Библиотека :)

Журнал «Парус» №77, 2019 г. [litres] 1770K - Николай Григорьевич Смирнов - Алексей Котов - Александр Валентинович Юдин - Евгений Феликсович Чеканов - Ирина Калус (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Андрей Шендаков, Ирина Калус, Николай Родионов, Зузанна Кухарикова, Леонид Донсков, Николай Смирнов, Евгений Чеканов, Валерий Сузи, Вадим Кулинченко, Вячеслав Александров, Митр. Макарий Булгаков, Вацлав Михальский, Александр Юдин, Александр Пшеничный, Алексей Котов, Валерий Топорков, Иван Марковский, Евгений Марковский, Василий Пухальский Журнал «Парус» №77, 2019 г.

Цитата

Афанасий ФЕТ

ОСЕНЬ

Как грустны сумрачные дни

Беззвучной осени и хладной!

Какой истомой безотрадной

К нам в душу просятся они!

Но есть и дни, когда в крови

Золотолиственных уборов

Горящих осень ищет взоров

И знойных прихотей любви.

Молчит стыдливая печаль,

Лишь вызывающее слышно,

И, замирающей так пышно,

Ей ничего уже не жаль.

8 октября 1883 г.

Художественное слово: поэзия

Николай РОДИОНОВ. Перевёрнутый мир

ЗВЁЗДЫ

Вы думаете, эти звезды вечны?

Вы думаете, вечен этот свет?

Да нет же. И в безумье человечьем

Я вам отвечу: нет. Конечно, нет.

Вот только я свои глаза закрою,

Вот только сердце я остановлю —

И всё, исчезнут звезды! Как рукою,

Смахну, мир Божий приравняв к нулю.

Им без меня вовек не загореться

И глаз моих и сердца не зажечь.

Они горят, пока пылает сердце,

Жизнь, как игра, тогда лишь стоит свеч.

Мне очень жаль вас, милые потомки,

И вас, мои взгрустнувшие друзья,

Но вам остались жалкие обломки

От тех высоких звезд, что видел я.

Не мучайтесь, не напрягайте зренье:

К ослепшим людям глухи небеса.

Но я оставил вам стихотворенья

О звездах, что под ними написал.

А впрочем, извините за браваду,

За эту неуемную печаль.

Для тех, кто верит, звезды будут падать

И падать – бесконечно – по ночам.

И кто-то лучший, безусловно, лучше

О них расскажет в огненных стихах,

А мой в душе преображенный лучик

Со временем угаснет на устах.

ПЕРЕВЁРНУТЫЙ МИР

Перевёрнутый мир, разбираемый нами на части,

Чтобы в нём разобраться и далее радостней жить,

Почему-то суров, не спешит нас одаривать счастьем,

И всё так же пред нами гуляют одни миражи.

Мы едва ль не сравнялись с премудрыми предками в знаньях,

Образованность всех поголовно растёт на глазах,

Но чего мы достигли, копаясь в мозгах и названьях

Наших новых открытий, оставленных в прошлых веках.

Всё ж не знаю, что лучше: познание, просто ли вера,

Что устроен наш мир превосходно, что лучше нельзя

Было что-то создать в этом, может быть, даже не первом

Мире грёз и надежд, где живём мы, друг другу грозя.

Собирается дождь, говорим, собираются тучи

И грохочут над нами, а мы уже знаем, что там

Не Илья, не Георгий конём управляет могучим,

Просто тренье частиц там предшествует грозным громам.

Знаем, как зародилась Земля, может быть, не впервые,

Может, снова вернулась, как молвят, на круги своя.

Да и наши пути – только кажется, будто прямые,

Будто ноги на твёрдой и прочной платформе стоят.

Может, лучше поверить, что мир до конца совершенен,

Не копаться, не рыскать, пытаясь его разгадать?

Разве знания нам приносили хоть раз утешенье?

Нет, премудрые предки надеялись на благодать.

ДЕНЬ ВСТАЁТ

Вдоль по улице мчится солнце

В этот ранний июньский час,

Серебристо листва смеётся,

Ярко светлой душой лучась.

Птицы между домов – как стрелы,

То туда, то сюда снуют.

День встаёт молодой и смелый,

Всем дарующий свой уют.

В чистом небе покой синеет.

Птичьим голосом тишина

Разрывается, вместе с нею

Я теряю остатки сна.

И стою у окна, любуюсь

Всем, что вижу перед собой —

В сердце вновь оживает юность,

Уводящая в лес грибной.

Говорят, что грибов немало

В эти дни из лесов несут.

В лес и я поспешал, бывало,

Собирательства чуя зуд.

Но теперь не спешу, не только

Потому что в лесу клещи —

Сердце часто сбивает с толку:

Мол, корзину не дотащить.

Что ж, схожу я тогда на берег,

Постою у живой воды.

Милый берег, по крайней мере,

Мой защитник и поводырь.

НУ КАК ПОНЯТЬ

Ну как понять, ну как постичь, к чему ты призван?

В чём помогать, как наставлять своих детей?

Каким потворствовать порывам и капризам,

Чтобы не пал твой взрослый отпрыск, а взлетел?

Как нам понять, куда нацелен и стремится

Ещё ни в чём не проявившийся малыш?

Хотим, чтоб он парил над миром сильной птицей,

А не метался, в норах прячась, будто мышь.

Туда ли мы его ведём, упорно тащим?

Ну как понять, как различить в нём тот алмаз,

Чтоб огранить, чтоб бриллиантом настоящим

Он стал и радовал с тех пор не только нас?

Не проявляется, ничем ещё не выдал

Своих талантов, ну ничем, ни одного!

А может быть, нас просто путает обида,

Что непонятно нам призвание его?

Он так старается, чтоб мы довольны были,

Он не свернёт, преодолеет тяжкий путь,

Но вот вопрос: бредя в клубах дорожной пыли,

Он вспомнит добрым словом нас когда-нибудь?

ИЩЕМ РАЗУМ

Ищем разум, в межзвёздном затерянный,

А недавно узнали о том,

Что совсем обнаглели бактерии —

Управляют и нашим умом.

Ими тело буквально напичкано,

И в мозгах этих тварей не счесть.

Стал бы я управлять ими лично, но

Мне такая не выпала честь.

Что они захотят, то и думаю.

Вот – о том сочиняю стихи,

Как меня эти твари угрюмые

Подковали – не хуже блохи.

Значит, я – это «я» муравейника.

Ох, да что там – с чем хочешь сравни

Это скопище тварей, намеренно

Нам внушающих чувство любви!

Мы, скитаясь по миру бескрайнему,

Подключили систему «Глонасс»…

Наши ль это скитанья-искания,

Коль бактерии мыслят за нас?

ПРЕДО МНОЙ

Вот опять предо мною почти бездыханная Кустерь.

Здесь деревьям, кустарникам, травам просторно теперь.

Нет скота, и плодовых садовых деревьев не густо,

И нельзя перечислить её безвозвратных потерь.

Тяжело сознавать. И что больше всего поразило:

По дороге машина в деревню везла молоко!

Это что же случилось с великой крестьянской Россией,

Разве в детстве мечтали о будущем мы о таком?

Помню Кустерь цветущей, подвижной и очень опрятной,

Привлекавшей к себе безупречнейшим видом своим.

Ничего не вернуть, и самим не вернуться обратно

В ту страну, где, казалось, мы неодолимо стоим.

Видно время пришло: мы готовы завидовать мёртвым,

Тем, кто жил, ощущая порядок, достаток в дому.

А гармошки, частушки, а юмор каким искромётным

Был в деревне! Ведь был! Ну а нынче-то нет почему?

И поля, где когда-то ячмень или рожь колосились,

Клевер цвёл, цвёл горох, и картошка в июне цвела,

Одичали, но даже и травы не косят, чтоб силос

Заготавливать на зиму и не позорить села.

Тишина, запустения – точно подмечено – мерзость,

Мерзость рухнувшей крыши хозяев иных – городских

И железной ограды, скрывающей то, что хотелось,

Но, как часто сегодня бывает, не вышло у них.

Кустерь, Кустерь, спасают, как могут, тебя, но надолго ль

Те селяне твои, что зимою живут в городах.

От красивой деревни остались осколки, и только

Память Кустерь хранит, никого и ничто не предав.

***

Тамаре Козыревой

Ожила в моей памяти Тома,

С нею – улица наша; дома

В нежной, утренней летней истоме

Оставались порой дотемна.

Жаркий полдень взлетал незаметно

И бесследно в траве исчезал.

И катилось округлое лето,

Как слеза по лицу, как слеза.

Слёзы были: я помню, как ярко

Солнце в лужах сияло, слепя.

Как стеснялась дурёха Тамарка,

Как была на улыбки скупа.

Ни с девчонками, ни с пацанами

Не играла она никогда.

Искрой, вдруг промелькнув между нами,

Пронеслась летних дней череда.

Мы растили с ней разную зелень

И редиску на грядке своей,

Друг на друга открыто глазели,

Всё смелей, и смелей, и смелей.

Там осталось то лето с той грядкой,

С той редиской и луком на ней.

И однажды на Томку украдкой

Я взглянул в череде новых дней.

Но её уже не было, прежней,

Той, что солнцем не обнесена.

В той истоме безоблачной, нежной

Самой близкой осталась она.

ОСЕННИЙ ЛИСТ

Мне был подарен день, и я его запомнил:

и солнышко, и дождь, и шумный листопад,

и самого меня кружил борей-разбойник

по улицам, дворам – туда, сюда, назад.

Взлетая над землёй стремительно, отвесно

и возвращаясь к ней, как лодка по волнам,

я в окнах видел вас, мне было интересно

и грустно оттого, что безразличен вам.

Лишь девушка одна с осенними глазами

остановила взгляд и, став ещё грустней,

кому-то обо мне вглубь комнаты сказала,

и кто-то там, смеясь, ответил что-то ей.

Я замер у окна, и шаловливый ветер,

недуг мой разглядев, ударил в спину мне,

ударил так, что я полёта не заметил

и распластался вмиг на девичьем окне.

Мне стыдно стало – жар пронизывал всё тело.

Борей с дождём стремглав куда-то унеслись,

а я горел: она – вся ввысь! – достать хотела

сквозь форточный проём меня – осенний лист.

А ВЕДЬ МОГ…

Сколько всяческих фантасмагорий

Дождь рисует и ветер гонит,

Вылетает из тьмы веков, —

Одиночество навлекло.

И не счесть этих грустных граций,

Начинающих разгораться

Утром ранним в душе моей,

Становящейся всё темней.

Почему же грустны ваши лица?

Вам бы радоваться, веселиться:

Утро светлое, ясный день

Здесь. И больше не будет нигде.

Почему же опять, почему же

Мысль мрачнеет, становится хуже

Самочувствие, радости нет

И с монетами и без монет?

«Всё прошло», – мысль одна и та же

Будоражит и будоражит.

Как избавиться мне от неё,

От её седовласых тенёт?

Ничего и никто не поможет.

Старость душу догложет, похоже,

Прах развеется – ясен итог.

А ведь мог ещё жить, а ведь мог…

СОЛНЦЕ

Никто не может щедростью своей

Затмить для нас сгорающее Солнце.

Нас миллиарды – каждому даётся —

Вполне и в меру – и тепло, и свет.

Мы очень редко думаем о том,

Что жизнь и солнце в нас неразделимы.

Его лучи и есть те серафимы,

Которые соседствуют с Христом.

И непрерывно к нам они летят

И утешают, и поют, и плачут —

Живут в душе, пока она прозрачна,

Пока в ней нет похожих на козлят.

Мы, умирая, отдаём земле

Энергию, подаренную Небом,

Чтобы она детей кормила хлебом

Ещё не меньше, чем минуло, лет.

А мы опять толкуем о конце

Отнюдь не нами созданного света,

Твердим, что Нострадамус видел это.

Но – вот, живём, и свет наш белый цел.

И будем жить, и будут жить потомки,

И солнце будет радовать живых,

И звёзды будут падать ради них,

И – серафимов светлые потоки.

Андрей ШЕНДАКОВ. Летят на рассвет паруса

Южные мотивы

Ханский дворик

Гирей сидел, потупя взор;

Янтарь в устах его дымился;

Безмолвно раболепный двор

Вкруг хана грозного теснился.

А.С. Пушкин «Бахчисарайский фонтан»

Жгучей пыли взметнувшийся веер

Пролетает по склону горы,

А в татарском кафе «Эски Шеэр»*

Над тропинками балки стары;

На ветвях – сероватый оттенок,

На столе – старомодный кальян:

Чей-то спор неуместен и мелок,

Запах с кухни насыщен и прян…

Догоняя неспешного гида,

Замирает толпа у дверей:

В ханский дворик невзрачного вида

Смотрит тень, словно злобный Гирей.

Контур неба ребрист и нечёток —

С кислым привкусом слив и вина…

В деревянные бусинки чёток

Моя грусть навсегда вплетена.

-–

* в переводе с татарского – «Старый Город».

***

Осколок кафельной луны

И бирюзовые бассейны,

А ветры с моря суховейны,

Лиманы мглой окаймлены.

Слащавый запах шашлыка

Вплетён в побеги бересклета,

Ютятся тени минарета

На зыбкой плоскости песка.

С полёта птичьего видны

Огни вечернего причала,

Грозы неспешное начало

Горит над гребнями волны.

***

Брату С.

Горячий Крым давно ли скучен?..

Ты потянулся в глубину —

В седую оторопь излучин,

В свою исконную страну.

Но не к истокам, а к Сибири,

Куда-то даже за Тюмень.

Ты разыскал в заветном мире

Красу пустынных деревень.

В них много стынущей полыни,

Таёжный шум разноголос.

А два патрона в карабине

Порой дороже папирос.

Евпатория

Весьма примечателен город —

С историей в тысячи лет…

Здесь мягкий, расслабленный солод

Над узенькой аркой воздет.

Искусственны пальмы на пляже.

Все дорого – что ни возьми.

Торговки с тюками поклажи

На берег приходят к восьми.

И белые львы, и палатки.

А улица Фрунзе – Арбат.

Здесь редко скупые осадки

Приносит заплывший фрегат.

В кафе зазывают на ужин

Мальчишки – агенты реклам.

И в парке фонтан обессушен,

И скромен по-крымски ислам.

Недавно открыт дельфинарий,

По меркам туриста – не мал…

Здесь где-то поблизости Дарий

От скифских племён убегал.

***

Помню сосны, вершины, откосы,

В жарком мареве солнечный край,

И твои золотистые косы,

И пылящийся Бахчисарай;

На лотке, в византийской манере

Неказистый широкий кувшин,

И летящие в узкие двери

Фары старых татарских машин.

За Баклой*, на горе за посёлком

Водопада стихающий гул,

И под лунным бугристым осколком

Мыс с изящным названьем Лукулл;

Словно эхо, шаги у причала —

Древних римлян почти голоса…

Одинокую яхту качала

Перевёрнутых звёзд полоса.

-–

* древняя гора в Крыму, на которой жили караимы.

Крымские мотивы

I

В этом городе – бриз

и стеклянные крыши раскопок,

древнегреческий след —

и колонны, и белые львы;

здесь, наверно, никто

не был слишком рассержен и робок,

здесь турист и торгаш,

а над ними – гуашь синевы…

Поутру, чуть рассвет —

сладко-пепельный дым сухогруза,

паруса над причалом

и ровные дуги аркад;

здесь порхает к ногам

потерявшая силы медуза

и высок на песке

бутафорский незлобный пират.

Всюду запах вина

и творенья нехитрых ремёсел,

всюду хмель и дурман,

горизонт, поведённый слегка;

здесь невидимый блик

к потолкам на галеры подбросил

постсоветскую грусть

и древесную смоль шашлыка.

Златокрылый архангел —

красивая девушка в гриме,

пересохших фонтанов

разъятые намертво рты;

захмелев, местный житель

твердит о «поруганном» Крыме

и о том, что пора

возвратить бы в Россию «порты».

На стене ресторана

улыбчивы древние греки,

замирают огни

над хребтами изрубленных плит;

здесь в июльскую ночь

тонут в смоге небесные реки

и, бывает, штормит,

и, бывает, полночи штормит…

II

Уезжаю, чтоб вновь

через год, через два, через три ли,

возвратиться сюда,

на прогретый гезлёвский песок,

рассмотрев вдалеке

задымлённые в сумерках мили

и вдыхая с тоской

потонувший в лиманах восток,

где над блеклой травой

чуть заметно горит Бетельгейзе

и сидят рыбаки

на дощечках, спокойно куря;

где ночную луну,

словно высохший кафельный гейзер,

омывает волной

сквозь невзрачные листья заря;

где я видел с тобой

древних греков гончарные печи;

где смеялся ребёнок,

цепляясь за тросик кормы,

и, светясь, паруса

поливали прохладой на плечи,

а от крымской жары

хоть немного хотелось зимы.

Уезжая, всё жду

своего запоздалого рейса:

после шторма, в ручье

кувыркается жук-плавунец,

и блестит под луной

в тупике чуть заметная рельса,

и, вздымая простор,

серебрится небесный корец.

Снова пью из него

стылых звёзд родниковую воду,

вспоминая свой край

и предзимнюю лунную глушь,

но по-прежнему верю,

что свет, низойдя к небосводу,

неспроста полыхает,

течёт, словно синяя тушь…

Евпатория–Орёл,

24–27.09.2012

Керкинитида*

Под сводом бежевых аркад

Я слушал шум ночного моря,

А вдалеке, виденьям вторя,

Едва заметно тлел закат.

Всё уплывало – день за днём:

Мечты, раздумья и обиды…

Огни былой Керкинитиды

Смотрели в чёрный окоём.

-–

* название древнегреческого города, который находился на территории современной Евпатории.

***

Над ночными лиманами – свет,

Свет луны и рыбацких палаток;

Ветер с моря и солон, и сладок —

С долгожданным дымком сигарет.

Тяжела у причала вода,

А в высокой листве тополиной,

Над расплывчатой бежевой тиной,

Как чешуйка, мерцает звезда…

***

К причалу, на мокрые плиты

Туристы приходят с утра…

За столиком «Керкинитиды»*

Хозяйка спокойна, хитра:

Блестит прейскуранта обложка,

В глазах – отголоски тоски;

Изящная чёрная кошка

С прилавка глядит воровски.

В остатках пахучего виски

Беспомощно тонет оса,

А вдаль сквозь солёные брызги

Летят на рассвет паруса!

-–

* ресторан «Керкинитида у моря».

***

Вечерний Сочи душен, терпок;

С увядшим в кронах ветерком

Он пахнет смолью диких веток

И кипарисовым дымком.

Спешат рассерженно маршрутки,

Звучит гитарный перебор,

Огни в домах легки и жутки

Среди хребтов на склонах гор.

А в море, возле горизонта,

Как отголоски новых дней —

Следы военного эскорта,

Косые тени кораблей…

г. Сочи, ст. Мамайка

09.08.2014

Сочинский мотив

Этот город давно

не нуждается в яркой рекламе,

этот город давно —

и реклама, и дерзкий коллаж:

здесь от зноя луна

укрывается между хребтами —

и блестит маслянисто,

как будто кавказский лаваш.

Перепутаны горы,

дороги, высотки, лачуги,

перемешаны запахи —

хвои, магнолий, духов;

под июльской грозой

кипарисы легки и упруги,

на вершинах туман

и тяжёл, и немного махров.

Сквозь ребристую дымку

виднеется даль Дагомыса,

с каменистой волной

сплетены ручейки Уч-Дере*;

блики в море густы,

как отвар краснодарского риса:

расплываются пеной —

и меркнут в дикарском шатре.

Этот город, конечно, —

столица великого спорта,

но, увы, не столица

культурных и светских манер:

здесь туристы вдоль пляжей

гуляют расхристанно-гордо,

местный житель не смугл —

от работы озлоблен и сер.

Суета, пустота… Но, возможно,

мой взгляд субъективен:

слишком много хочу

от беспутных курортных недель.

Слава богу, здесь нет,

как в Крыму, дешевеющих гривен,

а в прибрежных ларьках

можно детям купить карамель.

-–

* река в Лазаревском районе г. Сочи.

Майотта*

Прожигая небесное сито,

Остывает тропический шквал,

А в руках темнокожего гида

Оживает потёртый штурвал.

Бирюзовые волны в полёте

Ловят крыльями мёртвых медуз,

Всё спокойно пока на Майотте,

Если ты – не богатый француз…

Зацветает ваниль над откосом,

И холмистая даль зелена.

Ароматным печёным кокосом

Из-под вёсел всплывает луна.

-–

*101-й департамент Франции, расположенный в Индийском океане.

***

Здесь бывает гроза слишком редко,

Но случилось: попал же, попал

Я, как будто летящая ветка,

В этот долгий напористый шквал.

Паруса, намокая, повисли, —

И, вздымаясь в раскатном огне,

Неуёмные чёрные мысли

Загудели, как волны, во мне.

Бушевала полдня непогода,

Резал вихрь на крутом вираже…

Запах тины, ванили и йода

Растворился в спасенной душе.

САХАРА

Тягуч и горек на губах

Сигар обуглившихся дым:

Турист, а с ним – прости, Аллах, —

Высокий мавр несёт калым…

Пески смыкают адский круг,

Верблюд упрям и бестолков,

Но там, вдали, среди лачуг —

Полсотни местных бедняков.

Слова попутчиков сухи…

И, словно свет в слепых очах,

Сахара копьями сохи

Кроит свой вечный солончак.

***

Мне снился Крым в осенних ярких красках,

Подобно кисти Рериха, – цветной,

А на предгорных уличных развязках

Рассвет дышал глубинной тишиной.

На дальних лозах, как вино сухое,

Блестели брызги в дымке восковой,

И над хребтами солнце золотое

Несло крылатый нимб над головой.

В едва прогретых заводях залива

Горела соль на отмелях-лотках:

Ночь уходила тихо, молчаливо —

В своих живых раскосых ободках.

Я всё смотрел – извечно, неподвижно,

Как будто камень, в огненную высь.

И снилось мне, что где-то рядом Кришна

И что мои пророчества сбылись…

Пересаженные цветы

Зузанна КУХАРИКОВА. В аллее поздних снов

Перевод со словацкого Ирины Калус

ТОЛЬКО СЛОВА

Слова,

Только пустые слова

Режут как бритва.

Молчи уже!

Что-то

В тебе плачет,

Обманешь меня едва ли.

Мои руки жаждут объятия,

Дрожат тихим волнением.

Скуешь их вечными льдами.

И ничего

В этом не поменяю…

ПРИЯТЕЛЮ

Студенческую песенку

Ты насвистываешь в шаг,

Летнее небо над головой

И пусты карманы.

Кедом пнёшь камешек…

Скатится он по улице вниз.

В воздухе танцует

Наш разыгравшийся смех,

Искры твоих глаз

Терзают меня, обжигая.

Сразу мы богаты.

Сердца полны любви.

И прекрасные семнадцать

Обещают чудеса…

Потом в один день

Погасли все солнца,

И любовь сжёг мороз.

Остался седой камень

В прохладной тени берёз.

Mолчком его поглажу,

Пока я близко к тебе.

Тишиной меня обнимаешь,

Потерявшуюся в воспоминаниях,

Точно так, как сегодня.

ИЛЛЮЗИЯ

Ты – только марево,

Видимость огня в морозной зиме,

Искры от камня, пламень без тепла,

Огонёк неверный,

Течение.

Вереница слов,

Одна вода.

Дешёвых обещаний море.

Исхоженные дороги,

Оковы привычек.

Их правды неизменные.

Мертва вода в отпечатках твоих ног.

При них – мой кувшин птичьей жажды.

Мы с тобой – две дороги вдаль,

Близки друг другу, но всё равно чужие.

Навсегда разделены,

За горизонт ведущие.

ОСЕННИЙ ДОЖДЬ

Осенний дождь шумит,

Погасло пламя деревьев.

На распутье стою,

Жду тебя.

Сердце – узелок непокоя,

Ведь не знаю,

Что происходит в твоём.

Прогудит вихрь тоскливым тоном,

Навеет жестокие слова.

Милый мой – перелётный,

Как тот вихрь, так и он.

Раз – он здесь,

Потом – побредёт куда глаза глядят…

ГРОЗА

Где растёт ветер

И кто

Его сеет?

Где

Это место в нас,

Что прячет злобу,

Диких порывов минуты.

Вихрь

поднял восторг,

Но сломал в нас что-то.

Поток ненависти

все отнёс вдаль.

Моросит солёным дождём

Долгие дни и ночи.

Твой отзвук угасает во мне,

Как отдалённый гром…

НОСТАЛЬГИЯ

Ни жизнь,

Ни свет – инерция присутствует в нас,

Вчера, сегодня – та же самая.

Безмолвные, сидим у тёмного кострища.

Давно истекло время,

Когда бликами играл огонь.

Всегда был несмелым, не хватало ему искры.

Отчужденные лица и пустые взгляды.

Наш совместный концерт потерпел фиаско,

Дуэт не ладится,

Соло фальшиво звучат.

Только одни минорные тона, одни диссонансы,

Ты их мастерски играешь.

Сердца – скрипки глухие,

В нелюбви замкнуты,

И ключик потерян,

Который и не искал никто,

Упал он в болото.

УЖЕ ТЕБЯ НЕ ЖДУ

Сколько одной любви ты мне дал!

Помнишь?

Свадебная процессия,

Увлажненные глаза,

Обещания до гроба.

Прошло время – ненастье-бремя…

Кольца любви

Кандалами стали.

Плодородных библейских семь

после любви сменил голод…

Уходы,

Возвращения,

Пропасти в нас.

Пожухла берёзка,

И груша на склоне слезится

Кровавыми листьями.

Считаю…

Который же раз?

ОТКРЫВАЮ ОКНО

Даже следов от тебя не остались.

Сомкнулись над ними нежные воды,

Когда уходил ты пустынной улицей.

Оставался едва-едва – сигаретный дым,

Было ему тоскливо,

Потом – затерялся.

В саду перед домом

настойчиво поёт дрозд.

Открою окно —

Пусть душа летит к песне.

Сегодня любви крылья дам.

Мысль у меня опять чиста,

Полна фантазии.

В сердце – нежные тона

Дроздика-флейтиста.

И ЛЮБОВЬ РЖАВЕЕТ

Минуты полные неги…

Потом – поступь судьбы.

Героическую любовь

В обманах ты утопил,

Холодный, как камень,

Надсмеялся ты над слезами.

Для чего запоздалые сожаления?

Не снимай чар с источника,

Не взывай к жизни

Мёртвые воды подземные.

Боюсь возвращений,

Не верю превращениям.

Твой камень – во мне.

ДВОЕ

В предзимней аллее замолчавших деревьев

Пустую надежду вкладываю

В жёлтый лист.

Вместе дрожим

В осеннем ненастье.

Лист этого не предчувствует – а я знаю,

Придёт неотвратимое.

От галантных признаний

Вянет тон неверный.

Но в растущей близости

Мы бессильны, одинокие…

Иллюзорными прикосновениями бичуем тела.

А душам забросим

Несколько умных фраз.

В аллее поздних снов

Два опавших листа

Время закроет туманами.

ТОЛЬКО ОДНАЖДЫ

Лишь однажды я умру.

Не затеняй меня тяжёлым камнем.

Дай фразой о том, что не забудешь,

Украсить мою могилу.

Дай маленьким цветам смотреть в небо.

Дай продлить это – вместо меня —

Паре лазурных глаз.

Только раз я умру.

Посади мне один шиповник.

Он неприхотливый.

Впрочем, и это не имеет значения.

Почему любая красота когда-то уходит?

Лишь тот шиповник останется

Проводником во все времена.

Дай мне

Спать спокойно в могиле.

Художественное слово: проза

Леонид ДОНСКОВ. Обломок жизни. Обида. Ружье

Рассказы

Обломок жизни

Маленькая темная косточка – семя «лоха серебристого» (дерезы) – зашевелилась, чувствуя сквозь мокрый песок забытое тепло. Мартовское солнце согнало снег, растопило лед, апрельское – заставило ожить корешки травы, она зазеленела, дружно поднимая нежные, ярко-зеленые на сером фоне старняка, несмелые стебельки. Еще с марта распустил свои чешуйки и округлил между ними соцветья, одетые в желтовато-белый пух, вестник весны – краснотал. Прилетели грачи; встревоженно крича, торопили весну, спозаранку поднимая над хуторами оглушительный грай, будили казаков – пора сеять. Днем на солнцепеке струилось марево, земля вспухала, готовая рожать новые жизни из осенних, прошлогодних семян.

Косточка распухла, чуть приоткрылась, и осторожно, нерешительно, как из материнского чрева, в неведомое шагнул корешок, за ним другой – и застыли, пораженные новым миром влаги и тепла… потом расправились. Косточка, питаемая маленькими корешками, быстро набухла и выпустила гонца – бледный росток, тянущийся к новой жизни, к свету. Он старательно пробирался, продирался к теплу, раздвигал тяжелые песчинки, карабкался, пробивая путь на волю, тыкался в щелочки, пихался. Его бока холодили кварцевые глыбы песчинок; отбирая живительное тепло, талая вода поднималась из глубины; но приходило утро, и песок наверху светлел, становилось теплее, вода отступала, просачиваясь куда-то вниз. Росток, натужась, шевелил, сдвигал песчинки, расталкивая их нежными боками, песчинки поддавались. И вот он, мир! Вот она – новая жизнь!

Росток замер, неосторожно подставляя под жаркие лучи свое бледное, никогда не видевшее света тело, постепенно из матово-белого превращаясь в светло зеленый побег с двумя начавшими раскрываться, маленькими плотными листочками. Насыщаясь солнцем, теплом и водой, они разлеплялись, расправлялись; наружная их часть, обращенная к свету, уже позеленела, а та, что только открывалась, была бледна и нежна.

День догорал, влажная ночь опустилась на землю. А на земле появилось новое дерево, такое маленькое, что не заметишь, перешагнешь – не поймешь, что под тобою пробилось в мир из маленького семени крохотное чудо…

Прошли года. Дереза повзрослела, и каждый год к середине мая покрывается мелкими, собранными в гроздья, душистыми цветами. Дивный, ни с чем не сравнимый аромат – странный, какой-то южный, нежный и тонкий, окутывает округу невидимым облаком. Острые, длинные и прочные колючки прячутся в густых ветвях за маленькими продолговатыми серебристыми листочками. Узловатый ствол и выступающие из земли корни покрыты грубой, корявой корой. Всё дерево иссечено ветром и песком. Ветер, налетая со всех сторон, раскачивает, крутит ствол и ветви – но только гнется и, потрескивая, скрипит дереза. Оттого-то все ветви у нее повитые, ствол закручен, перекошен, и стоит она, опираясь на прочные упругие корни. Выступающие из земли корни похожи на напряженные, мосластые руки с набухшими жилами да венами. Когда начинается пыльная буря, они вспухают, наливаясь земной силой, шевелятся, борясь с ветром: то чуть отпустят – расслабятся, то напрягутся – не сдвинешь. Ветер силен, ломает ветви, рвет листву. Но уступает, дует всё слабже да тише – сдается. Дерево стоит гордое, свободное, не сломленное, а вокруг лежат обломанные ветви, листва, плоды…

В тот далекий год дожди, чуть помочив весной землю, больше не шли. Лето и осень были сухи да ветрены. Трава выгорела на солнце задолго до морозов и засохла на корню. Ветер буйствовал, дул с разрушающим злобным постоянством: горячий, душный, поднимал пыль и песок. Небо, покрытое серыми, грязными клубами, сулило беду – недород, голод… Ветер выдувал из-под корней травы песок, задирал кверху ее еще недавно живой, зеленый ковер, свирепо, с воем рвал в клочья – и уносил.

Песок пришел в движение: полз, засыпая на своем пути еще не сорванное кружево стеблей и корней, кусты хвороста, молодые невысокие тополя, дички груши и корявую, колючую дерезу. Длинные песчаные волны двигались, наползая одна на другую, поднимаясь всё выше и выше, образуя бархан. Постепенно барханы покрыли всё пространство по правой стороне Дона. Старые, застывшие много веков назад кучугуры ожили, сбрасывая с себя вместе с оковами трав вековую сонливость, зашевелились, разрывая много лет сковывавшую их зеленую одежду, а потом решительно и неотвратимо двинулись, выставляя вперед тяжелые песчаные щупальца. Они шли как живые: поодиночке, группами, временами собираясь в одном месте и хаотично громоздясь друг на друга, превращая мирную зеленую равнину в скопище каких-то неведомых, чудовищных животных, медленно, неотвратимо, страшно, без остановок ползущих на север, по ветру…

Весну дереза встретила заживо похороненной под слоем песка. Только самые высокие ветви торчали вверх, к небу, а с юга прямо на них сползали языки бархана. Его гребень хищно и плотоядно охватывал полукольцом дерезу, ее ветви с острыми колючками, беспомощными против ветра и песка. До лета она все-таки успела зацвести и зазеленеть, засеребриться листвой, но опять подул жестокий суховей. Барханы словно ожили после долгой спячки, их сглаженные за весну спины хищно заострели хребтами доисторических гигантских ящеров. Ветер, натужно постанывая и подвывая, тащил, нес песчинки по пологому склону вверх; горячий песок поднимался, волна за волною, вверх до гребня, а затем почти по отвесному склону соскальзывал вниз и, подхваченный завывающим на все голоса ветром, уносился дальше. Дереза, погребенная под колышущейся подвижной массой песка, медленно умирала, не в силах побороть его тяжесть и пробиться к свету…

Года засухи сильно преобразили равнину по правой стороне Дона. Некогда всхолмленная степь, с обильной травой и многочисленными лиманами и чиганаками, в которых жирели ленивые караси, теперь скорее напоминала пустыню. Ветер переместил былые мирные, заросшие травой кучугуры, нагромоздил, сдвинув в кучи, гряды и отдельные блуждающие барханы. Целая свора кучугур бросилась на маленькую степную речушку Аксенец, на лежащие по ее правому берегу хутора, пытаясь засыпать, иссушить речку…

Прошли десятилетия. Напуганные безжалостной стихией люди сажали по коварному песку лес, хворост, закрепляли травами кучугуры. Затем дождливые года совершенно изменили пейзаж. Посаженная ольха густо стояла у реки, закрывая ее зелеными телами, ограждая свою поилицу от набегов сыпучего войска жаркой пустыни. Хворост, – белотал и краснотал, тополь, карагач и акация, посаженные человеком, – разрослись, превратив пески в дикий лес. Абрикосы, вишня, терн и алыча, айва и груша сделали былую полупустыню похожей на богатый, но заброшенный сад. Белохвостые орланы, соколы-балабаны, волки, лисы, кабаны, лоси, косули и олени, енотовидные собаки, бобры, барсуки и тушканчики, и даже мышевидные маленькие тушканчики нашли тут прибежище, приобрели гостеприимный дом в степном распаханном краю.

Засуха последнего десятилетия вновь обнажила кое-где не защищенные лесом кучугуры, и они медленно, с трудом зашевелились, открывая миру свое песчаное нутро. По левому берегу ручья, густо заросшему молодой, густой и колючей порослью дерезы, большая, тяжелая, с приплюснутым верхом кучугура сдвинулась, и стало видно: из песка, с южной стороны, торчал в окружении обломанных, полузасыпанных ветвей немой свидетель и участник былой драмы – высохший, скрученный и кривой, жалобно стонущий на ветру обломок жизни, ствол дерезы…

Обида

Переваливаясь на кривых ногах, он медленно подходит ко мне. Ноги у него то ли и вправду с рождения кривые, то ли выгнулись со временем так, что прямо-таки облегают грудь коня, и тогда пастух с лошадью вместе составляют что-то одно, цельное и неделимое. А сейчас, когда дядя Миша пешком, без коня, – у него немного несуразный вид…

Уже холодно, давно стоит ноябрь, и старый казах (впрочем, как и я) «упретужен» по погоде: ватник, кирзовые сапоги, фуфайка, старая бесформенная шапка-ушанка.

– Дядь Миш, здорово!

– А? Ты… Здравствуй… Как жизнь, как отец, как мать?

Он выжидающе смотрит, я протягиваю руку, ощущая заскорузлые мозоли на его пальцах, на ладони.

Стеснительный и скромный человек, он рад разговору, моей протянутой руке. Хоть и в отцы мне годится, но всегда ждет, когда протяну руку, первый не подает, только при встрече чуть подается вперед – ждет…

Всю жизнь он провел в седле – в поле со скотом, но вежливый на удивление. Появился у нас недавно; дети вдруг выросли и разъехались, а он оседлал свою кобылку, приторочил котомку и махнул к нам: когда-то пас в наших краях скот и полюбились ему пески, больно красивые да раздольные места. Приехав, устроился на квартиру к землячке-казашке, подслеповатой старушке, что встречала каждый вечер своих коз странным, пронзительно высоким криком-призывом: «Козёлина! Козёлина! Козёлина!..»

Осмотрелся дядя Миша и нанялся пасти хозяйский общественный скот. Вот тогда-то я его и увидел в первый раз. Сильно удивил его добродушный вид и еще его лошадь, как раз под стать ему: то ли киргизской, то ли калмыцкой породы, совсем не похожая на здешних дончаков. Наша двухлетняя кобылка Анита – тонконогая, хорошо сложенная, с правильным окрасом (сама карая, а на ногах черные чулочки) – была просто великаншей по сравнению с низкорослой, горбоносой лошадкой.

Уже вечер. Быстро темнеет. Мы садимся на возвышенном берегу, на жухлую от утренних морозцев траву, на толстый ковер потемневших, шуршащих и сладко пахнущих ольховых листьев. Перед нами высокой стеной стоит ольшаник, а там, внизу, струится, петляя между стройными стволами, студеная, по-осеннему прозрачная вода, ручей-речка. Деревья раскачиваются, голые ветви гнутся и грозят своими длинными перстами-ветвями. Ветер, путаясь в ветвях, свищет, раскачивает темные мокрые стволы и обессиленно шуршит внизу опавшей листвой.

– Дядь Миш, ну что, лошадь не нашел?

– Нет. Где ж я ее найду? Была бы машина, мотоцикл… Знал он, у кого красть. Ни родственников у меня, ни транспорта. Были бы колеса – я бы всё объездил, обязательно нашел бы. А так…

Он машет рукой, достает из-за пазухи кисет и сложенную прямоугольником газету, медленно крутит самокрутку. Казалось бы, такими заскорузлыми пальцами невозможно скрутить из обрывка газеты «козью ножку», но вот он уже утрамбовывает палочкой самосад, пускает облако дыма, кашляет.

– Сашка ее украл, больше некому. Всё грозил: «Сведу коня, чтоб цену не сбивал», – он-то по двадцать пять рублев брал за пастьбу, а мне-то зачем такие деньги? Я же не из-за денег нанимаюсь, а из уважения к человеку. Мне и пятнадцати рублей много.

Он снова затягивается. В самокрутке трещит, вспыхивает огонек, дядя Миша опять сухо кашляет.

– Говорил – сведу. И свел.

– Что делать-то будешь?

– Не знаю… Дома вот и то нужно сделать, и это. Забор надо бы починить, дверь в коровнике оторвалась. Взял топор, два раза стукнул. И тут слышу: за забором кобыла тихонечко ржет, ногами перебирает да удилами звенит. Я – бегом! Нет, примерещилось… Так и забросил топор.

Он умолкает, кашляет.

– Ночью – хуже. Закроешь глаза и тут же ее видишь. Столько лет с нею, эх!.. Вот всю ночь и бродишь по комнате, дымишь. Старуха ругается, а мне всё глаза ее мерещатся. Она умная, добрая. Спасибо, хоть жеребенок убег. Пришел-то мокрый – видать, реку переплывал. Подрастет, снова пасти буду, а пока в совхоз пойду…

– Дядь Миш, а Сашка говорит: «Что ж я бы сводил коня, человек им живет!»

Старый пастух машет рукой, аккуратно вдавливает окурок в землю, долго и надсадно кашляет. В глазах его дрожат слезы. Встает, пряча глаза, глядя куда-то вниз, жмет на прощанье руку, передает привет моим родителям и медленно уходит в сгущающиеся сумерки.

Ветер по-звериному рычит, прижимает черные к ночи, мрачные тучи к земле, гнет камыш, в вышине расшвыривает кричащих «га-га-га» диких гусей, зазевавшихся где-то на севере и летящих теперь даже по ночам, бьет ледяными струями по моему лицу. Холодно, тоскливо и пусто. Одинокая несуразная фигура дяди Миши почти исчезает в сумерках. Вдруг он останавливается, резко срывает с головы треух и, повернувшись в сторону песок, прислушивается. А потом медленно уходит в темноту, низко опустив голову и забыв надеть шапку.

…Спустя пять лет в такой же непогожий ноябрьский день случилось нам с отцом поехать в пески, в ту же сторону. На краю хутора обогнули островок ольхи с наползавшими на нее кучугурами. Я всмотрелся в рощу, сквозь деревья. Забор, покосившаяся кухнешка, а вот дом… Дома нет. Наверное, разобрали, увезли. Спрашиваю отца:

– А где же теперь дядя Миша живет?

– Да он умер. А старушку родственники забрали.

– Когда же он умер?

– Давно уж. Он в совхозе боронки весной ремонтировал, а потом… Весной вроде и умер.

Всматриваюсь в заброшенное подворье: «Дядя Миша! Дядя Миша!»

Не знаю, какой уж он веры был, да всё равно мне. Не знаю, что говорят и желают казахи в таких случаях, я же просто шепчу: «Царства небесного. Пусть земля будет пухом…»

Ружье

Холодно, спокойно и всё же хищно ствол с маленькой «пипкой» – мушкой одноствольной бескурковки шестнадцатого калибра – настигал двух взлетевших и заполошно крякающих уточек. Поймав черным бездонным зрачком большую утку, остановился, потом решительно продвинулся чуть вверх и вперед и, с упреждением почти на корпус птицы, изрыгнул огонь.

Ружье дернулось, одобрительно толкнуло охотника в плечо: «С осени не стрелял, а рука у тебя не дрогнула, молодец!» Птица, кувыркаясь и ломая камыши, шлепнулась в заросли. Вторая уточка, от страха надрывно крякая, с разворотом забирала выше и улетала к югу.

Ружье, еще немного посмотрев темным глазом вслед улетающей птице, резко дернулось, переломилось и выплюнуло горячую, дымящуюся гильзу. Заботливые руки вложили новый патрон; ружье, проглотив его, довольно щелкнуло, замерло, ожидая улетевшую крякву. «Глупая птица! Сейчас, сделав круг, прилетит. Потому как дурная, никчемная и тупая!»

Со свистом рассекая воздух и не переставая крякать, молодая уточка и вправду подлетала к тому же лиману, заросшему чаканом и камышом.

Ружье азартно поймало черным провалом дула налетающую птицу, яростно ударило хозяина в плечо: «А я что тебе говорило? Я знало, что она вернется!»

Кряква перевернулась, застыла и, мельтеша крыльями, словно бумажная ветряная мельница, упала в лиман, взметнув брызги.

Ружье крепко прижималось к спине хозяина, обнимало его грудь ремнем наискось, доверительно терлось о бедро. И то и дело презрительно стукалось прикладом о глупых птиц, висевших сбоку, в сетке.

Мокрые, с изломанными дробью, взъерошенными перьями, они висели вниз головами, как живые, вздрагивали в такт шагам… две головки… рядом… и на траву падала густая, ярко-алая капля крови… его и ее…

Судовой журнал «Паруса»

Николай СМИРНОВ. Судовой журнал «Паруса». Запись двенадцатая: «Угол отражения»

Черные кустистые брови на худом, длинном, костистом коричневом лице. В шляпе обношенной, с обвисшими полями, в вышедшем из моды, поданном на бедность пиджаке…

Это почтальон Николай Васильевич… Приглядывается, взглядывает на меня то вопросительно, то виновато из своих космических, вселенских глубей… Что надо этому образу от меня? Я сижу, корплю над бумагами: обрастить словесной плотью такой образ разве мне не по силам? Надо рассказывать много и, наверно, – уже как бы оттуда, где его жизнь стала законченной. А здесь он жил очень бедно, во вшах. У жены была, как это называется: «заячья губа», она говорила в нос, как мяукала. Пьянствовала, ходила по домам, занимала деньги, повторяя одну и ту же небылицу: «У меня сын пришел из армии, а его покормить нечем!»

Точно торопя меня, черный живой глаз почтальона взблескивает из своего глубокого впадалища. Светится плотнее бурая кожа, морщины стягивают ее по щекам и у рта… Браво он ходил по городу, подмечал непорядки – от его имени завотделом писем организовывал критические заметки в районной газете. А говорил он малограмотно, косноязычно, но с напором, характерным для недалеких людей. У него тоже была «заячья губа», глаз один уводило в сторону, и он по-лошадиному косил лицом на собеседника, другой глаз – смотрел в упор. И вот что теперь меня удивляет больше всего – зачем-то он был коммунистом. Скорее всего, приняли по разнарядке. В перестройку он громко выступал на партсобраниях на почте, широко открывая провал рта, такой темный и черный, что, казалось – внутри у него земля.

Не помню, о чем он тогда говорил, тряся лицом, уводя его вбок, вперяясь в нас бессмысленно своим здоровым глазом. Но первый секретарь райкома в заключительном слове раз похвалил его: «Правильно Николай Васильевич сказал!»

А после того, как он вышел на пенсию, у него заболел желудок. Старушки говорили, что это от того, что жена плохо кормила его. Положили в больницу, потом увезли в областной город, сделали операцию. Лицо его еще больше потемнело и похудело, стало треугольным, и еще острее заторчал большой нос. Ходил по привычке по улицам в своей нелепой, обмятой шляпе, гулял неторопливо по тем местам, где недавно еще со строгим, деловым видом в форменной фуражке разносил почту. Ходил, медленно переставляя ноги в старомодных, кем-то пожертвованных клешах. Я спросил его: «Как здоровье?» Он блеснул глазом, махнул рукой: «Через месяц всё – конец!»

И действительно, прошел месяц-другой – Николай Васильевич исчез с улиц и забылся…

И вот теперь только всплыл в загадочном, внутреннем космосе – лицом вплотную к нашему миру. Как почтальон с письмом уже оттуда. Тонкое, холодное стекло души разделяет нас. Я удивляюсь, вопрошаю его о его жизни, будто не жили с ним вместе столько лет в одном городе: зачем, почему ты был?.. А он смотрит оттуда на меня со своими «зачем, почему?» – с навевающим из бездны вечным теперь вопросительным удивлением…

У меня с годами вырастало любопытство к предметам земного мира, я любил смотреть подолгу на омытые волной камни: в их жилы и зернистые глуби. Яркая глина, кирпич, свежий тес – все эти вещи, источавшие цветное маревко – они сами словно подстерегали меня, слепо следили, безголосо передавали какие-то сведения, немой разговор их был свеж и глуп, и звонок, как у детей. Я любил его подслушивать. Но я не знаю, как перевести его на человеческий язык…

А вторую часть жизни я удивлялся на внутренние образы, обвешавшие ёлку души, как новогодние игрушки. Образы – сны наяву, в которых являлись все царства мира – от Атлантиды до современного американского; Эллада и Рим, глиняные города Междуречья; таинственные советы и предсказания библейских пророков. Я дивился их самостоятельной силе – у каждого образа было как бы человеческое лицо…

…Кому же я это всё говорю и говорю?.. Березы за окном стали моими собеседницами. Вот нависла рваная, проходная туча, но дождик реденький прошелестел, небо до горизонта плотно засизело, и на его фоне молодо выступила нежная, апрельская белизна березовых, еще голых ветвей и верхушек, озаренных свежим лучом…

Прошло еще две недели… И вот уже майская, в бледных, резких листиках просветная еще береза все волнуется и волнуется извилинами белых ветвей, будто перебирает какие-то мысли мира ли, ветра – одной ей известные…

Мир – живой, природа не равнодушна к человеку, за пеной современности с политикой и обыденностью – сквозит таинственная глубина. Но глаголы её требуют сердца не забитого землей. Надо учиться слушать и видеть её… В каждом образе свет живой, сам с собою играет-разговаривает, всё там переплавлено в золото животное: и глина, и снег, – все из говорящего света… глаголющего…

Я уже восемь лет не выхожу из дома, внешняя жизнь ограничена двумя комнатами, подолгу остаюсь один…

Сегодня увидел: открытое окно – всё, с прямоугольником рамы, с ярким в её серой глубине отражением трепещущей березы (ветви её, покачиваясь, дышат) само отражается, – повторяясь, в тусклом стекле дверцы книжного шкафа. Он поставлен так к стене, что получился какой-то особый угол отражения (между окном и шкафом), чтобы возникла эта береза. Я заметил это лишь на шестой год своего вынужденного затворничества. Такую березку, вообще-то, и оценить можно только заточнику. Сначала отражается колпак настольной лампы на одной ноге, а за ним – весенняя глубь молодая, белесая синь мая и эта радостная в затененном углу, как бы забрезжившая из толщи книжных корешков береза…

– Что это за птица так хорошо поёт? – спросил я у жены утром. – И вчера её слушал…

– Это – воробей!.. Не поёт, а чирикает! – рассмеялась она…

Я удивился, что воробей может так радовать. Сколько их я раньше видел: прыгали у самых ног, у лавочек на вокзале – и ничего необычного в них не находил.

Жена ушла в огород, я стал глядеть опять на книжный шкаф, где в стекле – прогал неба с березой. У вещественного мира, что внутри его – то и наяву, вовне. (Так думаю, не углубляясь в метафизику.) Вот сижу я и смотрю вопросительно внутрь мира, как он в себя, на плененный в углу кусок космоса…

А если из этого миража – из плоскости – назад, в солнечный объем внешнего мира – и рассказать, каково ей было, этой березке полоненной, там, в углу, в призрачном отражении?..

Я ведь тоже только часть подобного, но уже земного миража…

…И выныривает из этого земного миража – пузырек треугольный с одеколоном, с золотым колпачком на пробке.

Рыжий Михаил сорокалетний, мой брат двоюродный, изношенный на земляной работе пьяница; другой подсобник – инвалид по глазам, тщедушный, в армейском после сына фургоне, – садятся в кружок к костерку на стройке.

Открывают этот пузырек и говорят насмешливо: «винтовой коньяк»…

Ярко глина радуется солнцу между белых силикатных кирпичей, огонь костерка, как живой, ластится к ладоням; молодостью вечной мира отливает каждый предмет; таинственно блестит даже поддельное золото пробки. И всё это – и моя молодость… Но что-то давящее в ней, тоскливое, сколько потерь – не вспоминаю… Нет, я не пил их «винтовой коньяк». Но – будто заключена была душа в пахучий флакон, одета в невидимое стекло, отделена от чего-то главного, от Бога. И вместо яркого, живого мира – приторная замена, отрава, как и та, режущая кишки, добившая быстро всех тех пьяниц и работяг. Все уже уфлаконились – давным-давно под дешевыми памятниками и оградами – на кладбище.

Литературный процесс

Евгений ЧЕКАНОВ. Горящий хворост (фрагменты)

СЛЁЗЫ

Горят селенья дальних стран,

Рвут небо бомбовозы…

Глядит старуха на экран

И утирает слезы.

Опять заморская беда

Ей сердце защемила.

Про то, что под полом – вода,

Старуха позабыла.

Она забыла, что старшой

Письма не шлет полгода,

И что в деревне их большой –

Наперечет народа,

И что храпит ее старик,

Опившись бормотухой…

Всё позабыто в этот миг

Убогою старухой.

К нужде своей, к судьбе своей

Привыкла, притерпелась.

Встает, идет кормить гусей.

Досыта наревелась!

Такие мои стихи Сергей Викулов публиковал в «Нашем современнике» в 80-х годах, как говорится, на ура. Вот и эти строчки впервые увидели свет именно там. Я не кривил душой, сочиняя их, – да и мысли пытался донести до читателя далеко не самые очевидные. Старуха моя ревела непритворно: русский народ всегда жалеет тех, кому плохо, – но я писал не только о ней, забывающей у голубого экрана о собственных бедах. Еще и о тех, кто повадился застилать ей очи чужим горем. И о тех, кто в упор не хотел видеть, чем стала матушка-Русь, обобранная имперскими окраинами и нареченная поганым словом «Нечерноземье»…

Однако я ощущал, что меня, как поэта, в этих строчках все-таки маловато. Прямой гражданский пафос почти всегда обесцвечивает художническую палитру, а моя и без того, по природе своей, не очень-то красочна. Такой «отход от Юрия Кузнецова» мне представлялся неверным: поставить свой талант на службу идее, пусть и той, которую я разделял всецело, – я не хотел. Я чувствовал, что это гибельный для художника путь…

***

Призрак бродит по Европе,

призрак коммунизма…

К. Маркс, Ф. Энгельс

Все призраки ныне померкли,

Укрытые матерью-тьмой.

Остались и тюрьмы, и церкви.

Россия вернулась домой.

Вернулась… Но где миллионы

Убитых российских людей?

Какие ответят масоны?

Какой иноземный злодей?

Чего я никогда не прощу Троцкому-Бронштейну и Ульянову-Бланку с их интернациональной бандой – так это того, что они нарушили естественный ход вещей, «опрокинули шахматную доску». Ладно бы, если бы это была просто игра, но на доске были десятки миллионов человеческих жизней, десятки миллионов! И дьяволы опрокинули все эти жизни в кровавую бездну начала ХХ века…

Да, я знаю, что у моей империи были тогда большие проблемы, что Государь наш, управляя огромным государством, далеко не всегда оказывался на высоте положения, а уж его министры – тем более. Но я глубоко убежден в том, что и в те непростые времена в России можно было обойтись без великой крови. Той крови, которую мы будем расхлебывать еще как минимум несколько веков.

Если у Государя не хватало тогда воли и умения самостоятельно подавить смуту, он обязан был дать империи временного диктатора. Да, и в этом случае не обошлось бы без крови. Но это была бы малая кровь. Гнойник был бы выдавлен, общего заражения не произошло бы. Гражданской войны и многих дальнейших ужасных событий не случилось бы. Миллионы русских людей остались бы живы – и дали бы потомство.

Об этом думал я в конце 80-х годов прошлого века, сочиняя стихотворение о России, наконец-то возвращающейся домой.

ВОЗМЕЗДИЕ

Тяжкое время трезветь и рыдать

Грянуло – ты отшатнулась недаром.

Прямо в лицо тебе, бедная мать,

Новорожденный дохнул перегаром.

Видно, дошли мы до крайней черты,

Если рождаются дети-уроды.

Поздно, родимая, каешься ты.

Это – возмездье за пьяные годы.

Это наследье греха твоего,

Это земное твое наказанье.

Что ж ты бранишь и колотишь его?

Это твое, а не чье-то созданье.

Он средь заздравного гула рожден,

В чреве изъеден незримою ржою.

Диво ли, что опьяняется он

Музыкой чуждою, речью чужою?

Вырастет ворог в родимом краю,

Веры не ведая, правды не зная.

Даже любовь он отринет твою…

Как ты его воспитаешь, родная?

Как ты привьешь этой бедной душе

Нежность и жалость, каким назиданьем,

Если порочно зачатье уже?

Эту вину не избыть покаяньем.

Навеянное сообщением советской прессы о рождении «пьяного младенца», это стихотворение, опубликованное в «Дне поэзии-1988», только внешне было посвящено проблеме отечественного алкоголизма. На самом деле я писал о духовном опьянении многих моих сограждан, об угаре их преклонения перед голливудским Западом, об их помраченном сознании, забывшем православные ценности, – обо всем том, что обернулось впоследствии «похабными 90-ми».

Зачатый во лжи, воспитанный без веры и любви уродец хрущевско-брежневских времен не мог, повзрослев, стать никем иным, как ворогом для своей страны. И целое десятилетие родина-мать смотрела затем с ужасом на его беснования…

***

Судьба не обносит нас чашей

Страдания, скорби, вины…

Но больше на родине нашей

Не будет гражданской войны.

И сын на отца не восстанет,

И кровь не заменит воды.

Нас больше никто не обманет

Идеями вечной вражды.

Что ждет в ближайшем будущем нашу родину? Насколько горька будет та чаша, которую ей – и всем нам – предстоит выпить? Эти вопросы задавали себе на рубеже восьмидесятых и девяностых годов многие мои соотечественники.

В том, что чаша будет горькой, сомнений не было, – но насколько горькой? Чем кончится вся эта «перестроечная каша» – новыми «заморозками»? дворцовым переворотом? революцией? гражданской войной?

Я с ужасом думал о том, что вполне вероятен и последний вариант. И это стихотворение, опубликованное в моей второй столичной книжке в начале 1990 года, было своеобразным заклятием от такого оборота событий, моей молитвой, обращенной к небесам. Ничего страшнее гражданской войны в России я не мог себе представить. И до сих пор не могу.

ПОДЗЕМНАЯ ДИВИЗИЯ

Когда толпа, вскипая дерзновенно,

Обступит стены храма Сатаны,

Из-под земли появится мгновенно

Дивизия, не знавшая войны.

Заученно, без шума и без гама,

Она окружит яростный народ…

Но не ответит сам хозяин храма,

Куда она оружье повернет.

Размышляя о том, что ждет мою страну, я в начале 90-х годов словно засыпал в этих размышлениях – и мне мерещилась шумная толпа возмущенных людей с флагами и плакатами, окружающая мрачное здание на широкой городской площади. Но тут же в моем сне появлялись, словно из-под земли, люди в неведомой мне униформе, в защитных касках, с оружием, – и окружали толпу…

Таким представлялось мне грядущее противостояние. Но когда это случится? где? кто кому будет противостоять? Я не знал этого даже весной 1991 года, когда стихотворение о подземной дивизии было опубликовано в поэтической книжке «Бог рассудит». Я лишь догадывался, что дело идет к прямому столкновению моих соотечественников, давно уже стоящих по разные стороны идейных баррикад.

СКИТСКОЕ ПРОРОЧЕСТВО

Вижу худо, но слышу неплохо,

Слухи-шорохи лезут в мой скит:

Скоро кончится эта эпоха,

Не империя – время трещит.

Слышу гулы подземного грома,

Верю-ведаю: это не зря,

Скоро ахнет!.. Потом из разлома

Лава древняя хлынет, искря.

И помчится к подножию Бога,

Застывая в подобья камней…

Скоро кончится эта эпоха

И узнаем мы правду о ней.

Политическое землетрясение назревало: в конце лета 1990 года я в своем «ярославском скиту» остро чувствовал это. Сочиненное тогда же и опубликованное через полгода стихотворение предсказывало, однако, что разлом исторического времени не затронет основной массив империи – так мне виделось, так мне хотелось. Бог с ней, с Прибалтикой; пусть уходит и Центральная Азия, – думал я, – но центр великой державы должен устоять!

Однако реальная политика опрокинула мои надежды. Декларация о российском государственном суверенитете спровоцировала появление ее копий на Украине и в Белоруссии – духовное единство славян спасовало перед эгоцентризмом славянских элит. Связь времен распалась в самом центре империи, в ее обескровленном русском сердце.

ОТРЫВОК ИЗ ЛЕТОПИСИ

Звучит откопанное слово,

Мятутся лучшие умы.

Воскресло воинство Христово

И завопили духи тьмы.

Но и Господь еще не в силе.

И будет править властелин,

И гиря с надписью «Россия»

Дойдет до адовых глубин.

Это стихотворение я написал осенью 1990 года, находясь под впечатлением происходящего в родной стране. Только что вступивший в силу новый имперский закон о печати отменил цензуру – и всё то, что интеллигенция долгие годы с опаской читала на плохоньких ксерокопиях, хлынуло в народ, словно вода, снесшая плотину рукотворного моря. Но народу было не до чтения. Империя, готовая сбросить с себя бурлящие окраины, бешено бурлила и в своем русском центре – повсюду надувались и лопались горячие пузыри обид и недовольств, заблуждений и амбиций. Все только и делали, что говорили, опровергали, спорили, кричали, ругались…

Видимо, гиря дошла до полу, – думал я. И тут же, по давней привычке создавать поэтические образы из приходящих на ум русских поговорок, представлял себе историческое время, переживаемое моей страной, в виде часов-ходиков, с маятником и гирей, – в детстве я видел такие во многих деревенских домах.

Но если гиря дошла до полу – значит, часы встали? И все эти крики и споры только прикрывают истинную суть момента – остановку перед новым историческим циклом?

Моя поэтическая фантазия тут же рисовала чью-то властную ладонь, сжимающую цепь и подтягивающую гирю кверху. Я видел, как эта ладонь легонько толкала блестящий диск маятника – и тот вновь начинал отсчитывать секунды, минуты, часы, годы… Но кто же подтянет гирю, кто вновь запустит маятник отечественной истории?

В выходные дни я выходил из дома на улицу, ехал в центр города. Встречался с друзьями-приятелями, выпивал с ними, болтал о текущем моменте. Все были возбуждены, все чего-то ждали, куда-то тащили друг друга. У стен древнего ярославского Спасо-Преображенского монастыря стоял православный священник и важно провозглашал анафему масонам. Рядом с ним сурово высились облаченные в черную униформу члены национал-патриотического фронта «Память», приехавшие из столицы. Мне предоставляли слово – и я, встав к древней стене, читал свои стихи о России, о ее истории и современности…

Родина воскресла? Но что-то внутри подсказывало мне: нет, ничего еще толком не определилось. Виртуальная гиря, может быть, и дошла до полу, но на этом не остановилась: пол провалился, гиря продолжает опускаться, а прежний партийно-комсомольский маятник, как ходил взад-вперед, так и ходит. Всё еще у державы впереди…

Но до каких же глубин суждено опуститься нашей гире? – гадал я.

МОЛЧАНИЕ

Средь ночи сюда приходя,

Не жди на вопросы ответа.

Надгробное зданье вождя

Безмолвием вечным одето.

Не скажут тебе ни о чем

Ни площадь, ни древние храмы.

Над ними – и в сердце твоем

Победно горят пентаграммы.

Эти строки, опубликованные в рыбинском журнале «Русский голосъ» в феврале 1991 года, – как раз в те дни, когда Ельцин требовал отставки Горбачева, – я адресовал своему воображаемому оппоненту, правоверному коммунисту, который еще и в тот момент отечественной истории продолжал верить в то, что только «ленинизм» указывает людям верный путь в будущее. Такой же русский человек, как и я, но не посмевший или не удосужившийся найти и прочесть книги, разоблачающие Ленина, не давший себе труда

задуматься о том, что же на самом деле произошло с нашей родиной в первой четверти XX века, он по-прежнему призывал меня прийти на Красную площадь и поклониться подземной мумии…

А я своим стихотворением отвечал ему: да что толку приходить на Красную площадь, если над ней сияют не христианские кресты, а звезды Бар Кохбы, эти исчадия ада!.. кому молиться-то прикажешь, дорогой друг, – сухим «мощам» душегуба? или самому Бафомету?

Я и сейчас так думаю. Как ни крути эти звезды, как ни отмазывай, а пентаграмма означает сатану. И покуда она сияет над нами, не будет покоя русским людям на русской земле.

***

Как ты прыгал, дорвавшись до денег!

Но дошел-таки верхним чутьем:

Все равно эта шайка разденет —

То ли катаньем, то ли мытьем.

Так и сяк проиграешь в итоге,

Так зачем выбиваться из сил?

Вон и мытарь стоит на пороге,

Вон и каталь уже прикатил…

Не верить ни одному слову власть предержащих, препятствовать каждому поползновению чиновника на отъем заработанного тобою куска хлеба, прятаться, терпеть, клонить головушку долу, и вдруг, улучив минуту, вцепляться врагу в горло, – вот чему четверть века учит каждого российского предпринимателя рыночная экономика «а ля рюс». И кой-чему научила. Многие из тех, кто сумел выжить, ведут себя ныне даже в семейной своей жизни, как на рынке…

Но у большинства дорогих россиян, пытавшихся заняться частным предпринимательством, ничего из этой затеи не получилось. «Лузеры» и «терпилы», то бишь нормальные люди, не умеющие и не желающие «кидать», «мухлевать» и никому не доверять, вернулись из рыночных джунглей обратно, на бюджетные харчи. Правда, теперь им пришлось по десять раз на дню льстиво заглядывать в глаза разным иван иванычам и марьям алексевнам, но зато жалованье тут всегда платили вовремя, как положено.

Вновь начав ходить на работу «по часикам, от сих до сих», они вспоминали джунгли предпринимательства, как страшный сон своей жизни…

БАНДИТ

Вопрос – в тебе. Ответ – в бандите,

Что выйдет вдруг из тьмы на свет.

Ты крикнешь: «Русские, спасите!»

И вдруг поймешь, что русских нет.

Свет в окнах срежет, словно бритвой.

Что за народ там? Не поймешь…

Ночной бандит услышит крик твой

И, ухмыльнувшись, спрячет нож.

Бандит грабит тебя. Но это «честный грабёж»: бандит не лжет и не притворяется. Он сильнее и смелее тебя, ему хочется вкусно жрать, хорошо одеваться и ездить в роскошных автомашинах с девушками, у которых ноги растут прямо от ушей. А пахать он не хочет. И вот он внаглую берет у тебя то, что принесла тебе твоя пахота.

Ты пытаешься позвать на помощь своих. Но в ответ на твой отчаянный крик они выключают свет в своих уютных квартирках. Зачем они будут вмешиваться? Ведь проблема твоего выживания – это лишь твоя проблема, а у них и своих заморочек достаточно.

И вот ты остаешься один на один с бандитом, которому не можешь противостоять. Ты бросаешься на него – и тут же получаешь удар ножом в живот. Но, скорее всего, ты не бросаешься. Ты покорно отдаешь то, что ему нужно от тебя.

И вот он уже добреет на глазах. Он прячет нож, он убеждает тебя, что «свои» – это совсем не те, которые прячутся сейчас за темными шторами, не решаясь даже позвонить по телефону в полицию. Он говорит, что «свой» для тебя – это он, и что теперь ты для него тоже свой, и он будет стоять за тебя горой. Только теперь он будет выходить из тьмы и брать у тебя то, что ему нужно, уже регулярно. Ты ведь согласен, правда?

Если ты согласен, то вскоре он позволит тебе улучшить твои жилищные условия, завести счета в банках, разрешит тебе летать на отдых в теплые страны и даже выступать в прессе с гневным обличением такого ужасного явления, как бандитизм. Выступай на здоровье. И даже выходить из тьмы он уже не будет – ты просто станешь оплачивать присылаемые его людьми счета, которые будешь регулярно находить в своем почтовом ящике.

Довольно часто ты будешь лицезреть его на экране своего телевизора или на дисплее компьютера – и даже аплодировать наиболее удачным его репликам. Он, вообще-то, очень мил, этот бандит, просто душка. И на выборах ты будешь регулярно отдавать свой голос за него. А за кого же еще? Не за тех же, что молча прячутся за темными шторами.

А потом он состарится и будет появляться на экране всё реже. Зато ты и твои дети всё чаще будете видеть на экране его детей – очень похожих на него, таких же милых. А потом твои внуки будут отдавать на выборах свои голоса за его внуков.

Тебе нравится всё это? Да, тебе нравится. Это ведь гораздо лучше, чем умирать от удара в живот на ночной улице, не освещенной ни одним окном; лучше, чем хрипеть, захлебываясь кровью:

– Русские, спасите…

Собств. инф. Перевод с лезгинского: всё так, как у автора

В конце августа республиканская государственная вещательная компания «Дагестан» выпустила получасовую передачу на лезгинском языке, посвященную памяти известного дагестанского ученого и поэта Кейседина Алиева.

При жизни Кейседина Бейдуллаевича увидел свет только один его поэтический сборник – «День и ночь» (Махачкала, 1994). И поскольку книга была опубликована на лезгинском языке, всероссийскому читателю Кейседин Алиев четверть века оставался неизвестен. Но весной нынешнего года стараниями вдовы поэта Г.С. Алиевой была издана первая книга его стихотворений на русском языке – «Миг судьбы» (Москва, «Грифон», 2019). В этот сборник вошли более двухсот произведений.

Ганифат Садилаховна рассказала ведущему передачи «Вахтар ва инсанар» Исамудину Ахмедову о том, как шла работа по подготовке к печати книги стихотворений Кейседина Бейдуллаевича (творческий псевдоним А. Кейс):

– Сначала я сама сделала подстрочные переводы всех текстов, затем стала искать хорошего поэта-переводчика. Нашла четверых, двое были из Дагестана, двое из Москвы. Но их переводы мне не понравились. Потом нашла Евгения Феликсовича Чеканова – и вот его подход к делу мне понравился. Он не меняет смысл переводимых стихотворений, не добавляет и не убавляет ни одной строки – оставляет всё так, как у автора. Если какой-то перевод мне не нравился – он переделывал; иногда делал четыре варианта перевода одного и того же стихотворения – чтобы я выбрала наиболее точный. Очень хорошо шла у нас с ним работа! Переводы на русский язык получились такие, какие я и хотела. Я очень довольна, очень рада, что составила и издала в Москве эту книгу.

С фрагментом передачи «Вахтар ва инсанар» от 24.08.2019 можно ознакомиться по ссылке: https://www.youtube.com/watch?v=JbZ_7iltzOI.

Литературоведение

Валерий СУЗИ. «

Мысль

семейная» в русской классике (в продолжение темы «живой жизни»)

Выражение «мысль семейная» принадлежит Л. Толстому (Софья Андреевна записала его слова о том, что в «Войне и мире» он любил «мысль народную», а в «Анне Карениной» – «мысль семейную»). Суть может быть отнесена ко всей классике, начиная с Державина.

Если Церковь и семья, защищая личность, сплачивали нацию, то сословные деления грозили распадом как социума, так и индивида; и горе тому, кто оказывался без их защиты: утративший преемство обречен быть изгоем.

Одной из ведущих стала тема «промотавшихся» отцов и детей, разоряющих родовое имение, тема оскудения, духовного сиротства, бесприютности. Образ гибнущих дворянских гнезд рожден тоской по утраченному ладу и семейному теплу. Дом противостоит хаосу извне и внутри, манит светом в бесконечных странствиях по бескрайним просторам страны.

Мысль семейная (семейный роман) заняла особое место в литературе XIX века, поскольку над семьей и личностью нависла власть социума, опасность поглощения им.

Семейная хроника (роман, сага), обретшая зрелые формы к середине XIX века, уходит корнями в бытовую повесть Нового времени, параллельную сюжетно-бытовой живописи Нидерландов XVI–XVII веков. Их развитие стимулировано пробуждением интереса к личности и упорядочением покойных форм буржуазно-частной жизни.

Тема семейного уклада, счастья развивается в «Онегине», «Капитанской дочке», «Повестях Белкина», «Дубровском», достигает апогея в семейных хрониках Аксакова, задевает либералов («Былое и думы» Герцена), революционеров-демократов («Что делать?» Чернышевского), отзывается ностальгией в эмиграции, особенно после Октября: это тема утраты, распада кровно-родовых связей.

Ведь Дом – ковчег спасения, где точка покоя пребывает в эпицентре бури (см., например, «Парус» Лермонтова и «Сон на море» Тютчева в параллель сну Христа в бурю). Так утлым челном, колыбелью выглядит ветхий возок у Пушкина и Толстого среди разгула беснующихся стихий.

Русский логос и предстает двуипостасно: и разгулом страстей, и якорем спасения (словом погубишься, Словом и спасешься). В нем скрыт вольный Дух, что дышит, где хочет, и воля к Лику; он теофаничен, христоцентричен.

В обозначенной теме шедевры нашей классики («Горе от ума», «Герой нашего времени», «Дворянское гнездо» и пр.) предстают в парадигме вечности («наше бо жительство в небесах есть», говорит Зосима в «Карамазовых»), отличной от социально-исторических ракурсов, раскрываются в иномирных обертонах смыслов, подсвечены символикой мифа.

Но намечается и отчуждение частей от целого, что ведет к атомизации и распаду индивида («Мертвые души», «Господа Головлевы», «Пошехонская старина»).

Кто ж не вздыхал вослед Гоголю об идиллии уездного захолустья («Старосветские помещики») среди бурного моря житейского («Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»)? Даже пройдоха и авантюрист Чичиков в бесконечных своих странствиях мечтает о тихом родном гнездышке.

Социальный срез лишнего, маленького человека врастает в тему тотального одиночества, заброшенности в пещеру-универсум Платона, темницу мира (Мандельштам), в узилище, где «голый человек на голой земле» (Плиний Старший) выглядит «вечности заложником, у времени в плену» (Пастернак) и вместе с тем десантником, ее агентом.

Эволюция завершается умиранием провинциально-усадебной культуры в драмах Чехова, «Дачниках» Горького. В данной теме формы культуры, природа и цивилизация, стихия хаоса и порыв к домостроению сталкиваются как полюса страсти-позыва.

Двойственная, бесовски дуальная, расщепленная наша природа раскрывается парадоксальной антиномичностью образа и подобия.

Образ скрывает потенцию и актуализацию, отличаясь от Творца восполнимой неполнотой, укоренённой в Первообразе процессуально нерасщепляемой целостностью.

Здесь скрыты ключи к методологии филологического анализа, что выявляет Бахтин в заметке 1975 года. Методолог оказался ближе к диалектике Лика, чем церковно патентованные ученые с их социально-психологическими «типологиями».

Как заявил некий неофит активистского толка: «В Оптиной диалогов не вели»; это так. Но и не сплошь исихаствовали, не гнушались (подобно манихеям) дарами земными.

Учтем, что наше слово не равно вечным глаголам; вопреки неистовым ревнителям оно – лишь отблеск; утешает, анестезирует, а не спасает (поэт подобен, соименен Творцу, но не равен Ему сущностно). Ревнители не по разуму (имя им легион) подменяют христоцентрию антропоцентрией, обрядоверием, замещая Бога идеалом-кумиром, храм – капищем культур.

Мысль Пушкина о том, что предания русского семейства должны лечь в основу литературы, перекликается с тем, что Лермонтов в 1840 году говорил Белинскому о замысле трилогии из эпох Екатерины II, Александра I, Николая I, образующих единство¹.

Сегодня приходится констатировать, что нет не только «русского семейства», но и его отголосков; все отошло в область «преданий».

Пунктирно, и контрастно, в плане сближения и отталкиваний, обозначим заявленную тему в творчестве двух великих романистов – Достоевского и Толстого.

Тема семьи / бессемейности – сквозная у Достоевского, начиная с «Бедных людей». Идея семьи, связующего, скрепляющего начала, проходит через все его романы.

Он отражает неизбежный процесс распада семейных связей под напором всеобщего стремления к личному успеху. Процесс начинается с отчуждения личности не только от рода и семьи, нации и народа, но и от себя, неповторимой своей сущности.

Его Пятикнижие есть «преданья русского семейства», случайного, на грани распада.

Богоявление автор симптоматично и связывает с феноменом семьи, где тема спасения связана с целеполаганием, не противореча обожению (теозису). Но акцент в идее оправдания чадородием он переносит с Рождества на Пасху, парадоксально увязав момент Страстей, пребывания во гробе (схождения во ад плоти, мира) – с поклонением волхвов Младенцу в яслях. Ход смелый, заряжен потенциями многих смыслов. Скрытую гармонию, что сильней явленной (Гераклит Эфесский), и мощь сопряжения полюсов, диссонанса нам и предстоит вскрыть.

Роль семьи (рода), личности и Бога в спасении и теозисе, т. е. освящение рода (что так привлекало Розанова в Ветхом Завете и хоть как-то, через Христа, примиряли его с иудейством), связует ипостась Духа с почвой, плотью и кровью; это тема христоцентрии, Христова Образа в мире, Его Имени и Лика.

Русских авторов волнует тема родовой и личной вины (повреждение своеволием и средой), их соотношение, истоки Зла, повреждения в мире. Такова связь понятий (безличных: род, почва – и личных: Искупитель, индивид), входящих в круг христианского натурализма (В. Зеньковский).

Достоевский позицию героя (по сути, свою), т. е. социальное христианство (розовое, по К. Леонтьеву; социальный натурализм, близкий социал-дарвинизму), поверяет социумом. Так, князь Мышкин родовит, но бессемеен (вариант идеи, относимой мной к нему: свят, но не искусен); его связь с родом обозначена через Елизавету Прокофьевну Епанчину; прочие герои (кроме Н.Ф. Барашковой) пребывают в лоне семьи.

Отметим, тема Рока в романе (вообще, у русских авторов) заметно ослаблена, переведена в близкую им тему вины Рода, среды, социума (герой и виновен, и невинен одновременно)².

Русская душа тиранию древнего Рока не приемлет; от него можно ускользнуть, из-бежать его (благо, есть куда). У нас Рок замещен – Родом, долей (наделяемой судьбой), здесь связь более человечная, личная: пуповину с Родом можно порвать, от своей доли-надела вправе отказаться, одарив ею другого.

У Достоевского мир связан общей ущербностью, чувством вины (оно не утрачено срамниками; себя потеряли, а стыд, хоть и ложный, хранят; даже природный шут, приживал, влюбленный бес и лже-юрод старик-Карамазов возведен в статус инока зла).

Тема взаимно-общей вины («Каждый за всех и за всё виноват» возникает из «Разве я сторож брату моему»), образ «малой церкви-семьи» (братства, детской семьи-церкви, в память об Илюше) представлена модусами иномирия, выраженного смертью: в романе братья – сироты при живом отце; Смердяков и Иван бунтуют против Бога-Отца; Алеша впадает в искус по исхождении духа от старца. Так намек на чудо в случае с Митей, покусившимся на отца, очевиден: «…Слезы ли чьи, мать ли моя умолила Бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение – не знаю, но черт был побежден»³.

Рудимент безликого Рода у нас тесно переплетен с личной виной; потому Мышкин в наследственной своей болезни не виновен (борется с несчастной своей долей), и отчасти виновен (взял на себя миссию помощи людям не по силам, будучи сам ущербен).

Данная миссия принадлежит роду, истоку повреждения, коренится в вине рода (самооздоровляющейся, обновляющейся почве, изживающей, искупающей себя временем; прощение же составляет прерогативу Творца).

Утрата семьи означает неполноту, ущерб. Если герой одинок (Раскольников, Мышкин, Алеша, Зосима), то его хранит детская память рода. Заметим, русский Христос у Достоевского вписан в контекст семейно-родовых связей преемства, хранящих от распада.

Романист, подобно Тютчеву, но через героя (Иван), утверждает связь Христа с землей родной, уделом Богородицы. Он ищет опору в Благовестии, формирующем поэтику диалогов.

Но память в ней предстает неполной без образа матери и ребенка. Так, в сне Мити Карамазова о молчании «погорелых матерей» («Отчего дитё плачет?») плач души по родному дому задает тему утраты себя, симптом апокалиптики, и память личная, смертная оказывается глубже памяти родовой.

Мы поклоняемся своему Я, ублажаем его прихоти, обезличиваясь, теряем лицо. Это и есть – идолотворчество с неизбежным самоуничтожением. Ни семья, ни Род здесь не спасают; они лишь среда, средство; спасает только Имя, Лик. Их-то мы и отвергаем!

*Такова участь Толстого, им самим сотворенная. И чья бы ни была вина (семьи ли, его «последователей»-сектантов), ответственность – на нем; ибо от себя мы не свободны!

При всем своем дарования Толстой был не столько философом, сколько идеологом. В эпопее при главенстве «мысли народной» он разрабатывает ее на жизни близких ему семей Болконских, Ростовых, противопоставляя их Курагиным, Друбецким (вне-народа).

Он ранжирует уровни деградации Курагиных: жизнеспособный глава семьи, пустой красавец Анатоль, телесно совершенная, мраморно холодная Элен, Ипполит, дегенерат, жутко похожий на старших! Род, иссякая духовно-морально, обречен физически!

У Толстого цифра 3 изначально сакральна, жизненна: «Детство. Отрочество. Юность», «Севастополь в декабре, в мае, в августе», три законченных масштабных романа.

Автор поэтически изобличает и вновь идеологизирует, культивирует самость, бьется в ней, как в тисках, когда порывы и прорывы сменяются новыми тупиками!

И какая уж тут мудрость, когда маститый старец бежит из дома, как юнец!

По-человечески понять его можно, но принять трудно. Речь идет не о вине, но об ответственности, о крахе всего, бегстве в себя! Горько смотреть на одинокую могилу на краю оврага! Эгоцентрик-жизнелюб, дойдя до тотального нигилизма, сгубил все, чем жил.

Сбой оказался в неприятии Другого, Лика, доведя гения до отвержения себя. Это ли не саморазоблачение гордыни, когда превознесение грезы над жизнью, противостояние идеи реальному миру вернулось бумерангом, обратило личное бытие в условность?..

Достоевский же предпочитает двоицу – дихотомии, антиномии, дуальности, заряженные противоречиями, разрешимыми лишь Личностью. И вот парадокс: триадность одного, призванная снять проблемы, их усугубляет; а диады другого, чреватые дуализмом, всё решают. И сводится все к условности и безусловности; ключ же к ним скрыт в Лике!

В этом плане столь же наглядно перекликаются тексты «Идиота» и «Карамазовых».

Один роман (как «Преступление и наказание») персоноцентричен (по герою); другой христоцентричен по смыслу и цели, полифоничен, диалогичен по методу и форме, с чем связана трудность определения центрального героя. Хотя рассказчик главным имеет в виду Алешу, им по многим мотивам может быть любой из братьев (героев), имеющий веер двойников, сам предстающий двойственным.

«Карамазовы» многополярны: в них не один смысловой узел; а только основных два – главы «Pro и contra» и «Кана Галилейская». Но никакая структура не бывает без ценностного центра (выведенного вовне, здесь же – за фабулу).

В «Карамазовых» таким становится апокриф Ивана о Пришельце (отдельная тема). В поэме Он не Христос, а лишь подобие, фантазия; то ли Ивана, то ли Старика. И если Зосима (в «Кане») соотнесен с Пленником, то Иван – с Инквизитором.

Было б наивно думать, что симпатии автора отданы Пленнику всецело; что-то остается и судье. Неправомерно будет и уравнять их: Свет не равен тьме, не ею, а в ней явлен, она среда, фон: Он – тайна, излучаем предвечно, а тень Света – кеносис Его.

Роман и построен на игре (борьбе) Света и тени, разворачивает поле битвы, захватившей сердца людей, а полюса влечений-отторжений пребывают на грани миров.

Напряжение нарастает, приводя к развязке, но слом протекает разнопланово: смерть Зосимы, Карамазова, Илюши изменяет души, состав бытия; гибель Настасьи Филипповны ничего не меняет: братья-антиподы сошлись над мертвым ее телом, безблагодатной жертвой (не только мир толкает ее к гибели, но она и сама ищет ее). Князь невольно ускоряет неизбежную драму и принимает вину крестового брата на себя, безумием искупая общий грех; вот цель явления князя-инока миру, его возвращения на родину (возникает аналогия с еретиком-гуманистом, князем-иноком Вассианом Патрикеевым).

В «Карамазовых» миссия князя возложена на Зосиму и Алешу.

Смысл жизни в романе заключен в любви (мотивы дара, сокровища, награды, сладости). Но предмет, вектор, характер любви совершенно противоположны. И дело даже не в направленности на тварное или вечное, а в ценностном их соотнесении. Одни любят утилитарно, другие самоотверженно.

Единокровные братья активно отторгаются: Смердяков мстит миру самоубийством, тем самым «спасая» души Ивана и Мити; Митя (тип Рогожина, героя-любовника) искупает свою вину; горячка настигает Ивана; забвение Алешей Мити (из-за «бунта» Алеши) служит смирению обоих.

Крестная драма отцов и братьев-разбойников строится наново, усложняется распределением ролей. В них выявлена связь веры и эстетики, обусловленная Образом, типом вероисповедного подражания Христу. Автор заявляет не буквальное (как паписты) подражание, близкое подмене, имитации, а призывание Имени, поклонение Лику.

Роман обычно видят через финал, через образы братьев, в проекции грядущего братства, судьбы и роли России; отцы уходят на второй план, в почву. Но необходим взгляд и в обратной проекции: от корней, от почвы. Линии братьев стянуты в сюжетно- смысловой узел лишь смертью отцов. В «Карамазовых» фабула выявляет роль отцов, предстающих связующими началами, полюсами, к которым тяготеют сюжетные линии.

И если родной отец отпускает Алешу в монастырь, как в мир иной, в землю неведомую (поди туда – не знаю куда: «Ступай, доберись там до правды, да и приди рассказать: всё же идти на тот свет будет легче, коли наверно знаешь, что там такое»⁴), то Зосима посылает его послужить в миру: «Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь и пригодишься. <…> И знай, сынок (старец любил его так называть), что и впредь тебе не здесь место». Его напутствие близко Христову завету служения.

Отцы Алеши, названный и родной, – антиподы, но в матери дух и плоть, земля и небо сведены. У князя ж памяти рода нет: матери не помнит, об отце знает с чужих слов.

Весь комплекс мотивов и образов вырастает из исповедально-автобиографического начала русских романов, выдержанных в духе семейно-родовых преданий. Показательно, что у Подростка, как и его ровесника Алеши, тоже два отца – названный и кровный.

Почему-то двое щедро наделены отцами, а князь как бы безроден, беспочвен, хотя родовит по статусу и при неподдельном демократизме высказывает идеи сословной чести в хранении национально-родовой культуры.

Князь и Подросток по вектору, динамике душ различны, воплощают разные идеи: Подросток – становления личности, князь – послушника в миру, положительно прекрасного человека. Автору понадобился Алеша, сводящий линии-идеи – становления и завершения, не только христоподобного, но и христообразного героя, образ воцерковленного христианина. Им автор завершает поиск-эксперимент положительного героя, проверку любимой идеи о русском Христе, испытание ее на жизнеспособность.

Это и есть подвиг несения Креста, путь на Голгофу, ожидающую героя и народ.

Показательно, что князь, живший в Швейцарии, не зная семьи, обращен лишь к Имени, а не Лику. Его вера – вне обряда. Его русский Христос условен; братья же знают Христа через Богородицу.

Если в «Идиоте» очевидно отсутствие икон (лишь у Ипполита и матери Рогожина теплится лампада; над всем довлеет мертвый Христос; в «Подростке» Версилов икону разбивает), то в «Карамазовых» царит Лик Богородицы, явленный дважды – в памяти Алеши и в келье Зосимы.

Не будучи апологетом позиции Леонтьева, должен признать резон в его претензиях романисту: за этим кроются серьезные вопросы. Действительно, как должно проявляться религиозное мировоззрение писателя в романах? Кого можно назвать религиозным писателем? В чем необходимость и критерии деления писателей на духовных (церковных) и светских? В чем заключена церковность культуры в Новое время? Ни на один из вопросов мы еще не готовы отвечать. Насущные проблемы мы решаем в меру личного понимания, на глазок, публицистически.

Повторимся: триады Толстого, замкнутые на себе, неразрешимо противоречивы; а тотальное вроде бы двойничество Достоевского не погружено в себя, открыто жизни.

Вопрос именно в замкнутости и открытости, диалогичности и монологичности, то есть в наличии или отсутствии Лица. Лик Другого, к Кому обращен автор, есть начало жизни, ее движения. Выходит, идея семьи у Толстого остается лишь идеей, посылом, образом; плотью облекаясь иллюзорно, не становясь реальностью.

У Достоевского семья – символ мира, образ жизни, жизнь в ее безусловности.

В комплексе идей Достоевского сквозит мысль Тютчева: «жизнь народная, жизнь историческая еще не проснулась в массах населения», идея почвы, «роевой» жизни. Примечательна в сознании авторов параллель мысли и жизни (так волновавшая Ивана и Алешу Карамазовых): народной – семейно-родовой – исторической.

*И здесь вспомним понятие Ungrund, ключевое у Якоба Бёме. А потому перейдем к сопряжению Ungrund’а Бёме и «живой жизни» в русской литературе.

Оба понятия концептуальны. Надо сказать, что слово-образ «жизнь» столь же часто встречается у писателей, как и «бездна». Тождества ли это? Пожалуй, нет, скорее, подобия.

Бездна чаще несет в себе заряд гибельный, имеет отрицательные коннотации (единственный случай «всепоглощающей и миротворной бездны» содержится у позднего Тютчева в стихах «От жизни той, что бушевала здесь…»).

Бездна – смерть, небытие, бесконечность времени и пространства. Герой перед ней чувствует себя «лишь грезою природы». Жизнь же, даже «злая», благодатна, благотворна.

Вообще, как образы-понятия, эти слова имеют мифологические истоки, содержат в себе поэтико-религиозно-философские и мистические смыслы верований-убеждений. Бёме был религиозным философом-визионером. По Ницше, «сновидцем быть рожден поэт», т. е. созерцателем (в «Карамазовых» упомянута картина Крамского 1876 г. (!) ради развернутого философско-психологического комментария к феномену созерцательности).

Духовидцем-созерцателем, свидетелем-истором бывает всякий большой художник. Иное дело, что и как грезится ему в его снах. Потому есть резон поверить его видения логикой, соотнести понятия Grund (основа, почва) и Ungrund (безосновность).

Если Grund (Основание) – общее место в философии и мистике, то Ungrund (Бездна) – неологизм, введенный самим Бёме. Grund до Бёме (у Бл. Августина) относится лишь к Богу (под Abgrund Мейстер Экхарт понимал Бога, лишенного атрибутов бытия; Бог для него – Ничто, небытие, сверхбытие). Ungrund же Бёме многозначен, размыт, выражает Бога неизменного и в процессе становления, Бог пребывает в мире и вне его.

В Нем Ungrund и Grund скрыты разом, что создает сложности понимания, таит богатые возможности смысла.

По Бёме, движение нарушает динамическое равновесие полюсов, Ungrund и Grund Бога, выявляя небытийность Зла как потенции. Зло скрыто борьбой противоположностей: «Адам, первый человек, участвует в божественной трагедии: своим грехом он нарушает божественный порядок, потому целью человека является вновь привести Бога в гармонию»⁵.

У Бёме очевиден переход от эманации (Бог явлен миру в творении) к теогонии в Нем (творение как Его драма, кризис). Единство эманации иудеев и теогонии неоплатоников (христианский гнозис) вынуждает Бёме ввести Ungrund, не отделяя Отца от Сына (новый вид кабаллы, теперь «христианской»!)

Ungrund «есть искусный, изобретательный перевод Бёме каббалистского слова En-sof (Бес-конечный). Ungrund есть Ничто и полнота, содержащая в себе все сущности. <…> И поскольку мир есть проявление Бога, то последний подвергается теогоническому движению. <…> Космический и материальный смысл средневековой бездны переходит к причинному, каузальному смыслу Бездны у Бёме» (дьякон Евг. Шилов).

Сбой и сумбур возникает из тяги Бёме к гностике, из жажды эллинизировать Христа (христианизировать Элладу, связать несвязуемое Именем). Акцент перенесен с Лика на Имя, где смешаны потенции, их актуализация, размыты грани, смещены смыслы!

Бытие Бога у Бёме противоречиво, дробно, цельность-цель ускользают. Уповая на чудо, философ ищет устранения диссонанса, жаждет гармонии, завершения в исходе Бога в мир (Ницше безблагодатно круг замыкает, изгоняя Христа из мира!).

Драма Бёме (и наша!) реальна, ибо мир алогичен; но не лишен смысла!

Ведь Теофания, Богоявление, природа Бого-Человека абсурдны («Верую, ибо абсурдно», – заявляет Тертуллиан). Но какова мощь порыва ввысь, доходящая до священно-безумия, приводящая к прорыву в горние сферы; это достойно Христова Имени!

Это бунт против рассудочно мертвящей схоластики Аквината, опирающейся на логику Аристотеля; это революция Духа. Порыв был столь мощным, что обескровил западную Церковь, ее силы ушли в культуру быта, в технологии.

А животворящий Дух ушел в иные пределы, в Россию, обогатив ее дворянско-усадебную и имперско-столичную культуру. Это были блеск и нищета прихотливо пред-модерновой культуры барокко (здесь интересны параллели с процессами, протекавшими ранее на Западе; но эта тема уже выходит за рамки заявленной в статье).

Знаково расхожее в русско-европейской мысли выражение «живая жизнь», возводимое к немецким романтикам⁶, изначально восходит к Слову на Пасху Иоанна Златоуста «жизнь жительствует», относимому к жизни в Св. Духе.

Но сама формулировка «живая жизнь» принадлежит сфере мирской культуры, а не церковного богословия (их все же корректней строго дифференцировать, а не смешивать).

Бёме-визионер смолоду, имея видения, пытался понять, как возник мир, укорененный в Боге, Которого он определял как «бездну (Ungrund) и основу (Grund) всего сущего», как Да и Нет «мрачной воли гнева» и «огневой воли любви» (выражения Бёме).

Ungrund связан не только с происхождением мира, жизни (концепции креационизма / эволюционизма), с темой зла, свободы воли, бездны, но и питает мироощущение пантеизма (необходимости в природе; знак того, что противостоит Лику).

В нем корень неразрешимого дуализма, бессистемности, хаоса. Это то, что в ложной терминологии близко «материализму», наследнику средневекового номинализма.

Ungrund, содержит непременный компонент: ничто или небытие; потому единство Бога потенций и реализаций предполагает исходную двойственность, неустойчивость (но лишь в нашем, ущербном, восприятии).

Здесь и скрыт сбой позиции Бёме: у него не Бог заключает в Себе Ничто, а Ничто скрывает Творца; данное различие колоссально, принципиально!

Ungrund – бездна потенций вне свойств: вечное движение и покой, безлико Единое, ни свет, ни тьма, ни сущность, ни личность, Все и Ничто. Оно – ни на что не обращенная воля, где нет ничего, кроме активизма, что, будучи абсолютом, покоится в себе-«свободе», или своеволии.

Бездна – и небытие, и бесконечность хронотопа. Неся гибель, она имеет минусовые коннотации (случай «всепоглощающей и миротворной бездны» находим у Тютчева, в стихах «От жизни той, что бушевала здесь»). Мы перед ней сознаем себя «лишь грезою природы».

Но жизнь, даже «злая», в виде чревно родящего хаоса, благотворна, благодатна.

Все понятия-символы Бёме иррациональны по истоку, содержат поэтико-религиозные, мистико-философские смыслы верований-убеждений. Потому и темы-концепты: «жизнь», почва, стихия, бездна (Ungrund), свобода, воля, рождение, творчество, – взаимосвязаны. Взгляд свидетеля-истора, поэта-созерцателя, мифотворца через них придает миру личностный окрас, утраченный латинянами, цену.

Так, русская и германская культуры прошли через мистический опыт Бёме, отделяющий их от схоластики Средних веков с ее рассудочным интеллектуализмом.

Что же отдаляет Бёме от рациональной мистики, связывая его с нашей традицией? – Иррационализм, интуиция как их общая основа (слабость здесь оборачивается силой).

1. Прежде всего, морально-волевое (в отличие от интеллектуально-умозрительной рассудочности) начало. Отсюда индуктивный (в отличие от дедуктивного) подход к жизни (личность вместо индивида, человека толпы, безликой маски-персоны).

2. Если Запад в расхождении между бытием и материей усматривает нисхождение бытия, то Бёме и русский волюнтаризм видят в нем актуализацию, реализацию принципа двойственности, вектор усложнения, восхождения.

3. Бёме, в отличие от предшественников, не схоластичен, а диалектичен: «Grund» есть цель Ungrund’а; Ungrund, «безбытийное бытие Бога», жаждет актуализировать, проявить себя. «Grund является манифестацией и проявлением, откровением Ungrund`а».

4. Наконец, вектор динамики между полюсами разнонаправлен. Если для Запада характерен механически жесткий креационизм, то у Бёме присутствует эволюционизм, элемент эманации, присущий «христианской» каббале (смеси иудаизма и христианского неоплатонизма, гностики; ее адептом был гуманист Пико делла Мирандола) и Востоку.

Как ни странно, противореча всему отмеченному, иррацио ведет к тому, что «между Богом и миром не существует пропасти», т. е. мир предстает внеэманационным образом и подобием Творца. Бёме парадоксально, вопреки логике, сосуществует в противоположных измерениях, на грани восточной и западной мысли: это вполне отвечает (но не тождественно, а как образ и подобие) антиномичной природе Богочеловека Христа.

Лик – точка поворота, смены ракурса (Ренессанс открыл личность, а XVI век фиксировал ее ключевое место в мире). Бесплодный дуализм обернулся творческой антиномией, бездна – смертью на сносях; это был геологический переворот умов!

Бёме сквозь тусклое стекло Ничто (ап. Павел) узрел Лик Творца, Исток образа и подобия тварного мира.

И два слова об Ungrund’е и свободе. Свобода должна быть принята лишь личностно, ценностно – как свобода воли. Поскольку свобода есть условие проявления личностного, то проблема антропологии (личного) бытия и личности скрыта в ней. Так экзистенциально-личностный, ценностный подход выводит ситуацию на мистико-метафизический, онтолого-антропологический уровень.

Церковь, в отличие от Бердяева, квази-апостола свободы, ясно различает свободу для и свободу от. Различие коренится в соотношении свободы и личности, личностной или безличной их связи.

Свобода – не исток личности, а лишь ее условие, атрибут. Без нее личность немыслима, но к ней и несводима. У Бердяева же атрибут обретает свойства, признаки конститута, доминанты. Здесь скрыто начало подмены одного другим.

Да, воля есть средоточие личности, телеологична; но не она, а ее моральный вектор задает наполнение, содержание личности. Она зависит от выбора цели, целеполагания.

Здесь кроется различие катафатики и апофатики: свободы для (созидания, единения, подобия) и свободы от (разрушения, разрыва, тождества); Образ, воображение есть исток созидания, а пустые фантазии – бесплодной грезы-мечты, фикций, мнимостей). Бёме мыслит символами; у него «миp есть символ Бога» (Бердяев).

В символе и мифе Бёме от дуализма гностиков приходит к диалектике, антиномиям Христа, благодаря чему дурная тема теодицеи (истока зла в мире, по-католически; а с ней апокатастасиса, всепрощения) обрела у него едва ли не перспективу решения (в реальности она решена Максимом Исповедником еще в VI веке).

Ungrund Якоба Бёме ближе всего не к Воде метафизика Фалеса, не к Единому Анаксимандра, а к Огню Гераклита-диалектика, говорившего о гармонии диссонанса (ср. «мрачную волю гнева» и «огневую волю любви» с витийскими пророчествами Эфесца).

Лишь после Бёме стали возможны Душа Паскаля и Природа Шеллинга; сюда же относятся культ Личности и Стихий Гете, образ живой жизни романтиков, упорядоченный хаос русской роевой жизни.

До нас дошли слова Бёме: «Кому время как вечность, / А вечность как время, / Тот свободен / От всякой распри» (пер. С. М. Шаулова, Уфа). В переводе Тютчева это звучит так: «Кто время и вечность / В себе совместил, / От всякого горя / Себя оградил» (ПСС в 6 тт. Т. 3, c. 100).

Ungrund Бёме придает процессуальный динамизм, гармонию диссонанса мировосприятию (по мнению Бердяева). И, вопреки мысли безудержного апостола свободы, не условный облик Ungrund’а (родящей смерти) придает качество диалектизма картине мира, а не истребимая никаким умозрением тяга Бёме к Лику, началу бытия.

Тевтонский мистик верен трезвению Духа, что чуждо Бердяеву.

Русскому гностику не далось различение сущности (эссенции, субстрата) и экзистенции, феномена. Романтик-идеалист, как обычно, эгоцентристски навязал свой ущерб объекту своих суждений. Полагаю, что протестант Бёме более христианин, чем квази-«православный» резонер-бунтарь. Это сближает Бёме с русской классикой.

Критерий Лика оказывается универсальным, всепроникающим. По тяготению к полюсам, бездне или логосу, по вектору судим о личности, о системе ее мировосприятия. Маркер вполне надежен. С его помощью отслеживается различие между живой жизнью тяготеющих к Христу и сухим витализмом.

Потому введу идею Мережковского: «Толстой – ясновидец плоти; Достоевский – ясновидец духа», и саму тему – в регистр иных смыслов, в сферу Лика.

Лишь безумная вера в Лик, в единство плоти и духа в Нем, спасает от разгула природно-человеческих стихий и страстей. Здесь же и скрыта точка сбоя любой идеи.

Универсум Лика – ключ к жизнетворению; свобода воли – один из атрибутов (повреждаемый, как и все в мире; сама же Личность, образ и подобие Сущего, цельна).

Лучшее, что мы можем создать, – это свой уход; он венчает нашу жизнь. Сотвори его – и найдешь ей смысл и оправдание. Служение, самопожертвование любви – смысл всей нашей жизни. Обставь уход как праздник, который всегда с тобой, – и обретешь себя, вечную свою судьбу.

Так гении провиденциально видят жизнь как призвание, что дарует ее Драме отсвет величия; это культ творчества, а не смерти, породившей культуру, борьбу с не-сущим!

Григорий Сковорода, ученик Бёме, знаменательно завещал написать на могильном своем камне: мир ловил меня, но не поймал. Мог ли это завещать Толстой, был ли он символистом во Христе? Достоевский и Тютчев, без сомнения, были! Будучи предтечами, они глубже выхолощенного символизма Серебряного века, что признал их своими учителями.

Заметим, у греков символ издревле означал ловчую сеть, орудие охоты, и саму жизнь. Но это уже тема иного разговора.

Так обозначен круг близких понятий: Ungrund Якоба Бёме, Бездна, почва, Род, живая жизнь, воля к жизни Ницше (вместе с ним Кьеркегор, Шопенгауэр), здесь-бытие Хайдеггера, что замкнут в личностных и безличных началах, в родящей бесформенности и деятельном формировании бытия. Так возникает кровно-родовая связь (кровь и почва) культуры и традиции, соотносимая с линиями Запада и Востока.

Наконец, о соотнесении мысли семейной с гендерным подходом как темы с частным ее проявлением: в одном случае это содержательно-смысловой, универсумный конститут, в другом – идейно-мировоззренческий, вполне условно-умозрительный атрибут.

(обратно) (обратно)

Сотворение легенды

Вадим КУЛИНЧЕНКО. В оккупации

Рассказ-воспоминание

Первого июня получил письмо с малой родины, города Острогожска Воронежской области, от товарища, который на год младше меня. Письмо пришло в символический День защиты детей. Оно напомнило мне наше детство, когда Острогожск был оккупирован фашистскими войсками и мы, шести-семилетние пацаны, переживали ужас этого времени. У меня уже правнучка старше этого возраста, но воспоминания о той поре до сих пор вызывают страх – не дай Бог им, нашим правнукам, пережить такое.

Ведь детская душа впечатлительна. Я не согласен с теми психологами, которые утверждают, что дети не имеют страха перед войной. Они имеют свой, ещё не осознанный страх перед всеми ужасами, в том числе и военными, впечатления от которых остаются на всю жизнь. Детское стремление играть в войну обусловлено самой природой человека – защитить себя. Здесь детская фантазия выступает формирующим началом сильной, уверенной, способной справиться с любым врагом личности, а бывает наоборот – воспитывается будущий агрессор. Игра в войну всегда опасная вещь, но страшнее всего пережить ее на самом деле.

Товарищ пишет о том, что в городе уже мало осталось наших ровесников, а мужского пола почти нет.

– Вот, – пишет он, – пошёл к двоюродному брату в гости, который 1933 года рождения, но он ещё в памяти, хотя и не ходит, как ты. Невольно вспомнили о начале войны, о том, что нам пришлось пережить в 1942 году, когда фашисты оккупировали наш город. Воспоминания тяжёлые, поэтому мы редко обращаемся к ним…

Это случилось через год после начала войны, в такой же летний жаркий день. Уже вовсю полыхало пламя войны. Фашисты, потерпев поражение под Москвой, повернули на юг, и Воронеж с Острогожском в один миг из тыловых городов стали фронтовыми. Жизнь в них и до этого была не сахар, а тут превратилась в ад.

В городе шли слухи о приближении вражеских войск, но никто не ожидал, что оккупация случится так быстро.

Нашей семье, в том числе раненому отцу, которого мама привезла из Вологды, куда он попал после ранения в голову под Ленинградом, была выделена подвода с двумя лошадьми для эвакуации.

Загрузили кое-какой скарб, посадили нас с братом, которому было три года, а мне шёл седьмой, в подводу и рано утром пятого июля 1942 года тронулись в путь. Старые дедушка и бабушка пошли нас провожать. Наверное, это нас и спасло.

Мы не успели далеко отъехать, когда в девять часов немцы начали бомбардировку города. Основной их целью был мост через реку Тихая Сосна, по которому отходили наши отступающие войска. Кругом падали бомбы, появились трупы женщин и детей. Нам чудом удалось спастись и вернуться домой, где нас ждал полный разгром. На наш дворовый участок упали две бомбы – одна в конце сада, а другая недалеко от дома, выворотив с корнем яблоню и образовав огромную воронку. Дом был полуразрушен, но, главное, мы остались живы. Как после этого не верить в судьбу?

Шестого июля в город вошли немецкие танки. Началась оккупация города, которая длилась 228 дней, а мы, все его жители, жили в постоянном страхе.

Город стал наполняться различными войсками, оккупантам потребовался даже наш полуразрушенный дом, и нас выселили в сарай. Бабушка называла немцев, венгров (мадьяр), румын «непрошенными квартирантами», а на улице я несколько раз видел итальянцев с перьями на шляпах.

И у каждого из них были жёсткие требования к жителям, основное из которых: за неповиновение – расстрел.

На третий день оккупации пришли полицаи и арестовали отца, который ещё не успел оправиться от ранения. Его рассказ о своем коротком боевом пути я запомнил на всю жизнь:

– Я был активистом и в партию большевиков вступал по убеждению. В начале войны мне было 29 лет и я пошёл на фронт добровольцем. Был определён политбойцом в стрелковый полк Западного фронта, который отступал к Ленинграду. Там пришлось оборонять гору Воронья, на ближних подступах к городу.

Рота обороняла высоту Воронья из последних сил. Фашисты жали. Мы надеялись на подкрепление. Высоту никак нельзя было отдавать, с её вершины простреливалась большая часть Ленинграда. Трое посланных в полк связных обратно не вернулись. Вызвался я. Командир роты, ещё мальчишка, благословил меня словами: «Отец, на тебя вся надежда!». И я пополз, пули роем проносились надо мною, но, видимо, ещё не было моей. На пути в полк нашёл своих товарищей, но уже ничто не могло им помочь. Не знаю и сам, как добрался до штаба полка, доложил обстановку. Мне сказали, что на помощь выступает целый батальон. Я мог идти с ним, но мне нужно было поддержать своих товарищей и сказать, что помощь идёт. Я спросил разрешения и подался в роту один. Где-то на полпути меня и достало. То была уже моя пуля. Наверное, так бы и сгинул, но идущие на подмогу бойцы батальона обнаружили меня и отправили в госпиталь. Очнулся через две недели, три месяца не разговаривал, потом меня «Дорогой жизни» отправили в Вологду, где я с трудом начал говорить. Пуля прошла сквозь голову навылет, и врачи посчитали, что я не жилец. Списали под чистую. В июле 1942 года за мною приехала твоя мать. Чего ей это стоило в то время – добраться из Острогожска до Вологды и обратно, да ещё со мною, заикой – сам Бог знает! Врачи посчитали, что я больше года не протяну, а вот уже 40 лет топчу эту землю, потому-то люблю жизнь во всех её проявлениях…

Этот разговор состоялся в далеком 1981 году, а через два года отца не стало.

В 1965 году отца вызвали в райвоенкомат и вручили за тот бой медаль «За боевые заслуги» под номером 2667006. Получить такую медаль в 1941 или 1942 году, когда страна оборонялась, было равносильно награждению самым большим орденом. Это потом, когда погнали фашистов, награды давались легче.

А легко ли было моей маме, которой в начале войны исполнилось 28 лет? С каким трудом привезла она отца из Вологды домой в Острогожск, об этом знали немногие. А мы обрадовались – папа появился дома, хотя и седой, но живой. Дядя Вася, его друг, живший на нашей улице, уже стал полицаем, но пришёл предупредить отца, чтобы он скрылся – на него пришёл донос в полицию. Отца стали собирать в побег, хотя он был ещё слаб, но не успели. По доносу соседки, как я узнал позже, на отца, что он коммунист, его забрали полицаи. Два дня мы жили в постоянном страхе, что его расстреляют или повесят. В городе на площади уже стояли виселицы с повешенными коммунистами и просто жителями. Но и тут судьба улыбнулась нам. На третью ночь кто-то постучал в окно. Это был отец. Ему удалось бежать из концентрационного лагеря, который был на торфяниках, а отец отлично знал эту территорию ещё по довоенной работе. Отца спешно отправили в деревню к тётке, где он и прятался до конца оккупации. Но эта история требует отдельного рассказа.

К слову, в Острогожском районе немцы организовали 14 концентрационных лагерей, в которых содержались 100 тысяч советских военнопленных и местных жителей, строящих железную дорогу на Сталинград, так называемую «Берлинку». Это одно из белых пятен Великой Отечественной войны. Сколько погибло там наших людей – одному Богу известно. Их хоронили прямо у насыпи. Сегодня эти места позабыты, и поисковики, которых показывают по ТВ, не знают об этом. Их больше привлекают места больших сражений, но были и такие «тихие места», где решались судьбы войны.

О «Берлинке» я впервые услышал в конце 90-х от своего друга Ивана Черкасова, который был на девять лет старше меня и которого пятнадцатилетним пацаном схватили и отправили строить «Берлинку». Но ему с тремя такими же ребятами удалось бежать, когда их везли в концлагерь, поэтому и остался жив. Уже позже, после освобождения, Иван был призван в армию и успел принять участие в Великой Войне, сражаясь с самураями… Да, трудная судьба досталась нашему поколению.

Я увлёкся своими воспоминаниями и забыл о письме товарища. В нём он делится своими впечатлениями о жизни в оккупации. И хотя мы жили в одном городе и в одно время, но воспоминания у нас разные и, в основном, нерадостные.

– Вспомнили ребят, – пишет Володя Котов, – Масюкова Толю и Рымарева Валю, 1931 года рождения, которые жили рядом с нами на Новой Сотне (слобода города), и они всегда брали нас с собой. По наши меркам они были уже большими.

За нашими домами располагалось небольшое озеро, в котором до войны красноармейцы купали своих коней, а рядом были склады, где немцы организовали скотобойню. Водоём мы называли Зарой. Рядом с ним немцы соорудили выгребную яму, куда вывозили весь «ливер» убитых животных. Там всегда толпились ребята с сумками и ножами. Немец вываливал в яму с подводы «ливер», и тут же ребята бросались к яме, кромсали «ливер», прятали в сумки и бежали с этим «богатством» домой. В этой яме всегда стояла вонючая жижа…

Позвольте отвлечься на свои воспоминания:

– Наша семья также жила в слободе Новая Сотня, тоже недалеко от скотобойни, только с другого края. Наш дед был ещё крепким мужиком, и немцы привлекали его к работе на скотобойне. За дедом приходил полицай и отводил его туда. Естественно, там ему поручалась самая грязная работа, за которую его «награждали» цыбаркой (большое ведро) крови животных. Бабушка разливала эту кровь по противням, она застывала, её резали на кусочки и жарили. Это был деликатес. А в это время наша мама выменивала последние вещи на какое-нибудь зерно и картошку в окрестных деревнях. Это было опасно, но голод не тётка!

Ещё до оккупации жители города жили впроголодь, а в оккупации вообще стало туго – магазинов не стало, а базар совсем оскудел…

Возвращаюсь к письму товарища:

– Как-то в августе месяце пришли мы за «ливером», меня брат к яме не подпускал, я стоял на подхвате. Приехал немец, открыл короб, вывалил «ливер» и стал смотреть, как пацаны кромсают отходы. Потом схватил одного пацана и кинул в яму. Лето, жара – в яме плавают кишки и черви, пацан бултыхается, кричит, а немец смеётся.

Ребята вытащили друга из ямы, отмыли в Зарое, кое-как успокоили… На следующий день снова привозит немец «ливер», высыпает в яму. Смотрит, но никто из ребят не бросается за «ливером». Фриц недоумевает. А ребята постарше кинулись на него и столкнули в яму. Немец толстый, барахтается в яме, кричит, а ребята смеются. «Киндер, – вопит фриц, – помоги выбраться!» Пожалели ребята фрица. Подали ему колючую проволоку, он не дурак, обмотал проволоку клеенчатым фартуком и кое-как выбрался сам.

Расплата не замедлила свершиться. Ночью мадьяры и полицаи устроили облаву по домам на пацанов старше десяти лет, стащили всех на конюшню и до крови перепороли шомполами…. И всё равно народ ходил к яме. Жить-то надо было, надеялись на наших…

У меня на тот момент иные воспоминания… Пока наша мама крутилась, добывая кое-какую еду, бабушка ни на шаг не отпускала нас от себя, так что мы не могли участвовать в «походах» к выгребной яме. Довольствовались тем, что дед иногда приносил с бойни.

Как-то мама пошла на рынок-базар и не вернулась. Её не было двое суток. Представляете наше состояние? А тут ещё поползли слухи, что немцы окружили базар и держат людей для каких-то целей. А там была наша мама!

Потом узнали, что людей собрали для машин-душегубок, которые следовали из Харькова по железной дороге. Но наши самолеты разбомбили этот состав, а партизаны довершили его разгром. Продержав людей двое суток и не дождавшись машин, их отпустили. Акция уничтожения жителей Острогожска была сорвана. А каково было нам, детям, которым бабушка и дедушка не могли объяснить, где их мама?

Вот так и ходили в оккупации наши родители по лезвию бритвы – ведь для оккупантов жизнь аборигенов-недочеловеков ничего не значила… Мы, дети, не понимали происходящего, но чувствовали, что происходит что-то страшное.

Возвращаюсь к письму своего товарища и нахожу эпизод, в котором он рассказывает, как увидел эсэсовцев. Здесь надо признать, что память нам стала изменять. СС действительно носили чёрную форму, но форму такого же цвета носили, например, танкисты дивизии СС «Мёртвая голова». Но Володя почему-то вспоминает их в серой форме. Это могла быть полевая жандармерия:

– Видел эсэсовцев, но у них была не чёрная, а серая форма, мышиного цвета. Рядом со школой квартировал немецкий врач-хирург, а у него был денщик – всегда весёлый Ганс. Как-то я катался на санках в яру возле школы. Он поймал меня, ему нужны были санки, чтобы подвезти к дому бревно. Ганс заставил меня тащить санки, а сам шёл впереди насвистывая. Не доходя до школы, только он зашел за угол хаты, как вдруг перепуганный бросился ко мне. Думаю, чего он перепугался? А он мне: «Киндер, шнель бегом нах хаузен!» Я выглянул из-за угла, вижу – стоит легковушка, а возле неё немцы в серой форме. А Ганс мне тихо-тихо: это, мол, СС. «Пух-пух – и тебе капут! Шнель домой!» Так я увидел СС…

Да кого только из оккупантов не было в Острогожске. Но долго они не продержались…

Но не только голод подстерегал детей военной поры. Масса военных случайностей могла стать и становилась причиной гибели многих из нас. Один случай из моей детской жизни:

– Советские войска окружили Острогожск, но ещё не вошли в город. Немцы, находящиеся городе, пытались вырваться из кольца. Их танки метались по улицам города из одного конца в другой, пытаясь нащупать брешь в наступающих войсках. Город бомбили и обстреливали. Жители прятались в погребах. «Подвал» и «погреб» – понятия разные. Мы из нашего маленького погреба решили перебраться в подвал к соседям напротив, где уже собралось много семей с нашей улицы. С тех пор я верю в смысл мудрых слов «На миру и смерть не так страшна!». Когда мама меня и трёхлетнего братишку повела туда, в конце улицы появился немецкий танк, а улицы в районном городишке узкие, танк быстро приближался. Мы засуетились и растерялись. Я и мама успели перебежать дорогу, а Вова остался на другой стороне улицы. Нас как будто парализовало. Маленький брат плакал, махал ручонками, а на нас надвигалась махина фашистского танка. И вот он, чуть не задев нас, промчался мимо, громыхая и зловонно воняя выхлопными газами. Тогда всё обошлось – видимо, потому, что танкисты были озабочены своей судьбой. Будучи уже взрослыми, мы рассуждали с братом, что стоило тогда немцам дать очередь из пулемёта или чуть-чуть вильнуть машиной – и… нас нет! И таких случаев во время войны была масса, в большинстве они заканчивались печально и для взрослых, и для детей.

Оккупация – ад не только для основной массы населения, но для детей особенно. В оккупации люди понимали цену друг другу, цену тем, кто живёт рядом:

– Зимой 1943 года, когда группировка немецко-венгерских-румынских и итальянских войск попала в окружение (Острогожско-Россошанская операция 13-17 января), началось паническое бегство оккупантов из Острогожска. Немцы не оставляли склады, а, подорвав их, подожгли. Один из таких продовольственных складов был на нашей улице. Люди, измученные голодом, бросались в огонь, чтобы добыть кое-чего съестного. Устремилась в огонь и моя мама. Я стоял у самого огня, а она выбрасывала мне куски сала, сыр, макароны и снова бросалась в горящие развалины. Я пытался отнести это богатство домой, но по дороге всё отбирал боров-сосед, который и при немцах жил неплохо. Он держал лавочку и, наверняка, прислуживал оккупантам. Эта подлость отложилась в моей памяти на всю жизнь. Уже в 60-е годы прошлого столетия, приезжая в отпуск в родные края, я всегда при встрече с ним высказывал ему своё призрение. К сожалению, такие как он – безбедно жившие при оккупантах – не получили по заслугам и после нашей Победы, а их потомки хорошо живут и сегодня. Изворотливость – их кредо жизни. Почему это так, я понял, прожив большую нелёгкую жизнь. Опыт даёт истинное понимание жизни, но не жизненные блага. Добро и правда побеждают только в сказках, а в реальности зачастую все происходит наоборот.

Последствия оккупации, да и всей войны в целом, продолжались и после Победы. Хотя это была уже пора надежд, но поесть досыта нам суждено было ещё не скоро.

Растущий детский организм требовал пищи. Поесть вдоволь хлеба было постоянным желанием. Мало кто сегодня помнит голод 1946–47 годов, особенно из жителей больших городов, которые уже властью «родного» правительства снабжались за счёт деревень и малых городов. Провинция снова выручала страну. А мы, 10–12 летние, считали за лакомство лепёшки из желудёвой муки. Желуди собирали в лесу, дуба достаточно в Воронежской области, и сами мололи муку. До сих пор помню лиловый цвет этих лепёшек….

Впервые я поел конфет в 1950 году, и то не шоколадных, когда уже работал в бригаде грузчиков, возившей товары из Воронежа в Острогожское отделение ТОРГа (торговое государственное предприятие). Тогда я вспомнил, как смеялись над нами, мальчишками, немецкие солдаты, жившие на нашей улице в усадьбе МТС. Они подманивали нас под окна здания, показывая вкусные вещи, для нас тогда и кусок хлеба был деликатесом, а потом бросали в нашу сторону конфету, за которой мы бросались, как волчата, отталкивая друг друга. А немцы гоготали во всю глотку от удовольствия, глядя на нашу свалку. Мне тогда ничего не доставалось. Это было для них радостное зрелище, а у нас рождался звериный инстинкт. Но кто мы были для них?

Мы, дети войны, рано созрели для труда. Учёба была для нас роскошью, к которой мы стремились, невзирая ни на какую усталость.

Пребывание на оккупированной территории сказывалось на нас, детях военных лет, и после нашей Победы. Пришло время поступать в институты и училища, и мы были вынуждены отвечать на позорную графу анкеты «Был или нет на оккупированной территории?» Страна делила своих детей на два сорта, подозревая тех, кто испытал вражеское рабство, в чём-то неблаговидном. Не унизительно ли это?..

Всё было. И бедная Россия (имею в виду весь Союз) испила полную чашу горести той страшной войны. Но, судя по всему, не извлекла печальных уроков той трагедии. У нас осталась одна великая Победа – это похвально, но тернистый путь к ней почему-то не очень афишируется, а это неправильно.

Поэтому у нынешнего поколения вырабатывается инстинкт – была Победа, а остальное не так важно. «Победителей не судят!» – страшное заблуждение, но очень трудно перебить обух плетью – трудно переубедить тех, кто видит в войне способ наживы. Для них страдание детей – пустой звук. Никогда богатый не услышит бедного – это простая и вечная истина. Для богатого слёзы бедного – только деньги. Нынешняя действительность – подтверждение этому.

Читатель моложе меня, возможно, удивится моим нерадостным детским воспоминаниям и будет прав по-своему. Не испытавший ужасов страшной войны и видевший её только в кино, он ищет в ней романтику. В кино мы видим, в основном, героизм наших бойцов, нашу Победу, но за кадром остаются страдания простых людей, мучения детей и стариков, а это и есть настоящие будни войны для тех людей, о которых общество почему-то считает неэтичным рассказывать, а тем более показывать их. А это, на мой взгляд, самая действенная пропаганда против войны. Американцы не испытывали ужасов оккупации за всю свою историю, поэтому они так лицемерно и цинично относятся к оккупации других стран своими солдатами. Любые иностранные солдаты, будь то и миротворцы, – чужие солдаты, и положительных эмоций они не вызывают.

Этот короткий рассказ не отражает всех аспектов оккупации, но что это страшное зло в истории человечества – факт.

9 июня 2019 г.

(обратно) (обратно)

София культуры

Вячеслав АЛЕКСАНДРОВ. Введение в философию Православия

(Очерки о Любви, Любви к Свободе и Истине)

О Премудрости Божией

Веру, Надежду, Любовь и производные от них добродетели наполняет энергиями один источник – ПРЕМУДРОСТЬ БОЖИЯ, СОФИЯ. Говоря о Ней, мы не станем углубляться в богословские споры, но приведём несколько слов из Писания: «Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны, тогда я была при Нём художницею, и была радостью всякий день, веселясь пред лицем Его во все время» (Притч. 8:22); «Главное – мудрость; приобретай мудрость и всем имением твоим приобретай разум» (Притч. 4:7); «Господь Премудростью основал землю, небеса утвердил разумом; … они будут жизнью для души твоей и украшением для шеи твоей. Тогда безопасно пойдёшь по пути твоему и нога твоя не споткнётся. Когда ляжешь спать – не будешь бояться; и когда уснёшь – сон твой приятен будет. Не убоишься внезапного страха и пагубы от нечестивых, когда она придёт» (Притч. 3:19–26); «…Не просил себе долгой жизни, не просил себе богатства, не просил себе душ врагов твоих, но просил разума, чтоб уметь судить – вот, Я сделаю по слову твоему: вот, Я даю тебе сердце мудрое и разумное… и то, чего ты не просил, Я даю тебе, и богатство и славу…» (3 Царств, 3:5–13).

О чем нам говорят данные слова? Не о том ли, что все наши чаяния, надежды, привязанности в земной жизни будут напрасными и неисполнимыми до тех пор, пока не обретём стремления к мудрости. Она заключается в уразумении сердцем и умом необходимости приведения личной воли в соответствие воле Божьей. Какова эта воля? Как и воля любящего родителя по отношению к своим детям. Разве мы не желаем для них счастья и добра? Только между нашим желанием блага и волей Его часто стоит просто непреодолимая стена, возведённая гордыней, самоволием. Это они нам говорят о том, что мы – люди свободные и способны жить своим умом; что мы можем по-своему истолковывать и то, на что указывает Господь. Можем-то, конечно, можем, но кто же нам даст постоянно нарушать правила безопасности жизни?

Древние мудрецы говорили: кто не противится судьбе, того она ведёт по дороге жизни; а того, кто сопротивляется, по этой же дороге тащит за шиворот. Так обстоит и с исполнением заповедей. Мы можем какое-то время действовать произвольно, но довольно скоро наказы-наказания (указания) Божьи обратятся для нас в суровые испытания.

Подумайте о том, почему многие из планов приводят к неожиданным результатам, почему приобретаемые ценности не приносят желаемого удовлетворения, почему близкие, в которых, как нам кажется, мы вложили душу, нас не понимают, а часто и не любят? Мы только думаем, что веруем и любим, а на самом деле преследуем сугубо личные цели, желая блага только себе, а других, в том числе самых близких, рассматриваем как некое средство насыщения нашего чувства гордыни.

Признавая свободу для себя, наряду с желанием лишить свободы выбора других людей, мы, в конце концов, начинаем искушать их к неповиновению, к отказу следовать даже по-настоящему добрым советам и наказам. Вот почему в нас должны быть живая вера и любовь, ибо только они смогут нам помочь найти мудрое разрешение возникающих вопросов, но для этого наши добродетели должны черпать свою силу из Премудрости Божьей.

Это может каждый из нас, ибо способность к различению добра и зла, насколько бы она ни была угашена страстями и гордыней, сохраняется, пока мы живы, ведь только в воле Господа отнять самое главное в нас – Его образ. Свет, исходящий от Него, можно исказить, можно на какое-то время возвести вокруг неприступные стены тьмы, но не в нашей воле его погасить. Это и есть София – энергия любви Небесного Отца к нам, которая, так или иначе, пробивается из нашего сердца в виде добродетелей.

Нет ни одной живой души, в которой не остались бы крупицы веры и любви. И у каждого человека, насколько бы ни было глубоким его падение, сохраняется надежда на то, что он вступит на путь к жизни.

Дно жизни будет затягивать нас в свою грязь до тех пор, пока мы смотрим себе под ноги. Стоит хотя бы попытаться посмотреть вверх, заглянуть в небеса своего внутреннего мира, и многие из нас увидят ступеньки лестницы, ведущие к свету. Особая ответственность лежит на тех, кто считает себя поднимающимся по ней. Не стоит обманываться, если при этом мы не в состоянии пробудить силы, очищающие от греха и зла хотя бы ещё одного человека – тогда грош цена и нашей жизни. Следует всегда помнить и то, что «насильно мил не будешь». Благо, которое нам хотелось передать другому, становится таковым, когда оно воспринимается им как собственная сила. Это на самом деле так и есть. Наша задача: проявлять своё стремление к жизни, и если мы не своевольничаем, «не мудрствуем лукаво», то свет Истины обязательно передастся от нас другим. Сказано, что спасающийся сам уже тем самым спасает многих.

Воля Божья, Его Любовь и Премудрость таковы, что когда начинаем понимать необходимость исполнения Его заповедей, то, может, и недостаточно быстро, но начнём избавляться от страха перед наказанием за грехи. Ибо будут укрепляться желание и силы уничтожать в себе то, что оставляет нас в несовершенном, недолжном состоянии. Когда человек становится по настоящему свободным, тогда в нём начинает сиять свет внутренней красоты образа Божьего, и во тьме внешнего мира ему невозможно будет противостоять. Такому человеку вовсе нет необходимости находиться среди людей, для придания им сил. Он через Господа уже соединён с каждым из нас. Весь мир держится силой молитв малого числа незримых для нас праведников. Но если мы не слышим их и не видим, – это не означает, что сила, испрашиваемая ими у Господа, не достигает наших душ и не даёт нам еще время для спасения.

Премудрость Божья не в словах человеческих, как бы точно они не отражали свет истины, но в действиях, исполняющих Слово. Например, Сергий Радонежский не оставил после себя рукописей. Но не превосходит ли он по значению для Родины и народа всех её известных учёных, философов и богословов? Ведь их мысль питается светом Божьей Премудрости, которую он и другие подвижники Духа смогли воспринять всем своим естеством – видимым и невидимым.

Но означает ли это, что не нужен поиск мудрости посредством научного поиска, различного рода творчества и др. Конечно, нет. По слову апостола, каждый должен служить другим тем даром, который имеет. Будет большим грехом отказываться от проявления своих возможностей, но делать это необходимо не во имя своё. Самые зрелые плоды мудрости гордыня отравляет ядом лжи.

Премудрость Божья, София пронизывает силой сотворения всё наше бытие от его начала. Каждый человек, приближающийся к Истине, проявляющий красоту своей души и красоту вселенной делает это для всех. Несмотря на кажущееся торжество в земной жизни несправедливости, лжи и зла, в душе человечества накапливается сила отторжения несовершенства мира. Божья Премудрость по капельке, но собирается в сердце человечества. Каждый человек, силой берущий высоты, обеспечивающие достижение подобия Божьего, принимает в своё сердце Саму Софию, наполняющую энергиями истины веру, и любовь, и надежду.

О мире невидимом

«Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11:1). Что же собой представляет МИР НЕВИДИМЫЙ? Это не тайный для нас мир, ибо он постижим при исследовании души и сердца. Вспомним слова: «Царствие Небесное внутри вас есть…». Возьмите любой вид жизни: всё развивается из малого семени. В нём уже есть то, что будет во взрослой особи, и то, что обеспечивает процесс взаимодействия семени с внешним миром во время его роста. Силы, участвующие в этом, и представляют невидимый для нас мир. Он, по крайней мере, не менее разнообразен мира видимого, состоящего из невероятного множества форм жизни, в основании каждой из которых лежат определённые силы. Да и в самом основании творения лежит невидимое Слово. И нами произносимые слова соединяют в себе оба мира и несут в себе определённую силу.

Вспомните о том, как мы реагируем на слова, исполненные духом злобы к нам. Экспериментальная наука, например, давно исследует, как действует звуки на структуру воды. Имеется множество документально подтверждённых фактов, что характеристики объекта изменяются под воздействием и мысли, и слова. Секрета здесь нет, если на что-либо направлена сила, энергия, то там обязательно произойдут изменения. Это касается и внутренней сферы нашей жизни. Все впечатления, которые в жизни получает душа, сохраняются, ибо они вносят пусть небольшие, но изменения в неё. Именно потому взаимодействие с некоторыми людьми или источниками информации (силы) опасно. В обыденной жизни, в её суете очень нелегко сохранить свой внутренний мир от непрерывного воздействия неблагоприятных для нас сил. Поэтому у всех народов, в том числе у нашего, на протяжении всей истории существования оформлялись практики духовного очищения. Что собой представляет Церковь? Это организация жизни человека таким образом, чтобы мир видимый и невидимый находились в гармонии, чтобы воля Небесного Отца с помощью Его ангелов – светлых сил творения – осуществлялась «и на земле, как на небе».

Характер сил, с которыми мы взаимодействуем в земной жизни, определит и то, с чем будем иметь дело в другой реальности. Почему Церковь наставляет нас на то, чтобы сохраняли себя от греха, лжи и зла; освобождались от последствий уязвления ими нашей души посредством таинств? Здесь нет секрета, всё естественно. Церковь – это школа бессмертия; не выучив ее уроков, человек не сможет выдержать и соответствующих испытаний. Мы можем стремиться к тому, что знаем, во что веруем, к чему привыкли. На что настроена наша душа, то она и способна принять. Если в земной жизни не научимся воспринимать светлые энергии небесного мира, а будем взаимодействовать с иными силами, то к ним у нас и лежит дорога. Люди не попадают в мир света и любви не потому, что их туда не пускают, а потому, что выбирают иной мир. Если, несмотря на все уроки, упорно не желаем вставать на путь очищения сердца и души от зла и лжи, когда у нас для этого имеются время и силы, то что мы сможем сделать, когда они будут отняты? Ошибка опасна не сама по себе, а только тогда, когда не исправляется.

Особую опасность представляют для нас, казалось бы, полезные занятия, которые связаны с пробуждением скрытых сил и энергий. Что такое, например, медитация? На первый взгляд, она ничего, кроме очищения сознания, не даёт. Правда, здорово? Но пользу может принести только взаимодействие с ангельским миром. А наш мир наполнен и великим множеством тёмных духов. Теперь взгляните на то, что представляют собой наши сердце, душа, разум и воля. Куда устремлены помыслы, где расположены преследуемые нами цели, тогда ответим себе на вопрос, для чего нам нужна энергия. Из этого станет ясным и то, с какими силами невидимого мира вступаем в связь во время духовных практик. Даже когда освобождаем своё сознание от грязных мыслей, если не предпринимаем постоянных усилий по избавлению от зла своей обычной жизни, то наша душа остаётся настроенной на достижение привычных для неё целей. В конце концов, она и получит помощь от тех духов, которые ещё более усилят страсть к обретению желаемого. И если добивались своих целей бессовестными способами, то в результате такого рода восстановления и укрепления сил станем ещё хуже.

Связывает нас с невидимым миром наша способность чувствовать и мыслить. Слова и идеи предшествуют действиям. Именно поэтому церковь предупреждает о том, чтобы мы старались держать в чистоте сердце и разум. Ибо нападение на нас злых сил происходит путём «посева» в ум непотребных мыслей, а в сердце похотливых желаний. Многие из нас так с ними свыкаются, что начинают эту внутреннюю грязь считать естественным образом присущей жизни. На самом деле это не так. Зло и ложь есть только то, что искажает основания бытия; то, что лишает нас энергии. Мир поднебесных тёмных духов своих источников сил не имеет, ибо лишен связи с единственным во всём творении источником энергий – Господом сил. Но есть человек, созданный по Его образу и подобию, а потому и сохраняющий связь с Создателем до конца своей жизни. Поэтому главной задачей тёмных сил является захват человеческих душ. Погружая нас в состояние страстности, страдания, они, таким образом, изымают у нас необходимую для них силу. Для того, чтобы мы не понимали, что на самом деле происходит с нами, когда увлекаемся внешними целями, вступая в самые разнообразные формы борьбы с себе подобными, происходит массированная атака на наше сознание с тем, чтобы мы находили основание для оправдания любых своих поступков.

В зависимости от уровня развития человеку даются и самые разные основания для самооправдания: начиная с предоставления возможности обвинить во всём ближних, заканчивая созданием грандиозных философских систем и псевдорелигий. Задача, которую решают при этом настоящие авторы – есть отчуждение людей друг от друга и от Бога. Они добиваются перевода требования исполнения заповедей о любви в плоскость формальной логики. Когда это получается, тогда человек все преследуемые цели располагает вне себя, ибо совесть, любовь, вера, свобода становятся в его сердце и разуме вполне абстрактными.

Само существование души, а потому необходимость следования заповедям ставятся под сомнение. И этого достаточно, ведь сатане нужны вовсе не атеисты, а те, кто способен страдать душою, т.е. те, кто всё время находятся в сомнении либо в состоянии неудовлетворённости достигнутым. Многие по-настоящему духовно тонкие люди разбивают свою жизнь вдребезги потому, что, вставая на путь обретения истины, сделав один шаг вперёд, тут же делают два назад, ибо слишком велико сомнение по поводу Бога, даже у тех из нас, у кого эта вера есть. Ибо разум, поражённый ложным знанием, никак не может ответить на вопрос, почему так велика в мире власть зла, и начинает роль его преувеличивать до того, что ставит на один уровень с добром. Именно это и нужно отцу лжи, ведь в таком случае зло и получает основание, пусть не в вечности, но в нашей вечной душе.

Потому для тёмных духов самым ценным в мире является человек, ибо есть возможность заставить его страдать неопределённо долгое время, после того как он покинет привычный земной мир, дающий возможность хоть в какой-то мере достигать цели. Подумайте о том, что происходит с душой, которая в своей земной жизни стремилась к достижению сугубо материальных целей, там, где нет ни «земли», ни тела, а только желания, которые нечем удовлетворить, и воспоминания о том, что это было возможно.

Наша душа есть место взаимодействия миров видимого и невидимого, но она есть арена битвы за неё сил небесных, ангельских со злобными силами поднебесного мира, непрерывно искушающими её на совершение действий, нарушающих Божью волю. Ещё раз укажем на то, что прежде чем совершить злое дело, сердце человека должно быть к этому готово. Пока не осуществим какой-либо акт во внутренней, невидимой сфере своей жизни, мы не осуществим его и в реальной практике. Поэтому необходимо понимать, что сопротивление возникающим в душе злым мыслям, чувствам, настроениям есть дело невероятной важности. Собственных сил, обеспечивающих противостояние искушению злом, у человека нет, зато у нас есть главное – непрерывающаяся связь с небесными силами. Она, пока мы живы, может быть истончена до того, что перестаём её ощущать, и тем не менее эта связь не прерывается. Стоит нам обратить внимание на свой внутренний мир, как к нам начнёт возвращаться естественная способность отличать зло от добра. В этом случае и душа начинает открываться для восприятия благодати, а с её помощью мы можем не только сопротивляться злу, но и очищать от него сердце и разум.

Слова о том, что человек не имеет собственных сил, не должны вводить нас в заблуждение, ибо на самом деле то, что считаем своей собственностью, и отделяет нас от творения и Творца, т. е. угашает нашу естественную силу. Она может быть ограничена только проявляемым нами своеволием. Именно поэтому принуждение себя действовать в соответствии с Божьей волей делает нас по-настоящему сильными, т. е. способными противостоять любым внешним обстоятельствам жизни. Там, где есть свет, там нет тьмы. Следовательно, когда наша душа исполняется добрыми намерениями, тогда она начинает воспринимать и энергии, позволяющие перейти к действиям.

Главной задачей темных сил является даже не лишение всех людей веры в Бога, ибо этого добиться невозможно, а уничтожение знания о том, что всё имеет свои последствия, а потому и каждое доброе, и каждое злое дело отзываются в нашем настоящем и будущем. Мало того, христианское учение нам говорит о том, что у Бога нет мёртвых. В Его царстве все живы, и от того, какой выбор совершают находящиеся на земном поприще, имеющие в своём распоряжении время, а потому и силы, зависит и судьба тех, кто этот мир покинул. «Вем, Господи, яко Ты, Судия мира сего, грехи и нечестия отцев наказуеши в детях, внуках и правнуках даже до третьего и четвертого рода; но и милуеши отцев за молитвы и добродетели чад их, внуков и правнуков».

Приведённые слова православной молитвы за усопших свидетельствуют о том, что если мы в своей жизни творим благо, то энергия, рождаемая в результате, начинает благотворно сказываться трояким образом. Во-первых, она в текущем времени гасит силу уязвления нас злом, порождённым в прошлом нашими предками. Во-вторых, сила наших благодеяний способна изменить посмертную судьбу наших близких. В-третьих, благодатная энергия нашего духа передаётся в будущее, сохраняя наших потомков от последствий дурных поступков, не ими совершённых. Таким образом, ответственное отношение к своей жизни, стремление следовать в свете совести, т. е. сохранения своего внутреннего мира от проникновения в него нечистых сил, даруют надежду не только нам, но и нашему роду по обе стороны настоящего времени. Далее рассмотрим те наши свойства, качества, посредством которых враг наш невидимый невидимым же образом делает нас своими рабами.

(продолжение следует)

(обратно) (обратно)

Жемчужины святоотеческой литературы

Митр. Макарий (БУЛГАКОВ). Слово в день Воздвижения Честнаго и Животворящего Креста, произнесенное в Предтеченской церкви архиерейского дома 14 сентября 1857 года

«Положи мя, яко печать на сердце твоем, яко печать на мышце твоей»

(Песн.: 8, 6)

С того времени, как только мы научились молиться, и каждый раз, когда мы молимся, мы привыкли воздвигать руки свои и осенять себя знамением св. креста, полагая его «яко печать» на челе своем, «яко печать» на сердце своем или персях, «яко печать» на своих мышцах. Это обычай всеобщий в православной Церкви, обычай всегдашний и самый древний: он несомненно ведет свое начало от времен св. апостолов. Но, употребляя всегда и везде при своей молитве крестное знамение, подумали ли мы хотя когда-нибудь, чтo за мысль лежит в основании этого благочестивого обычая и в чем его надлежащее употребление? По крайней мере, ныне в день воздвижения честного и животворящого креста Господня нам весьма прилично, братие, размыслить, с какою целию мы воздвизаем на себе св. крест, когда молимся, и как должны воздвизать его.

Что есть молитва? Это вообще беседа человека с Богом. Как же мы осмелились бы беседовать с Богом, – мы, существа малыя и даже ничтожныя – с Существом высочайшим, рабы и даже последние из рабов – с Владыкою неба и земли, Царем царствующих и Господом господствующих, а главное – грешники, иногда величайшие грешники – с Существом святейшим, – как осмелились бы мы беседовать с Богом, если бы не осеняли себя знамением св. креста? Только крест нашего Спасителя примирил нас с Богом и искупил нас от виновности за грехи (Кол. 1, 19–22); только крест уничтожил то разстояние, которое отделяло нас от Бога, и соделал нас близкими и «присными» Ему (Ефес. 2, 13.19); только чрез крест мы прияли того «духа сыноположения, о немже» можем вопиять: «Авва, Отче!» (Рим. 8, 15). Крестное знамение дает нам дерзновение и как бы право обращаться с молитвою к Богу.

Какое расположение души требуется при молитве? Чтобы достойно беседовать с Богом, мы должны удалить из души все греховное и нечистое и предстать пред Ним с святыми мыслями, желаниями и чувствованиями. Чем же скорее всего мы можем удалить из души своей греховные помыслы и пожелания, прогнать от себя самого духа злобы, всевающого в нас эти помыслы, как не знамением св. креста, которым побежден грех, побежден и диавол (Тит. 2, 14; Евр. 2, 14–15). Чем скорее всего можем привлечь на себя всеосвящающую благодать, как не знамением св. креста, которым приобретены для нас все дары Св. Духа (Рим. 5, 15–17; 8, 32). Крестное знамение может таким образом сообщать надлежащее настроение нашей душе, необходимое в молитве.

Какие предметы нашей молитвы? Иногда мы славословим Господа за Его безконечныя совершенства, иногда благодарим Его за безчисленныя благодеяния нам, иногда просим Его о своих нуждах. Но что значили бы пред Существом безпредельным наши скудныя славословия и благодарения, особенно истекающия из нашего нечистого сердца и от скверных устен, если бы не возвышались и не освящались они знамением св. креста? Что значили бы наши моления, наши вопли к Отцу небесному, если бы возносились они не «во имя» единородного Сына Его, нашего Искупителя, не под знамением Его креста (Иоан. 14, 14). Только крестом избавлены мы от всех тех бедствий, духовных и телесных, о избавлении от которых мы молимся; только крестом приобретены нам все те блага, духовныя и телесныя, которых мы испрашиваем себе от Бога. Крестное знамение дает достоинство и силу нашей молитве.

Как же мы должны воздвизать на себе знамение св. креста, чтобы оно могло оказывать для нас свои спасительныя действия?

Прежде всего, мы должны воздвизать его с живою верою. Крестное знамение само по себе есть внешний знак, который может получать значение только от внутренняго смысла, какой мы с ним соединяем. И если мы не будем изображать на себе это знамение с верою во Христа Спасителя, умершого за нас на кресте, с верою и в благодатную силу самого креста Господня – орудия нашего спасения: в таком случае наше крестное знамение, сколько бы мы ни возлагали его на себе, будет лишено христианского смысла и останется неугодным Богу: «без веры невозможно угодити Богу» (Евр. 11, 6).

Должно, во-вторых, начертывать на себе знамение св. креста, по заповеди православной Церкви, соединением трех первых перстов правой руки во имя Пресвятой единосущной Троицы. Когда мы начертываем на себе св. крест тремя перстами вместе: тогда самым сочетанием перстов мы выражаем то же, что нередко выражаем и устами при осенении себя крестным знамением, говоря: во имя Отца, и Сына, и Св. Духа, – и следовательно самым сочетанием перстов исповедуем веру в Триипостасного Бога, которая прежде всего требуется от нас, как вообще в деле нашего спасения, так, в частности, и при употреблении крестного знамения. С другой стороны, этот обычай знаменаться тремя перстами потому еще достоин всего нашего уважения, что он всегда и везде употреблялся в православной Церкви, не только у нас в России, но и в Греции, Сирии, Палестине, Египте, Грузии, Болгарии и других странах мира, а не есть обычай новый и частный, каков обычай знаменаться двумя перстами, существующий у наших мнимых старообрядцев.

Наконец, должно возлагать на себе знамение св. креста так, чтобы действительно начертывался на нас св. крест, – и чтобы этот крест, по наставлению св. Церкви, верхним концом своим касался нашего чела, нижнимъ – нашей груди или персей, боковыми – наших мышц. Иначе, если в нашем крестном знамении не будет собственно креста: как и ожидать от него спасительных действий? Полагая на себе знамение св. креста во время молитвы и запечатлевая им свое «чело», «грудь» и «рамена», мы тем самым освящаем и как бы посвящаем и приносим в жертву Господу наш «ум» с его мыслями и познаниями, наше «сердце» с его чувствованиями и желаниями, и наши силы душевныя и телесныя с их деятельностию. А посему как не разсудительно поступают те христиане, к сожалению, весьма многие, которые творят на себе крестное знамение с такою невнимательностию, поспешностию и небрежностию, что вовсе не начертывают на себе св. креста, а представляют движением своей руки как будто какую-то детскую забаву, лишенную всякого смысла!

Понятно ли теперь, братие, что употребление нами крестного знамения при молитве есть одно из самых важных и таинственных священнодействий, которое св. Церковь предоставила совершать всякому верующему? Оно дает нам дерзновение обращаться с молитвою к Богу; оно настрояет нашу душу к молитве; оно сообщает силу и действенность нашим молитвам, словом: оно делает нашу молитву истинно-христианскою. Научимся же отселе быть внимательными к крестному знамению, которое на себе возлагаем, и будем возлагать его не только с живою верою, но и с величайшим благоговением, какое подобает священнодействию, – возлагать именно так, как заповедует нам св. Церковь. Аминь.

(обратно) (обратно)

Человек на земле

Вацлав МИХАЛЬСКИЙ. На сопках Маньчжурии

Рассказ

Не скажу наверняка, но мне кажется, что в памяти нашего народа о той бесславной русско-японской войне 1904–1905 годов не осталось ничего, кроме двух песен: «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”» и знаменитого вальса «На сопках Маньчжурии» («Тихо вокруг, сопки покрыты мглой…»).

В отрочестве я учился под эту музыку танцевать вальс. Мы жили в глинобитных мазанках на окраине разрушенного немцами в войну и еще не восстановленного к началу пятидесятых годов прелестного города Нальчика, на улице Мечникова. У соседской девочки Раи был патефон и пластинка с вальсом «На сопках Маньчжурии».

Она учила меня танцевать вальс: как это было горячо и прекрасно! Нам обоим шел четырнадцатый год, но по всем статьям и статям она, конечно, была гораздо старше меня, да еще к тому же занималась в кружке бальных танцев при городском Дворце пионеров. Жили мы бедно и счастливо. Вальсировать приходилось босиком по глиняному полу, и город лежал в руинах, но я хорошо помню, что городской Дворец пионеров помещался в очень большом красивом особняке, настоящем дворце в самом центре города: я часто ходил туда в читальный зал библиотеки, мне нравился там даже воздух.

Конечно, мне могут сказать, что мои отроческие впечатления о том, как соседская девочка Рая учила меня танцевать вальс, не имеют никакого отношения к русско-японской войне начала прошлого века, но я почему-то так не думаю. Мне кажется, что всё в этом мире имеет отношение ко всему. И если сказано на языке народа «время течет», значит оно действительно течет и перетекает одно в другое: настоящее в прошлое и опять в настоящее, а о будущем никто ничего не знает.

Одним из грандиозных сражений той забытой русско-японской войны было сражение под Мукденом, в котором с обеих сторон участвовало более полумиллиона человек и двадцать пять тысяч орудий. К началу марта 1905 года дошло до того, что в некоторых подразделениях русской армии закончились боеприпасы, как снаряды для пушек, так и патроны для винтовок. Мокшанский пехотный полк был одним из таких подразделений.

На рассвете серого мартовского дня, когда на востоке едва проступила первая светлая полоска, подгоняемые попутным ветром японцы собрались в наступление на почти безоружных русских.

– Знамя и музыканты – вперед! – приказал командир полка.

Капельмейстер Илья Шатров вывел музыкантов вперед.

В рукопашном бою стенка на стенку кто может быть беззащитнее знаменосцев и музыкантов? Никто. Но горнист проиграл сигнал, грянул марш, и они увлекли за собой в атаку весь полк.

В том рукопашном бою русским удалось остановить японцев. Из четырех тысяч солдат и офицеров живыми вышли из боя семьсот, а из сорока оркестрантов – семь, считая капельмейстера Илью Шатрова, вскоре ставшего автором музыки вальса «На сопках Маньчжурии».

Капельмейстер Илья Шатров написал этот вальс в память о павших товарищах и о том, как светлыми летними вечерами, по воскресеньям, в городском саду того небольшого губернского города, куда был прикомандирован их полк, оркестр под его управлением, бывало, играл волшебные венские вальсы. Славные были вечера, незабываемые! Кто знает, наверное, поэтому он и создал именно вальс. Вальс, который живет и здравствует поныне.

– Знамя и музыканты – вперед!

Тихо вокруг.

Сопки покрыты мглой.

Вот из-за туч блеснула луна,

Могилы хранят покой…

А потом, через много лет, когда соседская девочка Рая учила меня танцевать вальс под пластинку «На сопках Маньчжурии», мы кружились босые по глиняному полу мазанки, совершенно не вслушиваясь в слова, а только в музыку и друг в друга. Почему? Не знаю. Наверное, потому, что так велико охранительное беспамятство жизни.

12.II.2019

(обратно)

Александр ЮДИН. Легкий способ

Рассказ

В кабинете сидят двое: человек лет тридцати в строгом деловом костюме – за столом, а напротив него, в низком кресле – мужчина под пятьдесят с помятым лицом и блуждающим взглядом; последний явно нервничает.

Человек в костюме некоторое время пристально смотрит на посетителя, а потом произносит:

– Вы слишком напряжены, Владимир. Расслабьтесь.

– Ладно, – кивает Владимир. – А вас, простите…

– Зовите меня доктором. Полагаю, так будет правильно.

– Как скажете.

– Поверьте, всё будет хорошо, – убеждает его доктор. – Я использую многократно проверенную методику Каррена Алла. Это самый легкий способ избавиться от зависимости.

– Угу.

Доктор выкладывает на стол пачку сигарет и коробку сигар, аккуратно расставляет – коробку слева, пачку справа. Пациент наблюдает за этими манипуляциями с недоумением и тревогой.

– Скажите, Владимир, – продолжает доктор, – вы сознательно решили расстаться с этой мерзкой привычкой?

– Да.

– И это действительно ваше решение?

– Абсолютно.

– Что ж, уже неплохо, – кивает доктор. – А с какого возраста вы пристрастились?

– С пятнадцати лет.

– М-да… А помните, кто предложил вам попробовать?

– Первый раз? Отец.

– Родной отец? – поднимает брови доктор, неодобрительно качая головой.

– Поймите правильно, в те времена это не считалось особенным пороком. Даже напротив, свидетельствовало о том, что юноша повзрослел, стал, так сказать, самостоятельным…

– Не стоит оправдывать то, что недостойно оправдания, – останавливает его доктор. – Главное, сейчас вы полны решимости перестать наконец кормить это маленькое чудовище. Давайте так, для наглядности, назовем вашу зависимость.

– Ну, не такое уж и маленькое, – замечает Владимир, бросив рассеянный взгляд на коробку с сигарами.

– Конечно, – соглашается доктор, – тут всё зависит от толщины кошелька и личных пристрастий. Хорошо, пусть будет просто «чудовище». Но, согласитесь, это именно чудовище. И оно просит, чтобы его регулярно кормили! Буквально требует: «Покорми меня! Покорми меня!». – Последние слова доктор произносит противным, визгливым голосом капризного ребенка. – А что вы получаете взамен? Задумывались над этим? Постоянный ущерб здоровью, как своему, так и окружающих. Риск в любой момент оказаться прикованным к больничной койке. Возможно, навсегда. И наконец просто умереть, не дожив до старости! Согласны?

– Согласен, – неуверенно кивает Владимир.

– А раз так, почему вы не бросили раньше? – резко спрашивает доктор, подавшись вперед. Теперь он угрожающе нависает над пациентом. – Отчего столько лет потакаете этому чудовищу? Можете назвать причины? Я слушаю, давайте! Давайте!

– Ну, понимаете, – начинает Владимир, – жизнь в городе – сплошной стресс. Да и работа у меня нервная. А эта привычка…

– Зависимость, – поправляет доктор. – И мы договорились именовать её чудовищем.

– Да, да. Так вот с ним я чувствую себя как-то комфортнее, спокойнее, защищеннее даже. Особенно в таком мегаполисе, как Москва. И, наоборот, без этого дела вскоре начинаю нервничать, испытывать тревогу, дискомфорт. А то и вовсе впадаю в депрессию… Как-то так.

– А удовольствие от самого процесса испытываете?

– Бывает, – после легкой заминки признается Владимир.

– Всё правильно, – улыбается доктор. – А теперь слушайте внимательно. Сейчас я вас удивлю. Всё что вы перечислили: и чувство защищенности, и комфорт, и приятные ощущения – всё это лишь иллюзия. Да, да! Реальны только психо- и физиологические неудобства, которые возникают при длительном воздержании. Потому как это симптомы обычного абстинентного синдрома. Или ломки.

– Но позвольте, доктор…

– Не позволю! Вы хотите избавиться от своей зависимости? Так? А раз так, не перебивайте и верьте всему, что я вам говорю. Иначе эффекта не будет. Припомните-ка, разве до того, как заработать свою зависимость, вы чаще чем сегодня раздражались, впадали в депрессию? И наоборот, неужели с тех пор, как вы превратились в раба привычки, невротические состояния сделались более редкими? Вот видите! Разумеется, нет! Так вот, на самом деле, потакая вашему чудовищу, вы никоим образом не защищаете себя от стрессов. И удовольствия тоже никакого не испытываете. Вместо этого вы просто снимаете неприятные ощущения, вызванные ломкой. Отсюда – ложное чувство комфорта и всё прочее. То есть практически всякий раз вы приходите в норму. Улавливаете? В норму! Иначе говоря, возвращаетесь в то состояние, в котором нормальный, здоровый человек, не подверженный этому вредному, пагубному пристрастию, пребывает постоянно. Согласны? Согласны?! Ну-ка, в глаза мне, в глаза! Да или нет? Нет или да?!

– Д-да.

– Вот и славно. Теперь добавим немного мотивации, дабы закрепить результат. Вы наверняка почувствовали, что в последние годы отношение общества к вам и вам подобным кардинально поменялось. Вместо терпимости, индифферентности, а порой и снисходительного одобрения – резкое повсеместное осуждение. А то и обструкция. Сегодня это не просто дурной тон. Сегодня это асоциальное поведение. А в публичных местах и вовсе – административное правонарушение. И подобная государственная политика – политика нажима и давления – будет только усиливаться. Скоро уже не останется мест, где бы вы смогли открыто предаться своему пороку. Во всяком случае, в городах и вблизи населенных пунктов. Что вы будете делать тогда? Уверяю вас, пройдет совсем немного времени и безнаказанно отравлять воздух вы сможете разве что где-нибудь за городом, в пустынной местности. А оно вам надо? Стоит ли ваше чудовище подобных жертв? Подумайте над этим.

Владимир задумывается. В памяти послушно оживают картинки: косые взгляды сослуживцев, соседей по дому и просто прохожих. Он вспоминает, как при его приближении мамаши в ужасе спешат закрыть лица своих детей платочками или марлевыми повязками. Припоминается ему и недавнее выступление какой-то пучеглазой, похожей на рассерженную осу, депутатки от «Конкретной России». Как она тогда говорила? «Мы добьемся, чтобы рабы этой гадкой привычки повсеместно чувствовали себя гражданами второго сорта. Изгоями! Их не станут принимать на работу. На них начнут смотреть как на латентных убийц. И это справедливо! Ведь по сути они преступники. Они рискуют не только своими жизнями, но и постоянно, ежеминутно гробят наше здоровье! Почему мы это должны терпеть? Почему остальные обязаны по их милости дышать этой гадостью?!»

– Давайте смотреть правде в глаза, – продолжает доктор, – эта пагуба отнимает ваши время, деньги, подвергает риску вашу жизнь и крадет здоровье окружающих. Известно ли вам, сколько людей в России ежегодно гибнет от, образно говоря, лап чудовища, которому вы верно служите? Я вам скажу: тридцать четыре тысячи! И еще триста тысяч остаются по вине этого порока инвалидами. Причем половина из них – невинные, пассивные жертвы. А в масштабах всего мира эта цифра приближается к полутора миллионам. Вдумайтесь в эти цифры. Ведь это же геноцид! А вы – его орудие. Ладно бы вы рисковали только своим здоровьем, так нет, вы подвергаете смертельному риску жизни тысяч и тысяч других людей, не страдающих такой зависимостью. Дети, старики, беременные женщины. Чем они провинились перед вами?

– Довольно, доктор! – просит Владимир, утирая пот со лба. – Я все понял. Осознал. Проникся. И готов завязать. Навсегда!

– Отрадно слышать, – кивает доктор. – Что ж, сдавайте ключи от вашего чудовища. Кстати, какой оно у вас марки?

– Джип «Гранд Чероки», – отвечает Владимир, дрожащей рукой протягивая ключи зажигания.

– Я лично прослежу, чтобы уже сегодня ваш «Гранд Чероки» пошел под пресс, – заверяет доктор. – Вот увидите, совсем скоро вы ощутите, что стали свободнее. Теперь не надо тратить деньги на бензин и ремонт, терять время на парковку и стояние в пробках, наконец, волноваться, что кто-то угонит вашего монстра. Свобода! Кроме того, вы избавитесь от иссушающего чувства вины. Ведь в выхлопах вашего джипа – вся таблица Менделеева. И альдегиды всякие с оксидами, и бензпирен, и сажа… Настоящая нацистская душегубка!

– Так-то оно так, – вздыхает Владимир. – Одна беда – от общественного транспорта я изрядно поотвык за эти годы.

– Это беда небольшая! Вы скоро привыкнете. Метро удобнее, быстрее и надежнее. А главное, метро самый безопасный вид транспорта. Никаких пробок, никаких проблем с парковкой и расходов на бензин. И никаких вредных выхлопов! А если вас смущает запах немытых тел – эта проблема легко разрешима. Достаточно, прежде чем спускаться в подземку, выкурить сигаретку. – Доктор подвигает Владимиру пачку. – А лучше – сигару. – Пододвигает коробку с сигарами.

– Но я некурящий.

– Ничего, голубчик, закурите. Кстати, при выходе из метрополитена тоже неплохо подзарядиться никотинчиком. Снимает, знаете ли, раздражение и всё такое. Между прочим, вы в курсе, что курильщики практически никогда не страдают старческими недугами, вроде деменции, болезней Альцгеймера или Паркинсона, ну и тому подобного?

– Нет, – растерянно мотает головой Владимир, – я этого не знал.

– Вот! – Доктор значительно поднимает палец. И с хитрой усмешкой добавляет: – Теперь будете знать. Научный факт… Ну, ступайте, ступайте. Да, и если вас не затруднит, голубчик, попросите там следующего, чтобы заходил.

– Спасибо вам, доктор, огромное!

Владимир встает, но у двери внезапно оборачивается и робко спрашивает:

– А если я… если я куплю электромобиль?

– Не советую! Во-первых, так вы никогда не избавитесь от зависимости. Это будет лишь очередная подмена, обманка. Вроде той же электронной сигареты. А во-вторых, Дума постановила распространить на личные электромобили общие ограничения и запреты. Потому как они – скрытая реклама бензиновых авто. Вот так вот!

(обратно)

Александр ПШЕНИЧНЫЙ. Я один на белом свете

Рассказ

Она приехала в морозный день января и уже в прихожей протянула в мои руки канцелярскую папку. Оля, моя старинная подруга. Сквозь полупрозрачную обложку желтели уголки старых фотографий и исписанные листки бумаг с обветшалыми краями.

– Недавно перебирала вещи моей умершей тетки Евгении и нашла вот это в тумбочке – письма моего дяди Владимира из сибирского ГУЛАГа. Всю ночь их перечитывала, для меня они стали откровением. Утром подумала: «Пора им выйти из тумбочки и еще раз напомнить каждому человеку о важности материнской любви и родственной поддержки. К сожалению, в моей семье всё было по-другому…»

Владимир в нашем роду – запретная тема. В тридцать восьмом дядю приговорили к четырнадцати годам лагерей. К тому времени ему исполнился двадцать один год, а родился он в 1917-м – том самом.

Я тороплюсь, прочтешь письма, рассмотришь фотографии. Заинтересуют – звони. А пока в двух словах о том, что мне известно.

В пятидесятом году на пути в Магадан дядька случайно встретил земляка из поселка Люботин Харьковской области. После часового разговора попутчик сообщил Володе адрес своей бывшей соседки: «Напиши Татьяне под вымышленной фамилией. В поселке она всех знает и передаст письмо твоей родне…» Наша семья к тому времени многократно переезжала и меняла адреса. Рискуя многим, Татьяна разыскала нас, зная, как ожидает мать весточку от сына.

Оля ушла. Поздним вечером на кухне, когда моя семья улеглась, я щелкнул кнопкой папки и на стол выпала фотография молодого военного в фуражке со звездой и тремя птичками-треугольниками на петлицах под эмблемой танка. На другом фото этот же военный в длинных кожаных рукавицах и с планшетом на боку позировал в окружении трех товарищей в буденовках. Дат и подписей на тыльных сторонах фотографий не было.

«Старший сержант автобронетанковых войск… планшет выдавался командиру танка» – выудил я информацию из интернета.

Пять писем и единственную телеграмму я разложил в стопочку по датам. Год написания один и тот же – 1950-й.

Письма такого содержания я читал впервые. Второе, самое объемное, даже пахло по-особому: морозом, чернилами и замшелой бумагой. Среди борозд синих строк автор с любовью выводил красными чернилами притягивающие взгляд прямоугольные рамочки-медальоны с особо значащими словами. Я закрыл глаза и представил человека у теплой печи: вот он окунает стальное перо в чернильницу и тщательно выводит на листе бумаги аккуратные красивые буквы, надеясь, что они буду прочитаны любящими сердцами. Ни одной кляксы и исправления. А в окно сыплет снежной крупой хабаровская метель, ветер свистит и зловеще шепчет в печную трубу: «Не пишшши… напрасссно… на деревнююю бабушшшке…» Но мужчина сосредоточенно водит по листу скрипящим пером. Двенадцать страниц о жизни вне воли.

Первое письмо привожу полностью с его стилистикой, грамматическими и орфографическими ошибками. Оно кричит и умоляет, просит, да что там просит – требует любви, сочувствия и внимании родных:

«Здравствуйте, Татьяна Владимировна!

Вам конечно покажется странным мое письмо, но я попрошу Вас меня извинить.

В городе Магадане случайно я встретил одного человека, разговорился с ним, и мы оказались земляками. Я ему начал рассказывать, что с 1940 года не имею никаких сведения о своих родных. До 40 года они проживали на станции Люботин Железнодорожная улица № 6 по фамилии Дмитриевы или же Иван Павлович – отец мой, или мать Зинаида Михайловна. И от он мне сказал адрес Ваш.

Татьяна Владимировна! Я Вас очень и очень прошу. Вам оттуда и легче найти адрес.

Я лично на родине могу быть только через два года, не раньше. И я Вам клянусь могилой предков своих, что Вы будете отблагодарены мной.

Я уже Татьяна Владимировна с того возраста вышел, чтобы болтать попусту.

Мне этой осень исполнилось 32 года. Правда довольно солидный возраст.

Поездил по всему Советскому Союзу, тепер довольно. Родные места просто тянут меня! Во сне часто вижу те места, где я провел свое детство. И знаете Татьяна Владимировна, как мне временами больно становится, когда вспомню, что я один на белом свете.

У других, моих ровесников, есть семьи, свои семьи, я здесь всеравно как корабль в море – без парусов и штурвала, качаюсь по волнам и жду, когда меня счастливая волна выбросит на берег.

И Вас Татьяна Владимировна, прошу как сестру, как богиню милосердия, помоч мне.

Если Вас не затруднит, то как получите мое письмо напишите пожалуйста хоть маленькую записочку по адресу:

Хабаровский край

Берелях

Верхний Дебин

Получить Фиалко Владимиру Ивановичу

P.S. Вы конечно будете удивлены почему у меня такая фамилия, а разыскую какихто Дмитриевых. Приеду Все расскажу, а я все же приеду.

Татьяна Владимировна, я Вас и еще попрошу напишите как Вы живете. Я очень буду рад.

С приветом Владимир. Подпись 22/ II. 50 г.»

Шаг за шагом в каждом новом письме Володя заново переживал эпизоды и куски своей жизни, отделяя правду и неправду, признавая ошибки, строя планы на будущее. «Когда-нибудь я должен же стать порядочным человеком?» – спрашивал он сам себя.

Поселенец смертельно рисковал: «За этот выход, я мог расплатиться жизнью».

Ответ пришел от младшей сестры Жени, и хотя от письма веяло холодом и недоговоренностью, весточка из родных краев привела душу ссыльного в ликование – ниточка связи с родственниками установлена!

В моем представлении ГУЛАГ казался филиалом ада на земле. От фразы «мороз в пятьдесят градусов» память почему-то рисовала образы пленённых под Сталинградом немцев с изморозью на усах и головами, обмотанными поверх солдатских пилоток женскими чулками и лифчиками.

Я читал округлые буквы, и камни многолетних догм если и не рассыпались в прах, то покрывались глубокими трещинами сомнений.

– Первые дни я плакал, ясно представляя, что все для меня потеряно, – сын рассказывал матери о своей жизни в лагерях и поселениях. При этом слова «мама» на всех страницах написаны с заглавной буквы.

К счастью, товарищ прочитал мне цитату из книги «Пятьдесят лет в строю»: «Сражение выигрывает тот, кто сумеет найти в себе достаточно воли пережить ту минуту, когда все кажется потерянным». Я уцепился за эти слова…

Фраза известного писателя и бывшего военного дипломата А. А. Игнатьева, словно пощечина потерявшему сознание человеку, возвратила Володю в чувство, придала силы и наметила цели.

Но его подводит, возможно, главный минус характера, – инфантилизм, непостоянство и шарахание от одних увлечений и профессий к другим.

Неожиданно «…у меня появилась страсть к культмассовой работе. Записываюсь в драмкружок. Встречаюсь с людьми высших кругов. Заражаюсь драматическим пылом и кружусь в творческом вихре. Но со временем этот бурный поток стал надоедать. Забросил все».

– После драмкружка вливаюсь в общество рабочих, – продолжает Володя. – Работаю с азартом, приобретаю авторитет. Ко мне уважительно относится начальство.

Кино, танцы, женщины раскачали мою притихшую душу. Разгорелась страсть к деньгам.

Но и это надоело. Случайно на глаза попались слова Н. В. Гоголя: «Бесчисленны, как морские пески, человеческие страсти, и все не похожи одна на другую, и все они, низкие и прекрасные, вначале покорны человеку и потом уже становятся страшными властелинами его». Как гениально сказано!

Досуг заполонили книги. Читаю день и ночь, мечтаю о тихой уютной жизни. Но и это ненадолго, снова хочется чего-то страстного и бурлящего.

Осужденный с головой окунается в горное дело, работа спорится, приходит успех – его утверждают на должность горного мастера.

И снова удар судьбы. По невнимательности рабочего вагонетка с рудой сошла с рельсов, колеса переехали стопы мастера. В сознание от болевого шока Володя пришел уже на операционном столе после изрядной инъекции морфия, а затем снова небытие. «Пальцы на ногах пришлось ампутировать», – после новой дозы обезболивающего бесстрастно сообщил хирург. Вечером в палате пациенты рассказали товарищу, как в бреду он просил врача отрезать ему голову и отвезти матери. Только она могла узнать её по родинкам на шее.

Ему кололи морфий еще три месяца, постепенно сформировалась опиумная зависимость. При каждом отказе от инъекций больной устраивал скандал. Врачи отнеслись к пациенту с сочувствием и предложили работу фельдшера после окончания специальных курсов.

– За три с половиной года работы в больнице, – признается родным Володя, – я очерствел до бесконечности. Ни на какие стоны и крики больных не реагирую.

Из-за боязни полного окаменения души Владимир ушел из хирургического отделения и вновь возвратился к горному делу. Чтобы отвыкнуть от морфия по совету бывалых поселенцев он употребляет спирт, а через год полностью завязывает с пьянством.

Второе письмо он писал всю ночь и закончил только утром. «Что с тобой? Откуда такие большие темные круги под глазами? – встревожился пришедший на работу начальник смены – тот, который, по словам Володи, понимает его с полувзгляда. – Ты, наверное, плохо себя чувствуешь? Сегодня иди домой. Придешь на смену завтра».

– Про ночное письмо, – вздыхает Володя, – я никому ничего не сказал. Все считают, что я без рода и без племени…

«Без рода и без племени…», – вечером следующего дня я еще раз перечитал грустные слова и набрал номер телефона моей подруги Ольги. Наверное, самое ужасное для зэка – это не годы заточения, а строка приговора: «Без права переписки». Это когда человека, существо социальное, оставляют наедине с самим собой и формируют новую психическую реальность – здесь у тебя нет ни рода, ни племени, забудь о своих корнях. Я слышал, что через три года заключения поток свиданий, писем и передач от родственников иссякает. Руки нового мужчины выдавливают из сердца жены остатки прежней любви. Но мать! Своего ребенка она никогда не забудет…

– Алло, Оля! Ну и материал ты мне подбросила! Такое впечатление, что эти письма пришли из другого мира и оползнями накрыли брусчатку в моей душе. Но нужны пояснения. За что сел твой дядя? Ответила ли мать сыну, как сложилась его дальнейшая судьба?

– За что сел Владимир, у нас никто не знает, – ответил голос в динамике. – В то время наша семья существовала лишь номинально. Любви и дружбы она не знала и держалась только на авторитете и должности моего отца – большого начальника по линии образования, к тому же парторга. Для него служебная карьера являлась смыслом жизни. Если бы на работе узнали о ссыльном родственнике, пусть и по линии жены, продвижение по службе могло застопориться.

От моей бабушки Зинаиды, матери Владимира, муж ушел к другой женщине, оставив четверых детей. Дядька отказался от отца, узнав о его поступке. Так и написал, если помнишь: «Про отца не пишите больше. Его у меня нет!» Бабушка жила с зятем – моим отцом, и материально полностью от него зависела. Хорошо помню ее – худую, даже высохшую женщину, покорную и терпеливую, не имеющую голоса в семье, по сути – служанку. Отец называл ее бабкой.

Моя мать Лариса полностью потакала мужу, а с сестрой Женей дружила как кошка с собакой. На дни рождения друг к другу не ходили, на Новый год вместе не собирались. Тетка Женя всю жизнь перебирала мужчинами, но замуж так и не вышла.

Не зря в народе говорят: «Иная родня до черного дня». Неожиданное письмо оказалось для матери Владимира ультиматумом. Выбор прост: ответить сыну и поддержать его на два оставшихся до освобождения года – или улиткой глубже влезть в раковину, сделав вид, что и не было никакого письма. В первом случае ее ожидал гнев зятя-кормильца, а во втором – пусть и никчемная, но тихая сытая жизнь. Желудок перевесил материнскую любовь.

Лишь младшая сестра Женя, моя недавно умершая тетка, ответила брату. Да и то тайком и под страхом – она ведь тоже находилась на попечении свояка. В конце концов, на пятое письмо она не ответила. Дядька, видимо, обо всем догадывался и не раз упрекал сестру: «Женя, какая ты скупая на слова… каким холодным показалось мне твое письмо».

С каждой новой весточкой всё чаще проскакивают нотки разочарования и обиды. Владимир понял, что его отвергли и в жизни он может рассчитывать только на себя. Ты и сам это в письме видел. Представляю, как ему было тяжело.

После прочтения дядиных писем я пришла к выводу – в ГУЛАГе, во всяком случае, в его поселениях, людей убивали не физические невзгоды и лишения, а отсутствие любви и внимания родных.

Как бы там ни было, о судьбе дяди после 1950 года мы ничего не знаем. Может, он и не дожил до конца срока…

– Да, по-моему, он легко относился к смерти, а может, и нашел ее там, – прервал я монолог подруги. – Хотя и писал: «Никуда я не денусь… это хорошие люди могут умирать, а я… со мной смерть нянчится, как мать с первым ребенком. Придет, посмотрит, улыбнется и обратно уйдет».

А может, и остался в Сибири, порвав с семьей. Он любил Север. Помнишь, как он писал: «Человеку Севера нет преград. Я решил твердо. Остатки своей жизни буду проводить в Сибири! Сибирь! Прекрасная своей дремучей тайгой, столетними кедрами, своими теплыми хатёнками. Как приятно сидеть возле раскаленной чугунки в тихий зимний вечер, когда за окном большими хлопьями падает снег».

Все-таки жаль твоего родственника, Оля. Владимир обладал пусть и авантюрной и ветреной, но, несомненно, поэтической душой. Из-за этого страдал вдвойне. Каждое письмо он начинал эпиграфом и часто цитировал классиков русской и украинской литературы. Конечно, немного театрально, но, возможно, хорошие стихи и проза не дали ему свихнуться от тоски.

Особенно удивляют стихотворные строки Сергея Есенина – по тем временам полузапрещенного кулацкого поэта: «Не такой уж горький я пропойца, Чтоб, тебя не видя, умереть», а еще: «Кого позвать мне? С кем мне поделиться Той грустной радостью, что я остался жив?»

Думаю, что стихи Есенина были близки его сердцу и он цитировал их по памяти. А она может и подвести. Бесподобную есенинскую строку «Я был как лошадь, загнанная в мыле, Пришпоренная смелым ездоком» он записывает так: «Как конь в мыле, пришпоренный хорошим ездоком».

Знаешь, в одном православном журнале недавно прочитал, что Христос принимает помощь всем заключенным как оказанную Ему Самому. Праведники говорили, что все люди без исключения носят в себе семена грехов и страстей. Если же кто-то сидит в тюрьме за преступления, а мы нет, то это не из-за того, что мы совершеннее по природе, а потому, что у нас просто не было повода для преступления, или удобного случая, или искушения, или всего вместе. А если бы всё это было, то, вероятно, и мы переступили бы ту черту, за которой люди попадают в разряд преступников.

Человеческое правосудие – вещь несовершенная. Часто оно оказывается вопиющим неправосудием. Судьи такие же мирские люди, как и мы – с семенами, а то и ростками и корнями грехов, но в силу своих возможностей еще более подверженные злоупотреблениям.

Одно скажу: письма твоего дяди явились и для меня откровением, после них я стал мудрее. Их действительно нужно выпустить в мир. А вдруг найдется человек, который хранит воспоминания о заключенном ГУЛАГа Дмитриеве Владимире Ивановиче, 1917 года рождения, уроженце поселка Люботин Харьковской области?

(обратно)

Алексей КОТОВ. Фаворитка

Рассказ

…Разумеется, женская ревность способна творить чудеса, но сами женщины, как правило, очень волнуются к моменту окончания акта этого творчества. И, наверное, потому, что если процесс приготовления, например, борща или пирога у более или менее опытной хозяйки всегда находится под контролем, то сложные душевные переживания нередко оказываются сильнее женщины. Но Сашенька напрасно переживала, китайцы все-таки успели к дню рождения Коли, и в два часа дня молодая женщина обнаружила небольшой пухлый конверт в почтовом ящике. Письмо из интернет-магазина даже не было заказным, – видимо, потому стоимость его содержимого и не превышала ста рублей.

Прежде чем вскрыть конверт, Сашенька затравленно оглянулась по сторонам. Она выгнала из комнаты кота, задернула шторы и не без уважительного страха покосилась на огромное зеркало в красивой деревянной раме. Молодой женщине вдруг показалось, что зеркало – это вход в какой-то иной, удивительный и незнакомый мир… Муж Коля сделал раму для зеркала своими руками и назвал его «идеально французским». Саша любила все французское: романы, булки, моду и особенно историю, с которой она была знакома исключительно по романам о «неукротимой Анжелике».

Наконец Саша вскрыла конверт. В нем лежало невесомое эротическое женское белье – боди-«купальник» черного цвета. Сердце молодой женщины сладко дрогнуло, словно она прикоснулась к запретному плоду. Она вдруг перестала ревновать мужа к своей подруге Лене, а костюмированный эротический бал, который молодая женщина решила устроить для мужа в день его рождения, вдруг показался ей не более чем капризом избалованной любовью жены. Победа прогрессивного мышления над тусклыми домостроевскими порядками наконец-то подарила Сашеньке душевный покой.

Она развернула покупку… Но понять, что именно представляет собой набор полупрозрачных ленточек и кружев и как все это надевать, оказалось не так просто. Саша справилась с задачей едва ли не через час, без конца прикладывая боди к голому телу то с одной, то с другой стороны. Да, это было первое в ее жизни эротическое белье, оно стоило всего сто рублей, и Сашенька находилась совсем не в примерочной умопомрачительно дорогого магазина с вышколенными продавщицами, а дома перед зеркалом, но она все равно справилась. Точнее говоря, почти справилась, потому что тут же был найден еще один недостаток эротического боди-«купальника» – тесемочки, с помощью которых белье крепилось на теле, оказались слишком короткими. Сашенька помянула недобрым словом китайские размеры, когда сорок восьмой в лучшем случае совпадает с русским сорок вторым. Она нарастила тесемочки с помощью ленточек из старых колготок и заодно срезала торчащие нитки. Молодая женщина работала легко и даже с вдохновением.

Когда подготовка была закончена, Сашенька наконец надела боди. Едва взглянув на себя в зеркало, она простила китайцам и торчащие нитки, и размер, и пятидесятидневный путь конверта из Китая в Россию: в загадочно-темной глубине зеркала стояла шикарная женщина – явно француженка! – в ажурном и очень красивом эротическом «купальнике». Кусочки кружев и полосочки капрона искусно высвечивали женскую грудь, подчеркивали талию и выгодно обрисовывали бедра. Сашенька еще никогда в жизни не видела себя такой красивой.

«Обалдеть!..» – прикусив губу от восхищения, простонала про себя молодая женщина.

Неожиданно с кухни приползи тревожащие запахи забытой на плите курицы. Сашенька ойкнула и, не снимая боди, метнулась к плите.

Когда мясо и курица для скромной вечеринки с мужем наконец-то покинули плиту, Сашенька решила заглянуть в комментарии на сайте китайского продавца. Она боялась, что, например, не заметила очередного недостатка боди или сделала что-то не так. Едва ли не самый первый комментарий заставил ее снять «купальник», и молодая женщина направилась в ванну. Одна из покупательниц писала, что после стирки «китайской эротики» вода стала серой. Саша выстирала боди с хозяйственным мылом, вода и в самом деле стала светло-серой, но, как решила Саша, не от «купальника», потому что его цвет не изменился, а от мыла.

Она снова надела боди и долго любовалась на себя в зеркале. На разгоряченном домашней работой и душевными переживаниями женском теле эротическое белье высохло меньше, чем за полчаса. Сашенька вернулась к компьютеру, а точнее говоря, к комментариям на сайте. Она поставила галочку в строке «только от покупателей из России» и удивилась тому, что из пяти тысяч отзывов половина была из России. Почти все покупательницы жаловались на срок доставки товара, на торчащие нитки и короткие тесемки.

Сашу рассмешил комментарий: «Выбирали вместе с мужем. Заказ шел, правда, долго, и за это время успела развестись с мужем. А так всё понравилось, спасибо».

«Что всё-то?.. – озорно улыбнулась Саша. – Белье или то, что муж ушел?»

Далее шли только хвалебные отзывы: «Берешь в руки эти ленточки – не понятно, что куда совать. Но когда оденешь – огонь!» или «…Просто супер!» и снова «Мне понравилось…»

Саша улыбнулась и слегка покраснела от все более сильно захватывающего ее волнения.

«Коле понравится, – решила она. – Обязательно понравится!»

Сашенька поправила ленточку на груди, встала и снова подошла к зеркалу. Свет падал так, что почти не было видно лица, зато ее тело, облаченное в боди, казалось удивительно роскошным и дорогим. Особенно выразительными были изгибы в районе талии.

«Я – шикарная женщина!.. – без улыбки подумала Саша. – И всего-то за сто рублей».

Сашенька вернулась к компьютеру, пододвинула стул ближе к столу и с нескрываемым интересом уставилась на экран монитора.

«До Москвы шло 2,5 месяца. Было упаковано только в почтовый пакетик. Открывала и порезала белье ножницами».

«Дура!» – подумала о неудачнице Саша, но тут же пожалела ее.

«До Омска посылка шла полтора месяца. Нитки торчат. Покрой кривоват. Завязки пришиты на разных уровнях. Но на один раз сойдет».

«Как это на один?!» – удивилась Саша.

Она тут же устыдилась, вспомнив цену боди, и поняла, что белье за такую цену не может быть «многоразовым».

«Одни веревочки, но муж все-таки оценил их…»

«Лямки между грудями слишком длинные, вдвое укоротила. Бант на попе не получается. В целом все хорошо, если бы не моя попа…»

«Завязки в районе груди пришиты высоко, пришлось переделать. Почему-то получилось слишком низко, но, на мой взгляд, так более эротично…»

«За такую цену одела – и порвать не жалко. Впрочем, рвать – дело мужа…»

«Очень тоненькая тряпочка, ткань просвечивается. При желании можно придать более аккуратный вид. Были бы руки – справимся и с китайским боди, и с пьяным хулиганчиком, которого я вчера избила на автобусной остановке хозяйственной сумкой…»

«Нитки торчат, но за сто рублей должно же хоть что-то торчать. В целом я довольна… Не понравится мужу – смеюсь! – убью его и найду другого…»

Ни одну из российских покупательниц не смутили проблемы, возникающие в процессе примерки товара. Они решали их легко и часто подшучивали над мужьями. Судя по всему, русские женщины совсем не боялись трудностей.

Сашенька так зачиталась комментариями, что не слышала, как хлопнула входная дверь. Через пять секунд в комнату просунулась веселая мужская физиономия и громко сказала:

– Ку-ку!..

Сашенька ойкнула и испуганно вскочила. Почти тут же она услышала легкий треск за спиной и ее боди – шикарный, почти французский боди – соскользнул с тела с легкостью желтого, осеннего листка. Сашенька стыдливо покраснела и прикрылась руками.

– Ты сегодня какая-то особенно красивая, – улыбнулся Коля, рассматривая раскрасневшееся от застенчивости и на удивление молодое лицо жены.

Саша стояла молча и не знала, что делать. Ее лицо горело, а руки словно прилипли к телу.

Коля поднял легковесное боди. Двух завязок почти не было видно, зато две другие свисали едва ли не до пола – китайский капрон не выдержал вмешательства в свою деликатную конструкцию.

Сашенька всхлипнула от обиды на саму себя… Коля поцеловал Сашеньку в щеку.

– Ну, перестань, перестань, пожалуйста, – шепнул он. – Хочешь, я сейчас все исправлю?

– Как?! – возмутилась Саша.

– Очень даже просто. Стой и не шевелись.

Муж набросил на Сашеньку «купальник» и на удивление быстро разобрался в его конструкции. Молодая женщина стояла как раз напротив зеркала и вскоре увидела в нем знакомую ей картину – француженку с загадочно притемненным лицом и потрясающе прекрасным телом.

– Так, это сюда, а это сюда… – бормотал за спиной жены Коля. – Я же инженер все-таки… Разберемся и в тряпочках. С ними легче, они не железные…

– Коля, – тихо позвала Сашенька.

– Что? – ответил муж. – Кстати, не мешай, я пока занят…

– Коля, в зеркало посмотри, пожалуйста.

Муж поднял голову и взглянул на зеркало.

– Обалдеть!.. – серьезно и без улыбки сказал он. – Обалдеть и не встать.

Муж держал в ладошках разорванные завязки и не мог обнять Сашеньку.

– Правда, да?! – спросила Сашенька. Она гордо вскинула голову и доверчиво откинулась на руки Коли. – Я красивая?..

«Француженка» в зеркале тоже улыбнулась. К удивлению Саши, она сделала это несколько высокомерно, но именно это осознание собственного совершенства и красоты придало ей какой-то уж совсем особый, чуть ли не фантасмагорический шарм.

Коля какое-то время созерцал «француженку» в зеркале, а потом, не теряя своей серьезности, спросил:

– Знаешь, на кого ты сейчас похожа?

– На кого?

– Честно говорить?

– Конечно! – вскрикнула Сашенька.

Муж немного помолчал и сказал:

– На фаворитку.

Сашенька отлично знала, кого и за что французы называли фаворитками, потому что прочла все романы об Анжелике. Если бы Коля назвал ее так в любое другое время, она бы, конечно, обиделась. Но сейчас, глядя в зеркало, она не стала спорить с мужем. Красавица в зеркале действительно была достойна помыкать королем и владеть его королевством. А возможно даже, и целым миром.

– А ты не врешь? – на всякий случай спросила Сашенька, конечно же, про себя согласившись с мужем.

– Нет, – Коля поцеловал Сашеньку в ухо. – И чтобы ты мне поверила, я готов съесть не курицу, которую ты мне приготовила на ужин, а землю из горшка на подоконнике.

Когда Коля нагнул голову, чтобы поцеловать ее еще раз, Сашеньке вдруг показалось, что над головой Коли сверкнули острые кончики короны. Они были золотыми, немного туманными, но все-таки почти настоящими…

…Всё проходит и всё пройдет. Прошла и Сашенькина ревность, потому что она вдруг поняла, что в вопросах любви важно не эротическое боди, а что-то совсем-совсем другое. Ведь если муж тебя любит по-настоящему, он будет держать в своей ладони порванные завязочки этого чертового «купальника» до тех пор, пока ты, глядя в зеркало, наконец-то не поймешь, что ты – настоящая фаворитка. Именно настоящая, самая-самая красивая, и останешься ей до скончания времен.

(обратно)

Валерий ТОПОРКОВ. Письма курсанта Курганова

Журнальный вариант повести «Солнцеворот в плохую погоду»

Окончание

1991

30 января 1991 г.

Сегодня ровно неделя, как я вернулся в Ленинград. Никакой адаптации теперь не требуется, чувство такое, что никуда и не уезжал.

В день приезда, приблизительно в час дня, мы в общаге встретились с Флинтом, пообедали и разъехались. Я отправился на Невский, на почту, отписал вам телеграмму и сразу же поехал в университет – наводить некоторые справки. Зашел вначале в приемную комиссию и взял проспект для поступающих. Почти всё интересовавшее меня в нем нашел, но это, разумеется, еще только полдела. Затем пошел на философский факультет. Он располагается в одном здании с историческим. Факультет, что называется, по мне, и вероятность моего поступления на общих основаниях доходит чуть ли не до 99 %.

1 % кидаю на несостоявшуюся встречу с заместителем декана факультета, который в это время принимал экзамен, сказав мне, что поговорить с ним можно будет только на той неделе. Он, в частности, ведает вопросами перевода из других вузов. Приду еще раз сюда в следующую пятницу.

Одна миловидная студентка объяснила мне, как пройти до географического факультета, даже на снегу рисовала схему пути. Просто не знал, как и благодарить.

Придя туда, я сразу направился к декану. На этом факультете есть также картографическое отделение, куда он меня и направил. Доцент кафедры, женщина средних лет, обрисовала всю картину перевода, но сказала, что эти дела в ведении заместителя декана, которого не оказалось на месте и к которому пришлось ехать позже.

В результате поговорил и с ним. Зачисление может состояться только после сдачи академической разницы и только на второй курс (тогда как доцент кафедры говорила, что могут взять и на четвертый). Я написал заявление по поводу сдачи разницы. Это, как он сказал, одиннадцатое на тот момент заявление, среди которых, кстати, было уже одно от нашего бывшего курсанта, отчисленного с третьего курса.

В итоге мне сказали зайти в конце февраля и узнать насчет вакантных мест, которые должны освободиться после очередной сессии. Однако дело обстоит гораздо сложнее. Из военного училища меня никто не отпустит, это ясно. И все-таки я не считаю свои действия напрасными. Есть маленькая надежда. В феврале ожидается сессия Верховного Совета, на которой должны принять закон о всеобщей воинской обязанности, где, предположительно, будет пункт, в соответствии с которым в срок службы должны засчитываться любые 24 месяца, проведенные в форме, и не важно, в какой – солдатской или курсантской.

Логика такова, что отчисленные с третьего курса дослуживать в войсках не должны, их сразу домой надо отправлять. Впрочем, начальник училища таковых в последнее время придерживает, а это значит, что перевод в любой вуз до окончания учебного года состояться не может.

С другой стороны, торопить время – тоже не выход. И если мне в упрек можно поставить известное непостоянство, то ведь оно таковым перестает быть ввиду запоздалого осознания того, что мне действительно нужно.

Реальная проблема в другом – в существенной несвободе. Борьба с ней может увенчаться относительной победой только после увольнения из ВС. А это вопрос времени. Все же последующие мои действия, уверен, будут следствием хорошо обдуманного выбора. На худой конец, три года геофака в пединституте вполне обеспечат мне диплом о высшем образовании.

Состояние духа у меня бодрое, я бы даже сказал, боевое. Чего и вам всем желаю!

Юрий.

16 февраля 1991 г.

Как выясняется, в батальоне нашем ребят, выбравших училище как небанальную альтернативу армии, не так уж и мало. Служить они явно не хотят, и поэтому один из госэкзаменов планируют обязательно завалить. У меня тоже такое желание промелькнуло, но, зная ваше отношение к таким действиям, я, конечно, решил поскорее его побороть в себе. Так что не беспокойтесь, я по-прежнему нацелен на диплом. А дальше – трава не расти. Хотя, надо признаться, ярым пацифистом при любом раскладе стать мне вряд ли удастся. Хуже, если контракт попросят подписать до окончания училища. Тут уж, понятно, шансов никаких: я ведь его однозначно не подпишу, и меня мгновенно вычислят и нейтрализуют еще до всяких экзаменов.

Не знаю, к лучшему ли всё, что ни делается, но пусть всё идёт своим чередом. Главное, я точно знаю теперь, что мне нужно.

В роте у нас появилась гремучая смесь – «кусок-мамалыжник» (прапорщик-молдаванин), которого я отчего-то страшно невзлюбил, даже обозвал один раз, был повод. А он возьми и ротному пожалуйся. Наш майор мне как пацану выговаривал, правда, в очень деликатной форме, что, дескать, так нельзя, Юрий Сергеевич, никак нельзя, потому что он же – прапорщик! А тот, словно собака побитая, стоял в сторонке и глазками своими масляными сверкал. Фу, пакость!

Мама, выписала ли ты Бердяева? Большая просьба – заказать эту книгу, очень мне хочется ее заполучить. Жалею, что не взял денег с собой побольше, сейчас много хороших книг продается в городе, иной раз даже руки дрожат.

И еще: нельзя ли в нашем почтовом отделении подписаться на «Вопросы философии» на текущий год? Всё дело в том, что к этому журналу выходит приложение, в котором печатают сочинения многих известных философов конца XIX – начала ХХ века. Может быть, хотя бы на полгода есть возможность подписаться. Узнай, пожалуйста. И в книжных магазинах (я имею в виду, и у бабушки тоже) нельзя ли подписаться на какие-нибудь философские издания? Сам недавно приобрел том сочинений П.Я. Чаадаева, читаю его «Философические письма».

С марта месяца нам должны повысить денежное довольствие. А сейчас только лапшу на уши вешают.

Юрий.

11 марта 1991 г.

Жаловаться вроде бы не на что, всё слава богу. Правда, теперь я должен серьезно думать об устройстве собственной жизни. В этом смысле (переоценки ценностей) как нельзя кстати пришлись «Афоризмы житейской мудрости» Артура Шопенгауэра, приобретенные мной в «Книжной лавке писателей» на Невском. Известный немец цитирует великого Аристотеля: «Мудрец должен искать не наслаждений, а отсутствия страданий». Однако просто согласиться с этим афоризмом было бы мало. Поэтому, не пускаясь далее в дебри философских размышлений (так как заранее знаю, что вам они скажут столь же мало волнительного, сколь и обязательного), хочу поделиться некоторыми практическими выводами.

1. Я совершенно согласен с вами в том, что не закончить начатое образование было бы слишком опрометчиво, если не глупо.

2. Согласен и с тем, что придется пожертвовать временем и поехать служить по распределению – и уже там, на месте принимать какие-то решения. Этот вывод с логической необходимостью вытекает из первого.

3. Моей главной задачей после этого станет по возможности скорейшее увольнение из ВС – процедура нелегкая, но, в известном смысле, приятная и обнадеживающая.

4. Однако за всеми этими выводами стоит один главный – о необходимости поиска и обретения самого себя, своего «я».

Очень жаль, что вы меня не вполне понимаете. Такое непонимание может зайти слишком далеко, чего бы мне меньше всего хотелось. Вас смущает моя самостоятельность в принятии столь нелогичных (непрактичных), на первый взгляд, решений. Но ведь, в сущности, надо было бы задуматься над тем, что мной в действительности движет. А мой выбор абсолютно не случаен. Иначе говоря, и он должен заслуживать если не полного понимания, то хотя бы маломальского доверия и уважения.

Не знаю, что еще нужно сделать, чтобы уверить вас в моей личной правоте. Именно личной, поскольку я могу быть неправ с какой угодно внешней, посторонней или чужой точки зрения. Да, я, возможно, в чем-то осложняю себе жизнь, действую поспешно, поступаю неправильно, но я так же хорошо это понимаю, как и вы. Следовательно, дело совсем не в этом. Кажется, старик Шопенгауэр и здесь позаботился о нас, приведя весьма меткую цитату из Ювенала: «Трудно выказать свои добродетели для тех, кто стеснен домашними обстоятельствами».

Ну да ладно. Время все расставит на свои места, всех рассудит.

Ю.

24 марта 1991 г.

Приближается аттестация (с 16 апреля), которую обязательно нужно пройти с оценкой не ниже, чем «хорошо». Именно она будет определять результаты госэкзаменов, как нам объяснило командование, так что в этом залог успеха. Думаю, справлюсь как-нибудь.

Очень прошу собрать для меня еще одну посылку с супом в пакетах производства местного цикорного завода. Весьма обяжете, ибо в этих пакетах, по сути, и будет заключаться наше спасение. В столовых мы почти не питаемся, я имею в виду не только нашу курсантскую, но и городские. В одной из них не так давно в тарелке с борщом обнаружил битое стекло (по-моему, от стакана). После таких сюрпризов, разумеется, желание иметь дело с общепитом пропадает надолго. В эту же посылку прошу положить летнюю обувь, брюки и мою французскую футболку.

Что ни говори, а жизнь бьет ключом, и чаще по голове, как у нас тут принято выражаться. Но распорядок блюдется строгий: когда подадут, тогда и поедим; куда скажут, туда и пойдем; что прикажут, то и сделаем. Две отдушины – книги (библиотечные и покупные) и спортивные занятия (в училищном спортзале и в спорткомнате общежития), о чем я вам подробно и неоднократно писал.

В последнее время занимаемся каратэ-до втроем: Урюк, я и Жгучий из седьмой роты, причем Жгучий у нас за тренера, сяньшэна. Растяжку делаем жестокую, отрабатываем удары ногами и руками, каты разучиваем, а в конце проводим короткие спарринги. В общем, мало-помалу приобщаемся к боевому Востоку.

Ваня, значит, в педагогический надумал поступать, на филфак? Что ж, желаю ему, прежде всего, успешно сдать выпускные экзамены и от задуманного не отступать. О себе в этом отношении пока ничего определенного сказать не могу: рад бы в рай, да время еще нужно – крылья подсушить.

Всего вам доброго. Жду письма.

Юрий.

25 апреля 1991 г.

…К счастью ли, к сожалению ли, но последний учебный день в этом прекрасном учебном заведении, как и пресловутая четырехдневная аттестация, начавшаяся комплексным экзаменом по общевоинским уставам, слава отеческим богам, позади. В комиссию входило человек двадцать. Кроме одного генерала, все – полковники. Проверяли как курсантов, так и преподавателей. Моя итоговая оценка – «отлично», что одновременно и радует, и не радует.

Сессия начинается. Сегодня первый экзамен, который мне поставили «автоматом». Из трех оставшихся в расписании сдавать буду только один – по ТГО. До выпуска, шутка ли сказать, остается меньше двух месяцев, поэтому с нами уже провели ряд бесед, касающихся предстоящего распределения. Одна из них была у меня с двумя офицерами ГРУ, одетыми во всё цивильное. Я прямо им сказал, что не хочу служить в их уважаемом департаменте по той простой причине, что имею совершенно другие планы на жизнь. На этом и покончили.

В Москву, как я понял, служить поедут лишь те, у кого есть московская прописка. Недурно придумано! В очередной раз сбывается народная мудрость «Парижане не французы, москвичи – не русские». Мне прочат Московский военный округ. Если будет место, поеду в Голицыно, если нет, то поеду, вероятнее всего, в город невест – Иваново, в аэрофототопографический отряд. Оба варианта неплохие в том смысле, что от дома будет не так далеко. Ведь ни Средняя Азия, ни Забайкалье, ни Дальний Восток меня абсолютно не привлекают. Из центрального региона, как ни крути, увольняться проще.

Теперь по поводу твоего, мама, беспокойства в связи с моим странным поведением по отношению к Надежде. Ну, что сказать… Наверное, не стоит тебе так за нее переживать, сам я как-нибудь с ней разберусь. Ведь я тоже могу привести тысячи аргументов «за» и «против». Но уместнее, пожалуй, суммировать их все в один неотразимый афоризм: «Подкова бренчит, если в ней не хватает гвоздя». А если подкова и вовсе стихает (я позволю себе продолжить эту мысль), то возможны два варианта: либо она слетела, либо лошадь остановилась.

В том-то и дело, что в практическом смысле философия вряд ли кого-то учит заранее, она не может отвести от всех ошибок в жизни, от того, что мы условно именуем судьбой (с негативным, если не трагическим оттенком). Нет, я не желаю себе счастья в том смысле, в котором ты представляешь его, мама. Повторяю, что здесь нет и не может быть никаких готовых рецептов. В конце концов, если даже подкова бренчит, вопрос о гвозде все равно рано или поздно решится, причем не исключено, что как раз на переправе.

«Ты молод и желаешь ребенка и брака. Но я спрашиваю тебя: настолько ли ты человек, чтобы иметь право желать ребенка? Победитель ли ты, преодолел ли ты себя самого, повелитель ли чувств, господин ли своих добродетелей?..

Брак – так называю я волю двух создать одного, который больше создавших его. Глубокое уважение друг перед другом называю я браком, как перед хотящими одной и той же воли. Но то, что называют браком многое множество, эти лишние, – ах, как назову я его?

Ах, эта бедность души вдвоем! Ах, эта грязь души вдвоем! Ах, это жалкое довольство собою вдвоем!

Не смейтесь над этими браками! У какого ребенка нет оснований плакать из-за своих родителей?

Достойным казался мне этот человек и созревшим для смысла земли, но когда я увидел его жену, земля показалась мне домом для умалишенных…

Много коротких безумств – это называется у вас любовью. И ваш брак, как одна длинная глупость, кладет конец многим коротким безумствам».

Это Ницше.

На этой философской ноте разрешите откланяться.

Юрий.

P. S. Как прошло анкетирование у нашего выпускника? Пусть танцует – книгу по кунг-фу, которую он просил, я купил. Стиль винг чун, к его вящей радости, в ней тоже представлен.

16 мая 1991 г.

Сессия у нас заканчивается. В этой связи расскажу об одном любопытном, на мой взгляд, моменте.

Давно уже на кафедре марксизма-ленинизма предложили итоговые рефераты написать по научному социализму. Я выбрал сугубо философскую тему – так сказать, о войне и мире в эсхатологическом ключе. Ориентируясь на форму платоновских диалогов, написал его в виде переписки двух приятелей, один из которых курсант, а другой – гражданский студент. За основу взял «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории…» Владимира Соловьева. По-моему, оригинально получилось.

Преподаватели, думаю, не ожидали. А может, и наоборот – после всех моих принципиальных споров с ними о значении ключевых фигур в истории нашей страны ХХ века. Помнится, особенно горячим он получился в связи с фигурами Маркса и Ленина. Наш подполковник явно не предполагал, что для него будут предложены аргументы с опорой на труды С.Н. Булгакова («Карл Маркс как религиозный тип (его отношение к религии человекобожия Л. Фейербаха)») или Н.А. Бердяева («Истоки и смысл русского коммунизма»). Скучно мне было в очередной раз слушать однобокое освещение исторических вопросов, вот и решил размяться, а заодно и наших поразвлечь. Спорили страстно, так что многих задело, и препод наш если и не признал собственного поражения, то определенно победителем признан не был. В результате, надо отдать должное, оценка за реферат стала экзаменационной.

Завтра последний экзамен, и завтра же в ночь уезжаем в Боровичи. Возвращаемся 26 мая и незамедлительно приступаем к подготовке к первому госэкзамену по специальности (картографии). Взвод заранее разбили на две половины, я попал во вторую группу, буду заходить девятым. Затем сдаем педагогику и психологию, которая заменила научный коммунизм, затем топогеодезическое обеспечение войск, ну и в конце, 15 июня, общевоинские уставы. 18-го состоится заседание ГЭК, а 21-го – выпуск: вручение дипломов, получение необходимых документов, всех комплектов офицерской формы. Это время будет не менее ответственным, чем время самих экзаменов.

Конечно, сразу после вручения диплома рапорт об увольнении подавать глупо, все равно придется ехать в часть и уже там затевать нелегкий процесс увольнения. Хотя, чего греха таить, желание огромно. Жаль год терять на эту бессмыслицу. Как было бы здорово в Московский университет поступить в текущем году! Впрочем, и на будущий не загадываю, но очень надеюсь.

Уму непостижимо – что это за решение жизненной задачи, когда, став офицером СА, этим, собственно, ты и заканчиваешь. Здесь, по существу, всё наперед известно, даже подробности офицерского быта легко себе представить. Но меня такая перспектива крайне удручает. Мне бы очень хотелось получить второе образование и преподавать в высших учебных заведениях, скажем, ту же философию. Лучшей доли вообразить для себя пока не могу. Но что там будет, как всё сложится – кому сие ведомо… Темна вода во облацех воздушных.

Несколько человек, как я писал, вообще не хотят госы сдавать. Один такой из седьмой роты на геодезиста учился. Отец его преподает в Институте иностранных языков им. Мориса Тореза, отличный переводчик. Ясно, что сыну никакая армия не нужна, а теперь и диплом не нужен. Как я его понимаю!

Юрий.

2 июня 1991 г.

За последнее время от вас что-то никаких вестей нет, прямо ничегошеньки. Даже не знаю, как там Ванька школу закончил.

А нас вчера госкомиссии представляли, после чего мы сдавали первый экзамен – картографию. Получил «отлично», что само по себе приятно.

Форму нам планируют выдать сразу после сдачи последнего экзамена, а 18–19-го – переодеть в офицерскую парадку.

Когда папа собирается приехать? Желательно бы не позднее 19-го, с таким расчетом, что в Ленинграде придется задержаться на несколько дней. И получится ли у Вани ко мне вырваться (ведь экзамены мы с ним параллельно сдаем, предполагаю, что день в день)? Если получится, такие экскурсии для него организую, что закачаешься! Мы тут недавно с Вещим Олегом в Пушкин ездили: гуляли по парку, Императорский Царскосельский лицей посещали, фотографировались…

Прежде я как-то не особенно выделял Вещего, а теперь вот думаю, что хороших людей тоже, бывает, не сразу по достоинству оценишь. Между тем именно ему я обязан почти всей своей фотохроникой курсантской жизни. Не знаю почему, но он всегда с каким-то неподдельным интересом ко мне относился. В общем, я ему очень благодарен. Из таких, как Олег, честных, спокойных, покладистых ребят, наверное, и выходят самые ценные кадры для Топографической службы. Кстати, его отец тоже военный топограф, в Сибири служит. Вот и сын по распределению в Партизанск едет и ни о каком увольнении из ВС не помышляет. Что само по себе замечательно, ибо каждому свое.

До скорого!

Юрий.

Эпилог

20 июня 1991 года в одном из залов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи, расположенного на территории Кронверка Петропавловской крепости, Юрий Курганов получил диплом об окончании военно-топографического училища по специальности «командная тактическая картография» с присвоением квалификации «инженер-картограф». Это были темно-синие корочки с вложенной в них выпиской из зачетной ведомости, в которой, как ни странно, не все ключевые оценки оказались отличными…

Примерно за неделю до этого дня, сразу после завтрака, когда 84-й взвод чеканил шаг по плацу, направляясь сдавать третий государственный экзамен, Курганова срочно вызвали к командиру батальона. Папа Гиппопотам встретил курсанта чернее тучи и сходу заговорил о дошедших до него угрожающих слухах о том, что, дескать, Курганов не хочет служить в армии и намерен сегодня же завалить очередной экзамен.

Что Юрий мог на это ответить? Только то, что заваливать экзамен он вроде бы не собирается, а остальное – его личное дело.

После ряда тяжеловесных и раздраженных тирад (видимо, поняв, что они мало что изменят) толстолицый полковник свирепо рявкнул:

– Ладно, можете идти!

И Юрий стремительно вышел.

В тот момент особенно неприятным для него было чувство окончательной уверенности в том, что среди ближайших однокурсников есть человек, который все эти годы был страстным и неуемным «барабанщиком». Обо всех внутренних делах, обо всех подслушанных разговорах Хмель и остальная заинтересованная офицерская братия узнавала с точностью регулярных «радиопередач». И вот теперь Курганов окончательно убедился в правоте своих подозрений. Поэтому настроение курсанта стало еще более скверным.

Придя на экзамен по ТГО, он вытянул билет, который был ему хорошо знаком. Ответ Курганова был уверенным. Но принимающий слушал его крайне неохотно, глядя куда-то в сторону и не задав при этом ни одного вопроса.

Объявленная итоговая оценка очень больно ударила по самолюбию Юрия. Ему поставили «хорошо» за отличный ответ, в то время как «отлично» в ряде случаев получили даже те, кто этого едва ли заслуживал. Безапелляционная предвзятость пробудила в его душе доселе незнакомое чувство открытого презрения и даже ненависти.

К последнему экзамену он уже не готовился.

Правда, Курганову повезло – достался не самый каверзный билет. И финальный ответ на тему «Распорядок дня» прозвучал из его уст как откровенная насмешка над «системой», так и не ставшей для него родной. Морально он был готов и к неудовлетворительной оценке, но экзаменаторы почему-то поставили ему «хорошо».

После шумного празднования выпускного в одном из уютных ресторанчиков Ленинграда 84-й взвод разъехался – сначала в отпуска, по домам, а потом во все концы необъятной родины.

Месяц спустя лейтенант Курганов сидел в одном из рабочих кабинетов в своей части – топогеодезическом отряде, расквартированном в центре города Иванова, и писал последнее «служивое» письмо домой.

19 августа 1991 г.

«Правящая верхушка Союза взбунтовалась. Или, напротив, успокоилась – мы ничего толком об этом не знаем. Но явные перемены и там, и здесь – налицо. После создания Временного чрезвычайного комитета нам объявили надлежащую степень боевой готовности и перевели на казарменное положение.

Пишу вам это письмо с единственной целью – чтобы вы были достаточно осведомлены относительно меня в это тревожное время. Не знаю, когда теперь представится возможность приехать домой на выходной, но, надеюсь, что вся эта чехарда продлится недолго. А пока и скучно, и грустно, и бессмысленно пусто, так что отчаяться можно в любую минуту. Но мы еще держимся. Я, например, читаю сейчас Томаса Гоббса, его «Левиафан»: «Когда в войне (внешней или внутренней) враги одержали решительную победу, так что подданные не находят больше никакой защиты в своей лояльности (ибо военные силы государства покинули поле сражения), тогда государство распадается, и каждый человек волен защищать себя теми средствами, какие ему подскажет собственное разумение»…

Вчера, аккурат в очередную годовщину крестин, поданный мной на прошлой неделе рапорт попал к командиру части. В тот же день я был вызван к нему на прием.

Здоровенный полковник еще раз прочел рапорт, задал несколько интересных вопросов, вроде «А почему раньше не ушел?» или «А ты думаешь, отсюда уйти легче?», и довольно спокойно заговорил о том, что четких указаний по поводу увольнения из армии пока нет, но в его обязанность входит в семидневный срок дать рапорту ход, то есть направить в Москву, в Военно-топографическое управление, куда мы ездили представляться. Потом из управления должен приехать полковник Жаворонков и провести со мной (точнее, с нами, так как рапорт написал еще один парень из нашего выпуска) самую задушевную беседу. И только после этого, в случае, если наше прошение удовлетворят, дела передадут в кадры. Вся процедура, по моим подсчетам, займет не меньше полугода. Буду стоять на своем. Пути назад отрезаны, мосты сожжены. Ждать увольнения с выходным пособием неопределенное время я не хочу. Пусть влепят служебное несоответствие, душу отведут – мне все равно!

А пока мы с Железным готовимся к сентябрьской встрече студентов-пятикурсников Московского института инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии. Они на итоговые сборы должны приехать, ну и нас, молодых летёх, назначили к ним командирами взводов: будем занятия разные проводить, а в самом конце и на учениях повоюем. Всё как у людей.

На прошлые выходные ко мне приезжала Надежда. Знакомил ее с городом первого Совета (рабочих депутатов), цитаделью революционного российского пролетариата. Уехала она утром в понедельник. Клятвенно обещал ей на неделе позвонить.

Юрий».

Прошло еще какое-то время. И вот в один из сумрачных осенних вечеров Курганов вошел в свою съемную квартиру на Полевом проезде.

Эту двушку на втором этаже вполне добротной хрущевки первоначально сдала ему (на пару с Железным Дровосеком, к осени уже переехавшим на другую квартиру) одна пьющая женщина, обитающая у сожителя и ждущая возвращения из тюрьмы своего любимого сына. Как оказалось, снять жилье в Иванове, буквально наводненном студентами, не так-то просто. Поэтому молодые офицеры были рады и этому варианту. А теперь Юрий и вовсе остался один…

Он переоделся, умылся, поужинал и поспешил засесть за чтение недавно обнаруженной им в тумбочке потертой книги в темно-зеленом переплете – Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита».

Эта вещь стала для него откровением. Ничего похожего читать Юрию прежде не доводилось. С первых же строк роман поражал его своей очевидной, но неизъяснимой гениальностью…

В какие-то моменты Курганову становилось жутко, и он останавливался, отрывая глаза от страниц, клал книгу на стол, вставал и, что-то тихо и ритмически нашептывая, подолгу смотрел в наполовину занавешенное окно… Потом, в очередной раз подойдя к висящему на спинке стула кителю, достал из внутреннего кармана партийный билет, бросил его рядом с книгой – прямо на ленту свежих, ярко-оранжевых продовольственных талонов, сел за стол, взял в руки свою алую книжицу, раскрыл на самой последней странице и медленно и аккуратно написал:

«Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова вовеки, и Царству Его не будет конца».

(обратно)

Евгений МАРКОВСКИЙ и Иван МАРКОВСКИЙ. Отцовское наставление

Цикл рассказов (продолжение)

Священная корова

А тёлка Муня, которую мы обрели с участием председателя ООО Моисеевича (царство ему небесное), стала хорошей коровой. Она была добрая, спокойная и давала много молока – до тридцати литров в день. Муня поила молоком всё побережье. Люди с нашей и с соседних баз отдыха шли к нам и просили продать молочка, особенно просили те, у которых были маленькие дети. Корова была только на нашей базе, и с Муней все старались сфотографироваться. Молоко у Муни было жирное, вкусное. Муниным навозом, скопившимся за зиму, удобрялся наш песчаный огород, на который папа отправлял нас «на бобыли», как он ещё говорил: «К неумственному труду на очищение и покаяние». На бобыли, на очищение и покаяние идти было неохота. Но папа, кажется, прав, что нельзя зациклить производства лучше, чем зациклена корова.

Я уже несколько раз слышал и читал, как люди произносят и пишут слова «священная корова», в насмешку над чем-то или над кем-то.

Может, кому-то это и смешно… Но моё детство прошло около коровы. Мама, закончив кормить меня грудью, передала меня из города к папе на базу, где были зелёный бор, Обское море, чистый воздух и коровье молоко, и зимой, когда мы оставались с папой на базе только вдвоём, моей самой большой дорогой была тропинка, протоптанная в снегу от дома до хлева; да и больше никаких дорог не было, только заячьи тропы да следы лис и белок, коз, лосей… И, может, потому, что я видел корову чаще, чем людей, не издалека, а вблизи: не по телевизору в мультиках, не на рекламных пакетах с молоком, а рядом, живую… Но когда я читаю или слышу, как учёные люди умничают, произнося «священная корова» в насмешку, мне это режет слух и становится неприятно… Я ещё не могу объяснить в себе всего этого неприятного, но мне кажется, эти умные дяди и тёти чего-то не понимают, играясь «священной коровой», как умной фразой…

Во всяком случае, наша Муня и по своей внешности и по судьбе была похожа на святую корову. Она была добрая, кроткая, и могла запросто, заодно со своим бычком лизнуть и меня, перенося свой шершавый длинный язык с его мордашки на мое лицо.

Муня прожила у нас три года. Но однажды весной 9 мая, в день нашей Великой Победы, папа выпустил Муню с базы пощипать травки и свежих, уже налившихся соком осиновых веточек.

Папа потом говорил, что чуял нутром: не надо было выпускать. По бору, вокруг базы, везде стреляли: в лесу было, как на войне… А соседнюю базу вообще «оккупировали» ребята, открыто ходившие с ружейными стволами, на которых рукоятки были сделаны, как у пистолета… Но и жить тоже надо было. А Муня вот-вот должна была отелиться. Уже не со дня на день, а с часу на час… Вслед за папой я прикладывал руку на её бок и чувствовал, как там, в Муне, уже вовсю шевелится телёночек. И папа отпустил Муню пощипать свежей, уже пробивающейся травки, подкормить витаминами, минералами находящегося в её теле телёночка.

Муня не торопясь, спокойно пошла, даже как бы с неохотой, оборачиваясь и глядя на нас с папой… но обратно домой не вернулась, ни в этот день, ни на следующий…

– Может, отелилась где в лесу и выйдет уже с телком, – успокаивал меня папа.

Папа целый месяц искал Мунины следы по бору, но находил только старые, прошлого года, свежих следов нигде не было… Но был ему голос, что он встретится со своей коровой осенью, и папа прекратил поиски Муни. Голос был в начале лета, а осенью, оставшись один на базе, папа взял корзину и пошёл с ней за ворота базы порезать по пням опят. Идёт он туда, где больше берёз и берёзовых пней, идёт себе от пня к пню, от берёзы к берёзе, срезает ножом грибы, думает о чём-то своём – и вдруг видит перед собой валяющуюся на земле шкуру тёмного цвета, а рядом огрызенную грызунами голову нашей коровы Муни. Вот так папа и встретился с ней осенью, как говорил ему голос.

И сидя на уроке в школе, слушая про отглагольные прилагательные, союзы и частицы, глядя в окно, в которое бьёт весеннее солнце, я вспоминал базу и нашу последнюю корову Муню…

После Муни папа больше коров не заводил. Он сказал, что среди людей развелось слишком много шакалов, и эту свору нам не прокормить… Может, нехорошо так говорить о людях, но и папу тоже можно понять: из двенадцати коров и быков, что мы держали на базе, половину у нас тайно убили люди, не заплатив нам ни копейки. Караканский бор всё больше наводнялся именно такими людьми, которые убивали не только всё съедобное, но и всё живое…

И наш скотный сарай, где когда-то была жизнь, начал зарастать крапивой и сделался обиталищем ужей, мышей и гадюк…

«Да, – сказал папа, – когда из жизни вытесняются высшие животные, их место занимают низшие. Это же происходит и среди людей, сынок».

***

Уже учась в школе, я рассказывал ребятам про свою жизнь на базе, про моего друга Шмоню, который по-настоящему спас меня от разъярённого быка Буяна, рассказывал про нашего проказника кота Тишку и другие весёлые истории. Эти истории я записал на бумаге и даже получил приз: попал на губернаторскую елку, организованную для одарённых детей и их родителей. Да, получать призы и подарки на губернаторской ёлке приятно. Приятно и рассказывать свои истории в кругу друзей. Но вот писать… Вроде помнишь всё так ясно и видишь так живо! А возьмёшься за ручку, задумаешься, и вся живость куда-то исчезает и неизвестно куда уходит даже твоя недавняя весёлость. Да и сам ты, недавний весёлый рассказчик, уже не тот…

…много

переменилось в жизни для меня,

И сам, покорный общему закону,

Переменился я.

И мой грозный папа, на которого я когда-то смотрел снизу вверх, оказался уже где-то внизу, и теперь я смотрю на него сверху вниз, потому что стал выше папы на голову. Но попробуйте убедить его в этом: «Не выше, а длиннее, – говорит он. – Когда станешь выше, я тебе об этом скажу».

Хотя как он это измерит?..

На мои же муки творчества, муки пера папа только улыбается:

«Пустое дело. Ну, а если тянет —

Пиши про рожь, но больше про кобыл…».

Про кобыл

Кобыла у нас на базе тоже была. Звали её Люська. Она гуляла по бору зимой с лосями. Папа пойдёт на лыжах по её следам, петляет, петляет… А в конце видит такую картину: на скрытой в глуши бора полянке пасётся наша Люська, а вокруг неё три-четыре лося. Выбивают они из-под снега копытами траву и выщипывают губами. Полюбуется папа на эту идеалистическую картину и возвращается спокойный на базу – жива кобыла, при стаде…

Сегодня в это трудно поверить, но, когда я был маленький, лоси гуляли у нас прямо по базе и за домиком, прячась от ветра, устраивали себе лежбище. Но пришли другие времена и другие люди… Лосей в бору побили, и кобыле Люське уже не с кем стало пастись. А однажды папа привязал Люську на лужке на длинную верёвку, чтобы она от базы далеко не уходила. С Люськой был её жеребёнок, родившийся в марте. Мы звали его Рыжий, потому что он был рыже-золотистого цвета. За лето жеребёнок подрос, и я всегда кормил его хлебом с ладони. Жеребенок осторожно брал хлеб губами. Губы у Рыжего были мягкие-мягкие… И я мечтал, что буду скакать на нём верхом. И Рыжий будет мой конь-огонь.

Но однажды пришёл папа на лужок забрать кобылу Люську с её Рыжим, а кобылы там не было. Верёвка была обрезана ножом. Люську потом папа нашёл, но жеребёнку люди уже отрезали голову… Так я на Рыжем и не проскакал.

Всё меняется

Не стало на базе и добрейшего псишки Вовчика: злобный питбультерьер, привезённый на базу одним человеком, вырвал безобидному Вовчику трахею. Папа тогда сказал нам, что старый Вовчик ушёл в лес умирать. И только потом, много позже сказал нам правду, отчего умер Вовчик.

Нет больше на базе и моего друга и спасителя Шмони. После того как я уехал в город учиться в школе, Шмоне играть было не с кем. И он, видимо, от скуки, увязался за сторожем с соседней базы, проезжавшем мимо на тракторе, и ушёл за трактором в деревню. В деревне сторож пошёл по своим знакомым, а наш Шмоня – бродить по селу…

Позже сторож признался папе, что Шмоня увязался за ним в деревню Завьялово и там пропал… Но прошёл на момент его признания уже не один месяц, и где, в каком дворе нужно было искать Шмоню… Папа, приезжая в Завьялово, постоянно оглядывался, но нигде Шмоню не видел.

Но со Шмоней мы всё же встретились. В тот день мы все – папа, мама и я – уезжали в город и стояли у магазина в ожидании автобуса. И идёт по дороге рыжий большой пёс.

– Это же Шмоня! – говорит папа. – Шмоня! Шмоня!

Это действительно был друг моего детства и мой спаситель Шмоня. Но какой-то уже другой… Он спокойно сошёл с дороги, подошёл к папе. Подпрыгнув, встал на задние лапы, а передние положил папе на грудь и, заглядывая в глаза, вилял хвостом. Мол, узнаю, здорово, хозяин… Но… в этот момент из магазина вышла женщина с полной сумкой, и Шмоня, спрыгнув с папиной груди на землю, тут же пошёл за ней, принюхиваясь к её сумке.

– Шмоня… Шмоня!.. – звал я. Он остановился, посмотрел на нас, повиливая хвостом словно в раздумье, и снова пошёл по дороге за женщиной с сумкой.

– Всё… Шмоня стал бомжом, – сказал папа.

Подошёл автобус, и мы сели. Нам надо было ехать в город. А из города наш путь лежал в Москву и дальше, на Украину… Я сидел, глядя в окно, и мне было грустно-грустно…

Потом папа сказал, что «видел, кажется, нашего Шмоню» за одними воротами на цепи. Но выяснять отношения с хозяином и предъявлять свои права не пошёл: «Поздно… Шмоня уже другой… Да, такая штука жизнь, сынок. Кончается наше детство, и нам, людям, как и собакам, становится скучен и дом наш, и двор наш, и мы рвёмся в другую, свободную, новую жизнь. А другая, новая жизнь вдруг садит нас на цепь или в клетку… Но ты помни: Шмоня спас тебя».

Я помню… Но вглядываясь в эту жизнь, с грустью замечаю, что в ней нет постоянства.

Не сетуйте: таков судьбы закон;

Вращается весь мир вкруг человека, —

Ужель один недвижим будет он?

Но всё же мне грустно, что я потерял так много друзей. Может, я сам был Шмоне не до конца верен. А может, так уходит моё детство?..

Отцовское наставление

Да, моя жизнь и жизнь вокруг меня заметно меняется. Даже село Факел Революции, где были воровски убиты наша весёлая корова Зорька и её сын Буяша, говорят, переименовывается из Факела Революции – в Красный факел или просто в Факел. Я – к папе, что он на это скажет. И он рассказал мне одну историю.

Когда мой папа был ещё молодой (всего года на два-три старше меня сегодняшнего – значит, ему было тогда лет 18–19), оказался он в Калужской области, в городе Козельске. Представляете, в том самом «злом городе», о котором нам ещё недавно на уроке истории рассказывали. И мой папа ходил по этому городу!

Но может, кто-то не знает, почему этот город оказался в русской истории знаменит и назывался «злым»? А известен Козельск тем, что во время татарского нашествия татары долго не могли его взять… А взяв, назвали его «злым городом» и сожгли дотла. И вот мой папа идёт по этому «злому городу», некогда превращённому в пепел…

Но ничего, как сказал папа, в этом городе Козельске с виду старинного и значительного не было. Единственная круглая водонапорная башня на вокзале, выложенная из кирпича, напоминала собой каменную древность. А так совершенно ничем не примечательный заштатный районный городишко. Дома в один-два этажа, по большей части из бруса, уже от времени почерневшего… Тротуары, тоже деревянные, то спускаются, то поднимаются по неровным бугристым улочкам… В общем, с виду ничего значительного. Хотя город не менее «злой», чем во времена татарского нашествия (папа улыбается): в козельских лесах (в бытность там папы) было скрыто «ракетное кольцо вокруг Москвы» и в небо смотрели не только кроны деревьев…

Но примечательным и более интересным, по мнению папы, в том месте было не ракетное кольцо, а деревня рядом со «злым городом». Называлась та деревня Дешёвки. И один учитель из Козельска рассказал папе не то легенду, не то настоящую историю про Дешёвки. Будто эти Дешёвки на ту пору, когда татары напали на Козельск, были слободой города Козельска. И пока козельчане отчаянно дрались за свой город, отбиваясь с городских стен от татар, слободские предали их: показали татарам подземный проход под стеной в город. Татары ворвались через него в городище и предали Козельск смерти и огню, назвав его «злым». Но завоеватели ушли. Ведь завоеватели всегда приходят и уходят, а народ остаётся. И народ снова отстроил Козельск. А ту слободу, то место, откуда Козельск предали, назвали Дешёвками.

И Дешёвки эти были и назывались так, когда в Козельске был ещё мой папа в свои восемнадцать-девятнадцать лет.

И эти Дешёвки и населяющие их дешевчане не один раз уже били челобитную царям, чтобы те сняли с них столь позорное название, за давностью себя изжившее, своё значение утратившее: ибо давно уже нет тех, предавших… Но царь отвечал дешевчанам: «Народ назвал, и носите, пока в памяти народной не изгладится». Так, со слов учителя, рассказавшего эту историю папе, отвечали Дешёвкам цари…

«И тогда я, комсомолец, выслушав рассказ того учителя, зауважал наших поруганных, свергнутых царей и впервые подумал о них не так, как нам велено о них было думать, что все цари – только тираны и сатрапы… Нет, не только… хотя и царь – “он человек, им властвует мгновенье”», – сказал папа, заканчивая о царях словами Пушкина.

– А почему про эти Дешёвки нам ничего не рассказывали на уроке истории и про них ничего нет в учебнике? – спросил я.

– Не знаю, сын мой. Об этом бы надо спросить тех, кто пишет учебники… Посещают ли они те исторические места, о которых пишут…Да может, тех Дешёвок уже и нет больше, может, советская власть, не любившая царей, под корень вырубившая их род и перечеркнувшая всю связанную с ними историю России, помогла стереться и Дешёвкам из народной памяти; переименовала Дешёвки в какой-нибудь «Путь Ленина», как наша новая демократическая власть пытается переименовать на наших с тобой глазах Факел Революции в более безобидный Факел. Во всяком случае, в то моё пребывание в Козельске и его окрестностях такие разговоры о переименовании Дешёвок ходили, и дешевчане будто уже били челом в советский Кремль, и председатель тогдашнего кремлёвского президиума Подгорный им уже обещал….

Только, сын мой, когда народ быстро отказывается от своей истории, даже от плохой своей истории, не изживая её моральными усилиями духа, а лишь без конца ретушируя, переименовывая свою историю, перетягивая её поверхность, как перетягивают сегодня свои лица дряхлеющие театральные красавицы и красавцы, а за ними и все прочие, то у такого народа, села или красавца не будет не только истории, но даже своего лица. А без лица, как известно, нет даже и подлеца. И в таком народе всякая разжиженность духа и тела начинает называться, например, словом гламурность. Какая поэтичность, сын мой!..

Но пядь русской земли всё же пусть остаётся пядью, а распутная женщина (и прочая гламурность) называется ……, хотя бы той же дешёвкой. Но не подумай, что это образуется как-то само собой. На этом надо стоять и не пятиться. И прими на этом стоянии-самостоянии моё отцовское благословление-наставление.

Ибо чтобы стоять и не пятиться, у человека в душе должна быть эта самая пядь, которую ты ни при каких условиях врагу не отдашь. И чтобы эта пядь в тебе сложилась, укрепилась и ни на что не разменялась, собери вокруг себя для начала все существующие на эту тему моральные, этические кодексы – от «золотых стихов Пифагора» до пресловутого «морального кодекса строителей коммунизма», можешь даже начать с «Книги мертвых», и до самых последних, какие только есть…

Приложи к этим кодексам всякие исторические примеры, и как будто сам ты во всех этих исторических примерах участвовал – и стоял насмерть на стенах города Козельска, и был дешёвкой… Помогал растелиться корове Зорьке телёночком и тайно в кустах за скотным двором Факела Революции убивал нашу корову, а в кустах у реки – быка Буяшу… Закаляй, закладывай и сверяй на этом свою пядь, свой дух, занимай своё твёрдое место. Не спеши с пядью. Но и старайся встать за неё вовремя. Ибо на помощь к униженной, попранной, поруганной правде надо прийти первым, на второго уже падает подозрение… И когда ты перечитаешь кодексы всех народов и времён, то, надеюсь, обратишь внимание на то, что все более-менее серьёзные кодексы – кем бы и когда они ни были написаны – подразумевают одного и того же человека – человека чести. Суть всех достойных кодексов, сын мой, это честь, она же пядь. И как говорили наши деды: «береги честь смолоду».

И когда погрузишься ты в разные скитания и искания духа, то тебе будет попадаться и предлагаться множество техник, методик – от обычной эстрадной блевотины, наподобие судорожно визжащих, беснующихся «тараканов», до более утончённой падали… вспоминай тогда дятла и ту свиную тушу, которую я завёз нашим псам из-за моря… И помни: падаль, попавшая в душу, куда страшнее, чем падаль, угодившая в желудок.

Я же хочу поделиться с тобой своей методой. Когда я прошёл уже много дорог, прошёл путь города и Господь направил меня проходить путь леса (ведь все мы здесь на земле проходим какое-то послушание, только бездумные рвутся к бессмысленной свободе), завел я в лесу корову и даже не одну… И заметил я, сын мой, вот что. Когда я много занимаюсь коровами, только коровами, то и душа моя словно начинает покрываться навозом, грубеет, и из неё даже начинает вырывается на этих же коров мат, как у профессионального деревенского пастуха… И тогда я брал в руки какой-нибудь возвышенный кодекс и читал его. Но когда я отдалялся от коровы и всё глубже уходил в свои возвышенные мысли, то тогда, наоборот, корова моя начинала покрываться навозом, в сарае не убрано, нет свежей подстилки… Да и возвышенная мысль моя становилась всё более бесплодна… и переходила в душевную тоску и смуту. Тогда брал я навозную лопату и восстанавливал гармонию…

Может, эта метода когда-нибудь пригодится тебе.

Так мой отец закончил свой рассказ о Дешёвках и своё отцовское наставление. А я заканчиваю свою «Песню о корове» и перехожу к следующему чуду.

Кот Тишка

(или как мой папа усомнился в эволюционной теории Дарвина)

К нам из соседней базы института катализа принесли осенью рыжего котёнка и попросили взять на зиму, потому что на ту пору у института не было на базе своего зимнего сторожевого домика и кое-какие ценности на зиму они доверяли папе. Папа принял котёнка и поставил, как он говорил, на довольствие. Наевшись, рыжий котёнок лег на спину и начал гнуть разные кренделя своими лапками:

– Ну, ты прямо, этот… Титомир Богданов: «Делай как я!» – сказал весело папа.

Конечно, мой папа всё перепутал: того эстрадного кумира, что, выходя на эстраду, выворачивал руки и ноги и говорил: «Делай как я…», которому ещё принадлежат слова: «Пипл схавает…» – звали не Титомир Богданов, а Богдан Титомир. Но, как папу не поправляли мои старшие братья, говоря, что Богдан Титомир, а не Титомир Богданов, всё было бесполезно. «Как на язык просится, так и произносится», – смеялся отец. И наш рыжий котёнок сначала был Титомиром Богдановым, а потом я стал звать его просто Тишка. Так и утвердилось его имя. Рождение своё Тишка получил в селе с татарским названием Маюрово, воспитание и образование – в институте катализа, «ну, а столовается у нас», – так шутил папа, представляя Тишку отдыхающим.

За зиму наш котёнок Тишка вырос и стал большим котом. Большим и ленивым как, впрочем, почти все коты, о которых есть народные поговорки, обращённые к ленивым мужчинам: «Лежишь как кот…», «Хватит лежать да себя лизать…». Все, кто держал дома котов, знает эту их особенность – полёживать да себя облизывать. Так и наш Тишка: накушается, развалится где-нибудь на солнышке и занимается весь день этой своей туалетной процедурой…

Мало того что Тишка постоловается у нас, так пойдёт ещё на базу института по старой дружбе, накушается там и лежит себе на песочке, как на пляже, между нашей базой и базой института. Летом это стало его излюбленным местом: наестся на двух базах и «на пляжу полежу да полежу!..» Лежит себе, под солнцем лениво ворочается, нежится… С одной стороны – тень от кустов около Тишкиного изголовья (покачиваются над ним кусты, как опахало…), с другой – море с легким бризом живот и ноги ему ласкают…

А вот нашу человеческую жизнь на базе летом с Тишкиной не сравнишь: и корову доить, и траву косить, и сено убирать, и отдыхающих принимать. И всё это на солнце, на пекле, на жаре: «Ох, лето красное! любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи…» Одна радость и спасение – вода рядом: вымотаешься, спечёшься на покосе, на жаре, на пекле, как обугленная картошка, а булькнешься в воду – и омолодишься, словно как в той сказке…

Но нельзя целый день в воде омолаживаться: что тогда зимой есть будешь? И мой папа летом весь в делах. И дела у него в тот знойный летний день не шли почему-то особенно: то одно, то другое… а тут ещё сенокосилка сломалась… Идет мой папа зачем-то на соседнюю базу института, руки у него в мазуте, лицо в поту, мысли все о покосе… я около него рядом, как «адъютант его превосходительства», семеню босиком. Видим, наш Тишка лежит на берегу, но нам не до него… Мы торопимся…

Порешал папа что-то на соседней базе с мужиками, и мы возвращаемся той же тропинкой около моря обратно, но на этот раз взяли ближе к воде и проходим около самого Тишки. Поравнялись… Лежит Тишка, на папу смотрит, и на роже этого плута будто написано: «Ну, что, Иван-дурак, маешься… давай, давай!.. Работа дураков любит… А лучше: «Делай как я… Пипл схавает…» – и гнет перед нами свои лапы кренделями, выгибается сытым телом, и так это лениво, с вызовом, будто над нами смеётся: «Дурак ты, хозяин… и вообще вы все дураки, и институтские тоже, а я один самый умный… Мяу!..»

Тут папа почесал своей мазутной рукой у себя за макушкой, схватил Тишку за шкирку, раскрутил его и зашвырнул далеко в море…

Выплыл Тишка на берег. Выскочил из воды, как ошпаренный, с выпученными глазами, и взгляд его выражал только одно: «Ты чё… хозяин!.. совсем, что ли?.. с тобой и пошутить нельзя…» – и Тишка побежал в сторону.

Но что ни говори, ребята, а кота умнее нашего Тишки я не встречал. Тишка не просто в отсутствие людей лазил по столу и мог что-то там стащить, съесть и, в случае опасности, тут же со стола спрыгнуть и вовремя улизнуть… он, единственный из всех котов и кошек, живших у нас на базе, закрытую банку со сметаной, стоявшую на столе, сваливал сначала на бок, затем скатывал со стола на пол. И уже на полу, вокруг разбитой литровой или двухлитровой банки и разлитой кругом сметаны или молока начиналось общее кошачье пиршество: к Тишке присоединялись остальные две живущие у нас кошки и лизали сметану вдоволь… Но ни одна из кошек до такого действия самостоятельно не догадывалась, хотя Тишка не один раз показывал им, как это делается…

Да!.. уж что-что, а поесть наш Тишка любил. Вбегая с улицы в дом, он сразу же пробегал носом по всем открытым и закрытым кастрюлям, банкам и ведрам, принюхиваясь – откуда чем пахнет… И ещё у Тишки была одна такая способность, ловкость – незаметно прошмыгнуть между ног. Заходит, например, папа в какую-нибудь дверь, не успевает ещё до конца открыть, а Тишка уже там, впереди… Да, все кошки это любят и делают, но Тишка проделывал это так незаметно, будто проскользнул вперёд вас в шапке-невидимке.

Эта Тишкина способность – проскользнуть незаметно между ног, случалось, оборачивалась и против него. Однажды он незаметно проскользнул между папиных ног, когда папа входил в совершенно пустой, нежилой домик, в котором ещё не было отдыхающих. Папа вошёл, посмотрел, что ему надо было, и ушёл, закрыв дом на замок. А Тишка, который незаметно проскользнул и спрятался от папы под кроватями, провел в пустом закрытом доме, голодный, целых пять дней, пока папа не вспомнил о нём и не начал всюду искать. Наказал Тишка себя своей же ловкостью. Так что нельзя сильно хитрить. Можно самому же попасться в свою хитрость.

Зато в другой раз Тишка за счёт этой своей способности – незаметно прошмыгнуть промеж ног – наелся ох!.. уж и наелся…

Был тогда месяц март. А в марте всегда приезжали к нам на базу на большой машине заводские рыбаки и охотники – заготавливать лёд, который накалывали по берегу моря, грузили в машину и забивали льдом подвал-ледник, где и держали мы летом скоропортящиеся продукты. Льда в подвале-леднике хватало нам до самой осени.

И вот приехали к нам в очередной март рыбаки-охотники лёд заготавливать, расположились на большой светлой веранде, где стояла железная печка-буржуйка, тут же большой биллиардный стол. Вечером на буржуйке будет поджариваться колбаса с яйцами, шипеть сало с картошкой, кипеть в большой кастрюле общая шурпа… Вкуснота!.. от одного запаха голова кружится, слюнки текут… Мой папа, конечно, как заведующий базой, на этой веранде званый гость, и по своей должности, да и по дружбе… А с папой и я, а мама у нас в городе, в колледже учительствует.

Я, живя на базе с папой, всегда ждал весны и приезда машины. Дежурил в этот день на улице, первым слышал шум мотора, видел идущую к базе большую машину и бежал к папе:

– Папа!.. Ужики приехали!.. – задыхаясь от бега, волнения и радости, кричал я. Я тогда почему-то говорил не мужики, а «ужики». Папа улыбался, брал меня рукой за плечо, и мы шли встречать и здороваться с «ужиками». Мужики, выпрыгивая из машины, здоровались с папой за руку и со мной тоже: «Ну, как, ужик, перезимовал?», – спрашивали они. И всем нам было весело и радостно встретиться после долгой зимы.

А вечером жарко отдавала на веранде своё тепло раскалённая докрасна буржуйка, а передо мной за общим большим столом ставилась целая чашка вкусной наваристой шурпы… Да, хорошее было время.

Но в тот момент шурпа ещё не кипела, и за бильярдным столом никто ещё не загонял в лузы шары, а мужики-«ужики» только-только выгрузились из машины, свалили на бильярдный стол свои сумки, одежду и, перед тем как пойти кайлать лёд, наскоро перекусывали, запивая свои домашние бутерброды чаем из термосов…

Мой папа, видя кругом обилие выложенной на столы пищи – колбас, сыра, хлеба, масла – предупреждал мужиков, чтобы те следили за Тишкой и не позволили тому незаметно проскользнуть между их ног на веранду, что проказник очень хорошо умел делать.

Приехавшие «ужики» хотя и угостили тут же кружившегося Тишку куском бутерброда с колбасой, но выпроводили его из веранды и, уходя на лёд, плотно закрыли дверь.

Когда мужики на берегу, довольно далеко от дома, от веранды накалывали и возили лёд, через море пешими подошли ещё трое рыбаков и направились к веранде, чтобы оставить там рюкзаки и затем тоже выйти на лёд, на подмогу первым, приехавшим на машине… Они вошли на веранду, сложили рюкзаки и пошли на лёд, так же закрыв за собой дверь. Но… увы! – эти не предупреждённые папой не заметили, как между их ног проскользнул Тишка и укрылся за сваленными на полу рюкзаками…

А когда мужики, покончив с заготовкой льда, ввалились гурьбой в дверь веранды, в радостном предвкушении отдыха и общего весёлого застолья, то картина, которую они увидели, долго ещё потом стояла перед их глазами и присутствовала в разговорах… Увы! – пища, которую они в изобилии оставили на столах валялась вся на полу, и на что она была похожа!.. Следы Тишкиных зубов были на всём – на колбасе, на масле, на сырах. Большая, обжёванная им курица, которая должна была стать центром общей шурпы, валялась замызганная прямо посередине пола. Сам же проказник, хорошо понимая, что сейчас с ним будет, изо всех сил устремился к двери, в которую ещё входили мужики, идущие за первыми… Тишка рвался к двери… Но он столько всего съел, и живот его был так раздут, что ноги его заплетались и задняя часть его тела с трудом волочилась за передней, норовя свалиться на бок, точно так же, когда маленькие садят на багажник велосипеда больших и, от перегруза у себя за спиной, еле едут, делая велосипедом зигзаги… Так и объевшийся Тишка – зигзагами и восьмёрками тянул своё тело к двери, еле волоча живот и петляющий, как у пьяного, зад…

Тишка все же как-то проскользнул, протащил свое раздутое тело между ног и сапог разгневанных мужиков на крыльцо… с крыльца под крыльцо – и уполз дальше под веранду, под дом, где его уже не могли достать. И просидел там двое суток, пока не переварил пищу и не уехали с базы мужики, охотники и рыбаки.

А мужики покостерили Тишку, да делать нечего. Собрали они что осталось у них после Тишкиного обеда и занялись варевом. И за общим столом уже весело, в деталях обсуждали проказника кота, удивляясь тому, как можно так обожраться?

Да-а… покушать – это была у Тишки «одна, но пламенная страсть». Когда папа наливал нашим кошкам в одну общую чашку, то Тишка приступал к еде с такой скоростью и быстротой, что кошкам, которые слегка по-женски жеманились, через минуту не доставалось уже ничего… Чтобы как-то уравнять в еде Тишку и кошек, папа решил, как он сказал, «дифференцировать». Для этого он, налив или наложив еду в чашку кошкам, брал за шиворот первым кинувшегося к еде Тишку и выставлял его на улицу за дверь. Кот тут же стремительно бежал на другой конец дома, где под верандой был в фундаменте лаз… Тишка нырял в этот лаз, пробегал под полом дома, выныривал у нас в углу на кухне из дыры, в полу сделанной специально для кошек, и быстро присоединялся к кошкам, сидящим за трапезой. Это и был изобретённый папой способ «дифференцировать»: более-менее справедливо разделить пищу между котом Тишкой и кошками. Иначе кошкам ничего не доставалось. И это стало у нас ритуалом: кошкам – в чашку, а Тишку – за дверь…

Ритуал действовал только зимой. Летом на базе еды было столько!.. мышей, колбас и куриных окорочков, что привозили отдыхающие, уловы рыбаков… И вопрос кошачьего корма летом никогда не вставал. Другое дело – зима. Зимой все, летом вывезенные на природу и убежавшие от своих хозяев кошки, с холодом и снегом шли к человеческому жилищу. И каких только кошек у нас не перебывало… Летом одни из них снова уходили в свои вольные бега, других разбирали хозяева, а иные оставались с нами, составляя компанию коту Тишке. И всю эту компанию надо было кормить, разделить между ними пищу более-менее поровну. Папин ритуал с «дифференцированием» был хоть суров и обиден для Тишки, но необходим. И зимой папа вынужден был его применять.

Так прошла одна зима, за ней другая… Снова повеяло весной… Скоро папин ритуал с дифференцированием, обидный для кота Тишки, закончится и он будет волен ходить отобедывать хоть на базу института, где его помнят и, покормив, поглаживают по сытому животу, или сам пожелает промыслить себе мышку… Лето – пора исполнения всех кошачьих желаний!

Ну, а пока – это папино дифференцирование… И папа уже под таяние снега, уже под капающие сосульки с крыши выставляет в очередной раз Тишку перед приёмом пищи за дверь, совершить ритуал: обежать дом, пробежать под полом – и в дырку, к чашке…

Но вот что дальше случилось, и чему стал свидетелем папа. Тишка, выставленный за дверь, на этот раз почему-то не рванулся, как обычно, к другому концу дома, где в фундаменте был лаз… Он повернулся к папе. И папа увидел такое выражение, которого уже не забудешь: на него смотрела не какая-то обычная кошачья порода, а существо высшего порядка. Существо в кошачьем облике смотрело с таким осмысленным, глубоким выражением, какое встретишь не у всякого человека. В глазах кота, кроме внеземного разума, было и выражение глубокой досады: «Ну и достал же ты меня со своим ритуалом…». «Я прямо оторопел, – рассказывал папа, – а Тишка презрительно отвернулся от меня и медленно пошел, но не туда, где был под домом лаз, а в калитку, ведущую от дома…»

Больше ни папа, ни кто из нас кота Тишку не видели. На базе института он тоже не объявлялся. Кто был тот кот Тишка, или кто жил с нами рядом в кошачьем обличии?.. Ответить папа не смог. Но сказал, что после кота Тишки, после того выражения в кошачьих глазах он засомневался в безупречности теории Дарвина.

(обратно)

Василий ПУХАЛЬСКИЙ. «Жизнь свою прожил не напрасно…»

(продолжение)

Мирная жизнь

Итак, я дома. Утром меня разбудили Борис Неудатченко и Степан Васюков, пришедшие проведать. И только мы начали разговор, как я услышал, что в хату идут какие-то женщины. Через минуту к нам вошли тётка Василина Трегубова со своей племянницей Наташей Сердюковой и ещё две соседки.

Все вошли, поздоровались. Я взглянул на Наташу: «Какая ты взрослая стала». Она засмущалась и спряталась за тёткой. Одета была в спецовку тракториста, потому что шла на работу в МТС. Одна из соседок сказала: «Теперь тебе, Вася, жениться надо. Ищи невесту». Я ответил: «А зачем её искать? Вот она», – и показал на Наташу. Та совсем засмущалась.

Мы немного поговорили, и Наташа с тёткой ушли, а вместо них пришли другие соседи. В этот день мне позавтракать удалось аж перед самым обедом, а односельчане всё приходили и приходили до самого вечера. Всем хотелось повидать меня, узнать, не встречал ли я кого-то из их родственников: сына, брата или отца, а кому-то было просто любопытно посмотреть на меня живого. Все слышали, что начинал я службу на Западной границе, где шли жестокие бои.

Я рассказал о том, как на моих глазах погибли Адам Хмелёв и Семён Алейников. От Стефана Довталенко никаких известий не было. Приходила его мать, но и я ничего о нём не знал. Вероятно, он, как и я, тоже попал в плен. Известие от него пришло уже в самом конце войны. Николай Жолтенко, мачехин сын, ушёл воевать перед самой оккупацией и теперь находился где-то на Западном фронте. Борис Неудатченко был, как и я, инвалидом – попал под бомбёжку, получил ранение, у него тоже не было ноги.

На следующий день, вечером, мы с Ваней и Зинаидой пошли в клуб, вернее, на то место, где раньше был клуб. Вместо него теперь зияли развалины, но молодёжь всё равно тянулась сюда. Людей собралось много. Пришла и Наташа. До войны мы вместе с ней участвовали в художественной самодеятельности. Она и тогда была красивой девочкой, а теперь и вовсе расцвела. С этого вечера мы стали с ней встречаться.

Теперь она работала в МТС на комбайне «Коммунар». Я же пока оформлял пенсию по инвалидности, сидел дома и залечивал раны. Дедушка мой, Митрофан Акимович, ещё был жив и находился в Ливоновке. Он и помогал мне залечивать раны. Они потихоньку затягивались. Дома сидеть без дела было невмоготу, и я решил пойти работать в колхоз. Главным бухгалтером в нашем колхозе работал Фёдор Ильич Сердюков, Наташин двоюродный брат. Он предложил мне идти работать кассиром и по совместительству центральным учётчиком. Я согласился.

Примерно через неделю после своего возвращения домой я поехал в Успенский райвоенкомат. Военкомом был герой Советского Союза подполковник Беспятов. Его назначили на эту должность после выписки из госпиталя, когда немцев погнали с Кубани, а его предшественник ушёл на фронт. Военком пригласил меня в кабинет, и я подал ему свои документы. Он попросил помощника найти моё личное дело. К моему счастью, архивы сохранились, хоть здесь и были оккупанты. Подполковник открыл моё личное дело. Там находился документ, присланный из гродненского филиала артучилища, датированный ноябрём 1940 года. В нём значилось, что мне присвоено звание воентехника второго ранга. «А теперь, – сказал военком, – это называется техник-лейтенант».

Он расспросил меня о том, где я воевал, где получил ранение и что собираюсь делать дальше. В конце беседы предложил пойти работать в военкомат. Я отказался, ссылаясь на своё ранение, но он попросил не торопиться с отказом и подумать. На том и разошлись. Военком выписал мне удостоверение о снятии с учёта для оформления пенсии, и я поехал домой.

20 июля 1944-го мы с Наташей расписались в сельском совете и она стала Пухальской. Жить начали у нас, вместе с мачехой, Зинаидой и Ваней. Из МТС Наташа уволилась и пошла работать в колхоз, в полеводческую бригаду. Мачеха моя с первого дня невзлюбила Наташу, постоянно была ею недовольна, старалась чем-то загрузить, хоть та и приходила с работы уставшая, а Зинку свою жалела и во всём ей потакала.

Не выдержав такого отношения, в конце октября Наташа ушла жить от нас к своим родителям. Денег, чтобы купить свою хату и жить отдельно, у нас с ней не было, и я стал искать в округе подходящую работу с квартирой. В декабре Ваню и ещё одиннадцать человек призвали на службу в армию. Вместе с ним ушли служить Василий Сердюков – Наташин брат, Андрей Сердюков, Николай Козырев, Дмитрий Кубраков, Василий Косов, Николай Трегубов, Алексей Артёменко, Филипп Гальчанский, Стефан Горбаенко, Гавриил Быбченко и Иван Стукалов. Ваня попал на советско-иранскую границу, а Наташин брат Василий – на Дальний Восток.

Был конец года. В колхозе убирали кукурузу. Сначала женщины её ломали на корню в поле, потом привозили в клуб, где сгружали и чистили. Чищеную кукурузу сдавали государству. Возили её на грузовых автомашинах в город Армавир. Там, у железнодорожного вокзала, сделали приёмный пункт. Машины были из Армавирской автоколонны. Шоферами, в основном, работали женщины. Наташа была сопровождающей – возила документы на сданную кукурузу, а я по-прежнему трудился бригадиром и заведующим в избе-читальне.

Перед самым Новым годом нас с Наташей позвал к себе в гости дедушка. Он жил со своей семьёй на самом краю Ливоновки со стороны Пантелеймоновки. Его хата была самая крайняя. Жены, бабы Верочки, дома не было – ушла к кому-то в гости, Алексей уже жил со своей семьёй отдельно.

Дедушка угостил нас сотовым мёдом, а тёще моей после сказал, что она может за нас больше не беспокоиться – мы будем вместе до конца жизни.

Новый год мы встречали в городе Армавире вместе с Наташей, в её компании. Там была и Наташина сестра – Мария. После Рождества мы с Наташей перебрались в Урупский семсовхоз, что под Советской. В тот день я приехал на грузовике за ней, а она как раз затеяла стирку. Пришлось мокрое бельё сложить в ванну и досушивать его уже на новом месте жительства.

Нам дали квартиру в кирпичном доме, в центре станицы Советской. Кроме нас там жила ещё одна молодая семья. В одной комнате располагались мы, а в другой – наши соседи. Я пошёл работать в совхоз комендантом, а Наташа – в огородную бригаду, где до весны не было работы.

Весной мы перешли в другое жилище – на окраине совхоза. Это была хата, разделённая коридорчиком на две квартиры, по две комнаты в каждой. Во второй квартире жила местная продавщица.

Стал я завхозом-комендантом на центральной усадьбе совхоза. Работа была вроде и не тяжёлая, но ответственная; кроме того, нужно было много ходить. Ещё требовалось заниматься заготовкой дров для совхозных квартир (а их было много), решать все хозяйственные вопросы. В итоге от этой должности я отказался и устроился слесарем по наладке инструментов в МТМ.

Я делал плоскогубцы. Здесь работать было полегче, да и заработок оказался неплохой. Мы с Наташей уже немного пообустроились. Денег нам хватало, а кроме зарплаты получал ещё и пенсию по инвалидности.

Весной 1945 года к нам в совхоз для прополки сорняков дали сто человек военнопленных немцев. Переводчика в совхозе не было, а я понимал и немного говорил по-немецки. Тогда главный агроном совхоза уговорил меня пойти к нему кучером, чтобы помог ему разговаривать с немцами. Мне гарантировали такую же зарплату, как у слесаря.

В мае совхоз должен был послать одного человека на курсы вулканизаторщиков в армавирские лагеря, где содержались пленные немцы. Там была очень хорошая мастерская, в которой изготавливали вентиляторные ремни для тракторов и машин. Я пошёл к директору совхоза и попросил его направить на эти курсы меня. Директор с радостью согласился, потому что совхозу был нужен такой специалист, а желающих ехать учиться не было.

Учёба на курсах начиналась третьего мая, и я поехал. Там встретил Андрея Кирилловича Берестова. В лагерях он работал слесарем. Попал туда, когда возвратился из плена – его почему-то после освобождения отправили не на фронт, а в лагерь – теперь уже свой.

Теперь думаю, что мне тогда в партизанском отряде очень повезло с Яковом Захаровичем. Отправь он меня через линию фронта – и я бы подобной участи не избежал. Андрей уже был расконвоирован и жил в землянке. Он и взял меня к себе на квартиру. На курсах я проучился до девятого мая, а рано утром девятого вышел из землянки и услышал автоматную стрельбу и крики «Ура!».

Я пошёл в сторону мастерской. Там было много народу: и те, кто учился, и те, кто охранял пленных немцев. Меня поздравили с Победой. Так я узнал, что закончилась война.

В этот же день возвратился домой в совхоз. Мы продолжали работать в совхозе. Я по-прежнему работал комендантом и по совместительству ездовым у агронома. Себе в хозяйство мы с Наташей приобрели бычка, выменяв его на двух тёлочек, которые были у нас, и купили бричку. Я подрабатывал, перевозя людям скошенное с полей сено домой. За работу мне сеном и платили: за семь перевезённых стожков восьмой был моим. Мы оставляли сена столько, сколько надо для бычка, а остальное продавали. Так что у нас и корм для бычка был, и деньги.

В начале июня демобилизовался отец. Возвращаясь домой, он заехал к нам. Привёз нам с Наташей подарки, стал уговаривать вернуться домой, в Пантелеймоновку. Наташа туда возвращаться не хотела, но меня отец уговорил, и в итоге она тоже согласилась. В конце июня мы вернулись в Пантелеймоновку, где я пошёл работать в наш колхоз «Октябрьский труд» бригадиром, а Наташа – в полеводческое звено на прополку сельхозкультур. Жить стали опять с моими родителями, но начали строить свою хату. Мой отец взялся нам помогать. А четвёртого декабря у нас с Наташей родился первенец, которого мы назвали Владимиром.

А Николай, мачехин сын, дошёл до Берлина. В конце мая пришло извещение: «Пропал без вести», а после этого – его последнее письмо. Все терялись в догадках, куда же он пропал? Возможно, убили где-то в развалинах Берлина, а возможно, оказался плену. Тогда ходили разговоры, что некоторые наши военные, поддавшись на агитацию американцев, переходили в американскую зону с тем, чтобы уехать в Америку. Там, дескать, жизнь получше, чем у нас.

Отношения с мачехой и отцом у меня так и не сложились. Деньги, которые мы с Наташей скопили, ушли на погашение долгов по налогам, которые скопились у мачехи. Она без зазрения совести потратила их, несмотря на то, что у нас на руках уже был маленький ребёнок и мы начали строить свою хату. Со строительством нам помог тесть Ивана Трегубова, который в Карачаевке работал лесником. Иван был Наташиным двоюродным братом, его мать, тётка Василина, приходилась Наташе тётей, а потом мы взяли Ивана ещё и крёстным отцом Володе.

Кумов тесть помог приобрести нам лес для хаты, и мы старались побыстрее её достроить. Помогали нам и Наташины родители. Первая хата наша была турлучная (Прим. ред – «турлучная», т.е. «саманная» (каркасно-лепное строение, построенное из смеси глины, соломы и навоза) – понятие, использовавшееся на Кубани), но это уже было наше собственное жильё. Хотелось побыстрее перейти в свой дом, поэтому по любой погоде старались что-то сделать на своём подворье.

Однажды я промок до нитки под проливным дождём и заболел. Сильно болела спина в области поясницы. Дедушка сказал, что это у меня почки воспалились. Сказалось ещё и то, что когда я был ранен и полз к линии фронта по канаве с ледяной водой, сильно застудил их. И дедушка принялся за моё лечение. Он поил меня травяными отварами и читал надо мной молитвы. В Бога я не верил и смеялся, когда дедушка начинал шептать молитву. Тогда дедушка сердился и говорил: «Нэ смийся, каттив жулык, бо нэ поможэ!». Не знаю точно что, но что-то помогло, и я постепенно выздоровел.

Бычка своего мы держали вместе с родительской коровой в одном сарае. В первое время мачеха старалась утром пораньше встать и управиться, чтобы мы не ходили в сарай, а потом мы заметили, что наш бычок начал быстро худеть. Оказалось, что свою корову она кормит хорошим сеном, а нашему бычку даёт объедья после коровы, и я стал утром вставать пораньше, чтобы кормить его хорошим сеном, ведь у нас другого тягла кроме него не было, а нужно было и сено возить, и дрова заготавливать.

Весной 1947-го мы переехали жить в свою хату. При переезде случился неприятный казус. Отец в то время работал в кузнице с дядькой Виктором Добровольским. Перед самым обедом до прихода отца с работы мы с Наташей начали грузить свои вещи на бричку. Сначала погрузили дерезовые столбики, которые приготовили для изгороди, и тут пришёл на обед отец. Он сначала зашёл в сарай, а потом с руганью начал сбрасывать с брички колья. Мы сразу ничего не поняли, а потом из его криков выяснилось, что он ищет доску, которую мачеха намеренно спрятала в сарае, прикрыв её объедьями сена. Я так и не понял: для чего она это сделала. Отец в ярости бросил в меня кол, который только одним чудом пролетел рядом. Мне на помощь поспешил дядько Виктор. Он прибежал и начал стыдить отца, а тот, когда я понял причину его ярости и нашёл в сарае спрятанную доску, посидел немного, опустив голову, а потом, без обеда, ушёл с дядькой в кузницу. Мы с Наташей быстренько погрузили на бричку свои вещи и уехали в свою хату, а колья так и остались лежать возле отцовского двора.

Рядом с нашей хатой был большой сад, в котором росли вишни и абрикосы. Наташа сушила их впрок. Не у всех росли абрикосы, а год был неурожайным и голодным. Наташа делилась с соседями сухофруктами, а они за это приносили кто мисочку кукурузы, кто ещё какие-то продукты. Сами мы как-то и перебились бы, но у нас был маленький сынок, которому было пока не понять, что кушать нечего. Мы купили ишака, которого привязывали в саду. Володя, если кто-то его обижал, приходил к ишаку, лежащему под деревом, ложился на него и, плача, жаловался своему ушастому другу. Тот только ушами шевелил.

Я по-прежнему работал бригадиром в полеводстве, а Наташа, пока Володя был маленький, устроилась няней на детскую площадку. А 28 февраля 1948 года у нас родилась дочь, которую назвали Диной.

Начались весенне-полевые работы, а потом и летние, и мне нужно было много ходить. От нагрузки на культе стали открываться раны, и мне пришлось бригадирство бросить. Я пошёл работать на молокоприёмный пункт Ливоновского молзавода. Нужно было принимать молоко от колхоза и населения. Работы было много, и нам добавили штатную единицу. Я взял себе помощником Наташу. Володя ходил на площадку, а Дина сидела дома, под присмотром бабушки Паши, Наташиной мамы. У нас в хате была русская печь, на которой Дина и обитала. Наташа вбила гвоздь возле самого потолка и, завязав на Дине поясок под самыми ручками привязывала его к гвоздю. Получался своеобразный поводок, по которому она ходила по печке. Так она у нас на печке и жила, пока не научилась ходить, а потом её, вместе с братом, отправили на площадку.

Осенью 1949-го Алексей, младший дедушкин сын, вместе со своим семейством решил уехать в горы, в верхнюю Пантелеймоновку. Дедушка уже болел и ехать туда отказался. Тогда Алексей посадил своего отца на бричку, уложил его вещички и привёз в Пантелеймоновку к старшему сыну – моему отцу, а сам вместе с матерью и своим семейством уехал в горы. Дедушка их больше не видел.

Вот так мы и жили, радовались жизни, растили детей и работали. 21 августа 1950-го у нас родился сын. Назвали мы его Александром, а ласково – Шуриком. И в этом же году, в сентябре, сбылась моя мечта – меня послали учиться в Краснодарскую сельскохозяйственную школу на курсы председателей колхоза. Я отучился в ней два года, потом школу переименовали в техникум, и я, доучившись ещё год, в 1953-м получил диплом агронома.

Вместе со мной учился Наташин брат Прокофий. В это время наш колхоз «Октябрьский труд» слился с Ливоновским колхозом и стал называться «Производительской сельскохозяйственной артелью-колхозом им. 3-го Интернационала». В него же влились и три остальные колхоза нашего МТС. Контора находилась в селе Новоурупском (бывшей Ливоновке), в здании с часами, которое стояло в центре села. Здесь располагались кабинеты председателя, бухгалтерии и зал заседаний. В домике напротив находился сельский совет. Впоследствии, уже в начале 60-х, контору перенесли в село Трёхсельское, где построили под неё большое и светлое здание.

В период учёбы я отыскал Якова Захаровича, который жил теперь в Минске и работал при ЦК компартии Белоруссии. Некоторое время мы с ним переписывались, и он даже в 1952-м собирался приехать к нам в гости, но потом что-то помешало и поездка не состоялась. Он прислал в нашу школу архивную справку о том, что я участвовал в партизанском движении. Наташа сохранила эту справку и письмо, её сопровождавшее, а вот остальные письма со временем потерялись, и переписка наша как-то сошла на нет.

(продолжение следует)

(обратно) (обратно)

Примечания

1

См. Никольский Е. «Преданья русского семейства»: жанр семейной хроники в русской литературе XIX–XX столетий. М., 2018.

(обратно)

2

Мышкин – герой и древней трагедии, и христианской Драмы; противоречие открыто обозначено автором. Мировоззренческий смысл этой связи раскрыт мной в иных статьях и монографиях; нет смысла повторяться.

(обратно)

3

Достоевский Ф.М. ПСС в 30 тт. Т. 14, с.425.

(обратно)

4

Достоевский Ф. М. ПСС в 30 тт. Т. 14, с. 242.

(обратно)

5

Из рец. дьякона Евгения Шилова на кн.: Пектас Виргиния. Мистика и философия: «Grunt», «abgrunt» и «Ungrund» Мейстера Экхарта и Якоба Бёме. Pektaş V. Mystique et Philosophie: «Grunt», «abgrunt» et «Ungrund» chez Maоtre Eckhart et Jacob Bцhme. Amsterdam, 2006. р. 45.

(обратно)

6

Кунильский А. Е. «Живая жизнь», Петрозаводск, 2019.

(обратно)

Оглавление

Цитата Художественное слово: поэзия Николай РОДИОНОВ. Перевёрнутый мир Андрей ШЕНДАКОВ. Летят на рассвет паруса Пересаженные цветы Зузанна КУХАРИКОВА. В аллее поздних снов Художественное слово: проза Леонид ДОНСКОВ. Обломок жизни. Обида. Ружье Судовой журнал «Паруса» Николай СМИРНОВ. Судовой журнал «Паруса». Запись двенадцатая: «Угол отражения» Литературный процесс Евгений ЧЕКАНОВ. Горящий хворост (фрагменты) Собств. инф. Перевод с лезгинского: всё так, как у автора Литературоведение Сотворение легенды Вадим КУЛИНЧЕНКО. В оккупации София культуры Вячеслав АЛЕКСАНДРОВ. Введение в философию Православия Жемчужины святоотеческой литературы Митр. Макарий (БУЛГАКОВ). Слово в день Воздвижения Честнаго и Животворящего Креста, произнесенное в Предтеченской церкви архиерейского дома 14 сентября 1857 года Человек на земле Вацлав МИХАЛЬСКИЙ. На сопках Маньчжурии Александр ЮДИН. Легкий способ Александр ПШЕНИЧНЫЙ. Я один на белом свете Алексей КОТОВ. Фаворитка Валерий ТОПОРКОВ. Письма курсанта Курганова Евгений МАРКОВСКИЙ и Иван МАРКОВСКИЙ. Отцовское наставление Василий ПУХАЛЬСКИЙ. «Жизнь свою прожил не напрасно…»