «Петушков», «Два приятеля». Двум более поздним произведениям «Три встречи» и «Первая любовь» К. Ф. Головин отводит особое место, считая, что все перечисленные произведения второй группы, кроме двух последних, не принадлежат к числу лучших. Критик присоединяет эти повести по признаку «отсутствия в них всякой идейной подкладки» [3. 88]).

Произведения этой группы носят бытовой характер, показывая какую-либо одну его сторону, содержат в себе эскизы нравов определённой среды и, как правило, отличаются анекдотическим содержанием.

Уже в этой группе произведений И. С. Тургенева, как считает К. Ф. Головин, наметилась важная черта, впоследствии раскрывшаяся гораздо ярче: столкновение двух видов характеров: «натур сильных и притом несколько хищных» с натурами «мягкими и в то же время несколько дряблыми, т.е. в сущности потомками Онегина и Ленского» [3. 88]. Таковы Андрей Колосов и автор-повествователь, Авдей Лучков и Кистер, Василий Лучинов и Рогачёв).

Согласно мысли К. Ф. Головина, особенность И. С. Тургенева в том, что предпочтение он отдаёт не сильным энергичным людям печоринского типа, а как раз их жертвам.

«Настоящую идею тургеневского творчества следует искать в третьей группе его произведений, посвящённых изображению так называемых лишних людей», – считает К. Ф. Головин. «Сюда относятся “Гамлет Щигровского уезда”, “Дневник лишнего человека”, “Яков Пасынков”, “Затишье”, “Переписка”, “Фауст”, “Рудин”, “Ася” и “Дворянское гнездо”» [3. 90–91]. Герои этих произведений одновременно и «Гамлеты» и «лишние люди».

И здесь К. Ф. Головин выступает против сложившейся в те годы критической традиции видеть в упомянутых героях неспособность к действию и излишнюю преданность рефлексии как приговор целому общественному классу.

«Но разве такие люди характеризуют собой целый класс, целое поколение? Разве они, напротив, не являются довольно исключительными и карикатурными фигурами?» [3. 92] – замечает мыслитель.

Далее критик со вниманием исследует каждого героя и приходит к собственному выводу: «…Не все они друг на друга похожи и не все Гамлеты. И всё-таки у них одинаковая судьба – постигающая их неудача, то роковое проклятие, которое как будто повисло над жизнью всех хороших людей, слабых и сильных, умных и посредственных, и преграждает им дорогу к счастью. В чём же заключается это проклятие?» [3. 93].

И в поиске ответа на этот вопрос К. Ф. Головин снова оспаривает распространённую точку зрения своих современников (в том числе отражённую в «Истории новейшей литературы» А. М. Скабичевского), которая опирается на проекцию в творчестве писателя тезиса, взятого из известной статьи «Гамлет и Дон-Кихот», где И. С. Тургенев делит всех людей на два известных коренных типа.

«Пора бы, наконец, отрешиться от удивительной мании отыскивать в романах и повестях наших крупных писателей вечные повторения одного и того же лица, как будто такая односторонность творчества годилась бы для воспроизведения бесконечно разнообразной жизни» [3. 94].

И анализируя образы тургеневских «гамлетов», удивительным образом опережая своё время, К. Ф. Головин говорит об их «двойственности», в которой и заключена «вся тайна симпатии» к ним [3. 94].

В этих выводах критика видится самобытность его литературного пути, отход от схем и стереотипизации действительности, восприятие художественной реальности во всей сложности и полноте. Как нам кажется, в данном случае К. Ф. Головин даже в какой-то мере предвосхищает открытие пресловутой «амбивалентности» героя М. М. Бахтиным [2] – таким же последователем «философии жизни».

Возвращаясь к вопросу «кто виноват?» в неудачах, постигающих тургеневских героев, К. Ф. Головин сперва выявляет позицию самого И. С. Тургенева, заключающуюся в том, что вина и ответственность равно распределены между самими героями и обществом с некоторым перевесом на стороне общества – это доказывает тургеневский «приговор» лучшему своему герою – Лаврецкому, «который ни бесхарактерностью, ни эгоизмом не заражён» [3. 96].

Далее сам К. Ф. Головин отвечает на этот вопрос так (позволим себе процитировать его полностью, поскольку широкий доступ к источнику ограничен): «…От прямого ответа мы должны уклониться. (…) И в настоящих жизненных конфликтах, и в литературных их воспроизведениях ни правых, ни виноватых нет вовсе. Причина неудач наиболее хороших и умных людей большей частью заключается в их неумении или нежелании приладиться к характеру окружающей среды. Винить их за это трудно, так как прилаживание обыкновенно совершается в ущерб нравственному достоинству. Но нельзя винить и общество. Если оно пошло, если интересы его мелки, то подняться над этим уровнем могут разве исключительные, а не заурядные люди. И вот, когда однообразие и бессодержательность жизни давит и принижает заурядных людей, а люди передовые не в силах произвести в обществе переворота, остаётся им только одно из двух: отрешиться от этого общества нравственно или физически, уйти от него или стать к нему равнодушным – это программа Чацких и Онегиных, или потерять свои шансы на личное счастье – как случилось это с Яковом Пасынковым, Рудиным, Лаврецким. Вот настоящая мораль тургеневских произведений. И вот почему так несправедлива была критика 60-х годов, когда тургеневских “лишних людей”, а заодно с ними и создавшее их поколение, она карала за беспомощность. В этой беспомощности было и то, что обеспечивает за ними уважение, было даже нечто геройское. Они добровольно отказывались от жизненного пира» [3. 96–97]. В этом рассуждении видится нам объёмный охват сути явления, глубокое понимание психологии человека, объяснение ситуации с позиции «аксиологического идеализма», столь органичного для русской литературы и культуры в целом.

Критические опыты К. Ф. Головина представляются нам ценными не только с содержательной стороны, но и с точки зрения его критического метода, интерпретационных подходов к тому или иному писателю. Позиция критика видится созвучной высказыванию одного из значительных философов современности Николая Петровича Ильина: «Самопознание человека состоит, в первую очередь, в познании души человека и способствует её воспитанию» [4], а оба мыслителя – К. Ф. Головин и Н. П. Ильин – в своих рассуждениях выражают глубинное ядро русской философской стихии, суть которого можно передать словами свт. Феофана Затворника о том, что «…Душа дороже всего мира» [9. 424].

Примечания

1. Астафьев П. Е. К спору с г-ном Вл. Соловьёвым. [Электронный ресурс]. URL: http://az.lib.ru/a/astafxew_petr_ewgenxewich/text_1890_soloviev.shtml (дата обращения: 12.11.2018).

2. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963. – 167 с.

3. Головин (Орловский) К. Ф. Русский роман и русское общество. Санкт-Петербург. 1904. – 520 с.

4. Ильин Н. П. Школа русской философии. Лекция 3. На пороге национальной философии: «Общество любомудрия» // Парус, 2018. № 70. [Электронный ресурс]. URL: http://parus.ruspole.info/node/10026 (дата обращения: 12.11.2018).

5. Классика в контексте современности: К 190-летию со дня рождения Тургенева, к 180-летию со дня рождения Л. Н. Толстого: межвузовский сборник научных работ. Армавир, 2009. —176 с.

6. Кожинов В. В. Черносотенцы и революция. Загадочные страницы истории XX века. М., 2016. —302 с.

7. Сергеенко П. А. Толстой и его современники. М., 1911. – 281 с.

8. Свт. Иоанн Златоуст. Беседа о том, что один Законодатель Ветхого и Нового заветов, также об одежде священника и о покаянии. [Электронный ресурс]. URL: https://azbyka.ru/otechnik/books/download/9102-Беседа-о-том-что-один-Законодатель-Ветхого-и-Нового-заветов-также-об-одежде-священника-и-о-покаянии.pdf (дата обращения: 12.11.2018).

9. Свт. Феофан Затворник Собрание писем. В 5-ти т. Т. 2 Укоренение в духовной жизни. М., 2012. – 480 с.

Татьяна ЛИВАНОВА. Классики – о лошадях и на лошадях

Предлагаю вниманию читателей мои литературно-исторические исследования, опубликованные в 1974–1983 годах на страницах старейшего в стране журнала «Коневодство и конный спорт» (основан в 1842 году). Эти миниатюры были написаны в юбилейные годовщины великих людей.

«Я… много езжу верхом…»

(К 175-летию А. С. Пушкина. Журнал «Коневодство и конный спорт». 1974, № 7, с 38-39)

Александр Сергеевич Пушкин изъездил Россию по всем направлениям, правда, не всегда по своей воле… Бывал на Кавказе, в Крыму, где, поднявшись по скалам Кикенеиза, он совершил далее восхождение на Шайтан-Мердвень, высеченную в скале лестницу с крутыми поворотами. «По горной лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным восточным обрядом», – пишет поэт своему другу А.А. Дельвигу.

Пушкин проехал по Молдавии, Украине, почти три года жил в Кишинёве, затем в Одессе. О способах передвижения – чёткие рифмы:

Долго ль мне гулять на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком?

«Дорожная жалоба», 1829

Частыми бывали поездки в Михайловское Псковской губернии или в Болдино Нижегородской, куда от Москвы «500 вёрст, которые обыкновенно проезжаю в 48 часов». Только раз дорога его от Болдина до Москвы затянулась – в холерный 1830 год. Задержанный карантинными заслонами, в отчаянии он пишет из деревни Платава своей невесте Наталье Николаевне Гончаровой: «Я в 75 верстах от вас, и бог весть, увижу ли вас через 75 дней».

Москва – Петербург, Петербург – Москва… Тысячи вёрст по следам Пугачёва на восток… И всё это не иначе как на конных упряжках.

Из Михайловского сообщает: «Уединение моё совершенно – праздность торжественна… – целый день верхом, вечером слушаю сказки моей няни». А потом – из Болдина, в 1830 году: «…что за прелесть здешняя деревня! Вообрази: степь да степь, соседей ни души, езди верхом сколько душе угодно…». И, наполненный в этом пустынном уголке радостью простого бытия, прославит в свою вторую болдинскую осень любимое им время года и подарит нам.

…Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,

Махая гривою, он всадника несёт,

И звонко под его блистающим копытом

Звенит промёрзлый дол и трескается лёд…

«Осень». Болдино, 1833

А с кем разделить радость первого снега?!

…не пора ли в санки

Кобылку бурую запречь?

Скользя по утреннему снегу,

Друг милый, предадимся бегу

Нетерпеливого коня,

И навестим поля пустые,

Леса, недавно столь густые,

И берег, милый для меня.

«Зимнее утро», 1829

Пушкин много упоминал о лошадях в письмах из Михайловского к жене Наталье Николаевне. 21 сентября 1835 года: «Я много хожу, много езжу верхом, на клячах, которые очень тому рады, ибо им за то даётся овёс, к которому они не привыкли». Несколько дней спустя: «…есть у нас здесь кобылка, которая ходит и в упряжке и под верхом. Всем хороша, но чуть пугнёт её что на дороге, как она закусит поводья, да и несёт вёрст десять по кочкам да оврагам – и тут уж ничем её не проймёшь, пока не устанет сама».

Во время прогулок верхом ничто не отвлекало его от мыслей. Он сочинял. Как придирчивый селекционер в поиске правильного решения перебирает десятки вариантов подбора, так он оттачивал, отшлифовывал мысль, каждую фразу.

В 1834 году в Петербург, в дом Пушкиных, приехали обе сестры Натальи Николаевны – Екатерина и Александра Гончаровы. Через недавно найденные их письма открылись новые факты жизни поэта. [См.: журнал «Москва», № 10, 1973. И. Ободзовская, М. Дементьев. Сёстры Гончаровы и их письма]

Под Калугой, на Полотняном Заводе, родовом с конца XVII века имении Гончаровых, был конный завод. В июне 1835 года Александра Николаевна обращается к брату Дмитрию на завод с просьбой выслать лошадей «и три дамских седла, мундштуки, чепраки и прочее. …Мы переезжаем на Чёрную речку, следственно лошади необходимы. …Ещё два мужских седла, одно для Пушкина, а другое похуже для Трофима*. …Даже если лошади прибудут к нам к концу июля, ничего, это будет самое хорошее время, жары будет меньше». [*Трофим – берейтор Гончаровых]

Из этого письма узнаём, что Пушкин через сестру жены просил Дмитрия Николаевича выслать лошадь и для него. Летом 1835 и 1836 года Пушкины снимали дачу на Чёрной речке, недалеко от Петербурга. Так как прогулки верхом были любимым развлечением поэта в Михайловском и Болдине, то, вероятно, и на даче он много времени проводил в седле. Окружавшие его в семье дамы также были прекрасными всадницами. Об этом свидетельствуют письменные документы тех лет.

Пушкин не только много ездил верхом. Его строки о лошадях отражают цепкий взгляд знатока конских статей и пород. Изображения коней, набросанные Пушкиным лёгкими штрихами на полях рукописей, несомненно, сопровождали его поэтическую мысль.

Кобылица молодая,

Честь кавказского тавра,

Что ты мчишься, удалая?

И тебе пришла пора;

Не косись пугливым оком,

Ног на воздух не мечи,

В поле гладком и широком

Своенравно не скачи.

Погоди, тебя заставлю

Я смириться подо мной:

В мерный круг твой бег направлю

Укороченной уздой.

Это стихотворение – вольное переложение 60-й оды Анакреона «К фракийской кобылице», 1828. Возможно, две последние строчки говорят о предстоящих испытаниях на ипподроме – «мерный круг». При Анакреоне, в Греции и Риме уже существовали ипподромы. Огромные, вмещающие до 500 тысяч зрителей. [Анакреон – (ок. 570–478 до н. э.) – древнегреческий лирический поэт]

Читая А.С. Пушкина, становимся свидетелями грозных битв и походов. Их неизменные участники – боевые кони.

Твой конь не боится опасных трудов;

Он, чуя господскую волю,

То смирный стоит под стрелами врагов,

То мчится по бранному полю.

И холод и сеча ему ничего…

«Песнь о вещем Олеге»

…Ему коня подводят.

Ретив и смирен верный конь.

Почуя роковой огонь,

Дрожит. Глазами косо водит

И мчится в прахе боевом,

Гордясь могущим седоком.

«Полтава»

Кони – доблесть. Кони – слава. Кони – история.

В своих изумительных стихах А.С. Пушкин рассказывает о заботе о лошадях:

…Вы, отроки-други, возьмите коня!

Покройте попоной, мохнатым ковром;

В мой луг под уздцы отведите;

Купайте, кормите отборным зерном;

Водой ключевою поите.

«Песнь о вещем Олеге»

О древнейшем обычае таврения:

Узнают коней ретивых

По их выжженным таврам.

«Из Анакреона»

О далёких походах казаков:

Отдохнув от злой погони,

Чуя родину свою,

Пьют уже донские кони

Арпачайскую струю.

«Дон», 1829

О природной чуткости лошадей:

…С своей волчихою голодной

Выходит на дорогу волк;

Его почуя, конь дорожный

Храпит – и путник осторожный

Несётся в гору во весь дух.

«Евгений Онегин»

О верности лошади человеку:

Вокруг Руслана ходит конь,

Поникнув гордой головою,

В его глазах исчез огонь!

Не машет гривой золотою,

Не тешится, не скачет он

И ждёт, когда Руслан воспрянет…

«Руслан и Людмила»

Конь – «верный друг» и наделён поэтом самыми ласковыми эпитетами: «чуткий», «ретивый», «бурный», «игривый», «неутомимый», «весёлый»… И как символ чисто русского, задушевного, бесконечно родного в поэзии Александра Сергеевича Пушкина – образ тройки, ямщика, колокольчика:

По дороге зимней, скучной

Тройка борзая бежит,

Колокольчик однозвучный

Утомительно гремит.

Что-то слышится родное

В долгих песнях ямщика:

То разгулье удалое,

То сердечная тоска…

«Зимняя дорога»

Пушкин приходит к нам живой, в своих бессмертных творениях. Сбылось пророчество поэта:

И славен буду я,

Доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

«Просёлочным путём люблю скакать в телеге…»

(К 160-летию М. Ю. Лермонтова. Журнал «Коневодство и конный спорт». 1974, № 11, с. 38–39)

Не изменит добрый конь:

С ним – и в воду и в огонь;

Он как вихрь в степи широкой,

С ним – всё близко, что далёко…

«Измаил-Бей»

В пору раннего детства, в дормезе своей бабушки, Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, Миша Лермонтов едет на Кавказ. Впереди экипажа дружно бегут лошади, по сторонам – простор, над головой – солнце, дождь или звёзды… Впечатления оставляют в душе мальчика яркий неизгладимый след. Теперь Кавказ – на всю жизнь. И сам – с Кавказом. Здесь Лермонтов наблюдал горские национальные праздники с джигитовкой, стрельбой, гладкими скачками. «…Между тем наездники разъезжали по лугу и готовились показать свою ловкость и быстроту своих коней. Когда стало не так жарко, и солнце начало укрываться за Бештау, они рассыпались и в разных местах пустились скакать. Каждый из них старался сорвать шапку другого. Приобретение шапки служило трофеем. Победитель бросал её на землю, скакал мимо, оборачивался назад и стрелял в неё, на всём скаку, пулею из ружья… Там пели, там плясали, там черкес, на всём скаку, вынимал ружьё из чехла, заряжал его и стрелял, и опять прятал; там скакали, там стреляли из пистолетов, там поднимали деньги; дикие напевы, восклицания наездников, выстрелы, топот коней раздавались со всех сторон… (Журнал «Московский телеграф», 1830 г., № 1).

О таком местном празднике – байране – поэт вспоминал в поэме «Измаил-Бей»:

…Начался байран.

Везде веселье, ликованья…

…Уж скачка кончена давно;

Стрельба затихнула; темно.

В бабушкином пензенском поместье Тарханы его любимая игра – «игра в Кавказ»; из воска он лепил горы и черкесов, в альбомах рисовал черкесов, всадников, сражения, горные пейзажи, несущихся коней… Скачущий конь – символ свободы!

Горяч и статен конь твой вороной!

Как красный угль, его сверкает око!

Нога стройна, косматый хвост трубой;

И лоснится хребет его высокой,

Как чёрный камень, сглаженный волной!

Как саранча, легко в степи широкой

Порхает он под лёгким седоком,

И голос твой давно ему знаком!..

И молча на коня вскочил Селим;

Нагайкою махнул, привстал немного

На стременах… затрепетал под ним

И захрапел товарищ быстроногой!

Скачок, другой… Ноздрями пар как дым…

И полетел знакомою дорогой,

Как пыльный лист, оторванный грозой,

Летит крутясь по степи голубой!..

Размашисто скакал он, и кремни,

Как брызги рассыпаяся, трещали

Под звонкими копытами…

«Аул Бастунджи»

Михаил Юрьевич любил путешествовать на тройках и верхом. «Дорогой я ещё был туда-сюда; приехавши – не гожусь ни на что; право, мне необходимо путешествовать; я цыган». (Из письма к С. А. Бахметевой, август 1832 г.)

Отличных лошадей своему внуку покупала бабушка. Вот что она пишет любимому Мишеньке из Тархан 18 октября 1835 года: «…лошадей тройку тебе купила, и говорят, как птицы летят, они одной породы с буланой и цвет одинакой, только чёрный ремень на спине и чёрные гривы, забыла, как их называют, домашних лошадей шесть, выбирай любых, пара тёмно-гнедых, пара светло-гнедых и пара серых, но здесь никто не умеет выезжать лошадей, у Митюшки силы нет, Никанорка объезжает купленных лошадей, но я боюсь, что нехорошо их приездит, лучше, думаю, тебе и Митьку кучера взять. Можно до Москвы в седейки* его отправить дни за четыре до твоего отъезда, ежели ты своих вятских продашь…». [*Седейки – лёгкие одноконные крытые экипажи, ходившие с 1833 года между Петербургом и Москвой]

А вот каков отзыв об этих лошадях – в письме бабушке, Е. А. Арсеньевой, май 1836-го, из Царского Села: «…Лошади мои вышли, башкирки, так сносно, что чудо, до Петербурга скачу – а приеду, они и не вспотели; а большими парой, особенно одной, все любуются – они так выправились, что ожидать нельзя было».

Москва и подмосковное Середниково, Петербург, Царское Село (ныне город Пушкин), Пенза, Тарханы, Новгород… Снова и снова Кавказ. В ноябре 1837 года двадцатитрехлетний Лермонтов пишет С. А. Раевскому: «…С тех пор, как выехал из России, поверишь ли, я находился до сих пор в беспрерывном странствовании то на перекладной, то верхом… Как перевалился через хребет в Грузию, так бросил тележку и стал ездить верхом, … для меня горный воздух бальзам; хандра к чёрту, сердце бьётся, грудь высоко дышит – ничего не надо в эту минуту: так сидел бы да смотрел целую жизнь».

С этими строками перекликается великолепный отрывок (145–146 строфы) из поэмы «Сашка»:

Блажен, кто посреди нагих степей

Меж дикими воспитан табунами;

Кто приучён был на хребте коней,

Косматых, лёгких, вольных, как над нами

Златые облака, от ранних дней

Носиться; кто, главой припав на гриву,

Летал, подобно сумрачному диву,

Через пустыню, чувствовал, считал,

Как мерно конь о землю ударял

Копытом звучным, и вперёд землёю

Упругой был кидаем с быстротою.

Блажен!.. Его душа всегда полна

Поэзией природы, звуков чистых;

Он не успеет вычерпать до дна

Сосуд надежд; в его кудрях волнистых

Не выглянет до время седина…

Также об упоительной прелести верховой езды и её целебной силе – в «Герое нашего времени»: «…я сел верхом и поскакал в степь; я люблю скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараясь уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся всё яснее и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, всё в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума».

Сам Лермонтов всадником был отличным. Ещё бы! Ведь за плечами – Петербургская Школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, в которой (как узнаём от П. А. Висковатова – первого биографа поэта) манежная езда производилась от десяти утра до часу пополудни, а лекции были перенесены на вечерние часы.

Михаил Лермонтов окончил Школу в чине корнета лейб-гвардии Гусарского полка, храбро сражался на поле брани. Свидетельств горячности, доблести его в бою немало. Даже те, с кем отношения поэта были «несколько натянуты», признавали его мужество. Барон Россильон в 1840 году писал: «Гарцевал Лермонтов на белом, как снег, коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на черкесские завалы…».

Поэт, по-видимому, хорошо разбирался в породах лошадей:

И твой отец любуется

Персидским жеребцом.

«Свидание»

…Где конь арабский вороной

Играл скачками подо мной…

«Корсар»

Под ним весь в мыле конь лихой

Бесценной масти, золотой, —

Питомец резвый Карабаха

Прядёт ушми и, полный страха,

Храпя косится с крутизны

На пену скачущей волны.

«Демон»

Где, как не на Кавказе, мог наблюдать поэт такое разнообразие конских пород, обычаев, нравов, страстей! Несомненно, по утверждению И. Л. Андроникова, что за время ссылки в 1837 году за стихотворение «На смерть поэта», служа в Нижегородском драгунском полку неподалёку от Цинандали, Лермонтов бывал у грузинского поэта А. Г. Чавчавадзе. Как только в Цинандали появлялись нижегородцы, – по свидетельствованию Потто*, – тотчас съезжались гости, и на «широком, как степь» дворе Александра Чавчавадзе начиналась джигитовка, потом скачки, стрельба. Оружием щеголяли и русские, и грузины: кинжал и шашка в дорогой оправе, пистолет за поясом и винтовка за спиной имелись у каждого. Но у нижегородцев кабардинские кони под лёгкими черкесскими сёдлами, а у грузин дорогие карабахские жеребцы под расшитыми шёлком персидскими чепраками, увешанные золочёными бляхами, звеневшими при каждом движении. [В. Потто. История 44-го драгунского Нижегородского полка. СПБ. 1894 г., т. II, с. 156]

Тонко подмечает Лермонтов-прозаик в «Княгине Лиговской» типичные черты кучеров из народа:

«…– Ну, сударь, – сказал кучер, широкоплечий мужик с окладистой рыжей бородой, – Васька нынче показал себя!

Надобно заметить, что у кучеров любимая их лошадь называется всегда Ваською, даже вопреки желанию господ, наделяющих её громкими именами Ахилла, Гектора… она всё-таки будет для кучера не Ахел и не Нектор, а Васька.

Офицер слез, потрепал дымящегося рысака по крутой шее, улыбнулся ему признательно и взошёл на блестящую лестницу…».

Изображения лошадей в литературных произведениях и живописи Михаила Юрьевича Лермонтова осязаемы: живые, пылкие, горячие. Мы их видим, слышим, различаем по мастям: «светло-серые», «серые», «золотистые», «вороные». Доносится «ржанье табунов весёлых», «гул табунов», «глухое ржанье табунов»; виден «табун коней игривый». А вот – живая сцена купания!

Фыркает конь и ушами прядёт,

Брызжет и плещет и дале плывёт.

«Морская царевна»

Поэт никогда не повторяется в характеристике «товарища быстроногого», «друга верного». Свежесть, яркость эпитетов: «борзая лошадь», «борзый конь», «борзый скакун», «добрый степной конь», «товарищ дорогой», «горячий», «ретивый», «могучий», «бурный», «удалой», «черногривый», «белогривый», «долгогривый»… И – блеск сравнений!

…И конь летит, как ветер степи;

Надулись ноздри, блещет взор…

…И лоснится его спина,

Как камень, сглаженный потоком;

Как уголь, взор его блестит,

Лишь наклонись – он полетит…

«Измаил-Бей»

Ничто не может сравниться с быстрым конём. Ничто, кроме бега неумолимого времени:

Быстрое время —

Мой конь неизменный…

«Пленный рыцарь»

А сколько счастливых волнений дарит нам встреча с вольным и верным Карагёзом?! Кого угодно могли свести с ума такие стати, такая красота! В «Герое нашего времени» в нём души не чаял его хозяин, Казбич, ему посвятивший песню:

Конь же лихой не имеет цены:

Он и от вихря в степи не отстанет,

Он не изменит, он не обманет.

«…лошадь его славилась в целой Кабарде, – и точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно. Недаром ему завидовали все наездники и не раз пытались её украсть, только не удавалось. Как теперь гляжу на эту лошадь: вороная, как смоль, ноги – струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! Скачи хоть на пятьдесят вёрст; а уж выезжена – как собака бегает за хозяином, голос даже его знала! Бывало, он её никогда и не привязывает. Уж такая разбойничья лошадь!».

И так верно, так точно, так искренне описать безутешное горе потерявшего коня горца!..

«…вдруг смотрю, Казбич вздрогнул, переменился в лице – и к окну; но окно, к несчастию, выходило на задворье.

– Что с тобой? – спросил я.

– Моя лошадь!.. лошадь! – сказал он, весь дрожа.

Точно, я услышал топот копыт: «Это, верно, какой-нибудь казак приехал…»

– Нет! Урус яман, яман! – заревел он и опрометью бросился вон, как дикий барс. В два прыжка он был уже на дворе… и кинулся бежать по дороге… Вдали вилась пыль – Азамат скакал на лихом Карагёзе; на бегу Казбич выхватил из чехла ружьё и выстрелил; с минуту он остался неподвижен, пока не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружьё о камень, разбил его вдребезги, повалился на землю и зарыдал, как ребёнок… Вот кругом него собрался народ из крепости – он никого не замечал; постояли, потолковали и пошли назад; я велел возле его положить деньги за баранов – он их не тронул, лежал себе ничком, как мёртвый. Поверите ли, он так пролежал до поздней ночи и целую ночь?..»

Снова на коне

(Данное поэтическое обозрение впервые было опубликовано в журнале «Коневодство и конный спорт»: 1975, № 1, с. 33–34)

Кабардинский поэт Алим Кешоков назвал Млечный путь «путём всадника», который как бы высекли «в ночном просторе» «звонкие копыта» чудесного скакуна. На земле у каждого поэта свой Млечный путь, «своя посадка в седле», свой художественный почерк. Но под пристальным взглядом есть в обширном многотемье, во множестве образов советской поэзии нечто общее для литераторов, что заглавием стихотворения В. В. Маяковского называется «Хорошее отношение к лошадям». Вот отрывок из него:

…лошадь

рванулась,

встала на ноги,

ржанула и пошла.

Хвостом помахивала,

рыжий ребёнок.

Пришла весёлая,

стала в стойло.

И всё ей казалось –

она жеребёнок,

и стоило жить,

и работать стоило.

Перелистывая страницы книг многих поэтов нашей страны первой половины ХХ века, можно совершить удивительное путешествие на… коне.

Повсюду оживление в хотоне,

Вновь вижу лица близких и родных.

Стоят в тени осёдланные кони,

И знатоки столпились возле них.

Иду я к ним, поставив чемоданы,

Мне уступают место земляки.

И вот опять доверчиво буланый

Берёт кусочек хлеба из руки.

И снова то, далёкое, былое

Нахлынуло и сладко обожгло…

О, музыка из топота и воя!

И, сбросив плащ, я прыгаю в седло.

Джангр Насунов, калмыцкий поэт. «Снова на коне»

Лошадь во все времена – верный спутник и товарищ наших дедов:

Деды на взлохмаченных конях

В бой скакали, распрощавшись с милыми…

Расул Гамзатов, аварский поэт

отцов:

Среди зноя и пыли

Мы с Будённым ходили

На рысях на большие дела.

Алексей Сурков. «Конармейская песня»

сыновей и внуков:

Гремит Чегемский водопад…

Спешит дорогой горной

Скакун, как двести лет назад,

И всадник в бурке чёрной…

…Автомобилям я не враг,

Я сам автолюбитель.

Но всаднику гляжу я вслед,

И в этот миг, быть может,

Сын горца, сам на двести лет

Я становлюсь моложе.

Спешит джигит. Себя всего

Он отдаёт дороге.

Как прежде, он и конь его

Здесь и цари и боги.

Летит огонь из-под копыт,

Летят ветра навстречу,

Как белый снег, башлык горит,

Закинутый за плечи.

Кайсын Кулиев, балкарский поэт. «Всадник»

Какое раздолье, какую удаль дарит нам Сергей Есенин:

Эх вы, сани! А кони, кони!

Видно, чёрт их на землю принёс.

В залихватском степном разгоне

Колокольчик хохочет до слёз.

«Эх вы, сани! А кони, кони!…», 1925

Сергей Александрович в автобиографии писал: «…Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Трёх с половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я помню, что очумел и очень крепко держался за холку…».

В стихотворении «Не жалею, не зову, не плачу…» (1921) он с грустью задумается, вопрошая:

…Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Надо очень хорошо знать, как бы самому представлять состояние лошади, чтобы сравнить:

…Не знали вы, что в сонмище людском

Я был, как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком.

«Письмо к женщине», 1924

А летом в ночном, в пахучих лугах: дыши – не надышишься, любуйся – не налюбуешься!

В холмах зелёных табуны коней

Сдувают ноздрями златой налёт со дней.

С бугра высокого в синеющий залив

Упала смоль качающихся грив.

Дрожат их головы над тихою водой,

И ловит месяц их серебряной уздой.

Храпя в испуге на свою же тень,

Зазастить гривами они ждут новый день.

«Табун», 1915

Обратимся к другим авторам – есенинскую «страну берёзового ситца» сменяют полынные степи Казахстана.

Над пёстрою кошмой степей

Заря поднимет бубен алый.

Где ветер плещет гибким талом,

Мы оседлаем лошадей.

Дорога гулко зазвенит,

Горячий воздух в ноздри хлынет,

Спокойно лягут у копыт

Пахучие поля полыни.

И в час, когда падут туманы

Ширококрылой стаей вниз,

Мы будем пить густой и пьяный

В мешках бушующий кумыс.

Павел Васильев. «Азиат», 1928

Потомственные скотоводы – жители Средней Азии и Казахстана, знают, что настоящий конь – это счастье.

Залётное счастье настигло меня, —

Я выбрал себе на базаре коня.

В дорогах моих на таком не пропасть –

Чиста вороная, атласная масть.

Горячая пена на бёдрах остыла,

Под тонкою кожей – тяжёлые жилы.

Взглянул я в глаза, – высоки и остры

Навстречу рванулись степные костры.

Папаху о землю! Любуйся да стой!

Не грива, а коршун на шее крутой.

Павел Васильев. «Конь»

И какое же народное гулянье – без коней, без скачек?!

А на сёдлах чекан-нарез,

И станичники смотрят – во!

И киргизы смеются – во!

И широкий крутой заезд

Низко стелется над травой.

Павел Васильев. «Ярмарка в Куяндах»

На праздниках лошадь верный друг, а на рати и в труде – первый помощник. И в дальних переездах, и на охоте, и в хлопотном пастушьем деле. Широка степь, неоглядно широка…

На удилах, на тёплой стали –

Пенный жемчуг лошадиной слюны.

Лошади фыркают – знамо, устали.

Ой, в степях дороги длинны!

Павел Васильев. Из поэмы «Соляной бунт»

Надев остроконечные папахи

И наклонясь на гриву скакуна,

Вокруг отар во весь опор казахи

Несутся, вьются, стиснув стремена.

Николай Заболоцкий. «Город в степи»

Ещё кони не остыли, разгорячённые быстрой ездой по степи, а крылья волшебного пегаса уж рассекают воздух над седым Кавказом.

Самые яркие впечатления – впечатления детства. Кайсын Кулиев, балкарский поэт: «Моё детство до сих пор снится мне – с лошадьми, мулами, терпеливыми осликами… Как и полагалось в горах, я совсем маленьким пас овец, коров, телят, возил дрова на ослике, ездил верхом». (Из автобиографии)

Аварский поэт Расул Гамзатов вспоминает о хорошем обычае своих соотечественников:

В горах дагестанских джигиты, бывало,

Чтоб дружбу мужскую упрочить сильней,

Дарили друг другу клинки и кинжалы,

И лучшие бурки, и лучших коней.

Из восьмистиший

Вчитываясь в цикл Гамзатова «Надписи», мы как бы испиваем чашу народной мудрости:

Я джигит, и есть одна лишь

Просьба у меня:

Не входи, коль не похвалишь

Моего коня.

Надпись на воротах

Сиди в седле, покуда не состаришься

Иль наземь, под ноги коню, не свалишься.

Джигит, не примеряй меня

К спине не своего коня.

Тебе расти в седле, в седле мужать —

Оно тебе подушка и кровать.

Надписи на сёдлах

И снова – Кайсын Кулиев:

Всем в мире груз посильный предназначен,

За это глупо клясть свою судьбу.

Неся джигита, скачет конь горячий,

Неторопливый мул везёт арбу…

Люди выбирают себе дело по сердцу. Варят сталь, сеют хлеб, выращивают лошадей… Вместе с поэтом Степаном Щипачёвым отправляемся на пастбища:

Такие кони крепкой кости,

Копыто – искры высекать,

И Черепанов водит гостя

По табунам и косякам.

Есть жизнь своя у косяка:

Тропа на речку, облака,

Трава да сладость ветерка.

На солнце масти лошадей

Переливаются, кипят –

И Черепанов, как детей,

Ласкает жеребят.

У тонконогих жеребят

В глазах – заря и тени гор.

И Черепанов счастлив, горд.

«В гостях у коневодов»

Быть верным своему делу, быть верным своему другу – удивительнейшая черта конников.

Если верный конь, поранив ногу,

Спотыкнулся, а потом опять,

Не вини его – вини дорогу

И коня не торопись менять.

Расул Гамзатов. «Берегите друзей»

И как завет звучит доброе напутствие:

«В удачу верь, – советовал табунщик, –

и укротишь любого ты коня».

В час неудачи верю я в удачу…

И помню мудрость, сказанную мне:

«Сесть на коня – не трудная задача,

Труднее удержаться на коне».

Джангр Насунов. Из цикла о лошадях

София культуры

Вячеслав АЛЕКСАНДРОВ. Введение в философию Православия

(очерки о Любви, Любви к Свободе и Истине)

Нагорная проповедь

О нищете духа

«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5:3).

Сначала ответим себе на вопрос: что в земной жизни является богатством духа? Конечно же, позволяющее ему ощущать себя хозяином хотя бы маленькой частички окружающего мира. Вот он и стремится получить в нём то, что может подтвердить его статус. Но кроме материальных благ, власти и славы, человек приземлённый ничего не способен видеть. Такого рода мировосприятие неизбежно приводит нас к желанию действовать по своему произволению, то есть освобождаясь от необходимости следовать требованиям совести. Проявляемый таким образом дар свободы порождает в душе то, что называется гордыней. Именно она извращает в нас естественное знание о том, что человек есть центр (вершина) творения, до представления, что главным в жизни является свобода удовлетворения своих притязаний. Поэтому мы, поражённые гордыней, ставя перед собой цели, заранее предполагаем, что все средства для их достижения хороши. Вот почему вся история наша – это одна сплошная война-бойня.

Дух, стремящийся к овладению преимущественно земными благами, разрушает плоть мира. Когда он отрывается от того, что в нём составляет небесную основу, то его неуёмная активность соединяется с активностью тела, привязавшего к себе душу. Потому разум, чувства и воля устремляются на поиски способного удовлетворить сугубо плотские желания. Но так как дух в принципе не насыщаем, то он неизбежно разрушает границы естественных потребностей. Отсюда неумеренность и похотливость. Такой человек имеет лишь одну возможность самоутверждения – непрерывное увеличение своих земных благ. Это отражает нашу глубинную память о том, что мы, на самом деле, имеем возможность непрерывного наращивания своих возможностей, но верим теперь тому, что можно это сделать лишь в земной жизни. Вот и пытается наш дух построить рай на земле для себя, превращая при этом жизнь окружающих, да и саму землю – в ад.

Поэтому Господь и указывает на то, что нищета духа (отказ от притязаний гордыни) позволит вступить на путь стяжания вечных ценностей, то есть того, что поможет уже в земной жизни обрести самое главное: понимание её сокровенного смысла. Это даст возможность определить истинные цели жизни: обретение свободы, любви, бессмертия. Что оставляет нас в недостойном состоянии приземлённости? Конечно же, «долги наши», иными словами, накопленная ответственность за совершённые «вольно или невольно» грехи – недолжные действия.

Некоторые из нас вроде бы и понимают, что путь, по которому идут – гибельный, но не могут свернуть, ибо не знают, куда следует двигаться. Хотя все необходимые указания нам даются. Ибо Господь всегда остаётся рядом, а потому и до истины – только один шаг. Вслушаемся, например, в слова молитвы: «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». О чём говорится здесь? Разве не о том, что личная ответственность перед другими за совершённые нами преступные деяния как минимум равна мере ответственности «должников наших». Не обретя этого знания, мы не в состоянии будем не только встать на путь спасения, но и найти хоть какое-то оправдание своей жизни.

Тяжёлым испытанием духа, заражённого тщеславием и гордыней, является признание того, что у нас имеются обязательства перед другими людьми. Но мы особенно не желаем брать на себя ответственность за происходящие с нами неприятности и беды. Мы привыкли считать виноватыми в наших проблемах кого угодно, только не себя. Большинство забывает о своих долгах (но от этого они не перестают давить на нас), а об обязательствах других перед нами, даже не существующих, не только сохраняем память, но и постоянно напоминаем о них. Страшное последствие нашей привычки перекладывать свою ответственность делает наше воображение больным. Это находит выражение через представление о том, что число наших «должников» и груз их обязательств перед нами непрерывно увеличивается.

К чему это приводит? К тому, что всё глубже погружаемся в состоянии вражды с окружающими людьми, считая, что среди них становится всё большее число виноватых перед нами. В конце концов некоторые из нас начинают просто ненавидеть мир и опускаться на его дно. И это при том, что можем продолжать произносить слова молитвы «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». Здесь указание на то, что необходимо делать для облегчения своей души до состояния обретения Небесного Царства. Когда примем ответственность за происходящее с нами на себя, откажемся от пустых обид и нелепых требований к другим, оставим в покое тех, кто не собирается исполнять перед нами взятых обязательств, мы и почувствуем, что к нам возвращается сила жизни. Она приподнимет нас над грязной поверхностью того уровня существования, которого достигли, отягощая свою совесть безответственными деяниями, слушая голос тщеславия, нашептывающего нам: «Ты достоин лучшей участи, тебя окружают враги, предатели, завистники; тебе не повезло с родителями, родственниками…»

К числу «долгов наших» относится и неблагодарность к тем, кто нам даровал жизнь; к тем, кто в своё время нам оказал посильную помощь. А когда начинаем искать оправдания своей слабости в том, что нам мало дали в жизни того, на что можно было бы в ней опереться – это есть свидетельство порабощения нашей души сатаной. Пока мы живы, у нас всегда открыта возможность изменения в лучшую сторону. Тем более если наша земная жизнь только начинается. Хотя, по большому счёту, жизнь такова, что она всегда только начинается. Для этого просто необходимо прекратить скольжение-падение на дно бытия, обратить своё сердце к небу своей души. Этому мешает гордыня, поразившая дух, принудившая его искать земные богатства, утверждать себя на пьедестале славы и власти, а если это невозможно, то тщеславие и здесь находит хитрую уловку: приводит человека к выводу о том, что в его горестях виноваты все, кроме него. И теперь мы на себя надеваем венец мучеников и обиженных. Это самое страшное препятствие для нас; не преодолев его, обрести человеческое достоинство просто не представляется возможным.

Особенно много горя дух, богатый гордыней, приносит нам и нашим близким в обычной жизни. Нередко в ней и самый слабенький укол самолюбия заставляет нас вспыхивать яростью, гневом. Раздражённость на близких, брюзжание по поводу всего и всех – обычное состояние приземлённого человека. Такое расположение души не позволяет пробудиться в ней способности узнавать истину, вскрывать причины происходящих событий, а потому правильно, то есть на благо себе и близким действовать. Недаром говорится, что дьявол находится среди мелочей-деталей жизни. Когда наше внимание рассредоточивается во множестве забот и мы начинаем суетиться, то по этой причине попадаем под власть множества бесов и бесенят, которые скрываются за нашими страстями и привычками. Главное – то, что происходит с нами прямо сейчас.

Внешнее есть только отражение мира внутреннего. Сказано: «Царство Небесное внутри вас есть…». Стоит обратить внимание на свою душу и понять, что именно делает её нечистой, и мы определим и меры, изменяющие к лучшему и жизнь в миру. Нищета духа достигается пониманием того, что за своё несовершенство, никчёмную, пустую, а порой и преступную жизнь несём полную ответственность. Что на самом деле у нас, кроме гордыни, ничего своего нет, что только отказ духа рабски стремиться к тленным ценностям позволит нам встать на путь укрепления жизни. Всё, чем мы гордимся, является, в сущности, тем, что должно вызывать в нас чувство стыда. Ибо дающее нам ощущение своего превосходства над ближними: власть, слава, имущество и от них производное, есть лишь выражение беспринципности нашего духа. Если мы попытаемся найти в себе мужество честно ответить на вопрос о том, насколько были праведны пути достижения того, что является предметом гордости, то поймём, что действовали так же бессовестно и преступно, как и те, с кем конкурировали. Это обозначает только то, что мы проявили большую изворотливость, расчётливость, хитрость, иначе говоря, действовали более подло, чем партнёры, что и позволило нам возвыситься над ними. Только такого рода богатство может обрести дух, стремящийся на вершины мирской, приземлённой жизни.

Следует ли утверждать, что все люди, получившие в свои руки власть и богатства, являются ничтожными в свете совести? На этом может настаивать только гордец, не сумевший достичь вожделенных высот земного блага, или просто глупец. Имущество и власть, конечно, опасны, но не для тех, кто их использует не «во имя своё», а, что называется, «ради Христа», то есть воспринимает имеющиеся у него ценности как дар Божий, который необходимо применить на благо людям. Разве каждого собственника, власть имущего нужно сразу зачислять в число негодяев? Подумайте, кто создаёт условия, позволяющие большинству людей, не способных вести самостоятельно дело, кормить себя и семью. Это делают государственные люди и предприниматели. Проблема только в том, насколько они осознают ту ответственность, которая на них возложена. Без смирения своей гордыни, обретения нищеты духа, облачённый властью и имуществом имеет больший риск погубить не только себя, но и своих самых близких людей, чем тот, кому он даёт работу. Это невозможно сделать, пока сердце и разум не почувствуют и не поймут простой истины, что мы все равны перед Господом. Тот, кто считает, что ради своих прихотей можно пожертвовать интересами тех людей, которые создают блага, – именно о таких и говорил Господь, что богатому войти в Царство Небесное столь же трудно, как верблюду в игольное ушко. Власть и имущество имеющий их должен рассматривать только как средство создания общего блага, тогда, может быть, с Божьей помощью и достойно преодолеет возникающие от них соблазны. Но нам, простым людям, следует смотреть не на то, что происходит с другими, а внимательно следить за тем, что творится в собственной душе, не позволять бесам похоти, гордыни, зависти, жадности находить в ней кров и пищу. В этом случае, может, и узнаем о нашем призвании, и если будем исполнять его со смирением, то обретём всё самое необходимое.

Нищие духом, сокрушающие свою гордыню, обретут Небесное Царство. И не когда-то во времени, после смерти. Прямо говорится о том, что Оно – их есть, то есть они в Нём находятся прямо сейчас, в земной жизни. Это означает, что при отказе от преследования сугубо земных целей наш дух, возвращаясь во внутреннюю сферу жизни, устремляется к Небесам через свою душу. Вспомните: «Царство Небесное внутри вас есть…» Дух человеческий, воспринимая дыхание Божье, наделяет силой и душу, позволяющей ей приступить к укрощению страстей, пережить печаль по поводу глубины своего падения.

О плаче

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5:4).

О каком плаче здесь идёт речь? Конечно же, это сокрушение о своём несовершенстве; это плач о мире, лежащем во зле. Определить пути исцеления от греха, выхода из недолжного состояния невозможно, пока человек не увидит того, что он болен. Только после этого возможно определить и причины болезни, и способы её лечения. Когда наш дух начинает избавляться от гордыни, то печаль души не приведёт её в уныние, которое убивает в нас волю к жизни. Если любой из нас начнёт исследовать состояние своей души, то, разумеется, ужаснётся открывающейся грязи.

Что происходит с нами, когда мы видим любимого человека при смерти? Разве сможем удержаться от слёз? Но какое облегчение наступает в случае обнаружения возможности выздоровления! Так и с нашей душой: насколько бы глубоко не поразила её болезнь греха, насколько бы тяжело она не была заражена похотью и страстями, когда в ней начинает укрепляться дух, она обретает и силу, её воскрешающую.

Есть плач, подавляющий наши силы, а есть – очищающий душу. Мы должны молить Бога о том, чтобы Он даровал нам способность к такому плачу. Долгий путь восстановления здравия души предстоит всем, кто на него вступает. Путь этот, по меньшей мере, длиной в земную жизнь. И душа наша должна сохранять способность омывать себя слезами всю свою дорогу на земле. Другого способа нет. Надо понимать, что здесь идёт речь не о слезах горя и беспомощности, а о тех, что освобождают нашу совесть от грязи и коросты ран, нанесённых нам бесами похоти и гордыни. Когда видим, как начинают проявляться в нас силы, разве это не принесёт облечения?

Счастливы (блаженны) только те плачущие, которые находят мужество увидеть себя в свете истины, уже этого достаточно не только для определения путей изменения судьбы, но и получения необходимых для этого сил. Тот же из нас, кто не видит своей болезни, конечно же, не сможет обрести ни счастья, ни утешения. Полагающий, что грязь и беспорядок в его доме – нормальное явление, разве может понять, какое облегчение приносит наведение в нём чистоты и порядка. Только способность души видеть в себе то, что делает её больной и зависимой от греха, позволит ей от сокрушения-плача перейти к действиям, её исцеляющим. Разве не станет радоваться сердце, ощущающее прилив очищающих сил?

Цели, которые мы ставим перед собой, открывают нас действию и соответствующих энергий. Обретение способности видеть себя в свете истины позволяет нам и правильно определять те задачи, которые необходимо решать для освобождения своей жизни от всего, что делает её смертью. Именно в этом случае душа наша открывается действию исцеляющей благодати. Когда же мы не видим причин для плача, то есть омовения покаянными слезами своего чёрного, чёрствого сердца, то оно и останется в прежнем виде.

В каноне покаянном ко Господу мы просим: «даждь ми Господи, ум, да плачуся дел моих горько», «даждь ми, Господи, слёзы, да плачуся дел моих горько», «Безумне, окаяннечеловече, в ленности время губиши; помысли житие твое, и обратитися ко Господу Богу, и плачися о дел твоих горько». «Мати Божия … от сети диаволи избави мя, да плачуся дел моих горько». «Увы, мне великогрешному, иже делы и мысльми осквернився, ни капли слёз имею от жестокосердия; ныне возникни от земли, душе моя, и покайся от злых дел твоих». Конечно, если посмотреть на историю своей жизни без прикрас, нельзя будет не ужаснуться тому злу, которое мы причинили в первую очередь своей душе. Поэтому многие из нас и избегают исследования в свете совести своих деяний и помышлений. Но это ведёт только к росту душевного напряжения, которое в любом случае найдёт канал разрядки. Придумывать самому здесь ничего не надо. Кроме как через слёзы покаяния, сердечное, искреннее признание того, что именно совершённые нами ошибки являются причиной всех наших неурядиц, начиная со здоровья, достичь облегчения не представляется возможным.

Покаяться – значит увидеть в себе Каина (злую часть души) и предотвратить то, чтобы она не погубила Авеля (лучшее в нас). Нет ничего более действенного для исцеления от греха и спасения от смерти, чем искреннее сокрушение духа о совершённых им злодеяниях. Ибо «Блудника и разбойника кающася приял еси, Спасе…» Согласно Евангелию первым в Рай вошёл именно преступник, который, уже будучи распятым с Христом, нашёл силы для покаяния. Благая весть нам в том, что не людям решать, достойны ли мы спасения. Наше дело – признать личную ответственность за свою жизнь и делать всё возможное для того, чтобы после очищения совести её не загаживать. Тогда и Божья помощь не замедлит нам явиться. В этом мы и будем находить истинное утешение и силу, позволяющую укрощать нам свои страсти, то есть обретать кротость.

О кротости

«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Мф. 5:5).

Люди теряют своё естественное достоинство по причине подчинения страстям. Они превращают нашу душу в рабу плоти. Хотя она призвана плоть одухотворять, соединяя земное с небесным. Человек изначально был создан как Царь земли, обеспечивающий гармонию отношений между всеми тварями, устремляя мироздание вслед за собой к Небу. Он уже был тем, кому земля отдавалась для возделывания. Но после того, как его сердце поразили гордыня и страсти, в нём стала господствовать плоть, устремляющаяся к плоти земли, лишённой небесных энергий, потому и тёмной. Люди, утратив своё царское достоинство, потеряли свободу, стали зависимыми от плодов нечистой уже земли. Если раньше, когда дух человека был продолжением духа Божьего, он мог без особых усилий управлять земными силами и стихиями для получения необходимого, то, закрывшись от Него, он лишь в поте лица может добывать себе блага. Кроме того, теперь люди щедро поливают землю не только потом, но и кровью. Ибо страсти, поразившие нас, таковы, что границ удовлетворения не имеют, а потому посредством труда вожделенное добыть не в состоянии. Вот и берём то, что считаем нужным, силой и хитростью.

Следует сказать при этом, что человек, смиривший страсти, умеривший свои аппетиты, способен и в этой жизни получить в наследство землю. Когда нам не нужно сверх необходимого для поддержания в здравом состоянии своего тела, то мы выходим из состояния рабства, земля становится местом сотворения блага. Это не отменяет наказа о том, что мы должны в поте лица добывать свой хлеб. Это значит, что дух наш будет иметь возможность возвращения в Небесное Царство и сообщать Его благодать земле.

Пока наши страсти не угашены, до тех пор мы хотим от земли больше, чем необходимо; пока во главе человечества находятся те, кем управляет жажда власти, наживы и наслаждения, до тех пор земля и люди будут рассматриваться как сырье, которое похищают. Похитители не могут быть наследниками. Грабители знают, что завоёванное бесчестно могут отвоевать те, кто сильнее, хитрее, коварнее.

Происходящее в мире, конечно же, есть отражение того, что происходит с душой человека, с душой народов. Поэтому прежде всего и необходимо приступить к возделыванию нивы во внутренней сфере бытия. Надо понять, что состояние кротости достигается неимоверным упорством и трудом. Кроткий – это, конечно, мирный и безобидный, но не слабый и беззащитный. Ибо установить человеку мир в своей душе, когда она находится в центре непрерывной и яростной войны-борьбы всех против всех за блага земные, за самоутверждение, без достижения духом соответствующей мощи просто невозможно. В этой жизни нет ничего сложнее, чем обретение свободы от своих же желаний и привычек, ибо большинство из нас как раз и предполагают, что именно возможность неограниченного удовлетворения своих потребностей и есть самая настоящая свобода.

За эту свободу и идёт на земле непрерывная мировая война. Но абсолютное большинство втянутых в неё людей не понимают того, что являются обыкновенным «пушечным мясом». А призывают нас на эту бойню посредством разнообразных мер, распаляющих наши страсти. В результате в душе каждого из нас открывается своего рода «второй фронт», формируется «пятая колонна» врага. Следуя за позывами похоти в надежде получить удовольствие и наслаждение жизнью, мы на самом деле идем в атаку, теряя силу и жизнь, ради интересов чуждых и враждебных нам сил.

Раб ничего не может наследовать. Наемный воин тоже, в конце концов, не может заслужить ничего, кроме ранней смерти и увечий, за которые ему платят возможностью немного пограбить завоёванные территории. А если и останется целым, то в наследство получит лишь сладко-горькие воспоминания о «лихом» времени, которое не вернуть. От

этой позорной зависимости нам и предлагает Христос освободиться, показывая путь не только к обретению Небесного Царства, но и наследованию земли. Он не говорит, что нам нужно смириться со своим рабством. Напротив, призывает освобождаться от страстей, посредством которых нас умело, хитро, цинично направляют на чужие плантации и поля сражений. Много ли человеку надо? Конечно же, невероятно много, но вовсе не того, на чём сосредоточивает враг рода людского наше внимание, увлекая в борьбу за тленные ценности.

Если приступим к освоению пространства своей души, то у нас хватит сил для превращения и земли в рай. А если будем продолжать участвовать в строительстве рая на земле для неведомых нам господ, то ничего, кроме ада, не выйдет. Но во внешнем мире настоящего врага мы не найдём, ибо он весь до самого основания поражён злом и грехом, здесь не с кем вести войну. Для начала следует выявить врага внутреннего и применить силу для нанесения ему поражения. А там будет видно, к чему призовёт нас совесть. Тот, кто одолеет «собственное» зло, найдет и силы противостояния злу внешнему.

Для понимания того, что с нами происходит на жизненном пути, следует вспомнить библейское повествование о сорокалетнем странствии израильского народа, прежде чем ему была дарована «земля обетованная». Это рассказ и о каждом из нас. Все мы в первой части своей жизни попадаем в рабство похоти и гордыни, когда естественные желания извращаются в страсти. Но после обретения основательного жизненного опыта, каждому из нас даётся знание об истине, непрерывно посылаются знаки и сигналы о том, что может нам нанести прямой вред. Сообщается нам и о том, что позволит изменить судьбу к лучшему; обрести путь к получению в наследство «земли обетованной». Как израильский народ был водим по пустыне в течение долгих лет, пока сменятся поколения и родятся те, кто не был в рабстве, так и нам отводится время для осознания того, что оставляет нас в недостойном человеческого звания положении. Причём Господь вполне ощутимо присутствует рядом.

Кто стремится следовать заповедям жизни, тот это чувствует и наследует землю, и она даёт ему всё необходимое, именно необходимое, даже если это будет и несметным богатством. Человек тогда готов владеть имуществом, когда оно не в состоянии лишить его ощущения «нищеты духа» и «кротости». В этом случае власть и сокровища земные будут использованы по назначению, то есть как возможность созидания общего блага. Тут и сокрыта тайна жизни: ни богатство, ни нищета земные не являются на самом деле показателем устремлённости нашего духа к ПРАВДЕ.

(продолжение следует)

Эссе

Михаил НАЗАРОВ. О смирении Божием и о смирении человеческом

Читая многочисленные архипастырские послания к Рождеству Христову и не будучи богословом, дерзну все же высказать достаточно простое и очевидное мнение, воспринятое мною от выдающихся православных авторов, – мнение о нашем смирении. Комментарий этот навеян частым тезисом во многих стандартных посланиях архипастырей к празднику, ежегодно повторяющихся и учащих паству брать пример с Христа, Который умалил Свою Божественную сущность и показал, что «нет в мире более действенного оружия против сатаны, чем смирение». Поэтому – не противься злому, не тщись протестовать против неправедной власти, а молись – и «Господь всё управит» (в обиходе: «Святейший всё управит»). Ибо Сам Сын Божий явил нам примеры Своего смирения – и в Рождестве, явившись людям в хлеву беззащитным младенцем вместе со скотиной, и в Своем Распятии на кресте, смертию смерть поправ.

Это так. Однако смирение Божие и смирение человеческое имеет все же разные уровни, цели и результаты.

Нельзя не видеть того, что Сын Божий умалил Свое могущество не из смирения перед злом и перед сатаной (не поклонился ему: «отойди от Меня, сатана». – Мф. 4: 10), – а прежде всего Он умалился из стремления в Своем телесном Человечестве взять на Себя человеческие грехи для их преодоления, грехи всего мира (1 Ин. 3:5; 1 Пет. 2:21, 24). Смиренное самоумаление могущества было необходимо Христу также и для того, чтобы не принуждением (чудесами или упреждающим силовым сокрушением сатаны) побудить людей следовать Его учению, а вызвать в людях добровольное осознанное желание следовать Христовым заповедям, избавляясь от сатанинского порабощения. Иначе такое принуждение мог бы Христу поставить в упрек и лукавый сатана: мол, люди согрешили добровольно, переступив Твою заповедь послушания и поверив мне, а Ты их хочешь сделать святыми по принуждению, – в чем тогда их заслуга?.. Таковы двоякая (хотя и не постижимая нами во всей полноте) суть и цель жертвенного Божественного самоумаления и смирения вплоть до крестной смерти.

В то же время Христос не смирялся перед злом и не учил людей этому, а давал пример сопротивления злу даже силою (например, в изгнании торговцев из храма; в изгнании бесов из людей, в иконографии есть множество изображений, как ангелы Христовы воюют с бесами, и антихриста в конце истории Он убивает).

К этому вспомним и утверждение о разделении людей в их отношении к христианству: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34). Тут явно речь идет о противоборстве Истины и зла. И священное Писание, и святые отцы утверждают, что не всякий мир предпочтительнее войны, мира со злом быть не должно. Вот что писал об этом первоиерарх РПЦЗ митрополит Филарет:

«Ангелы пели о мире, но часто говорят теперь, что если Христос принес мир на землю, то он не осуществился, потому что и после Его Рождества, по-прежнему между людьми много вражды, бушуют войны, а в особенности теперь всякие войны, самые лютые, междуусобныя. Но напрасно упрекают христианство в том, что оно не исполнило свое обещание и не дало оно миру мира. Когда речь идет о внешнем мире, то не его Христос принес. Спаситель, наоборот, определенно и категорически сказал, как мы читаем в Евангелии: “Не думайте, что Я принес мир на землю, не мир принес Я, но меч” (Мф.10:34). Это Его буквальные слова в Евангелии. Противоречия тут нет с тем, что пели святые Ангелы, потому что мир бывает разный. Мы много слышим: призыв о мире, о мире всего мира, о конференциях мира и т.д. Как много говорится красивых слов на эту тему! И впереди всех с такими речами, как раз, идет та власть, главная задача которой никак не допустить мира на земле! А она кричит о мире больше всего! Сколько лжи, сколько фальши в этих криках и все они, – горе-миротворцы, хотят в одну кучу со своим миром свалить начало, которое непримиримо с ним совершенно и не может вместе с ним существовать.

О военных слухах и междоусобицах говорил Господь, что люди будут, в конце концов, умирать от одного страха, от ожидания того, что “ЧТО” еще придет на вселенную. И в то же самое время, Господь, беседуя со Своими апостолами, говорил как раз о том, о чем пели Ангелы. Господь сказал: “Мир оставляю вам, мир даю вам”! И тут же добавил: “Не так, как мир дает, – Я даю вам” (Ин. 14:27), т.е. тот мир совсем не тот, о котором кричат эти лжемиротворцы! Христос дает мир, прежде всего, мир человека с Богом, с совестью, мир любви исполненный, а не лжи и фальши. И вот этот мир Христос Спаситель действительно принес на землю. И тот, кто исполнен настоящей христианской настроенности, тот знает, что такое МИР. Преподобный Серафим Саровский говорил одному из посетителей: “Радость моя, стяжи мирный дух, и не только сам спасешься, а тысячи вокруг тебя спасутся”. Истосковалось человечество об этом истинном настоящем мире, потому что во всех этих ложных призывах мира оно не видит! Разве мы не видим, во что превращается жизнь?! Мир все дальше и дальше от нее! А ведь когда-то Господь сказал через пророка, что эти люди обманывают своих слушателей, говорят: “мир! мир!”, а мира нет” (Иер. 6:14). И Господь прямо говорит: “Нечестивым нет мира” (Ис. 48:22)! И не будет его в человечестве, потому что оно все больше и больше предается нечестию. Но да не смущается сердце наше! Свой мир Господь дал всякой душе, которая ищет этого мира и которая покорна Ему. Достаточно человеку встать на добрый путь христианской жизни, и сразу мир полный воцарится в его душе».

(Митрополит Филарет. Проповеди. N.Y. 1989. Т. II)

Человеческое же смирение имеет смысл, противоположный гордости. Слова Христа о непротивлении злу («кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». – Мф. 5:39) Церковь учит понимать так, что на приносимое тебе зло следует отвечать не злом по ветхозаветному принципу «око за око», а добром; суд же и наказание над сделавшим зло должно предоставить всеведающему и справедливому Господу. Но при этом речь идет лишь о твоей щеке – это значит: прости своего личного врага, не мсти ему и не умножай этим зло; однако не подставляй врагу щеку ближнего – его защити. То есть это не означает непротивление любому злу во всех случаях. Многие святые Отцы Церкви, например, св. Феодосий Печерский, в связи с этим учили: «Живите мирно не только с друзьями, но и с врагами, но только со своими врагами, а не с врагами Божиими». Тем более, если зло атакует наши святыни, нашу веру, нашу Церковь – ему нужно оказывать сопротивление вплоть до мученичества.

Об этом очень четко и убедительно говорится в книге выдающегося православного философа И.А. Ильина «О сопротивлении злу силою», которая нашла высокую духовную оценку у первоиерархов РПЦЗ. (В отличие от политики митрополита Сергия Страгородского в СССР, учившего о подчинении богоборческой власти «не только из страха, но и по совести».)

При этом, конечно, не следует ставить себе утопических задач искоренения мирового зла. Это не по силам людям, а только Самому Христу, мы можем стремиться лишь ограничивать действие сил зла в нашей личной и общественной жизни ради более благоприятных условий духовного роста наших сограждан для их спасения к жизни вечной.

Разумеется, прежде всех это должно быть задачей Церкви, четко проводящей границу между добром и злом во всех проявлениях нашей жизни: и личной, и общественной, и государственной. Если же церковное начальство этого не делает из своих мирских интересов приспособленчества к миру, во зле лежащему, то задачу сопротивления злу берут на себя низовое духовенство и верные миряне – они тоже часть Церкви. Мы живем во время «мобилизации мирян», о чем еще в ХХ веке писал историк Церкви А.В. Карташев, который в своей книге «Воссоздание Св. Руси» продемонстрировал свой трудный путь преодоления либеральных заблуждений молодости.

Понятно, что возможности мирян гораздо меньшие в сравнении с возможностями титулованных архипастырей. Но даже при виде превозмогающей силы зла у верных Богу вступает в действие нравственный императив: пусть зло господствует не через меня; делай что должно, и будь что будет. Полагаясь на волю Божию.

Грешный мирянин М.Н.

Рождество 2018

Валентин БАЮКАНСКИЙ. «МЫ» или «Я» – вечный спор Бытия, или Почему антиутопия Е. Замятина до сих пор актуальна?

Нельзя ожидать светлого будущего завтра,

если сегодня всё разрушается.

Е. Замятин

Многие происходящие события в нашей жизни кажутся случайными, не имеющими продолжения. Однако через определённое время мы с удивлением обнаруживаем, что в нашей судьбе ничего не происходит просто так, потому что когда-то случившееся продолжает существовать и развиваться.

В 2007 году Липецкое региональное отделение Литературного фонда России и Издательский дом «Русь» учредили премию Евгения Замятина. Она была призвана увековечить память о нашем известном земляке и вручалась в день его рождения. И что удивительно, первым лауреатом премии стал мой отец, писатель Анатолий Баюканский, а последним её обладателем (через семь лет существования) – я. Потом замятинскую премию видоизменили и вручают сейчас лишь молодым авторам. Произошла символическая эстафета: писатели старшего поколения передали молодым коллегам литературные традиции Липецкого края. И вот недавно произошло новое знаменательное событие (честно говоря, для меня весьма неожиданное). Так вышло, что по моей инициативе в Лебедяни прошёл литературно-художественный вечер, посвящённый 30-летию издания в России романа-антиутопии Евгения Замятина «Мы». Если раньше у нас эту книгу не печатали (впервые она была издана за рубежом), то теперь с ней может познакомиться любой желающий. Со времени написания произведения исчезли Российская Империя и Советский Союз, где жил и творил автор, но его философские размышления о дальнейшем развитии человеческой цивилизации, включая повсеместную автоматизацию и отношения государства и личности, сохранили свою актуальность и востребованы в наши дни. Говоря о своём произведении, Замятин определил его суть: «Этот роман – сигнал об опасности, угрожающей человечеству от гипертрофированной власти машин и власти государства – всё равно какого». Поэтому неудивительно, что роман «Мы» дал толчок к написанию таких известных антиутопий, как «О дивный новый мир» Хаксли и «1984» Оруэлла.

«Мы» – произведение многоплановое. С одной стороны – тоталитарное, всё подавляющее Единое государство, с другой – главный герой с раздвоенной личностью, именуемый нумером Д-503. Между ними, как шаткий мостик над пропастью, – нелогичное любовное чувство мужчины к женщине, ломающее привычные стереотипы, нарушающее доверие нумера к государству.

Замятин специально придаёт произведению особую форму повествования. Маскируя основные идеи романа внешней сумбурностью авторского изложения, он как бы указывает читателям, что текст будет сложный, понятный лишь думающим людям. Так и произошло. «Мы» сначала прочитали критики-литературоведы, потом его издавали на иностранных языках, а дорога к массовому российскому читателю заняла долгие десятилетия. Речь главного героя, живущего в Едином государстве, наполнена не только научными и техническими понятиями, но и философскими, социально-политическими размышлениями. Замятину, привыкшему самостоятельно думать и принимать решения, чужда искусственная монолитность общества. В Едином государстве нет места для сомневающихся индивидуумов. В нём с непоколебимой волей и страстью создаётся общество всецело согласного большинства. Замятин против «всё поглощающего единомыслия». Он видит, какими бедами грозит насильственное насаждение социального равенства и политического однообразия. Писателя самого арестовывали и дважды хотели выслать из страны. Поэтому он предположил, что ожидает несогласных в государстве будущего.

Уже в самом начале повествования главный герой романа, строитель космического корабля «Интеграл» инженер Д-503, обращаясь в своём дневнике к жителям далёких планет (таким образом автор апеллирует к своим современникам), раскрывает им позицию мира и благоденствия: «Если они не поймут, что мы несём им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми». Уверенность Д-503 в своей правоте основывается на научном подходе, высчитанном с математической точностью. Ведь он не просто инженер, а последователь основоположника научной организации труда и менеджмента Тейлора, в системе которого нет места фантазиям. Неудивительно, что нумер Д-503 (он лишён привычного человеческого имени) фиксирует в начале своего дневника: «Я лишь попытаюсь записать то, что вижу, что думаю – точнее, что мы думаем (именно так: мы, и пусть это “Мы” будет заглавием моих записей».

Однако не всё так просто. Оказывается, что и у внешне единых людей (как тут не вспомнить нынешних одинаково одетых и постриженных северокорейских граждан-близнецов), пусть даже и на глубинном уровне, но всё-таки остаётся тяга к индивидуальному. Д-503 искренне убеждён в том, что «Мы» – это кладка здания будущего миропорядка, состоящая из массы упрощённых камней-индивидуумов, находящих спокойствие в эстетической подчинённости. Свобода и счастье для нумеров несовместимы. Власти предержащие до сих пор пугают людей свободой, хотя это основополагающее право любого человека. Чтобы показать порочность несвободы, Замятин заставляет своего героя действовать в нестандартных ситуациях, не предусмотренных законами Единого государства. Вследствие этого у Д-503 возникает борьба между безмятежным состоянием в «Мы» и беспокойным единоличным существованием, когда ответственность за собственные поступки не на кого переложить. Через какое-то время в лексиконе Д-503 кроме привычного «Мы» появляется определение «Я». Замятин обращается к формуле раздвоенности личности, известной ещё с евангельских времен. В своё время апостол Павел описал подобное состояние: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю». Хотя Евгений Иванович и атеист, он тем не менее приводит в своём романе библейские сюжеты, размышляет об отношениях Бога и человека, пытаясь спроецировать их на отношения главы Единого государства и рядового нумера.

Дикий внутренний человек законопослушного Д-503 ждёт своего часа, чтобы вырваться наружу и внести смятение в размеренную привычную жизнь. И чем больше Д-503 общается с возлюбленной I-330, тем больше в нём просыпается «лохматый» человек-собственник, который хочет жить, руководствуясь своими и только своими, а не общими ощущениями. Несмотря на то, что в Едином государстве сексуальные отношения, как и другие стороны личной жизни, общие, многим женщинам и мужчинам независимо от их идейной подкованности хочется иметь своего конкретного партнёра. Тема свободных сексуальных отношений в романе не случайна во времена, когда: «весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим. Кто был никем, тот станет всем!» После революции российских обывателей часто пугали слухами, что советская власть всех женщин сделает общим достоянием, и на то были определённые основания. Ленин считал, что раскрепощение духа чувственности… поможет выплеснуть сгусток энергии для победы социализма. Троцкий заявлял: «Семья, как институт, себя изжила». Дальше всех пошла Коллонтай, пропагандируя теорию «стакана воды», когда сексуальные потребности людям светлого будущего пристало удовлетворять без траты времени и эмоций, чтобы сосредоточить основные силы для производственной деятельности. Для этого нужно отказаться от ревности и уважать право выбора полового партнера. Лозунг «Долой стыд!» стал чуть ли не приметой времени, характеризующей новые отношения между мужчинами и женщинами. Поборники свободной любви, обнажившись, прошли в 1918 году по улицам Петрограда. Дошло до того, что даже в провинциальной Вологде можно было прочитать такую вот прокламацию: «Каждая комсомолка, рабфаковка или другая учащаяся, которой поступило предложение от комсомольца или рабфаковца вступить в половые отношения, должна его выполнить. Иначе она не заслуживает звания пролетарской студентки». Подобная вседозволенность, бесцеремонно вторгающаяся в личную жизнь, угнетала Замятина. Поэтому в придуманном им Едином государстве во время сексуальных дней нумера могли отгородиться от посторонних взоров шторами. В остальное время жизнь каждого жителя была под бдительными взорами Хранителей и окружающих. Иначе мало ли что могло быть.

И хотя любовные треугольники были там общепринятыми, женщины О, Ю и I хотели своего, а не общего мужчину. Главный герой также не собирался делить свою возлюбленную с другими нумерами, что противоречило существующему порядку.

Чтобы не возникало никаких противозаконных желаний, в Едином государстве, как и во всяком тоталитарном обществе, существуют Хранители, следящие за умонастроениями своих граждан. Следили за людьми и при Замятине, и до него, следят и сейчас. Для того чтобы наблюдать за поведением индивидуума, не нужны стеклянные стены и вахтёры-осведомители. Современные технические средства позволяют наблюдать за гражданами не привлекая их внимания. Это отслеживание социальных сетей, всевозможные камеры наблюдения, прослушка телефонов, другие методы и приспособления. Тем не менее логика слежки-профилактики, о какой Замятин написал почти сто лет назад, остаётся прежней!

«Вверху невысоко – метрах в 50 – жужжали аэро. По их медленному низкому лету, по спущенным вниз чёрным хоботам наблюдательных труб – я узнал аппараты Хранителей. Но их было не два и не три, как обычно, а от десяти до двенадцати.

– Отчего их так сегодня много? – взял я на себя смелость спросить.

– Отчего? Гм… Настоящий врач начинает лечить ещё здорового человека, такого, какой заболеет ещё только завтра, послезавтра, через неделю. Профилактика, да!»

В Едином государстве наряду с обязательными Хранителями необходимы и доносители. Там в каждом доме-общежитии находятся дежурные – стукачи. Они есть и на улицах, и на предприятиях – везде. И чем их больше, тем лучше, ибо доносительство всегда приветствуется властью. Когда ценность «Я» сведена к минимуму, граждане охотно закладывают соседей, знакомых и сослуживцев, лелея себя надеждой, что спасают покой и порядок в государстве. А если их подозрения не оправдываются, существуют компетентные органы, которые способны распознать настоящего врага. Оказавшись в «Бюро Хранителей», Д-503 увидел «внутри, в коридоре, – бесконечной цепью, в затылок, стояли нумера, с листками, с толстыми тетрадками в руках». Главное, успеть вовремя сообщить (ибо этого ждут и другие), а потом… То ли станешь героем, то ли в тебе самом признают врага.

Во всяком закрытом государстве нужна ещё и особая стена, надёжно отделяющая внутренний иррациональный мир всякого нумера от многоцветного, разноголосого течения внешней жизни. Евгений Замятин точно предугадал наличие реальной пограничной стены-ограждения от информационного, политического и экономического влияния предполагаемого или существующего противника. Однако ни «железным занавесом», ни Берлинской, ни Американо-мексиканской, ни даже Зелёной стеной нельзя навсегда отделиться от иного мира. Со временем в заграждениях и защитных линиях образовываются трещины и проёмы, создаются потайные ходы, позволяющие противостоящим мирам сообщаться. Несменяемые Благодетели стараются этому помешать. И хотя во многих конституциях сказано, что народ является главной силой и мерилом государства, любому правителю хочется избежать критики и сомнений в правильности его действий. Заветная мечта всякого диктатора – монолитное общество, ассоциированное Замятиным с ассирийским войском. «Мы шли так, как всегда, то есть так, как изображены воины на ассирийских памятниках: тысяча голов – две слитных, интегральных ноги, две интегральных, в размахе руки. МЫ – от Бога, Я – от дьявола. Однако в этом единстве у каких-то Нумеров возникает ощущение, что они в ногу со всеми – и все-таки отдельно от всех».

Будучи хорошим инженером, Замятин интересен ещё как философ. Его описание выборов в тоталитарном государстве словно списано с сегодняшнего дня: «Завтра – день ежегодных выборов Благодетеля. Завтра мы снова вручим Благодетелю ключи от незыблемой твердыни нашего счастья.

Разумеется, это непохоже на беспорядочные, неорганизованные выборы у древних, когда – смешно сказать – даже неизвестен был заранее самый результат выборов. Строить государство на совершенно неучитываемых случайностях, вслепую – что может быть бессмысленней? И вот всё же, оказывается, нужны были века, чтобы понять это.

Нужно ли говорить, что у нас и здесь, как во всём, – ни для каких случайностей нет места, никаких неожиданностей быть не может. И самые выборы имеют значение скорее символическое: напомнить, что мы единый, могучий миллионоклеточный организм…»

Узнав, что в Едином государстве есть несогласные, Д-503 с ужасом восклицает: «Мне за них стыдно. А впрочем, кто они? И кто я сам: они или мы – разве я знаю?» Эти вопросы тяготят главного героя и воспринимаются им как болезнь. Наличие души и снов у нумеров Единого государства считается досадной нелепостью, мешающей созидательному труду.

После выхода романа Замятина прошли годы, но боязнь быть самостоятельной личностью у многих осталась. В девяностых годах я видел документальный фильм, в котором один из подростков, искренне заявляет: «Я хочу быть как все. Я не хочу, чтобы на меня обращали внимание. Я даже одежду ношу серую, чтобы не выделяться».

Замятин понимает, что разрозненному меньшинству трудно одолеть сплочённое большинство. Д-503 считает, что «для этого надо всем сойти с ума, необходимо всем сойти с ума – как можно скорее!» Неудивительно, что его герой, как и другие несогласные, поддавшиеся минутному душевному (а значит, запрещённому) порыву, терпят поражение. Да, они попытались восстать, оказать сопротивление, но многолетняя общественная инерция приучила их подчиняться власти. Когда схлынули эмоции, оказалось, что настоящих борцов – единицы. В их числе возлюбленная нумера Д-503 I-330. Её бескомпромиссная позиция – укор главному герою. Он хочет поскорее забыть о случившейся трагедии, стремится к покою, к прежнему безмятежному состоянию всепоглощающего единения – и добровольно соглашается на операцию, лишающею его прежней индивидуальности. После Великой операции Д-503 приобретает долгожданный покой и без всяких угрызений совести (которую, вместе с душой и фантазиями, уничтожили во время операции) рассказывает Благодетелю о врагах счастья, в числе которых его прежняя возлюбленная. Её пытают, и главный герой спокойно наблюдает за этой теперь незнакомой ему женщиной и радуется, что I вместе с сообщниками поведут на заслуженную казнь.

Роман-антиутопия «Мы» не был рассчитан на массового читателя. Обывателям было не до философских исканий. К тому же на обработку сознания сомневающихся граждан была привлечена новоявленная творческая интеллигенция, которая активно включилась в создание образа счастливого будущего, основанного на всеобщем равенстве. На полную мощь использовалась пропаганда: писались статьи, создавались повести и рассказы, ставились театральные постановки, снимались фильмы, доказывающие неоспоримое преимущество новой власти. Главная Газета Единого государства давала всем нумерам основополагающие указания для дальнейших действий: «Вы – совершенны, вы – машиноравны, путь к стопроцентному счастью – свободен. Спешите же все – стар и млад – спешите подвергнуться Великой Операции. Спешите в аудиториумы, где производится Великая Операция. Да здравствует Великая Операция! Да здравствует Единое Государство, да здравствует Благодетель!»

Размышляя о роли творческих людей в тоталитарном обществе, Замятин ввёл в роман поэта R. Он вдохновенно сочиняет оды, восхваляющие законы Единого государства. Самозабвенно расписывает прелести железной руки, уничтожающей врагов, препятствующих счастью сознательных нумеров. Как тут не вспомнить известную фразу непомерно обласканного властью Максима Горького, изрёкшего «Если враг не сдаётся, его уничтожают». Раз уж самый известный пролетарский писатель своим авторитетом прикрывал деяния власти, то что говорить о бесталанных борзописцах, стремившихся показать свою величайшую преданность тем, от кого зависят их жизнь и карьера. Вот и двуличный поэт R своим талантом активно поддерживает установленные порядки, хотя внутренне их ненавидит. Автор не только наделил R отталкивающими манерами и внешностью, но и приготовил ему печальную участь, потому что такие писаки Замятину неприятны. Для литературных властей писатель был «противником революции и представителем реакционных идей, проповедующим мещанский покой и тихую жизнь как идеал бытия». Однако Замятин хотел лишь разобраться в сути вещей, создать альтернативу имеющимся всевозможным «измам». Его не привлекали крайности. Писатель понимал, что нет ничего хорошего в насильственных революциях и в диктаторских подавлениях личности. Нужно было найти недостающее звено цепи, которое соединило бы несоединяемое, объединяя достижения науки и техники и свободную волю индивидуумов. Золотая середина необходима для развития человечества. Как манящий драгоценный камень, притягивает она многих философов, писателей и поэтов, которые с воодушевлением придумывают собственные утопии, но пока безуспешно.

После создания «Мы» прошло почти сто лет, но власти с ещё большим упорством продолжают вмешиваться в жизнь своих граждан. Расширяя глобализацию и используя достижения технического прогресса, пытаются поставить под свой контроль всё и вся. Может быть, поэтому антиутопии до сих пор так актуальны и востребованы.

Жемчужины святоотеческой литературы

Еп. Виссарион НЕЧАЕВ. Толкования на паримии из книги Иова

Книга Иова названа по имени лица, служащего главным предметом ее содержания. Книга начинается изображением благочестия и благосостояния Иова, затем описываются великие его страдания, коим подверг его диавол по попущению Божию, и беседы с друзьями. Друзья страдальца пришли утешить его и долго препирались с ним о причине его страданий. Они настаивали на том, что он тяжко страдает в наказание за тяжкие грехи. Иов обличает неправоту их суждений и свое дело повергает на суд Божий. Бог действительно является для разрешения спора и указанием на чудеса Своей премудрости и силы в видимой природе превышающие разумение человеческое, дает понять Иову и его друзьям, как неуместны их попытки ясно постигнуть судьбы Божий в жизни человеческой. Иов смиряется пред Богом и раскаивается в смелости своих суждений об отношениях Бога к судьбе человека в этой жизни. Тогда Господь изливает Свой гнев на друзей Иова за их неправые суждения и повелевает им просить о себе молитв у Иова, а его преданность воле Божией вознаграждает тем, что снова дарует ему здоровье, детей и в сугубой мере наделяет его имуществом.

Иов жил, как увидим, во времена патриархальные, до Моисея. Писатель книги неизвестен. Из книги Иова взято пять паримий, читаемых во дни Страстной седмицы.

I. Паримия на вечерне в понедельник страстной седмицы. Иов. 1:1–12

В сей паримии повествуется о личности Иова, о его земном благосостоянии и о дозволении Господа диаволу отнять у Иова земныя блага и не касаться только его жизни и здоровья.

Иов. 1:1. Человек некий бяше в стране Авситидийстей, ему же имя Иов, и бе человек он истинен, непорочен, праведен, богочестив, удаляяйся от всякие лукавыя вещи.

Страна, в которой жил Иов, называется Авситидийскою, в Еврейском тексте Уц. Это название, по мнению одних, происходит от Уца, внука Сеира Хорреянина, прежнего владельца той страны, которая покорена сыновьями Исава (Эдома) и стала с тех пор называться Идумейскою (Быт. 32:3, 36:6–8), по мнению других название Авситидийской земли произошло от Уца, сына Арама, внука Симова (Быт. 10:23), по иным – от Уца, первенца Нахора, брата Авраамова (Быт. 22:20–21). Если принять последнее мнение, почитаемое новейшими исследователями вероятнейшим, то Авситидийская страна находилась на северной границе каменистой Аравии в древнем Гавране или Васане за Иорданом, к Юго-Востоку от Дамаска.

Что Иов жил во времена патриархальные до времен Моисея, подтверждение этому видим в указуемых книгою Иова признаках, свойственных сим временам. Так Иов достигает такого долголетия (больше 200 лет), какого не видно после времен патриархальных. По обыкновению патриархов, он сам, как глава семейства, приносит жертвы (Иов. 1:5). В книге Иова нигде не говорится об идолах и служении им, а упоминается только о почитании светил небесных, древнейшем роде многобожия (Иов. 31:26–27). Говоря о чудесах Божиих, ни Иов, ни друзья его не делают намека на чудеса Божии при Моисее. Нигде в книге нет также помина о законе Моисеевом, а указывается только на то, что люди научаются мудрости и знанию или по непосредственному откровению Божию (Иов. 4:12–21, 33:14–16), или по устному наставлению и преданию отцев и старцев (Иов. 8:8–10, 12:12, 15:9–10), или из наблюдений над явлениями природы (Иов. 12:7–10).

Нравственные достоинства Иова изображаются в следующих чертах. И бе человек он истинен, – бесхитростный, прямодушный, непорочен, – вел неукоризненную в нравственном отношении жизнь, воздерживался от гнева, чревоугодия и нецеломудрия, праведен, – с ближними поступал справедливо, честно, добросовестно, такого не обижал и не притеснял, всякому воздавал должное, богочестив, – Бога боялся, любил и Ему единому служил, удалялся от всякие лукавые вещи, – от всякого зла.

Иов. 1:2. Быша же ему сынове седмь и дщери три.

Многочадие, по справедливому убеждению древних, составляет одно из величайших благ и служит несомненным признаком благословения Божия.

Иов. 1:3. И бяху скоти его, овец седмь тысящ, вельблюдов три тысящи, супруг (пар) волов пятьсот, и ослиц пасомых пятьсот, и слуг много зело, и дела велия бяху ему на земли. И бе человек оный благороднейший (доброго рода) сущих от восток солнца.

Описание внешнего благосостояния Иова показывает, что он был богатый землевладелец. Дела велия бяху ему на земли – это значит, что у него была большая обработка земли, для чего употребляемы были волы в количестве пятисот пар. Обширное скотоводство, обилие мелкого скота, верблюдов и ослов ведет к заключению, что Иов занимался еще промышленностью и торговлей. Для удовлетворения домашних потребностей, конечно, не нужно было столько овец, ослов и верблюдов, овцы и овечья шерсть продавались, верблюды и ослы перевозили предметы торговли и промышленности на дальние расстояния. Славный богатством, Иов был вместе благороднейшим сущих от восток солнца, т.е. принадлежал по происхождению к старинному знаменитому роду, и в этом отношении занимал самое видное положение между сущими от восток солнца, —людьми восточными. Под последними в обширном смысле разумеются вообще обитатели восточной, по отношению к Палестине, части Азии, например, жители Месопотамии (Числ. 27:7; Быт. 29:1). Но преимущественно имя восточных, которому на Арабском соответствует слово Сарацины, усвоялось ближайшим соседям Палестины на востоке, Аравитянам (Суд. 6:3), а в рассматриваемом стихе оно усвоено обитателям той местности, где жил Иов и окружающих ее. Как зажиточный и родовитый муж, Иов имел значение властителя в своей области и благотворным употреблением своей власти заслужил искреннее почтение и преданность подчиненных, как это видно из его слов: «Когда я выходил к воротам города и на площади ставил седалище свое, князья удерживались от речи и персты полагали на уста свои, ухо, слышавшее меня, ублажало меня, око, видевшее, восхваляло меня. После слов моих уже не рассуждали. Ждали меня, как дождя. Бывало улыбнусь им, они не верят (от радости), и света лица моего не помрачали» (Иов. 29:7, 9, 11, 22–24.).

Иов. 1:4. Сходящееся же сынове его друг к другу, творяху пир на кийждо день, споемлюще вкупе и три сестры своя, ясти и пити с ними.

Сыновья Иова жили в мире и единодушии, судя по тому, что собирались друг у друга поочередно каждый день. Трудно думать, чтобы они ежедневно собирались и пировали. Ближе будет к истине под днем разуметь здесь день рождения (сл. Иов. 3:1–2), который с древнейших времен праздновался посредством пиршеств (Быт. 40:20; Мф. 14:6). В подобном празднестве проводили дни своего рождения и сыновья Иова. Они не пропускали ни одного из этих дней, чтобы не праздновать их, – каждый такой день они праздновали. К участию в празднестве они приглашали и сестер своих. «Было у Иова семеро сыновей и три дочери, числом десять, но по единодушию и любви были как одно чадо» (Ориген).

Иов. 1:5. И егда скончавашася дние пира, посылаше Иов (за детьми) и очищаше их, востая заутра. И приношаше о них жертвы по числу их, и тельца единого о гресе о душах их. Глаголаше бо Иов: негли когда (может быть) сынове мой согрешиша и в мысли своей злая помыслиша против Бога. Тако убо творяше Иов вся дни.

Егда скончавашася дние пира. Стало быть, празднование дня рождения продолжалось несколько дней, и когда оно оканчивалось, тогда благочестивый отец приглашал своих детей к себе и приносил за них жертву. Но прежде чем приступить к жертвоприношению, он в глубокое утро дня жертвоприношения очищал их, т.е. приготовлял их к участию в жертвоприношении посредством предварительных духовных наставлений, также посредством внешних обрядовых действий, – требуя от них омовения тела, облачения в чистые праздничные одежды (Исх. 19:10–14; 1 Цар. 16:5; Нав. 7:13). Последнего рода приготовления употребляемы были и в патриархальные времена (Быт. 35:2).

Во времена патриархальные не было особого сословия жрецов. Ной, Авраам и другие патриархи (Быт. 8:20, 12:7–8, 13:18, 22:13) сами, как отцы семейств, приносили жертвы. Подобно им и праведный Иов, как глава семейства, сам был жрецом. Жертву, которую он приносил за детей, была употребительнейшая в те времена жертва всесожжения, выражающая всецелую преданность Богу. Иов приносил эту жертву по числу детей, т.е. закалал и сожигал семь животных, или может быть и десять, считая не одних сыновей, но и дочерей. Кроме жертвы всесожжения за каждого из детей, он закалал за всех вместе еще одного тельца – за грехи душ их¹. Все они по единодушию составляли как бы одного человека, потому Иов почитал нужною и общую за всех жертву, сверх отдельных за каждого. Цель жертвоприношения была умилостивление Бога за грехи детей. Говорил Иов может быть сыновья мои согрешили и в уме своем худое помыслили пред Богом. Во время пиршества, в разгаре чувственного веселия, неизбежны были искушения на грех, если не делом и словом, то мыслию.

Тако творяше Иов вся дни, т.е. умилостивлял Господа жертвами за грехи детей не только после праздничных пиршеств в дни рождения, но и при других случаях, – вообще всегда, всякий раз, когда замечал нужду в умилостивлении Бога. В смысле – «всегда», слово «вся дни» встречается нередко в Писании (сл. Быт. 43:9; Втор. 4:40). Замечание о благочестивой заботливости Иова касательно детей сделано с целью показать, что вопреки словам друзей Иова, обвинявших его в тяжких грехах, он не заслуживал наказания не только за свои грехи, но и за грехи детей, судя по тому, что он старался очищать детей от их грехов.

Иов. 1:6. И бысть яко день сей (и настал день такой же), се приидоша Ангели Божии предстати пред Господем. И диавол прииде с ними.

В сем стихе Господь представляется под видом царя или верховного судии, окруженного своими слугами и производящего суд. Слугами Господа Судии являются Ангелы. Они предстают пред Его престол за тем, чтобы дать Ему отчет в исполнении Его повелений и принять от Него новые повеления. Они беспрекословно творят волю Его и ждут этих повелений, чтобы исполнить их с свойственною им точностью и ревностью. Но вот среди их святого сонма появляется диавол, исконный клеветник, конечно, за тем, чтобы обвинить и оклеветать пред Богом тех, кто по попущению Божию подвергся его искушению, и узнать, не будет ли ему попущено вновь искусить кого–либо. Св. Афанасий Александрийский (к Антиоху) вопрошает: «Если диавол ниспал с Неба, то как же в книге Иова написано, что диавол оказался в среде Ангелов, представших Богу?» И отвечает так: «Писание не говорит, что диавол предстал на Небо в среду Ангелов. Ясно, что это происходило на Земле. Ибо где бы ни находились Ангелы, везде они предстают Богу. Но должно знать, что Бог говорил с диаволом чрез святого некоего Ангела, как и цари говорят своему противнику чрез какого-нибудь своего посредника». В суждении св. Афанасия представляется следующее: во-первых, собрание Ангелов (описанное в книге Иова) было не на Небе, откуда низвержен диавол, а на Земле, в доме Иова, или в доме одного из сынов его, в день принесения им за них жертвы. Во-вторых, сатана беседовал не непосредственно с Самим Богом, но посредственно с одним из вестников воли Божией, – Ангелом, который потому и называется в рассматриваемом стихе Богом, что представлял лице Бога, подобно тому, как именем богов у псалмопевца называются судьи и князья (Пс. 81:1).

Нет необходимости также видеть в словах книги о собрании Ангелов и о появлении среди них диавола притчу или вымысел, нет необходимости предполагать, будто под формой вымысла представлена истинная мысль о провидении Божием, устрояющем судьбу человека, и о попущении от Бога диаволу вредить человеку. Дело происходило так, как описано в книге, хотя, без сомнения, речь между Богом и диаволом велась не на человеческом языке, а так, как свойственно духам.

Иов. 1:7. И рече Господь диаволу: откуду пришел еси? И отвещав диавол Господеви, рече, обшед Землю и прошед Поднебесную, се, есмь (предстою).

На месте, куда собрались Ангелы, Бог, или наместник Его Ангел, открывает, так сказать, судебное присутствие, по подобию земных судей, позволением донощику или обвинителю представить свой донос. Откуду ты пришел? – т.е. из какой области Моего царства явился? Диавол отвечает, что на сей раз местом его соглядатайства был земной шар, по которому он кругом прошел, без сомнения, с яростью льва, ищущего, кого бы поглотить, навесть на грех и виновных обвинить пред Богом.

Иов. 1:8. И рече ему Господь: внял ли еси мыслию (обратил ли ты внимание) на раба Моего Иова? Зане несть яко он на Земли (нет подобного ему из сущих на Земли), человек непорочен, истинен, богочестив, удаляяся от всякие лукавые вещи.

Обращенный к диаволу вопрос Господа свидетельствует о благости Его, как судьи. Он не требует сведений о делах достойных порицания и наказания, но хощет прежде всего слышать мнение обвинителя о муже, в добродетели и благочестии которого не могло быть сомнения. Неужели и этого мужа ты осмелишься, как бы так говорит ему Господь, обвинить в нечестии и порочности?

Иов. 1:9–10. Отвеща же диавол и рече пред Господем: еда туне (разве даром) Иов чтит Бога? Не Ты ли оградил внешняя его, и внутренняя дому его, и яже вне сущих его окрест (не Ты ли оградил у него то, что есть у него вне и внутри дома, и все, что вокруг)? Дела же руку его благословил еси и скоты многи сотворил еси на Земли.

Диавол, не отрицая добродетели и благочестия в Иове, старается заподозрить пред Богом чистоту побуждений его к жизни добродетельной и благочестивой, – утверждает, что Иов чтить Бога не по бескорыстной любви к Нему, не даром, а за дары Божии, из опасения лишиться благоволения Божия и из желания заслужить от Бога новые милости. Как же бы Иов не стал чтить Тебя, когда Ты, продолжает диавол – «оградил все, что у него есть?» Диавол хочет сказать, что Бог отвращает от Иова все, что может повредить его благосостоянию: его имущество, находящееся в стенах его жилища и вне их, подобно неприступной крепости, обнесенной высокою и твердою оградой и безопасной от нападения. Его земледелие, его промысловые и торговые занятия (дела рук на Земли), его скотоводство процветают силою Божия благословения и покровительства.

Иов. 1:11. Но посли (протяни) руку Твою и коснися всех, яже имать: Аще не в лице Тя благословит.

Посли руку Твою, грозную, поражающую (Исх. 3:20), и коснися, опять разумеется прикосновение грозное, вредоносное (Быт. 26:11; Пс. 104:15). «Коснись всего, что имеет», т.е. имущества, детей, рабов, стад. Аще не в лице Тя благословит. Выражение «аще не» имеет здесь значение клятвенного удостоверения в истине слов и предполагает подразумеваемую предшествующую мысль в роде следующей: пусть я обращусь в ничто, пусть исчезну. Подобным образом клялись язычники: «сия да сотворят ми бози, сия да приложат» (3Цар. 20:10, 23). Диавол клянется: «пусть я обращуся в ничто, если Иов не благословит Бога в лице – Благословит, т.е. скажет Богу прощальный привет, – снимет с себя личину благочестия и отбросив всякий стыд, всякое благоговение, открыто, в лице, не стыдясь лица Божия, скажет Богу: «прощай», – откажется от служения Ему, признает это служение суетным и бесполезным.

Иов. 1:12. Тогда рече Господь диаволу: се, вся, елика суть ему, даю в руку твою, но самого да не коснешися. И изыде диавол от Господа.

Господь, или Ангел от лица Господа, предает Иова во власть (в руку) диавола, дозволяет ему отнять у Иова все, что он имеет, скот мелкий и крупный, рабов и даже детей, но запрещает касаться его личности, наносить вред его жизни и здоровью. Отсюда следует, что как ни велика сила диавола, он без попущения Божия не может сделать нам зло, – власть его ограничена волею Божией. Для чего же Господу угодно было попустить диаволу сделать так много зла Иову? Для того, чтобы этому праведнику дать случай засвидетельствовать, что он, вопреки навету сатаны, чтит и любит Бога бескорыстно, что лишившись земных благ, коими наделен был от Господа, он останется неизменно верен и предан Ему, как верно и с всецелою преданностью служил Ему при благосостоянии.

II. Паримия на вечерне во вторник страстной седмицы. Иов 1:13–22

В сей паримии повествуется об отнятии у Иова земных благ: у него, по действию диавола, погибает крупный и мелкий скот и все дети.

Иов. 1:13. Бысть яко день сей (настал такой же день), сынове Иовлевы и дщери его пияху вино в дому брата своего старейшаго.

Получив от Бога дозволение расстроить благосостояние Иова, диавол, для приведения в исполнение своих козней, воспользовался временем пиршества детей Иова в доме старшего из них. Пиршество происходило яко в день сей, т.е. в день празднования рождения старшего сына, занимавшего в семействе первое по отце место и главного наследника его имущества, следственно было особенно торжественное и веселое. Из принимавших в нем участие, конечно, никто не ожидал беды, все беспечно веселились и ликовали. Равно и сам Иов не имел причины тревожить себя каким-нибудь опасением за них и за себя. И вот, когда говорили мир и безопасность, тогда внезапно постигла их пагуба (1 Сол. 5:3). Против предусмотренной беды можно принять какие-нибудь меры для ее предотвращения или уменьшения. Удары, нанесенные диаволом Иову, были тем страшнее, чем неожиданнее. Притом они разразились один за другим в один и тот же день и не давали ему возможности опомниться под тяжестью их.

Иов. 1:14–15. И се, вестник прииде ко Иову и рече ему: супруги (пары, запряженныя в одно общее ярмо) волов оряху и ослицы пасяхуся близ их. И пришедше пленители (грабители), пленили их, и отроки (слуги) избиша мечем, и спасохся аз един и приидох возвестити тебе.

Пленители, по наущению диавола уведшие волов и ослов Иова и перебившие отроков, т.е. рабов при волах и пастухов при ослах, принадлежали к кочевому Аравийскому племени², соседнему с Авситидией. Из рабов и пастухов уцелел только один, пощаженный диаволом единственно для того, чтобы было кому известить Иова о происшедшем бедствии.

Иов. 1:16. Еще сему глаголющу, прииде ин вестник и рече ко Иову: огнь спаде с небесе и пожже овцы, и пастыри пояде подобне. Спасохся же аз един и приидох возвестити тебе.

Под огнем с небес, истребившим овец и пастухов, разумеется, по-видимому, множество молний, ибо одна молния едва ли могла бы произвести опустошение в столь обширных размерах. По мнению других, молнии действовали здесь в соединении с жгучим смертоносным ветром – самумом. Низведением с неба молний диавол рассчитывал поколебать в Иове чувство преданности Богу. В предшествующем бедствии от нападения разбойников Иов мог винить одних людей. Но огонь с неба – это не от людей, а от Бога, стало быть Бог восстал против меня, мог рассуждать Иов. Отсюда мог возникнуть в душе Иова ропот на Бога, чего и желал достигнуть, но не достиг диавол.

Иов. 1:17. Еще сему глаголющу, прииде ин вестник, и рече ко Иову: конницы (всадники) сотвориша начальства три (отряды под командой трех начальников) и окружиша вельблюдов и плениша их, и отроки избиша мечми. Спасохся же аз един и приидох возвестити тебе.

Всадники³, напавшие, конечно, врасплох, на верблюдов и угнавшие их с собою, а людей при них перебившие, сделали подобное тому, что сделали пред этим хищники, напавшие на волов и ослиц, но с тем различием, что первые произвели нападение тремя отрядами и с трех сторон окружили свою добычу. Подобный способ нападения употребил Гедеон (Суд. 7:16–20).

Иов. 1:18–19. Еще сему глаголющу, ин вестник прииде, глаголя Иову: сыном твоим и дщерем твоим, ядущым и пиющым у брата своего старейшего, внезапу ветр велик найде от пустыни и коснеся (привозился) четырем углом храмины. И паде храмина на дети твоя и скончашася. Спасохся же аз един, и приидох возвестити тебе.

Под пустыней, откуда пришла буря, разрушившая жилище, где пировали дети Иова, разумеется Аравийская к югу от места обитания Иова. О подобных опустошительных бурях или ураганах с юга упоминается и в других местах Писания (Ис. 21:1; Иер. 3:11, 13:24; Ос. 13:15). Буря охватила дом не с одной стороны, а с четырех, вероятно в виде вихря, и мгновенно погребла детей Иова под развалинами. Что дети Иова сделались жертвой диавола после описанных бедствий, а не прежде, в этом можно видеть особенный умысел диавола. Ему хотелось измучить Иова постепенно возрастающею тяжестью бед. Он знал, что если бы погибель детей предшествовала прочим бедствиям, они не показались бы ему особенно тяжелыми, он равнодушно посмотрел бы на потерю имущества, потому что он скоплял имущество, конечно, не для себя, а для детей. И вот диавол отнимает у Иова детей по отнятии имущества, давая ему испить переполненную горестями чашу.

Иов. 1:20. Тако услышав (выслушав) Иов, востав растерза ризы своя и остриже власы главы своея и посыпа перстию главу свою, и пад на землю, поклонися Господеви.

До сих пор Иов переносил снедавшую его душу скорбь, не теряя присутствия духа. Весть о погибели детей переполнила его сердце горестью. Можно было ожидать, судя по-человечески, что он не вынесет этого удара и разразится воплями отчаяния. Этого ожидал без сомнения и диавол и готовился торжествовать свою победу, но жестоко обманулся. Иов не только не потерял присутствия духа, но в нем нашлось столько самообладания и мужества, что он вспомнил, как согласно с принятыми обычаями ему надлежит поступить в скорби об умерших. Он встал с места и в знак волновавшей его скорби, разодрал верхнюю одежду свою, снял с себя волосы (обычай языческий, запрещенный Моисеем, Втор. 16:1), и обнаженную голову посыпал пылью. Все это обычные знаки для выражения печали. Но он не людям открывает свою печаль, а возвещает ее Господу. Он поклонися, повергся ниц пред Господом, в знак глубокого смирения пред Ним.

Иов. 1:21. И рече: сам наг изыдох от чрева матере моея, наг и отыду тамо. Господь даде, Господь отъят. Яко Господеви изволися, тако бысть. Буди имя Господне благословенно во веки.

Под чревом матери, откуда люди рождаются и куда возвращаются, здесь разумеются в переносном смысле недра Земли, общей всех матери в начале жизни и в конце, потому что из персти земной создан Адам и в персть приговорен возвратиться. Земля еси и в землю отыдеши (Быт. 3:20), – рек Господь падшему нашему прародителю и в лице его всем нам. Когда земля называется матерью, выпускающею из своего чрева людей и обратно принимающею их в свое чрево, имеется в виду сходство земли с материнским чревом в том отношении, что как из чрева матери рождается жизнь, так и из недр земли возникла жизнь всего человеческого рода, и из этих же недр, в которые она возвращается смертию, она снова возникнет в общее воскресение, которое потому и называется пакибытием (Мф. 19:28), возрождением, возвращением к прежней жизни. По мнению других, наг изыдох от чрева матере моея, наг и отыду тамо, в первом случае разумеется чрево матери буквально, во втором же – тамо – в переносном смысле, т.е. в смысле земли. По-видимому, такое понимание подтверждается словами сына Сирахова (Сир. 40:1): «иго тяжко на сынех Адамлих, от дне исхода из чрева матери их и до дне погребения в матерь всех». Ясно, что под матерью в день исхода в жизнь и под матерью в день погребения разумеется не одна и та же мать, – в первом случае идет речь о родной матери, во втором – о земле, или могиле. Но сопоставлять этот текст с рассматриваемыми словами Иова и одинаково объяснять их, – неудобно потому, что в словах Иова «отыду тамо» (туда же), слово «тамо» есть относительная частица, – она относится к предшествующим словам «изыдох из чрева матерее», именно – к чреву матери. Если чрево матери объяснять в буквальном смысле, то, ясно, в том же смысле надлежало бы разуметь и тамо. Но это невозможно, еда может человек второе внити во утробу матере? (Ин. 3:4).

Называя себя нагим при рождении и по смерти, Иов исповедует то же, что сказал Апостол Павел: «Мы ничего не принесли в мир, ясно, что ничего не можем и вынести из него» (1 Тим. 6:7). Человек является на свет бедным и беспомощным сам по себе и таким же умирает, ибо из земных благ ничего не возьмет с собою на тот свет. Пристрастие к ним бывает следствием забвения этой истины. Иов не забывал ее и потому не упал духом, когда лишился всего, что дал ему Бог.

Господь даде, Господь отъять, в этих словах указывается другая причина, почему Иов чужд был пристрастия к земным благам: он смотрел на них, как на временный дар Божий, на себя же, не как на полновластного собственника, а как на временного распорядителя их. Все, что я имел, было не мое, а Божие. Бог взял у меня то, что всегда Ему принадлежало.

Яко Господеви изволися, тако бысть. Ни люди, ни огонь с неба, ни ураган ничего не отняли бы у меня без воли Божией. Все эти силы были только орудиями в руках Господа для наказания меня, на то была Его святая воля, а Он все, что делает с нами, делает премудро, хотя человеку не всегда удается постигнуть глубину Его премудрости в управлении нами. Итак, буди имя Господне благословено во веки. Иов не с тупою, бессмысленною покорностию переносит посланное ему от Бога испытание, но с ясным сознанием, что лучше того, как поступил Господь, нельзя было поступить. Стало быть, не роптать на Господа, а благословлять и славословить Его нужно за все.

Иов. 1:22. Во всех сих приключившихся ему ничтоже согреши Иов пред Господем, ниже устнама своима, и не даде безумия Богу.

Диавол клеветал пред Богом, что Иов служит Богу корыстно, только до тех пор, пока пользуется Его дарами, и отступит от Бога, как только лишится земного благосостояния. Иов своим поведением во время разразившихся над ним бед посрамил диавола. Во все это время, Иов не согрешил пред Богом даже словом, ни одного слова недовольства и ропота на Бога не сорвалось с его языка. По слову Апостола Иакова, язык укротить никто из людей не может, это неудержимое зло (Иак. 3:8). Но Иов положил охрану устам своим и оградил двери уст своих (Пс. 140:3). Он не даде безумия Богу, т.е. не произнес ни одного безумного, бессмысленного слова пред Богом, и тем засвидетельствовал, что служил доселе Богу искренно, с бескорыстною любовью, любил и чтил Бога не за внешние Его дары, а за то, что Он Сам по Себе достоин любви и чествования.

III. Паримия на вечерне в среду страстной седмицы. Иов. II:1–10

В сей паримии повествуется о поражении Иова проказой.

Иов. 2:1–3. Бысть яко день сей, и приидоша Ангели Божии предстати пред Господем. И диавол прииде посреде их предстати пред Господем. И рече Господь диаволу, откуду ты грядеши? Тогда рече диавол пред Господем, прошед Поднебесную и обшед всю Землю, приидох. И рече Господь к диаволу: внял ли еси убо мыслию твоею рабу моему Иову? Яко несть такова от сущих на Земли: человек незлобив (невинный), истинен, непорочен, богочестив, удаляяйся от всякого зла, еще же придержится незлобия. Ты же рекл еси, имения его погубити вотще.

Иову готовится новое, несравненно тягчайшее испытание. Иов лишился своего имущества и детей. Эти бедствия не поколебали, однако, его благочестия и преданности Господу. Диаволу дается возможность поразить Иова новым несчастием, а Иову возможность снова посрамить диавола, снова засвидетельствовать свою непоколебимость в преданности Богу. Сколько прошло времени с того дня, в который разразились над Иовом описанныя бедствия, не сказано, но вот наступил еще яко сей, такой же роковой день. В собрании Ангелов, пред лице Господа является снова диавол затем, чтобы дать отчет Богу в том, как он поступил с Иовом по попущению Божию. Всеведущий знал все, что сделал с Иовом диавол, но вопрошая его, обратил ли он внимание на Иова, Господь хотел вызвать его суждение об Иове. Иов, говорит Господь, всегда был благочестив и непорочен и остался таковым доселе, еще придерживаясь незлобия. Ты же рекл еси имения его погубити вотще. Этими словами внушалось диаволу, что он должен отказаться от своего неблагоприятного суждения об Иове. Диавол утверждал, что с потерею имущества Иов потеряет благочестие, – события показали противное. Иов устоял в благочестии, хотя понес незаслуженную (вотще) потерю всего, что имел. Стало быть, диаволу нет причины упорствовать в неблагоприятном мнении об Иове и пора было бы оставить его в покое. Но диавол не унимается в своей злобе, он еще не все козни истощил против праведника.

Иов. 2:4. Отвещав же диавол, рече: кожу за кожу, и вся елика имать человек, даст за душу свою.

Кожу за кожу. Под кожей здесь разумеется тело (слич. Иов. 16:15), – часть употреблена вместо целого. Смысл такой: всякий отдаст чужую кожу, чужую плоть вместо своей. Следующие слова: и вся елика имать человек, даст за душу свою, т.е. за жизнь свою, имеют тот же смысл и служат подтверждением, что слово «за кожу», употреблено в значении «за свою кожу», «за свою жизнь». Диавол хочет сказать Богу: ничего нет удивительного в том, что Иов терпеливо переносит бедствия, которые не касаются непосредственно его личности, переносит вред, нанесенный его внешнему благосостоянию, а не ему самому, не его жизни и здоровью. Для Иова, как и для всякого человека, собственная жизнь всего дороже, дороже жизни даже собственных детей. По свойственному людям чувству самосохранения и самолюбию, они готовы расстаться со всем, что имеют, со всякою собственностью, со стадами скота, с рабами, даже с родными детьми, лишь бы только самим уцелеть. Со всеми внешними утратами человек тем легче может примириться, что не лишен надежды, при сохранении здоровья, снова нажить имущество, даже иметь других детей. Потому благодушное перенесение Иовом внешних потерь еще не доказывает, по суду диавола, искренности его благочестия. Нужно другое, более сильное испытание для удостоверения в ней.

Иов. 2:5. Обаче посли (наведи) руку Твою и коснися костем его и плоти его, Аще не в лице Тя благословит.

Под костями и плотию здесь разумеется все тело, состоящее из мягких (плоти) и твердых частей (костей). Сатана желает, чтобы рука Господня отяготела над личностью Иова, чтобы все тело его было поражено мучительною болезнию. Сатана утверждает, что Иов не вытерпит телесных мук и в лице благословит Бога, – распростится с Богом, отступит от Него. И если Иов до сих пор еще не дошел до этого состояния, несмотря на постигшие его бедствия, то это потому, по мнению сатаны, что за измену Богу он боялся потерять здоровье и жизнь, зная, что здоровье и жизнь в руках Божиих.

Иов. 2:6. Рече же Господь диаволу: се, предаю ти его, токмо душу его соблюди.

Господь предает во власть диавола тело Иова, с тем, чтобы он пощадил его душу, не отнимал у него жизни.

Иов. 2:7. Изыде же диавол от лица Господня и порази Иова гноем лютым от ног даже до главы.

Сатана поразил Иова гноем лютым, страшными гнойными ранами, которые покрыли все его тело от ног до головы. Полагают, что эта была проказа. Сам Иов так изображает свою болезнь: тело мое одето червями и пыльными струпьями, кожа моя лопается и гноится (Иов. 7:5). Ночью ноют во мне кости мои, и жилы мои не имеют покоя. С великим трудом снимается с меня одежда, края хитона жмут меня (Иов. 30:17–18). Кости мои прилипли на коже моей и плоти моей, и я остался только с кожей около зубов моих (Иов. 19:20). Дыхание мое опротивело жене моей (Иов. 19:17). Тело его (Иова), как гниль, распадается, как одежда, изъеденная молью (Иов. 13:28). Бог рассекает внутренности мой и не щадит, пролил на землю желчь мою (Иов. 16:13). А без желчи невозможно пищеварение, следственно, страдальцу грозила голодная смерть. К этому присоединилась бессонница. Когда ложусь, то говорю: «когда-то встану?» и вечер длится, и я ворочаюсь до самого рассвета (Иов. 7:4). Болезнь, поразившая все тело от ног до головы, не коснулась только языка, так что Иов свободно мог говорить и изливать жалобы пред Богом. Язык пощажен был диаволом по надежде, не станет ли Иов языком своим изрыгать хулы на Бога.

Иов. 2:8. И взя Иов чреп, да острогает гной свой, и той седяше на гноищи вне града.

Зуд и смрад от гнойных ран побуждали страдальца счищать с себя гной, и он счищал его не пальцами рук, а черепком, или потому, что пальцы от болезни сделались негодными для этого дела, или потому, что масса накоплявшегося гноя легче могла быть снята твердым и широким черепком, чем пальцами.

Гноище, или гнойное место, на котором сидел Иов, так названо потому, что покрыто было гноем, падавшим с тела страдальца. Страдая заразительною и отвратительною болезнию, Иов не мог оставаться в городе, в людском обществе, и сидел вдали от жилья, и, находясь в этом положении, говорил: «Я сделался песнию и пищею людей отверженных. Они гнушаются мною, удаляются от меня и не удерживаются плевать пред лицем моим» (Иов. 30:9–10). Они смотрели на него, как на великого грешника, отверженного Богом.

Иов. 2:9. Времени же многу минувши, рече к нему жена его, глаголющи: доколе терпиши, (говоря) се, пожду время еще мало, чающи надежди (храня надежду) спасения моего? Се бо, потребися от земли память твоя, (погибли) сынове твои и дщери, моего чрева болезни и труды, имиже вотще трудихся с болезньми. Ты же сам в гнои червий седиши, обнощевая (ночуя) вне без покрова, и аз скитающися и служащи (как странница и прислужница), место от места преходящи (с места на место перехожу) и дом от дому, ожидающи солнца, когда зайдет, да почию от трудов моих и от болезней, яже мя ныне обдержат. Но рцы глагол некий ко Господу и умри.

Времени многу минувшу. Тяжесть страданий Иова увеличивалась их продолжительностью. Сам Иов говорит: «аз ждах месяцы тщы» (Иов. 7:3). Это значит, что болезнь его продолжалась несколько месяцев и может быть не один год, а несколько. Напрасно он ожидал награды от Бога за столь продолжительные муки, месяц за месяцем проходили для него бесплодно, борьба с болезнию не приносила для него утешения и милости от Бога. К физическим болям присоединились еще нравственные пытки от жены. Она пощажена была диаволом затем, чтобы было кому озлоблять его укоризнами. Она укоряет его за долготерпение и упование на Бога. Чего еще ждать ему на этом свете, когда у него, с потерею детей, не осталось никого, кто бы вспомнил его? А настоящее его положение – сидение на гноище, вне человеческого жилья – самое безотрадное. Не сладко и ей жить на свете. Прежде окруженная всеми удобствами жизни, богатая хозяйка и госпожа, она сделалась теперь нищею и принуждена ходить по чужим людям, прося себе подаяния, или зарабатывая его трудами непривычных к тому рук. Только в ночном сне она сколько-нибудь забывается, и потому всегда с нетерпением ждет, когда зайдет солнце. Одна смерть, по ее мнению, может прекратить страдания его и ее. «Рцы глагол некий ко Господу», – говорит она мужу, «и умри». Т.е. скажи Господу такое слово, за которое Он непременно во гневе Своем поразит тебя смертию, иначе – похули Его. Говоря это, она требовала от мужа того же, чего желал и на что рассчитывал диавол: «Аще не в лице Тя благословит». Слово «и умри», можно и так понимать: сам на себя наложи руку и всему конец.

Иов. 2:10. Он же воззрев рече к ней: вскую яко едина от безумных жен возглаголала еси? Аще благая прахом от руки Господни, злых ли не стерпим? Во всех сих приключшихся ему, ничимже согреши Иов устнама пред Богом и не даде безумия Богу.

На злыя внушения жены муж отвечает: «вскую яко от безумных жен возглаголала еси?» В этих словах слышится негодование Иова и сожаление, что слышит он от жены речи, которые можно ожидать не от разумной и благочестивой, верующей в Провидение Божие женщины, а от безумной, т.е. глупой и нечестивой. Слово «безумный» в последнем смысле нередко встречается в Писании (Пс. 13:1, 73:18).

«Аще благая прияхом от руки Божией, злых ли не стерпим», вопреки злому совету жены Иов исповедует, что Бога должно чтить и Ему верно служить не только тогда, когда Он благодетельствует, но и когда посылает бедствия, что должно с благодарностью принимать от Него блага, и со смирением и покорностью Ему переносить лишение их.

Таким образом диаволу не удалось и чрез жену Иова поколебать его веру и любовь к Богу. Во всех сих приключшихся Иов не согреши пред Богом, ни одним словом ропота и нетерпения не проговорился против Бога, – и не даде безумия Богу, не произнес ничего безрассудного и нечестивого против Его промышления.

Паримии о страданиях Иова положены для чтения во дни страстей Христовых потому, что этот страждущий праведник был образом страждущего Христа. Иов угодил Богу благочестием и добродетелями, Христос по самому человечеству Своему был во время земной Своей жизни образцом благочестия и святости.

Иов пользовался благоволением Божиим и ущедрен был от Бога дарами земного счастия. На Христе, как на возлюбленном Сыне Бога Отца, почивало все благоволение Его и обилие даров Св. Духа.

Иов подвергся страданиям по навету диавола, и в кознях врагов Христа, доведших Его до крестной смерти, принимал участие диавол. Он вложил в сердце Иуде Искариотскому предать врагам Христа (Ин. 13:2). С того времени, как Христос предан был в руки врагов, наступила, по слову Христа, власть тьмы, т.е. власть духа злобы, действовавшего чрез них, как чрез свои орудия (Лк. 22:53).

Иов сидел на гноище вне города и Христос был распят вне города.

Иов заживо разлагался от ужасной болезни и был пищею червей, предметом людских поруганий. И Христос страждущий говорит о Себе словами псалмопевца: «Я червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе. Я пролился как вода, все кости Мой рассыпались, сила Моя иссохла. Можно было бы перечесть все кости Мои. А они (враги) смотрят и делают из Меня зрелище» (Пс. 21). Иов с преданностью воле Божией переносил свои страдания, и Христос в саду Гефсиманском, сказав Отцу Своему: «Аще возможно есть, да мимо идет от Мене чаша сия», поспешил прибавить: «обаче не якоже Аз хощу, но якоже Ты» (Мф. 26:39).

Когда страдания Иова достигли крайней степени, он, обращаясь к Богу, говорил: «Я взывал к Тебе, и Ты не внимаешь, стою, и Ты только смотришь на меня» (Иов. 30). И Христос вопиял на кресте: «Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил» (Мф. 27:46).

IV. Паримия в великий четверток. Иов. XXXVIII: 1–23, XLII:1–5

В сей паримии содержится обращенная к Иову речь Господа Бога о делах всемогущества и премудрости Его в видимом мире, превышающих разумение Иова, и смиренный ответ его на слова Господни.

Иов. 38:1–2. Рече Господь Иову сквозь бурю и облаки: кто сей скрываяй от Мене совет (затмевающий Мой совет), содержай же (такие) глаголы в сердце? Мене же ли мнится утаитися (Меня ли думает затмить)?

Речь Господа, начало которой вошло в рассматриваемую паримию, составляет заключительную часть книги Иова и имеет тесную связь с предшествующими спорами Иова с его друзьями. Друзья Иова, навестившие его в несчастии, утверждали, что Бог посылает страдания только на нечестивых, что всякий страдалец есть грешник, караемый Богом, и что следственно, если Иов поражен тяжкими бедствиями, то верно за ним есть тяжкие вины, неизвестные людям, но ведомые Богу. Иов с силою восстал против этих суждений. Он утверждал, что не знает за собою вины, что вся жизнь его посвящена была подвигам благочестия и добродетели и что вообще несправедливо в страданиях человека видеть основание к заключению о его преступлениях. Распределение земных благ зависит единственно от воли Божией, действующей по своим не всегда известным причинам, и отнюдь не имеет необходимой связи с нравственными качествами людей, ибо, по свидетельству опыта, нечестивые часто всю жизнь проводят благополучно, тогда как жизнь истинных чтителей Бога есть непрерывный ряд бедствий. Но наряду с этими здравыми суждениями в речах Иова встречаются несдержанные выражения о путях промысла Божия в жизни человека. Он, правда, признает, что благополучие нечестивых непрочно (Иов. 27:13–23), но в то же время дерзает говорить о Боге: «Он губит и непорочного, и виновного. Если этого Он поражает бичем вдруг, то пытке невинного посмевается. Земля отдана в руки нечестивых. Лица судей ее (чтобы не видели правды) Он закрывает» (Иов. 9:22–24).

Та же несдержанность замечается в суждениях Иова о своей личной участи. С одной стороны – он представляет нам пример преданности воли Божией, с другой же, изливает свою душу в самых горьких жалобах на свою участь, проклинает день своего рождения и дерзает вопрошать Бога, зачем Он дал ему жизнь (Иов. 10:18). По всему видно, что в душе Иова происходила сильная борьба между преданностью Богу и нетерпеливостью. Правда, эта нетерпеливость не переходила в отчаяние, – она высказывалась с целью облегчить жалобами душу и разрешалась смиренною мольбою облегчить его страдания (Иов. 10:20–21) и выражением упования на помилование. Он уверен был, что у него есть Заступник на Небесах, – и к Нему слезило око его (Иов. 16:19–20) с надеждою получить от Него утешение если не в здешней, то в будущей жизни (Иов. 19:25). Но наряду с этими выражениями смирения и упования как жестко, как оскорбительно для Господа звучат и такие речи страдальца к Господу: «Я взываю к Тебе, и Ты не внимаешь мне, – стою, а Ты только смотришь на меня. Ты сделался жестоким ко мне, крепкою рукою враждуешь против меня» (Иов. 30:20–21)! Знай Иов цель ниспосланных ему тяжких испытаний, как мы знаем теперь из книги Иова, и как он сам узнал по окончании их, – он, конечно, не позволил бы себе судить о них с такою резкостью. Еще менее знали о цели страданий его друзья, и своими неправильными суждениями они только раздражали его. И вот он, недовольный их речами, подавляемый собственными недоумениями по поводу своего непонятного для него положения, осмеливается вызывать Самого Бога разрешить их. «Вот мое желание, говорит он, чтобы Вседержитель ответил мне» (Иов. 31:35). Это были последние слова Иова в споре с друзьями, – и желание его исполнилось. Вызов его, обращенный к Богу, был принят. Небо покрылось тучами, послышались раскаты грома (Иов. 41:2–3). Сквозь бурю и мрак Господь дал слышать Свой голос Иову, подобно тому, как это было на Синае (Исх. 19:18). Должно полагать, что шум бури не мог заглушить звуков голоса Божия, или потому, что эти звуки были очень громки, или потому, что облако, в котором сокрыл Свое присутствие Господь, находилось на очень близком расстоянии от Иова.

Что же глаголал Господь Иову? «Кто сей затмевающий Мой совет и содержащий такие речи в сердце? Меня ли думает затмить»? Господь этим вопросом укоряет Иова за то, как он дерзнул своими суждениями об отношении Бога к судьбе человека помрачать славу Его мудрости и правосудия в управлении миром, как дерзнул не сказать только, но и помыслить в сердце, будто Бог может быть жестоким и несправедливым в отношении к людям, будто в распределении земных благ не разбирает достойных и недостойных?

Меня ли думаешь затмить? Смысл вопроса такой: человек, дерзающий неблагоприятно отзываться о мироправлении Божием, наперед должен был бы спросить себя, против кого он восстает? С кем имеет дело? Если не всегда позволительны неблагоприятные суждения о людских поступках, цели которых нам неизвестны, то всего менее простительно неодобрительно судить о видимых действиях Божиих, не зная намерений Божиих, служащих для них основанием, или превратно истолковывая эти намерения. Что с этим упреком Господь обращается к Иову, имеет в виду именно его, а не друга его Елиуса, который говорил последним к Иову, это видно из того, что сам Иов, выслушав эти упреки, признал свою вину и исповедал ее, повторяя те же самые слова Господа (Иов. 42:3).

Иов. 38:3. Препояши яко муж чресла твоя: вопрошу же тя, ты же Ми отвещай.

Иов не раз в беседах с друзьями выражал желание говорить с Самим Богом в свою защиту (Иов. 13:22), и однажды сказал даже: «я желал бы состязаться с Богом» (Иов. 13: 3). Он так был уверен в своей правоте, что не боялся этого состязания. И вот Господь удовлетворяет его желанию. «Препояши яко муж чресла твоя», говорит Он Иову, т.е. будь готов к состязанию со Мною, тщательно собери свои мысли для обмена со Мною, – подобно тому, как для удобства и свободы движений собирают и стягивают поясом вокруг чресл длинную и широкую одежду люди, готовящиеся к путешествию, к ручной работе, к бою (Исх. 12:11; 3 Цар. 18:46, 20:11).

Вопрошу же тя, ты же Ми отвещай. Следующие затем вопросы, на которые должен был отвечать Иов, содержат указание на чудеса премудрости и всемогущей силы Божией в области видимой природы. Все эти чудеса таковы, что человеку при взгляде на них остается только преклониться пред Творцом и Промыслителем мира, смиренно признать пред Ним свое ничтожество, свое бессилие не только произвести что-нибудь подобное, но и понять их удовлетворительным образом. Если же явления видимой природы, носящие печать премудрости и всемогущества Божия, должны располагать к смирению и благоговению пред Господом наблюдателя их то, не паче ли эти чувствования должны возбуждаться в нас, когда идет речь об отношении Господа к судьбе человека?

Иов. 38:4. Где был еси, егда основах Землю? Возвести Ми, Аще веси разум (знаешь ведение)?

Господь сим вопросом располагает Иова к смиренному сознанию своего ничтожества в сравнении с Ним, указывая Иову на время его происхождения. Иов считает себе несколько десятков лет своей жизни, а Бог существует от Вечности. Иов появился на Земле спустя не одну тысячу лет после ее создания. Как же теперь это, со вчерашнего дня живущее существо, осмеливается судить вкривь и вкось о Боге, существе вечном и первовиновнике Вселенной? И людям молодым и неопытным не приходится свысока судить о тех, которые превосходят их возрастом и опытом. Понятно, насколько неуместны подобные суждения о Боге со стороны человека.

Иов. 38:5–6. Кто положи меры (размеры) ее, Аще веси? Или кто наведый вервь на ню (кто протягивал по ней шнyp)? На чем же столпи ее утверждени суть? Кто же есть положивый камень краеугольный на ней (ея)?

Говоря о создании Земли, Господь представляет ее под образом дома, а Себя под образом архитектора, начертавшего предварительно размер для здания в ширину, долготу и глубину, на твердом неподвижном основании поставившего столпы или связи для стен, все части здания устроившего по всем правилам зодчества. Смотря на величественное здание, мы удивляемся мудрости и искусству зодчего. Но несравненно поразительные следы мудрости, искусства и силы в создании Богом Земли. Он все расположил на ней мерою, числом и весом (Прем. 11:21). Он повесил Землю ни на чем, указав ей в пространстве место, которое она твердо занимает, двигаясь вокруг Солнца по назначенным ей путям и не сбиваясь с них (Иов. 26:7). Сила тяжести, сосредоточенная внутри Земли, вот тот краеугольный камень, то твердое основание, на котором держатся собственные ея части, – моря и материки. В виду столь поразительного могущества и мудрости Творца Земли, как неразумна и преступна дерзость, с какою человек позволяет себе выражать недовольство на мироправление Божие! Мудрости и силы, проявившейся в создании Земли, неужели недостаточно для сохранения на ней порядка в жизни населяющих ее тварей?

Иов, конечно, сам знал, что мир есть дело всемогущества и мудрости Господа, и не раз в беседах с друзьями указывал на это, тем неуместнее были его жалобы на Бога, допускающего с премудрыми целями торжество неправды в людской жизни.

Иов. 38:7. Егда сотворены Быша звезды, восхвалиша Мя гласом велиим вси Ангели Мои.

О величии Творца, о Его всемогуществе и премудрости, свидетельствует создание Земли, которая составляет едва приметную точку в составе мироздания. Но в создании звезд поразительнее открывается это величие. Посему, когда они впервые засияли на небе, их бесчисленное множество, необъятная громадность, неизмеримые расстояния между ними и правильное движение их по назначенным для них путям, все это возбудило восторг в Ангелах, получивших бытие прежде всех тварей, и они громогласно восхвалили Творца, – и до сих пор восхваляют Его, подавая и людям пример благоговения пред Господом в каких бы обстоятельствах они ни находились.

Иов. 38:8. Заградих же море враты, егда изливашеся из чрева матере своея исходящее.

Идет речь о втором дне творения мира, когда воды, наполнявшие в виде паров пространство между планетами, к числу которых принадлежит Земля, разделились по планетам и ближайшие к земному шару осели на нем. Под чревом матери, из которой они вышли и плотно облегли Землю, разумеется то хаотическое состояние, или та бездна, в которую погружена была Земля вместе с прочими планетами в самом начале творения. Под воротами, которыми заграждены воды земного шара и удержаны в пределах его, должно разуметь твердь, т.е. пространство между небом и Землею, очистившееся от вод и сделавшееся для них недоступным. Все это устроил не кто иной, как только всемогущий Господь. Какое сильное побуждение благоговеть пред Ним!

Иов. 38:9. Положих же ему (морю) облак в одеяние, мглою же (туманом) пових е.

В предыдущем стихе море, или воды, осевшие на Земле, представлены под образом новорожденного младенца. Это образное представление продолжается и в настоящем стихе. Новорожденного младенца пеленают и тепло одевают. Для новообразованного моря пеленами и одеянием послужили облака и туманы. До третьего дня творения, когда вся земля была под водою, эти облака и туманы были непроницаемы.

Иов. 38:10–11. И положих ему пределы, обложив (поставив вокруг) затворы и врата. Рех же ему: до сего дойдеши и не прейдеши, но в тебе сокрушатся (в тебе самом разложатся) волны твои.

Идет речь о третьем дне творения. В этот день на Земле явилась суша, а воды, до сих пор облегавшие всю Землю, заняли на ней место в отведенных для них вместилищах, – в океанах, морях, реках, источниках. Пределы, затворы и врата, дальше которых не могут простираться морские воды, заключенные в своих вместилищах, суть берега материков. Бушующий океан, волнами своими, поднимающимися на страшную высоту, угрожает земле наводнением, но эта опасность предотвращается тем, что эти волны разбиваются о берега и разлетаются в брызги в самом океане. Один только Всемогущий мог повелеть волнующемуся морю до сего предела дойдеши и не прейдеши, и в тебе сокрушатся волны твои.

Иов. 38:12–13. Или при тебе сотворих свет утренний, денница же весть чин (урок) свой, ятися крил Земли (обхватывать крылья Земли) и оттрясти (стряхивать) нечестивые от нея?

В этом стихе имеется в виду четвертый день творения, когда засияло на небе Солнце. Солнце ежедневно восходит и заходит. С восходом солнца появляется рассвет, утренняя заря (денница). Заря, появлением на восточной стороне небосклона, разгоняет ночную тму, благоприятствующую злодеяниям людей нечестивых, и заставляет их прекратить на время дня свою злую деятельность. Крылья Земли, которые обхватывает заря, это края небосклона. Обхватывая их, заря как бы держит в руках края ковра, под образом которого представляется здесь Земля, и с лица ее, как бы с поверхности ковра, стряхивает нечестивых. Значение зари в этом отношении предусмотрено Творцем при сотворении Солнца, когда не было на свете человека. В виду этого проявления Божественной мудрости, как неразумны притязания человека учить Бога, указывая Ему разные непорядки в действиях Его мироправления!

Иов. 38:14. Или ты, брение взем от земли, создал еси животно и глаголивого сего посадил на Земли?

Под «животным и глаголивым» разумеется здесь человек, из праха земного вызванный к жизни и от прочих земных животных отличенный даром слова. Человек должен благодарить и славословить Бога за этот дар, а не прекословить Ему, как прекословил Иов.

Иов. 38:15. Отъял же ли еси от нечестивых свет, мышцу же гордых сокрушил ли еси?

Иов жаловался на успехи нечестивых в житейских делах. Господь действительно попускает это, но Он же отнимает у нечестивых свет, т.е. лишает благополучия если не их, то детей их, и сокрушает мышцу гордых, т.е. обращает в ничто силу и могущество, которым нечестивые гордятся и пользуются для угнетения слабых.

Иов. 38:16. Пришел ли еси на источники моря (доходил ли ты до родника моря), в следах же (по путям) бездны ходил ли еси?

Под источниками, или родником, моря разумеются подземные огромные вместилища воды, находящиеся под морским дном. Эти вместилища вместе с теми, которые лежат под нижними слоями материков, по наблюдению естествоиспытателей, столь огромны, что в сравнении с ними масса всей видимой нами и измеряемой воды так же незначительна, как вся видимая нами и измеряемая суша незначительна в сравнении с объемом всего земного шара. Эти наблюдения подтверждаются историей мироздания и историей всемирного потопа. По свидетельству бытописателя, земная планета, прежде чем на ней открылась суша, вся покрыта была водой, которая уже в третий день творения собрася в собрания своя (Быт. 1:9). Судя по избытку первоначальной воды, которой достаточно было для покрытия всей Земли со всеми горами, должно полагать, что для этой воды нашлось помещение не в одних морях и реках, но вместе и в подземных хранилищах, внутренних полостях и пещерах. Посему псалмопевец говорит о земле: Господь на морях основал ю есть (Пс. 23:1). Исповедайтеся Господеви, утвердившему землю на водах (Пс. 13:5–6). Из этих-то подземных вместилищ проторглись воды во время всемирного потопа, как видно из слов бытописателя: в той день разверзошася вси источницы бездны (Быт. 7:11). Воды из этих вместилищ открыли себе проход на землю в бесчисленных местах и вместе с водою морей и хлябей небесных оказались достаточными, чтобы обратить Землю в то состояние, в котором она находилась до третьего дня творения.

В последнее время наука многое сделала для изучения бездн и источников моря, но как все это ничтожно в сравнении с ведением Бога, Который не только знает все, что в море и под морем, но и сотворил все это!

Иов. 38:17. Отверзаются ли тебе страхом врата смертная, вратницы же (привратники) адовы, видевше тя, убояшася ли?

Смертные врата, охраняемые приставниками ада, т.е. злыми духами, подчиненными имущему державу смерти – диаволу, отверзаются для всех смертных, но никто из них не мог вступить в область смерти без страха пред стражами ада. Один Христос мог появлением Своим в царстве мертвых устрашить привратников его и без препятствия с их стороны проникнуть туда не как простой смертный, а как победитель смерти и ада.

Иов. 38:18. Навыкл ли же еси (обозрел ли ты) широты поднебесныя? Повеждь убо Ми, колика есть.

Размеры Земли в широту мог ли древний человек знать так же безошибочно и точно, как Тот, Кто все сотворил мерою, числом и весом? С великим трудом, путем географических и астрономических исследований и вычислений, люди добрались наконец до решения вопроса о размерах Земли в широту. Но в век Иова эти знания находились в младенческом состоянии, и потому на означенный вопрос немыслимо было дать утвердительный ответ.

Иов. 38:19. В коей же земли вселяется свет? Тме же кое есть место (местопребывание)?

Солнечный свет, в то время, когда у нас бывает ночь, вселяется в антиподах, в противоположной нам стороне земного шара, и наоборот. Есть также места – полюсы, где полгода бывает непрерывный свет и день, а полгода – непрерывная тьма и ночь. Это известно нам. Но Иов жил в такое время, когда этого еще не знали.

Иов. 38:20–21. Аще убо введеши (если бы ты ввел) мя в пределы их, Аще ли же веси (если бы ты ведал) стези их: вем убо (я знал бы), яко тогда рожден еси, число же лет твоих много.

В начале мироздания господствовала всюду одна непроглядная тьма, носившаяся над бездной. Но вот Творец произвел разлучение между светом и тьмой, отделил свет от тьмы. Как произошло это чудо? Как положен предел между светом и тьмой? Как устроены пути для распространения света в одном месте и появления тьмы в другом? Все это знает один Творец. И если бы знал это человек, то можно было бы подумать, что он существовал тогда, т.е. при творении мира, и был свидетелем разлучения света от тьмы.

Иов. 38:22. Пришел ли еси в сокровища снежная и сокровища градная видел ли еси?

Сокровища, т.е. хранилища, снега и града суть облака. Человек видит облака, но он не может наверное сказать, чем они чреваты – градом или снегом.

Иов. 38:23. Подлежат же ли (берегутся ли) тебе в час врагов, в день браней и рати?

Хранилища града – заветные хранилища. Они отнюдь не предоставлены человеку для его употребления по произволу. Ими распоряжается один Бог, Который иногда употребляет град для наказания врагов. Когда нужно наказать врагов, Господь берет град из хранилищ, как берется оружие из запасного склада, и поражает врагов. Так поражение градом было одною из Египетских казней (Исх. 9:18). При Иисусе Навине после одного сражения с Хананеями множество их погибло от каменного града (Нав. 10:11).

Дальнейшие речи Господа не вошли в состав паримии. Продолжая этими речами вразумлять Иова, Господь указывает ему на неподлежащие его ведению и власти обыкновенные явления – дождя, инея, затем обращает его внимание на движение созвездий, на происхождение грозы. Далее изображает чудные инстинкты и свойства зверей и птиц. Этим оканчивается первая речь Господа. Иов смиренно сознался в своем ничтожестве пред Богом и безответности пред Ним. Но чтобы еще сильнее убедить Иова в ничтожестве человека в виду чудных дел Божиих, превышающих его разумение и силу, Господь величественными чертами описывает силу великанов между животными – бегемота (слона) и левиафана (крокодила). Выслушав все это —

Иов. 42:1–2. Отвещав Иов, рече ко Господу вем, яко вся можеши, невозможно же Тебе ничтоже.

Чудные дела Божии в области видимой природы, картину которых Сам Господь начертал пред Иовом, привели его к исповеданию всемогущества и всевластной силы Божией во всем мире, «вся можеши». Все, что есть в физическом мире величественного и прекрасного, есть дело рук Божиих. Можно ли после этого думать, чтобы сила и власть Божия не открывалась в мире нравственном? Много зла существует в мире нравственном, много в нем неправды и всяких преступлений. Но это никого не должно смущать, никто не должен за все это зло обвинять Бога, говорить, будто Он безучастно смотрит на торжество зла. Нет, Тот, для Кого все возможно в мире физическом, может и в мире нравственном самое зло обратить в добро, посрамить злых и нечестивых и возвеличить подвижников благочестия и добродетели, за временные страдания наградить их и в этой и в будущей жизни в сокровищах. Его премудрости всегда найдется средство достигнуть этой цели. Человеку остается только с терпением и преданностью Его воле ожидать благих последствий участия Божия в судьбах человека.

Иов. 42:3. Кто есть таяй от Тебе совет (кому затмить Твой совет?), щадяй же словеса и от Тебе мнится утаитися (всякий удержится от речей, и придет ли мысль затмить Тебя)? Кто же возвестит ми, их же не ведех, велия и дивная, их же не знах?

Иов смиренно исповедует, что после всего, что он слышал от Господа, надобно быть крайне дерзким и безумным, чтобы затмить совет Божий, помрачить славу премудрости и правды Божией в управлении миром.

Господь начал Свою речь к Иову словами: «Кто сей затмевающий Мой совет? Меня ли думает затмить?» Иов повторяет теперь эти слова в знак полнейшего своего согласия с обличением, в них заключающимся.

То, что поведал ему Господь о великих и дивных делах Своих, о том, чего он – Иов – не знал и о чем не помышлял, – поведано ему с такою силою и убедительностью, что ничего подобного нельзя слышать и ожидать ни от кого на свете, кто (кроме и сильнее Тебя) возвестит ми «велия и дивная, их же не знах»?

Иов. 42:4. Послушай же мене, Господи, да и аз возглаголю. Вопрошу же Тя, Ты же мя научи.

Прежде Иов сам вызывался дать Богу ответ, о чем Он спросит его (Иов. 13:22). Теперь он смиренно просит от Бога вразумления и научения, как он должен вести себя в страданиях и благоугождать Ему. Но высказав это желание, Иов тотчас же сознал, что оно излишне, что он сам должен теперь понять, как ему поступать отныне, – и продолжает.

Иов. 42:5. Слухом убо слышах Тя первее (прежде), ныне же око мое виде Тя.

Новых вразумлений от Бога Иов больше не желает теперь, после того как узрел Самого Бога, глаголавшего ему из облака и бури. Его глаголы, непосредственно обращенные к Иову, для него несравненно убедительнее всего, что прежде приходилось ему слышать о Боге от людей. Теперь в нем не осталось и тени сомнения в правосудии и благости Божией, – он вполне теперь предается Его святой воле и раскаивается в прежних дерзких суждениях о Боге.

Рассмотренная паримия положена для чтения в четверг страстной седмицы по намеку в одном из стихов (17) этой паримии на смерть Иисуса Христа, которую Он вкусил в пятницу, но на которую предан в четверг в саду Гефсиманском. Иисус Христос в самой смерти явился победителем имеющего державу смерти диавола. В то время, когда Он был во гробе плотию, Он душею сходил в преисподнюю, но не для того, чтобы в ней остаться с прочими умершими, а для того, чтобы известь из ада в рай тех из них, которые встретили Его в адской темнице с верою в Него. На это победоносное схождение Его в ад указывают слова Бога к Иову, читаемые в 17 стихе паримии отверзаются ли Тебе страхом врата смертная, вратницы же адовы, видевше тя, убояшася ли? – Только один Христос мог с такою славою сойти в ад.

V. Паримия в великий пяток. Иов. XLII:12–17

В сей парамии повествуется о возвращении Иову прежнего благосостояния.

Выслушав речи Господа, сказанные для обличения и вразумления Иова, Иов смирился пред Ним, исповедал пред Ним себя виновным в дерзких суждениях о мироправлении Божием (Иов. 42:6). Наступило для многострадального Иова время окончания тяжких испытаний. Но прежде чем положить им конец, возвратить Иову прежнее благосостояние, Господу угодно было сделать еще вразумление друзьям Иова. Господь изъявляет Свой гнев на них. Господь укоряет их в том, что они говорили о Нем не так верно, как раб Его Иов. Они неверно утверждали, будто Бог посылает бедствия только на нечестивых, а благочестивых всегда благословляет благоденствием и что Иов заслужил наказание от Бога за нечестие. Иов указанием на свой личный пример и на пример других людей убедительно доказывал своим друзьям, что благоденствие и злострадание не всегда имеют связь с добродетелью и нечестием. В этом отношении Иов был прав, хотя слишком неумеренно защищал свою невинность. Прав был он и в том отношении, что среди горьких и дерзких жалоб на жребий смертных он не терял надежды на заступление от Бога. Надежда его оправдалась. Друзья Иова, по повелению Божию, должны были обратиться к ходатайству Иова пред Богом о прощении им неправды их суждений. Господь принял это ходатайство, а самого его исцелил и обрадовал его и всех близких к нему тем, что дал ему вдвое больше того, что он имел прежде. Благоприятный исход бедствий Иова так описывается в паримии.

Иов. 42:12. Господь благослови последняя Иовля (последние дни Иова более), неже прежняя. Бяху же скоти его – овец четыренадесять тысящ, вельблюдов шесть тысящ, супруг (пар) волов тысяща, ослиц стадных тысяща.

У Иова до времени его бедствий было вдвое менее скота мелкого и крупного (Иов. 1:3). Силою благословения Божия утрата земных благ в преизбытке вознаграждена была, в показание милосердия Божия ко всем, подобно Иову претерпевающим бедствия с упованием на Бога. «Вы слышали, говорит Апостол Иаков, о терпении Иова и видели конец оного, ибо Господь весьма милосерд и сострадателен» (Иак. 5:11). Не сказано, вознаградил ли Господь Иова за потерю рабов, бывших при скоте и погибших вместе с ним, но это само собою разумеется; количеству скота, данного Иову, должно было соответствовать число пастухов и работников.

Христианин в потере земных благ должен утешать себя надеждой на будущее мздовоздаяние, но и в здешней жизни ищущие прежде всего Царствия Божия и правды его, испытывают благословение Божие в награду за их преимущественное попечение о стяжании духовных благ, им даруются без особенного труда земные блага (Мф. 6:33).

Иов. 42:13. Родишася же ему сынове седмь и дщери три.

Господь даровал Иову детей столько же, сколько было у него прежде, а не вдвое больше. Этим дано было понять Иову, что на потерю детей он не должен смотреть как на безвозвратную потерю, подобно тому как безвозвратно погибли у него скот и прочее имущество, – что диаволу попущено отнять у детей только телесную жизнь, а душ их он не мог коснуться, – что души их продолжают жить в другой области бытия, и что следственно для Иова возможно духовное общение с ними, при телесной разлуке.

Иов. 42:14. И нарече первую убо День, вторую же Кассия, третью же Амалфеев рог.

Имена, данные Иовом трем дочерям, указывают на красоту их. Первую назвал он Днем, ради светлого и веселого выражения на ее лице, соответствующего светлому и веселому настроению ее души. Вторую назвал Кассия, именем душистого и драгоценного масла, добываемого из коры дерева, принадлежащего к породе лавровых (Пс. 44:9). Смысл этого имени, в приложении к той, которая носила его, был тот, что вид ее производил на зрителей приятное впечатление, подобное тому, какое производит на человека присутствие в благовонном месте.

Третью дочь Иов назвал Амалфеевым рогом. Так перевели греческие переводчики еврейское слово, означающее сделанный из рога сосуд с румянами. Дочь Иова, носившая такое имя, была так красива, что казалась, как у нас говорят, писанною красотой, – высокохудожественною картиной. Но соответственно смыслу греческого имени – Амалфеев рог или – рог изобилия, красота дочери Иова услаждала взоры подобно тому, как услаждается вкус нежным и сладким напитком, льющимся из рога⁴. По мнению некоторых толкователей, имена дочерей Иова, указывая на их красоту, служили вместе напоминанием Иову о прекращении его бедствий. После тьмы бед и напастей (Иов. 19:8), к нему возвратились светлые дни. Это напоминание заключено в имени дочери День.

Имя Кассии напоминало об избавлении от смрада болезни (Иов. 7:5).

Плач и туга сменились для Иова радостью, которою он услаждался при взгляде на свою дочь – Амалфеев рог.

Иов. 42:15. И не обретошася подобни в лепоте дщерем Иовлевым в поднебесней: даде же им отец наследие в братии их.

По закону Моисееву, отцу наследовали в имуществе одни сыновья, и только в том случае наследство переходило к дочерям, если кто умрет, не имея у себя сына (Чис. 27:8). Но Иов жил еще до Моисеева законодательства и не принадлежал притом к Еврейскому народу. Потому неудивительно, если он, по обычаю соотечественников, или по личному побуждению, дал участие в своем наследии, притом при своей жизни, дочерям своим наряду с сыновьями.

Между вновь народившимися детьми Иова, без сомнения, царствовало то же единодушие, какое было между умершими детьми его, – и утешало отца семейства в такой же мере, как оно радовало его в прежнее время до наступления бедствий.

Иов. 42:16. Поживе же Иов по язве (после болезни) лет сто седмьдесят. Всех же лет поживе двести четыредесять осмь. И виде Иов сыны своя и сыны сынов своих даже до четвертого рода.

Если в виду сугубого наделения исцеленного Иова земными благами предположить, что и жизнь его по исцелении была вдвое продолжительнее, чем до исцеления, то можно думать, что Иов до выздоровления жил 85 лет. Но в таком случае всех годов жизни Иова было бы не 248, а 255, меньше на 7 годов. Есть мнение, что греческие переводчики Библии относили эти 7 лет к периоду бедствий и страданий Иова, и почитая этот период как бы временем смерти, а не жизни, намеренно исключили их из общего числа лет его жизни⁵.

Иов. 42:17. И скончася Иов стар и исполнь дний.

Долголетие есть одно из вожделенных благословений, обещанных Богом в награду людям, верно служащим Ему. Служите Господу вашему, и Он благословит вас, говорит Моисей Израилю, и в числе сих благословений упоминает о долголетии: число дней твоих сделаю полным (Исх. 23:26). Иов в полной мере испытал на себе это благословение Божие и сошел в гроб, как укладываются в скирд снопы пшеницы в свое время (Иов. 5:26), оставив по себе память не только многострадального, но вместе многоблагословенного Богом.

Писано же есть паки возстати ему, с ними же Господь восставит (воскресит) и, тако толкуется (переводится) от Сирские книги: в земли убо живый Авситидийстей на пределах Идумеи и Аравии. Прежде же бяше имя ему Иоав. Взем же жену Аравляныню, роди сына, емуже имя Еннон. Бе же той (Иов) отца (от отца) убо Зарева, Исавовых сынов сын, (от) матере же Воссоры, якоже быти ему (так что он есть) пятому от Авраама.

Эти слова, не встречающиеся в еврейском тексте Библии и в синодском переводе ее, составляют приписку к книге Иова в Библии греческой и славянской. Эта приписка заимствована от Сирские книги, неизвестно впрочем какой⁶. В этой книге Иов отождествляется с Иоавом, Идумейским царем, о котором упоминается в родословной потомков Исава в кн. Бытия (Быт. 34:33) и 1 кн. Паралипоменон (1 Пар. 1:34). В сих книгах Иов, иначе Иоав, действительно представляется пятым от Авраама: Исаак, Исав, Рагуил, Зареф, Иоав. Но о сыне Иова Енноне не упоминается в сих книгах, а в самой книге Иова говорится не об одном, а о многих сыновьях, и никто из них не назван по имени. Воссора, названная в приписке матерью Иова, есть имя не лица, а города, откуда, по свидетельству Бытия и Паралипоменон, происходил Иоав (Быт. 36:34; 1 Пар. 6:44). Полагают, что рассматриваемая приписка имеет значение одной догадки неизвестного автора о лице Иова. Автор убежден был, что книга Иова содержит историю лица действительного, а не вымышленного, и для подтверждения своей уверенности отождествил его с одним из Идумейских царей, упоминаемым в других священных книгах.

Рассмотренная паримия назначена для чтения в день страдания и смерти Спасителя потому, что изображенное в ней благополучное состояние Иова после перенесенных им тяжких испытаний напоминает о благотворных последствиях страданий и крестной смерти Христовой. Иов среди тяжких страданий был как бы живой мертвец, как бы заживо был погребен, и выздоровление его есть как бы воскресение из мертвых, и в этом отношении служит образом воскресения Христова.

Иов во время своих страданий не терял надежды на прекращение их и на будущее свое выздоровление взирал, как на воскресение. Он говорил: «вем, яко присносущен есть, Иже имать искупити мя и на Земли воскресити кожу мою, терпящую сия» (Иов. 19:25–26). Равно и Господь Иисус предрекал не только о Своих страданиях и смерти, но и о тридневном воскресении. «Сын человеческий предан будет архиереем и книжником, и осудят Его на смерть, и поругаются Ему, и уязвят Его, и убиют Его, и в третий день воскреснет» (Мк. 10:33–34).

Иов не только выздоровел, но и в избытке наделен был земными благами. И Христос по воскресении сугубо прославлен, ибо самое человечество Его введено в участие Его Божеской славы, и это за претерпение телесных страданий и смерти. «Он Себе умалил, зрак раба приим, послушлив был даже до смерти, смерти же крестные. Тем же и Бог Его превознесе, и дарова Ему имя, еже паче всякого имене» (Флп. 2:7–9). «За претерпение смерти Христос увенчан славою и честию» (Евр. 2:9) по самому человечеству, с которым Он вознесся на Небеса и седит одесную Бога Отца.

Иов, потерявший детей, обрадован был вновь родившимися от него детьми. И Господь Иисус по воскресении сделался родоначальником, в духовном смысле, нового человечества, как второй Адам. Верующие в Него суть дети Его по духовному возрождению. Он стяжал их честною кровью Своею и, открыв им доступ к Престолу Славы небесной, глаголет Богу Отцу: «се Аз и дети, яже дал Ми есть Бог» (Евр. 2:13).

Паримия в навечерии Богоявления из книги Бытия ХХХII:1–10⁷

В сей паримии содержится повествование о приготовлении Иакова к встрече с братом своим Исавом на обратном пути из Месопотамии в Ханаанскую землю.

Быт. 32:1. Воззрев Иаков и виде полк Божий ополчившийся, и сретоша его Ангели Божии.

Иаков, получив от Исаака благословение первенством и соединенными с сим преимуществами пред братом Исавом, возбудил в нем зависть и злобу. Исав грозил убить его. Устрашенный угрозою, Иаков убежал в Месопотамию. Прожив в Месопотамии 20 лет, Иаков собрался в обратный путь на родину с семейством, рабами и всем имуществом. На сем пути он настигнут был Ливаном, без ведома которого удалился от него, но объяснившись с ним о причине удаления, Иаков мирно расстался с ним и продолжал путь к берегам Иордана. За Иорданом лежит Ханаанская земля, по обетованию Божию, изреченному чрез Исаака, предназначенная во владение Иакову в лице его потомства. Иаков уверен был, что обетование должно исполниться. Но Иаков не мог забыть угрозы Исава убить его. Опасение погибнуть от руки брата было причиною удаления его из родины. Это же опасение снова возникло в душе Иакова при возвращении на родину. Но как при удалении из Ханаанской земли Господь удостоверил его в безопасности видением лестницы, по которой восходили и нисходили Ангелы Божии, посылаемые для охранения покровительствуемых Господом людей, и наверху которой стоял Господь, изрекший обетование хранить его на всех путях, так и теперь для успокоения Иакова, возвращающегося на родину, Господь удостоверяет его в Своем покровительстве также видением. Воззрев Иаков, виде полк Божий ополчившийся, и сретоша его Ангели Божии. Это видение было не во сне, как видение лествицы, а в бодрственном состоянии, во время движения по дороге. Иаков иде в путь свой и воззрев виде (ст. 1). Ангелы, встретившие Иакова, явились ему, в виде полка, вероятно в виде воинов, готовых с воинским мужеством защищать его от врагов видимых и невидимых. В подобном виде Ангелы предстали взору Елисея и слуги его, когда многочисленный отряд войска, посланный царем Сирийским схватил Елисея, обступил город, где находил убежище пророк. При виде угрожавшей Елисею опасности ученик его Гиезий приведен был в великий страх, но был успокоен пророком, по молитве Елисея отверзлись очи ученику, и они оба увидели сонм Ангелов, ополчившихся вокруг пророка для защиты его (4 Цар. 6:17).

Быт. 32:2. Рече же Иаков, егда виде их: полк Божий сей. И нарече имя месту тому – полки.

Ангелы суть слуги Божии. Посему Иаков, узрев сонм Ангелов, явившихся в виде воинов, именует их полком Божиим. Соответственно сему и Господь, Которому служат они, называется Господом Саваофом, т.е. Господом воинств (Ис. 6:2), Господом сил (Пс. 23:3). Под Его предводительством Силы небесныя с беспрекословным воинским послушанием сражаются с врагами Его и Его царства, злыми духами и защищают от их злобы боящихся Господа. Ополчится Ангел Господен окрест боящихся Его (Пс. 33:8).

Видение Ангелов в образе воинов произвело на душу Иакова столь сильное впечатление, что самое место явления он назвал полки, давая разуметь, что виденныя им Ангелы-воины явились ему в разделенных сонмах. Еврейское наименование этого места Маханаим, или в славянской Библии. Манаим собственно значит «два полка». Впоследствии это наименование в память видения Иаковлева увековечено в имени города, который возник на том же месте. Он лежал на восток от Иордана, на границе между коленом Гадовым и Манассииным и при разделе обетованной земли сначала достался колену Гадову (Нав. 13:26), потом отдан левитам (Нав. 21:38; 1 Пар. 6:80).

Быт.32:3. Посла же Иаков вестники пред собою ко Исаву брату своему в землю Сиир, во страну Едомскую.

Сиир и страна Едомская – два названия одной и той же области. Она простиралась на юге от Мертвого моря до Эланитского (восточного) залива Чермного моря. Сииром она названа по имени первоначального владельца ее Сиира Хорреянина (Быт. 36:20), а Эдомскою, или Идумейскою землею – по имени Исава, прозванного Эдомом, – что значит красный, – по цвету кушанья, за которое он продал Иакову право первородства. В ней водворился Исав и его потомки в силу благословения, данного ему Исааком (Быт. 29:44), отчего и получила она имя Эдома. Окончательно завладели ею сыновья Исава, вытеснив из нее прежних обитателей (Втор. 2:12). Но и сам Исав, зная, что не может оставаться на постоянное жительство в Ханаанской земле, обещанной во владение Иакову, начал искать водворения в предназначенной ему области, окончательно же переселился в нее по смерти отца (Быт. 36:6). В ту пору, когда Иаков на обратном пути в Ханаанскую землю отправил к Исаву посольство, Исав находился в Сиире, домогаясь утвердиться здесь. Цель посольства состояла в том, чтобы мирными переговорами с Исавом обеспечить себе дальнейший путь на родину. Он хотя уповал на покровительство Господа, но не находил излишним употребить и собственные усилия к избежанию опасности от брата, в миролюбии которого не был уверен.

Быт. 32:4–5. И заповеда им, глаголя: сице рцыте господину моему Исаву: тако глаголет отрок (раб) твой пред тобою.

С целью обрести благодать пред Исавом, заручиться благосклонностью его, Иаков чрез своих посланцев обращается к нему с словами, свидетельствующими о его смирении пред Исавом и бескорыстии. Смирение выражается в том, что он называет брата своего господином, а себя рабом его, хотя Исаак, благословляя Иакова, нарек его господином брату своему (Быт. 27:22, 37). Бескорыстие слышится в словах об имуществе, которое он нажил трудами своими, служа Лавану. Этим он дает понять Исаву, что хотя по праву первенства, утвержденного за ним благословением Исаака, он имеет право на сугубое наследие в имуществе отца своего, но он не будет пользоваться этим правом, ни при жизни, ни по смерти его не станет заявлять притязаний на его имущество в ущерб Исаву, готов, пожалуй, совсем отказаться от всякой доли наследства и все уступить Исаву, ибо настолько обеспечен благоприобретенным имуществом, что ему нет никакой нужды желать и домогаться большего. Стало быть, Исаву нет никакой причины препятствовать возвращению своего брата на родину к отцу своему. Он, Иаков, желает этого возвращения вполне бескорыстно. Что же касается до обещанного ему наследия всей земли Ханаанской, то это – дело будущего, до которого он не доживет.

Быт. 32:6. И возвратишася вестницы к Иакову, глаголюще: идохом (ходили) ко Исаву брату твоему, и се, сам грядет во сретение твое, и четыреста мужей с ним.

Исав собрался на встречу Иакову в сопровождении четырехсот мужей. Наверное, эта многолюдная толпа составляла вооруженную вольницу, которую Исав набрал для вторжения в страну, присужденную ему во владение. Мирными средствами он не мог ею завладеть, надобно было употребить оружие. Ему предсказал Исаак: мечем твоим жить будеши (Быт. 27:39). И вот уже начало исполняться это предсказание. С какою целью Исав счел нужным явиться к брату своему со своею многочисленною свитой? Не известно, был ли у него злой умысел против брата, которого давно грозил убить, или было желание похвалиться пред Иаковом своим могуществом и внушить уважение к себе, так чтобы, видя силу Исава, Иаков не дерзал мечтать о господстве над ним, или, может быть, не было никакой цели, а только не желательно было расстаться с привычкою постоянно находиться в военном обществе и повсюду являться с ним. Но как бы то ни было, – предстоящая встреча с Исавом навела страх на Иакова.

Быт. 32:7–8. Убояся же Иаков зело и недоумевашеся, и раздели люди, иже с ним, и волы и овцы и верблюды на два полка. И рече Иаков: Аще приидет Исав на полк един и посечет и, будет полк вторый во спасение.

Объятый страхом при мысли об опасности со стороны Исава, Иаков позаботился принять меры на случай нападения Исава. О сопротивлении Исаву силою нечего было и думать. На стороне Исава была вооруженная толпа, а люди Иакова хотя называются в рассматриваемом стихе полками, но отнюдь не в военном смысле, а потому, что представляли собрание путешествующих, похожее на военное ополчение не по оружию, которого не имели, а по некоторому порядку и стройности в движении и остановках на месте для отдыха. В этом, например, смысле названы полком безоружные Израильтяне, убегавшие из Египта (Исх. 14:20). Иаков думал на сей раз не о борьбе с нападающими, а только о том, нельзя ли если не совсем отвратить, то, по крайней мере, на случай нападения уменьшить бедствия без отпора нападающим. С сею целью, после не малых недоумений («недоумевашеся»), он решился на следующее: разделил людей на две половины, или на два полка, рассуждая, что если Исав нападет на первый полк и перебьет его, то будет второй во спасение. Спасения второму полку он надеется или потому, что, в случае истребления первого, может утолиться мстительность Исава, или потому, что в случае нечаянного нападения на первую часть ополчения, вторая будет иметь время спастись бегством.

Как исполнен этот план, рассказывается при описании состоявшейся встречи братьев. «Иаков поставил служанок и детей их впереди, Лию и детей ее за ними, а Рахиль и Иосифа позади» (Быт. 33:2). О рабах и о находящемся под их надзором скоте ничего здесь не сказано. Должно полагать, что они составляли первый, передний полк, наипаче подвергавшийся опасности истребления. А более дорогие Иакову существа составляли второй полк, который был заслонен первым и имел возможность спастись. Особенно Иаков позаботился о Рахили, любимой своей жене и ее детях, она заняла место позади всех, следовательно, подальше от опасности.

Но главным образом Иаков полагал надежду на Господа Бога, к Которому и обратился с молитвою о помощи. Это первая молитва из числа упоминаемых в Библии. Часть этой молитвы сообщается в двух остальных стихах паримии.

Быт. 32:9. И рече Иаков: Бог отца моего Авраама и Бог отца моего Исаака, Господи, рекий ми: отбежи в землю рождения твоего, и добро ти сотворю.

В надежде и с целью преклонить Господа на милость, Иаков в молитве своей прежде всего исповедует Его Богом Авраама и Богом Исаака, как бы так говоря: Ты, Господи, милостив был к Аврааму и продолжаешь являть милости к отцу моему Исааку за то, что оба они всегда чтили Тебя, как единого истинного Бога. Я наследовал от них истинную веру и с одинаковою любовью и верностью чествую Тебя, сотвори, да буду наследником и милостей Твоих, явленных им.

Затем в подкрепление своей надежды на Господа молящийся Иаков указует на недавнюю заповедь и обетование, слышанное им из уст Господа. Ты рек мне: отбежи в землю рождения твоего, и добро те сотворю. Ибо действительно, Сам Господь заповедал ему удалиться из дома Лавана и дал при сем обещание: буду с тобою (Быт. 31:2). Ближайшим образом это обещание относилось к предстоявшему путешествию Иакова, трудному в начале, и продолжению пути. До сих пор эти трудности преодолены. Надеюсь, как бы так говорил Иаков, Ты поможешь мне благополучно выйти и из предстоящих трудностей при встрече с Исавом.

В следующем стихе Иаков упоминает о прежних милостях Господа, еще до удаления от Лавана испытанных им, видя в них новый залог дальнейших.

Быт. 32:10. Довлеет ми от (довольно с меня) всея правды и от всея истины, юже сотворил еси рабу твоему, с жезлом бо преидох Иордан.

Благодарный Господу за прежние милости, свидетельствующие о верности Его Своим обетованиям, Иаков исповедует, что он доволен (довлеет) этою верностью и этими милостями. Когда он бежал от гнева Исава в чужую страну, у него не было собственности, – у него был только страннический жезл, с которым он перешел Иордан. Теперь, продолжает Иаков (стихи 11–12 не вошедшие в паримию), ему опять приходится переходить Иордан, но уже не с пустыми руками, он ведет за собою большое семейство, много рабов и скота. Но я боюсь, говорил Иаков, чтобы Исав не истребил мое семейство и мое достояние. Избавь меня, Господи, от сей беды.

Рассмотренная паримия положена в повечерие крещения Христова в Иордане не потому только, что в ней упоминается об Иордане, в котором Христос приял Крещение, но главным образом потому, что в благополучном двукратном переходе Иакова чрез Иордан проявилось благоволение к нему Господа, обещавшего пребывать с ним на пути в Месопотамию и обратно, – а это благоволение служило предъизображением благоволения, засвидетельствованного гласом Бога Отца к возлюбленному Сыну Своему, Господу нашему Иисусу Христу при крещении Его в Иордане. Ты еси Сын Мой возлюбленный, о Немже благоволил. Знаменательно также то, что как Ангелы охраняли Иакова на пути его из Ханаанской земли и обратно, так Ангелы же служили Христу, когда Он, после крещения в Иордане, выдержал искушение от диавола (Мф. 4:11).

Примечания:

¹ В Еврейском тексте Библии о тельце не упоминается.

² В Русском синодском переводе вместо нарицательного «пленители» сказано Савеяне, дикое пастушеское племя, происходившее от Савы (Быт ХХI, 3) внука Авраама и Хеттуры. Кочевало на севере от Идумеи.

³ В синодальном Русском переводе Халдеи. Это потомки Нахора, брата Авраама. Первоначально они жили в Вавилоне, потом в Месопотамии, откуда проводили разбойнические набеги.

⁴ Амалфея – мифологическое имя козы, молоком которой докормлен Юпитер. Рог ее, по сказанию, источал нектар и амброзию.

⁵ В еврейском тексте сказано, что Иов жил после выздоровления 140 лет, а сколько лет продолжалась вся жизнь его, не сказано.

⁶ Под этою книгой нельзя разуметь Сирский перевод Библии (Фешито), появившийся в 1-м веке по Р. Х–ве. Что приписка древнее этого перевода, видно из упоминаний о ней Аристея и Филона, живших до Р. Х–ва (Калмет).

⁷ Эта паримия, случайно пропущенная, должна следовать за XXXI паримиею из книги Бытия.

Человек на земле

Вацлав МИХАЛЬСКИЙ. Татьянин день

Мемуары

Вчера был Татьянин день, и я поехал в Москву поздравить мою читательницу Татьяну Михайловну Назарову.

Мне советовали взять бутылку хорошего красного вина, но я усомнился в добром совете, ограничившись коробкой конфет и букетом роз.

С утра бушевала пурга, и мы не ехали в Москву, а километр за километром пробирались в снежной замяти, в белесой кружащейся мгле. Благо ехать было всего километров сорок – на Ленинский проспект столицы. Долго ли, коротко, но приехали.

– А я вас с молодости читаю – лет с восьмидесяти пяти, – смеясь, сказала мне за праздничным столом Татьяна Михайловна.

– Наверное, с «Весны в Карфагене»?

– Да. А потом, когда вы прислали свой десятитомник, там я сразу наткнулась на роман «Семнадцать левых сапог» и вспомнила, что читала его давным-давно.

Татьяна Михайловна хорошо слышит, хорошо видит – читает без очков.

– В девяносто девять мне катаракту удалили, и с тех пор стало совсем нормально.

Под руководством хозяйки ее милая компаньонка из Молдавии Мария испекла пирог. Как-то сама собой на столе очутилась и бутылка рябины на коньяке, и мы выпили за день ангела всех Татьян и за нашу встречу.

– Ну и дурак же я, – радостно сообщил я Татьяне Михайловне и Марии, – жена ведь советовала взять бутылочку, а я не взял.

Посмеялись. Выпили еще по чуть-чуть.

– А эти картины подарил мой больной, – показала она тонкой рукою на стену, где висело несколько небольших пейзажей в строгих рамках. – В госпитале у нас лежал после войны.

– Хороший художник, – сказал я, – и небо живое, и трава.

– Хороший, но он был военный летчик, а рисовал так, сам по себе. Выжил.

Пятьдесят лет проработала Татьяна Михайловна медсестрой в отделении реанимации военного госпиталя.

– Вообще-то я работала до девяноста лет, но последние пятнадцать дорабатывала на нашей госпитальной скорой помощи.

Помолчали. Я с трудом осознавал пятьдесят лет в реанимации, Татьяна Михайловна думала о чем-то своем и была похожа на какой-то неземной цветок: вся такая аккуратная, светлая, сухонькая, маленькая – в чем только душа держится, но ведь держится и уже сто третий год.

А за окном гудит одна из самых напряженных магистралей Москвы, в комнате тепло и тихо. А еще говорят – загазованность, а еще говорят – шум, а еще говорят – надо жить на природе и нельзя работать на износ. Многое говорят, и правильно делают, что говорят, а там Господь сам рассудит.

На обратном пути пурга сошла на нет, небо прояснилось. И ехать стало хорошо, и на душе было светло от острого чувства радости существования, которого я давно не испытывал.

«Один живой пример убедительнее тысячи полезных советов», – примерно так думал я о дорогой Татьяне Михайловне, оставшейся уже далеко-далеко на своем крохотном островке тепла и покоя среди гудящего Ленинского проспекта.

Никогда в жизни не писал мемуаров, но вот написал, и, кажется, оно того стоит.

1.II.2019

Валерий ТОПОРКОВ. Письма курсанта Курганова

Журнальный вариант повести «Солнцеворот в плохую погоду»

Пролог

В конце июня 1987 года в торжественной обстановке Юрию Курганову был вручен аттестат об окончании средней школы – темно-серый, с серебристым тиснением документ, в котором все отметки были отличными, кроме одной – по русскому языку. Казалось бы, единственная четверка свидетельствовала лишь о досадно уплывшей из рук нашего выпускника золотой медали. Но это было не так. Ведь, говоря по правде, он к ней никогда и не стремился. Может быть, Юре не повезло с педагогом, классным руководителем или директором школы? Тоже нет. В действительности же ему была противна сама мысль о «золотом результате», он упрямо не верил в него и в душе был даже рад столь удачно сложившимся для него обстоятельствам.

Аттестат дополнила книга избранных сочинений Дениса Давыдова и Надежды Дуровой, с дарственной надписью и директорским автографом. Подарок вполне символичный, поскольку к тому времени Юрий уже решил, что будет поступать в военный вуз, с окончательным выбором которого тоже вполне определился: Ленинградское высшее военно-топографическое командное училище имени генерала армии Антонова, одно из старейших учебных заведений советской армии.

На это его решение повлияли не только родители, но и пример дяди, майора-связиста. Романтика военной службы окончательно вскружила парню голову, и он с упоением мечтал надеть форму, продолжить семейную традицию и, наконец, всего-то за четыре года получить редкую военную специальность.

…Накануне отъезда Курганову, разумеется, было особенно грустно. Но этот день запомнился ему другим событием, с которым, как он думал, обязательно должна быть связана какая-то народная примета: когда молодой человек в прощальном размышлении стоял на пороге родного дома, на край козырька над крыльцом чуть ли не над самой Юриной головой сел красивый белый голубь. Это было не только неожиданно, но и странно, потому что за все годы, прожитые им здесь, ни одного голубя во дворе видеть ему, откровенно говоря, не случалось. Но что же это всё-таки значило? – в ту пору можно было только догадываться…

1987

23 июля 1987 г.

Доехал хорошо, правда, в поезде совсем не выспался с непривычки.

В Ленинграде ориентироваться не так сложно, как в Москве. Сразу с вокзала – на Невский, сел в седьмой троллейбус и поехал на Петроградскую сторону. Впечатления, конечно, фантастические! Весь город как бы открыт, всё на виду, вся архитектурная старина: блистательный главный проспект, величественная Дворцовая площадь, красивейший Зимний дворец, Адмиралтейство, Дворцовый мост, стрелка Васильевского острова с Биржей и Ростральными колоннами, Нева с ее бесконечными каменными набережными, Биржевой мост, проспект Добролюбова… В общем, с широко раскрытыми глазами и ртом доехал я до Ждановской набережной, вышел напротив стадиона имени Ленина, ну а там до Пионерской улицы уже рукой подать.

Снаружи здание училища выглядит довольно представительно и современно. Со двора же общий вид намного суровее, словно очутился в большом каменном мешке, где только небо над головой напоминает о вольной жизни. Правда, вскорости всё мое напряжение как рукой сняло: будто щепку, подхватило общим потоком, лихо закружило-завертело и понесло…

Разместили нас временно в казармах выпускников и уехавшего с курсантами в летние лагеря батальона обеспечения учебного процесса (БОУП), на разных этажах. Я живу на последнем, пятом. Окна тут большие, кровати двухъярусные, и мне досталась верхняя койка. Уже и расписание дежурств по абитуриентской роте составили. Живем по строгому распорядку: подъемы, утренние зарядки, построения, разводы, вечерние поверки, отбои. В столовую и на самоподготовку ходим строем. Одно плохо – постоянно есть хочется. Кому из города чего принесут, тот сыт; кто пошустрее (из военнослужащих, в основном), тот без зазрения совести (голод не тетка!) «на хвост падает» – тоже, значит, не в обиде. Остальных же спасает другое: после всей нашей дневной суеты приходит время заведенного бывшими срочниками ритуала вечернего пиршества, когда каждый обязан поделиться всем, чем разжился за день.

Немного подкрепившись, ложусь на свою койку и долго смотрю на раскинувшуюся перед глазами городскую панораму – разноцветные крыши домов, дымящие трубы, далекие огни высоченной телемачты…

В свободные минуты ведем серьезные разговоры о будущей службе или упражняемся на установленной в коридоре перекладине. Истинное же удовольствие доставляют неуемный азарт прирожденных хохмачей и песни под гитару некоторых особо одаренных индивидуумов. Мне, например, очень нравится в исполнении одного из них песня на слова Сергея Есенина: «Зеленая прическа, девическая грудь. О тонкая березка, что загляделась в пруд?..»

Поет он эту песню так хорошо, что я иной раз недоумеваю: и зачем ему поступать в военное училище?.. Хотя, наверное, лучше, если бы он все-таки поступил.

Расписание экзаменов составлено таким образом, что полагавшийся мне к сдаче, как медалисту, единственный предмет шел вторым. Пришлось ждать несколько дней результатов первого экзамена – письменного по русскому. И вот, наконец, вчера сдал математику устно! Получил «отлично» – и как гора с плеч. Сразу после обеда отпросился в увольнение – телеграмму домой отправить. Надеюсь, вы ее уже получили.

Теперь в оставшиеся для сдачи последнего экзамена дни буду трудиться на благо училища – убирать территорию, наводить порядок в расположении, новую столовую помогать отделывать. Конечно, не худо бы теперь хоть на часик домой возвратиться. Вечером глаза закрываю – и сразу вижу себя у бабушки за столом, а на столе – пироги и банка парного молока…

Экипировка наша намечается на 1-2 августа. Перед выездом не забудьте, пожалуйста, захватить сумку побольше под все мои книги и привезите белье нательное на смену, носки. Ну, и еще что сочтете нужным.

Всем от меня большой привет! Целую.

Юра.

13 августа 1987 г.

…Наслушавшись всяких разговоров, я понял, что самая блатная из трех специальностей здесь – «картограф», но начальник училища сватал мне местечко во взводе избранных – отличников-фотограмметристов. Именно на эту специальность идут многие сыновья военных топографов. И сын подполковника Сухорукова, одного из преподавателей училища, в том числе. Кстати, не могу забыть, как Сухоруков-старший, по-отцовски положив мне руку на плечо, не спеша провожал до ворот, инструктируя на все случаи жизни, когда нам в первый раз в увольнение разрешили выйти…

Но я стоял на своем, и начальник училища вынужден был в конце концов поставить мне условием отличную учебу и железную дисциплину, а то, дескать, в два счета переведем на другую специальность. Так что вместо 83-го я зачислен в 84-й взвод. О 81-м (геодезическом) и о чисто топографическом 82-м речь и не заходила. В общем, я очень рад!

В моем новоиспеченном взводе вместе со мной служат двадцать семь человек: два украинца, грузин, азербайджанец, башкир, еврей, поляк, остальные – русские или русские наполовину (к примеру, есть наполовину узбек). Четверо из Москвы, пятеро из Питера, остальные из провинциальных городов и весей.

Командует нами старший лейтенант Хмелевских Григорий Давыдович – на мой взгляд, прирожденный служака, чуть выше среднего роста, приятной наружности мужчина со смоляными волосами, большими карими глазами и роскошными, отдающими девятнадцатым веком, гусарскими усами. Честно говоря, ему только кивера на кудри, ментика на плечо да сабли сбоку не хватает (про коня я уже и не заикаюсь). Не Денис Давыдов, конечно, но чем-то определенно его напоминает. Грешным делом, я так про себя его и называю, хотя за глаза все зовут проще – Хмель. Родом он, я слышал, из Белоруссии.

Вечером 3 августа в новых, характерно пахнущих хэбчике и сапогах, при полной амуниции выехали мы на поезде в летние лагеря – в город Боровичи Новгородской области. К утру были на месте. Трое кренделей из наших оказались, таким образом, у себя дома – Оспа, Сивый и Щечкин. Правда, у последнего тут не родители, а дед-ветеран с бабкой живут.

Поселились в палаточном городке, на высоком левом берегу реки Мсты. Палатки – с квадратными бетонными гнездами и деревянными настилами для спальных мешков. Почти все крупные постройки в лагере, включая штаб, офицерское общежитие, санчасть, складские помещения, столовую и котельную – кирпичные. А вот клуб, классы взводов, каптерки, летние офицерские домики и старые складские помещения – деревянные. Ближайшие к нам объекты расположены довольно компактно и, если встать лицом к реке и смотреть слева направо, поворачиваясь на 180 градусов, последовательно можно увидеть спортплощадку со снарядами и полосой препятствий, штаб, стадион, клуб, чайную, классы взводов и каптерки, котельную, столовую, офицерские летние домики… Ну и, наконец, туалеты и оборудованные места для умывания под навесами.

Сегодня чуть ли не в четыре утра нам устроили побудку, чтобы вести в баню (она у нас по четвергам). Мсту переходили через длинный шаткий понтонный мост – то есть через длинный ряд связанных пустых бочек с деревянным настилом.

У реки городская часть Боровичей напомнила мне родную деревню. Ну а баня – как баня. Как везде.

30 августа у нас присяга. Пусть папа с Ваней приезжают накануне. Ходили слухи, что после всего этого «священнодейства» могут и в увольнение отпустить. Но сие, как говорится, пока вилами по воде писано.

Вчера ввосьмером несли наряд по столовой. Заступили в 18:00 накануне и ровно через сутки освободились. Я работал в зале, даже не работал – летал с металлической тележкой шустрым армейским официантом между рядами длиннющих столов с лавками: «Чего изволите?!» И так, значит, славно заступили, что спать отправились не раньше трех часов ночи, потому как дали нам вводную: «Очистить восемь мешков картошки!» Но мы осилили только четыре. Правда, рано утром нам разрешили запустить механическую машину для очистки клубней, и всего за час оставшиеся мешки были одолены. Отсыпались уже после наряда.

Теперь настроение приподнятое, и я невольно предаюсь воспоминаниям о доме. Можно сказать, сплю наяву: то с вами беседую, то с друзьями-приятелями встречаюсь, то в школу загляну, то в нашу березовую рощу, то за грибами отправлюсь по излюбленным местам, а то на Поддубровку бегу купаться…

Пускай Ванька, что ли, письмецо мне черкнет. Сажайте его за стол – и перо ему в руку, надо же когда-нибудь ему и брата порадовать.

Да, вот что еще. Мой денежный запас почти иссяк. Остался всего один рубль с копейками. Позавчера фотографировался на военный билет и заплатил 50 копеек. Так что, по возможности, вышлите рублей десять. Или к тридцатому числу привезите. До тридцатого мне хватит. Тут всё есть для жизни, с голоду не умру. Ну, только если чипок (чайную, по-нашему) обогну лишний раз, молочка не попью с любимым овсяным печеньем…

Начал письмо утром, а заканчивать приходится вечером.

Не забывайте, пишите. Я теперь каждый день жду от вас писем.

Целую всех!

Юра.

17 августа 1987 г.

На моих часах 15:30. Сегодня весь день дневалим с Шаманом и Трюфелем, а заступили вчера в шесть вечера. График стандартный: по два часа через четыре стоим поочередно под постовым грибком.

Нагрузок с каждым днем всё больше. Занятия проводятся всюду: и в помещениях (в клубе и в классах взводов) – это, по большей части, теоретические; и под открытым небом (на стрельбище, на тактическом поле, на стадионе, на плацу) – это практические. В нашем расписании есть всё, без чего нормальному человеку и жить-то нельзя: политподготовка, история КПСС, огневая подготовка, военная топография, строевая подготовка, «хим-дым» (оружие массового поражения), военно-медицинская подготовка, общевоинские уставы, военно-инженерная подготовка, общая тактика, ну и, разумеется, физподготовка. Что касается автодела, то оно у нас будет только на третьем курсе, пока же дается лишь вводная часть.

Ваньке советую на будущее обратить внимание на утренний бег. Теперь каждое утро у нас с этого начинается: с голым торсом выбираемся из спальников – холодно, а что делать! – строимся и бежим в своих кирзачах за младшими командирами. После кросса и утренней зарядки – обливание холодной водой. Закаляемся.

На прошлой неделе нас «травили» в специально поставленной палатке хлорпикрином (учебным газом): проверяли исправность и герметичность противогазов. Несколько ребят откровенно хватили лиха, не повезло: глаза выкатываются, откашливаешься не сразу.

А вчера еще веселее было: в ОЗК мы поджигали друг друга напалмом и в целях отработки взаимовыручки тушили поочередно друг на друге это (известное еще по вьетнамской кампании армии США) горючее вещество.

Наша неразлучная парочка, Оспа с Сивым, так перестарались, что у последнего чуть штаны не сгорели. Опомнились парни только после того, как Сивый заорал благим матом, и старший лейтенант Хмелевских, не растерявшись, подключил других ребят к тушению нашего низкорослого и красноокого альбиноса. В общем, веселились.

Во взводе стали понемногу складываться свои традиции: как полагается, отмечаем дни рождения, вот уже у троих такие дни прошли (у Урюка, Трюфеля и Сивого). Накупаем сладостей – пряников, халвы, конфет – и лопаем до отвала! С фруктами и овощами, правда, дела обстоят похуже.

Кстати, я просил, чтобы вы выслали мне денег. Знаете, не нужно: нам, оказывается, ежемесячно будет начисляться денежное довольствие в размере девяти рублей пятидесяти копеек. Так что, обойдусь.

Продолжаю после некоторого перерыва: сдавали наряд, и дежурный по роте приказал нарубить у реки кольев для палаток.

Сейчас уже 19:05. Вечер. Нам как раз деньги начали выдавать, о которых я упоминал. А тем временем бывших военнослужащих срочной службы из нашей роты готовят к учениям. Завтра они выезжают, будут охранять какой-то важный объект от нападения «бандерлогов» – ребят из отряда специального назначения. И надо сказать, готовятся наши не без дрожи в коленях.

Дождь заморосил. Сижу у входа в наш пятиместный шатер и пишу это письмо. Доносящиеся издали голоса и музыка (роскошная песня «На заре» группы «Альянс», если быть точным), вкупе с ворчанием башкира Муртая из соседней палатки, тешат мой слух. Но силы мои литературные уже иссякают. Заканчиваю и остаюсь, ваш Юра.

P. S. Мама, пошли мне, пожалуйста, с папой какую-нибудь вещицу потеплее вместо майки – что-нибудь вроде тельника, с рукавами, надевать буду под кителек хэбэ, а то как дожди зарядят, холод тут стоит неимоверный. Некоторые из наших ребят, кто поумнее, уже позаботились о себе. И бритвенный станок с лезвиями мне просто необходим. Электробритвой «Брест», которую вы мне купили, я пользоваться не могу, не мое это. И еще, передайте мой адрес дяде Славе – пусть он мне тоже напишет. У нас здесь, знаете ли, страшный голод на письма.

Юра.

22-23 августа 1987 г.

…За последние дни много новостей, и довольно любопытных, боюсь что-либо упустить.

Прежде всего, впервые побывали на стрельбище. Выполняли учебные стрельбы из АКМ девятью патронами. Первая часть упражнений – три патрона одиночными выстрелами. Я выбил 16 очков: «девятка» плюс «семерка», а «пятерку» мне не засчитали – пуля задела самую кромку мишени. Однако норматив был выполнен: больше пятнадцати.

Многие вообще не попали по мишеням и стреляли повторно. Рассеивание же у меня вышло из-за того, что слишком резко давил на спусковой крючок. Но я тут же исправился. А вот вторую часть упражнения, стрельбу по ростовым фигурам (шестью оставшимися патронами, короткими очередями), я выполнил на «отлично». Стоявший за спиной майор после моего доклада о результатах стрельбы объявил благодарность и добавил:

– Молодец, стрелять умеешь!

Добавлю, что на стрельбище присутствовал начальник училища. Так что всё в полном ажуре. А ведь до этого, если вы помните, я стрелял лишь однажды – на сборах в девятом классе, из «костыля» (АКС-74 калибра 5,45 мм); тоже весьма памятное для меня событие…

Потом заступили во второй раз в наряд по столовой. И снова поработали на славу. За сутки спали часов пять, зато вовремя дела сдали. Вечером на вещевом складе получали новую форму ПШ к сезону и фуражки к присяге. Форма отличная, легкая, но теплая. У меня 48-й размер, 3-й рост, а фуражка – 55-го размера.

Сегодня суббота, а завтра с утра, наверное, в колхоз поедем. Вечером еще и в кино надеюсь успеть. Такая вот программа выходного дня.

Кстати, присяга будет проходить у нас на стадионе, а если дождь соберется, то в столовой. Вход, разумеется, свободный.

…Уже утро. Только что отыграли в футбол. Побегали, размялись в свое удовольствие. Сейчас пойдем на обед, а затем куда-нибудь на хозяйственные работы (ХЗР). Колхоз, слава богу, на этот раз без нас обошелся.

На военно-инженерной подготовке вчера с утра совершали марш-бросок, бежали до песчаной горы. Там рыли окопы для стрельбы лёжа. Норматив – 20 минут. Я уложился и соорудил довольно симпатичный окопчик с дерновым бруствером, получив отличную оценку от препода-подполковника.

Суббота у нас – парко-хозяйственный день (ПХД), поэтому после обеда все наши поехали на хлебозавод, а я пошел оформлять боевой листок, посвященный дню принятия присяги, на что меня в добровольно-принудительном порядке вдохновил молодой практикант-третьекурсник. «И чего он ко мне привязался?» – думал я поначалу. А потом рассудил, что работа не пыльная. Уговорил, дорогой товарищ. Да и получилось у меня, судя по всему, неплохо.

Погода все эти дни стоит теплая, ночью даже спать невозможно. Но это, наверное, последняя улыбка лета. Время, однако, поджимает. Писать заканчиваю.

Жду вас на присягу! Пишите.

Юрий.

27-28 августа 1987 г.

…Сегодня четверг, так что мы снова ни свет ни заря посещали городскую баню. Вы спрашивали про смену белья. Так вот, она у нас производится там же, на месте: помывшись, сдаем портянки, комплект из темно-синих трусов и светло-голубых маек серии «Слава советскому футболу!», а взамен получаем стираные вещи.

Как я уже писал, занятия у нас идут полным ходом, самые разные, причем теоретических проводится всё больше. Самая главная дисциплина для нас теперь – военная топография. По ней уже было две лекции. После первого семестра будет экзамен, оценка за который сразу пойдет в диплом.

До нашей присяги остается два дня, так что мое письмо наверняка будет запоздавшим для папы с Ваней. А пока все мы в ожидании этого грядущего благодатного чуда…

На днях «оборудовал» свой новенький китель ПШ – пришивал петлицы и погоны. Осталось как следует отгладить и подшить подворотничок (спасибо, присланная вами ткань еще не закончилась). Кстати, «крабики» (эмблемы на петлицах и погонах) у нас – как у железнодорожников: перекрещенные штангенциркуль и молоток. Ничего оригинального, даже обидно. Труба подзорная – и та, кажется, больше подходит.

После главного торжества, согласно последним данным разведки, будет праздничный обед, а затем смотр строя и песни (развлечем прибывших родственников и гостей). Освободимся лишь к 14:00. Дальше по графику будет увольнение часа на три, до 17:00. С таким лимитом времени, боюсь, толком мы и поговорить-то не успеем. Ну да ничего, сколько есть.

Час тому назад получил письмо от Ивана. Порадовал братец! Я и не предполагал, что он сподобится написать мне…

…Вчера дописать не удалось, так как вечером, после бешеной и потной дневной работы, у меня внезапно поднялась температура. Сходил в санчасть. Меня оставили там на ночь и прописали для скорого выздоровления множество таблеток. Скорее всего, это инфекция: двое у нас в палатке уже хворают, причем один из них, чертов Урюк, спит рядом.

С утра, правда, температура была уже в норме, и я уговорил докторшу отпустить меня восвояси. Ибо пропустить присягу и всё, что ей предшествует, я не могу, четко понимая, что «торжественное обещание на верность своему народу, своей Родине – важный правовой и морально-политический акт, который обязывает неукоснительно и со всей ответственностью выполнять заветы В. И. Ленина, требования Коммунистической партии, Советского правительства к своим вооруженным защитникам. Я знаю, что в мире сейчас неспокойно. Интересы безопасности нашей страны, сложная международная обстановка требуют от меня высочайшей политической бдительности, готовности с оружием в руках в любую минуту выступить на защиту исторических завоеваний социализма… Да не постигнет меня суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа!».

Будем считать этот случай со мной (болезнь) очищающим. Не волнуйтесь, здесь у каждого второго бойца время от времени температура поднимается, бог знает отчего.

Завтра к вечеру надеюсь уже увидеть папу с Ваней.

Заканчиваю. Жду писем.

Ваш Юрий.

1 сентября 1987 г.

Первый день осени, и, как вы понимаете, рука сама тянется к перу и бумаге.

Мама, какой класс тебе дали? Что с колхозом намечается? О моих бывших одноклассниках, наверно, уже всё известно – кто куда поступил, пошел работать… И вообще, как там, в школе, без нас теперь дышится? Передавайте пламенный привет от меня всем учителям!

Надо думать, папа с Ваней уже рассказали вам с бабушкой, как я тут живу, на всё посмотрев своими глазами. А сразу после дня присяги погода у нас испортилась. Стало прохладно, дожди начались. После ужина сегодня должны выдать теплое белье, как бы уже не летнее. И шинели раздали, чтобы ночью мы могли ими укрываться.

У нас во взводе назначили младших командиров. «Замком», то есть заместителем командира взвода, стал мой зёма – Вова Березин, по прозвищу Железный Дровосек, парень ростом под метр девяносто, родом из Рыбинска. Командиром первого отделения, укомплектованного сплошь бывшими военнослужащими-срочниками, назначили Марика Жукова. Это детина еще здоровее первого и, прости господи, тот еще жук майский с южного побережья Крыма. На должность командира второго взвода, к которому причислен и я, самовыдвинулся национальный кадр – тбилисский биджо Лери Рубашвили. А командиром третьего взвода Хмель, по хорошему знакомству, назначил крепыша-питерца Лешу Полетаева, которого мы все зовем просто Лёликом.

На физподготовке сегодня подтягивались на оценку, в сапогах, а потом пробежали кросс два километра. Лучше бы, конечно, в подвижные игры поиграть – в футбол, баскетбол или, на худой конец, в волейбол, но это нам удается лишь по субботам и воскресеньям.

Последним занятием дня была огневая подготовка – отрабатывали приемы с оружием, в частности – отдание чести с оружием, на месте и в движении. «Воинское приветствие выполняется четко и молодцевато, с точным соблюдением строевой стойки и движения», – гласит теория. «Для выполнения воинского приветствия на месте вне строя без головного убора за три-четыре шага до начальника (старшего) повернуться в его сторону, принять строевую стойку и смотреть ему прямо в лицо, поворачивая вслед за ним голову…».

После таких занятий, скажу я вам, трудно не почувствовать в себе умную овчарку.

Юрий.

4 сентября 1987 г.

Вот уже и четвертый день осени. Постоянно жду от вас писем, но с 26 августа так ничего и не получал. После присяги, представьте себе, на всю роту пришло лишь конвертов десять, не больше. Разумеется, мне страшно интересно знать, как вы там поживаете.

А теперь немного подробнее о буднях советских «юнкеров-топографов».

Вся карусель начинается с подъема в 06:20. За 10-15 минут до него один из дневальных будит старших по кубрикам, а те всеми доступными средствами заставляют принять вертикальное положение остальных. Вместе со старшими поднимается большинство, дабы не опоздать на построение. Затем зарядка: бежим на стадион и под льющуюся из мощного динамика музыку бегаем и делаем бодрящие упражнения. Потом утренний осмотр. Любимые командиры проверяют безупречность белизны и свежести наших подворотничков, а также сапоги и металлические части обмундирования (самой представительной из которых, как известно, являются пряжки) на предмет ослепительной чистоты и блеска. Последний достигается исключительно с помощью пасты ГОИ и специальных войлочных тряпиц, «бархоток», согласно нашему лексикону. Кроме того, обращается внимание на содержимое карманов и на наличие двух иголок с черной и белой нитками, спрятанных в пилотке с левой стороны.

После этого мы чеканим шаг на завтрак, двигаясь с задорной строевой песней:

Путь далек у нас с тобою,

Веселей, солдат, гляди!

Вьется, вьется знамя полковое,

Командиры впереди…

Следующим обязательным элементом внутреннего распорядка является развод на занятия. Выстраиваемся на стадионе повзводно. Дежурный офицер делает доклад начальнику учебного центра о готовности батальона к труду и обороне, после чего мы торжественным маршем проходим мимо высокой начальственной трибуны. А затем со всего маху ударяемся в воинскую науку.

До обеда проходят три пары; после приема пищи – личное время, двадцать минут (а зачастую всего лишь десять). Затем – снова развод и еще одна пара, после которой следуем на самоподготовку, в свои классы.

После самоподготовки – ужин, вслед за которым остается немного личного времени, а затем следует плановый просмотр программы «Время». В 21:35, едва дослушаем новости спорта, телевизор нам выключают, так что прогноз погоды на завтра в стране мы не знаем, увы.

Вечерняя поверка, водные процедуры с обязательным мытьем ног и чисткой зубов завершают наш нелегкий день. Отбой в 22:30.

Несколько слов о предстоящем шестидневном полевом выходе. Офицеры говорят, что это будет просто-напросто вопрос выживания. В сущности, из пункта «А» надо прибыть в пункт «Б», и кто дойдет, тот и будет учиться дальше, став настоящим курсантом.

Пишите, как у вас дела, чем занимаетесь, когда картошку будете копать и с огородом управляться, все ли здоровы. Письмо заканчиваю, а душа так и горит желанием еще что-нибудь написать! Это оттого, что соскучился очень. Надеюсь, завтра все-таки дождусь от вас весточки.

Юрий.

8 сентября 1987 г.

Сейчас заступил в наряд по клубу. Дежурим вдвоем с волгоградским казачком Шеви. Я притулился к теплой печке-голландке и пишу. На ночь еще сильнее натопим, картошки напечем и будем уничтожать все имеющиеся у нас пищевые припасы (отоварились предварительно, в том числе и подсолнечной халвой). Спать мне выпало с десяти вечера до двух часов ночи, а с двух до шести буду дежурить: следить за территорией вокруг, за целостностью печатей на дверях рядом стоящего магазина и чайной, а между делом всматриваться в портреты членов ЦК КПСС на одном из видных мест – в простенке между окнами в отведенной нам под дежурку просторной комнате.

По истории КПСС у нас сегодня первый семинар состоялся на тему «В.И. Ленин, “Три источника и три составных части марксизма (1913 г.)”». Предварительно задавали законспектировать эту «гениальную» работу Ильича, но времени на подготовку практически не было. Двое получили оценки «отлично», четверо – «хорошо», один – «удовлетворительно» и один – «неуд». Преподаватель, чувствуется, собаку съел на марксизме-ленинизме, а с нас что взять… Трудновато, конечно. Но, думаю, надо поскорее привыкать к новым требованиям. Средняя школа определенно закончилась.

У многих из нас наблюдается переутомление. Нередко, глядишь, у кого-то носом кровь пошла. Устают ребята. И немудрено, ведь спать в лучшем случае доводится не больше семи часов. Скажем, завтра утром сдаем наряд (считайте, уже толком не спали), а на следующее утро опять вставай в баню. Но такой уж у нас режим. Хочешь не хочешь, а притираться надо.

Вчера в роте состоялась поголовная стрижка. В результате и я удостоился не очень короткой и вполне сносной прически. По-прежнему с нетерпением жду ваших писем – попробуйте только забыть своего молодого курсантика!

Юра.

21 сентября 1987 г.

…За прошедшие дни получил из разных мест четыре письма, в том числе от бабушки и от Вани. Приятно, конечно, что ни говори. Два дня вообще не было почты, а теперь принесли многим сразу по два, три и даже шесть писем!

В прошлую среду в город ходил лечить зубы. В один мышьяк положили, с ним надо будет повторно прийти, а со вторым, развалившимся до основания, сразу послали снимок сделать и сказали, что здесь зуб немного залечат, а в Ленинграде лучше всего металлическую коронку поставить, если корень хороший.

В общем, всё у меня в порядке. Подвели промежуточные итоги нашей учебы – и оказалось, что я даже отличником стал. По этому поводу старший лейтенант Денис Давыдов, не знаю, в шутку или всерьез, выдал такую сентенцию:

– По тебе, Курганов, НИИ плачет!

Что сказать… Поживем – увидим. Загадывать не приходится. Например, за первый зачет по военной топографии на днях я получил «удовлетворительно». Проверяли знание условных знаков, а я их, признаться, и не учил – у меня учебника на руках не было. Теперь разжился, и будет возможность пересдать. Так что, исправлюсь. К тому же мы взяли на себя социалистические обязательства по учебе. Задачка больше психологическая. И вот думал я, думал, какие оценки запланировать, и решил, не перегибая палку, поставить себе по военной топографии – 5, по истории КПСС – 4, по ОВУ – 4, по физкультуре – 5, по фототопографии – 5, по ОМП – 5, по строевой подготовке – 5, по военно-медицинской подготовке – 4, по военно-инженерной подготовке – 5, по общей тактике – 4. Кроме того, в запале обязался зимой сдать нормативы на третий разряд по лыжам. Некому было удержать!

По кубрику дежурим с Братцем Кроликом (он же Харви) уже четвертый день. Как назло, хорошей оценки за дежурство добиться не можем, хотя изо всех сил стараемся навести флотский порядок. И всё это благодаря нашим уважаемым «ручникам» (заторможенным сослуживцам то есть): один кровать толком не заправил, другой кеды не убрал, третий полотенце не расправил… Но мы не унываем.

На комсомольском собрании за мной закрепили должность редактора боевого листка. А наш взвод занял первое место в конкурсе строя и песни, и мы удостоились чести в пятницу, 18 сентября, побывать на тематическом вечере в Боровичском педагогическом училище. Начистили перья – и пошли. Для нас даже накрыли столы, была дискотека. Развеялись, что называется. В расположение вернулись в 00:00. Разумеется, всем всё понравилось: девушки молоденькие, еда, танцы… что еще нужно…

Завтра, соответственно, покажем образец строевой выучки всему батальону, состоящему под командованием полковника Моравского (Папы Гиппопотама). Момент ответственный, потому готовились усердно.

Сегодня регулярный воскресный кросс на пять километров по форме № 4 (с ремнями и в пилотках) пробежали как по воздуху, усталости даже не почувствовали. Может, потому, что все офицеры с нами были. Во всяком случае, это придавало задору: со всех сторон шутки раздавались, подковырки легкие, смех.

Каждое утро стабильно пробегаем по три километра. И если хоть один отстал, через каждые пятьсот метров все идем гусиным шагом, а потом, по дурному примеру командиров из бывших солдат, бежим с бешеным ускорением, дабы не отстать от других взводов. В результате все бегут из последних сил.

С 4 на 5 октября в первый раз заступаем в караул. Хмелевских сказал, что я, возможно, пойду разводящим, поэтому надо готовиться – дело серьезное.

Еще одно важное сообщение: нам наконец-то выдали настоящее теплое белье, поэтому высылать мне его необязательно. Особенно не мерзнем, только в сырую дождливую погоду бывает не очень уютно. Впрочем, на ваше усмотрение. От удобных вещей отказываться не буду.

Конечно, часто вспоминаю дом, всех вас, о чем в каждом письме пишу, но не думайте, пожалуйста, что я уж так скучаю, что просто сил нет. Здесь ведь и одному-то побыть не дают, и особенно углубляться в себя нет времени, и течет оно куда как быстро: кажется, только вчера сентябрь начинался…

Получил очередную «зарплату» – 4 руб. 50 коп. Вычли за подписку на газеты, за ненужный лотерейный билет, за изготовление фотографий для вас…

Ваш Ю. К.

25 сентября 1987 г.

Вручили мне сегодня письмо; думал, от Вани, распечатываю: мамин почерк. На пятый день пришло, сравнительно быстро. Сразу подумалось: вот уже ровно три месяца пролетело со дня последнего моего школьного экзамена. Дата памятная. А время-то идет, и до рубежного полевого выхода остается месяц.

Посылка ваша с теплыми вещами пришла, лежит в Боровичах на почте. Но я получу ее позже, когда туда соберется офицер с командой, чтобы забрать всё присланное на адрес нашего центра.

Командир взвода уже список караула на 4-5 октября составил; в нем, как и было обещано, в числе самых достойных стоит и моя фамилия. Конечно, честь невероятная – только удила закусывай. А что разводящим пойду – это Хмель соврал… или погорячился.

Завтра будут подведены общие итоги соцсоревнования за прошедший месяц. Наш взвод в первых претендентах на победу. Но абсолютной уверенности нет, всё зависит от оценок за внутренний порядок в расположении; тут главное – идеальная заправка кроватей, а матрацы у нас такие, что при всем желании добиться безупречных форм не представляется возможным. Но в армии слово «невозможно» как будто под запретом.

На днях вывесили предварительный список курсантов на отчисление за физподготовку. Их немало. Например, у старшины восьмой роты в табличке результатов – два нуля. Живот отрастил, как у таракана. Да и наш взвод не на должном уровне. Во вторник подъем переворотом сдавали, а кто не может – подтягивание. Я сделал десять подъемов подряд и успокоился, а некоторым пыхтеть пришлось так, что слезы наворачивались. По пятницам у нас спортивно-массовое время. Вот и сегодня надо будет около семи вечера быть в спортивном городке.

Прошел очередной семинар по истории КПСС. Подготовиться удалось только наполовину: времени совершенно нет. По военной топографии проходим азы («цветочки»): сами ориентируемся, а заодно и карты ориентируем на местности, определяем расстояния с помощью синусных линеек, дирекционные углы по хордоугломерам, топографические знаки продолжаем штудировать, пишем летучку за летучкой, ведем журналы практических работ. А сегодня составляли схему ориентиров: та же работа, которую я выполнял на сборах в девятом классе. Интересно было всё повторить. Да и преподаватель вполне располагающий. Читая список взвода, он первым делом поднимал родственников и детей известных ему топографов. У нас таких человек пять. Как ни странно, поднял и меня. Оказывается, однофамилец мой когда-то преподавал в нашем училище.

На фототопографии тоже ходили в поле, причем в полном снаряжении: с зонтами, штативами, планшетами. Учились всё это устанавливать и изучали поверки приборов – мензулы, кипрегеля и ориентир-буссоли. Короче говоря, разбили там целый пляж – не хуже, чем на морском берегу…

Кстати, военную топографию у нас преподает подполковник Розенбуш. У него такой широкий рот, что в батальоне вскоре после знакомства с ним родилась язвительная шутка: когда, дескать, подполковник ест сосиски, то они свободно проходят ему в рот целиком в любом положении – и вдоль, и поперек. Смешно? Не знаю.

В прошлую субботу ездили в долгожданный колхоз. Тот же всегдашний картофан: собирали, грузили, пекли… Работал и вспоминал школьные колхозные будни, наш класс, учителей…

Отношения во взводе складываются, в общем, нормально, много хороших ребят; но, как и везде, есть люди весьма сомнительные, даже скверные и паскудные до чрезвычайности. Разумеется, оценка субъективная, но как иначе-то… В сущности, я делю наш коллектив на две принципиально полярные группы. Идеалистов и всех более или менее воспитанных я условно именую «пневматиками». Наиболее выраженные: Преспокойный, Биг Макс, Вещий Олег, Флинт, Обморок, Братец Кролик (Харви), Шеви. С ними в непримиримом конфликте те, у кого, как говорится, совесть под каблуком, а стыд под подошвой. Их (опять же, условно) можно окрестить «циниками»: Рубашвили, Жуков, Оспа, Сивый, Муртай, Черный Гусь (он же Золотая Фикса). Всех остальных тоже делю на две, так сказать, промежуточные группы: одну из них составляют все те, кто больше тяготеет к пневматикам (Трюфель, Пшек, Башлык, Шаман, Щечкин, Рейнджер, Урюк), а другую, наоборот, те, кто ближе к циникам (Железный Дровосек, Лёлик Полетаев, Ефер Мороз, Король Артур, Хохол и Седояр). Не случайно же одни называют меня Сергеичем (уважают, стало быть), а другие – Тарзаном (их, видите ли, смущает мой недетский мышечный рельеф).

Всё. Жду писем.

Юрий.

P. S. Мама, поздравляю тебя с приближающимся Днем учителя!

(продолжение следует)

Михаил БЕЛОЗЁРОВ. На высоте птичьего полёта

(фрагмент романа)

Я уже знал эту его ухмылку, которая означала, что Ефрем Набатников добился того, чего желал, а честолюбия у него было не занимать, только вот Стрелков не знал об этом, как, впрочем, и о талисмане тоже, иначе бы заставил выкинуть как демаскирующий элемент. Но Ефрем Набатников его не выкинул бы даже по приказу; к сожалению, он приберёг его для меня.

– Так это про тебя всякое говорили? – вспомнил я разговоры в редакции, не знаю, правда это или нет, о каком-то бесшабашном заместителе Стрелкова, который мотался по фронтам, ходил в разведку, брал языков и даже, как бывший ракетчик, умудрился сбить два вертолета и один самолёт. – А я думаю, что за Юз, – похвалил я его, – заместитель министра обороны? А это ты, оказывается!

– Так вышло… – простецки опустил глаза Набатников и выдохнул воздух через усы, как морж. Они у него были настоящие, мужицкие, подстриженные вдоль рта, не опущенные вниз, как у гуцулов, а русские – щёточкой. – Я не ожидал, – рассказал он коротко, – как все, дежурил на блокпостах, а потом Стрелков, видно, приметил… – дальше он вообще перешёл на невнятный шёпот и хотел казаться скромным и незаметным, но я-то знал, что он претенциозен и далеко пойдёт, если повезёт или если вовремя не остановят. Но мне это даже импонировало.

Он был настолько везучий, что однажды выиграл в лотерею два раза за день. Я думаю, что если покопаться в его грязном бельё, то кое-что можно было найти эдакое, но не стал этим заниматься из принципа – плевать. Герой, он и есть герой.

– Ну и хорошо, – приободрил я его, чтобы он больше не оправдывался. – А чего он так? – на правах старого знакомого спросил я.

Набатников оживился.

– А сам как думаешь? – Таким незатейливым способом он прикрыл спину шефа.

– Понятия не имею, – ответил я безразличным голосом, потому что только начал догадываться о том, что здесь на самом деле происходит.

– Помощи ждём… – сказал Набатников, как человек, который мало врёт и который страшно хочет, чтобы ему поверили.

– А-а-а… – среагировал я, сопоставляя услышанное и увиденное, и злых людей во дворе администрации, и нервничающего Стрелкова. – Наши придут?

Я-то думал, что у них всё на мази: и регулярные части, и танки, и всё такое прочее, вплоть до авиации, об этом, естественно, писать нельзя, а у них ничего, хоть шаром покати. Прав Борис Сапожков, прав. Здесь только всё начинается и держится на добровольцах, на тех, кто, такой злой и нервный, охраняет Стрелкова.

– Придут, – твердо сказал Набатников. – Иначе…

Я понял, что это заклятие. И то правда, совсем по-другому прислушался я к зловещим раскатам грома, должны прийти, иначе всё теряет смысл, даже моя поездка. И я понял, почему Стрелков нервничал.

– Иначе дело дрянь, – досказал за него я.

– Об этом никто не говорит вслух, – оглянулся по сторонам Набатников, словно нас подслушивали.

Несомненно, он доверял мне, потому что знал давно и потому что водки мы с ним выпили немерено.

– Хорошо, – пообещал я, – опишу только положительные моменты.

Второй раз он поднялся на торговле игрушками, но и разорился, я полагаю, тоже из-за женщины.

– Я бы сказал, – поморщился Набатников, – да, материал надо придержать.

– Можно и так, – согласился я, подумав, что Сапожков меня не поймёт, зато «укропы» обрадуются.

А ещё я подумал, что, по-видимому, люди здесь из-за новизны ситуации сами ещё не понимают, что можно, а что нельзя и что, в принципе, потом может оказаться для них компроматом.

– Обо мне можешь писать, – скромно сказал Набатников. – Я не боюсь, а у других надо спрашивать разрешение.

– Ладно, – кивнул я, изображая слоновью покорность.

Мы вышли из здания районной администрации. Перед видавшем виды «фольксвагеном», опираясь на пулемёт, в позе Геракла стоял человек, страшно похожий на молодого лысого Джексона из «Ментовских войн», и не было монументальней физиономии на всём западном фронте. Я едва запанибратски не полез обниматься, но вовремя осёкся, сообразив, что это не тот Джексон, а страшно на него похожий человек. А может, это и есть Джексон? – ужаснулся я. Уже и актёры сюда подались за ощущениями. А ведь он убивал, догадался я, глядя на его жёсткое лицо, голыми руками, и не очень честно. Как будто само убийство может быть честным. Но тем не менее человек производил впечатление бывалого и опытного. А ещё он был обвешан оружием, как елочная игрушка: пулемёт, автомат, рожки – на животе, гранаты в нагрудных карманах, огромный штык слева, там, где сердце. Я решил его сфотографировать, но в последний момент передумал, усомнившись в его положительной реакции.

– Познакомься, – сказал Набатников, – это Радий Каранда, позывной Чапай.

– Очень приятно, – я пожал протянутую руку.

Каранда почти незаметно поморщился, он не ожидал от меня сугубо гражданского поведения и тем самым возвёл между нами непреодолимую стену презрения ко всему гражданскому, которому не место на войне. Это потом он признал за мной право на индивидуальность, а вначале – относился свысока.

– Мой знакомый журналист из Донецка, – пояснил Набатников.

Рука у Каранды оказалась жёсткой, как подмётка. Ого, подумал я, спец. Обычно такое рукопожатие бывает у альпинистов, потому что им нужно крепко держаться за верёвку, но, оказывается, и у спецназовцев, потому что им нужно быстро отрывать головы врагам.

– Тебе тоже нужен позывной, – сказал Набатников, усаживаясь в машину.

Разумеется, он всё понял, но не собирался смягчить ситуацию, говоря тем самым: «Ты хотел попасть на фронт? Ты попал. Пеняй на себя!»

– Я же временно, – сказал я, размещаясь с комфортом на заднем сидении.

Каранда сел рядом с Набатниковым, повернулся ко мне и попросил жёстким говорком:

– Братишка, положи пулемёт.

Я взял тяжёлый пулемёт с зелёным магазином и пристроил рядом. Приклад упёрся мне в колено.

– А потом тебя по имени и фамилии начнут вычислять, – назидательно сказал Набатников.

– Ну и что? – не понял я.

– Смотри сам.

– Ладно, я подумаю, – согласился я. – Может, Росс?..

– А почему, Росс? – удивлённо сунулся ко мне Набатников.

– Ну, Россия, – объяснил я нехотя, боясь показаться сентиментальным.

– Росса у нас нет? – спросил Набатников у Каранды.

– Нет, кажется… – согласился Каранда, вставляя ключ зажигания.

Наверное, Каранда догадывался, что похож на артиста Дмитрия Быковского, и копировал его, а может, даже был его двойником, кто знает.

– Ладно, – разрешил Набатников. – Будешь Россом! – Поехали! – скомандовал он.

И мы понеслись по узким улочкам Славянска, причём почему-то исключительно по «встречке» да ещё и с односторонним движением. При этом Каранда вовсю сигналил, ругался чёрным матом и ржал, как конь, когда ему удавалось кого-то напугать до икоты.

Как я понял из их разговоров, мы направлялись на какой-то блокпост, чтобы забрать тяжёлый пулемёт, отбитый накануне у укропов, и перебросить его на более опасный участок, где он был нужнее.

Раскаты грома становились то громче, то тише. Я косился в окно, за которым мелькали бесконечные лесонасаждения и поля.

– С Карачуна бьют, – сказал Набатников, посмотрев направо.

Я тоже посмотрел, будто что-то понимал в диспозиции невидимых войск, но за мелькавшими деревьями, ничего не увидел, хотя бухало прилично, земля вздрагивала, как живая. Потом я к этому привык. За два года ко многому привыкаешь, кроме смерти и предательства.

– Ничего, наша «Нона» не сегодня-завтра их накроет, – уверенно сказал Каранда, крутя баранку, как заправский гонщик.

Его тщательно выбритый череп сверкал, словно бильярдный шар.

– Ну да! – согласился с ним Набатников.

И я почему-то им поверил, хотя понятия не имел, что такое «Карачун» и «Нона». К вечеру я уже знал, что «Карачун» это гора в окрестностях Славянска, которую захватили укропы, установив на ней крупнокалиберную батарею; а «Нона» – единственное артиллерийское самоходное стодвадцатимиллиметровое орудие повстанцев, которое вело контрбатарейную борьбу по всему фронту и поэтому было на вес золота, и на неё охотились все силы укропов и не раз объявляли уничтоженной, но она, как Феникс, оживала и давала прикурить им по первое число.

Проехали Семёновку с разбитыми кое-где домами, стали спускаться в очень пологую долину, где раскинулась Черевковка, с белой колокольней на склоне.

– Ну, где же они? – удивился Набатников, крутя головой, когда мы проехали, как я понял, блокпост с поникшим российским флагом, речку и медленно, словно нехотя, стали подниматься на противоположный склон долины.

Каранда молчал, вцепившись в руль. Набатников насвистывал бравурный марш, кажется, «Марсельезу». Что касается меня, то я полностью положился на их опытность и везучесть Набатникова. Кто здесь воюет – я или они?

– Где они? – снова крутил стриженной головой Набатников. – А, вот! – и радостно показал на железобетонные блоки на склоне холма.

Мы подкатили бодро, под завывания простуженного мотора. Из-за блокпоста вышел боец, хотя бойцом его трудно было назвать, невысокий, вид имел чаморошный. Каска валялась в траве. Даже оружия при бойце не было.

– Где пулемёт? – спросил Набатников, высовываясь в окно.

– Какой пулемёт, дядько?

– Чего?.. – крайне удивился Набатников и в раздражении полез из машины.

Видно, его ещё никто так не называл. Сейчас он ему врежет, понял, и мне стало жалко повстанца.

– Субординацию не соблюдает, – удивился Каранда.

– Ты что, белены объелся? – встал во весь рост Набатников. – Ты как со старшим по званию разговариваешь?!

Я вылез тоже, мне было интересно, как он с ним поступит, хотя погон на Набатникове не было и в помине, но, похоже, его все окрест знали.

– Я, дяденька, ничего не бачил, – ответил чаморошный боец, – и никакого пулемета здесь не мае. Я окоп копаю, – сказал он на «о».

– Что?! – выпучил глаза Набатников.

И тут я разглядел, что боец держит за спиной гранату РГД-5 с выдернутым кольцом. Держит давно и, видно, держать уже устал. Я хотел сказать об этом Набатникову, но не успел. Боец просто швырнул мне её под ноги, и в следующее мгновение я очутился сидящим на земле, а в руке у Набатникова беззвучно дёргался пистолет, и горячие гильзы сыпались мне на голову. Это продолжалось достаточно долго, чтобы я успел перевести взгляд на бойца, а когда перевёл, то обнаружил его корчившимся в луже крови. Это меня очень удивило, хотя я по-прежнему ничего не слышал, словно меня окутала ватная тишина.

Набатников подлетел ко мне, как-то странно посмотрел, пошлёпал по щекам, и по его губам я понял, что он спрашивает, живой я или нет.

– Живой… живой… – сказал я, пытаясь подняться, меня повело в сторону.

Набатников стал мне помогать, но вдруг завертел головой и снова куда-то пропал. Пришлось мне выкарабкиваться самостоятельно. Меня качало, словно пьяного, и даже вырвало желчью, потому что я с раннего утра ничего не ел.

И вдруг сквозь ватную тишину я начал различать звуки стрельбы. Оказалось, что я её давно слышу, но не обращаю внимание. Стрелял Каранда из того самого пулемёта, который возил на заднем сидении. Он стоял, широко расставив ноги и целился куда-то в вершину холма. Я оглянулся, но никого и ничего не увидел, кроме кукурузы.

Наконец мне удалось подняться. Земля под ногами сделала пол-оборота и остановилась.

– Ложись, блин! – крикнул Набатников.

Он стрелял из автомата, прикрываясь железобетонным блоком. Вместо того, чтобы последовать совету, я принялся их снимать. Меня обуяла мысль зафиксировать настоящий бой. Я сфотографировал своим «никоном» мужественное и решительное лицо Набатникова в тот момент, когда он менял магазин, даже его золотой жетон на цепочке с инициалами Е.Н.; я отщелкал целую серию, затем принялся за Каранду, его жилистые руки и монументальное лицо с большим носом хорошо ложились в кадр.

– Да падай ты в конце концов! – снова закричал Набатников.

И тут до меня дошло, что по нам тоже стреляют. Мне даже послышался свист пуль; а стреляли как раз по обе стороны дороги, из кукурузного поля.

Вдруг на гребень холма, словно нехотя, вылез БТР и дёрнул своим хоботом. Дело стало принимать плохой оборот. Наша машина, которая, как я понял, не хотела отныне заводиться, вспыхнула, как стог сена, от неё нехотя пошёл чёрный дым.

– Отходим! – скомандовал Каранда.

В его устах это прозвучало как: «Бежим!» И мы побежали по этому самому кукурузному полю, путаясь в молодых побегах, и сразу стали заметны для противника, который развернулся цепью и побежал следом, прикрываемый огнём из БТРа.

Я понял, что мы не добежим даже до Черевковки, перестреляют, как куропаток. Наверное, так бы мы и легли на этом склоне, но из белой колокольни на противоположном склоне долины ударил тот самый тяжёлый пулемёт, за которым мы приехали, и БТР захлебнулся на высокой ноте, а стрельба из автоматов сразу стихла.

Хохоча и зубоскаля, словно подростки, мы добежали до реки, где и столкнулись с нашими, которые, оказывается, нашли тяжелому пулемёту применение.

– Ладно, – сказал Набатников, – оставляйте себе, тем более что всё равно нам его везти не на чем. – И посмотрел на меня: – А тебе, мужик, страшно повезло, иногда РГД-5 взрываются так, что только оглушают. Ты счастливчик, мужик, ты счастливчик!

Потом эта пробежка по кукурузному склону иногда снилась мне: я бегу, бегу, но никуда не добегаю, а меня нагоняют и нагоняют; и тут я просыпаюсь от собственного крика.

Николай СМИРНОВ. Из записок Горелова (продолжение)

13

Да мне она привычна, хотя и не очень люба… Короткие дни, багряные, долгие зори, когда грязный снег точно облит вином, невыспавшиеся лица в автобусах… Время бессонницы, искаженности чувств, время серых снов, жутко копирующих действительность… Пребывая в этой мгле, я, однако, вскочил с дивана несколько ранее обыкновенного, хотя и день выходной, и, припоминая приснившийся мне сон, засуетился. Вычистил зубы, кое-как поел, и – полы пальто бьют по ногам, портфель раскачивается в руке. Вот я и приехал…

– Ого-го-го-го-гО! Тра-та-ра-та-ра-ра-рА! – такими стихами встретил меня Кашинин на пороге, улыбаясь хитровато и подозрительно щурясь:

– Почти целый месяц у меня не был! – и он отступает вглубь комнаты, будто бы для того, чтобы лучше рассмотреть меня. И я чувствую, что и сам я внешне готовно облекаюсь, как в личину, в ту же хитроватую веселость – а что еще остается делать обреченному человеку?

Но я пока еще терплю, медлю, говорю ничего не значащее:

– Эх!.. Да вот так… понимаешь… – И, пряча за этими дружескими восклицаниями наготовленные жалобы, словно наслаждаюсь тайной своей горечью… Жена у Кашинина на школьные каникулы с восьмилетней падчерицей уехала к родителям на Донец, в гости. В комнате – беспорядок солнечных лучей, я заглядываю в окно на сверкучую, дымчатую окраину – вдалеке, за снегами покатого поля, угадывается церковная маковка Лучинского.

Но уже через минуту Кашинин знает обо всем. А я подшучиваю, дергаюсь, тарантю ногами, хотя внутри у меня, там, где горечь, все молчит… И сколько бы я не кричал, не смеялся – очнешься, глянешь со стороны – а внутри все то же молчание.

– Так, – говорит Кашинин, – предупреждал же я тебя?

– Нет, ты меня об этом не предупреждал! – вскидываюсь я обрадованно. – Я ведь и не собирался жениться, а ты говорил, что… – И я снова, единовидно холодея от жалости к себе и услаждаясь ею, пересказываю ему всё, обрастая лишними шутками, жестами… Словно пытаюсь подделаться под праздничное равнодушие мира – походить на эту, занявшуюся солнечным огнем снежную окраину, где торчат тающие в сильном свете столбы и выведена по целику комковатая синяя дорога – и за ней черный, радостный, резкий свет зимнего леса… Свет моей обреченности… Странное, жгучее единство. От этого все равно никуда не уйти… Эх, Ольга, Ольга…

– Смотри, какой радостью мир оброс! Ведь скоро Новый год! – гомоню я, переводя разговор на смежную тему; а про себя прямо в глаза беспощадной тоске: «Вот и я – эх, хорошо живу…. А как солнышко зайдет – сугробы станут рогожными»… И вслух:

– Да-а-а-а-а-а… брат!

– Говорил я тебе – беги от нее дальше! – сечет ладонью косой, подслушивающий нас луч Кашинин… Говорит, опуская глаза и с явно поддельной серьезностью. И я, готовно сомневаясь в этой серьезности, начинаю сомневаться и в Ольгиной измене… И говорю, говорю, говорю… Кашинин слушает с любопытством. И даже встает и, делая новый артистический жест рукой:

– Рука смерти прошла около тебя – беги ты от этой женщины!

И сам он, наверное, чувствует, что чересчур уж выпукло выразился, и слова его повисают с солнечной пылью в комнате, и тотчас высверкивают из них то ли лучики, то ли ключики звуков во мне: «Не беги! Не беги! Не беги!». И эти звуки, и свет овладевают душой, и я, так и сяк поворачиваясь телом перед Кашининым, а на самом деле – в том свете, в том звуке – безалаберно, наугад начинаю ругать Ольгу и всё наше с Ольгой прошлое: и что книг она начиталась, и в книгохранилище московском наработалась… Да и муж ее такой же, как она, «искусствовед» – в каком-нибудь туристическом бюро экскурсии водит.

– И уж не первый, наверно, муж, как всегда у таких баб! – заботливо подсказывает мне Кашинин. И тут же тем же тоном, с той же заботливостью:

– Сейчас я, братец, твой портрет писать начну…

Целая буря жестов, просьб, но Кашинин увлеченно непреклонен. Я понимаю, что он уже не видит меня, что вперился своим умственным оком в образ будущего портрета… А я смертельно ослаб и ни на что кроме жалоб сейчас не способен.

– Ты только сиди… И все. А работать буду я… Нет, ты говори, говори, – разрешает он. И нагибается к холсту, и чуть вбок, и выкидывает резко руку с кистью, будто ощупывает, охаживает стоящего перед ним невидимку. Так примеряет портной костюм, но только человек – виден, а костюма – нет. Тут же – ни человека, ни костюма…

Мне становится скучно. Кашинин не на шутку увлечен портретом – и жалостливые слова мои, безответно ударяясь о холст, возвращаются, как осы, в мою душу… Я сдерживаюсь. Спрашиваю:

– А где же мой тот, недавний портрет?..

– А… плохой, замазал… вон! – кивает Кашинин…

Я гляжу туда… Там какое-то багряное платье… или просто пятно. Лица совсем нет…

– Ты говори, говори! – вдруг серчает на меня Кашинин, не разгибая стана, и тут же берет со стола мою шапку, зачем-то надвигает ее на лоб и, глянув из-под мохнатого козырька странно, делает звучный удар кистью по холсту, и я одновременно:

– Что же мне говорить? – спрашиваю его.

– Стихи или… что хошь…

И я начинаю стихи и «что хошь», и это мне надоедает, а иней на окне стал уже пепельно-матовым. Кашинин чертыхается, торопится, пока есть еще дневной свет. И я, чтобы угодить ему, начинаю вспоминать его рассуждение о золотом и сером мирах… Оно было клочковатым; в начале какой-то философский анализ; слова его забылись… а дальше… А дальше от того, что мне так мучительно надоело сидеть истуканом, я начинаю жаловаться на угрюмую декабрьскую пору, на то, что замучили кошмарные сны. Я жалуюсь на них, а через них и на свою вынужденную бездвижность и даже говорливость…

– Вот, – говорю я, – третьего дня приснилось мне, что сижу я в осенней тьме, в кустарнике сухом, редком, мертвом. Откуда-то с дороги подкатывает автомобиль – треск, плутают лучи фар – это ищут меня. И голос соседа по коридору, пьяный, ругающийся: «петля тебе будет!». Я вскакиваю, ломлюсь сквозь кустарник и, зная, что не уйти, начинаю молиться, вижу перед собой слово «Господи», как столб с перекладиной, глаголем – и сияющая тьма сна схватывает меня, уносит от преследующих. И тьма вокруг уже теплая, жилая. Я иду по анфиладе высоких комнат, слышу запах старого резного дерева, которым стены покрыты. Что-то здесь ждет меня – предреченное, страшное! Перед самым пределом этого ожидания, в одной из комнат – высокая теплая лежанка. Я ложусь. И вот уже будто бы утро – дверь скрипнула, белую щель вижу. В щель наползает женский шепот. Женщина что-то говорит обо мне мужчине – своему мужу. Дверь отворяется, муж идет с портфелем. Сейчас меня обнаружат, сейчас обнажится предел моего ужаса – и, не выдерживая, я с истошным криком бросаюсь сам на идущего и хлещу его по лицу своими брюками. А он, не уклоняясь и, будто не замечая меня, проходит мимо – в дверь…

– Митя… ты еще руку – так… подержи! – сурово, устало перебивает меня Кашинин. И, отворачиваясь от меня, добавляет:

– Да, довела, вижу, она тебя… Говорил я тебе.

– Слушай, братец, хватит… Ну, ведь сейчас испортишь, – прошу я.

– Хороший вышел портрет. Как всегда, самое лучшее выходит нежданно-негаданно… Чувствую, возьмут его на выставку…

– А то, брат, снится мне, что приехал я на Колыму. И хожу, ищу там приметы детства. Но мир темен, невнятен. Брожу, как в темной комнате, ищу наш дом, знакомых, а все не то, все чужое. И небо кровоцветное, неживое, в мертвом, как от электросварки, свете. За бараком – отец, голый, на снегу, а снег ночной, серый, как пепел. Отец еще живой, взваливаю его на спину и втаскиваю в барак. Из окна видно кладбище заключенных, оно прямо под окном, там, где наяву – помойка. И сопок, стеной заслонявших небо, под окном нет, путь в это кровоцветное небо сна открыт… Будто и не было совсем Колымы…

– А ведь об этом же и я тебе говорил… помнишь? – с усилием раздваиваясь: и кистью работая и языком, слова нужные впопад моим подбирая затрудненно – растягивает Кашинин. – Поедем мы с тобой на Колыму. Доедем до той станции… Глянем в окно, а – нос в нос – твой Бумажников сидит, как ни в чем не бывало, как и двадцать лет назад… А как увидим его, так сразу и поймем…. (Пауза). И ехать дальше не захочется.

Я уже не раз слышал это рассуждение. Но снова задумываюсь над ним – нос в нос с самим собой на портрете…

– Демон! Это же демон! – еще до пересказа снов начал я покрикивать со своего стула. Что-то экзальтированное, извилистое, как осьминог в пиджаке, пристально звало меня, напоминало о чем-то с холста… Лицо старое, темное, почти порочное… Хорошо же он меня разукрасил!.. И вот Кашинин, видимо, задетый «демоном», стал потихонечку выпрямлять, охорашивать меня, землистость всю эту могильную солнцем окропил… Что-то у него не получается… А я почем знаю – что!.. Только вижу – портит… А и самому извилистого демона прежнего жалко стало – но и человеком глядеть хочется:

– Напортишь… хватит, а?

– Всё, всё! – сказал Кашинин. А сам еще хлопотал над моим образом. Видно, что-то ему не нравится и самому…

– Ладно, потом доделаю – это пустяки, – серьезно, с достоинством роняет он, вынимая перепачканную красками папиросу изо рта… – Ладно. Добро…

– Эх, бра-а-т! – говорю я сокрушенно… А он, не отрывая взгляда от портрета, движением автомата распахивает форточку, налетело снежинок из тьмы… «Эх, изменила мне она»… – думаю я про себя, и так-то мне становится одиноко…

– Чу, как воет! – говорит Кашинин, терзая папиросу у рта разноцветными пальцами.

– Закрой форточку, – говорю я, – холодно…

– Сейчас, – говорит Кашинин, но не мне, а портрету, и не двигается с места.

Я закрываю сам:

– Скоро Новый год, – говорю снова, – выпьем за новое счастье! – И, схватив свою шапку с головы художника, одеваюсь, и – уф, какой воздух свежий, ух, как загуляла метелица в поле! – с удовольствием иду мимо крепких, глазурных сугробов в магазин. Нежная, тихая вьюга задувает снегом зыбкий свет фонаря на столбе. Перед Новым годом всегда начинается такая вьюга. И укрывает снегом голый город хоть на день, хоть на два, и зима вдруг становится уютной, и звезды – близкими, хрупкими. И сердце, может, больше по праздничной привычке, но чего-то ожидает, томится, и дерево нашей жизни украшается воздушными образами, зыбким подобием стеклянных, сусальных золотых и серебряных таинственных игрушек… Кто их выдумал – ну, хоть самый обычный из фольги шар в лиловых отливах? И как хорошо, что я сейчас выставлю на стол эту запотевшую, холодящую мне под пальто грудь бутылку, Кашинин приставит к ней свою, домашнюю, и мы будем сидеть, радоваться, говорить, что хочешь, недоуменно ругать житейские обстоятельства, а потом пройдет время, и этот вечер станет призрачно светлым, таким, как и все праздничные воспоминания.

Да хоть, конечно, и немного рано мы начали встречать Новый год, но, наверно, именно поэтому он и станет таким, как те вечера из юности, когда – для чего я это затевал? – поди и сам не знаю – гасил свет в доме и, вслушиваясь в тишину, подкрадывался и зажигал лампадку из синего стекла перед таинственно отливавшим сусальным золотом образом Богородицы. Это было в такие же предновогодние вечера, в метель, стонущую, загулявшую на всю ночь. Из дома – я тогда жил с родителями во Всесвятске – все ушли по каким-то предпраздничным делам, комната в уютных, домашних тенях, теплых от протопленной печки, и, белея кружевами свесов, под белым покрывалом высокая кровать стоит, как большой теплый сугроб. И вокруг меня от тишины, которой не мешает метель, от живого огонька, похожего на звездочку, становится просторно, как на улице. И я с весело бьющимся сердцем неслышно ходил по широким половицам, заглядывал, будто в кованые, темно-серебряные от инея окна, и радовался, что в полях подымаются высокие, как белые церкви, вьюги, и горит искристо, как брызги шампанского, вихрь снежинок в качающемся свете уличного фонаря. Всматривался в строгие, живо проступающие сквозь сумрак черты Богоматери, оглядывался, следил, как ходят за мной иссиня-фиолетовые тени, и весь дом теплом обжитого старого дерева, трепетом стропил и дыханием кирпичных труб о чем-то радостно вопрошал заодно со мной и эти чуткие домашние тени, и живой голос метели, задувшей звезды, вопрошал и замирал в блаженной, безотчетной немоте.

Медленным, особливым скрипом отсчитывая каждую ступеньку, взбиралась по лестнице мать и, дивясь темноте, останавливалась на пороге: «Ты что это тут делаешь?»

Я не отвечал, только улыбался и задувал лампадку…

Заворачивая за угол девятиэтажки кашининской, в черную тень, я так завспоминался, что даже остановился. Потому что холод, уже будто и не уличный, охватил душу. Потянуло черным сквознячком, застыл притворный свет: живое, страстное, охряно-коричневое сияние… И в тех грезах, где всё сливается с протекшим днем, и там, где свет и тьма переходят друг в друга, тут ярко мелькнуло милое лицо. Ольга, что ты наделала, Ольга?! Я очнулся… Вспомнил изразцовую стенку с медным душником. Кусок парашютного алого шелка – муж еще женихом подарил. Никчемушный фотографический портрет небритого Хемингуэя в простенке… Тоже, наверно, от мужа остался…

14

– Метет? – быстро, автоматично спросил Кашинин, и я понял, что пока я ходил в магазин, он снова работал над портретом. Лучше бы уж оставил. Вроде сначала был и не я, а почти «демон» – и мне нравились и железная изломанность костяка, и чернота лица, а теперь больше на меня походит, но что-то я… начинаю не понимать в живописи…

– Ладно. Хватит, – повторяет Кашинин и, вскидываясь, смотрит на меня во все глаза, но, чувствую, не видит…

– Ничего, – подбадриваю его, – лишь бы на выставку взяли.

– Это холст старый – девятнадцатого века. Мне его в музее подарили…

Я громко удивляюсь, не верю, щупаю подрамник, а сам представляю, как Ольга пойдет на выставку и увидит меня… Смотри, смотри – вот что ты со мной сделала!..

– Видишь, какой холст? – говорит Кашинин.

– Вижу, – говорю я. – Эх, брат, и неужели мне изменила она?

– Изменила, – повторяет Кашинин, открывая бутылку. – Но я слышу – это еще не для меня, а для того, для портрета голос…

Я мужественно помолчал, так, что Кашинину пришлось три раза повторить:

– Хорошо… Эх, хорошо, брат!.. А все-таки хорошо, а? Чего ты не закусываешь?

И только уже после этого наши интонации узнали друг друга в разговоре на политические темы. Но и тут я не вытерпел и вставил довольно удачно к месту:

– Бросал бы ты эту живопись… Что краски? – грубое вещество, как говорит Гегель. То ли дело слово – это сам дух!

В ответ Кашинин напустил на себя молчание, однако, оправившись, встал и, снова надев мою шапку и похаживая перед портретом, спел, сочиняя на ходу, песню про какого-то доброго молодца, который идет по Одессе, а на нем голубая шляпа, голубой галстук, голубой пиджак, голубые брюки и даже голубые ботинки.

Потом вместе мы убрали мой портрет, обратив его лицом к стене. И я сам спел:

Девки к нам,

Молодушки к нам!

А старые старушки

На кой черт нам?..

Метель тем временем улеглась. И я сказал, что если мы сильно опьянеем, то пойдем в поле – эвон, к той колоколенке в Лучинское! – забредем по пояс в сугробы, и снег нас будет держать, чтобы мы не упали. И Кашинину это очень понравилось. И мы даже вышли на улицу, но тут Кашинин стал моим врагом и грозился, что он вызовет милицию, если я поеду к Ольге, и я, содрогаясь от ужаса, твердил, что это – верх нахальства – сдавать меня в милицию…

Дальнейшего не помню, только что-то черновидное, как ночное небо, и бессловесное в памяти. Восстанавливал его потом, когда у нас с Ольгой уже все уладилось, лишь по смехотворным репликам Кашинина.

Двое пьяных топтались у горевшей ярким светом витрины закрытого уже магазина. Кашинин тоже раззадорился, в своем лохматом, с капюшоном, синтетическом полушубке он был, как медведь. Рычал:

– Видите, он туда, к мертвецам пошел! Давайте я его землей натру!

– Кто пошел?.. А? Сам ты – пошел… – мотал я ушами шапки. – Эх, Ольга, Ольга… Вот так – гоп-па! – пытался сделать я шаг вниз. Перед нами от магазина спускалась к дому бетонная, обледенелая лесенка в пять ступенек… Пальто да и лицо у меня уже были в снегу.

– Смотри, Ольга, что ты делаешь! – показывал я рукой – на звезды, на снег… На весь мир… И плакал от пьяной, черной радости отчаяния.

15

Сначала меня стал тревожить слух и полностью восстановился, затем осязание… и я из чугунного небытия возвратился в объем комнаты, сразу же догадался, что ночую у Кашинина, потому что не раз уже оставался у него ночевать, и лишь затем окончательно проснулся, почувствовал последствия, обычные после праздничных застолий, и, хотя они были неприятны, чуть было не сказал себе: «Как хорошо!». И тут же нащупал брезент раскладушки и вспомнил раскладушку ту, из Ольгиной комнаты, и мне снова стало плохо… Кашинин посапывал, как младенец, на кресле-кровати, которое все время из-за бортов-подлокотников напоминало мне о гробе. Я смутно представил, как порывался вчера поехать к Ольге в Лучинское, и обрадовался, что Кашинин не пустил меня… Такой пьяный, размазанный, позорный, тьфу! А муж бы еще и с лестницы спустил. Я встал, прошел в темноте в кухню, попил холодного кипятку из чайника, прямо из рыльца, посмотрел в синими искрами инея мерцающее окно… Лег снова и проспал до полудня.

Чаепитие прошло в воспоминаниях для меня не совсем приятных, впрочем, тотчас же обращенных в шутку деликатным Кашининым. Но на сердце было и тревожнее, и тягостнее вчерашнего; я не говорил об Ольге ни слова, хотя не забывал о ней ни на секунду. Кашинин все похаживал, поглядывая на портрет; я и о портрете избегал говорить… Кашинин попытался было снова запеть о голубом человеке из Одессы, но ничего у него не вспомнилось – эх, жалко, хорошая была песня! Каждый был прикован к своей заботе. И мы это оба чувствовали. Заторопился я домой. А вышел – не могу идти. Снег чистый, небо ясное, а будто не понимаю этого. И чистота, и яснота будто раздражают меня, потому что не могут мне объяснить, почему со мной так случилось. Почему? И на людей – чем больше смотрю, тем больше растет во мне этот въедливый вопрос. И есть в нем что-то унизительное для меня, будто на меня личину хромого уродца или горбуна надели – до того я не только что душевно, но и телесно страдальческую свою уродливость ощущаю. Еще, как нарочно, задумался и из автобуса вышел на одну остановку раньше и шел, сгибаясь под этой ношей, – едва до дому донес. И так под ней согнулся, что уже и записку в руках держу – а все сообразить не могу – кто ее написал. Белый листок бумаги и мелкие словечки в одно единственное предложение выстроились:

«Сомыч, правда ли, что ты пристал к Дельвигу?» Ольга К.

«Это же она написала!» – сказалось во мне, но будто и вне меня, настолько я прежний был непонятен мне сегодняшнему; я действительно не сразу понял, а сначала даже прочитал совсем не то, а будто бы это телеграмма от брата из Челябинска.

В коридор из лифта вразвалку вошел сосед, который четыре дня назад во сне гнался за мной на автомобиле и кричал: «Петля тебе будет!». Хотя сосед еще издали, толстощекий, румяный, заулыбался и сказал: «С наступающим праздничком!» – стоит у дверей с бумажкой, зачем? – подозрительно спросил я сам себя его глазами; и открыл дверь; и увидел Ольгины сапожки в углу, а на вешалке «лисью» синтетическую шубку.

В белой нарядной кофте, красивая и строгая. Только глаза ее смотрят на меня по-новому – я сначала испугался, подумав – жалеюще? – и спрашивает своим свежим, так необъяснимо волнующим меня голосом, чуть неровно, затрудненно выговаривая слова – так же, как тогда, когда читала стихи:

– Сомыч, правда ли, что ты пристал к Дельвигу?

Между нами лежала бездна, в которую, как я сам себя уверял, обрушилось всё, и, тем не менее, прежде чем хотя бы спросить ее: «Как ты сюда попала?» – я, внутренне содрогаясь и сопротивляясь, не мог не ответить так, как ей хотелось:

– Правда!

– И ты будешь меня ругать? – сказала она, отступая на шаг и садясь.

Ключ я ей сам отдал… Что же мне делать? Я перегнул листок вдвое. Уйти?

– И ты будешь меня ругать? – повторила она с вызовом, почти капризно.

Держись! [1] – против воли почти шепнул я. И со страхом, стесненно понял, что слова условные кончились… а свои… своих нет!.. Ведь всё обрушилось и говорить мне больше нечего… (…)

Позднее, когда я рассказывал Кашинину, как мы помирились с Ольгой, он обмолвился грустно, узнающе: «Я этого ждал». «Чего?» – удивился я. «Чужие слова у них кончились… (Так и сказал: не у нас, а у них). А своих нет. Пора им отходить, туда, к мертвым»… Туда, то есть он явно имел в виду Всесвятск с его старинной библиотекой. Это было время, когда мы с Ольгой думали, уезжать нам или нет из областного города. Хотя с Кашининым не хотелось расставаться. И теперь, тридцать лет спустя, меня тревожит фантастическая, смутная обмолвка его… (…)

– Ну, что ж, иди в свой кабинет с изразцовой печкой… Под столом у тебя войлочные туфли… – заговорила она, отворачиваясь. Смеётся надо мной?

– Да я же – Сомыч, у меня нет такого кабинета. Я же не Булгарин! – глупо выскочило из меня… – Это ты говоришь за Фаддея Венедиктовича. И я увидел, как Ольга трудно сглотнула… Плачет?

– Оля, я же Сомыч! – бросился я к ней и, встав у дивана на колени, обнял ее, она отстраняла мои руки и отворачивала лицо, и не показывала мне глаз, даже закрыла их, когда я, встав, взял ее лицо в свои ладони…

Примечание:

1. Слова Ф. Булгарина… Такой разговор между Фаддеем Булгариным и Орестом Сомовым действительно был, как свидетельствует Николай Греч в журнале «Русская старина». 1871, том IY. Булгарин упрекал Сомыча за то, что тот стал сотрудничать у Дельвига в «Литературной газете». После этого разговора О. Сомов покинул «Северную пчелу» и пристал к Дельвигу, издававшему «Литературную газету».

(продолжение следует)

Надежда КУСКОВА. Шурочка-дурочка

Рассказ

У низенького домика с серыми некрашеными наличниками Анька остановилась и неожиданно звонко, на всё село, завела то, о чём они только что шепотком говорили:

– Шура…

– Дура! – басовито подхватила Саша.

Они и сами не ожидали, что так складно и дружно получится. Да и вообще ни о чём таком, ни о какой мести полненькой, белой и, надо признаться, симпатичной Шурочке, колхозному счетоводу, девчонки не думали, когда ясным морозным вечером шли по снежной тропке от основного здания детского дома, двухэтажного старого купеческого особняка с мезонином и большими окнами, в бревенчатую столовую на окраину села ужинать. Месть была неожиданной, и, может, поэтому ещё более сладкой.

Прокричав раз, они не могли остановиться. Теперь уж Саша хрипловато выводила первая:

– Шурочка…

– Дурочка! – дружно рявкали они в два голоса. Пауза… Ожидание… Острые, любопытные взгляды на входную низенькую и тяжёлую дверь: не откроется ли? Не появится ли в проёме, наклонив коротко стриженную кудрявую голову, Михаил Борисович, и не спросит ли по своей привычке, покусывая кончик редкой бородки, серьёзно, но смеясь небольшими, чёрными глазками: «Что раскричались, грачи? Весна не наступила».

Да, не весна… Но две большие кошки, одна серая, другая чёрная, с белой грудкой, почему-то забрались на разлапистую сливу на углу шурочкиного сада, серенькая угнездилась в развилке на самом верху. И это их чудачество было совсем не зимним.

А вот директор, их любимый Михаил Борисович, не появлялся, и даже занавеска на окне не пошевелилась. Но не пригрезилось же им: собственными глазами видели, как подымался он по кривым ступеням в дом. И, значит, не совсем сплетнями были те обрывки разговоров, подслушанные у воспитателей: похаживает к Шурочке, одинокой перезрелой девице, директор детского дома Михаил Борисович.

Руки стали замерзать в толстых варежках, когда огромный, красный, как гигантский арбуз на разрезе, диск солнца стремительно окунулся за край земли, окрашивая свод неба в фантастические сиренево-алые цвета. А тут ещё ветер, неприютный и злой сиверко, достаёт до костей. Острее и томительнее запахла древесной плотью груда напиленных и неубранных дров у соседнего дома.

– Пойдём, – тронула Саша за рукав клетчатого пальто подружку. – Ну их!..

Аньке и самой надоело торчать столбиком на тропке, может, чего доброго, ещё и смеются, там, за окнами, над ними: выступили, называется, два клоуна в клетчатых одёжках. Нынче все девочки из старшей группы детдома ходили в похожих пальто – у кого в синюю, у кого в коричневую клетку – на базе других не оказалось, объясняла кастелянша тётя Зина, когда выдавала зимнюю одежду.

– Давай бегом! Тетичка Танечка заждалась!

Повариху называли именно так – тётичкой: для ласковости. А как её ещё от других теток и тётей отличить?

Когда они, разгорячённые морозом, ворвались с шумом столовую – ребят здесь уже не было, отужинали. Только Михаил Борисович, вот диво, у раздаточного окна сидит, гречку с мясом доедает, с тётей Таней разговаривает. Грядущие огородные работы планирует, совета спрашивает. Михаил Борисович человек городской, год назад, прибыв в детский дом, многое не разумел в подсобном хозяйстве. Вместе со старшеклассниками рано поутру выходил в поле косить, не стеснялся своего неумения, не говорил, как другие: «Я – дитя булыжных мостовых, есть подсобные рабочие, пусть они и косят, и сушат сено и за коровами ухаживают». Нет, работал вместе со всеми, и лучше других во многих деревенских работах себя показал. И от этого все детдомовские, и воспитатели, и воспитанники, его зауважали. А полюбили ещё раньше. Может, когда Мишка Белых, рыжий, с широко поставленными глазами, один из которых глядел немного вбок, заблажил-заплакал в столовой: муха в суп попала!

– Дай-ка тарелку сюда, – деловито скомандовал Михаил Борисович. И на глазах притихших детдомовцев вытащил из густого горохового супа за крылышко нарушительницу спокойствия и откинул резким движением на пол.

– Это всего-навсего муха, – сказал. – Не стоит плакать. Я этот суп съем, а вы, Татьяна Дмитриевна, – в раздаточное окошко погромче крикнул, – дайте Мише новую порцию.

И надо же – съел. И вроде бы даже Мишку отучил по поводу и без повода истерики устраивать. И Саша ни в коем случае скандалить не будет, промолчит, проглотит своё горькое недоумение.

– И что же это за государственной важности дела нас задержали? – спрашивает директор их нестрого, а глаза насмешливые, знающие, как у хитрого, весёлого медвежонка.

Саша незаметно скосила глаза на подругу: удивляется ли, как Михаил Борисович раньше их в столовой оказался? Нет, курносое, в рыжих веснушках лицо Ани безмятежно. Будто и не она сейчас на тропке надрывалась от бессильной злости на директора, на Шурочку его любимую. Саша тоже попыталась скроить безразличную мину, ещё бы лучше – глаза, как Мишка Белых, закосить, тогда и вообще ничего не поймёшь, что там у тебя на лице. Но с огорчением почувствовала: ничего не получается, большие пухлые губы, помимо её воли, складываются в дерзкую усмешку. Директор, такой приглядчивый – сейчас этих ужимок в упор не замечает.

– Извините, больше не будем, – это Анька пропищала для приличия. У Саши язык не поворачивался просить прощения после всего, что было.

А что, собственно, было-то? Ну, не оставался Михаил Борисович несколько вечеров подряд играть с ребятами в шахматы после ужина. Вместо этого – к Шурочке на свиданку. И сейчас у неё был, не обманет, хоть и хитрый! Задним двором вышел из маленького домика на дорогу – и сюда, в столовую прибежал, пока они у крыльца стояли, свои дразнилки выкрикивали. Саша представила полную фигуру Михаила Борисовича, трусящую по снежной колее, борода вперёд, и чуть было не захохотала. Только, ох, и недобрым был бы этот смех. Сдержалась, лишь сказала:

– Тетичка Танечка, мы сейчас поедим и поможем посуду мыть, оставьте нам.

Повариха закивала из окошечка аккуратной головкой в белой косынке:

– И что бы я без вас, девицы-красавицы, делала!

Тётя Таня, немолодая, сухонькая, беленькая – ещё одна любовь всех насельников детского дома. И не только потому, что готовит вкусно да пирожки часто печёт. Душевная, жалостливая и добрая, как мать родная…

С тётей Таней о многом можно переговорить, пока обмываешь тарелки в тазиках с тёплой водой. Но на этот раз беседовать ни о чём таком не хотелось. Повариха, вычищая содержимое из огромных баков, погромыхивая и постукивая ложкой, сама спросила, будто ненароком:

– Откуда прилетели, как настёганные?

– От Шурочкиного дома, – с вызовом выкрикнула Анька и губы скобочкой, фефёла большая, сложила, вот-вот заплачет.

– И чего вы там забыли? – резонно спросила тётя Таня.

– А чего он? – дерзко спросила Саша. Никогда она так с тётей Таней не разговаривала, а тут зло взяло: все притворяются, что ничего не происходит. Надоело.

А повариха и запираться не стала:

– Не обязан Михаил Борисович отчётом ни тебе, ни мне. Взрослый он человек.

– У него семья есть, – упрямо продолжает Саша несколько непонятный и неприятный разговор.

– А вот пусть сам он со своей семьёй и разбирается. Мы ему в этом не помощники…

Саша совсем поникла головой над тазиком с тёплой водой, короткие волосы упали на лицо. Пусть тётя Таня не видит её злых и отчаявшихся глаз, на которые вот-вот навернутся слёзы.

Хотя, если честно, плакать бы надо поварихе, это от неё ушёл муж к молоденькой – бывшей детдомовке Маше. И осталась тетичка совсем одна, как на юру, всеми ветрами продуваемая.

Тётичка Танечка, словно догадываясь о Сашиных думах, с улыбкой обняла её за плечи, прижалась седеньким виском к её голове:

– Гляди, девочка, веселей. Всё пройдёт. Потом же сама над собой посмеёшься…

Саша резко повела плечами. И тут же об этом пожалела: тетички Танечкина голова качнулась, как одуванчик под ветром, а улыбка, словно не веря, всё не хотела сползать с её старого, милого, раскрасневшегося личика.

– С ума сошла? Чего грубишь, – зашипела Анька и толкнула изо всей силы Сашу в бок. А той уж всё нипочём, шлея под хвост попала: резко бросила недомытую тарелку в тазик с водой, натянула клетчатое пальтишко и, не застегнувшись, выскочила на улицу. И тут только дала волю давно копившимся слезам…

Утром Саша в школу не пошла. После завтрака постучалась в кабинет директора детского дома, и, не дожидаясь приглашения, толкнула дверь. Михаил Борисович непривычно задумчивый, что-то писал за письменным столом:

– С чем пришла, Саша? Почему не в школе?

– Учиться больше не буду. Устройте меня на работу, – помедлив, хрипловато выдавила из себя вроде бы и без вызова, а получилось дерзко: что за шуточки в середине года (за свидетельством об окончании восьми классов осталось только руку протянуть) бросать учёбу?

Директор с сожалением посмотрел на свою воспитанницу. Стояла взъерошенная, непримиримая, глаза серые в узкие щёлочки сведены. Губы большие, пухлые, с обидой оттопырены.

Сгрёб одним махом со стола бумаги в сторону, достал из ящика шахматы, кивнул:

– Сыграем?

– Сыграем, – серьёзно согласилась Саша.

– Эх, давненько я не брал в руки шахмат, – бодро выдохнул директор, расставляя фигуры на доске.

– Знаем, знаем, как вы не умеете играть в шахматы, – встрепенулась Саша.

На своей половине доски Михаил Борисович оставил только три чёрные пешки. И уже, ответив на первый её ход конём, спросил:

– Саша, а какую работу здесь, в селе, можно найти? Без образования, без специальности?

– Любую. Я хочу сама зарабатывать деньги, жить самостоятельно.

– Угу. Понятно, – Михаил Борисович, покусывая кончик своей кудрявой бороды, задумчиво смотрел на воспитанницу, а маленькие глазки, ей казалось, хитро смеялись. – Известна только одну вакансия – банщицы в мужском отделении.

– А хоть и банщицей, – не сдавалась упрямая детдомовка. – Хочу быть самостоятельной.

– Ну, а ты знаешь, что должна делать банщица?

– Да всё равно.

Помолчали. И Саша почувствовала, что злость на директора, немолодого уже, с плешинкой, в затёртом до лоска на локтях чёрном пиджаке, понемногу проходит, но сдаваться, признавать его правоту сразу совсем не хотелось. Пусть не думает, что она такая глупая и сумасбродная…

Конечно, он обыграл её своими тремя пешками в несколько ходов и сказал:

– А банщице, Саша, нужно убирать грязь в мужском отделении и тогда, когда там народу полно. Это ли работа для девушки?

Саша помолчала, непонятное ей самой злое беспокойство снова давило на грудь, захватывало дыхание.

Хотелось убежать, не видеть его лица, но она стояла у двери и ждала, сама не зная чего.

Директор же строго приказал:

– Не вздумай пропустить сегодня собрание, всех касается.

День ясный, солнечный, звучный от мороза – треснет сучок на одном конце села, на другом отдаётся – с розоватым инеем на деревьях, ещё не погас, когда все сорок насельников детского дома собрались в комнате отдыха. Саша, как чужая, села у самой двери в отдалении ото всех. Аня, занявшая место на двоих у окна, удивлённо посмотрела на подругу, и, словно поняв что-то о ней, холодно отвернулась, волосы вспыхнули под косым солнечным лучом золотым ореолом. Вот уж никогда раньше не замечала, что Анька рыжая.

У самой Саши волосы и не пушистые, и цвет неопределённый, мышиный какой-то. Ах, да не в красоте дело! Будь она писаной красавицей – ей было бы сейчас не легче: обида на директора вспыхнула с новой силой. Зачем он их всех променял на какую-то Шурочку?

Михаил Борисович, округлый, пружинистый, как мячик, вышел на средину зала. Постоял, помолчал, оглядывая собрание, потом коротко, негромко сказал, что неуспевающих за вторую четверть учеников в детдоме немало – пять человек. Спросил после паузы, что с ними делать, смотрел грустно. Грустным директора почти никогда не видели. Непривычно. Хотя, какая уж тут драма? Всегда есть люди, не желающие учиться. И не только в детском доме. Потому молчали все, и директор молчал. Когда поняли: пора что-то сказать, Мишка Белых первый выкрикнул, выкатив от напряжения свои разные глаза:

– В кино их не пускать, пока не исправят двойки!

И снова тишина.

Директор усмехнулся, как один он только умел, насмешливо и одновременно необидно-добродушно:

– А я попрошу нашего повара Татьяну Дмитриевну напечь самых вкусных пирогов, какие только она умеет. И пусть наши неуспевающие одни едят. Потому что мы своих неумех жалеем и любим: им самим на такие пироги во взрослой жизни не заработать. Значит – впрок накормим!

Ребята удивлённо зашумели, кто-то засмеялся, кто-то захлопал в ладоши, старенькая воспитательница, сидевшая сбоку от Саши, не сдержав недоумения, сказала осудительно вполголоса:

– Да так они, пожалуй, все захотят есть белые пироги – не работая!

Да и пусть говорят, что хотят, скучные эти люди! Саша вместе со всеми смеялась легко и радостно. Отпустило! Посмотрела на Михаила Борисовича – он улыбался. Вот же – ничего не сказала, а он уже всё понял… За долгие годы скитаний по приютам, где редко обижали, хорошо кормили, а одевали детдомовцев куда лучше сельских ребят, Саша впервые почувствовала себя здесь по-настоящему дома.

Сюда, где возрастала, укреплялась духом, набиралась премудрости, она будет возвращаться из самых своих дальних странствий. И уже пожилой женщиной, бабушкой трёх внуков, когда и детского дома не будет в помине, приедет в село и зайдёт в бывшую детдомовскую столовую, перестроенную, со вторым этажом, более просторную, будто бы и незнакомую.

Но точёные балясины на крыльце живо напомнят ей былое, и Саша, Александра Ивановна, зальётся счастливыми и облегчающими слезами, припомнив тот далёкий день, когда они, детдомовцы, радовались пирогам, обещанным двоечникам, а последний солнечный луч, скользнув по раскрашенной инеем берёзе, окрасил её в немыслимо яркий, весёлый, розовый цвет. И погас. Погасла и берёза. На улице было тогда тихо-тихо, и, наверно, тепло. Без ветра – любой мороз не страшен.

Алексей КОТОВ. Последний мужчина

Рассказ

1

…Муж ушел от Лены в середине мая. Трагедия произошла как-то буднично и совсем тихо: муж допил чай, доел котлету и глухо сказал, что хочет поговорить. Лена мыла посуду и думала о том, какие сапожки купить крошке Оле: то ли синие с липучками, то ли розовые с красивой опушкой наверху. Она оглянулась только через минуту.

Витя смотрел на жену уставшими и какими-то безнадёжными глазами. На Лене был старый халатик, в волосах – некое подобие утренней субботней прически, но главное – лицо. Лена вдруг словно увидела себя со стороны: у нее было толстое и откровенно глупое лицо.

Витя сказал, что у него есть другая женщина. Он быстро собрал вещи и ушел. Лена осела на стул и вдруг поняла, что не может плакать… Ощущение обиды собралось внутри в какой-то сухой, безжалостный комок. А еще она никак не могла избавиться от странного взгляда на саму себя со стороны: она видела полную, молодую женщину с пустыми глазами и – отлично все понимая – совсем не жалела ее. Обида внутри Лены была сильнее горя.

2

За оставшиеся майские дни и три летних месяца Лена похудела почти на двадцать килограммов.

– Ленка, это же а-а-аба-а-алдеть!.. – восхитилась вернувшаяся на работу в конце августа из декретного отпуска подружка Наташа. – Господи, да ты ведь теперь на Наташу Ростову похожа. Точь-в-точь и тютелька в тютельку.

– А сколько все это стоит? – не без ехидства шептала за спиной Лены бывшая «первая красавица» отдела маркетинга Надя Фукс.

Надя намекала на некую искусственность изменений в облике Лены, но в домыслы бывшей «первой леди» никто не верил. Этому была простая причина – глаза Лены. Они стали огромными, прозрачными и удивительно живыми. Ни один «салон красоты», даже, как сказала бы сама Надя, совсем «суперский», не смог бы создать… впрочем, не создать, а выстрадать подобную красоту в молодой женщине.

Лена мало улыбалась, мало говорила, она словно замерла внутри себя в каком-то странном, непонятном ожидании, но неясность этого ожидания совсем не беспокоила Лену. Она просто жила, просто любила свою дочь и просто старалась не думать о том, что с ней произошло в мае. Она не думала о Витьке… Она сжимала зубы, не думала, не думала и не думала о нем! И ее совсем не интересовали другие мужичины.

– Никогда не знала, что простая сдержанность может выглядеть так сексуально, – в конце концов сдалась Надя Фукс. – Нужно попробовать. Вы как считаете, девочки?..

– А по-моему, не стоит, – не согласилась Наташа. – Если мужики во время встречи со мной начнут падать в обморок от моего совершенства, я сбегу от своего мужа. А кто тогда будет воспитывать меня и моего ребенка?

Наступила осень.

Витька приходил в садик к маленькой Оле раз в неделю за пару часов до того, как туда приходила Лена. В сущности, они не виделись. Витька никогда не приближался к Лене, и маленькая Оля бежала к маме едва ли не три, а то и четыре десятка шагов.

Асфальт усыпали желтые листья, потом снег… Витька пропал где-то в феврале, и к Оле стала приходить ее бабушка – мама Витьки. Евгения Алексеевна и Оля сухо здоровались и никогда ни о чем не говорили…

Мир был строг и неизменен до жестокости. Никто не собирался прощать.

3

…В начале марта Лена узнала, что бывший муж лежит в больнице. Ей было совсем не жаль Витьку, но она все-таки спросила у Евгении Алексеевны, что с ним. Спросила подчеркнуто безразлично и, давая понять, что, во-первых, спрашивает не о бывшем муже, а об отце своего ребенка, а во-вторых, у нее не так много времени на беседу.

– Уже ничего страшного, – чуть улыбнувшись, ответила Евгения Алексеевна. – Вите операцию в двадцать первой больнице сам профессор Иванцов делал.

Лена кивнула и взяла дочку за руку. Нужно было уходить, но она почему-то стояла на месте. Ей стало ужасно стыдно за секундную слабость, но она не уходила.

– Лена, а ведь все очень хорошо, – сказала Евгения Алексеевна.

Лена механически кивнула, думая, что свекровь снова говорит о сыне.

– Нет, я не о Вите, я о тебе, Лена, – улыбка Евгении Алексеевны стала смелее. – Ты посмотри, как ты похорошела, какой красавицей стала, и вспомни, какой ты была. Не сердись на Витьку, пожалуйста. Не знаю, что он там тебе наговорил перед уходом, только врал он все.

Лена гордо вскинула голову, она уже была готова сказать злые слова, но свекровь перебила ее:

– Не бойся, Витя к тебе никогда не вернется. Никогда, понимаешь?.. Он самый последний мужчина, который подойдет к тебе.

– Врете, вы просто сына жалеете! – все-таки выкрикнула Лена.

– И его тоже жалею, почему нет?.. Но я все-таки о тебе сейчас говорю. Скоро весна, и ты влюбишься. Женщины вот так просто не превращаются в красавиц, понимаешь? И разве ты не счастлива даже сейчас?

– Я?! – удивилась Лена.

– Ты. А обида на Витьку – только толчок. Ты спала – он тебя разбудил. Иногда счастье бывает и таким – проснуться и пройти через холод и боль. А если это так, то что отнял у тебя мой сын?

Беседа с Евгенией Алексеевной лишила Лену главного, чего она добилась за последнее время – королевской сдержанности. Лена крикнула что-то злое, но свекровь только улыбнулась в ответ. Она сказала, что «Витька скорее умрет, чем вернется», и закончила тем, что человека – то есть Лену – нельзя лишать права на счастье.

– Полный дурдом! – усмехнулась Лена. – Впрочем, ладно… Я иду становиться счастливой.

Она резко отвернулась и, рванув дочь за руку, быстро пошла прочь.

4

…Дома Лена долго рассматривала в зеркале свое лицо. Оно уже не казалось ей красивым, а скорее худым и измученным. Из огромных и прозрачных глаз Лены текли обидные, горькие слезы. Лена не понимала, о каком счастье говорила ей свекровь, и соглашалась только с тем, что между прежней Леной и теперешней нет почти ничего общего. Когда Лена окончательно убедилась в этом – в самом главном! – она разбила зеркало.

– Ненавижу! – коротко заключила она.

…Ночью Лене приснился сон: она видела огромную, лишенную лиц толпу мужчин и понимала, что где-то там, за ней, стоит Витька. Нет, она не хотела идти к нему… Потому что не любила его. И никогда не любила. Лена вышла замуж по простому расчету: Витя – хороший мужик, не зануда, неплохо зарабатывает и не бабник. А еще с Витькой было совсем не скучно… Вот и весь расчет. Потом она привыкла, что Витька постоянно рядом, родила Олечку, и жизнь как-то обустроилась. Лена так и жила с этим простым и незамысловатым счастьем.

Правда, иногда, по ночам или (совсем уж смешно!) когда она долго мыла посуду, ее беспокоило что-то огромное и дерзкое… Счастье без Витьки, что ли? Это могло быть видением чудесного, прозрачного и синего моря, или… или вдруг к ней откуда-то сзади подкрадывались сильные мужские руки и обнимали ее за талию… Но такое воображаемое счастье было чужим для женщины, занятой мойкой посуды, и Лена, кокетливо улыбаясь, отталкивала руки.

Ее муж никогда не был слабым. Витька был напорист, всегда улыбчив и, как говорила Лена, «неизбежно ласков как наш кот-проходимец». А еще они дважды все-таки «вырывались» на море. И если в реальном, а не выдуманном мире Лену вдруг обнимали сзади мужские руки, то ее тут же целовали в шею улыбающиеся Витькины губы. Только Виткины. Реальность не могла быть иной.

Лишь один раз, когда Лена совсем уж долго мыла посуду и совсем долго молчала, Витька вдруг спросил:

– Знаешь, что бы я делал, если бы выиграл в лотерею много-много денег?

– Что? – без особого интереса спросила Лена.

Она словно была где-то там – далеко-далеко.

– Отдал бы все тебе и ушел, – глухо сказал Витька. – Ушел навсегда.

Лена оглянулась. У Витьки были сумрачные глаза, а в их глубине тлел ревнивый огонек.

– Ну и уходи, – передернула плечами Лена и высокомерно усмехнулась. – Подумаешь, испугал.

Теперь, во сне, Лена смотрела на толпу мужчин, и в ней рождалось какое-то непонятное, огромное и очень горячее чувство.

Она застонала и повторила уже знакомое ей слово:

– Ненавижу!..

5

…Лена приехала к главному входу двадцать первой больницы около десяти утра. В ее руках были две большие сумки: из одной выглядывала куриная ножка в полиэтилене, а из второй – целая горка розовощеких яблок.

Лена подошла к широченным порожкам перед входом и вдруг поняла, что не может идти дальше. Словно какая-то сила – тяжелая и чужая – остановила ее и приковала к месту. Тогда она заплакала, а подняла голову к окнам и громко крикнула:

– Выходи, подлец! – и быстро добавила: – Выходи, мерзавец!

Через десять минут вызвали полицию… Два полицейских попытались заговорить с женщиной, ругающей и зовущей, судя по всему, своего мужа, но она просто не обращала на стражей порядка никакого внимания. Тогда самый рослый полицейский взял из сумки женщины яблоко и тут же, с явно показным безразличием, принялся грызть его. Полицейский смотрел на толпу мужчин в больничных пижамах, стоящую на порожках, а те рассматривали плачущую женщину. Очевидно, рослая фигура полицейского внушала уважение, и к Лене никто не пытался приблизиться.

– Выходи, подлец! – кричала Лена. – Выходи, … !

Тут Лена употребила слово, которое, с точки зрения медицины, означает причину какой-либо эпидемии. Слово было таким громким, что долетело до кабинета старенького главврача и заставило его закашляться.

Полицейский съел третье по счету яблоко. Мужчины в пижамах на порожках больницы переминались с ноги на ногу, зябли, но не могли заставить себя уйти.

И только когда полицейский приступил к четвертому яблоку, в кабинет главврача просунулось веселое и свежее личико медсестры:

– Иван Ильич, мы его нашли, – радостно сообщила девушка. – Он в двадцать восьмой палате лежит… Отвернулся к стене и молчит. Кстати, а все остальные мужики уже на порожках стоят. Все-все-все, кроме него одного.

– Сейчас же выведите этого подлеца из больницы! – закричал главврач. – Немедленно и на …! (далее последовало слово, обозначающее совсем не больничные порожки, а огородный овощ со специфическим вкусом)

Среди больных нашлось немало желающих помочь медсестре и, в какой-то мере, плачущей возле порожков несчастной и удивительно красивой в своем несчастье женщине. Витьку аккуратно подняли с койки, надели тапочки и, мягко подталкивая в спину, вывели из больницы.

Дальше… А дальше было, как пишут в романах: «она обняла страдальца, долго покрывала горячими поцелуями его изможденное, бледное лицо и плакала от счастья».

– Что же ты такой ревнивый, а?! – сквозь слезы спросила Лена. – Неужели ты ничего другого придумать не мог, Отелло ты чертов?!

Витька кусал бескровные губы и молчал.

– Ладно, буду я красивой только для тебя! – крикнула Лена. – Но ты у меня еще об этом пожалеешь!

Она вдруг, совсем не к месту, вспомнила, что так и не смогла подняться вверх по больничным порожкам. Лена мгновенно усомнилась в своем счастье и подумала о том, что, наверное, по совести говоря, она все-таки никогда не любила и не любит Витьку. Потому что не щадит его даже сейчас. Лена зарыдала так, что мужчины на порожках попятились к дверям.

Рослый полицейский побледнел, быстро поднял рацию, и, словно из воздуха, рядом с ним возникло такси. Когда Лену и Витьку усаживали в машину, полицейский успел украсть из сумки несчастной женщины еще одно яблоко.

– Быстрее!.. – шепнул он водителю. – Как можно быстрее вези их домой.

Вслед удаляющемуся такси смотрели все: жующий яблоко полицейский, медсестра со счастливыми и насмешливыми глазами, главврач и мужчины в пижамах на порожках больницы.

Все – молчали. Все молчали, потому что никто не знает, что такое любовь.

Вы понимаете?.. Никто! И не спорьте, пожалуйста.

Василий ПУХАЛЬСКИЙ. «Жизнь свою прожил не напрасно…» (продолжение)

Нас с Петром комбриг забрал к себе в штаб бригады. Меня назначили командиром взвода бригадной разведки, а Петра оставили в резерве. Через неделю его вместе с группой других ребят, бывших военнопленных, отправили самолётом через линию фронта в Москву, а я остался в бригаде. Больше с Петром не встречался и ничего о его судьбе не знаю.

В бригаде у меня знакомых не было, нужно было заново обживаться, но здесь я уже был дома, среди своих. Такое чувство, по крайней мере, поселилось в моей душе. Я почти ежедневно ходил с командиром бригады по отрядам. Он брал меня с группой разведчиков как личную охрану, а с разведчиками на время моего отсутствия оставался мой помкомвзвода.

Я быстро ознакомился с расположением отрядов и с их командирами. Теперь, когда мы приходили в какой-нибудь отряд, уже не чувствовал себя чужаком, как первое время. Командиры отрядов здоровались за руку, что для меня было большой радостью. Я упивался волей и свободой, душа пела от счастья – я снова защитник своего Отечества!

Вспомнил, как в училище в Гродно один из преподавателей во время перекура читал стихи русских классиков и мне на всю оставшуюся жизнь запомнилась строчка: «И дым Отечества нам сладок и приятен». Часто думал о Жене: где он теперь, в каком лагере? И жив ли вообще? А если жив, то помнит ли меня? Я не знал, как в дальнейшем сложится моя жизнь, но уже был свободен, а по ночам всё ещё снились лагерные кошмары.

С партизанской почтой отправил письмо домой, но там были оккупанты и оно, очевидно, где-то пылилось на полке, ожидая своей очереди.

А по ночам мне снился Ваня. Маленький, одетый в старую мамину кофту, идёт навстречу мне и улыбается, а сам такой худой, что аж светится.

Ване уже пятнадцать. Как он там? А где теперь отец? На фронте? Я совершенно ничего не знал о них, а они – обо мне.

Линия нашего партизанского фронта находилась за городом Сураж, в полутора километрах от Западной Двины, и проходила по глубокой балке, которую немцы пытались несколько раз захватить, но безуспешно. Всякий раз они натыкались на сильный пулемётный и артиллерийский огонь и всякий раз, оставляя сотни убитых солдат и офицеров, откатывались назад. Эта балка была нужна всем, потому что в ней находился колодец, из которого брали питьевую воду.

Бывали такие случаи, когда наш боец шёл к колодцу с ведром и в это же время туда подходил немецкий солдат, но они старались не встречаться и возле колодца не убивать друг друга. По молчаливому согласию сначала один набирал воду, а другой ждал в стороне. Первый, сделав вид, что не видит другого, набирал воду и быстро уходил, но если это замечал немецкий офицер, то он мог застрелить своего солдата, считая, что тот в сговоре с советским партизаном и поддался «красной пропаганде».

В начале сентября 1942 года немцы решили закрыть партизанские «ворота», подтянув сюда дополнительно технику и живую силу. А за три дня до этого из наших рядов в регулярную армию забрали восемь тысяч человек с пушками и орудиями. У нас остались ротные миномёты и одна батарея батальонных миномётов. Да и по живой силе нас стало почти вполовину меньше. Контролировать тот район, который партизаны держали раньше, стало трудно. Немцы, очевидно, про это узнали, потому что всё пополнение в регулярную армию уходило через наши ворота.

Враги бросили на нас все свежие силы с бронетехникой, и нам пришлось оставить город Сураж, переправившись через Западную Двину и взорвав мост. Наши ворота закрылись, и мы были отрезаны от регулярной армии. Продукты питания теперь приходилось добывать самим. Медикаменты и провизию с «большой земли» через линию фронта нам доставляли самолётами, которым ох как непросто было преодолеть заградительный огонь вражеских зениток. И всё же самолёты пробивались к нам. В лесу у нас был свой госпиталь, где лечили легкораненых и больных. Мы построили его из брёвен, и был он наполовину вкопан в высотку там, где посуше и не было близко воды. Бойцов с тяжёлыми ранениями отправляли самолётами через линию фронта.

Немцы решили взять нас в кольцо на том участке леса, где находилась наша бригада, но без моста им пришлось тяжко. Форсировать Западную Двину не так-то просто, и очень много немцев в ней утонуло. Стоило только ранить плывущего солдата, как его тут же накрывало волной. Но всё же их было вдвое больше и бронетехники нагнали огромное количество. Жестокое сражение длилось четверо суток, но мы удержались на своих позициях, враг отступил. Ребята в шутку говорили: «Немец почесал о наши пулемёты свои зубы, сполоснул их в Двинской воде и остыл».

Но враг не остыл, и через четыре дня немцы послали против нас шестнадцать тысяч живой силы. Трое суток мы с трудом удерживали свои позиции, потеряв убитыми и ранеными больше двух тысяч человек. Наш госпиталь был переполнен, а самолёты не успевали увозить тяжелораненых за линию фронта. Мы отступили дальше в лес и там закрепились.

По-над Западной Двиной, удерживая передовую, стояла бригада Бирюлина. Народ в ней был боевой и стойкий, с немцем они бились отважно и смело. Между нашими бригадами была налажена телефонная связь, и если кому-либо требовалась помощь, то она оперативно приходила.

В декабре 1942-го немцы решили окончательно уничтожить партизан, которые были для них сильной помехой.

В штаб Белорусского партизанского движения, который находился в Щелбовском лесу, к нам через линию фронта прилетел представитель из Москвы. Он собрал на совещание командиров бригад и дал указание удерживать лес как можно дольше, вынудить врага перебрасывать сюда всё больше живой силы и боевой техники, тем самым ослабляя другие участки фронта. На этом же совещании все бригады были объединены в партизанское соединение, командиром которого был назначен Захаров Яков Захарович. Одновременно он оставался комбригом Первой Белорусской партизанской бригады.

После второго наступления немцы послали против нас уже 32 тысячи солдат живой силы и множество бронетехники. Всего двое суток мы смогли удерживать лес площадью 30 на 30 километров. Командир четвёртой бригады Бирюлин не выдержал и повёл своих на прорыв через линию фронта. У него было полторы тысячи бойцов.

Без разрешения командования он прорвал кольцо немцев, наступающих на Шабловский лес, и повёл бойцов к линии фронта. Они попали на минное поле и почти все погибли. Когда мины начали взрываться, немцы ударили по ним из пулемётов и миномётов. Через линию фронта Бирюлин перевёл всего 76 человек. Почти все были легко ранены, сам Бирюлин в том числе.

А в том месте линии обороны, которую должна была держать его бригада – образовалась брешь. Немцы через неё ворвались в лес и захватили территорию госпиталя. Они окружили здание, открыли шквальный огонь, а потом облили соляркой и подожгли дом вместе с убитыми и ранеными. Спастись удалось только главному врачу и двум санитарам, которые уходили за ранеными на поле боя.

Бригады разбились на отряды по 600–700 человек, устраивали засады и били врага где только можно. Сплошной линии партизанского фронта мы уже не держали. Скот, который был у партизан, по приказу комбрига угоняли в лес и там забивали, чтобы он не достался врагу. У забитых туш выпускали внутренности, набивали снегом и закапывали в заснеженных оврагах, сделав зарубки на деревьях, что бы при надобности можно было легко отыскать. Отряды уходили в труднодоступные участки леса, куда можно было добраться только с проводником, и там занимали круговую оборону.

Мы находились на участке, окружённом болотами, где только в одном месте была проложена гать из брёвен.

Однажды мы шли на задание по гати и комбриг сорвался в болото. Его моментально засосало по пояс. Я помог ему выбраться, а когда вышли на сухой участок, стали думать, как быть дальше, потому что комбриг вымок, было очень холодно, а нам ещё предстояло выполнить задание. На мне было двое брюк, одни я снял и отдал комбригу. Холод – собачий. Думал, околею.

Мы стали смекать, как можно высушить комбригу брюки и сапоги. Костры палить нельзя, потому что и днём и ночью над лесом летала немецкая «рама». Как только немцы видели дым в лесу, тут же прилетали бомбардировщики и начинали бомбёжку. Ночевали мы под раскидистыми елями и соснами, наломав хвои на подстилку, а чтобы высушить промокшую одежду, из плащ-палаток соорудили своеобразную палатку, крышу которой замаскировали лапником, внутри зажгли небольшой костерок – над ним и высушили одежду командиру.

Питались мы исключительно мороженым мясом, которое ели сырым, да ещё и без соли. Строгали его и ели. Так продержались неделю, а потом враг начал отступать. Первыми стали уходить танки. Врагу мы не давали и часа передышки. Мосты, по которым отходили танки, были деревянными. Мы подпиливали сваи с одной стороны, и когда танк доезжал до середины моста, подпиленные сваи сдвигались, танк опрокидывался в болото. За считаные минуты его вместе с танкистами поглощала рыжая болотная жижа. В Щелбовском лесу, с его торфяными болотами и гнилыми речушками, таких мостов было множество.

Многие из наших партизан, особенно из местных жителей, поддались на вражескую агитацию. Когда немцы загнали нас в лес, они ежедневно с самолётов, забрасывали нас листовками, на которых был напечатан пропуск на русском и немецком языках. В сопровождавшем пропуск тексте говорилось примерно следующее: «Партизаны, выходите из леса. Ваше сопротивление бесполезно. Наши доблестные войска уже заняли Москву, и Россия вся в наших руках. Кто добровольно сложит оружие, тому мы гарантируем жизнь. Им немецкие власти выдадут скот, земельный участок и денежное вознаграждение. Предъяви этот пропуск любому немецкому солдату». И вот теперь немцы стали уходить из леса.

Мы находили множество трупов наших партизан с листовкой в руке и с разбитым черепом. А были и такие, которые стали полицаями. Впоследствии немцы печатали листовки с портретами, на которых полицаи были изображены улыбающимися, с папиросой в зубах и с отличительной нашивкой на рукаве. Таким стал и бывший ординарец комиссара бригады, партизан из деревни Максютино Витебской области.

В лесу немцы испытали всю «радость встреч» с партизанами. Мы били их из-за каждого куста. Били там, где они и предположить не могли. Мы наносили молниеносный удар – и так же быстро исчезали. За это немцы называли нас двуногими волками. Яков Захарович, обращаясь к партизанам, говорил: «Товарищи, врага мы будем бить так, чтобы ему было страшно не только днём, но чтобы и ночью он не мог спокойно спать. Мы будем бить его до последнего патрона, а патроны закончатся – будем бить прикладом и грызть зубами, будем биться до последней капли крови, до последнего дыхания». И мы били его беспощадно.

А продукты питания у нас заканчивались. Оставалось немного сухарей да мёрзлого мяса. Мясо разрубили на куски и, завернув в шкуры, унесли в безопасные места, придерживаясь поговорки «дальше положишь, ближе возьмёшь». Мы стали часто делать вылазки во вражеские гарнизоны, громя их и унося с собой всё, что можно было унести. Так мы добывали себе оружие, боеприпасы, продукты питания, медикаменты. В первую очередь мы, конечно же, брали оружие и боеприпасы, а потом уж продукты питания.

Однажды утром агентура донесла нам численность одного из гарнизонов и его вооружения. Это был Куринский гарнизон. Мы сделали расчёт, оценили силу врага и пошли на этот гарнизон с численным превосходством. Вылазку делали ночью. Обошли гарнизон с трёх сторон. На краю села Курино стоял большой сарай, крытый соломой, и возле него стояли два часовых. Мы сняли этих часовых, а потом зажгли сарай очередью зажигательных пуль из пулемёта. Сарай запылал, а мы с криком «Ура!» поднялись в атаку, но немцы были начеку и нам удалось взять только окраину.

Они открыли по нашим силам шквальный огонь из пулемётов, потом выдвинули против нас танки и поливали оттуда пулемётным огнём. Мы начали отступать. Село стояло на открытой местности, и до леса было метров шестьсот. Немцы выдвинули все пулемёты на окраину и нам пришлось залечь, а пулемёты били так, что нельзя было и головы поднять. Немцы стали бросать ракеты, было видно, словно днём. По нашим позициям начали бить из миномётов.

Из этой ловушки вырвались уже перед самым рассветом, когда к нам подошла подмога и по врагу с трёх сторон застрочили пулемёты, отвлекая вражеский огонь на себя. Мы тем временем, подобрав убитых и раненых товарищей, отошли в лес. Из этого боя мы вышли с большими потерями. Возвратившись в лагерь, стали анализировать происшедшее. Как же так могло получиться, где же просчитались? И откуда в этом гарнизоне появились танки? Их же ещё вчера там не было. Во второй половине этого же дня разведка донесла, что накануне вечером в гарнизон села Курино прибыла на отдых с передовой немецкая воинская часть.

Через две недели мы снова пошли на этот гарнизон, и лишь нескольким немцам удалось уйти живыми. А дело было так. К этому нападению мы готовились более тщательно, ежедневно выставляя наблюдателей у гарнизона и не пропуская никакого движения. По Западной Двине в Курино часто ходили катера, которые доставляли в гарнизон продукты питания и боеприпасы. И вот в один из вечеров мы подтянули к гарнизону два отряда по 750 человек в каждом. У нас были пулемёты и два ротных миномёта. Когда совсем стемнело, разведчики бесшумно сняли два поста – остался один, самый опасный, который находился на церковной колокольне и мог очень сильно помешать. Нам пришлось долго ждать немецкий развод, который производил смену поста.

В церковь проникнуть можно было только через дверь, которую немцы замыкали на ключ, а ключ забирали с собой и уносили в караульное помещение. У нас было несколько бесшумных снайперских винтовок, с которыми затаились в засаде возле церквушки наши разведчики, ожидая развода. Развод, состоящий из четырёх человек, подошёл к церкви, разводящий постучал в дверь, затем, когда оттуда отозвались, он вытащил из кармана ключ и отомкнул дверь. В это время разведчики из беззвучек сняли двоих немцев, а двоих быстро скрутили, сунув кляпы в рот и оттащив в сторону. Спустившихся с колокольни часовых сняли так же бесшумно.

На гарнизон мы пошли, как и в прошлый раз, с трёх сторон. Теперь нам удалось захватить немцев врасплох, спящими. Мы уничтожили почти всех, за исключением небольшой группы, которая села на катер и на нём ушла вверх по реке. Зато мы раздобыли много продуктов: крупы, печёный хлеб, галеты, консервы, мясо. В гарнизоне у немцев было несколько лошадей, которых мы увели с собой, навьючив на них тюки с продуктами, медикаментами и оружием. С нами ушла и часть местного населения, взяв с собой запас продуктов.

А на следующий день в этот гарнизон немцы прислали из Витебска воинскую часть, усиленную бронетехникой. В Курино перед войной был построен кирпичный завод, с большим складским помещением и подвалом. Немцы взорвали завод и сожгли село, оставив целой одну церквушку. Гарнизон прекратил своё существование, и немцы ушли назад, в Витебск. Мы стали чувствовать себя посвободнее и начали активно действовать в тылу врага: проводили диверсии на железной дороге и шоссе, взрывали мосты, минировали дороги, по которым дислоцировался враг. Заминированные участки дорог всегда охраняли, а после взрыва – добивали оставшихся в живых фашистов и уносили из разбитых машин всё что можно: продукты, медикаменты, оружие. Иногда по заданию из штаба партизанского движения брали в плен немецких офицеров, которых потом отправляли через линию фронта.

Наступил 1943 год. Из сообщений Совинформбюро мы знали о жестоких боях на Северном Кавказе. Немцам не удалось прорваться к Каспию, и они стали отступать. У меня появилась надежда, что скоро смогу получить весточку от своих. На душе было и радостно и вместе с тем тревожно.

Март 1943 года. После того, как погибла бригада Бирюлина и немцы загнали нас в лес, в рядах осталось немногим более четырёх тысяч бойцов. Штаб партизанского движения находился в Щелбовском лесу. Из трёх бригад сделали одну и назвали её Первой Белорусской партизанской бригадой. Командиром бригады снова был назначен Яков Захарович Захаров.

Сам он был белорусом, из местных. До войны служил в армии в звании капитана, опытный стратег и талантливый командир, которого по достоинству оценило командование. Захаров знал эти места и очень хорошо ориентировался в лесу. Партизаны подчинялись ему беспрекословно, он пользовался в их среде безграничным доверием и уважением.

Бригаду теперь разделили на четыре отряда. Командиром первого был назначен Райцев, второго – Шмырёв, третьего – Погорелов, а четвёртый возглавил Воронов. Все командиры имели большой опыт ведения партизанской войны.

Быть командиром партизанского отряда намного сложнее, чем командовать соединением в регулярной армии. Здесь приходится рассчитывать только на собственные силы, свой опыт и смекалку, умение вовремя оценить силы врага и обстановку. Захаров одновременно был и хозяйственником, и стратегом и, что самое важное – умел сохранить жизни своих бойцов.

Однажды из гарнизона Луньки наша агентурная разведка донесла, что от них в направлении к гарнизону Комары будет идти немецкий обоз, состоящий примерно из 10–12 пароконных бричек, на которых повезут хлеб и соль. Охрана будет состоять из восьми немецких солдат и двенадцати местных полицаев. Мы решили устроить на них засаду.

На задание пошла группа, состоящая из тридцати партизан отряда Погорелова Алексея Алексеевича. Командиром группы комбриг назначил меня.

Обоз из Луньков должен был отправляться в десять часов дня. Для засады мы выбрали место по пути следования обоза там, где дорога проходила с одной стороны – по-над лесом, а с другой – была большая прогалина. Залегли мы в густом кустарнике со стороны леса. Мы рассчитали, что, выйдя из леса в этом месте, обозу быстро пройти этот участок не удастся, а у нас он будет как на ладони, и здесь мы его и уничтожим. Вроде бы всё правильно рассчитали, и всё было легко и просто, но на самом деле всё оказалось намного сложнее.

Ещё до рассвета мы устроились в засаде. Я распорядился один пулемёт поставить на входе поляны, а другой – на выходе, третий – на средине и, соответственно этому, разбил свой отряд на три группы.

День был тихий и тёплый. Примерно в половине девятого утра на дороге показалось головное охранение, которое состояло из шести человек верховых на лошадях.

Я передал по цепи: пропустить, не стрелять. Они ехали и весело переговаривались вполголоса, так, чтобы далеко не было слышно. Охранение проехало, а метров через 150 за ним следовал обоз, но он состоял не из 10–12 бричек, как нам донесли, а из 22-х, и охраны мы насчитали 45 человек конных: 20 немцев и 25 полицаев. Во главе полицаев ехал бывший ординарец комиссара бригады. На каждой подводе, кроме ездового, сидел немецкий солдат с автоматом и на каждой пятой подводе стоял ручной пулемёт. И всего при обозе было 93 человека, получалось по три человека на каждого из нашей группы.

Когда обоз въехал в зону нашего контроля, я передал по цепи: первый пулемёт бьёт первую группу, второй – среднюю, третий – последнюю, в первую очередь бить по лошадям и пулемётчикам, огонь открывать по моему сигналу – одиночному выстрелу. Я взял на мушку офицера и выстрелил в него. Партизаны открыли огонь по обозу. Первый пулемёт ударил по лошадям, и ехавший впереди колонны старший полицай упал на землю вместе с лошадью. Он не успел вовремя вытащить ногу из стремени, и убитая лошадь его придавила. Охрана и ездовые попадали за подводы. Два пулемёта остались лежать на возах, а из двух, которые ездовые успели схватить, начали стрелять по нашей засаде.

Немцев в живых осталось человека четыре, а полицаев – человек пятнадцать. Завязался бой. Немцы залегли за подводами и открыли пулемётный огонь. Мы из своих укрытий били по ним так же, как и они по нам: наугад. Из всего обоза лошадей живых осталось пять или шесть. Полицаи, оставшиеся в живых, залегли за убитыми лошадьми и их не так просто было взять. Из своей засады нам было плохо видно, да ещё и пороховой дым вдобавок стелился над землёй так, что нечем было дышать.

Мы разделились на две группы и решили взять их в кольцо. Первая группа осталась на месте и била по немцам из засады, а вторая, в которой был и я, обошла их сзади, и мы из двух пулемётов ударили по ним. Оставшиеся в живых подняли руки.

Бой закончился, и мы стали считать свои потери. Ранеными оказалось шесть человек, из них двое – тяжело. Убитых не было. В это время подошёл отряд Погорелова, который спешил к нам на помощь. Они услышали, когда начался бой и поняли, что он принимает характер затяжного. Он длился три часа. В бригаде поняли, что силы неравные, и Алексей Алексеевич поспешил к нам на помощь. Мы собрали живых лошадей и начали на них навьючивать поклажу с подвод. Там были хлеб, соль, крупа и много тола с коробками капсюлей к нему. Тол для нас был на вес золота, так как нам уже нечем было проводить диверсионные работы. Полицай, которого придавила лошадь, оказался жив, даже без единой царапины. Это и был бывший ординарец комиссара бригады.

На место стоянки бригады мы возвратились около полуночи. Нас ждали комбриг, комиссар и начштаба бригады. Я доложил о выполнении задания и взятых трофеях, а потом добавил, что нами взят в плен предатель, который был ординарцем у комиссара бригады. Комбриг сначала мне не поверил, сказав, что я, вероятно, обознался, и велел привести пленного к нему, но когда того привели, он отдал приказ: «Привязать к сосне и приставить надёжную охрану, а завтра будем судить его как изменника Родине».

Наутро мою группу построили возле штабной землянки. К нам подошёл комбриг и всем участникам операции объявил благодарность, после чего сказал: «Хорошо вы, товарищи, сделали, что не убили этого предателя, а захватили живым. Мы сейчас будем его судить нашим справедливым партизанским судом».

Суд назначили на 12 часов дня, он должен был состояться на небольшой высотке под большой развесистой сосной. Сюда начали подходить командиры и бойцы из других отрядов. Вдруг из толпы партизан вышел молодой боец невысокого роста с автоматом на груди. Он подошёл к комбригу с просьбой, чтобы тот разрешил ему поговорить с пленным предателем: «Это мой дядя, и я хочу у него перед его смертью кое о чём спросить». – «Ну что ж, – сказал комбриг, – а может, мы его и не расстреляем». На что партизан ответил: «Ни за какие деньги нельзя таким прощать».

Пленный по-прежнему стоял привязанный под той же сосной, где его привязали накануне вечером. Партизаны сидели на земле вокруг сосны и тихо переговаривались. Когда паренёк подошёл к пленному, то все умолкли и стали слушать, о чём же они будут разговаривать. А подошедший спросил: «Ну что, дядя, хороший хлеб у немцев? Откормили они тебя?» Тот посмотрел на племянника исподлобья и ответил: «Да! Не то что вы здесь питаетесь – тухлым мясом да гнилой картошкой, да ещё вдобавок и без соли!» И скорчил презрительную гримасу. Паренёк зло посмотрел на своего дядю и с ненавистью проговорил: «Ах ты гад, предатель! Ты продал свою Родину врагу, да ещё и издеваешься?!» Он схватил автомат и прошил предателя длинной очередью. В тот момент, когда парень схватил в руки автомат, комбриг крикнул: «Стой», но уже было поздно.

Паренёк молча подошёл к комбригу, снял с шеи автомат и бросил его на землю, затем отстегнул от пояса гранаты и автоматный диск и тоже положил их рядом с автоматом на землю. Все молча глядели на них и ждали, что же будет дальше. А паренёк, выпрямившись, сказал комбригу: «А теперь, Яков Захарович, если я виноват – расстреляйте меня. Я иначе не мог». Он замолчал, а по лицу его побежали слёзы. Все вокруг молчали. Молчал и комбриг. А потом комиссар сказал: «Такой конец он и заслужил, но ты неправильно сделал, что самовольно расстрелял его». На что паренёк ответил: «А пусть бы он, гад, мне такого не говорил». Комиссар подозвал командира отряда, в котором был этот партизан: «Как, на ваше усмотрение?» – «Очень хороший разведчик. Смелый и бесстрашный», – ответил тот. Яков Захарович помолчал, а потом сказал парнишке: «Бери своё оружие и иди в свой отряд, а этого отвязать и закопать. Всем разойтись по своим отрядам».

Долго после этого партизаны обсуждали происшедшее. И все были на стороне этого паренька, убившего своего дядю, брата отца. А он заболел после случившегося и целую неделю не ходил в разведку.

После нашей операции, в которой мы взяли много соли, жизнь наша стала чуть полегче. Соль сразу же разделили на все отряды. У нас из еды вдоволь было только картошки. Мы её варили и пекли, но без соли она была пресной, от неё болел живот и очень тошнило. А теперь картошка казалась вкусной как никогда. Настроение у всех поднялось ещё и из-за того, что взяли много тола и во всех отрядах диверсионные группы начали подготовку к подрыву железнодорожного полотна.

У каждого отряда был свой участок и, соответственно, разрабатывался свой план диверсии. На задание группы выходили ночью, соблюдая осторожность и конспирацию. Если видели, что на пути следования появились незнакомые люди в советской форме, то старались обойти их незамеченными.

Немцы стали забрасывать в лес, на борьбу с партизанами, всё больше групп из так называемой РОА – русской освободительной армии и группы украинских националистов-бандеровцев, состоящих из всякого отребья. Сами они себя с гордостью называли освободителями. Но если с нашей группой, в которой почти все оказались патриотами своей Родины, им не повезло, то с другими, продажными шкурами, им везло больше. Таких групп по лесам шастало очень много. В основном они были на окраинах леса и вблизи от железных дорог. Отличить их от партизан было очень трудно, потому что они все были славянами и в советской форме. Были случаи, когда наши диверсионные группы, наскочив на власовцев или бандеровцев, были либо уничтожены, либо взяты в плен. Попадал в такую передрягу и я.

Наша группа, в которой кроме меня было шесть человек, вела наблюдение за большаком, пролегавшим от города Витебска, через Городок, на Великие Луки. Местом наблюдения мы выбрали угол леса на подъёме дороги из балочки. Дороги там очень тяжёлые, сплошь пески, и на ней трудно разминуться, а в некоторых местах, из-за колеи, и вовсе невозможно. В таких местах машины двигались с натужным рёвом, цепляясь задним мостом за землю. В нашу задачу входило наблюдение за движением военной техники и живой силы врага в этом районе.

Мы просидели в дозоре почти весь день, и за это время движения никакого не было. Только ближе к вечеру со стороны Витебска прошла колонна, состоявшая примерно из трёх десятков машин, крытых брезентом, и в сопровождении двух танков. Один танк шёл впереди колонны, а второй замыкал её. Примерно через полчаса после того, как прошла колонна, мы услышали рёв большой семитонной немецкой машины. Мотор её работал на дровах. Мы всмотрелись в неё через бинокль и увидели, что машина была полностью чем-то гружёная и накрыта брезентом, а сверху ещё сидело человек шесть немецких солдат. Вслед за этой машиной шла другая, поменьше, на ней стояли железные бочки.

У нас с собой был пулемёт ДС, из которого я очень любил стрелять. Все разведчики из моей группы были вооружены автоматами и гранатами. Мы оставили наблюдателя в дозоре, а сами быстро устроили засаду на середине подъёма. Подпустив первую машину метров на 40, я дал длинную очередь из пулемёта по скатам, а автоматчики открыли огонь по охране. Один из автоматчиков прострочил по кабине второй машины. Дело было на закате дня, и в это время, как обычно, на большаке движение немецкой техники и живой силы прекращалось, потому что они очень боялись партизан, которые старались свои диверсии устраивать в тёмное время суток. Шофер и два немца, сидевшие наверху первой автомашины, были срезаны пулемётной очередью. Ещё одного сняли автоматной. В живых осталось трое. Двое спрыгнули с автомашины и, отстреливаясь, бросились в сторону леса, но лес в этом месте был редкий и чистый, и достать их из пулемёта не составило большого труда.

Последний из оставшихся в живых наверху кузова начал поливать нас огнём из пулемёта. Хоть он и не мог в нас стрелять прицельно, но одного из наших он всё-таки ранил. Ранение оказалось лёгким, в мягкие ткани ноги, кость не задета. Мы быстро его перевязали и продолжили стрельбу по пулемётчику. Потом один из ребят обошёл машину с другой стороны и бросил в кузов гранату. Мы осмотрели кузов и убитых. В кузове, кроме пулемёта, было четыре советских автомата. По документам и форме определили, что двое из них были немцы, а четверо других – власовцы.

Когда тот боец, что бросил в кузов гранату, запрыгнул после взрыва в кузов, то увидел, что последний из охраны лежит в кузове раненый в правую руку и, зажав её левой, плачет. Боец направил на него автомат и крикнул: «Хенде хох!» Раненый посмотрел на него и сказал: «Ты кажы мени по-руськи, я нэ немыць. Я украинэць». Партизан говорит ему: «Ах ты, гад, а зачем же ты в нас стрелял?» – «А мэни все равно: як вы мэнэ нэ вбьетэ, так нимцы всэ одно вбьють».

Мы стащили его с кузова, и я спросил: «И до каких пор ты собирался в нас стрелять?» Он ответил: «Та стрыляв бы, поки патронив хватыло б».

Он оказался таким же бывшим военнопленным, каким был и я со своими товарищами. Они так же выходили из окружения и их, как и нас, сдал какой-то командир-предатель. Немцы запугали их, сказав, что Сталин приказал своих солдат, побывавших в плену – расстреливать без суда и следствия, и они сдались на милость врагу. Но между власовцами и бандеровцами была существенная разница. Первые попали в плен и остались в, так сказать, «освободительной армии» по принуждению. Они знали, что обречены, но против нас особой злобы с их стороны не чувствовалось. И среди них были и русские, и грузины, и белорусы, в общем, все те, кто был призван в Советскую армию. А вот бандеровцы ненавидели нас лютой ненавистью, и их отряды были сплошь из западных украинцев. Они отличались диким зверством. Белорусские сёла сжигали дотла. Не жалели ни старого, ни малого. Партизан или членов их семей, попавших к ним в лапы, изощрённо пытали, а потом либо вешали, либо сжигали живьём, закрыв в сарае или хате.

(продолжение следует)

Знакомство с авторами

Александр ШУРАЛЁВ

Александр Михайлович Шуралёв – профессор кафедры русской литературы БГПУ им. М. Акмуллы в Уфе, доктор педагогических наук, член Союза писателей России, автор книг и статей по литературоведению, сборников стихов, поэтических публикаций во многих московских литературно-художественных изданиях («Дружба народов», «Литературная газета», «Литературная Россия», «Литературная учёба», «Московский год поэзии», «Наш современник», «Роман-журнал XXI век», «Юность» и др.).

Лауреат ряда международных творческих конкурсов.

Живет в г. Уфе.

Знакомство с автором

1. Расскажите, что стало причиной Вашего прихода в литературу? Какими были первые опыты?

Мой папа был учителем музыки. Учителем от Бога. В детстве он прочитал мне много сказок и спел много песен. Он умел это делать так, что я не просто слушал, а ощущал чудо слияния звука и смысла. У мамы было удивительно тонкое поэтическое мировосприятие и красивая, по-настоящему народная речь. Всё, к чему прикасались её поистине золотые руки, превращалось в изумительное произведение искусства. Это истоки моего вдохновения. Первый стишок я состряпал, когда учился в четвёртом классе. В последующие годы стихи вырывались наплывами. То заштормит, а то полный штиль. И хотя у меня не было недостатка в публикациях, долгое время в «штормовые» периоды то, что волна настроения приносила и выплескивала на берег, было всё-таки не совсем стихами, а чаще всего незамысловатой словесной накладкой на сочинённую мной музыку. Беда закалила и отточила мои стихи. Когда наступили чёрные дни утраты самых близких мне людей, стихи не бросили меня, пришли на помощь, поддержали и отчасти утешили. Поэтому и я не вправе их бросать, хотя неоднократно пытался это делать. Но проходило какое-то время, и они, забыв обиды, снова стучались в мою дверь, и я не мог не открыть. Когда начинаешь писать, то не знаешь даже, какой и о чём будет следующая строчка и, вообще, получится ли из этого смутного, но неотвязчивого желания, которое начинает колобродить внутри и требовать выхода, что-либо путное…

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Понятие «литературный учитель» многозначно. Во-первых, для любого пишущего человека, если он стремится к совершенствованию, литературными учителями должны быть писатели-классики. С этой точки зрения я с детства учился и по сей день учусь у А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, В.В. Маяковского, А.А. Блока, С.А. Есенина, Б.Л. Пастернака, Н.А. Заболоцкого, А.Т. Твардовского, А.А. Вознесенского, Ю.П. Кузнецова… Во-вторых, литературная учёба предполагает непосредственное общение в качестве подмастерья с писателями-современниками. Моё поэтическое становление происходило во многом благодаря требовательному и доброжелательному вниманию ко мне народного поэта Башкортостана А.П. Филиппова (1932–2011). В-третьих, важное значение для роста поэта имеет жизненный пример близких людей, которые, даже не будучи писателями, способны задавать пишущему человеку планку нравственной высоты. Для меня это светлая память о моих любимых родителях.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Наряду с так называемыми серьёзными – у меня много стихов юмористических и для детей.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Всё то, что по-пушкински пробуждает «чувства добрые», желание «мыслить и страдать», по девизу-вызову Н.А. Заболоцкого не позволяет «душе лениться» и требует её постоянного труда, вызывает катарсис и непрекращающееся стремление к совершенствованию.

5. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Люблю одухотворяться народными песнями и мелодиями, классической симфонической музыкой, творчеством The Beatles и некоторых других рок-групп 60-70-х годов. Не сторонюсь раздумчивого созерцания живописи разных народов и веков: от И. Босха до русских художников XIX века, от П. Филонова до С. Дали… В кинематографе это, конечно же, незабываемые трагические, драматические и комедийные советские фильмы с блистательным режиссёрским, операторским и актёрским мастерством: от феноменального шедевра изобразительной афористичности «Чапаева» братьев Васильевых до потрясающего «Андрея Рублёва» А. Тарковского, от искромётной гайдаевской эксцентрики до данелиевской лиричности и захаровской философичности… Может быть, я ошибаюсь, но, к сожалению, как мне кажется, сейчас за редким исключением по-настоящему хороших фильмов и, главное, хорошей игры актёров почти не наблюдается. Из сравнительно недавнего произвели впечатление «Возвращение» А. Звягинцева, «Мастер и Маргарита» В. Бортко… Телевизор я уже много лет принципиально не смотрю. Иногда просматриваю некоторые фильмы в интернете.

6. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Литературным и музыкальным творчеством занимаюсь с юношеских лет. Так сложилось, что литература стала моей профессией, а сочинение и исполнение музыкальных произведений – хобби.

7. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

В этом вопросе не нужно изобретать велосипед. Это определено с древнейших времён – талант и ежедневный самоотверженный труд. У меня на эту тему есть такое восьмистишие.

Для стихов нужна простая малость:

сердцем подключиться к небесам.

Если хорошо – так написалось.

Если плохо – сам так написал.

Ну а чтобы к высям подключиться,

понапрасну всуе не галдя,

есть возможность, вольная, как птица, —

без остатка отдавать себя.

8. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Как и во всё другом – безнравственность, кичливое самолюбование и леность.

9. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

После того, как не стало родителей, судьба тесно связала меня с прекрасным человеком и истинно народным поэтом Александром Павловичем Филипповым, главным редактором республиканского еженедельника «Истоки». Он лучше всех понимал меня, замечал творческий рост и помогал увидеть слабые места моих стихов. Незадолго до кончины он дал мне рекомендацию для вступления в Союз писателей России. Во время одной из наших последних встреч я прочитал ему стихи из своей опубликованной в «Литературной России» подборки. Когда закончил читать, на его глазах появились слёзы, он некоторое время молчал, потом поднялся из своего кресла, пожал руку. Александр Павлович рассказал мне, как, будучи ещё начинающим поэтом, он несколько раз встречался с Константином Симоновым. Спустя годы, когда книги Филиппова приобрели известность, он приехал в Москву на съезд советских писателей. Константин Симонов узнал его и, пожимая руку, сказал: «Ну вот, значит, мы не зря тогда с тобой встречались». Александр Павлович закончил свой рассказ тем, что и он теперь может повторить те симоновские слова с гордостью за себя – наставника и за меня – своего ученика, ставшего профессиональным поэтом.

10. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Значительные качества такого критика можно обнаружить, например, у В.Г. Белинского, В.В. Кожинова…

11. Каким Вам видится будущее русской литературы?

Золотой век русской литературы – это начало тропы, компас, камертон. С одной стороны, он вроде бы далеко позади, но в то же время он и впереди, и мы идём от него к нему. Наш век – это своеобразный перевал между старым и новым Золотыми веками, это «век старателей», намывающих среди мути повседневности и собирающих по крупинкам то «золото» культуры, из которого и будет потом воздвигнут новый Золотой век.

12. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Рекомендации студентам, магистрантам, аспирантам-филологам мне приходится давать почти ежедневно, поскольку это моя профессорская обязанность. Много рекомендаций для учителей-филологов содержится в моих монографиях, учебных пособиях и многочисленных статьях, например, в таких московских журналах, как «Литература», «Литература в школе», «Наука и школа», «Преподаватель XXI век», «Русская словесность»…

А если очень-очень кратко, то: читать, думать, читать, думать, читать, думать… и творить.

13. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Смотрите окончание предыдущего ответа.

Оглавление

Цитата Художественное слово: поэзия Влад ПЕНЬКОВ. То, что где-то выше Елена ИВАХНЕНКО. В тризелёное царство ухожу босиком Александр ШУРАЛЁВ. Буковка таинственного слога Художественное слово: проза Дмитрий ЛАГУТИН. Дядя Север Судовой журнал «Паруса» Николай СМИРНОВ. Судовой журнал «Паруса». Запись седьмая: «Хариуса ловят у переката» Литературный процесс Евгений ЧЕКАНОВ. Горящий хворост (фрагменты) Юлия СЫТИНА. «Беда от нежного сердца» Наши встречи Михаил НАЗАРОВ. «Вы ещё разберитесь, чья это элита – ваша или уже наша» Школа русской философии Николай ИЛЬИН. Лекция 4. Под знаком народности. Философское значение новой русской идеологии Литературная критика Ирина КАЛУС. «Впервые взглянул простолюдину в душу…»: критический метод К. Ф. Головина Татьяна ЛИВАНОВА. Классики – о лошадях и на лошадях София культуры Вячеслав АЛЕКСАНДРОВ. Введение в философию Православия Эссе Михаил НАЗАРОВ. О смирении Божием и о смирении человеческом Валентин БАЮКАНСКИЙ. «МЫ» или «Я» – вечный спор Бытия, или Почему антиутопия Е. Замятина до сих пор актуальна? Жемчужины святоотеческой литературы Еп. Виссарион НЕЧАЕВ. Толкования на паримии из книги Иова Человек на земле Вацлав МИХАЛЬСКИЙ. Татьянин день Валерий ТОПОРКОВ. Письма курсанта Курганова Михаил БЕЛОЗЁРОВ. На высоте птичьего полёта Николай СМИРНОВ. Из записок Горелова (продолжение) Надежда КУСКОВА. Шурочка-дурочка Алексей КОТОВ. Последний мужчина Василий ПУХАЛЬСКИЙ. «Жизнь свою прожил не напрасно…» (продолжение) Знакомство с авторами Александр ШУРАЛЁВ