Библиотека :)

Воронцов. Перезагрузка. Книга 4 838K - Ник Тарасов - Ян Громов (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Воронцов. Перезагрузка. Книга 4

Глава 1

На утро мы с Машкой отправились в тульскую церковь — величественный Успенский собор, что высился над городом, словно белокаменный страж православия. Идя по мощёным улочкам, я невольно любовался, как солнечные лучи играют на золочёных куполах, и пытался унять внутреннюю дрожь. Сегодня решалась наша судьба, и я не мог избавиться от предчувствия, что всё пойдёт не так гладко, как хотелось бы.

Машка семенила рядом, нарядная, в новом платке, купленном вчера на ярмарке. Лицо её раскраснелось то ли от волнения, то ли от быстрой ходьбы, а глаза блестели надеждой. Она то и дело поправляла складки на платье и бросала на меня смущённые взгляды.

— Всё будет хорошо, Егорушка? — спросила она шёпотом, когда мы подошли к ступеням собора.

— Конечно, солнце, — уверенно кивнул я, хотя сам чувствовал, как внутри всё сжимается от тревоги. — Документы в порядке, препятствий быть не должно.

Фома, сопровождавший нас, выглядел не менее взволнованным, чем мы. Он всё время оглядывался по сторонам, словно ожидая подвоха, и нервно теребил в руках свою шапку.

Внутри собор поразил нас своим величием и прохладой после уличной жары. Высокие своды, расписанные библейскими сюжетами, уходили ввысь, теряясь в полумраке. Золотые оклады икон мерцали в свете множества свечей, а воздух был напоён ароматом ладана. Машка благоговейно перекрестилась, глядя на иконостас с таким трепетом, словно ожидала, что святые лики вот-вот заговорят с ней.

Священник — отец Василий, как представился он — оказался сухощавым мужчиной средних лет с внимательным взглядом и аккуратно подстриженной бородой. Выслушав нашу просьбу о венчании, он кивнул и жестом пригласил нас в небольшую боковую комнатку, служившую, видимо, для подобных встреч.

— Документы при вас? — спросил священник, садясь за потёртый дубовый стол и доставая из ящика толстую книгу в кожаном переплёте.

— При нас, батюшка, — я достал из внутреннего кармана кафтана сложенные вчетверо бумаги. — Вот мои дворянские свидетельства, а вот…

Я замялся, но Фома тут же подал свёрток:

— А вот бумаги моей дочери — купеческого сословия она, крещёная, православная.

Отец Василий неспешно развернул документы и принялся изучать их. Время тянулось мучительно медленно. Машка стояла, опустив глаза, я же, напротив, не мог найти себе места и переминался с ноги на ногу, украдкой бросая взгляды на священника.

— Что ж, — наконец произнёс отец Василий, — по документам препятствий не вижу. Оба православные, возраст подходящий.

Я почувствовал, как с плеч свалился тяжкий груз. Машка робко улыбнулась, а Фома облегчённо выдохнул.

— Однако, — продолжил священник, и от этого «однако» моё сердце ушло в пятки, — для венчания требуется согласие родителей. От невесты, как я понимаю, имеется?

Фома поспешно кивнул:

— Имеется, батюшка, как не иметься. Вот, письменно изложил.

Он протянул ещё один лист бумаги, на котором неровным, но старательным почерком было выведено его благословение.

— А от родителя жениха? — священник перевёл взгляд на меня.

Я замешкался, не зная, что ответить.

— Мой отец… — начал я, но договорить не успел.

— Мой сын не получит моего благословения на этот брак! — раздался вдруг громкий голос от дверей.

Мы все обернулись. В проёме стоял мой отец — Андрей Петрович, прямой как струна, с гневно раздувающимися ноздрями и глазами, метающими молнии. Как он узнал? Кто ему сказал? Эти вопросы мелькнули в моей голове, но ответов на них не было.

— Батюшка! — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё переворачивается от гнева и страха. — Вы как здесь?

— Вовремя, как видишь, — отец шагнул в комнату, кивнув священнику. — Отец Василий, прошу прощения за вторжение, но я должен был вмешаться. Этот брак не может состояться без моего благословения.

Священник смотрел то на меня, то на отца, явно не желая оказаться между двух огней.

— Действительно, — осторожно начал он, — по церковным правилам требуется согласие обоих родителей, а в случае с дворянским родом — особенно главы семейства…

— Вот! — торжествующе воскликнул отец. — Слышишь, Егор? Без моего благословения — ни шагу!

Машка побледнела и отступила к стене, словно желая стать невидимой. Фома нервно сглотнул, переводя взгляд с меня на отца и обратно.

— Батюшка, — я старался говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало от ярости, — я совершеннолетний. Имею право сам решать свою судьбу.

— Право? — отец усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что меня передёрнуло. — Ты о правах заговорил? А об обязанностях перед родом своим не забыл? Перед матерью своей? Перед предками, что фамилию нашу веками в чести держали?

— При чём тут это? — я почувствовал, как краска заливает лицо. — Я люблю Машу и хочу на ней жениться! Что в этом постыдного?

— Купеческая дочка! — отец почти выплюнул эти слова. — Без роду, без племени! Без приданого, достойного нашей фамилии!

— Бабка отписала мне деревню, — я повысил голос, уже не заботясь о том, что мы в церкви. — Она моя! И я волен распоряжаться своей жизнью, как считаю нужным!

— Не смей повышать на меня голос! — прогремел отец. Он стукнул кулаком по столу, заставив священника вздрогнуть. — Пока я жив, я глава рода! И если ты так решил, что ж, иди в купцы! Позорь фамилию! Но без моего благословения этого брака не будет!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, как два быка перед схваткой. Воздух между нами, казалось, потрескивал от напряжения.

— Господа, господа, — вмешался отец Василий, примирительно поднимая руки, — давайте не будем осквернять дом Божий ссорами. Поймите, я не могу провести обряд, когда есть такие разногласия. Церковный закон ясен.

— Что же нам делать, батюшка? — тихо спросила Машка, и её голос, дрожащий и полный слёз, словно отрезвил всех нас.

— В таких случаях, — священник вздохнул, — можно обратиться в губернское правление за особым разрешением. Но это… это займёт время. Месяцы, возможно.

— Месяцы! — я едва не застонал от отчаяния.

— Не будет никакого разрешения, — отрезал отец. — Я подам протест, и его примут к сведению.

С этими словами он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась пыль.

Мы остались в тягостном молчании. Отец Василий смотрел на нас с сочувствием, но твёрдо покачал головой:

— Простите, но без согласия обоих родителей я не могу начать оглашение. Таков закон церковный.

Я был в ярости. Кровь стучала в висках, руки сами собой сжимались в кулаки. Хотелось догнать отца, схватить за плечи, встряхнуть, заставить понять. Но вместо этого я лишь кивнул священнику:

— Понимаю, батюшка. Благодарю за время.

Выйдя из собора, мы молча побрели к постоялому двору. Машка шла, опустив голову, Фома семенил рядом, а я чувствовал, как внутри всё кипит от гнева и бессилия.

— Егор Андреич, — Фома наконец нарушил молчание, когда мы свернули в переулок, где нас никто не мог услышать, — я должен сказать… Если брак не состоится, то и наша семья разорится — вы же нас вытащили из нищеты.

Машка подняла на меня заплаканные глаза:

— Неужто не судьба нам, Егорушка?

— Судьба, — твёрдо сказал я, обнимая её за плечи. — Непременно судьба. Просто придётся немного подождать.

Вернувшись на постоялый двор, я проводил Машеньку в нашу комнату. С ней остался Фома — утешать, как мог. Я же вышел. Мне нужно было подумать, как всё решить.

Бродя по улицам Тулы, я лихорадочно перебирал варианты. Бежать? Нет, глупо. Я не беглый крепостной, чтобы скрываться по лесам. Ждать месяцами разрешения от губернского правления? Слишком долго, да и отец наверняка будет чинить препятствия.

Мысль была всё же договориться с отцом. В чём он видел проблему помимо неравного брака? Раз упомянул, что там приданное в пять тысяч рублей должно быть — может, в деньгах всё дело? Так может, ему эти пять тысяч дать, и он отстанет?

Я невольно усмехнулся — пытаться купить благословение отца, как товар на ярмарке. Но разве не все в этом мире имеет свою цену? Даже отцовская гордость?

В общем-то, если со стеклом всё получится, то к зиме у меня будут эти деньги. Машка стоит того, чтобы подождать.

Решение постепенно вырисовывалось в моей голове. Я найду отца, поговорю с ним — не как строптивый сын, а как деловой человек. Предложу сделку. В конце концов, мы оба дворяне, а дворянское слово крепче любых расписок.

С этими мыслями я повернул обратно к постоялому двору. Нужно было узнать, где остановился отец, и нанести ему визит. Время не ждёт, а у меня слишком много поставлено на карту, чтобы отступить сейчас.

Машка не должна страдать из-за родовой спеси. И я найду способ убедить в этом отца, даже если придётся заплатить эти проклятые пять тысяч рублей. В конце концов, что такое деньги по сравнению с любовью и честным словом?

С этой твёрдой решимостью я шел по мостовой, уже зная, что скажу Машке и как буду действовать дальше.

Я так задумался, что не заметил приближающихся шагов.

— Егор Андреевич? Не может быть! Неужели это вы?

Я вздрогнул и обернулся на знакомый голос. Передо мной стояла Надежда Андреевна…

Глава 2

Её каштановые волосы были собраны в тугой узел на затылке, а в руках она держала небольшой ридикюль.

— Надежда Андреевна? — я не скрывал изумления. — Вы? Здесь? В Туле?

Она улыбнулась, и ямочки на её щеках стали глубже:

— Как видите. Проездом по делам. А вы? Рада вас видеть в здравии. После нашей последней встречи я часто думала о вас.

— Я… тоже рад вас видеть, — искренне ответил я, отмечая про себя, как тесен мир. — Вы всё так же… служите?

Надежда Андреевна понимающе кивнула и огляделась по сторонам:

— Не будем об этом на улице. Здесь есть приличное место, где можно поговорить без лишних ушей?

Я подумал мгновение и кивнул:

— Есть одна таверна неподалёку. Там в это время дня обычно безлюдно.

— Ведите, — она взяла меня под руку так естественно, словно мы были хорошими знакомыми или давними друзьями.

Мы шли по улицам Тулы, и я ловил на себе взгляды прохожих — ещё бы, такая статная, красивая дама под руку с простым деревенским барином. Надежда Андреевна расспрашивала меня о жизни, о делах, но всё это были пустые фразы — настоящий разговор ждал нас впереди.

Таверна «Серебряный гусь» и впрямь оказалась пуста — лишь хозяин дремал за стойкой да какой-то старик допивал пиво в дальнем углу. Мы зашли внутрь и сели за дальний угловой столик, скрытый от посторонних глаз массивной деревянной перегородкой.

— Что будете пить? — спросил я Надежду Андреевну, когда к нам подошёл полусонный трактирщик.

— Чай, если есть, — ответила она. — А лучше — квасу.

Я заказал квас для неё и пиво для себя. Когда трактирщик удалился, Надежда Андреевна подалась вперёд и заговорила негромко, но решительно:

— Егор Андреевич, вы спасли меня от тех разбойников, когда я выполняла важное государственное дело. Если б не вы — сейчас бы многое было по-другому. Я ваша должница, а долг платежом красен.

Я покачал головой:

— Полно вам, Надежда Андреевна. Любой бы поступил так же на моём месте.

— Не скромничайте, — она накрыла мою руку своей. — Не всякий бросится на четверых вооружённых мужчин, еще и с голыми руками. — Её глаза внимательно изучали моё лицо. — Вижу, что что-то вас тревожит. Рассказывайте, Егор Андреевич. Быть может, теперь моя очередь помочь вам?

И тут меня прорвало. Я рассказал ей всё о нас с Машкой, о том, как мы полюбили друг друга, о сложностях с венчанием из-за моего формального статуса и положения, о том, что священник требует согласия отца, а отец категорически против того, чтобы я женился на дочери купца.

Надежда Андреевна слушала внимательно, не перебивая. Лишь когда я закончил свой сбивчивый рассказ, она задумчиво постучала пальцами по столу:

— Значит, вам нужно либо официальное разрешение на брак, либо документ, подтверждающий ваше право распоряжаться своей судьбой без отцовского благословения?

— Да, что-то в этом роде, — кивнул я. — Но на это уйдут месяцы, если не годы. А Машка… Она же любит меня, Надежда Андреевна. Мне нужно решить эту проблему как можно скорее.

Она задумалась, постукивая пальцем по губам:

— Я могу ускорить дело через губернатора. У меня есть некоторые… связи. Или, быть может, придумаем что-то другое. — Она решительно допила свой квас и поставила кружку на стол. — Дождитесь меня, не предпринимайте сами ничего. Вечером я вас найду. Где вы остановились?

— На постоялом дворе купца Синицына, — ответил я. — Но, Надежда Андреевна, я не могу просить вас о такой услуге. Это может быть опасно для вашей…

— Для моей репутации? — она усмехнулась. — Не беспокойтесь об этом. Я давно живу не по правилам света. А что до опасности… — её глаза блеснули азартом, — чем опаснее дело, тем интереснее его выполнять. Вы спасли мне жизнь, Егор Андреевич. Позвольте же мне спасти ваше счастье.

С этими словами она поднялась, поправила шляпку и, слегка коснувшись моего плеча, направилась к выходу из таверны.

— До вечера, Егор Андреевич, — бросила она через плечо. — И не теряйте надежды.

Я смотрел ей вслед, не в силах поверить своему везению. Неужели сама судьба послала мне встречу с Надеждой Андреевной — ординарцем Кутузова, агентом императорской канцелярии, женщиной, имеющей связи в Сенате? Это казалось невероятным, но в то же время давало проблеск надежды в моём, казалось бы, безвыходном положении.

Расплатившись с трактирщиком, я вышел на улицу. Голова моя шла кругом от мыслей и планов. Нужно было вернуться на постоялый двор, рассказать Машке о неожиданной встрече, успокоить её. Надежда Андреевна поможет нам, я был в этом уверен. Теперь всё будет хорошо.

Но когда я свернул на улицу, где находился наш постоялый двор, то увидел нечто, заставившее меня застыть на месте. У входа стояла знакомая карета с родовым гербом, а рядом с ней — высокая фигура в дорожном костюме.

Отец.

Сердце моё ухнуло куда-то вниз. Как он нашёл меня? Кто рассказал ему, где я остановился? И что теперь будет?

Я хотел было повернуть назад, но было поздно — отец заметил меня. Его лицо, и без того суровое, потемнело от гнева. Он быстрым шагом направился ко мне, и я невольно выпрямился, готовясь к неизбежной буре.

— Егор! — его голос, как всегда, звучал властно и холодно. — Наконец-то я тебя нашёл. Ты ведёшь себя как сопливый юнец, а не как наследник древнего рода!

— Здравствуйте, батюшка, — я постарался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Чему обязан такой… неожиданной встрече?

— Не паясничай! — отрезал он. — Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь. Ты опозорил фамилию своей связью с этой… крестьянкой. Но этому пришёл конец!

Вокруг нас начали собираться зеваки, привлечённые громким голосом отца и дорогой каретой. Я заметил в окне второго этажа постоялого двора испуганное лицо Машки, которая тут же отпрянула, увидев, что я смотрю в её сторону.

— Давайте обсудим это в более приватной обстановке, — предложил я, стараясь сохранять спокойствие.

— Нечего обсуждать! — отец повысил голос ещё больше, явно намереваясь устроить публичную сцену. — Ты женишься на той, кого я выберу, или лишу фамилии окончательно! Завтра же мы выезжаем в Орел, где тебя ждёт твоя невеста — Елизавета Петровна Нарышкина. Всё уже решено!

Я заметил, как Фома, стоявший у дверей постоялого двора, побледнел и поспешил скрыться внутри. Видимо, пошёл предупредить остальных. Положение становилось всё более напряжённым.

— Батюшка, я уже не мальчик, чтобы вы решали мою судьбу, — я постарался говорить твёрдо, но уважительно. — У меня есть своя жизнь, свои планы…

— Планы? — отец презрительно усмехнулся. — Какие могут быть планы у того, кто прячется в глухой деревне и спит с крестьянками? Ты позоришь наш род!

Я почувствовал, как закипает гнев, но взял себя в руки — сцены на улице только усугубили бы ситуацию.

— Я не поеду в Орел, — твёрдо сказал я. — И не женюсь на Нарышкиной. У меня есть невеста, и я люблю её.

Лицо отца побагровело:

— Невеста? Эта девка, которая сейчас прячется на втором этаже? — он указал на окно, где минуту назад мелькнуло лицо Машки. — Да я скорее увижу тебя в гробу, чем женатым на простолюдинке без роду, без племени!

— Не смейте так говорить о ней! — я сжал кулаки, с трудом сдерживаясь, чтобы не наговорить лишнего.

— А то что? — отец шагнул ко мне, угрожающе нависая своей крупной фигурой. — Что ты сделаешь, щенок? Ударишь родного отца? Давай, добавь к своему позору ещё и этот грех!

Мы стояли друг напротив друга, как два петуха перед боем. Вокруг нас собралась уже приличная толпа зевак, с интересом наблюдавших за семейной драмой. Кто-то сочувствовал мне, кто-то — отцу, но большинству просто нравилось представление.

В этот момент дверь постоялого двора распахнулась, и на пороге появился Захар. Его массивная фигура заполнила дверной проём.

— Всё в порядке, Егор Андреич? — спросил он, пристально глядя на моего отца.

— Всё хорошо, Захар, — я поднял руку, останавливая его. — Возвращайся к своим делам.

— Так вот кто твои новые друзья? — презрительно бросил отец. — Мужичьё? До чего ты докатился, Егор!

Я видел, как напряглись плечи Захара, как сузились его глаза, но он сдержался.

— Захар, — сказал я спокойно, — передай Марии, что всё будет хорошо. Пусть не волнуется.

Захар кивнул и, бросив ещё один недобрый взгляд на моего отца, скрылся в дверях постоялого двора.

Мне всё же удалось прекратить это шоу, устроенное отцом, сославшись на важные дела. Батюшка продолжал что-то бубнить о перспективных невестах из купеческих семейств, но я, демонстративно обойдя отца, вошел в двери таверны. Выходка отца была столь внезапной и настойчивой, что я даже растерялся поначалу. Весь этот парад невест, организованный за моей спиной! Словно я — скот на ярмарке, которого нужно выгоднее продать.

В коридоре меня перехватил Захар, глаза его блестели от любопытства.

— Ну что, Егор Андреич, сватать вас решили? — спросил он вполголоса, проверив, что поблизости никого нет.

— Типун тебе на язык, — буркнул я. — Сам женюсь, когда решу и на ком захочу.

Захар только хмыкнул, поглаживая свою бороду.

— А батюшка ваш, видать, иного мнения придерживается.

— Батюшка много чего придерживается, — я махнул рукой. — Ладно, где Машка? Мне нужно с ней поговорить.

— В комнате она, — ответил Захар. — Прячется от барина-старшего, чтоб глаза не мозолить.

— Умница, — кивнул я.

Пока я поднимался, пытался обдумать сложившуюся ситуацию.

Машка сидела в комнате тихая, встревоженная, с опущенными глазами.

— Что же теперь будет, Егорушка? — спросила она шёпотом.

— Нормально всё будет, — сказал я, запирая дверь на ключ. — Садись, разговор есть.

Машка присела на краешек стула, сложив руки на коленях. В свете, пробивающимся сквозь полузакрытые ставни, её лицо казалось особенно бледным и трогательным.

— Ты знаешь, что батюшка мой меня женить надумал? — спросил я прямо.

Она кивнула, не поднимая глаз:

— Наслышана уже. Бабы в людской только об этом и судачат. Говорят, боярыню богатую сватать будут.

— И что думаешь по этому поводу? — я внимательно наблюдал за её реакцией.

Машка пожала плечами, всё так же не глядя на меня:

— А что мне думать, Егор Андреич? Вы — барин, вам и решать. А я… что ж, вернусь в деревню, к родным.

В её голосе слышалась такая покорность судьбе, что сердце моё сжалось.

— А если я не хочу на другой жениться? — спросил я тихо. — Если у меня другие планы?

Тут она наконец подняла на меня глаза — в них блеснула надежда, тут же сменившаяся недоверием.

— Какие такие планы?

— На тебе жениться, — ответил я просто.

Машка ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Да ты что, Егорушка! Разве ж можно? Батюшка-то твой против.

— А вот это мы исправим, — улыбнулся я. — Есть у меня задумка одна. Но нужна помощь.

И я рассказал ей о своём плане. Машка слушала, широко раскрыв глаза, то бледнея, то краснея.

— Неужто правда можно? — прошептала она, когда я закончил. — Чтоб я да в дворянки вышла?

— Не в потомственные, конечно, — я взял её за руку. — Но личное дворянство или хотя бы статус почётной гражданки вполне реально получить. А там уж никто не посмеет сказать, что ты мне не пара.

Вечером этого дня, как и было уговорено, к нам пожаловала Надежда Андреевна. Она приехала без лишней помпы, в скромной карете, но от внимания дворни это всё равно не укрылось. Тут же поползли шепотки — мол, сама губернаторша пожаловала!

Отец, решивший видимо, не выпускать меня из виду и остановится на этом же постоялом дворе, при виде Надежды Андреевны, встал и рассыпаясь в комплиментах, спросил:

— Какими судьбами в наших краях, Надежда Андреевна? — запел соловьем он. — Может, чаю с дороги? Или чего покрепче?

— Благодарю, Андрей Петрович, — она величественно кивнула. — Но я по делу. Государственному, можно сказать.

Отец насторожился — в его глазах мелькнуло беспокойство:

— Государственному? Что-то случилось?

— О, ничего страшного, — улыбнулась Надежда Андреевна. — Просто нужно кое-какие формальности уладить. Касательно вашего сына и той девушки, что его спасла.

Отец нахмурился, бросив на меня быстрый взгляд:

— Какие ещё формальности?

Надежда Андреевна достала из ридикюля сложенный лист бумаги с печатями.

— Видите ли, Андрей Петрович, учитывая обстоятельства спасения меня при выполнении государственного дела, я подаю прошение в губернское правление. От имени «государева дела», — она сделала выразительную паузу. — Думаю, вы понимаете, о чём я.

Отец побледнел:

— Не совсем, признаться.

— Ваш сын, Егор Андреевич, оказался весьма полезен государству, — продолжила Надежда Андреевна, многозначительно взглянув на меня. — И те, кто ему помогал, тоже заслуживают признания. В частности, семья Фомы и эта девушка… как её?

— Мария, — подсказал я. — Марья Фоминична.

— Да, Мария, — кивнула Надежда Андреевна. — Так вот, я ходатайствую о присвоении ей статуса почётной гражданки. За помощь в государственном деле, — она улыбнулась. — Или даже личной дворянки, если Сенат сочтёт заслуги достаточными.

Отец открыл рот, закрыл, снова открыл — точь-в-точь как рыба, выброшенная на берег.

— Но… зачем? — выдавил он наконец.

— Затем, батюшка, — вмешался я, — что я намерен на ней жениться. И статус почётной гражданки или личной дворянки снимет сословный барьер между нами.

Тут отец опять взорвался. Лицо его побагровело, жилы на шее вздулись:

— Что⁈ Ты в своём уме, мальчишка? Жениться на крестьянке⁈ Да я скорее…

— Андрей Петрович, — холодно прервала его Надежда Андреевна, — я бы на вашем месте выбирала выражения. Речь идёт о государственном деле, и решение будет принято вне зависимости от вашего согласия. Прошение уже подано, и, учитывая мой статус и обстоятельства, оно будет удовлетворено.

Отец осёкся, но было видно, что внутри него всё кипит от ярости.

— Это безумие, — процедил он. — Мой сын, дворянин, и какая-то…

— Женщина, спасшая мне жизнь, — закончила за него Надежда Андреевна. — И скоро — почётная гражданка или даже дворянка. Так что никакого мезальянса не будет, успокойтесь.

Отец метнул на меня взгляд, полный такой ярости, что я невольно отступил на шаг.

— Ты… ты погубишь нас всех своим упрямством! — выпалил он. — Я сам в долгах как в шелках! Твоя женитьба на богатой невесте спасла бы нас от разорения! А ты… ты со своими крестьянками!

Вот оно что. Теперь всё встало на свои места — и внезапная настойчивость отца, и парад невест, и его ярость. Дело было не в сословных предрассудках, а в деньгах. Как всегда.

Я только хмыкнул, покачав головой:

— Ты мог просто сказать об этом, батюшка. И мы бы всё решили. Но устраивать за моей спиной смотрины, как на ярмарке…

— Долги можно решить и другими способами, — неожиданно вмешалась Надежда Андреевна. — Кстати, Егор Андреевич, до меня дошли слухи, что вы занимаетесь каким-то новым делом? Что-то связанное с досками и стеклом?

Я удивлённо взглянул на неё. Откуда ей знать о моих экспериментах?

— Да, есть такое, — осторожно подтвердил я. — Пытаюсь наладить производство.

— Любопытно, — она задумчиво кивнула. — Мы вернемся к этому разговору. Позже. Есть у меня к вам важное дело. Государственное.

— Вы можете на меня рассчитывать, Надежда Андреевна, — она улыбнулась, затем повернулась к отцу: — Так что, Андрей Петрович, думаю, нам не о чем больше спорить. Оглашение в церкви начнётся в ближайшее воскресенье. Три недели подряд, как положено.

Отец только беспомощно развёл руками. Спорить с губернаторшей у него не хватило духу.

Первое оглашение в церкви вызвало настоящий переполох среди прихожан. Когда священник объявил о предстоящем бракосочетании между «дворянином Егором Андреевичем» и «Марией, дочерью Фомы», по храму пронёсся удивлённый шёпот. Люди переглядывались, перешёптывались, кто-то даже ахнул вслух.

— Мезальянс, — шептала пожилая помещица, обмахиваясь веером. — Какой скандал!

— Говорят, она его от смерти спасла, — отвечала ей соседка. — Потому и женится из благодарности.

— А я слышала, губернаторша за неё хлопочет, — добавляла третья. — Почётную гражданку ей выхлопотала или даже дворянство.

Машка стояла рядом со мной, опустив глаза, но я видел, как горят её щёки от смущения. Я взял её за руку, сжал ободряюще, и она благодарно улыбнулась, не поднимая взгляда.

После службы, Надежда Андреевна подошла к нам, величественно кивнув в ответ на приветствия.

— Всё идёт своим чередом, — сказала она негромко. — Ваш отец, кажется, смирился с неизбежным. Удачи тебе, Егор Андреевич, — добавила она громче, для посторонних ушей. — И не забудь про свои идеи насчёт производства. Губернское правление заинтересовано в развитии промышленности.

— Благодарствую за помощь, Надежда Андреевна, — поклонился я. — Я ваш должник.

— А вот тут уж нет, — она покачала головой, и в глазах её мелькнула тёплая искра. — Мы квиты. Ты спас меня, я помогаю тебе. Всё по справедливости.

Она кивнула нам на прощание и направилась к своей карете, оставив нас с Машкой стоять посреди церковного двора под любопытными взглядами прихожан.

— Слышала? — шепнул я Машке. — Теперь всё будет хорошо. Никто не посмеет сказать, что ты мне не пара.

— Страшно мне, Егорушка, — призналась она, крепче сжимая мою руку. — Как я буду барыней-то? Не умею я так жить.

— Научишься, — улыбнулся я. — Я тоже многому учусь. Вместе справимся.

И мы пошли к выходу со двора, не обращая внимания на шепотки за спиной. Впереди было ещё два оглашения, потом венчание, и целая жизнь — наша общая жизнь, которую мы построим по своим правилам.

А отец… что ж, отец переживёт. Особенно когда поймёт, что моё «баловство» с производством может принести куда больше денег, чем удачная женитьба. И, возможно, однажды он даже признает, что был неправ.

Глава 3

После обеда я решил наведаться к кузнецу — проверить, как продвигается работа над формами. День выдался жаркий, и по улицам Тулы идти было душно. Солнце палило немилосердно, заставляя прохожих жаться к тени домов. Я вытер пот со лба и ускорил шаг — хотелось поскорее завершить дела и вернуться на постоялый двор, чтобы не оставлять Машку надолго одну.

Кузница встретила меня привычным жаром и грохотом. Мастер Савелий Кузьмич, увидев меня на пороге, отложил молот и вытер руки о кожаный фартук.

— А, барин пожаловал! — прогудел он, улыбаясь в густую бороду. — Вовремя, как раз закончил ваш заказ.

— Уже? — удивился я, не ожидав такой расторопности. — Ты ведь говорил, что больше времени понадобится.

— Так ведь интересная работа попалась, — кузнец подмигнул мне. — Не мог оторваться. День и ночь работал, помощников своих загонял. Зато глядите, что вышло!

Он прошёл вглубь кузницы и вернулся с двумя металлическими формами, точь-в-точь повторяющими ту деревянную модель, что я ему давал. Даже на первый взгляд было видно, что работа выполнена мастерски — каждая деталь тщательно сделана, стыки идеально подогнаны, поверхность отполирована до блеска.

— Ну-ка, — я взял одну из форм, внимательно осматривая её со всех сторон. — Дай проверю, как всё сходится.

Форма состояла из двух половин, которые должны были плотно смыкаться, образуя полость для стеклянной бутылки. Я соединил части — они сошлись идеально, без малейшего зазора.

— Добрая работа, — похвалил я, не скрывая удовлетворения. — Как и было заказано.

Кузнец приосанился, довольный похвалой:

— А то! Мы тут в Туле кое-что умеем. Скоро блох подковывать научимся.

Я чуть ли не в голос рассмеялся, вспоминая повесть Николая Лескова «Левша», которую тот напишет только через лет семьдесят. Сам же сказал:

— И механизм смыкания работает без заедания, — я попробовал несколько раз открыть и закрыть форму. — Гладко ходит.

— Так ведь сказано было — для стекла, — кивнул кузнец. — Тут точность нужна особая. Чуть что не так — вся бутылка насмарку пойдёт.

Он с любопытством посмотрел на меня:

— А для какой такой надобности бутылки эти? Особенные, видать?

— Особенные, — подтвердил я уклончиво. — Для одного… хм… целебного состава. От хворей разных.

— А-а-а, — протянул кузнец, хотя по глазам видно было — не поверил ни на грош. Впрочем, выпытывать не стал. — Ну, коли так, то и форма должна быть особая. Я, почитай, каждую грань напильником дорабатывал, чтоб гладко было.

— Сколько с меня? — я достал кошель, готовясь расплатиться.

— Как уговаривались, — кузнец почесал бороду. — Двадцать пять рублей за обе штуки.

Я отсчитал деньги и протянул их мастеру. Тот, пересчитав, спрятал их за пазуху и с некоторым сожалением посмотрел на свою работу:

— Жалко даже с ними расставаться. Душу вложил, можно сказать.

— Зато теперь у тебя опыт есть, — подбодрил я его. — Я эти опробую и если все получается так, как я задумал, то еще несколько штук сделаешь.

Кузнец просиял:

— Буду ждать, барин! Такие заказы не часто выпадают. В основном всё по мелочи, что в ходу. А тут, считай, искусство настоящее.

Он бережно завернул формы в чистую холстину и отдал их служке, которому наказал отнести ко мне на постоялый двор.

— Береги их, — напутствовал он меня. — Если ухаживать правильно, сто лет прослужат.

— Спасибо за работу, мастер, — я пожал его огромную, мозолистую руку. — Дело своё ты знаешь крепко.

Попрощавшись с кузнецом, я отправился обратно к себе, предвкушая, как покажу Машке наше приобретение.

На постоялом дворе меня встретил взволнованный Захар:

— Егор Андреич! Хорошо, что вы вернулись. Там… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу, — там к вам гости прибыли. Важные.

— Какие ещё гости? — нахмурился я, смотря на мешок с формами. — Я никого не жду.

— Из губернской канцелярии, — понизив голос, сообщил Захар. — Карета с гербом. И казак при них.

Сердце моё ёкнуло. Неужели что-то узнали? Но о чём? Я ведь ничего противозаконного не делал.

— Где они? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— В общей зале ждут, — ответил Захар. — Хозяин постоялого двора их в лучшие кресла усадил, чаем потчует. Важные птицы, видать.

— А Машка где?

— Тоже там, — Захар улыбнулся. — Барыней себя держит, не хуже настоящих дворянок. Вы бы видели, как она с ними разговаривает — любо-дорого посмотреть.

Я ободряюще хлопнул Захара по плечу:

— Неси формы наверх, в комнату. Да поаккуратнее, не повреди.

— Сделаю, барин, — кивнул Захар и поспешил наверх, а я, поправив кафтан и пригладив волосы, направился в общую залу.

К вечеру таверна уже наполнилась народом — в основном приезжие купцы да мелкие чиновники. Гомон стоял изрядный, но в дальнем углу, за лучшим столом, действительно восседали двое: благообразный господин средних лет в мундире губернской канцелярии и молодой казак с шашкой на боку. Рядом с ними, разрумянившаяся от волнения и важности момента, сидела Машка, прямая как струна, с высоко поднятой головой.

Завидев меня, чиновник поднялся:

— Господин Воронцов?

— Он самый, — я слегка поклонился, чувствуя, как все взгляды в зале обратились на нас.

— Позвольте представиться, — чиновник расправил усы. — Коллежский асессор Сергей Петрович Тимофеев, служащий канцелярии губернатора. Прибыл к вам с особым поручением.

Он жестом подозвал казака, и тот протянул ему кожаную папку с бумагами. Чиновник извлёк из неё конверт, запечатанный внушительной сургучной печатью с гербом губернии.

— По высочайшему соизволению и милости Её Императорского Величества, — торжественно провозгласил Тимофеев, и в зале мгновенно стало тихо, — за ревностные труды на благо Отечества, Марии Фоминичне даровано звание личной дворянки, с привилегиями, оными положенными. А также разрешается вступление в брак с Егором Андреевичем Воронцовым без ущерба его дворянскому достоинству.

Я почувствовал, как у меня отвисла челюсть. Машенька же, сидевшая за столом, зарделась как маков цвет и опустила глаза, но было видно, что она готова прыгать от радости.

Чиновник с церемонным поклоном протянул мне конверт:

— Извольте принять.

Я взял конверт, который показался мне неожиданно тяжёлым, и осторожно сломал печать. Внутри лежали два документа, оба на гербовой бумаге с водяными знаками. Первый — Указ о пожаловании личного дворянства Марии Фоминичне, с подписью самого губернатора и большой гербовой печатью. Второй — Разрешение на брак, где чёрным по белому было написано, что я, потомственный дворянин Егор Андреевич Воронцов, могу сочетаться законным браком с личной дворянкой Марией Фоминичной без ущерба для своего положения в обществе.

— Благодарствую, — только и смог я вымолвить, глядя на чиновника.

— Рады служить, — уже менее официально ответил тот, видя моё замешательство. Потом, наклонившись ко мне, добавил тише: — Её Сиятельство княгиня Надежда Андреевна прислала особое ходатайство. Губернатор не мог отказать.

«Ай да Надежда Андреевна!» — мелькнуло у меня в голове. Вот уж поистине всемогущая покровительница. Знать, не забыла обещания своего, помогает как может.

— Разрешите откланяться, — чиновник слегка поклонился. — Поздравляю вас обоих с высочайшей милостью. Это большая честь.

— Подождите, — я слегка растерялся. — Может быть, вы отужинаете с нами? В знак благодарности за добрые вести.

Тимофеев покачал головой:

— Благодарю покорно, но вынужден отказаться. Нам ещё предстоит обратный путь в губернский город, а дорога не близкая.

Он ещё раз поклонился, казак козырнул, и они направились к выходу. Я проводил их до дверей, всё ещё не вполне осознавая произошедшее.

Когда чиновник и его сопровождающий удалились, я вернулся к столу, где сидела Машка, белая как полотно, но с глазами, сияющими от счастья.

— Егорушка, — прошептала она, глядя на меня с таким восторгом, что у меня защемило сердце. — Неужто правда? Я теперь… дворянка?

— Правда, Машенька, — я сел рядом и взял её за руку. — Вот документы. Всё по закону, с печатями и подписями.

Она осторожно, словно боясь повредить, коснулась бумаг:

— И замуж за тебя можно? По-настоящему? Перед Богом и людьми?

— Можно, — я сжал её руку. — Теперь всё можно.

В этот момент к нам подошёл хозяин постоялого двора, сияющий так, словно это ему только что пожаловали дворянство:

— Поздравляю, ваши благородия! Такая честь! Позвольте в честь столь радостного события поднести вам лучшего вина!

Я кивнул, всё ещё не в силах осмыслить произошедшее. Вокруг нас уже собрались наши — Захар, Фома, Пахом, Никифор, Митяй — все с одинаково ошарашенными, но счастливыми лицами.

— Ну, барыня, — Захар неловко поклонился Машке, явно не зная, как теперь себя с ней вести, — поздравляю вас…

Машка, до сих пор державшаяся с достоинством, вдруг всхлипнула и бросилась ко мне на шею:

— Егорушка! Я ведь и помыслить не могла! Господи, какое счастье!

Я обнял её, чувствуя, как она дрожит всем телом, и вдруг осознал, что сам улыбаюсь как дурак. Внезапно все наши тревоги, все сложности, казавшиеся непреодолимыми, отступили перед этой нежданной милостью судьбы.

Хозяин принёс бутылку вина и стаканы, а вслед за ним служанки потащили блюда с угощениями — видно, решил расстараться для новоиспечённой дворянки и её жениха.

— За вас, барыня, — Захар поднял стакан. — За ваше благородие!

— И за Надежду Андреевну, — добавил я, встречаясь глазами с Машкой. — Нашу благодетельницу.

Мы выпили, и я поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя таким счастливым. Все трудности, все опасения — всё это вдруг показалось мелким и несущественным перед лицом этой нежданной удачи.

Утром ко мне пришел Игорь Савельевич купец, с которым мы сговорились на поставку досок. Он сидел за столом на постоялом дворе, степенно поглаживая бороду и поблескивая глазами из-под кустистых бровей.

— Доброго утречка, Егор Андреич, — встал и поклонился он, когда я спустился, — не помешал ли?

— Нисколько, — ответил я, жестом приглашая его войти. — Мы уже давно на ногах. Что-то случилось?

— Да нет, всё идёт как уговаривались, — сказал Игорь Савельевич. — Хотел сообщить, что скоро выезжаем в Уваровку за досками. Обоз готов, люди тоже. Вот-вот тронемся.

Я задумчиво потёр подбородок. Эта новость пришлась как нельзя кстати — можно было решить сразу несколько дел, не откладывая их в долгий ящик.

— А нельзя ли задержаться на полчаса? — спросил я, быстро соображая, как лучше организовать всё задуманное. — Мне нужно кое-что отправить в Уваровку.

— Отчего ж нельзя? — пожал плечами купец. — Можно и подождать малость. Дело-то не срочное.

— Вот и славно, — кивнул я и, подойдя к двери, крикнул в коридор: — Эй, кто там есть? Сбегайте-ка за Фомой, скажите, чтоб сию минуту ко мне шёл!

Снизу донёсся голос служки:

— Сей момент, барин!

Пока мы ждали Фому, я предложил Игорю Савельевичу присесть, но тот отказался, сказав, что не привык рассиживаться по утрам — ноги, мол, затекают потом. Мы перекинулись несколькими фразами о погоде, о дороге до Уваровки, о видах на урожай.

Наконец, по ступенькам послышались шаги, и появился запыхавшийся Фома — видно, бежал со всех ног.

— Звали, Егор Андреич? — он поклонился сначала мне, потом Игорю Савельевичу.

— Звал, — кивнул я. — Дело есть срочное. Слушай внимательно: обоз идёт за досками в Уваровку, — я кивнул на купца. — Собирайся, бери с собой Пахома и Никифора. И езжайте вместе с обозом прямо сейчас.

Фома слушал меня, округлив глаза, но не перебивал.

— Но прежде, чем отправиться, — продолжал я, — быстро закупи зерна, муки, мёда. Бочонков десять пива, да пару мешков картошки, и езжайте в Уваровку. Там проследи за погрузкой досок — чтоб всё честь по чести, без обмана.

— Будет сделано, барин, — закивал Фома. — А что-нибудь ещё?

— Да, — я понизил голос, словно делился секретом, хоть и знал, что Игорь Савельевич всё равно услышит. — У Семёна заберёшь четыре стекла. Остальные скажи, пускай Пётр делает оконные рамы так, как я ему говорил. Привезёшь стекло сюда. Очень аккуратно, чтоб не треснуло по дороге.

Фома слушал, часто кивая, словно боялся пропустить хоть слово. Я же продолжал сыпать указаниями:

— Отдашь Петьке с Семёном формы для бутылок. Я сейчас инструкцию напишу — пусть попробуют сделать. Накажи, что если с первой получится — пусть смело делают и дальше.

— А как же Пелагея? — вдруг спросил Фома, и я понял, что он беспокоится о своей жене — матушке нашей Машки.

— Жену свою, матушку Маши, на обратной дороге прихвати, — улыбнулся я. — Давай туда и обратно, через две недели свадьба. Не опаздывай!

Лицо Фомы просветлело, он широко улыбнулся:

— Будет исполнено, барин! Всё в точности сделаю!

— Ну, тогда ступай, собирайся, — я похлопал его по плечу. — Времени мало.

Фома поклонился ещё раз и выскочил за дверь. Я услышал, как он торопливо сбегает по лестнице, и его голос, окликающий Пахома.

Обернувшись к Игорю Савельевичу, я сказал:

— Прошу вас, уважаемый, чтоб по прибытию в Уваровку дали Фоме пол дня на сборы. Ему нужно будет всё обойти, указания мои передать.

Купец кивнул и, неожиданно улыбнувшись в бороду, предложил:

— А знаете что, Егор Андреич, давайте-ка сразу и рассчитаемся тут? Чего деньги с собой возить, время нынче неспокойное, разбойники на дорогах. А так — и вам спокойнее, и мне.

Я даже обрадовался этому предложению — было как нельзя кстати. Деньги сейчас не помешают, да и правда, зачем рисковать?

— Согласен, — кивнул я. — Разумное предложение.

Игорь Савельевич достал из-за пазухи кожаный мешочек, развязал его и начал отсчитывать деньги — неторопливо, аккуратно, слюнявя пальцы и проговаривая вслух:

— Вот сотенная… ещё сотенная… ещё… вот полсотни… ещё полсотни… двадцать пять… и ещё двадцать пять… и мелочью: вот десять, ещё десять, и пятёрка… Итого — четыреста семьдесят пять рублей, как и договаривались.

Я пересчитал деньги — всё сходилось. Мы пожали друг другу руки и остались оба довольны. Игорь Савельевич откланялся, сказав, что будет ждать Фому у ворот постоялого двора через полчаса.

Как только за купцом закрылась дверь, я поспешил к столу. Времени было мало, а написать надо было много. Я и кликнул управляющего — плотного мужичка с красным лицом и бегающими глазками.

— Любезный, — обратился я к нему, — нет ли у тебя пергамента с пером? Нужно срочно письмо написать.

— Как не быть, барин, — закивал управляющий. — Пройдёмте со мной.

Он провёл меня в маленькую комнатку возле стойки, где у него была обустроена нечто вроде конторы: стол, несколько стульев, полки с какими-то бумагами и книгами. На столе лежали чистые листы пергамента, стояла чернильница и несколько перьев.

— Вот, располагайтесь, барин, — управляющий сделал приглашающий жест. — Пишите на здоровье.

Я сел за стол и принялся быстро писать, стараясь максимально подробно описать, как выливать бутылки из стекла. Чертил схемы, рисовал формы, указывал температуру, время, подходящие ингредиенты. Даже несколько зарисовок с пошаговой инструкцией сделал, чтобы нагляднее было. Написав последнюю строчку, я подул на чернила, чтобы быстрее высохли, сложил пергамент вчетверо и спросил у управляющего:

— А конверт найдётся?

Тот протянул мне конверт из пергамента и я, вложив в него инструкцию, запечатал его сургучом.

Вернувшись в общий зал, я застал там Фому, который уже успел обернуться с закупками и теперь нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Всё, барин, закупили, — отрапортовал он. — Готовы в путь.

— Быстро же ты, — удивился я.

— Так ведь время дорого, — пожал плечами Фома. — К тому же Пахом мне помогал — я его на базар отправил, а сам к пивовару сходил.

— Ну и хорошо, — кивнул я, протягивая ему конверт. — Вот, Петьке отдашь. Там всё подробно расписано, как действовать.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела Машка — румяная, с блестящими глазами, в новом платке.

— Доброе утро! — воскликнула она, но тут же замерла, увидев сборы. — Что случилось?

— Да вот, батеньку твоего с обозом в Уваровку отправляю, — пояснил я, подмигнув ей. — Матушка твоя же захочет на свадьбе погулять.

Машка округлила глаза и приоткрыла рот, явно собираясь что-то сказать — может, спросить, почему её не берут с собой, или попросить передать что-то матушке. Но я опередил её:

— Нам с тобой оба воскресенья на оглашении нужно быть, — сказал я строго. — Да и в городе погуляешь — хотела же. Ярмарка, помнишь? Да и к портнихе сходить надо, платье свадебное заказать.

При упоминании о платье Машкино лицо мгновенно преобразилось — глаза загорелись, а губы расплылись в широкой улыбке:

— Егорушка, я прям как в сказке какой-то! — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Не верится даже!

Фома смотрел на дочь с нежностью, но я видел, что ему не терпится отправиться в путь.

— Ну, я пойду, барин, — наконец сказал он. — Игорь Савельевич, поди, заждался уже.

— Иди, — кивнул я. — И помни: туда и обратно. Чтоб к свадьбе вернулся с матушкой Машиной.

— Будет исполнено, — Фома поклонился и, обняв напоследок дочь, вышел из залы.

Мы с Машкой подошли к окну и смотрели, как во дворе постоялого двора собирается обоз: телеги с товаром, верховые, возницы, слуги. Фома о чём-то говорил с Игорем Савельевичем, тот кивал и указывал на одну из телег. Наконец, всё было готово, прозвучала команда, и обоз тронулся, выезжая за ворота постоялого двора.

— Ну вот, — сказал я, обнимая Машу за плечи, — теперь твои родители точно будут на нашей свадьбе.

— Спасибо тебе, Егорушка, — она прижалась к моему плечу. — Я так рада, что матушка приедет. Она ведь ещё и приданое моё привезёт — там и полотенца, и рушники, что я сама вышивала…

— Да на что нам приданое? — усмехнулся я. — Мы и так не бедствуем.

— Всё равно, — упрямо мотнула головой Машка. — Так положено. Чтоб всё как у людей было.

Я не стал спорить — пусть будет, как она хочет. Для Машки важны эти традиции, обычаи, обряды. Да и мне, если честно, приятно было ощущать себя частью этого древнего уклада жизни, где всё идёт своим чередом, как заведено было испокон веков.

— Ну что, — сказал я, отходя от окна, — раз уж мы остались вдвоём, может, на ярмарку сходим? Ты ведь вчера не всё ещё рассмотрела.

Машка тут же оживилась:

— Правда? А можно к тем рядам пойти, где ткани продают? Я вчера приметила одну, голубую с цветочками — как раз на платье хорошо бы пошло.

— Можно, — кивнул я. — И к портнихе зайдём, закажем тебе платье свадебное. А потом, может, и к оружейникам заглянем — Тула ведь своими оружейными мастерами славится.

— Как скажешь, Егорушка, — Машка уже суетилась, доставая из сундучка платок. — Я готова!

Мы вышли из комнаты, спустились по лестнице и направились к выходу. День обещал быть интересным и насыщенным. А впереди ждала свадьба, новая жизнь и множество забот и радостей, которые эта жизнь с собой принесёт.

Покидая постоялый двор, я ещё раз оглянулся в сторону, куда уехал обоз. Пыль на дороге уже улеглась, но я знал — сейчас решается многое. Если Петька с Семёном сумеют по моим чертежам наладить производство бутылок, то дело наше пойдёт в гору. А там, глядишь, и стекольную мастерскую расширим, и рабочих наймём, и торговлю наладим… Но это всё потом. А сейчас — ярмарка, Машкина радость и предвкушение большого праздника.

Глава 4

К оружейникам попасть сегодня не удалось. И завтра тоже. Как и послезавтра. Все дело в платье. Я не мог и подумать, что выбор ткани займет целый день. Потом примерки, снятие размеров, потом подгонка… Я было думал свинтить под предлогом что у меня дела, но видя, что Машке важно, чтоб я был рядом — я терпеливо находился с ней. Присутствовал, кивал, улыбался.

Честное слово, эта какая-то пытка, только пытка тканями. Сначала нас окружили горы шёлка, атласа и бархата всех мыслимых и немыслимых оттенков. Машка порхала между рулонами, словно бабочка в цветущем саду, а я лишь послушно следовал, пытаясь понять разницу между «бледно-лазурным» и «небесно-голубым». Лица мастериц светились энтузиазмом, они щебетали о фасонах, вытачках и какой-то кринолине, а я медленно погружался в пучину модного безумия.

— Как тебе этот оттенок? — спрашивала Машка, прикладывая к себе очередной кусок ткани.

— Восхитительно, — отвечал я, хотя предыдущие пятнадцать оттенков тоже назвал восхитительными.

— А этот? Кажется, он лучше подчеркивает мой цвет глаз?

— Несомненно, — кивал я с видом знатока, мысленно составляя план побега через заднюю дверь.

Когда мы перешли к выбору кружев, я познал истинную глубину отчаяния. Оказывается, существует не менее сотни видов этих дьявольских украшений, и каждое имеет свое название, происхождение и особенности. Брабантское, валансьенское, алансонское… Они сливались в моей голове в неразборчивый шелестящий хор, пока я героически сохранял на лице выражение живейшего интереса.

Пик испытания наступил при снятии мерок. Машку окружили три портнихи, вооружившиеся лентами и булавками, словно хирурги перед сложной операцией. Я сидел в углу, изображая восторженного зрителя, пока они обсуждали тонкости талии и размах юбки с серьёзностью генералов, планирующих наступление.

Нет, мне было приятно быть с ней, но выбирать ткань, все эти примерки. увольте… Я бы предпочел пройти через строй казаков, чем ещё раз услышать дискуссию о преимуществах шнуровки перед пуговицами. Но Машкино счастливое лицо стоило этих мучений. Я смотрел, как она крутится перед зеркалом, как светятся её глаза, и мое сердце предательски таяло, несмотря на весь этот модный кошмар.

Зато потом, когда портные взялись за выполнение заказа, мы наконец-то пошли к мастерам, которые делали оружие. Поначалу мне было все жуть как интересно. Мастерская оружейников встретила нас блеском металла и запахом масла, кожи и пороха — ароматом настоящего мужского дела! Стены были увешаны всевозможными образцами стрелкового оружия начала века. Тут даже красовались элегантные дуэльные пистолеты работы Лепажа с инкрустированными серебром рукоятями и тончайшей гравировкой на стволах — точь-в-точь как те, которыми будет стреляться буквально через несколько десятков лет Пушкин, которые скорее всего были привезены прямо с Франции. Рядом висели массивные кавалерийские карабины с потёртыми от службы прикладами.

Мастер, седой как лунь старик с цепким взглядом и руками, покрытыми мозолями от многолетней работы с металлом, с гордостью демонстрировал нам охотничьи ружья с двумя стволами, расположенными один над другим. Он объяснял преимущества кремниевых замков перед устаревшими фитильными, показывал как работает ударно-кремниевый механизм, где кремень, зажатый в губках курка, ударяет о стальное огниво, высекая искры, воспламеняющие порох на полке.

— А вот это, сударь, новейшая разработка, — с особой гордостью сказал он, снимая со стены изящный пистолет с необычным механизмом. — Капсюльный замок! Никаких кремней, никакой осечки в сырую погоду. Медная капсюля с гремучей ртутью насаживается на брандтрубку, курок бьёт — и выстрел следует мгновенно!

Я с благоговением взял оружие, почувствовав приятную тяжесть в руке. Но вскоре энтузиазм начал угасать. При всём богатстве выбора, все же создавалось впечатление, что я нахожусь в Тульском государственном музее оружия. При чем музей — тут ключевое. Нельзя было ничего по-настоящему испытать, пощупать механизмы в действии, разобрать и собрать, почувствовать отдачу при выстреле. Мастера больше говорили, чем показывали, а когда я попытался прицелиться из особенно понравившегося мне пистолета, на меня посмотрели так, словно я собирался осквернить икону.

Я не раз замечал, что Машке было так же не интересно как и мне при выборе тканей, но она стойко показывала заинтересованность, слушая получасовую лекцию о разнице между испанскими и английскими стволами, хотя её взгляд блуждал по комнате, цепляясь за что угодно, лишь бы не смотреть на очередной образец оружия. Когда оружейник начал рассказывать об особенностях закалки стали для клинков, я заметил, как она тайком подавила зевок и тут же виновато улыбнулась, поймав мой взгляд. Её глаза говорили: «Я терплю это ради тебя, как ты терпел кружева ради меня». В этот момент мне захотелось поцеловать её прямо посреди мастерской, наплевав на чопорных мастеров и все их раритетные пистолеты.

Мы продержались в этом музее ещё около часа. Я уже начал подозревать, что нас водят кругами, рассказывая об одном и том же оружии разными словами, когда Машка тонко намекнула, что нам пора возвращаться. Её «нам нужно успеть до темноты» прозвучало как божественное избавление, хотя до заката оставалось не менее трёх часов.

Выходя из «музея», я снова остро почувствовал на себе взгляд. Это было странное ощущение — будто кто-то прижигает кожу между лопатками раскалённым прутом. Я замедлил шаг, что вызвало недоуменный взгляд Машки, и резко обернулся, скользя глазами по улице. В тени переулка напротив мастерской стоял мужик. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке и низко надвинутой шляпе, скрывающей лицо. Но даже издалека я разглядел тяжёлый подбородок и шрам, пересекающий левую щёку — точь-в-точь как в описаниях Фомы и Захара.

Наши взгляды встретились, и по спине пробежал холодок. В его глазах не было ни удивления, ни смущения от того, что его заметили. Был только холодный, оценивающий интерес хищника, примеряющегося к добыче. Он не отвернулся и не скрылся, а лишь слегка наклонил голову, словно отдавая мне какое-то мрачное почтение, а затем медленно отступил в глубину переулка, не сводя с меня глаз, пока тень не поглотила его фигуру.

— Что такое? — Машка дёрнула меня за рукав, заметив, что я застыл на месте.

— Ничего, — ответил я, беря её под руку и ускоряя шаг. — Просто показалось.

Но я знал, что не показалось. И судя по тому, как напряглась Машка, когда я положил руку на её талию, она чувствовала мою тревогу. Мы шли к извозчику в напряжённом молчании, и мысли о платьях и пистолетах улетучились, уступив место одной простой и тревожной мысли: за нами следят. И неизвестно, чем закончится эта слежка.

Через пару дней я опять заглянул к кузнецу. Тот предложил сделать еще мне или пилы или формы для бутылок. Пилы я заказал. А вот на счет форм — попросил повременить, мол те нужно опробовать.

А на следующее утро мы пошли в собор.

Раннее утро встретило нас прозрачной свежестью и звоном колоколов, плывущим над городом. Успенский собор вырастал из тумана величественной громадой, купола его ловили первые лучи солнца и вспыхивали золотом, словно сам Господь благословлял этот день. Машка шла рядом, непривычно серьезная, в новом платье цвета слоновой кости. Её волосы, обычно своевольные и непокорные, сегодня были уложены в строгую прическу под кружевным платком. Мне же пришлось облачиться в кафтан темно-синего сукна с серебряным шитьем по вороту и рукавам, который жал в плечах и заставлял держать спину неестественно прямо.

Перед входом в собор толпились люди всех сословий — от богато одетых купцов до скромных ремесленников в праздничных рубахах. Нас встречали любопытными взглядами, перешептываниями, а иные даже кланялись, признавая статус. Машка в ответ кивала с достоинством природной боярыни, хотя я-то знал, как непривычно ей это внимание.

Внутри собор поражал простором и величием. Высокие своды, расписанные библейскими сценами, уходили, казалось, в само небо. Солнечный свет, проникая через узкие окна, падал косыми лучами, в которых плавали золотистые пылинки и тонкие струйки ладана. Иконостас сиял позолотой и драгоценными камнями, лики святых глядели строго и проникновенно, будто читая наши души.

Мы встали недалеко от алтаря, среди других именитых горожан. Богослужение началось с тихого пения хора, постепенно нарастающего и заполняющего все пространство собора. Голоса певчих, чистые и звонкие, то взмывали под купол, то опускались до трепетного шепота, рассказывая о страданиях и славе Господней. Машенька слушала, прикрыв глаза, её лицо смягчилось, и я вдруг увидел в ней будущую жену — женщину, с которой предстоит разделить всю жизнь.

Служба текла своим чередом — величественная и неторопливая, как река времени. Священник в расшитых золотом ризах читал молитвы нараспев, кадильный дым поднимался к сводам собора серебристыми облаками, свечи горели ровным пламенем, отражаясь в позолоте окладов и драгоценных камнях богослужебной утвари. Паства стояла, благоговейно внимая словам, и даже дети притихли, зачарованные торжественностью момента.

Когда пришло время причастия, мы вместе с другими подошли к чаше. Священник, с глазами, полными внутреннего света, поднял потир — золотую чашу с вином и хлебом. Машка опустилась на колени первой, я за ней. Получив благословение и причастившись, я ощутил странное умиротворение, словно все сомнения и тревоги последних недель отступили перед чем-то большим и вечным.

После причастия началась проповедь. Батюшка говорил о любви и верности, о том, что брак — это не только союз двух тел, но и двух душ перед лицом Господа. Его слова, простые и мудрые, касались самого сердца, и я ловил себя на мысли, что слушаю его с непривычным вниманием. Машка стояла рядом, её рука в моей, и сквозь тонкую кожу перчатки я чувствовал тепло её ладони.

В конце службы, когда прихожане уже готовились расходиться, батюшка поднял руку, призывая к вниманию, и звучным голосом произнес:

— Братья и сестры! Имею радость огласить о намерении вступить в законный брак боярина Егора Андреевича с боярыней Марией Фоминичной. Кто знает о препятствиях к сему союзу, пусть объявит ныне или молчит вовеки.

Машка вздрогнула и подняла голову, явно не сразу осознав, что речь идет о ней. Боярыня Мария Фоминична — это звучало так чуждо и в то же время так… правильно. В её глазах мелькнуло удивление, потом смущение, и наконец, она выпрямилась, приняв на себя новую роль с тем достоинством, которое, казалось, было у неё в крови.

Собор наполнился шепотками, перешептываниями, но никто не выступил вперед с возражениями. Я уловил несколько фраз: «Боярыня-то в милости у губернатора», «Егор Андреевич издалека прибыл, говорят, с царевым поручением». Но все это были лишь отголоски мирской суеты, не нарушающие святости момента.

Батюшка благословил нас, коснувшись наших склоненных голов, и объявил, что венчание состоится через неделю, после положенных оглашений. Мы поклонились и медленно пошли к выходу, провожаемые взглядами всего прихода. Маша шла с высоко поднятой головой, каждым движением являя благородство, о котором сама не подозревала. В этот момент она и вправду была боярыней — не по происхождению, а по сути своей натуры.

У выхода из собора нас обступили люди — кто-то с поздравлениями, кто-то с любопытством, но все с уважением. Машка принимала добрые слова с улыбкой, благодарила каждого, и я видел, как менялось её лицо — от настороженности к светлой радости. Она словно расцветала под лучами этого нового признания, становясь еще прекраснее.

Уходя из церкви, пробираясь через толпу прихожан, я чуть ли не лоб в лоб столкнулся с тем самым моим соглядатаем. Он стоял у колонны, прислонившись к ней плечом с небрежностью человека, привыкшего чувствовать себя хозяином положения. Сегодня на нем был добротный сюртук темно-зеленого цвета, шляпа с узкими полями и перчатки из тонкой кожи. Шрам на щеке, о котором говорили Фома и Захар, при дневном свете казался еще заметнее — бледная полоса рассекала лицо от уха до подбородка.

Наши взгляды встретились, и на этот раз я не стал отворачиваться или делать вид, что не заметил. Напротив, я подошел прямо к нему, оставив Машку беседовать с какой-то пожилой дамой.

— У вас какой-то вопрос ко мне, любезнейший? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Он не смутился и не отступил. Напротив, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение, словно я прошел какое-то испытание, обратившись к нему напрямую.

— Нет, простите, что помешал вам, пока нету, — ответил он с легким поклоном. Голос у него был глубокий, с хрипотцой, как у человека, привыкшего отдавать приказы. — Всего лишь присутствовал на службе, как и вы, боярин.

В его тоне не было ни насмешки, ни угрозы, но я почувствовал, что за этой вежливостью скрывается нечто большее. Он знал, кто я, и, следил за мной не первый день. Зачем? По чьему приказу? Этот человек не был похож на обычного соглядатая или наемного убийцу — в нем чувствовалась сила и уверенность человека, привыкшего действовать самостоятельно.

Мы смотрели друг на друга еще несколько мгновений, потом он снова слегка поклонился и, обойдя меня, растворился в толпе прихожан. Я проводил его взглядом, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Этот человек был опасен, в этом не было сомнений. Но чем именно? И кто он такой?

Машка подошла ко мне и взяла под руку, возвращая к реальности.

— Кто это был? — спросила она, глядя в ту сторону, куда ушел незнакомец.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но, думаю, скоро узнаю.

Мы вышли на паперть, залитую ярким утренним солнцем. Вокруг шумел город, спешили по своим делам люди, где-то вдалеке снова зазвонили колокола. Обычный день, почти такой же, как вчера. Но что-то изменилось — и дело было не только в официальном оглашении наших намерений. Я чувствовал, что вступаю в игру, правил которой пока не знаю. И странный человек со шрамом был лишь первым предвестником грядущих перемен.

На следующий день, проходя по ярмарке с Машей, я заметил суету у лавок с текстилем. Торговцы зазывали покупателей, размахивая яркими отрезами ткани, словно флагами. Машка то и дело останавливалась, разглядывая безделушки и ленты, а я терпеливо ждал, наслаждаясь её детской радостью от этой пёстрой круговерти.

— Гляди, какие сережки! — воскликнула она, замерев у лотка ювелира.

Я уже собирался предложить ей купить приглянувшуюся вещицу, как заметил знакомую фигуру, пробирающуюся сквозь толпу. Один из тех мужиков, которые присутствовали при продаже досок, когда Игорь Савельич хотел у нас всё скупить, но те вмешались в торг. Широкоплечий, с окладистой бородой и прищуренным хитрым взглядом, он целенаправленно двигался в нашу сторону, расталкивая зевак локтями.

— Егор Андреевич, — обратился он ко мне, слегка запыхавшись, — разрешите словечко.

Машка вопросительно взглянула на меня, но я кивнул ей, мол, подожди минутку, и отошел с мужиком в сторону от оживленного прохода.

— Я бы хотел всё же вам предложить более выгодное предложение, нежели Игорь Савельич, — начал он без предисловий, понизив голос и оглянувшись по сторонам, словно боясь, что нас подслушают. — Я готов скупать у вас все доски при условии, что с Игорем Савельичем вы прекратите все дальнейшие торги.

Я задумался, сделал вид, что меня это заинтересовало, даже почесал подбородок для пущей убедительности. Краем глаза я заметил, как Машка, делая вид, что рассматривает товары у ближайшего лотка, внимательно наблюдает за нами.

— А цена? — спросил я, выигрывая время. — Сколько готовы предложить?

— На пятак больше за штуку, чем Игорь Савельич, — быстро ответил мужик, и я заметил, как дёрнулся его левый глаз. Врал, наверняка врал и собирался обмануть, едва заключим сделку.

Я медленно покачал головой, делая серьезное лицо.

— Вы знаете, так дела не делаются, — сказал я наконец, твердо глядя ему в глаза. — Игорь Савельич уважаемый купец, и, раз я с ним веду дела, то перекуп решать вам нужно с ним, а не со мной.

Мужик явно не ожидал отказа. Его лицо на мгновение исказила гримаса досады, но он быстро совладал с собой и натянул на физиономию деланную улыбку.

— Принципиальный вы человек, Егор Андреевич, — протянул он, слегка задумавшись, а потом кивнул. — С вами приятно иметь дело.

И, еще раз кивнув, ушел, протискиваясь сквозь толпу и бормоча что-то себе под нос. Я смотрел ему вслед, размышляя, не наживаю ли я себе нового врага.

— Что он хотел? — спросила Машка, подходя ко мне и беря под руку.

— Перекупить наши доски, — ответил я, возвращаясь мыслями к ярмарке и её звонкому многоголосью. — Но я отказал.

— Правильно, — она сжала мою руку. — У меня от него мурашки по коже. Что-то в нём… нечистое.

Мы продолжили прогулку по ярмарке, покупая мелочи для будущего хозяйства и лакомства для себя. Машка торговалась с купцами так задорно и умело, что даже прожжённые торгаши качали головами с уважением, уступая ей. А я любовался ею, такой живой и настоящей среди этой сутолоки, и думал, что скоро она станет моей женой.

А через несколько дней в таверну вошёл радостный Фома с женой. Мы как раз с Машкой спускались вниз, планируя пойти забрать готовое платье. Я заметил их первым и тронул Машку за локоть.

— Глянь-ка, кто пожаловал, — шепнул я ей.

— Маменька! — крикнула Машка и кинулась ей на шею, обнимая с такой силой, что бедная Пелагея чуть не выронила узелок, который держала в руках.

Я же степенно подошел к Фоме, протягивая руку.

— Рад видеть вас в добром здравии, — сказал я, пожимая его руку.

— И мы не чаяли так скоро свидеться, — усмехнулся Фома, пожимая мою руку. — Да вот, дела быстрее сладились, чем думали.

Я кивнул Пелагее, которая наконец высвободилась из объятий дочери.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

— И вам здравия, Егор Андреевич, — ответила Пелагея.

Кивнув управляющему постоялого двора, я попросил выделить нам отдельные столики, и мы сели позавтракать. Фома рассказывал о делах в деревне, а Пелагея поминутно ахала, глядя на городские наряды посетителей таверны. Машка светилась счастьем, сидя между родителями, а я украдкой любовался ею, думая, что она сейчас похожа на девчонку, а не на без пяти минут замужнюю женщину.

После обеда мы с Машенькой отправились забирать платье. Портниха, маленькая сухонькая старушка с проницательными глазами, заставила Машку примерить наряд, хотя та смущалась и говорила, что можно и без примерки. Когда же она вышла из-за ширмы в своём подвенечном платье, у меня перехватило дыхание. Белый шёлк струился по её фигуре, подчёркивая каждый изгиб, а кружева на рукавах и вороте добавляли образу воздушности. Она была прекрасна.

— Ну как? — спросила Машка, робко крутнувшись перед нами.

— Как ангел с небес, — честно ответил я, не в силах отвести взгляд.

Старушка-портниха довольно кивала, поправляя складки и приговаривая, что такой красивой невесты в их городе отродясь не видывали.

Покинув мастерскую, Машка аккуратно сложила платье и всю дорогу, прижав к груди, несла его, словно величайшую драгоценность. Я предлагал понести, но она только головой мотала, не доверяя своё сокровище даже мне.

Время летело незаметно. И вот настал день третьего оглашения в храме. Я было шепнул Фоме, чтоб тот договорился с управляющим о столах, но тот лишь кивнул, мол все уже сделано.

С утра Машка была сама не своя — то пела, то вдруг затихала, глядя в окно, то принималась перебирать вещи без всякой нужды. Я понимал её волнение — всё-таки это ответственный шаг в жизни.

На начало службы в храме были я с Машей, Фома с Пелагеей, Захар со своими служивыми. Народу собралось больше обычного — многие пришли поглазеть на чужое счастье. Машка сжимала мою руку, нервно оглядываясь по сторонам.

И как кульминация, к началу оглашения, мы увидели, как в храм вошёл мой отец с матушкой. Да ещё и бабушка была с ними, опираясь на резную трость и гордо поглядывая по сторонам, словно это она здесь главная.

Я застыл на месте, не веря своим глазам. Машка почувствовала, как напряглась моя рука, и вопросительно взглянула на меня.

— Что случилось? — прошептала она.

— Мои родители, — выдохнул я, кивая в сторону вошедших.

Машка проследила за моим взглядом и побледнела.

Отец заметил меня почти сразу. Его взгляд скользнул по храму, задержался на моём лице, а потом перешёл на Машку. Он долго смотрел на неё, словно оценивая, а потом зыркнул на меня так, что мне показалось, сегодня ничего хорошего уже больше не будет. В его глазах читалось столько всего — и гнев, и удивление, и что-то ещё, чего я не мог разобрать.

Матушка просто кивнула мне, сдержанно улыбнувшись, а бабушка расцвела в улыбке, увидев меня.

— Кто это? — прошептал Фома, наклонившись к моему уху и кивая на мою мать.

— Моя матушка, — так же тихо ответил я. — Они приехали без предупреждения.

Фома присвистнул, но тут же осёкся, вспомнив, что мы в храме.

— Будет весело, — буркнул он, отступая назад к Пелагее, которая уже заметила людей, вошедших в храм и с любопытством их разглядывала.

Служба началась, но я едва мог сосредоточиться на словах священника. Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Что делать? Как представить Машку родителям? Что скажет отец? Что они вообще здесь делают?

Машка, словно чувствуя мою тревогу, крепче сжала мою руку и прошептала:

— Всё будет хорошо. Мы справимся.

И я поверил ей, глядя в эти чистые, уверенные глаза. Что бы ни случилось, мы справимся вместе.

Глава 5

Успенский собор в это воскресное утро был полон народу. Солнечные лучи проникали сквозь узкие стрельчатые окна, расцвечивая внутреннее пространство храма таинственным многоцветием. Золотой иконостас сиял и переливался в свете сотен свечей, отбрасывая мягкие блики на лики святых, взирающих на нас со стен. Я стоял рядом с Машкой, чувствуя, как она слегка дрожит, то ли от волнения, то ли от благоговения перед святостью места.

Хор певчих наполнял своды храма возвышенными голосами, которые, казалось, поднимались к самому куполу и там, переплетаясь, создавали неземную мелодию. Запах ладана и воска плыл в воздухе, смешиваясь с дыханием сотен людей, пришедших в этот день вознести молитвы к Господу. Священник в расшитых золотом ризах возносил прошения, его глубокий голос проникал в самое сердце, заставляя замирать от благоговения.

Мои родители стояли в нескольких шагах от нас, степенные и молчаливые. Отец не сводил глаз с алтаря, лишь изредка бросая быстрые взгляды в нашу сторону. Маменька, в строгом темно-синем платье и белом кружевном чепце, беззвучно шевелила губами, вторя молитвам. Бабушка, опираясь на руку молодого служки, которого, видимо, специально наняли для неё, стояла чуть позади них, перебирая янтарные четки.

При этом мои родители никак себя не проявляли. Ни словом, ни жестом они не давали понять, как относятся к предстоящему оглашению нашего брака. Я ловил на себе любопытные взгляды прихожан, переводивших глаза с меня на отца и обратно, явно ожидая какой-то сцены. Ещё бы — весь город уже знал о намечающейся свадьбе между приезжим боярином и купеческой дочкой, получившей неожиданное дворянство. Такие истории не каждый день случаются.

Я больше всего боялся, что отец что-то выкинет во время оглашения. С него станется — встать посреди церкви и громогласно объявить, что не благословляет этот брак. Или того хуже — уличить нас в каком-нибудь обмане, потребовать доказательств Машкиного дворянства. От таких мыслей у меня холодел затылок и сжимались кулаки.

Но вспомнив, что батюшка называет имена с титулом, слегка успокоился. Уж что-что, а священник не станет лгать во время службы. Если он огласит Машу как боярыню Марию Фоминичну, значит, это признано официально, и даже мой отец не сможет оспорить этот факт. Но все же червячок сомнения был — а вдруг батюшка ошибется? Вдруг кто-то из недоброжелателей подговорил его изменить форму оглашения?

Служба шла своим чередом — величественная и неторопливая, как течение большой реки. Дьякон с кадилом обходил храм, и серебристые облачка ладана поднимались к куполу, словно молитвы, возносимые к небесам. Захар и его служивые стояли чуть поодаль, сохраняя почтительное выражение на лицах, но я-то знал, что они готовы вмешаться при малейшем намеке на опасность.

Фома с Пелагеей расположились справа от нас, оба празднично одетые и торжественные, словно это их собственная свадьба намечалась. Пелагея то и дело бросала обеспокоенные взгляды на Машку, словно проверяя, не побледнела ли она от волнения, не собирается ли упасть в обморок. Но Машка стояла прямо и гордо, с высоко поднятой головой, и лишь легкий румянец на щеках выдавал её волнение.

Наконец, служба приблизилась к завершению. И тут наступило оглашение. Батюшка вышел на амвон, и обвел взглядом притихших прихожан. Солнечный луч, пробившийся сквозь узкое окно под куполом, упал на его лицо, придавая ему почти неземное сияние.

— Братья и сестры во Христе! — голос священника, глубокий и звучный, заполнил все пространство храма. — В третий и последний раз оглашаю о намерении вступить в законный брак боярина Егора Андреевича с боярыней Марией Фоминичной!

Батюшка представил нас точно так же, как и в прошлый раз, с тем же торжественным достоинством, с каким объявлял бы о браке царских детей. Я почувствовал, как отлегло от сердца — всё правильно, всё именно так, как должно быть. Машка сжала мою руку чуть сильнее, и я ответил ей тем же, не отрывая глаз от батюшки.

Мой отец хоть и знал уже о присвоении дворянства Маше, всё же удивился, будто не веря в это до последнего. Я видел, как дрогнули его брови, как он слегка повернул голову, чтобы лучше расслышать слова священника. В его глазах мелькнуло что-то сродни уважению — не к Машке, нет, скорее к той силе, что стояла за этим неожиданным возвышением простой купеческой дочки.

— Кто знает о препятствиях к сему союзу, пусть объявит ныне или молчит вовеки, — провозгласил батюшка, и его слова эхом отозвались под сводами храма.

Наступила тишина, такая глубокая, что казалось, можно услышать биение сердец. Я затаил дыхание, исподлобья наблюдая за отцом. Вот сейчас, сейчас он шагнёт вперёд и скажет своё веское слово… Но он промолчал, степенно склонив голову, принимая волю Божью и людскую. Его губы оставались плотно сжатыми, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно он видел нечто, недоступное обычным глазам.

По храму пронёсся едва уловимый вздох — то ли облегчения, то ли разочарования. Многие, видимо, ждали скандала, драматического финала этой необычной истории. Но мой отец не дал им такого удовольствия.

Служба закончилась, и прихожане начали расходиться, перешёптываясь и бросая на нас любопытные взгляды. Кто-то даже пытался подойти поближе, чтобы лучше рассмотреть необычную пару — боярина и бывшую купеческую дочь, теперь тоже боярыню. Но Захар и его люди умело оттесняли слишком любопытных, создавая вокруг нас небольшое пространство свободы.

После службы мы подошли к батюшке и попросили нас обвенчать. Он выслушал нашу просьбу с тем же спокойным достоинством, с каким вёл службу, и только потом, чуть склонив голову, задал вопрос, который, как я понимал, был чистой формальностью:

— А согласие родителей имеется ли? — спросил он, переводя взгляд с меня на моего отца, который вместе с маменькой и бабушкой подошёл к нам.

Я приготовился к уклончивому ответу, к каким-то оговоркам или даже к прямому отказу. Но тут случилось то, чего я никак не ожидал.

— Благословляем, — твёрдо сказал отец, и его голос, обычно резкий и властный, сейчас звучал почти мягко. — Я, Андрей Петрович, даю своё родительское благословение на этот брак.

И моему удивлению не было предела. Я смотрел на отца, не веря своим ушам. Неужели это тот самый человек, который ещё недавно готов был проклясть меня за саму мысль о женитьбе на безродной девке? Что изменилось? Что заставило его изменить своё решение?

— И я благословляю, — тихо добавила маменька, и в её глазах блеснули слёзы. — Да хранит вас Господь на всех путях ваших.

Она перекрестила нас дрожащей рукой, и я увидел, как Машка, растроганная до глубины души, едва сдерживает слёзы.

Фома то с Пелагеей, понятно, что были за. Они стояли рядом, сияя, как начищенные самовары, и Пелагея даже всплакнула от избытка чувств.

Бабушка лишь улыбнулась, и эта улыбка осветила её морщинистое лицо, сделав его вдруг удивительно молодым.

— Благословляю, — сказала она просто, и я понял, что именно её благословение было для меня самым важным. Я подошел и обнял по очереди отца, матушку и бабушку. Слов не требовалось. Эмоции и так зашкаливали.

Храм к тому времени почти опустел. Остались лишь несколько любопытных прихожан, да Захар со своими служивыми, которые держались поодаль, но глаз не спускали. Солнечные лучи, падавшие через высокие окна, создавали вокруг нас золотистый ореол, словно сам Господь благословлял наш союз.

В этот торжественный момент, когда два семейства наконец встретились лицом к лицу, батюшка подошел к нам с благостной улыбкой на устах.

— Коли все согласны и препятствий нет, можем приступать к таинству венчания, — произнес он, и голос его, обычно строгий во время службы, сейчас звучал почти по-отечески мягко.

Я взглянул на Машку — она смотрела на меня с той особой решимостью, которую я уже хорошо знал. Потом перевел взгляд на отца — тот медленно кивнул, и в этом кивке было больше, чем просто согласие. Было в нем что-то похожее на уважение.

Батюшка велел нам встать перед алтарем. Машенька, в своем красивом платье, с жемчужным ожерельем на шее, казалась воплощением самой весны — юной, свежей, полной жизни. Я же, в темно-синем кафтане с серебряным шитьем, чувствовал себя неожиданно торжественно, словно и вправду был тем боярином Егором Андреевичем, которого оглашали в храме.

Дьякон вынес венцы — золотые, с чеканкой и драгоценными камнями, сверкающими в свете свечей. Священник начал читать молитвы, его голос, глубокий и размеренный, наполнил пространство храма, поднимаясь к расписным сводам.

Началось таинство венчания — древнее как сама Русь, торжественное и величественное в своей простоте. Нас трижды обвели вокруг аналоя, на котором лежало Евангелие, и с каждым кругом я чувствовал, как что-то неуловимо меняется — не только вокруг, но и внутри меня. Словно с каждым шагом я становился другим человеком, связанным уже не только своими желаниями и стремлениями, но и обещанием перед Богом и людьми.

Маша шла рядом, её рука в моей, и через тонкую ткань перчатки я чувствовал тепло её ладони. Глаза её, ясные и глубокие, смотрели на меня с любовью, которая казалась почти невозможной в этом мире.

Когда настал момент обмена кольцами, я заметил, как дрогнула рука отца, протягивающего нам старинный перстень с родовым гербом — видать тот самый, который передавался в нашей семье от поколения к поколению. Значит, все же признал, значит, принял Машку как часть рода.

Батюшка, возложив наши руки одна на другую, накрыл их епитрахилью и произнес слова, скрепляющие наш союз навеки:

— Господи Боже наш, славою и честию венчай их!

И когда венцы опустились на наши головы, держимые шаферами — Захаром с моей стороны и одним из служивых со стороны Машки — я ощутил странное чувство, словно эта корона из золота и камней всегда была предназначена именно мне, как и эта девушка рядом со мной.

Мы испили вино из общей чаши, символизирующей нашу общую судьбу — и горести, и радости, которые отныне мы будем делить поровну. Вино было сладким с легкой горчинкой, и я подумал, что это очень похоже на саму жизнь — сладкую и горькую одновременно.

Хор певчих грянул «Многая лета», и голоса их, чистые и звонкие, казалось, поднимали нас над землей. Я видел, как Пелагея украдкой утирает слезы, как Фома смотрит на свою дочь с гордостью, как матушка шепчет что-то бабушке, а та кивает с одобрением.

Когда последние слова молитвы отзвучали под сводами храма, батюшка объявил нас мужем и женой и благословил на долгую и счастливую жизнь. Маша — нет, теперь уже Мария Фоминична, моя жена — посмотрела на меня с таким счастьем в глазах, что сердце мое пропустило удар.

После венчания мы вышли во двор храма, под перезвон колоколов, где продолжились свадебные традиции. Гости осыпали нас зерном и мелкими монетами — на богатство и благополучие. Кто-то из служивых Захара поднес нам пару белых голубей и мы выпустили их в небо, как символ нашей любви, взмывшей ввысь. Машка смеялась, запрокинув голову, следя за полетом птиц.

Я вдруг поймал взгляд своего соглядатая — того самого человека со шрамом. Он стоял у калитки, чуть в стороне от основного потока прихожан, и наблюдал за нами. Заметив мой взгляд, он слегка кивнул, словно поздравляя нас.

— О чём задумался, Егорушка? — спросила Машка, беря меня под руку. Её лицо светилось таким счастьем, словно солнце в ясный день.

— О том, как странно всё обернулось, — ответил я честно. — Ещё месяц назад я и подумать не мог, что буду стоять здесь, с тобой, и что мой отец благословит наш брак.

— Господь милостив, — просто ответила она, и в её голосе звучала такая искренняя вера, что я невольно задумался: а может, и вправду всё это — часть какого-то большего замысла? Может, мы все — лишь фигуры в игре, правила которой нам не дано понять?

Бабушка, опираясь на руку отца, подошла к нам и вручила Машке старинное серебряное блюдо с вышитым рушником — символ домашнего очага и благополучия.

— Береги его, — сказала она, кивая в мою сторону. — Он хоть и дурень порой, но сердце у него доброе.

Машка приняла подарок с той особой грацией, которая, казалось, была у неё в крови, и поклонилась бабушке так низко, как кланяются только самым почитаемым старшим.

Потом начались поздравления — сначала от родных, потом от знакомых.

Попав на постоялый двор, мы увидели, что столы уже ломились от яств. Правда, гостей было немного — скажем так, отметили в тесном семейном кругу. Но от этого праздник не стал менее радостным. Наоборот, в этой камерности было что-то особенно теплое и душевное, как бывает только среди самых близких людей.

В центре стола красовался огромный каравай, который мы с Машкой должны были разломить — кто отломит больший кусок, тот и будет главой в семье. Я нарочно взял меньшую часть, и все засмеялись, а Машка шутливо погрозила мне пальцем.

Были тут и традиционные блюда — и жареный поросенок с яблоком во рту, и запеченная рыба, и пироги всех мастей — с мясом, с рыбой, с грибами, с капустой. Медовуха и вино лились рекой, хотя я заметил, что отец пил мало — все больше наблюдал за нами с Машкой, словно пытаясь понять, что же все-таки нас связало.

За столом царила та особая атмосфера, которая бывает только на свадьбах — смесь радости, легкой грусти и предвкушения новой жизни. Машка сидела рядом со мной, её плечо касалось моего, и от этого простого прикосновения внутри разливалось тепло.

Говорили мало — все же мало кто с кем знаком. Бабушка изредка обменивалась парой слов с Пелагеей, отец степенно беседовал с Фомой о каких-то хозяйственных делах, матушка расспрашивала Машку о её рукоделии, и та отвечала со всей присущей ей скромностью и достоинством.

Но вот, когда были съедены основные блюда, отец поднялся со своего места. Звякнул ложечкой о кубок, призывая всех к вниманию, и заговорил — голосом твердым и в то же время неожиданно мягким:

— Сегодня я обрел не только невестку, но и вернул сына, — сказал он, и в глазах его блеснуло что-то похожее на слезы. — И хочу сказать, что рад этому возвращению. Поэтому мы с матушкой выражаем категоричное желание отметить свадьбу у нас в поместье — как положено, с размахом, чтобы все знали, что род наш не прервался, а напротив, окреп и расширился.

Я взглянул на него с удивлением. Такого поворота я никак не ожидал. Но потом кивнул — все же уважить родителей стоило. Хотя, не преминул упомянуть:

— Я не возражаю. Хотя, не могу не напомнить, что я выгнан из того самого поместья.

Отец на мгновение замер, но потом рассмеялся — громко, от души:

— Да будет тебе, сын, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Мало ли что сгоряча сказано было. Поместье твое столько же, сколько и мое. Род один — и земля одна.

И я понял, что прощен — не просто формально, а по-настоящему, от сердца. Понял, что двери отчего дома снова открыты для меня, и теперь уже не только для меня, но и для Машки — моей жены, моей боярыни, моей судьбы.

Глава 6

После разговора с отцом мы с Машенькой поднялись к себе в комнату. Тусклый свет единственной свечи, отбрасывал на стены причудливые тени, создавая вокруг нас особый мир — маленький остров покоя среди бушующего моря жизненных забот. Я смотрел на её лицо — такое знакомое и в то же время будто увиденное впервые. Она стояла у окна, и лунный свет серебрил её волосы.

— Ты замёрзла? — спросил я, заметив, как она обхватила себя руками.

Машенька покачала головой, но я всё равно подошёл и обнял ее сзади. — Не верится, что мы теперь муж и жена, — прошептала она, не поворачиваясь. — Словно сон какой-то.

— Если это сон, то пусть он никогда не закончится, — ответил я, осторожно поворачивая её к себе.

Её глаза, зелёные с золотистыми искорками, смотрели на меня с волнением и надеждой. В них отражалось пламя свечи — маленький огонёк, похожий на тот, что теплился теперь в наших душах. Я поднял руку и легко коснулся её щеки, словно боясь, что от более смелого прикосновения она растает, исчезнет, оставив меня наедине с мечтой.

— Помнишь, как мы впервые встретились? — спросила Машенька, подаваясь навстречу моей ладони. — Ты тогда пришел к нам в Липовку и угадал как меня зовут. — Машенька улыбнулась, и в уголках её глаз появились маленькие морщинки — те самые, что я полюбил с первого взгляда. Еще там — в двадцать первом веке. Они делали её лицо живым и настоящим.

— Я что-то отвечала тебе и заметила, как ты слушаешь, — сказала она, делая шаг ко мне. — Не перебиваешь, не стараешься показать себя умнее. Просто слушаешь, словно каждое слово для тебя — драгоценность.

— Так и есть, — кивнул я, притягивая её ближе. — Особенно твои слова.

Мы стояли так близко, что я чувствовал тепло её тела, аромат волос. В нём была вся она — простая и сложная одновременно, как песня, в которой слова понятны каждому, но мелодия уходит куда-то в глубину души.

Я наклонился и поцеловал её — сначала легко, едва касаясь губ, потом мы слились в долгом и глубоком поцелуе.

Время остановилось. Растворилось в ощущении её губ, в шелесте одежды, в тихом потрескивании свечи. Мир за стенами нашей комнаты перестал существовать — не было ни торговых дел, ни козней конкурентов, ни родительских ожиданий. Только мы двое, и обещание счастья, повисшее в воздухе между нами.

Я отстранился первым, чувствуя, как колотится сердце — так громко, что, казалось, его стук должен разбудить весь дом.

— Ты прекрасна, — выдохнул я, глядя на её раскрасневшееся лицо, на прядь волос, выбившуюся из причёски и теперь падающую на лоб.

— Ты говоришь так, будто я какая-нибудь царевна, — смутилась Машенька, опуская глаза. — А я всего лишь…

— Для меня ты важнее всех царевен мира, ты моя жена, — сказал я, и это была чистая правда.

Она подняла на меня взгляд, и я увидел в её глазах слёзы — не от горя, а от того переполняющего чувства, которое иногда становится невыносимым в своей силе.

— Я не умею красиво говорить, как ты, — прошептала Машенька. — Но я могу показать, что чувствую.

Она взяла мою руку и положила себе на сердце. Под тонкой тканью платья я чувствовал, как оно бьётся — часто-часто, словно птица, пойманная в силки.

— Оно всегда так стучит, когда ты рядом, — призналась она. — С самой первой встречи. Я даже спать не могла по ночам — всё думала о тебе, о твоих руках, о твоём голосе.

Её откровенность тронула меня до глубины души. Здесь, в этой маленькой комнате, освещённой одинокой свечой, родился новый мир — наш собственный, где можно было быть собой.

Я снова поцеловал её, на этот раз медленнее, позволяя нам обоим прочувствовать каждое мгновение. Её руки скользнули по моим плечам, несмело, но с растущей уверенностью. В этом прикосновении не было опыта, но была искренность, которая стоила дороже любого умения.

Машенька первой сделала шаг к кровати и я последовал за ней, не отпуская её руки.

— Я люблю тебя, — сказал я, впервые произнося эти слова вслух. — Люблю так сильно, что иногда мне кажется — сердце не выдержит этого чувства.

— И я тебя люблю, — ответила она, поднимаясь на цыпочки, чтобы быть ближе ко мне. — С того самого дня, как ты вошёл в наш дом. Мне кажется, я ждала тебя всю жизнь, сама того не зная.

Её признание, простое и искреннее, было дороже всех богатств, которыми я когда-либо владел. В этот момент я понял, что нашёл то, что искал, сам не осознавая своих поисков — не просто жену, не просто спутницу жизни, а родственную душу, того человека, рядом с которым можно быть собой.

Я осторожно взял её на руки — она была лёгкой, как пёрышко — и положил её на кровать, опустился рядом, глядя в глаза, пытаясь запомнить каждую чёрточку её лица в этот важный для нас обоих момент.

Я склонился к ней, целуя глаза, щёки, губы. Каждое прикосновение было как открытие — нового вкуса, нового запаха, нового ощущения. Её кожа пахла лавандой и чем-то ещё, неуловимым, присущим только ей — запахом, который я узнаю из тысячи.

Мир за пределами нашей комнаты перестал существовать. Не было ни прошлого с его тревогами, ни будущего с его неизвестностью — только настоящее, только мы двое, сплетённые в единое целое.

Её дыхание постепенно становилось ровнее, глубже. Я смотрел, как она засыпает в моих объятиях — доверчиво, спокойно, словно птица, нашедшая своё гнездо.

За окном начинало светать. Первые лучи солнца пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на полу золотистые полосы. Новый день вступал в свои права — первый день нашей совместной жизни.

Я лежал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Машеньку, и думал о том, как удивительно устроен мир.

Скоро нужно будет вставать. Возвращаться к делам, к обязанностям, к суете повседневности. Но сейчас, в эти предрассветные часы, существовали только мы двое — муж и жена, две половинки одного целого.

* * *

Утром Фома подошел ко мне и сказал, что стекло то он привез. Я и забыл за этот момент — еще бы, столько событий, что не удивительно. Свадьба, визит родителей, козни конкурентов купцов — всё это вытеснило из памяти мысли о стекле, хотя поначалу именно оно было одной из главных причин моего приезда в этот город.

— Где оно? — спросил я, и в голосе моём проскользнуло такое нетерпение, что Фома усмехнулся в бороду.

— В сундуке, в моей комнате. Завёрнуто в тройной слой холстины и переложено соломой, как вы и велели. Довёз без единой трещинки, хоть дорога и была не из лёгких.

Я тут же послал Митяя найти Игоря Савельича. Парень умчался со всех ног, видать, почуял, что дело важное. Конечно, можно было бы и повременить, но какое-то внутреннее чутьё подсказывало мне, что именно сейчас подходящий момент. После оглашения в церкви и благословения родителей моё имя в городе было на слуху, а значит, и к деловым предложениям отнесутся с бо́льшим доверием.

Игорь Савельич появился на постоялом дворе буквально спустя час. Он был одет в кафтан синего сукна с серебряными пуговицами — видимо, Митяй передал мои слова так, что купец решил, будто его ждёт как минимум аудиенция у губернатора.

— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, степенно кланяясь. На лице его читалось любопытство, смешанное с некоторым беспокойством.

— Звал, Игорь Савельевич, — я жестом пригласил его следовать за мной. — Дело у меня к вам есть. Важное.

Мы поднялись в комнату, подальше от любопытных глаз.

— Присаживайтесь, — я указал купцу на дубовый стул с резной спинкой. — Сейчас Фома принесёт то, о чём я хочу с вами потолковать.

Купец опустился на стул, положив на колени руки. По всему было видно, что ему не терпится узнать, зачем я его позвал, но степенность и купеческое достоинство не позволяли проявить излишнее любопытство.

Фома не заставил себя ждать. Он вошёл, бережно неся свёрток, завернутый в холстину. Длины свёрток был примерно в локоть, и нести его приходилось двумя руками, словно драгоценный поднос.

— Вот, — сказал Фома, осторожно опуская свою ношу на стол. — Как просили. Целые, без единой царапины.

Я кивнул и начал аккуратно разворачивать холстину. Игорь Савельич подался вперёд, не в силах сдержать любопытства. Когда последний слой ткани был снят, он выдохнул с явным изумлением.

На столе лежали два стеклянных листа размером локоть на локоть каждый. Прозрачные, как родниковая вода, без единого пузырька или мутного пятна, они казались настоящим чудом среди привычных нам слюдяных окошек, пропускающих свет, но не дающих рассмотреть, что творится снаружи.

— Что это за диво и откуда? — удивлённо спросил купец, не решаясь прикоснуться к стеклу, будто оно могло растаять от его прикосновения.

— Ну, откуда — можешь и сам догадаться, — усмехнулся я, наблюдая за его реакцией. — А диво это называется стекло.

— Да я понял, что стекло, — купец нахмурился, словно мои слова задели его. — Видел в Санкт-Петербурге такое чудо. В домах знатных вельмож. Только там оно мутноватое было, зеленоватое, а это…

Он запнулся, подыскивая слово, достойное описать то, что видел перед собой.

— Это как вода, — закончил он наконец. — Чистая, прозрачная вода, что в ручье течёт. Заморское, что ль?

— Не совсем, — я поднял один из листов, держа его за края. — Вот, смотрите.

Я аккуратно поставил стекло на подоконник открытого окна. Мир за ним слегка поплыл, искажённый мелкими неровностями поверхности, но видно было хорошо — и двор постоялого дома, и конюшню напротив, и даже кусочек городской площади вдалеке.

— Видите? — спросил я, поворачиваясь к купцу. — Всё как на ладони, а ведь можно закрыть окно и не пускать в дом ни сквозняков, ни пыли, ни дождя.

Игорь Савельич подошёл ближе, рассматривая стекло с благоговейным трепетом. Солнечный луч, проходя сквозь прозрачный лист, падал на пол золотистым пятном, и в этом пятне плясали пылинки, словно крошечные звёзды.

— А зимой? — спросил купец, и в его голосе я услышал нотки делового интереса. — Зимой-то от такого окна холодно будет.

— Если вот так, — я быстро нарисовал схему на листе бумаги, лежавшем на столе, — как сейчас делает Пётр для меня, то получится очень даже тепло зимой, и при этом будет видно, что снаружи.

На рисунке была изображена оконная рама с двумя стёклами, расположенными на небольшом расстоянии друг от друга.

— Два стекла? — купец недоверчиво покачал головой. — Да это ж какие деньжищи!

— Зато какое удобство, — парировал я. — Представьте, Игорь Савельич, сидите вы зимой в горнице, за окном метель воет, снег валит стеной, а вы в тепле, и всё видите, что на улице творится. Да и света в дом проникает втрое больше, чем через слюду. А значит, и свечей меньше потребуется.

Купец задумался, поглаживая бороду. Видно было, что в голове его происходят сложные расчёты — прикидывает, сколько можно заработать на таком товаре и кому его сбывать.

— И что вы предлагаете, Егор Андреевич? — спросил он наконец, осторожно притрагиваясь к стеклу, словно боясь повредить его пальцами.

— Предлагаю наладить его реализацию через вас, — ответил я просто. — Будет огромный спрос, но я отдам предпочтение именно вам, как уже доверенному лицу.

Игорь Савельич замер, обдумывая мои слова. Его глаза, маленькие и острые, блеснули, как у хищной птицы, заметившей добычу.

— Почему мне? — спросил он прямо. — Ведь других купцов хватает, есть те, у кого и лавки побогаче, и связей поболе.

— Потому что вы, Игорь Савельевич, человек дела, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — С вами мы уже торговали, и оба остались довольны. Кроме того, мне нужен не просто купец, а партнёр. Тот, кто видит не только сегодняшнюю выгоду, но и завтрашнюю. А стекло — это завтрашний день, поверьте мне.

Купец опустил глаза, но я успел заметить в них блеск удовлетворения. Он был польщён моими словами, хотя и старался не показывать этого.

— Это очень большое доверие с вашей стороны, — сказал он после паузы. — И я ценю его. Не подведу при дальнейших делах, даю вам слово Игоря Савельевича.

Он протянул мне руку, и мы скрепили наш уговор крепким рукопожатием.

— А я в ответ гарантирую вам и цену разумную, и поставки регулярные. Сначала, конечно, объёмы будут невелики, но если дело пойдёт… — задумчиво размышлял я.

— Пойдёт, — уверенно перебил меня купец. — Ещё как пойдёт! Я уже вижу, кому такой товар можно предлагать.

Он замолчал, явно представляя, как будет разворачиваться дело. Я не стал его прерывать, давая время осознать все перспективы. Наконец, он встряхнулся, словно выходя из транса, и вновь посмотрел на меня.

— Когда начнём? — спросил он деловито. — И какие условия?

Я тут же перевел все деловые стрелки на Фому (его же тоже нужно было подымать) и добавил уже Игорю Савельевичу, что доверие моё авансом, так как стекло — это уже не доски. Пусть пробивает пути реализации, но уже может быть не в Туле, а пора выходить на Санкт-Петербург. Тот согласился, так как товар был уж очень дорогой и специфичный.

— Поищите спрос на рынке на изделия из стекла, — сказал я, вспоминая, как учитель истории в школе описывал первые стекла как раз в эту эпоху в Питере…

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Странно было вот так, походя, упоминать о своей прошлой жизни, о школе, об учителях — обо всем, что осталось где-то там, за невидимой чертой. Но Игорь Савельевич и Фома, похоже, не заметили ничего необычного в моих словах — для них я просто как будто задумался.

— Знаю, что за небольшое стеклышко, в четыре-пять раз меньше чем наше, отдавали около десяти рублей за штуку, — продолжил я, стряхнув наваждение. — Поэтому смело могу сказать, что стартовая цена за наше стекло в пятнадцать рублей будет обоснована. Но обязательно торгуйтесь.

Игорь Савельевич присвистнул и покачал головой, явно пораженный названной суммой. Его глаза загорелись азартом — я видел, как в них мелькали цифры, и он, вероятно, уже подсчитывал возможную прибыль.

— Пятнадцать рублей за стекло… — протянул он задумчиво, теребя бороду. — Дорого, Егор Андреевич, ох дорого… Но качество соответствует, да размер впечатляет… В Петербурге на такой товар спрос особый будет, это верно. Там ведь сейчас строительство идет, дворцы возводят, вельможи друг перед другом красуются — кто богаче, кто пышнее.

Фома смотрел на нас широко раскрытыми глазами, словно не веря тому, что слышит. Для него, суммы казались заоблачными.

— А что, Фома Степанович, — обратился к нему Игорь Савельевич, — справитесь с таким делом? Стекло — товар хрупкий, с ним не то что с досками обращаться нужно.

Фома выпрямился, расправил плечи. В нем будто проснулось что-то новое — гордость мастера, уверенность в своих силах.

— Справимся, Игорь Савельевич, — ответил он твердо. — С Божьей помощью да с советами Егора Андреевича все сладится.

Я с удовлетворением наблюдал за Фомой. Вот оно — начало возвращение купца в свою стезю, в человека дела. Именно такие перемены я и хотел видеть, когда затевал всю эту историю со стеклодувной мастерской.

Игорь Савельевич, не мешкая, извлек из внутреннего кармана кафтана кожаный кошель. Развязав тесемки, он отсчитал ровно тридцать рублей и выдал их мне.

— Это аванс, когда точная цена будет — рассчитаюсь окончательно — сказал он.

— По рукам, — я протянул руку, и мы скрепили договор крепким рукопожатием, как и положено в купеческом деле.

Затем Игорь Савельевич пожал руку Фоме, что для последнего было явно неожиданной честью. Фома даже слегка смутился, но руку протянул твердо, как равный равному.

— Да, еще узнайте у фармации, нужны ли им стеклянные бутылки, — добавил я, обращаясь к Игорю Савельевичу. — Может даже тут, в Туле. В них и лекарства, и настои разные хранить можно. А еще в виноделии тоже может быть спрос.

Игорь Савельич оживился еще больше. Его глаза заблестели предпринимательским азартом.

— О, это дельная мысль, Егор Андреевич! — воскликнул он, хлопнув себя по колену. — У меня как раз есть знакомый аптекарь, немец, Карл Фридрихович. Он давно жалуется, что бутылки для своих снадобий вынужден заказывать аж из самой Германии — дорого выходит, да и бьются в дороге частенько. А тут, если наладить производство рядом… Да и виноделы наши тоже будут рады. Они сейчас в основном в бочках держат, а для особых сортов, для подарков знатным особам — бутылки нужны, да покрасивее.

Я кивнул, довольный его реакцией. Все шло именно так, как я и планировал. Конечно, я мог бы рассказать ему куда больше о перспективах стекольного дела — о витражах для церквей и дворцов, о зеркалах, которые в эту эпоху ценились на вес золота, о хрустальной посуде, что вскоре войдет в моду у аристократии. Но лучше было действовать постепенно, шаг за шагом, не пугая слишком смелыми идеями.

— Вот это я понимаю! Егор Андреевич, да вы… вы просто клад для нашего города! С такими мыслями, с такими знаниями! — сказал Игорь Савельевич, потирая руки.

— Не преувеличивайте, Игорь Савельевич, — я скромно улыбнулся. — Просто стараюсь применить знания с пользой. Ну что ж, договорились мы с вами. Будем ждать вестей из Петербурга, а пока продолжим совершенствовать производство.

Мы еще раз обменялись рукопожатиями, и проводили Игоря Савельевича.

— Егор Андреевич, — проговорил Фома, когда мы остались одни, — неужто и впрямь такие деньги за стекло платить будут?

В его голосе слышалось сомнение, смешанное с надеждой. Я положил руку ему на плечо.

— Будут, Фома Степанович, будут, — ответил я уверенно. — И даже больше. Ты еще не представляешь, какое дело мы с вами начинаем. Стекло — это будущее. И мы стоим у истоков.

Фома задумчиво покачал головой, пытаясь осмыслить всё происходящее. Для него такие перспективы казались почти сказочными.

— А не боязно вам, Егор Андреевич? — спросил он вдруг. — Дело-то новое, непривычное. Вдруг не выйдет?

Я улыбнулся, глядя на его озабоченное лицо.

— Боязно, Фома, конечно боязно, — ответил я честно. — Всякое дело страх вызывает. Но если страха бояться — так и с места не сдвинешься. А мы не просто деньги зарабатываем — мы историю делаем. Может, через сто лет вспоминать будут: вот, мол, были в Туле мастера, что первое русское стекло выдували. И имена наши в тех рассказах будут.

Глаза Фомы загорелись при мысли о такой исторической перспективе. Он выпрямился, расправил плечи, и я увидел перед собой будущего промышленника, человека дела.

Когда Фома вышел, я быстро сделал несколько чертежей на оставшейся парусине, где изобразил точно такие же формы для бутылок, как сделал кузнец, только по четыре штуки в одной форме, но размером меньше каждая раз в пять (это указал отдельно). Кликнул Митяя, велев тому отнести кузнецу, пока мы собираемся и дал задаток в десять рублей, чтоб тот сделал две таких формы и при первой возможности передал в Уваровку.

Глава 7

На следующий день, с самого утра, мы собрались и поехали к родителям в родительский дом. День выдался ясный, почти безоблачный, и солнце щедро заливало золотистым светом пыльную дорогу, по которой мы ехали в семейной карете, присланной отцом специально по такому случаю. Машка всю дорогу нервничала, теребила кружево на рукаве и то и дело поправляла прическу, хотя та и без того была безупречна.

— Да не переживай ты так, — сказал я, накрывая её руку своей. — Теперь уже всё решено, не выгонят же они нас?

— А вдруг я им не понравлюсь? — тихо спросила она, впервые на моей памяти выглядя по-настоящему неуверенной. — Может, они только для виду согласились, а на самом деле…

— Тогда мы просто уедем обратно, — отрезал я. — Я же не маленький мальчик, чтобы родительского одобрения выпрашивать.

Хотя, говоря по правде, мне и самому было не по себе. Одно дело — получить формальное благословение в церкви, при всех, когда отказать было бы почти невозможно. И совсем другое — приехать в родительский дом, где не то, что все, а каждый угол помнит тебя сорванцом в разорванных штанах, и представить свою невесту, девушку из совсем другого круга.

Родительский дом показался на горизонте — большой, основательный, с колоннами у входа и окнами из слюды, выходящими в сад. Я вдруг увидел его глазами Машки — богатый, почти дворянский, совсем не похожий на тот купеческий дом, где она выросла.

Но волновались мы напрасно. У самого крыльца нас встретила Агафья Петровна, моя нянька, та самая, которую я увидел первой, очнувшись в этом, ставшем мне уже родным мире.

— Сыночек! Кровинушка! Вернулся! — запричитала она, заключая меня в объятия. — А я верила, что у тебя всё получится и батюшка простит за пригрешения твои.

Я отмахнулся, чувствуя, как к горлу подкатывает ком:

— Всё хорошо, нянечка. Вот, познакомься, моя жена, Маша.

Агафья Петровна всплеснула руками, окинула Машку пристальным взглядом с головы до ног, и вдруг, к моему изумлению, заключила её в такие же крепкие объятия, как и меня.

— Красавица! Настоящая боярыня! А глаза-то какие умные! Давно пора было нашему Егорушке остепениться. Пойдемте, пойдемте в дом, заждались вас уже все.

Машка, растроганная таким приёмом, улыбалась сквозь выступившие слезы, и я видел, как с её плеч словно упал тяжелый груз. Первое испытание она прошла — нянюшка, приняла её как родную.

В просторной прихожей, где на стенах висели охотничьи трофеи отца и темнели старинные портреты предков, нас ждали родители и бабушка. Я невольно расправил плечи, готовясь к холодному приёму, но, к моему удивлению, отец шагнул вперёд и крепко обнял меня.

— Не ожидал, сын, — сказал он, и его голос, обычно властный и суровый, звучал необычно мягко. — Думал, что уже не станешь на путь истинный, а оно вот как вышло. Рад за тебя, искренне рад. Ты уж прости, что набросился на тебя так при встрече, не ожидал тебя встретить, дела пошли плохо, буквально перед встречей состоялся диалог с купцами не самый приятный. А тут ты со своей свадьбой, уж не серчай на меня. И Маша твоя пусть не держит зла.

Мы еще раз обнялись, и я почувствовал, как что-то давно застрявшее в груди отпускает, растворяется.

— Как уже случилось, — сказал я примирительно, — хорошо, что сейчас всё наладилось.

Подошла матушка и, утирая слезу кружевным платочком, тоже обняла меня, а потом Машеньку. Она выглядела растроганной до глубины души.

— Машенька, деточка, — говорила она, держа руки моей невесты в своих, — ты уж прости нас за всё. Мы люди старой закваски, не всегда понимаем, как нынче молодежь живёт. Но я вижу, Егорушка наш выбрал достойную девушку. Добро пожаловать в семью.

Бабушка, сидевшая в своём любимом кресле у окна, подозвала нас к себе. Несмотря на возраст, она сохранила ясный ум и цепкий взгляд, от которого, казалось, не могло укрыться ничего.

— Ну-ка, подойди ближе, голубушка, — сказала она Машке, — дай на тебя посмотреть.

Машка приблизилась и, к моему удивлению, опустилась перед бабушкой на колени, склонив голову для благословения. Бабушка положила сухую, покрытую старческими пятнами руку на Машкину голову.

— Хорошая девка, — сказала она удовлетворенно, — крепкая. Такая и род продолжит достойно. Благословляю вас, дети мои. Рада, что внук мой за голову взялся наконец. Давно пора было.

После этого нас повели в гостиную, где уже был накрыт стол для чая. Машка держалась с удивительным достоинством — не заискивала, но и не дерзила, отвечала на вопросы прямо и с умом, и я видел, как в глазах родителей растёт уважение к моей избраннице.

К ужину к нам присоединились ещё несколько родственников, живших неподалеку — двоюродные братья отца с жёнами, его сестра с мужем. Все хотели посмотреть на девушку, сумевшую заполучить в мужья блудного сына семейства. Машка и тут не сплоховала — держалась просто, но с тем достоинством, которое не купишь ни за какие деньги.

Ужинали в столовой при свечах, и старинное серебро поблескивало в их мягком свете. Разговор тёк неспешно — все спрашивали, как дела в Уваровке, бабушка тоже любопытствовала, она там совсем давно была.

— А в доме-то каком живете? — интересовалась матушка, накладывая Машке румяный пирог с грибами.

— Дак в бабушкином, — ответил я, — но к осени или новый поставлю или этот утеплим и уже на будущий год новый возведем. Да и хозяйство растёт, работников прибавляется, надо всех разместить с удобством.

— Это правильно, — кивнула матушка, — о людях нужно заботиться. От того и достаток в доме.

С отцом разговор зашёл о делах. Я особо не распространялся на счёт стекла, но про лесопилку он сам спросил — видать, навел справки у своих знакомых купцов.

— Говорят, ты лес заготавливать начал? — спросил он, подливая мне наливки собственного приготовления, тёмно-вишнёвой, густой как кровь.

Я подтвердил, что стал лес заготавливать и на доски распиливать.

— Дело хорошее, — одобрил отец, — особенно сейчас, когда строительство везде идёт. Ты с кем торгуешь-то? С Игнатьевым, поди?

Я рассказал о своих торговых делах, умолчав, конечно, о конфликтах с местными купцами. Незачем родителей тревожить.

— Вот только с людьми беда, — пожаловался я, — даже с города стал переманивать. Желающих не так много, как нужно.

— Да, наслышан, — кивнул отец. — У самого такая же проблема. Все норовят в город уйти, полегче работу искать.

Он задумался, покрутил в пальцах серебряную рюмку, словно взвешивая что-то, и вдруг сказал:

— А что, если я тебе пару семей со своих деревень отдам? Есть у меня Ивановка и Петровка, не близко к твоим местам, но и не так чтоб совсем далеко. Там народ работящий, но земли маловато, теснятся. Я бы мог отпустить несколько семей, если обещаешь обустроить их как следует.

Я даже не сразу поверил своим ушам. Отец, который готов был меня сватать за непонятно кого лишь бы на пять тысяч озолотиться, теперь сам предлагал мне людей?

— Конечно, — согласился я, стараясь не выдать своего изумления, — обустрою как положено. И жильё справное, и работа по силам.

— Ну вот и порешили, — кивнул отец. — После свадьбы отправлю к тебе старосту, пусть всё оформит как следует.

Машка, слушавшая наш разговор, просияла. Она-то понимала, что это значит — отец признал меня не просто блудным сыном, вернувшимся в семью, но хозяином, которому можно доверить людей.

После ужина женщины ушли в гостиную, а мы с отцом остались в кабинете, куда он пригласил меня для более серьёзного разговора. Там, за бокалом старого вина, припасенного для особых случаев, он вдруг сказал:

— Ты не думай, сын, что я не знаю, как тебе досталось твоё дворянство и боярство для твоей Машеньки. Губернатор-то хоть и молчит, но люди говорят.

Я напрягся, готовый защищаться, но отец лишь усмехнулся:

— Да не кипятись ты. Я не в упрёк это говорю. Наоборот, уважаю. Не каждый сумеет так повернуть дело. Значит, есть в тебе деловая хватка.

Он отпил вино и посмотрел на меня долгим взглядом:

— Только помни, сын: с властями дружить — дело тонкое. Сегодня они тебе помогают, а завтра могут и спросить за это. Будь осторожен. И если что — знай, что отчий дом для тебя всегда открыт.

В этих словах я услышал не только предостережение, но и признание — признание меня как равного, как мужчины, способного принимать решения и нести за них ответственность. И это признание было дороже любых титулов и званий.

Поздно вечером, когда мы с Машкой наконец остались одни в отведённой нам комнате, она села на край кровати и вдруг разрыдалась — не от горя, а от переполнявших её чувств.

— Они приняли меня, — шептала она сквозь слезы, — по-настоящему приняли. Я так боялась, что они будут смотреть на меня свысока, считать недостойной…

Я сел рядом и обнял её за плечи:

— Глупенькая, как они могли не принять тебя? Ты ведь теперь боярыня Мария Фоминична, жена их сына. А кроме того, — добавил я, целуя её мокрую от слёз щеку, — ты просто самая лучшая девушка на свете. И они это сразу поняли, потому что не дураки.

Машка засмеялась сквозь слезы и прижалась ко мне, и в этот момент я почувствовал себя по-настоящему счастливым человеком — у меня была любимая женщина, уважение родителей и своё дело, которое с каждым днём росло и крепло. Что ещё нужно человеку для счастья?

А утро началось с традиций, которые я в своем двадцать первом веке и отродясь не знал. Одним словом — свадьба в родительском доме.

Разбудили нас ещё до рассвета — точнее, разбудили меня, ибо Машенька, как выяснилось, давно уже была утащена тётками и их сёстрами для каких-то таинственных приготовлений. Я же имел сомнительное удовольствие быть поднятым с постели своим новоиспечённым дядюшкой Степаном, который, судя по запаху, успел с утра пораньше приложиться к хмельному.

— Вставай, вставай, купец заморский! — гаркнул он, срывая с меня одеяло. — Готовься выкупать женушку свою!

— Какой ещё выкуп? — промычал я, пытаясь нащупать одеяло. — Мы уже венчаны.

Степан расхохотался так, что заходили ходуном стены.

— Это по церковному закону вы повенчаны, а по нашему, по родовому, ещё надобно выкуп заплатить! Уж не думал ли ты, что тебе такая красавица, как Машенька, даром достанется?

Я застонал и сел на кровати. Голова после вчерашнего гудела, как церковный колокол. Впрочем, вспомнив минувшую ночь, я не мог не улыбнуться.

— Вижу, вижу, вспомнил что-то приятное, — подмигнул Степан. — Ну-ка, одевайся быстрее, жених! Внизу уже все собрались.

— Кто — все? — спросил я, натягивая порты.

— Как кто? Родня, конечно! Тётки, дядьки, кумовья, сватья… Всех и не упомнишь! А ты думал, свадьба — это только «да» в церкви сказать? Э, брат, у нас так не делается!

Наскоро умывшись и одевшись, я спустился вниз и оторопел. Горница была полна народу — большей частью незнакомого. Судя по нарядам, тут собрались представители всех сословий — от зажиточных купцов до бояр. Увидев меня, толпа разразилась приветственными криками:

— Жених идёт! Жених пожаловал!

Я растерянно улыбался, пытаясь понять, что от меня требуется. На помощь пришёл Фома, вынырнувший из толпы с кружкой сбитня в руках.

— Вот, выпейте для храбрости, — шепнул он, сунув мне в руки дымящийся напиток. — Сейчас начнётся.

— Что начнётся? — так же шёпотом спросил я.

— Выкуп невесты, — хмыкнул Фома. — Вам предстоит пройти испытания, чтобы доказать, что вы достойны Машеньки.

Я едва не поперхнулся сбитнем.

— Но мы же уже… — начал было я, но Фома только махнул рукой.

— Знаю, знаю. Но традиция есть традиция. К тому же, людям повеселиться хочется. Вы уж не подкачайте.

И началось. Сначала меня заставили отгадывать загадки — одна заковыристее другой, при чем это все с учетом на начало девятнадцатого века. Потом пришлось пить из чаши, в которой, клянусь всеми святыми, была не медовуха, а какое-то зелье, от которого язык прилип к нёбу, а глаза едва не выскочили из орбит. Затем последовали силовые испытания — поднять мешок с мукой, перетянуть канат со Степаном (которого я, к его изумлению, всё-таки одолел), станцевать вприсядку (тут я, признаться, выглядел не лучшим образом).

И всё это сопровождалось требованиями выкупа: то платок шёлковый подай, то монету серебряную, то конфеты заморские. К счастью, я, наученный Фомой, заранее набил карманы всякой всячиной, так что отделывался малой кровью.

Но самое странное ждало впереди. После всех испытаний меня усадили на лавку и завязали глаза платком.

— А теперь, барин, — пропела одна из тёток, рыжая и румяная, как наливное яблочко, — ты должен среди десяти девиц узнать свою суженую! По рукам, по голосу, по запаху — как хочешь, только не ошибись!

— А если ошибусь? — спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает паника.

— Тогда придётся тебе жениться на той, кого выберешь! — расхохотался кто-то из толпы, и все подхватили этот смех.

Я сидел с завязанными глазами, а передо мной, судя по шороху платьев и приглушённым хихиканьям, выстроились в ряд девушки. Одна за другой они подходили ко мне, давали дотронуться до своих рук, что-то шептали на ухо. Я честно пытался угадать по запаху волос, по нежности кожи, по дрожанию голоса — ту единственную, которую уже знал каждой клеточкой своего тела.

Когда подошла седьмая по счёту девушка, сердце моё забилось чаще. Запах лаванды и ещё чего-то неуловимого, присущего только ей… Тонкие пальцы, чуть дрожащие в моих ладонях… И едва слышный шёпот: «Это я, глупый».

— Вот она, моя жена! — воскликнул я, срывая повязку.

Передо мной стояла Машенька — раскрасневшаяся, с блестящими глазами, в праздничном сарафане, расшитом жемчугом и бисером. Волосы её были заплетены в сложную косу и уложены короной вокруг головы. Она была так хороша, что у меня перехватило дыхание.

Толпа разразилась одобрительными возгласами. Тётки утирали слёзы умиления, мужики радостно требовали ещё вина ради такого случая.

— А что, если бы я не угадал? — шепнул я Машеньке, когда она села рядом со мной.

— Я бы тебя прибила, — так же шёпотом ответила она, улыбаясь. — А потом всё равно забрала бы к себе.

Только к обеду мы сели за стол. Он ломился от яств, все нас поздравляли, кричали здравницы.

Чего там только не было! Жареные поросята с яблоками, гусь, фаршированный кашей и черносливом, рыба, студень, от которого ложка стояла колом, пироги всех мастей и размеров — с мясом, с рыбой, с капустой, с яйцами и луком. Соленья и моченья в деревянных кадках, грибы, огурцы, помидоры. А уж о напитках и говорить нечего — мёд, пиво, квас, наливки всех цветов и вкусов… Столы буквально прогибались под тяжестью угощения.

Сидели мы с Машенькой во главе стола, на почётном месте. По старинному обычаю, нам полагалось есть из одной тарелки и пить из одной чаши — «чтоб жизнь одна была на двоих». Машенька смущалась, я тоже чувствовал себя неловко под прицелом десятков глаз, следивших за каждым нашим движением.

— Горько! — вдруг выкрикнул кто-то, и крик этот подхватили все присутствующие. — Горько! Горько!

Я наклонился к ней и нежно коснулся губами её губ. Но толпе этого показалось мало.

— Да что ж это за поцелуй такой? — загудели гости. — Разве ж так целуют молодую жёну? Горько! Ещё горше!

И пришлось нам целоваться по-настоящему, под одобрительный гул и свист собравшихся.

А потом начались танцы и песни. Я и не подозревал, что у родственников такие зычные голоса и такая неуёмная энергия. Они пели, приплясывали, кружились в хороводах, не выказывая ни малейших признаков усталости. Меня же, признаюсь, уже пошатывало — то ли от выпитого, то ли от переизбытка впечатлений.

Молодые девушки, раскрасневшиеся и хихикающие, всё пытались утащить Машеньку куда-то для какого-то ритуала. Она отнекивалась, бросая на меня умоляющие взгляды, но в конце концов сдалась и ушла с ними. Вернулась она минут через двадцать, ещё более смущённая, но с решительным блеском в глазах.

— Что они с тобой делали? — спросил я, когда она вновь села рядом.

— Не спрашивай, — покачала головой Машенька. — Женские секреты. Но если не принесёт нам счастья в супружестве — я им всем косы повыдергаю!

Ближе к вечеру начались дарения. Гости по очереди подходили к нам, говорили добрые пожелания и вручали подарки. Кто-то дарил серебряные ложки («Чтоб всегда сыты были!»), кто-то — полотенца и скатерти («Чтоб дом полной чашей был!»), кто-то — петуха и курицу в корзине («Чтоб плодились и размножались!»). Последнее вызвало у меня нервный смешок, который я постарался замаскировать под кашель.

К закату солнца гулянье достигло апогея. Кто-то уже спал под столом, кто-то затянул заунывную песню о несчастной любви, кто-то пытался станцевать между столов, рискуя обрушить всю конструкцию. Женщины, раскрасневшиеся, громко обсуждали, когда ждать первенца и будет ли это мальчик или девочка.

— Пора бы нам и честь знать, — шепнула мне Машенька, утомлённо прислонившись к моему плечу. — Ещё немного, и я усну прямо здесь.

Я кивнул, разделяя её чувства. Но уйти оказалось не так-то просто. Каждый из гостей считал своим долгом ещё раз поздравить нас, поцеловать, обнять, дать какой-нибудь совет по семейной жизни. Некоторые из этих советов заставляли Машеньку краснеть до корней волос, а меня — искать глазами ближайшую дверь.

Наконец, после долгих прощаний, благодарностей и обещаний не затягивать с первенцем, мы смогли уединиться. Уже попав в мою комнату, которая теперь стала нашей с Машкой, мы, добравшись до кровати, банально уснули — сил после всех этих гуляний не осталось совершенно.

Я лежал, слушая ровное дыхание Машеньки, и думал о том, какой странный выдался день. Все эти обычаи, ритуалы, традиции… эта новая жизнь, новая семья, новые правила… Что ж, решил я, засыпая, буду учиться. В конце концов, разве не для этого я здесь? Чтобы узнавать, понимать, принимать. И, может быть, однажды стать по-настоящему своим в этом странном, но таком живом мире.

На следующее утро, едва первые лучи солнца окрасили небо в нежно-розовый цвет, мы стали собираться домой, к себе в Уваровку. Машенька хлопотала с узелками да котомками, увязывая гостинцы, что надавала ей моя матушка. Я же сидел в горнице с отцом, обсуждая последние дела торговые да хозяйственные.

Бабушка, заслышав о нашем скором отъезде, всплеснула руками и принялась ворчать, что могли бы и внучата подольше погостить, что не набрались ещё они родительского благословения вдосталь, не отведали всех угощений, что были наготовлены.

— Бабушка, милая, — ласково говорила Машенька, целуя её в морщинистую щёку, — мы ещё приедем, обязательно. А сейчас хозяйство ждёт, нельзя надолго без пригляда оставлять.

Я же только плечами пожимал да ссылался на то, что работы много оставил, нужен пригляд. В ответ бабушка лишь качала головой да вздыхала, мол, молодые всегда торопятся, всё им некогда.

Отец, однако, не держал нас — соглашался со мной, что хозяйству без хозяйского глаза тяжко.

— Маменька, — говорил он, поглаживая бабушку по плечу, — сын сам разберётся как ему лучше. У него теперь своя семья, свои заботы. А мы всегда будем рады их видеть, когда бы ни приехали.

Пока Машенька собирала последние пожитки да прощалась с моими родственниками, отец отвёл меня в сторонку, во двор, где нас никто не мог услышать. Солнце уже поднялось выше, золотя макушки деревьев и крыши соседских домов. В воздухе пахло свежестью и яблоками — в саду как раз поспевал ранний сорт.

— Сын, — сказал отец, положив мне руку на плечо, — я помню о нашей беседе на счёт людей.

Я тут же напрягся. За время гощения у родителей я почти забыл о своих просьбах и планах, а тут снова заботы да хлопоты.

— Я нашёл для тебя хорошего старосту, — продолжал отец. — Степан Фомич, мужик рассудительный, хозяйственный…

— Не надо, батюшка, — перебил я его, качая головой. — Не надо мне никаких старост, я и прошлого выгнал. Сам справлюсь.

Отец нахмурился, но спорить не стал.

— А людей? — спросил он после короткого молчания. — Людей-то пришлю?

— Людей пришли, — кивнул я. — При чём лучше сам отбери, чтоб не лодыри были. Работящих, честных. И чтоб семейных побольше — такие к земле крепче привязаны, не сбегут при первой трудности.

Отец задумчиво погладил бороду.

— С жильём у тебя как? Куда их селить будешь?

Я вздохнул. Вопрос жилья стоял остро — в Уваровке домов свободных не хватало, а те, что были, требовали серьёзного ремонта.

— С жильём сложно, — признался я, — но что-то будем думать. Начнём ставить дома, благо лес рядом. Мужики у меня умелые, справятся.

Отец поднял брови:

— Сколько времени тебе нужно?

Я прикинул в уме, вспомнил, как ставили сруб для Степана — тогда управились за неделю, чуть больше.

— Через неделю-другую можешь отправлять, — решил я. — К тому времени хотя бы пару домов успеем поставить, а нет, так хоть под крышу уже подведём.

— За две недели два дома? — удивился отец, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Не мало ли времени берёшь?

— За это не переживай, — усмехнулся я, хлопнув его по плечу. — Справимся. У меня теперь такие умельцы работают — любо-дорого смотреть. Артель соберём, всем миром навалимся — и готово дело.

Отец покачал головой, но больше возражать не стал.

— Хорошо, сын, договорились. Через две седьмицы жди гостей.

Мы пожали друг другу руки, скрепляя уговор, и вернулись в дом, где нас уже ждали с нетерпением — пора было трогаться в путь, если мы хотели добраться до Уваровки засветло.

Прощание вышло долгим и тёплым. Матушка всё крестила нас да приговаривала молитвы, родственники обнимали нас с Машенькой. Бабушка украдкой утирала слёзы концом платка и совала Машеньке какие-то узелки с травами — «от сглаза да для здоровья».

— Береги её, — шепнул мне отец, когда я обнимал его на прощание. — Девка хорошая, не каждому такое счастье выпадает.

— Знаю, батюшка, — улыбнувшись, кивнул я. — Сам не пойму, чем заслужил такую удачу.

Наконец, расцеловавшись со всеми родичами, мы сели в телегу. Машенька ещё долго оглядывалась, махая платочком, пока родительский дом не скрылся за поворотом дороги.

— Хорошие у тебя родители, — сказала она, когда мы выехали за околицу. — Добрые, заботливые.

— А то, — кивнул я, улыбаясь. — У нас в роду все такие — сердечные да приветливые. Вот и ты теперь такая же будешь — по мужу.

Машенька рассмеялась и легонько толкнула меня в бок:

— А я, по-твоему, до сих пор не сердечная была?

— Сердечная, сердечная, — поспешил уверить я, обнимая её. — Самая сердечная на свете.

Дорога до Уваровки заняла почти весь день. Мы ехали не торопясь, останавливаясь то у ручья напиться, то в тени деревьев передохнуть от полуденного зноя. Машенька, уставшая от долгого пути, иногда дремала, положив голову мне на плечо, а я смотрел на её безмятежное лицо и думал о том, какой же я всё-таки счастливчик.

На полпути до Уваровки, когда солнце уже перевалило полдень, мы достигли того самого места, где мне в первый же мой день появления в этом мире на дороге попались разбойники. Я невольно поёжился, вспоминая тот случай, и огляделся по сторонам, словно опасаясь, что из-за кустов вот-вот выскочат лихие люди.

— Что с тобой? — спросила Машенька, заметив моё беспокойство.

— Да так, вспомнилось кое-что, — отмахнулся я, не желая тревожить её рассказами о разбойниках.

Подозвав Никифора, который ехал впереди, я велел ему скакать вперёд, в деревню, предупредить о нашем приезде.

— Давай, поторопись, — наказал я ему. — Чтоб к нашему приезду ужин был готов. Да скажи Настасье, чтоб горницу прибрала, цветов свежих поставила.

Никифор, только кивнул и, пришпорив лошадь, скрылся за поворотом дороги, оставив за собой облачко пыли.

Мы же двигались неспеша, наслаждаясь погожим днём и беседой.

— А знаешь, что нас ждёт в Уваровке? — спросил я, когда мы уже видели вдалеке дымки над крышами.

— Что? — Машенька повернулась ко мне, и в глазах её читалось любопытство.

— Свадьба, — усмехнулся я. — Уже третья по счёту.

— Третья? — удивилась она. — Но мы же уже…

— Э, нет, — перебил я, смеясь. — Первая была в городе, вторая — у моих родителей. А теперь нас ждёт третья — наша, уваровская.

Машенька ахнула:

— И ты молчал до сих пор? Я же не готова!

— Не переживай, — успокоил я, гладя её по руке. — Ты у меня всегда самая красивая. А гулять её уже будем завтра.

Так, тихо переговариваясь и любуясь окрестностями, мы приближались к Уваровке, где нас ждал тёплый приём и хлебосольный стол.

Глава 8

В Уваровке нас встретили накрытыми столами во дворе под яблоней. Подъехав к нашему дому, я осмотрелся — всё же он стал для меня каким-то уже родным. Деревья вдоль забора чуть покачивались на лёгком ветру, скамья у калитки потемнела от дождей, а дом, казался приветливым. Ставни были распахнуты настежь, как будто дом радовался нашему приезду.

Мы вошли во двор. Столы были накрыты знатно — все ждали барина домой. Чего там только не было! От капусты до свежих ягод, тарелки с солёными огурцами и грибами, миски с мёдом и вареньем, пирогов и не счесть, даже картошку отварили. В больших глиняных кувшинах, наверняка, таился медовый квас.

Петр, подошёл ко мне и, поклонившись слегка, сказал:

— Всё ждали, когда барин вернётся. Уж очень вы им всем по нраву — вот и расстарались.

Я лишь кивнул и пригласил всех к столу. Здравниц не было, все ждали завтрашнего дня. Но настроение уже было приподнятое. Машенька сидела рядом со мной, иногда смущённо опуская глаза, когда кто-нибудь бросал в её сторону вопросительный взгляд.

Поужинав, когда все разошлись, мы с Машкой сходили в душ и пошли в дом, спать. Небо за окном уже затянули звёзды, где-то вдалеке лаяли собаки, а в саду стрекотали цикады. Завтра нас ждал очередной важный день.

А утро началось снова со всех этих традиций, только в этот раз заправлял всем Фома с Пелагеей.

— Ну что, голубчики, — затараторила Пелагея, врываясь в комнату без стука, когда солнце только взошло над лесом, — пора жениха от невесты отделять! Негоже им перед свадьбой вместе быть!

Я едва успел накинуть рубаху, как меня уже вытолкали в сени, где ждали мужики с заранее заготовленными шутками и прибаутками.

— Ну что, барин, — спросил Пахом, — готовы ли вы выкупить свою невесту? А то мы её так упрячем, что и до зимы не сыщете!

— Выкупить-то выкуплю, — ответил я, пытаясь сохранить хорошее расположение духа, — но может, сначала хоть умыться дадите?

— Какое умыться! — загоготал Пахом. — Жених должен потом и кровью невесту добывать!

Его каламбур вызвал взрыв хохота у остальных. Я лишь вздохнул. Предстоял долгий день.

Тем временем в доме Машеньку окружили подружки. Оттуда доносились девичьи песни и звонкий смех. Изредка я слышал её голос — то смеющийся, то слегка возмущённый.

Мне же пришлось пройти через настоящие испытания. Сначала меня заставили разгадывать загадки, одна нелепее другой.

— Что растёт корнем вверх? — спросил меня Фома, хитро прищурившись.

— Сосулька, — ответил я, вспомнив детские загадки.

— А вот и нет! — обрадовался Фома. — Муж под каблуком у жены!

Новый взрыв хохота. Я начинал понимать, что логика здесь бессильна.

После загадок начались физические испытания. Мне предложили расколоть полено на мелкие щепки — «чтобы доказать, что могу семью обогреть». Затем пришлось перетаскивать мешки с зерном — «чтобы доказать, что могу семью прокормить». К девяти утра я уже был мокрый от пота и порядком раздражённый.

— А теперь, — сказал Фома торжественно, — пора выкупать невесту!

Выкуп невесты оказался отдельным представлением. Машеньку спрятали за печью, а дорогу к ней преградили столом, за которым сидели её «стражи» — самые бойкие на язык женщины деревни.

— За вход — золото, за невесту — серебро, за косу — медь! — объявила одна из них.

Я достал приготовленные монеты, но она лишь покачала головой:

— Это что ж за богатство такое скудное? За такую невесту-красавицу?

Начался торг. Женщины требовали всё больше и больше, я отшучивался и торговался, как на базаре. Наконец, когда кошелёк мой изрядно полегчал, а терпение истончилось до предела, меня пропустили в пройти за стол.

Но это было только начало. Дальше же были расставлены лавки и табуреты, где меня ждали новые препятствия. То нужно было спеть серенаду, то станцевать, то ответить на вопросы о невесте — «какого цвета глаза у твоей суженой?» (зелёные с карими крапинками), «сколько веснушек на её носу?» (я честно ответил, что сбился со счёта на тридцать седьмой, что вызвало одобрительный гул).

Наконец, преодолев все преграды и выложив почти все деньги, я добрался до печи. За ней, как я надеялся, ждала Машенька. Обойдя печь, я увидел… Пелагею, наряженную в сарафан и кокошник.

— А невеста-то улетела! — объявила она, прыснув со смеху. — Ищи ветра в поле!

Я в изнеможении прислонился к косяку. Шутки шутками, но всему есть предел.

— Где моя Машка? — спросил я уже без всякого юмора.

— Да вон она, в саду твоя Маша, — сжалилась Пелагея. — Мы её наряжаем потихоньку, а ты тут мучаешься.

Я выглянул в окно и действительно увидел свою Машеньку в окружении женщин. Она была уже в свадебном наряде — белом сарафане с вышивкой, с венком из полевых цветов на голове. Даже издалека было видно, как она прекрасна.

После обеда начался сам обряд. Нас благословили родители Маши — её отец — Фома, чинно передал мне руку дочери, а мать — Пелагея, всё утирала слёзы кружевным платочком.

Потом был обряд смены прически невесты — девичью косу Маши расплели и заплели по-новому, уложив вокруг головы короной, как полагается замужней женщине. Машенька всё это время сидела тихо, только иногда бросала на меня взгляды из-под опущенных ресниц.

Затем начались бесконечные хождения вокруг стола, обсыпание зерном — «чтобы жизнь была сытная», обливание медовой водой — «чтобы жизнь была сладкая», перепрыгивание через различные предметы — от веника до специально разожжённого костерка — «чтобы все беды перепрыгнули».

К середине дня, когда солнце уже стояло в зените, а мы с Машей успели не меньше двадцати раз что-то обойти, через что-то перепрыгнуть и что-то трижды повторить, я начал потихоньку внедрять свой план по сворачиванию этого бесконечного действа.

— А теперь, Фома, — сказал я, отведя его в сторону, — не пора ли нам перейти к застолью? Гости уже томятся, да и мы с Марией устали немного.

— Как же так, барин, — всплеснул руками Фома, — а обряд «выкупа постели»? А «поиски ярма супружеского»? А «связывание рук на ночь»?

Я вздохнул и достал из кармана увесистый кошель.

— Думаю, эти монеты помогут нам пропустить некоторые… менее важные обряды.

Фома взвесил кошель на ладони, хитро прищурился:

— Ну, может, и впрямь не стоит молодых мучить. Они ж не крепостные, чай, всё по своей воле делают.

Так после обеда все традиции стали по-тихоньку сворачиваться не без моей помощи. Да и Машенька уже от всего этого я видел, что устала. Её лицо, раскрасневшееся от беготни и смущения, выражало лёгкую усталость, хотя глаза блестели счастьем.

Когда гости уже расселись за столами, мы с Машей наконец-то смогли присесть рядом и перевести дух.

— Ну что, жена моя, — шепнул я ей на ухо, — выдержала испытание третьей свадьбой?

Она лукаво улыбнулась:

— А ты думал, я слабая? Вот прадед мой рассказывал, что в его времена свадьбы по неделе гуляли, и каждый день — новые обряды.

— Слава богу, что те времена прошли, — искренне ответил я, и мы оба рассмеялись.

Когда с традициями было покончено, я решил, что сегодняшний день будет выходным, хотя мужики на меня посматривали и явно хотели о чем-то рассказать. Да только не на того напали. После трех свадеб подряд моя голова напоминала раскалённый котёл, в котором варились остатки мыслей вперемешку со звоном колоколов и отголосками песен, что не смолкали последние дни. Нет уж, какие могут быть дела? Сегодня только отдых.

Когда стало смеркаться, гости нехотя разошлись, а мы с Машкой остались одни. Где-то в ветвях яблони чирикали воробьи, на крыльце дремала наша кошка Бусинка, а из-за забора доносились приглушённые голоса деревенских.

Я поцеловал Машеньку — сначала нежно, едва касаясь губ, а потом всё крепче, чувствуя, как она отвечает мне с неожиданной страстью. Её руки обвились вокруг моей шеи, и я понял, что пора перебираться в дом.

— Идём, — шепнул я, беря её за руку, — ночь уже.

В доме было тихо, свечи в светелке были зажжены, постель расстелена. Я закрыл дверь и повернулся к Машеньке.

Она стояла посреди комнаты, освещённая мягким светом свечей, и смотрела на меня так, что перехватывало дыхание. В её глазах читалось всё — и любовь, и нежность, и то самое желание, которое не выразишь словами.

Я подошёл к ней, провёл рукой по волосам, распуская тугую косу. Русые пряди рассыпались по плечам, и я зарылся в них пальцами, вдыхая её запах.

— Ты прекрасна, — прошептал я, целуя её в висок, в щёку, в уголок губ.

Машенька прильнула ко мне, отвечая на поцелуи. Её руки, поначалу робкие, становились всё смелее, и вскоре мы оба забыли обо всём на свете, кроме друг друга.

Ночь окутала нас своим покрывалом, даря минуты близости и нежности, о которых не расскажешь словами. Это была наша ночь — полная открытий и признаний, шёпотов и вздохов, тихого смеха и сладких поцелуев.

Мы уснули на рассвете, обнявшись, как два усталых путника, нашедших наконец свой дом. И этим домом были мы сами — друг для друга.

А утром у калитки меня уже ждали, переминаясь с ноги на ногу, мужики — Петька, Илья, Степан да Прохор. Я заметил их, выглянув в окно, и тихо выругался себе под нос. Машенька ещё спала, и мне не хотелось её будить.

Быстро одевшись и умывшись, я вышел к мужикам. По их лицам было видно, что дело не терпит отлагательств — все четверо выглядели взволнованными и нетерпеливыми.

— Ну, жалуйтесь. — Сказал я, подойдя к ним. Те переглянулись, явно не понимая, о чём я.

— Жалуйтесь, говорю, — повторил я, скрестив руки на груди. — Наверняка ведь что-то стряслось в моё отсутствие? Крыша обвалилась? Волки кур перетаскали? Медведь на пасеку забрёл?

Петька почесал затылок, а Илья и вовсе растерянно заморгал.

— Да нет, барин, всё хорошо, — пробормотал наконец Петька. — Чего нам жаловаться-то?

— Ну и хорошо! — Хмыкнул я.

— Конечно, хорошо, — кивнул Илья. — Разве ж плохо, когда всё ладится?

— Ну, тогда рассказывайте, — улыбнулся я, не в силах больше сдерживать смех.

Те поняли шутку юмора и стали наперебой рассказывать, что в деревне всё хорошо. Говорили так быстро и сбивчиво, что приходилось их останавливать и просить повторить. Впрочем, я был рад их энтузиазму — значит, действительно дела шли неплохо.

— Дом семье Алексея поставили, — докладывал Петька, раздуваясь от гордости, словно это он лично срубил каждое бревно. — Крепкий, добротный. На века!

— Он уже и внутри всё сделал, — подхватил Илья, — и топчаны, и полки, и печь уже топит — всё там хорошо. Жена его, уже и занавески повесила, и половики постелила. Обжились, в общем.

А Петька, не дожидаясь моих расспросов, начал рассказывать про лесопилку.

— Доски пилим справно, — говорил он, размахивая руками, словно сам работал пилой. — Лес рубится как надо, складируем всё по вашей науке.

— А как там Семён? — спросил я. — Справляется?

— Ещё как! — закивал Петька. — Семён справляется с изготовлением патоша, вместе со светильным газом обрабатываем и песок, и глину — выбираем металл.

Я мысленно поправил его — не «патоша», а «поташа», но не стал перебивать. Главное — суть они уловили правильно.

— Потом, пока он стекло плавит, я приловчился металл обрабатывать на том же жару, — продолжал Петька, явно гордясь своими достижениями. — Уже и серпы сделал, и косы новые, и ножи хозяйкам, и даже топоры для лесорубов.

— Вот это ты здорово придумал, — похвалил я, радуясь, что моя затея с лесопилкой и стекольной мастерской приносит такие плоды. — Молодец, Пётр!

Петька просиял от похвалы, но потом его лицо слегка похмурело:

— Только вот незадача вышла на прошлой неделе… Вал заклинило, который в сторону кузни идёт.

Я нахмурился. Вал — важнейшая часть нашего механизма. Если он вышел из строя, это могло остановить всю работу.

— И что же вы сделали? — спросил я, готовясь услышать о долгом простое.

— Пришлось быстро колесо подымать да восстанавливать, — ответил Петька. — День потеряли, не больше. Смазки, видать, мало оказалось, но заменили часть вала — вставили новое бревно, проверили на холостом ходу — работает. Потом уже запустили на водяном колесе — всё работает, так что не переживайте.

Я хмыкнул:

— Не знал бы — не переживал. А теперь нужно думать, как такие моменты исключить, ну да ладно, придумаем что-то.

В голове уже крутились мысли о том, как усовершенствовать механизм, сделать его более надёжным. Может, добавить дополнительную смазку? Или заменить деревянный вал в местах где стыки на куски из мореного дуба? Хотя для этого нужно сначала доставить этот самый дуб да обработать его…

— Что там со стеклом? — спросил я, отгоняя технические мысли на потом.

— Семён каждый день делает по два стекла, — с гордостью сообщил Илья. — Такие ровные, прозрачные — загляденье! Мы их пока складываем в сарае, как вы велели, на мягкую солому, чтоб не побились.

— Кстати, Егор Андреевич, — вмешался Петька, — раму я без вас вставлять не стал, но сделал. Даже две. По вашему чертежу.

— Молодцы, — кивнул я. — А как там насчёт бутылок?

— Бутылок? — переспросил Петька, и лицо его расплылось в хитрой улыбке.

— Да, бутылок, — повторил я с надеждой. — Помнишь, я просил Семёна попробовать?

Петька кивнул, зазывая меня куда-то рукой. Я недоуменно смотрел на него, а тот повёл меня к моему же флигелю. Я шёл за ним, не понимая, что он хочет показать. Мы обогнули дом, прошли через двор и оказались у задней двери флигеля, которой я почти не пользовался.

— Вот, — сказал Петька, распахивая дверь с таким торжественным видом, словно за ней скрывались как минимум царские сокровища.

Я заглянул внутрь и замер от удивления. В полутёмной комнатушке, освещённой лишь узким окошком под потолком, стояли деревянные ящики. Не просто ящики, а именно те самые, которые я рисовал Семёну — сколоченные из дерева, с ячейками под бутылки. И полтора ящика по десять бутылок каждый были уже заполнены!

— Вот так Семён, — выдохнул я, не веря своим глазам.

Я осторожно достал одну бутылку и осмотрел её со всех сторон. Затем поднял её, посмотрел на просвет — почти прозрачная, ровная, можно сказать — идеальная. Горлышко — сантиметров четыре-пять, как я и просил. Дно ровное, без видимых пузырей и дефектов.

Улыбка не могла сползти с лица при виде такой работы. Я поднял глаза на Петьку, который стоял рядом, явно наслаждаясь моей реакцией.

— Передай Семёну мою благодарность, — сказал я, аккуратно возвращая бутылку на место. — Скажи, что я очень доволен его работой.

Петька кивнул, явно довольный тем, что смог меня удивить и порадовать.

— Ну что ж, — сказал я, потирая руки. — Конечно хочу своими глазами увидеть, что вы там натворили без меня, но уже наверное в другой раз.

Мужики заулыбались, и пошли в сторону Быстрянки. Я же вернулся к Машеньке и мы решили какое-то время заняться безделием. Мы сидели под яблоней, шутили, вспоминая все три наши свадьбы. Бусинка запрыгнула ко мне на колени, я ее гладил, а она громко мурлыкала.

К полудню Машенька с улыбкой потянула меня за руку в дом:

— Идём, обедать пора. Я тут кое-что приготовила… Надеюсь, тебе понравится.

Я послушно пошёл за ней, думая о том, как мне повезло — и с женой, и с людьми, что работают у меня. А ещё о том, сколько всего ещё предстоит сделать. Впрочем, с такими помощниками это было лишь вопросом времени.

Глава 9

После обеда солнце припекало немилосердно. Я вышел на крыльцо, вытирая пот со лба, и решил пройтись по хозяйству — всё-таки хозяин должен знать, что творится в его владениях. Едва ступив за калитку, увидел Степана, который куда-то шёл с тяпкой наперевес, словно собирался сражаться с сорняками не на жизнь, а на смерть.

— Степан! — окликнул я его. — Постой-ка.

Он обернулся и, почтительно кивнул. Лицо его расплылось в улыбке.

— Барин! А я думал, вы отдыхаете…

— Отдыхаем-то отдыхаем, — кивнул я, подходя ближе, — да только хозяйство не ждёт. Вон, смотрю, ты на войну с бурьяном собрался?

Степан хмыкнул, перехватывая тяпку поудобнее.

— На картошку иду. Там сорняк после дождей попёр — страсть! Не выполешь вовремя, так всю картоху задушит.

Я кивнул. Что ж, дело правильное. Но сейчас меня интересовало другое.

— Слушай, Степан, — сказал я, жестом приглашая его присесть на лавочку у забора, — утром ты мне доклад начал, да Петька с Ильёй тебе и слова не дали сказать. А ведь ты больше по хозяйству в деревне смыслишь. Расскажи-ка, что у нас тут творится? Как дела идут?

Степан присел рядом, поставив тяпку между колен, и задумчиво почесал затылок.

— С чего начать-то, барин?

— Начни с главного, — предложил я. — С того, что тебя больше всего радует или тревожит.

Степан просветлел лицом.

— Картошка, — сказал он с гордостью. — Растёт хорошо, даром что новость для нас. Перецвела уже давно и сейчас появились те самые зелёные ягоды, про которые вы нас предупреждали.

— Вот, — подтвердил я, поднимая палец, — не вздумайте их кушать. Это отрава.

Степан аж перекрестился, словно я сообщил ему о конце света. Ну да, для крестьянина, который с земли кормится, мысль о том, что растение может быть одновременно и пищей, и ядом, выглядела дикой.

— Не боись, — усмехнулся я. — Помнишь, как мы все дружно кушали и отварную, и пюрешку? А скоро попробуем запечённую. Клубни — это еда, а вот ботва и ягоды — гадость.

Степан кивнул, всё ещё не вполне убеждённый, но готовый принять на веру мои слова.

— А что ещё у нас хорошего? — спросил я, переводя тему.

— Кролихи окролились, — продолжил Степан, заметно оживляясь. — Каждая родила по семь-девять крольчат. Крольчата уже подросли маленько, глазки открыли, из гнезда выбираться начали. Любопытные такие! Жена моя души в них не чает, каждый день бегает смотреть.

— Это хорошо, — кивнул я. — За кроликами глаз да глаз нужен. Они хоть и плодятся быстро, но и дохнут так же скоро, если уход неправильный. А как там свиньи поживают?

— Свинки подрастают, — доложил Степан. — Едят за троих, спят за пятерых, а растут за десятерых. К зиме будут уже здоровые, справная будет животина.

Я удовлетворённо кивнул. Что ж, с живностью всё в порядке. Пора было переходить к самому важному вопросу — подготовке к приезду новых поселенцев.

— Слушай, Степан, — сказал я, чуть понизив голос, словно делился секретом, — мне нужно, чтобы ты организовал Захара со служивыми да Михаила с Алексеем, чтоб начали ставить ещё два дома. Через полторы-две недели должны быть готовы. Новые семьи приедут.

Степан почесал бороду, прикидывая что-то в уме.

— Успеем, барин, — кивнул он наконец. — Мужиков у нас хватает, а лес рядом. Да и опыт уже есть так что поднимем, коли надо.

— Надо, Степан, очень надо, — подтвердил я. — Отец обещал прислать хороших работников с семьями. Их где-то селить нужно будет.

— А много ли народу ждать? — поинтересовался Степан.

Я задумался.

— Две семьи точно, — ответил я. — Мужиков работящих с жёнами да детишками.

Степан присвистнул.

— Ну, знать, и впрямь работы будет невпроворот. Хорошо, что лето сейчас — успеем и дома поставить, и запасы сделать на зиму. А то зимой народ прокормить — дело непростое.

Я кивнул. Что ж, Степан мыслил здраво. Нужно было готовиться к зиме, делать запасы.

— Кстати, — сказал я. — Как там Алексей поживает? Петр говорил что освоился он уже у нас?

Степан расплылся в улыбке.

— Да, Алексей показал себя очень работящим — руки золотые. Особливо по дереву — такие узоры вырезает, загляденье! Да и с камнем ладит… Мастер, одно слово.

— А семья его как? — спросил я, вспомнив про жену Алексея.

— Жена его тоже хваткая, — ответил Степан. — Уже и ягоды помогает собирать, и грибы — сушат всё да на зиму готовят. И с травами знается — то отвар какой сделает от хвори, то настойку. Наши бабы уже к ней бегают советоваться.

Я улыбнулся. Значит, прижились на новом месте, и это хорошо.

— А как там дети их? — спросил я, вспомнив девчушку и двух белобрысых мальчишек, что всё время прятались за материнскую юбку.

— Мальцы уже освоились, — хмыкнул Степан. — С нашими сорванцами подружились, теперь в лес по ягоды бегают. Шустрые ребятишки, смышлёные.

Я кивнул, довольный. Значит, всё идёт как надо. Люди работают, хозяйство развивается.

— А что у нас с напитками? — спросил я, вспомнив про бочонок наливки, что заложил перед отъездом. — Как там наша наливка поживает?

Степан сразу понял, о чём речь, и заговорщически подмигнул.

— Наливка ваша вроде подходит, барин. Но я запретил трогать до вашего приезда, как раз срок самое то. Да и Настасья оборону держит — хоть куда. Никого к закутку в ангаре не подпускает, окромя себя.

Я усмехнулся, представив, как суровая Настасья, вооружившись кочергой, отгоняет любопытных от заветного бочонка.

— Ну, отлично, — чуть не рассмеялся я, — значит, через пару дней попробуем. Надо же проверить, что получилось.

Степан мечтательно прищурился.

— Должно получиться знатно, барин. Ягода была спелая, мёд свежий… Настасья знает своё дело.

— Это точно, — согласился я, вспомнив, как рьяно взялась Настасья за приготовление наливки по моему рецепту. — Она мастерица.

Мы помолчали немного, каждый думая о своём.

— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь с лавки, — спасибо за доклад, Степан. Иди, занимайся своими делами. А я, пожалуй, пройдусь ещё по деревне, посмотрю, как там всё.

Степан тоже встал, подхватил свою тяпку и, поклонившись, пошёл в сторону картофельного поля. А я направился вдоль улицы, разглядывая избы, дворы, детишек, играющих в пыли. Всё это было теперь моим миром, моей жизнью. И, странное дело, мне это нравилось.

Я пошёл посмотреть, как же всё-таки обустроилась семья Алексея.

Дом стоял добротный, уже даже глиной обмазали стыки бревен, чтобы зимой было теплее. Двухскатная крыша, крепкое крыльцо, небольшие, но аккуратные окошки — всё как я и задумывал. Мужики постарались на славу, видно было, что работали с душой. Я обошел дом кругом, придирчиво осматривая каждую деталь, проверяя, насколько ровно лежат бревна, надежна ли кровля. Всё было сделано на совесть — не дом, а загляденье.

Тут я встретил Захара, который шёл мне навстречу.

— Егор Андреевич, какие дальше будут указания? — спросил он, увидев меня.

Я оглянулся вокруг, прикидывая фронт работ и сроки.

— К нам через полторы-две недели приедут две семьи, — сказал я, задумчиво потирая подбородок. — Отец обещал прислать работников — людей хороших, работящих. Нужно их где-то поселить. Степану дал вводную, что нужно поставить два дома. Сказал, что вы со служивыми поможете. Справитесь, успеете?

— Успеем, Егор Андреевич, — уверенно кивнул Захар. — Вон, гляньте, как споро дело идёт.

— Вижу, — согласился я. — Так что этот вопрос решайте со Степаном, с ним все обговорите и сделайте. Но есть ещё одно дело. Помимо этого, Степану обещали дом новый построить. Я ему слово давал. Поэтому задача у нас на ближайшее время — поставить три дома. Два прям нужно очень быстро, к приезду новых людей. А после этого обязательно поставить Степану. А то получается, строили ему, а поселили Алексея с семьей. Некрасиво.

Захар кивнул, соглашаясь со мной. Он почесал затылок, прикидывая объем работ и возможности.

— Да, негоже слово не держать, — сказал он задумчиво. — Степан — мужик хороший, работящий. Заслужил дом справный.

— Вот и я о том же, — подхватил я. — Как думаешь, управимся?

— Управимся, барин, — уверенно сказал Захар. — Задействуем всех, привлечём Алексея с Михаилом, и постараемся максимально быстро всё сделать. Лишь бы материала хватило.

Я задумался. Действительно, для трёх домов потребуется немало леса, гвоздей, пакли для конопатки, глины для обмазки… Но отступать было некуда — дома нужны, и точка.

— А вот насчёт материала не переживайте, — сказал я, приняв решение. — Лес рубится исправно. Берите лошадь с возом и возите брёвна, какие надо. Также берите горбыли с лесопилки — на пол да на стропила для крыши. Глину там же берите, спросите у Семёна, где брать, он покажет.

— А гвозди? — спросил Захар. — Их-то у нас не так много.

— Гвозди… — я задумался. — Петра спросите — он же у нас по железу. А если не хватит, то вон Фома несколько раз с города привозил — там тоже запасы есть. А на следующую ходку нужно будет заказать еще.

— Добро, барин, — кивнул Захар. — Сделаем всё, как велите.

— И ещё, — добавил я, вспомнив важную деталь, — постарайтесь избы сразу ставить с полатями да с подклетью повыше, чтоб зимой теплее было. И печи кладите сразу хорошие, чтоб долго тепло держали.

— Сделаем, Егор Андреевич, — снова кивнул Захар. — Всё будет по уму.

Я похлопал его по плечу, довольный его сообразительностью и исполнительностью. Вот что значит толковый работник — с полуслова понимает, что от него требуется.

— Ну, действуй тогда, — сказал я. — А я пойду, посмотрю, как там у нас дела на лесопилке.

Мы разошлись — Захар отправился собирать артель для строительства новых домов, а я пошёл к ангару, где хранились доски с лесопилки. Подойдя к ангару, я открыл тяжёлую дверь и вошёл внутрь. Солнечный свет, проникавший через щели в стенах, освещал ровные штабеля досок, сложенных одна на другую. Я посмотрел, что ангар практически полностью заполнен досками разного калибра и длины.

Выйдя из ангара, я тут же обратился к Михаилу, который находился неподалёку, возясь с топорищем, пытаясь сделать его под свою руку.

— Не знаешь, когда приезжает в следующий раз купец за досками? — спросил я его, подойдя ближе.

Михаил вытер руки ветошью и выпрямился. Он был весь в опилках и древесной пыли, но выглядел довольным — видно, работа спорилась.

— Здравствуйте, Егор Андреевич, — поздоровался он. — Рад вас видеть. Как съездили?

— Хорошо съездил, — кивнул я, не вдаваясь в подробности. — Так что насчёт купца?

Михаил слегка замялся, почесал бороду и предположил:

— Должен вот-вот быть, изо дня на день. Потому что последний раз был полторы недели назад.

Я же задумался. Почему полторы недели? Тот же приезжает раз в неделю, как часы, я сам с ним договаривался. А потом вспомнил, что озадачил его стеклом.

— Может быть, приедет уже с каким-то решением насчёт стекла, — сказал я вслух, больше рассуждая с самим собой, чем обращаясь к Михаилу.

— Стекло — дело хорошее, — поддержал тот. — С ним в избе и светлее, и теплее. Только дорого, поди.

— Дорого, — согласился я. — Но овчинка выделки стоит. Зимой окна не придётся бычьим пузырём затягивать, да и света больше будет — можно и по вечерам работать, и детишек грамоте учить.

Михаил посмотрел на меня с уважением. Видно, не привык он к таким рассуждениям от барина — чтоб о простых крестьянах думал, об их удобстве беспокоился.

— Вы, Егор Андреевич, не как все, — сказал он, качая головой. — Другие бояре только о себе пекутся, а вы и о нас думаете.

Я смутился от такой прямой похвалы, но виду не подал.

— Это не доброта, Михаил, — сказал я серьёзно. — Это расчёт. Будете вы жить хорошо — будете и работать хорошо. А будете работать хорошо — всем от этого выгода будет: и вам, и мне, и всей Уваровке.

Михаил хмыкнул, но спорить не стал. Видно было, что моя логика ему понятна, хоть и непривычна.

Я ещё раз оглядел ангар, прикидывая, сколько досок уже заготовлено и сколько ещё потребуется для новых домов. Выходило, что если так пойдёт, материала должно хватить.

— Ладно, Михаил, — сказал я, — продолжай работу. А я еще пройдусь.

— Доброго дня, Егор Андреевич, — попрощался Михаил и вернулся к топорищу.

Пройдясь по деревне, я встретил Митяя.

— Митяй, подь-ка сюда, — махнул я рукой, и парень тут же подскочил, как будто только этого и ждал.

— Чего изволите, барин? — спросил он, вытягиваясь в струнку.

Я неторопливо достал из котомки, которую привёз из города, специальный заказ, который сделал у кузнеца ещё до свадьбы. Развернул тряпицу и показал Митяю несколько блестящих металлических крючков для удочек. Глаза парня округлились от удивления и восторга.

— Господи, барин, это откуда такая красота? — выдохнул он, разглядывая диковинку.

— Это, Митяй, чтоб рыба ловилась самая большая да жирная, — пояснил я, довольный произведённым эффектом. — С ними рыбу ловить удобнее будет, чем с самодельными из проволоки.

Митяй осторожно взял один крючок, повертел в руках, даже попробовал остроту пальцем и тут же отдёрнул руку — острый!

— А вот, — продолжил я, доставая из кармана небольшой моток, — шёлковая нить, которую я купил, когда Машке шили свадебное платье. Крепкая, тонкая — то, что нужно для хорошей снасти.

Митяй принял моток с таким благоговением, словно это было не меньше чем царская корона.

— Вот тебе задание, — сказал я, хлопнув парня по плечу. — Завтра тебе нужно наловить рыбы, поэтому сегодня хватай ребятню и сделайте несколько удочек. Да свою поправь, что треснула в прошлый раз, помнишь?

— Как не помнить, барин! — кивнул Митяй. — Такого леща упустил из-за неё, что до сих пор сердце кровью обливается!

— Ну вот, — усмехнулся я. — А завтра с утра накопайте червей, да побольше. И чтобы к обеду у нас было как минимум полторы-две корзины рыбы. Понял?

— Понял, барин! — подпрыгнул Митяй от радости. — Всё сделаем в лучшем виде!

Он бережно завернул крючки и нить в тряпицу, сунул за пазуху и, не дожидаясь дальнейших указаний, помчался прочь, крича на всю деревню:

— Гришка! Где ты там прячешься, бездельник? А ну выходи! Дело есть!

Я только головой покачал, глядя вслед этому вихрю энергии. Что ж, завтра у нас будет свежая рыба — и немало, судя по энтузиазму Митяя.

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, мы собрались под старой яблоней во дворе.

Собрались в узком кругу, так сказать, самых приближённых: был я, Фома, Петька с Ильёй, Семён, Степан, Прохор, да Захар с Иваном.

Мужики, получив моё разрешение, достали бочонок пива, который Фома привез с города. Кружки наполнились пенным напитком, и разговор потёк неторопливо, как река в жаркий день.

— За хозяина и хозяйку! — поднял кружку Фома. — Дай Бог им счастья и здоровья на долгие лета!

— За хозяина! — поддержали остальные, и мы выпили.

Пиво было отменное — хмельное, с горчинкой, как раз такое, как я любил. Машенька к нам не присоединилась — сказала, что устала после всех этих свадебных хлопот и пошла спать пораньше. Я не настаивал — женщине среди мужицких разговоров делать нечего, тем более, что говорить мы собирались о делах хозяйственных.

Семён, всё ёрзал на месте, явно желая что-то спросить, но не решаясь перебить разговор. Наконец, улучив момент, он обратился ко мне:

— Барин, а нужно ли что-то ещё делать в плане готовки стекла? Может, какие изменения в составе или в печи?

Я отхлебнул пива и задумался. Семён делал успехи в стекольном деле — с тех пор, как я показал ему, как правильно смешивать песок, поташ, известь, да как регулировать температуру в печи. Бутылки у него выходили ровные, прозрачные — загляденье.

— Нет, Семён, — покачал я головой. — Всё у тебя здорово получается. Так что продолжай в таком же темпе. Кстати, — добавил я, вспомнив о планах расширения производства, — где-то на днях должен прийти обоз за досками и привезут ещё одну форму с бутылками поменьше. Для фармации будем использовать.

Семён просиял — видно было, что похвала ему пришлась по душе.

— Так что, — продолжил я, — придётся плавить стекла где-то в полтора-два раза больше. Справишься?

— Справлюсь, барин! — уверенно кивнул Семён. — Только одному тяжеловато будет.

— Так и я о том, — согласился я. — Выбирай себе толкового помощника, чтобы тот помогал и с абсорбацией металла из песка да глины, и собственно с выплавкой стекла. Найдётся такой?

Семён почесал затылок, думая, потом кивнул:

— Есть у меня на примете мальчишка. Глаз у него острый, рука твёрдая, а главное — схватывает всё на лету. Я ему показал, как песок просеивать да смешивать, так он уже на следующий день сам справлялся не хуже меня.

— Ну и хорошо, — ответил я. — Тут тебе решать, тебе с ним работать. Я в твои дела не лезу, но результат чтоб был.

Семён довольно кивнул и отхлебнул пива. Но, видно, у него был ещё один вопрос, который не давал покоя.

— А что будем делать с глиной, с белой, которая остаётся после металла, когда его добываем? — спросил он, немного помявшись. — Добро пропадает, жалко.

Я улыбнулся. Действительно, после того, как я показал, как извлекать металл из красной глины, оставалась белая, почти фарфоровая масса. Я давно думал, как её использовать.

— А это уже, скорее всего, зимой займёмся, когда лесопилка станет, — ответил я ему. — Сейчас у нас других забот хватает — урожай собрать, дома для новых семей достроить, запасы на зиму сделать.

У самого же мысли уже крутились, как правильно выплавлять и делать формы для будущего фарфора. Конечно, до настоящего китайского нам далеко, но простые чашки да миски можно будет делать. А если глазурь освоим — так и вовсе красота выйдет.

Пиво тем временем подходило к концу, и разговор становился всё более оживлённым. Фома рассказывал какую-то байку про медведя, которого встретил в лесу, Илья хвастался новым ножом, что ему Петька сковал, Степан делился планами по расширению огородов.

Я слушал их, попивая пиво и думая о том, как изменилась моя жизнь за последнее время. Ещё недавно я был обычным человеком из двадцать первого века, а теперь — помещик, муж, хозяин… И, что удивительно, эта новая жизнь мне нравилась. Здесь всё было настоящим — и работа, и отдых, и отношения между людьми.

Когда стемнело окончательно, и на небе высыпали звёзды, яркие, как в планетарии, мы разошлись. Мужики отправились по домам — завтра рано вставать, работы много. Я же пошёл в дом, где меня ждала Машенька.

Она уже спала, укрывшись одеялом. Я осторожно лёг рядом, стараясь не разбудить её, но она всё равно проснулась, повернулась ко мне и сонно улыбнулась.

— Набеседовались? — спросила она тихо.

— Набеседовались, — кивнул я, целуя её в макушку. — Спи, моя хорошая.

Глава 10

На утро, проснувшись, не спешил вставать. Так приятно было лежать, когда Машенька положила голову мне на грудь, обнимая меня. Её мягкие волосы разметались по моему плечу, а тёплое дыхание едва ощутимо касалось кожи.

Как же хорошо все-таки в такие моменты. Утренняя тишина, спокойствие, и рядом — самый родной человек. В такие минуты мир словно замирает, позволяя насладиться каждой секундой уединения, каждым ударом двух сердец, бьющихся почти в унисон.

Но Машка видать почувствовала, что я не сплю. Она потянулась — как наша Бусинка, вот точно. Изогнулась, выгнув спину и вытянув руки над головой, точь-в-точь как наша кошка после долгого сна.

Я обнял её ещё крепче, вдыхая аромат волос и чего-то неуловимого её, Машиного, такого родного до боли.

— Ой, ты чего, Егорушка? — сонно прошептала она, поднимая на меня свои удивительные глаза.

— Люблю тебя, — просто ответил я, перебирая пальцами пряди её волос.

— И я тебя, — она улыбнулась той особенной улыбкой, которую приберегала только для меня, от которой у меня каждый раз что-то переворачивалось внутри.

Она поцеловала меня, я ответил. От этого поцелуя по телу разлилось тепло, постепенно перерастающее в жар, в желание, которое невозможно было сдержать.

Всё вокруг закружилось в вихре чувств и ощущений. Мир сузился до одной точки — там, где были мы двое. Её руки — нежные, но уверенные — скользили по моей спине, оставляя за собой дорожки мурашек. Мои пальцы запутались в её волосах, таких шелковистых и податливых. Наши дыхания смешались, стали одним на двоих, прерывистым и горячим.

Постель под нами сбилась в комок, но нам было всё равно. Машенька прильнула ко мне всем телом, такая тёплая, такая желанная. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро-быстро, созвучно с моим. Солнечный луч, пробившийся сквозь ставни, осветил её лицо, и я на мгновение замер, поражённый её красотой — той естественной, утренней, без прикрас, самой настоящей.

Её глаза затуманились, веки полуприкрылись, а губы приоткрылись в беззвучном выдохе. Я целовал её шею, плечи, ключицы, спускаясь всё ниже, вдыхая запах её кожи, запоминая каждый изгиб её тела, хотя давно знал его наизусть. Она выгнулась навстречу моим прикосновениям, тихо постанывая, когда мои губы касались особенно чувствительных мест.

Время растворилось, перестало существовать. Остались только мы двое, наши тела, сплетённые в танце страсти, наши шёпоты и вздохи. Мы растворились друг в друге, став единым целым, две половинки одной души.

Когда всё закончилось, мы лежали, тяжело дыша, взмокшие и счастливые. Машенька положила голову мне на грудь, и я чувствовал, как быстро-быстро бьётся её сердце, постепенно замедляясь, возвращаясь к обычному ритму. Я гладил её по спинке, чувствуя под пальцами шелковистую кожу и выступающие позвонки.

В общем, утро у нас началось уже когда солнце высоко взошло над лесом. Мы ещё немного понежились в объятьях друг друга, не желая разрушать волшебство момента, не готовые отпустить этот миг и вернуться в реальность с его заботами и делами. Машенька водила пальцем по моей груди, рисуя какие-то одной ей понятные узоры, а я перебирал её волосы, наматывая локоны на палец и отпуская их.

— Нужно вставать, — наконец сказала она с лёгким вздохом. — Вся деревня уже проснулась, а я ещё даже завтрак не приготовила.

— Ещё пять минуток, — попросил я, не желая отпускать её из своих объятий.

Она улыбнулась, чмокнула меня в нос и всё-таки выскользнула из постели делать нам завтрак, а я ещё несколько минут повалялся в постели, наслаждаясь её запахом, оставшимся на подушке, и воспоминаниями о только что пережитой близости.

Когда я всё же выбрался из кровати, умылся и оделся, из кухни уже доносились аппетитные запахи. Машенька колдовала у печи, напевая что-то под нос. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, а на щеках играл румянец то ли от жара плиты, то ли — как мне хотелось думать — от нашего утра.

Перекусив яичницей с хрустящими ломтиками жареного сала и ароматным хлебом, который Машенька испекла вчера, запивая всё это крепким чаем с мятой, я почувствовал, как силы возвращаются к моему телу. Желток яиц был идеально жидким и растекался по тарелке золотистой лужицей, а сало хрустело на зубах, оставляя на языке солоноватый, насыщенный вкус. Хлеб — с хрустящей корочкой и мягким мякишем — так и просился в рот.

— Восхитительно, — похвалил я, отправляя в рот очередной кусок. — Ты волшебница, Машка.

Она улыбнулась, довольная комплиментом, и подлила мне чаю.

— Ешь-ешь, тебе силы понадобятся. Захар говорил, что сегодня работы много, они там без тебя не справятся.

Я кивнул, прожёвывая яичницу. Строительство новых домов для приезжающих семей было нашим общим делом, и там обязательно нужно было все проконтролировать и убедиться, что успеем к сроку.

Позавракав, я вышел во двор. Утро уже окончательно вступило в свои права — солнце припекало, обещая жаркий день, птицы наперебой щебетали в ветвях яблонь, а из соседского двора доносилось довольное кудахтанье кур. Наша Бусинка, вышла из-под крыльца и потёрлась о мои ноги, требуя внимания. Я наклонился и почесал её за ухом, на что она ответила громким мурлыканьем.

Первым делом решил пойти на стройку. Там Захар с Михаилом смотрели, где лучше и как ставить три дома. Они стояли на пустом участке на краю деревни, активно жестикулируя и о чём-то споря. Увидев меня, оба приветственно подняли руки.

— Егор Андреевич! — воскликнул Захар, — как раз вас ждём. Не можем решить, где третий дом ставить. — Вот глядите, — он указал рукой. — Если в этой низине, то летом хорошо, прохладнее будет, но весной паводок может доставить проблемы.

Я окинул взглядом расчищенную площадку, где уже были размечены места под два дома, и место, которое они обсуждали для третьего. Затем, улыбнувшись, сказал:

— Я упрощаю вам задачу — нужно будет поставить два дома, чтоб быстрее, — сказал я, указывая на участок. — А одну семью, которая приедет, в старый дом Степана поселим.

Мужики переглянулись, обдумывая мои слова.

— А он крепкий ещё? Дом-то Степанов? — спросил Захар с сомнением. — Сколько ему, лет пятьдесят уже?

— Крепкий, — уверенно ответил я. — Я вчера осмотрел его. Крыша цела, стены стоят хорошо, печь в порядке. Конечно, подлатать кое-где придётся, но это быстрее, чем новый дом с нуля ставить.

Михаил почесал затылок, явно прикидывая в уме объем работ.

— Да, в этом что-то есть. Степан хозяин хороший, дом у него добротный. Ну а мы его подновим малость, и будет как новенький.

— Вот и я о том же, — кивнул я, довольный, что моё предложение нашло понимание. — Так и времени меньше потратим, и к приезду новых жителей успеем точно.

Захар кивнул и хлопнул в ладоши.

— Ну что ж, тогда решено. Два новых дома и один обновлённый. Мужиков разделите — часть на новостройку, часть на ремонт Степанова дома.

Я кивнул, довольный принятым решением. Так мы точно успеем до приезда новых семей.

— Сегодня начнём с разметки, — сказал я, закатывая рукава. — К вечеру, если погода позволит, можно и ямы под столбы выкопать.

Мужики согласно закивали, и направились к расчищенной площадке, где вскоре должны были вырасти новые дома.

Потом мне встретился Степан.

— Иди-ка сюда, разговор есть, — окликнул я его, остановившись возле амбара.

— Звали, барин? — спросил он, подходя ко мне.

— Да, звал, — кивнул я. — А скажи-ка мне, много ли ягод насобирали на зиму?

Степан оживился, словно вопрос этот был ему по душе. Он даже распрямился немного, и в глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Да, бабы с детворой ходили, много насушили, — ответил он, переминаясь с ноги на ногу. — Сейчас яблоки пошли — тоже режут и сушат. Малина заканчивается уже — много насушили.

Я кивнул, довольный ответом. Значит, с витаминами зимой проблем не будет. Цинга — страшная вещь, особенно в конце зимы, когда запасы истощаются, а до свежей зелени ещё далеко.

— Вот пусть ещё листья малины собирают и сушат, — сказал я, прикидывая в уме необходимые запасы.

Степан кивнул с серьёзным видом, словно я поручил ему государственной важности дело:

— Сделаем, барин.

А ещё, подумал я, что в это время-то обезболивающих не было, и из жаропонижающих были только липа да малина, а осень не за горами. Скоро пойдут простуды, потом и грипп, а то и что похуже.

Вот и сказал Степану:

— Найди иву, там за огородами, вдоль ручья я видел растут, да коры с неё надерите с мешок или полтора.

Степан посмотрел на меня с недоумением, почесал затылок, сдвинув шапку на лоб:

— А это зачем, Егор Андреевич?

— А это, чтоб потом в деревне лихоманки проходили быстрее, — ответил я, разглядывая его недоверчивое лицо.

В глазах Степана мелькнуло что-то похожее на суеверный страх:

— Колдовство какое, Егор Андреевич?

Я едва сдержал смешок. Вот как объяснить необразованному крестьянину, что в ивовой коре содержится салицилат — природный аспирин, который снимает боль, жар и воспаление? Да ещё так, чтобы не прослыть колдуном, которого потом при первой же эпидемии могут и на вилы поднять?

— Да нет, наука восточная, — ответил я, напустив на себя важный вид.

А что мне было ещё отвечать⁈ Не рассказывать же ему о салициловой кислоте и её производных, о которых он в жизни не слышал и не поймёт. Восточная медицина звучала для него загадочно, но не так пугающе, как колдовство.

— Ладно, — сказал я, меняя тему, — пошли хоть кроликов покажешь, а то ж и не видел.

Степан заметно приободрился, видимо, рад был перейти от непонятных ему материй к чему-то конкретному и привычному. Он повёл меня за сараи, где под навесом стояли деревянные клетки.

Степан подвел меня к клеткам, там каждая мамка с крольчатами в отдельном отсеке была, и кролики уже сами по-тихоньку возле крольчихи копошились. Серые, белые, пятнистые — настоящее кроличье царство. Крольчата, ещё совсем маленькие, розовые, как новорождённые мышата, копошились в гнезде из сена и шерсти, которое заботливая мать устроила в углу клетки.

Я разглядывал пушистое хозяйство. Хорошее дело — кролики. Неприхотливые, плодовитые, и мясо вкусное, нежное. К зиме будет у нас и мясо, и шкурки на шапки и воротники.

— Кстати, как там телёнок? — спросил я, вспомнив о недавнем приплоде у купленой коровы.

— Да подросла уже, бегает, бодается, — ответил он, и в голосе его слышалась та же гордость, что и при разговоре о кроликах.

— Ну хорошо, — кивнул я, довольный увиденным. — Смотри, Степан, ещё дело к тебе.

Он весь подобрался, словно готовясь к приказу:

— Слушаю, барин.

— Думаю, через пару часов должен Митяй с Гришкой вернуться и рыбы принесут не меньше корзины, — сказал я, прикидывая в уме, сколько может в этот раз Митяй принести рыбы. — Ты засоли, а вечером закоптим. Да часть бабам отдай — пусть уху сделают.

Степан кивнул, принимая к сведению распоряжение. Лицо его оставалось серьёзным, но я видел, что он доволен.

Я осмотрелся вокруг. День выдался ясный, тёплый, но не жаркий. Самое время проверить, как там картошка поживает. Урожай в этом году обещал быть хорошим — дожди шли вовремя, не слишком обильные, но регулярные, земля напиталась влагой как следует.

— Бери лопату, — сказал я Степану, — пошли попробуем картошку подкопать, вдруг молодая уже готовая.

Глаза Степана загорелись. Он метнулся за лопатой — только пятки сверкнули — и через минуту уже вернулся, держа инструмент как знамя. Мы пошли к участку, где росла картошка. Зелёная ботва поднималась высоко, почти по колено, густая и сочная — верный признак хорошего урожая.

— Которую ты самой первой сажал? — спросил я его, оглядывая поле.

Тот указал на ближний к нам ряд, где ботва была особенно мощной:

— Вот эту, Егор Андреевич.

Я кивнул и, взяв лопату, аккуратно подкопал куст, стараясь не повредить корни. Земля поддавалась легко, была рыхлой и влажной — в самый раз.

Там было восемь картошек. Три из них были как горох, а вот пять штучек уже хорошие — две как редиски и три как куриное яйцо. Я поднял одну, протёр о рукав и внимательно осмотрел. Кожица тонкая, нежная, светло-коричневая, без изъянов и пятен.

— Отлично! — воскликнул я, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Есть особая радость в том, чтобы своими руками вырастить урожай, извлечь из земли плоды своего труда.

— Выбирай картошку, — сказал я Степану, протягивая ему небольшую корзинку, которую он предусмотрительно прихватил с собой.

А сам на одном дыхании прошел десяток рядков, аккуратно подкапывая каждый второй или третий куст, чтобы не истощить весь урожай раньше времени. Степан шёл за мной, собирая в корзину клубни, которые я извлекал из земли.

Картошка была одна к одной — крепкая, здоровая, без червоточин и гнили. Такую и варить приятно, и печь хорошо, и в супе она не разваливается. Получилась почти полная корзина — больше, чем я ожидал.

— Вот так ужин будет, — подумал я вслух, представляя, как аппетитно запахнет на весь дом молодая картошка, сваренная с укропом и сдобренная свежим маслом.

Степан смотрел на корзину с таким выражением лица, словно это было не овощное, а золотое сокровище. Впрочем, для крестьянина хороший урожай и есть настоящее богатство.

— Ступай теперь, — сказал я, отнеси ко мне во двор. — А я ещё по хозяйству пройдусь, посмотрю, что к осени готовить надо.

Степан поклонился, и пошёл, осторожно неся корзину с драгоценным грузом. Я проводил его взглядом, улыбаясь своим мыслям.

Вот так ужин будет, подумал я снова. И не только ужин — вся осень и зима будут сытыми, если судить по этим первым плодам. А там, глядишь, и до весны дотянем без особых лишений.

В итоге, отнесли Машеньке картошку. Корзина была не тяжёлая, но объёмная. Степан тащил её через всю деревню, как какой-то трофей, добытый в бою. Машенька выскочила на крыльцо, заслышав скрип калитки, русая коса подпрыгивала в такт шагам. Глаза её, ясные, сразу уставились на корзину.

— Дядя Степан! — всплеснула она руками. — Что это вы принесли?

— Картошка, Машенька, — ответил он, сгружая корзину у крыльца. — Из нового урожая.

Я сказал ей, чтоб она позвала маменьку и вместе отварили к вечеру картошечку. Та удивилась, что картошка такая мелкая, но сказал, что зато будет волшебно вкусная.

— Маменька! — закричала Машенька, обернувшись к избе. — Дядя Степан картошки принёс!

На пороге показалась неожиданно Пелагея, вытирая руки о передник. Лицо у неё было усталое, в тонких морщинках, но глаза — точь-в-точь как у дочки — смотрели приветливо.

— Спасибо, Степан, — поклонилась она.

— Дак барину спасибо!

Машенька уже копошилась в корзине, перебирая картофелины.

— Когда отварите, потом растопите сало и обжарьте лук репчатый, а потом туда добавьте уже отваренную картошечку, обжарьте, до румяной корочки, — сказал я, неожиданно почувствовав, как в животе заурчало от одной мысли о таком ужине.

Стоило представить, как шкворчит сало на сковороде, как золотится лучок, как покрывается хрустящей корочкой картошка, и слюнки потекли.

Обе слушали с открытыми ртами, но сказали, что так и сделают.

Машенька помахала мне рукой, и я вышел со двора, прикрыв за собой скрипучую калитку.

Не успел я и десяти шагов отойти, как навстречу попался Фома.

— Здравствуйте, Егор Андреевич, — кивнул он, подходя ко мне.

— И тебе не хворать, Фома, — ответил я. — Куда путь держишь?

Тот шел к Прасковье — оказывается, он продолжает учить детишек грамоте и счету. Фома взял на себя обучение детей. Собирал их по избам, учил читать, писать, цифры складывать. Делал это безвозмездно, из одной только любви к просвещению.

— К Прасковье иду, занятие с детворой сегодня будет. Буквы будем разучивать.

Я отдельно поблагодарил за эти начинания — мол, ученье свет. Сказал, что пусть подрастающее поколение будет образованное — может, и пригодится, кто в город подастся.

Фома при этом очень удивился, но ничего не сказал, лишь кивнул.

Только я хотел было пойти на лесопилку, как прибежал мальчишка:

— Барин, барин! — закричал он ещё издали, размахивая руками. — К нам обоз идёт!

Обоз! Наконец-то!

Глава 11

Из-за леса выехал обоз. Десяток телег, а вокруг еще человек семь верховых. Я стоял на крыльце и, приложив ладонь ко лбу козырьком, вглядывался вдаль. День выдался жаркий, и раскаленный воздух колебался над дорогой, искажая очертания приближающегося каравана.

— Никак Игорь Савельевич пожаловал? — подошедший Степан тоже всматривался в дорогу, прищурившись от яркого солнца.

— Похоже на то, — кивнул я. — Вовремя. А то доски уже девать некуда, того и гляди, придется новый амбар строить для хранения.

Степан усмехнулся в бороду:

— Это да. Мужики пилят без продыху. Говорят, скоро пилы затупятся до основания.

Завидев Уваровку, верховые ускорились, пустив лошадей галопом, и оторвались от медленно ползущих телег. Через несколько минут возле крыльца уже спрыгивал с лошади Игорь Савельевич. Отряхнув дорожную пыль с кафтана и поправив шапку, купец поклонился мне с почтением.

— Здравия желаю, Егор Андреевич! — голос у него был зычный, привыкший перекрывать базарный гомон. — Вот, приехал за досками, как обычно.

— И вам не хворать, Игорь Савельевич, — я протянул руку для приветствия. — Давненько вас не видали. Заждались уже.

Купец поднялся на крыльцо и крепко пожал мою руку своей пятерней.

— Да задержались немного, — вздохнул он. — Со стеклом вопросы решали.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри шевельнулось беспокойство.

— А что с ним не так? — спросил я, кивком приглашая купца присесть на лавку у стены дома. — Что-то с качеством?

Игорь Савельевич плюхнулся на лавку, которая скрипнула под его весом, и утер пот со лба цветастым платком.

— Да нет, что вы, боярин, — замахал он руками. — С качеством-то как раз все превосходно! Да тут такое дело…

Он огляделся по сторонам, словно опасаясь, что нас подслушают, и понизил голос:

— Я же думал его в Туле продать, даже некий аукцион сделать. Уже даже своим знакомым купцам сказал, что есть товар, каких они в Туле не видывали. Специально день назначил, всех оповестил.

Купец сделал драматическую паузу, явно наслаждаясь моментом. Я не торопил его, зная, что Игорь Савельевич любит рассказывать истории с чувством, с толком, с расстановкой.

— Но так случилось, — продолжил он, понизив голос до заговорщицкого шепота, — что купцы из Петербурга приехали в тот день, который объявили для аукциона. По своим делам приехали, а тут прослышали, что какое-то диковинное стекло продается. Ну и решили глянуть — из любопытства, понятное дело.

В этот момент на крыльцо вышла Машенька с подносом, на котором стояли кувшин с квасом и две глиняные кружки. Я с благодарностью улыбнулся жене — день был жаркий, и прохладный квас был как нельзя кстати.

— Игорь Савельевич, — кивнула она купцу. — С приездом. Квасу не желаете ли? Только из погреба, холодный.

— Благодарствую, Мария Фоминична, — расплылся в улыбке купец, принимая кружку. — В самый раз после дороги-то.

Он сделал большой глоток и довольно крякнул:

— Хорош квасок! Такого и в Туле не сыщешь.

Машенька улыбнулась, польщенная похвалой, и, оставив кувшин, ушла обратно в дом. Я налил себе кваса и вернулся к прерванному разговору:

— Так что там с петербургскими купцами?

— А, да, — Игорь Савельевич отставил кружку и продолжил свой рассказ. — И видели бы вы, Егор Андреевич, что творилось, когда я показал ваше стекло! Глазам своим не поверили! Крутили его и так, и сяк, на свет смотрели, пальцами стучали — проверяли звон. Наши-то купцы пытались их всячески перебить, мол, ничего особенного, обычное стекло, только без пузырей. А петербургские им — да вы что, слепые, что ли? Вы гляньте, какая чистота, какая прозрачность! У нас в столице такого не делают!

Купец говорил все громче и активнее жестикулировал, полностью погрузившись в воспоминания.

— Купцы с Петербурга, конечно же, дали цену поболее, — продолжил он. — Я, честно говоря, не хотел им отдавать — хотел, чтоб наши, тульские взяли. Всё ж таки свои, знакомые. Да правила аукциона уже не отменить, раз уже был объявлен. Пришлось петербуржцам продавать.

— Ну так хорошо же, Игорь Савельевич, — заметил я, не понимая, в чем проблема. — Выгодно продали, и ладно. Или они обманули как-то?

— Оно-то да, — вздохнул купец, снова прикладываясь к квасу. — Заплатили честь по чести, даже с лихвой. Да только теперь они хотят постоянные поставки. Говорят, в Петербурге такое стекло нарасхват пойдет, особенно среди знати. Готовы большие деньги платить, только чтоб регулярно было.

Он посмотрел на меня внимательно, словно оценивая реакцию и продолжил:

— Я же сказал им, что товар это моего компаньона, и производство у него только налаживается — это первая партия. Про количество мне нужно разговаривать с ним, то есть с вами, Егор Андреевич.

Я задумчиво потер подбородок. Это было неожиданно, но очень интересно. Постоянный покупатель на наше стекло, да еще и из Петербурга — это открывало новые возможности.

— И на чем сошлись? — спросил я. — По цене договорились?

— Сошлись на девятнадцати рублях за штуку, — с гордостью ответил Игорь Савельевич. — Уж больно им качество понравилось. А по количеству — сказал, что только через неделю смогу ответить, когда с вами переговорю.

— Правильно сказал, Игорь Савельевич, — кивнул я, а сам задумался.

Девятнадцать рублей за стекло — это очень хорошая цена. Намного выше, чем я рассчитывал. С такими деньгами можно было бы существенно расширить производство. Но вопрос в том, сможем ли мы обеспечить регулярные поставки?

Сейчас Семён делает по два стекла каждый день. За неделю это четырнадцать штук. Если работать без выходных, то около шестидесяти в месяц. Но это при условии, что все стекла будут удачными, без брака. А такого, конечно, не бывает. При этом какое-то количество хотелось бы оставлять себе — для новых домов, для мастерской, для теплицы, которую я планировал построить следующей весной.

А может быть, стоит попробовать увеличить количество стекол в день? Построить еще одну печь, найти Семёну помощника… Там только в сырье вопрос. С песком проблем нет, его у нас сколько угодно. А вот с остальными компонентами придется повозиться.

— Сколько им нужно стекол? — спросил я у купца, прикидывая возможности.

— Для начала хотя бы полсотни в месяц, — ответил Игорь Савельевич. — А потом, говорят, и больше возьмут, если товар хорошо пойдет. У них там в Петербурге строительство идет, дворцы новые возводят, особняки. Стекло нужно везде.

Полсотни в месяц… Это примерно два стекла в день, как раз столько, сколько Семён сейчас делает. Получается, все производство придется отдавать петербуржцам, себе ничего не оставляя. Это не дело.

— Ладно, это подумаю еще, — сказал я вслух. — Надо с Семёном поговорить, прикинуть, как можно производство расширить. А как договорились о сбыте? Куда доставлять будете?

— А у них в Туле лавка есть — вот туда и отдавать буду, — ответил купец. — А они приезжают из Петербурга, товар проверяют и к себе отправляют. Мне так даже сподручнее — не надо в столицу тащиться.

Я кивнул. Действительно, удобная схема. Нам нужно только доставить стекло до Тулы, а дальше уже забота петербургских купцов.

— А до Тулы как доставлять будем? — уточнил я. — Стекло — товар хрупкий, битое никому не нужно.

— Это мы уже обговорили, — сказал Игорь Савельевич. — У меня есть специальные ящики, обитые войлоком изнутри. В них стекло как в колыбельке лежит, не бьется. А дорогу до Тулы я знаю как свои пять пальцев, довезу в целости и сохранности.

Но это все детали, которые можно обсудить позже. Главное, что у нас появился постоянный покупатель на стекло, готовый платить хорошие деньги. А значит, наше производство будет расти и развиваться. И кто знает, может, со временем мы станем основными поставщиками стекла для всего Петербурга? Амбициозная цель, но почему бы и нет?

Пока мы беседовали, к нам подтянулся обоз. Скрип телег, фырканье лошадей и громкие голоса возниц разнеслись по всей деревне. Мужики, увидев гостей, подходили ближе — поглазеть на приезжих, перекинуться словом, узнать новости из внешнего мира. Бабы тоже вышли на крыльцо, с любопытством разглядывая повозки, гружёные товаром. Ребятишки с визгом носились между телегами, норовя заглянуть под рогожи и выпросить у купцов какую-нибудь городскую диковинку.

Игорь Савельевич, заметив, что все его люди уже на месте, встал, расправил плечи и зычным голосом скомандовал своим мужикам, чтоб выгружали то, что они привезли. Телеги, скрипя осями, подъехали ближе к амбару. Крепкие молодцы, ловко начали развязывать верёвки, крепившие груз.

— Осторожнее с тем ящиком! — крикнул Игорь Савельевич одному из своих людей, который слишком резво взялся за выгрузку. — Там формы для стекла! Повредишь — шкуру спущу!

Мужик сразу сбавил прыть и стал действовать аккуратнее, бережно снимая деревянный ящик с телеги и передавая его товарищу. Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть, что же привёз купец. Помимо форм под маленькие бутылки, которые передал кузнец, они привезли ещё с десяток мешков зерна разного — пшеницы, ржи, ячменя, пару бочонков мёда, две свиньи в мешках, которые отчаянно визжали и вырывались, и ещё разного по мелочи — какие-то свёртки с тканями, ящички с инструментами, даже несколько книг в кожаных переплётах.

— Вот, Егор Андреевич, всё, как заказывали, — с гордостью сказал Игорь Савельевич, обводя рукой выгруженное добро. — И семена, и мёд липовый — специально у пасечника брал, который на монастырской земле стоит. Говорят, тамошние пчёлы собирают нектар с трав особых, целебных.

Я кивнул, рассматривая бочонки. Мёд — штука полезная, особенно зимой, когда простуды косят народ один за другим. Да и в наливку его можно добавлять — получится особый вкус. А семена — это вообще золото. В следующем году расширим посевы, будет у нас и своя пшеница, и рожь, и овёс для лошадей.

— А книги какие? — спросил я, указывая на кожаные переплёты.

— А, это вот те самые, про которые вы спрашивали, — ответил купец, поглаживая бороду. — Для обучения по грамоте да счету. Насилу нашел. Но для вас расстарался.

— Спасибо, Игорь Савельевич, — искренне поблагодарил я. — Это ценный груз.

— Мы в расчёте, Егор Андреевич, — сказал вдруг купец, и я вопросительно посмотрел на него, не совсем понимая, о чём речь.

— Как это? — спросил я, прикидывая стоимость привезённого товара. — Я же вам ещё ничего не заплатил за этот обоз.

— Так стекло же по девятнадцать рублей ушло, — пояснил Игорь Савельевич, хитро прищуриваясь, — а я вам по пятнадцать давал, когда покупал. Вот и пустил всю разницу на заказы, что вы говорили каждый раз привозить.

— Ну и хорошо, что в расчёте, — кивнул я, довольный такой честностью. Не каждый купец станет делиться прибылью, многие просто положили бы разницу себе в карман, и дело с концом. Но Игорь Савельевич был не такой — он ценил долгосрочное сотрудничество и понимал, что честная игра выгодна всем.

В это время Захар с Ильёй уже показывали мужикам с обоза, какие доски грузить на телеги. Я наблюдал, как они умело отбирают материал — брали и толстые, и тонкие доски, без сучков и трещин, хорошо просушенные. Такой товар в Туле хорошо пойдёт, и репутацию нашей лесопилки поддержит.

— Не дешёвки продаём, — с гордостью сказал Петр, хлопнув ладонью по одной из досок. — Первый сорт, хоть сразу в дело пускай.

Игорь Савельевич одобрительно кивнул, проводя рукой по гладкой поверхности дерева. Видно было, что он доволен качеством товара.

Я же тем временем задумался о стекле. Если у нас сейчас есть готовая партия, почему бы не отправить её с купцом? Чем быстрее стекло попадёт в Тулу, тем быстрее о нём узнают покупатели, тем больше будет спрос. Я окликнул Петра.

— Петро, — сказал я, подзывая его к себе, — съезди-ка верхом к Быстрянке и уточни у Семёна, сколько сейчас есть готовых стёкол. Туда езжай верхом, а назад с кем-то аккуратно в ящике, переложенное соломой, принесите в руках, пока мужики грузят доски. Да поторопитесь — обоз долго ждать не будет.

Петр кивнул, вскочил на коня и, гикнув, помчался в сторону Быстрянки, где у нас была устроена стекольная мастерская. Я посмотрел ему вслед, прикидывая, сколько времени займёт дорога туда и обратно. Если погонит коня, то за полчаса должен обернуться.

Я так прикинул, что штук двадцать можем отдать, и себе на одно-два окна ещё останется. Семён работал исправно, и запас стекла у нас был немаленький. А если мы хотим расширить производство, то нужно сначала убедиться, что сбыт налажен. Петербургские купцы — это, конечно, хорошо, но себя нужно зарекомендовать и в Туле, чтоб знали о нашей надёжности.

Время шло, доски уже были погружены, мужики привязывали их верёвками, чтобы не рассыпались в пути, а свиньи, выпущенные из мешков в загон к Прохору, уже успокоились и теперь с любопытством рыли землю, выискивая что-то съедобное. Игорь Савельевич уже хотел было отъезжать, когда я попросил его слегка задержаться.

— Куда спешить-то? — сказал я, глядя на солнце, которое ещё стояло высоко. — День в разгаре, успеете до темноты отъехать на приличное расстояние.

Тот сначала не понял, в чём дело, нахмурился, но я показал на лес, где виднелись два мужика, которые что-то вместе несли, бережно ступая, словно боялись уронить свою ношу.

— Что там? — спросил купец, щурясь и приставляя ладонь ко лбу, чтобы лучше разглядеть.

— Так стекло же, — ответил я с улыбкой. — Раз начинаем торговать, то уже и повезёте первую партию. Чего зря гонять обоз туда-сюда? За один раз всё и сделаем.

Глаза Игоря Савельевича загорелись азартом. Он любил хорошие сделки, а эта обещала быть именно такой.

Петька с Фёдором, тяжело дыша от быстрой ходьбы, принесли ящик, к которому, видать, на скорую руку прибили ручки из досок. Ящик был сделан грубовато, но крепко — выдержит дорогу до Тулы, не развалится. В нём, переложенное соломой и ветошью, лежало двадцать листов стекла, каждый размером локоть на локоть — как под линейку. Формы то одинаковые. Стекло было чистое, прозрачное, без мусора и пузырей.

Игорь Савельевич аж крякнул от удивления, увидев, сколько стекла мы готовы отдать прямо сейчас.

— Вот это да! — воскликнул он, осторожно проводя пальцем по верхнему листу. — Я-то думал, у вас ещё мало готового товара, а тут… Да это ж богатство целое!

— Семён сказал, всего двадцать пять есть, — доложил запыхавшийся Петро. — Пять оставил, как барин велел, а остальное вот, принесли.

— Молодец, Петька, — похвалил я его, а потом обратился к купцу: — Ну как, Игорь Савельевич, увезёте?

— Увезу, конечно! — воскликнул тот, потирая руки. — Такой товар, да не увезти? Да за него в Туле с руками оторвут! А уж петербуржцы-то как обрадуются — не ожидали небось, что так быстро получат новую партию.

Он тут же начал распоряжаться, чтобы ящик со стеклом погрузили на самую надёжную телегу, уложили так, чтобы не тряслось, ещё подложили сена для мягкости. Видно было, что купец ценит товар и боится его повредить в пути.

— Ну, по рукам, значит? — спросил я, когда стекло было надёжно упаковано и готово к отправке. — Двадцать листов по девятнадцать рублей — итого триста восемьдесят рублей.

— Всё верно, — кивнул Игорь Савельевич, доставая из-за пазухи кожаный мешочек. — Вот тут расчет за доски и еще двести двадцать рублей за стекло — больше с собой нет, оставшиеся сто шестьдесят привезу в следующий раз, как продам стекло. Пересчитайте, Егор Андреевич, чтоб без обид.

Я развязал мешочек и посмотрел. Пересчитаю потом, в доме. Сейчас не хотелось показывать всем, сколько денег я получил — мало ли кто позарится.

— Верю на слово, Игорь Савельевич, — сказал я, пряча мешочек за пазуху. — Когда теперь вас ждать?

— Через неделю буду, — ответил купец, взбираясь на коня. — Как обещал. Привезу ещё заказов, если будут, и там обсудим, сколько стекла можете делать регулярно.

— Через неделю так через неделю, — кивнул я. — Будем ждать.

Игорь Савельевич махнул рукой, и обоз, скрипя колёсами и позвякивая упряжью, тронулся в путь. Я стоял у ворот деревни, провожая взглядом телеги, гружёные досками и драгоценным стеклом, и думал о том, как изменилась моя жизнь за последние месяцы. Кто бы мог подумать, что я, обычный человек из XXI века, окажусь здесь, в прошлом, и буду налаживать производство стекла, строить дома, торговать с купцами…

Но размышлять об этом можно было и потом. А сейчас нужно было идти к Семёну и обсудить расширение производства. Если мы хотим удовлетворить спрос на наше стекло. Дел было невпроворот, и это радовало — значит, жизнь продолжается, и всё идёт своим чередом.

Глава 12

Быстро пообедав, я решил, что нужно сходить на лесопилку и посмотреть, как там дела у Семёна. День выдался ясный, солнечный. Небо — высокое, синее, с редкими перистыми облаками — словно намекало, что осень еще не скоро, и у нас полно времени для всех задуманных дел. Я шагал по утоптанной дорожке, мысленно прикидывая, что еще нужно успеть сделать до холодов.

Буквально выходя из деревни, я наткнулся на Митяя и Гришу, которые оба несли почти по полной корзине улова, довольные, но запыхавшиеся от непомерной ноши. Рыба в корзинах поблескивала серебристой чешуей на солнце.

— Ого! — воскликнул я, рассматривая их добычу. — Вижу, удочки с новыми крючками не подвели?

— Еще как не подвели, Егор Андреевич! — радостно отозвался Митяй, ставя корзину на землю и вытирая пот со лба. — Такие хорошие крючки, прямо загляденье! И нитка эта, шелковая, — чудо как хороша! Рыба как начала клевать с утра, так до сих пор не переставала. Мы уж думали, не хватит нам корзин-то!

— Щуку вон какую выловили, — добавил Гриша, указывая на особенно крупную рыбину, торчащую из корзины. — Да не одну, а аж три! Одна сорвалась, зараза, нитку перекусила. Но это ничего, мы еще наловим!

— Степану отдайте, добытчики вы наши, — сказал я им, похлопав Митяя по плечу. — Пусть баб озадачит, чтобы часть засолили, а часть на уху пустили. Да смотрите, чтобы всем досталось.

— Обязательно, Егор Андреевич, — заверил меня Митяй. — А ежели надо будет, мы ещё наловим.

— Наловите, — кивнул я. — Только не забывайте, что мелочь отпускать надо. Пусть подрастет.

— Помним, помним, — отозвался Гриша. — Мы только крупную берем, как вы и велели.

Довольный их ответом, я пошел дальше, а рыбаки, подхватив свои корзины, направились в деревню.

По дороге меня нагнали Пётр с Ильёй, тоже направлявшиеся на лесопилку. Они несли ящик с формами для бутылок, которые привез Игорь Савельевич, и о чем-то оживленно переговаривались между собой.

— А, Егор Андреевич! — воскликнул Пётр, заметив меня. — А мы как раз вас ищем. Там на лесопилку новые бревна привезли, здоровущие такие, в самый раз для дома Степана. Только вот незадача — пила затупилась, надо бы заточить, да никто кроме нас с вами да Семёна не умеет. А он весь день со стеклом занят. Вы вроде показывали всем, да никто толком кроме нас и не точил.

— Да, показывал, — кивнул я, вспоминая, как объяснял мужикам принцип заточки пил и другого инструмента. — Там ничего сложного нет, только угол важно соблюдать и не перегревать металл.

— Вот-вот, — подхватил Илья. — А мы все путаемся в этих углах. Может, еще раз покажете? А то без пилы вся работа встанет.

— Хорошо, — согласился я. — Идемте на лесопилку, там и разберемся.

Мы втроем продолжили путь, и я по дороге расспрашивал их о том, как идут дела на лесопилке, сколько леса уже заготовили, какие проблемы возникают. Оказалось, что работа в целом шла неплохо, но были и сложности — то инструмент тупился быстрее, чем обычно, то людей не хватало.

— Ничего, — подбодрил я их. — Со временем наладится. Главное, что производство не стоит.

Наконец, мы дошли до лесопилки. Работа кипела в полную силу, мужики сновали туда-сюда, перетаскивая бревна и доски, кто-то занимался сортировкой пиломатериалов, кто-то следил за углём, кто-то что-то переправлял на вагонетке в сторону кузни.

У Семёна всё было хорошо. Он каждый день выплавлял стёкла, заливал в оба камня, делал тут же поташ, тут же светильным газом обрабатывал песок и глину. Он явно гордился тем, что именно ему доверили такое важное дело.

— Здорово, Семён, — поприветствовал я его, подходя ближе. — Как производство?

— Доброго здоровья, Егор Андреевич, — ответил тот, вытирая руки о фартук. — Всё идет гладко, как по маслу. Стекло получается отменное, без пузырей и мутности.

— Это хорошо, — кивнул я, оглядывая рабочее место. — А я вот что хотел спросить: нашёл ли ты себе помощника?

Семён утвердительно кивнул и указал на молодого парнишку, который возился с песком неподалеку.

— Нашел, — сказал он с заметной гордостью. — Вон, Васька, смышленый парень, схватывает всё на лету. Сказал я ему раз, как песок просеивать правильно, так он теперь делает это лучше меня. Сказал, что с глиной надо аккуратно, так он теперь с ней, как с младенцем, нянчится. Сказал ему про поташ, что важно следить за цветом пламени, так он теперь глаз не сводит, даже моргать, кажется, перестал, когда плавка идет.

Я с улыбкой посмотрел на Ваську, который действительно работал с большим усердием и сосредоточенностью.

— Он сейчас помогает с песком, — продолжил Семён. — А так, с ним получается всё гораздо быстрее. Вдвоем легче, не то что раньше.

— Это отлично, — одобрил я. — Но вот что я тебе скажу: тогда ищи ещё одного помощника, потому что стекла нужно будет больше.

Семён удивленно поднял брови:

— Ещё больше? А куда столько?

— Купец из Тулы нашел покупателей в Петербурге, — объяснил я. — Они готовы брать по пятьдесят штук в месяц, а то и больше. Платят хорошо.

Семён присвистнул:

— Ого! Значит нужно еще формы делать и да, помощник тогда еще один не помешает. Еще же бутылки!

— Вот именно, — кивнул я. — Поэтому надо расширять производство. Ставить ещё одну печь не с руки, а вот реторту можно сделать и побольше, чтобы и больше поташи добывать, и уже продумать так, чтобы трубку сделать стационарную.

Семён задумался, почесывая бороду. Было видно, что мысли в его голове так и кружатся, обдумывая новые возможности.

— Да, пожалуй, вы правы, Егор Андреевич, — наконец сказал он. — Реторту побольше сделать можно, это не проблема. И трубку стационарную — тоже дело хорошее, меньше возни будет. А вот насчет еще одного помощника… Есть у меня на примете один парень. Тоже смышленый, руки из правильного места растут. Может, его взять?

— Решай сам, — пожал я плечами. — Тебе с ним работать. Только помни, что человек должен быть надежный и аккуратный. Стекло — дело тонкое, тут неряхи не нужны.

Семён кивнул, получив задание. Видно было, что он уже мысленно прикидывает, как будет расширять производство, какие изменения внесет в процесс, как распределит обязанности между помощниками.

Я же увидев поблизости Прохора, подозвал его к себе:

— Прохор, — обратился я к нему, — нужно, чтобы ты сделал ещё один, а лучше два, точно таких же камня, как и прежние. Главное, чтобы размер был один в один.

Прохор задумчиво потер подбородок, прикидывая объем работы.

— Сделаем, Егор Андреевич, — наконец уверенно сказал он. — Камни я найду подходящие, обточу как надо. Дня три-четыре на всё про всё уйдет, не больше.

— Отлично, — кивнул я. — Приступай сегодня же. Время не ждет.

Прохор кивнул и тут же отправился выполнять поручение. А я повернулся обратно к Семёну.

— Что у нас с лесом? — спросил я его.

Семён оглянулся на штабеля бревен, лежащих неподалеку.

— Отправил мужиков на соседнюю делянку, — ответил он. — Тут вблизи уже оставили молодняк, а на распил стали брать чуть подальше. Но на Ночке с Зорькой возим, справляемся, и хватает.

— Молодняк не трогайте, — строго сказал я. — Пусть растет. Лет через десять-пятнадцать это будет отличный строевой лес. А пока да, берите подальше, где деревья уже зрелые.

— Так и делаем, Егор Андреевич, — кивнул Семён. — Как вы учили — молодое не трогаем, только зрелое берем, да и то выборочно, не подряд валим.

Я удовлетворенно кивнул. Хорошо, что мужики понимают важность сохранения леса. Многие в то время просто вырубали всё подчистую, не задумываясь о будущем. А потом удивлялись, почему земля пересыхает, почему урожаи хуже становятся, почему зверья и птицы меньше.

— А что с рекой? — спросил я, вспомнив еще один важный вопрос. — Вода не мелеет?

— Нет, пока держится, — ответил Семён. — Дожди были хорошие, речка полноводная. Колесо крутится исправно, хватает и на лесопилку, и на вентилятор.

— Это хорошо, — кивнул я. — Но все равно следите. Если вода начнет убывать, придется ограничить использование. Лесопилка — в приоритете, она нам сейчас нужнее всего.

— Понимаю, — согласился Семён. — Будем следить.

После этого я еще некоторое время ходил по лесопилке, проверяя, как идут дела. Показал, как правильно точить пилы.

Мужики слушали внимательно, кивали.

Закончив обход, я снова подошел к Семёну, который в это время как раз вынимал из формы готовое стекло. Оно получилось отличным — прозрачным, ровным, без видимых дефектов.

— Вот, Егор Андреевич, полюбуйтесь, — с гордостью показал он мне свое творение. — Красота, не правда ли?

Я взял стекло в руки, поднял его к свету, рассматривая. Действительно, качество было отменное, особенно для этого времени и этих технологий, которыми мы располагали.

— Отлично, Семён, — похвалил я его. — Продолжай в том же духе. И не забудь о том, что мы говорили — расширяй производство, ищи еще одного помощника. Время не ждет.

— Сделаю всё, как велите, — заверил меня Семён.

— Вот и славно, — кивнул я.

Посмотрев ещё, сколько уже скопилось белой глины, я тщательно обошёл кучи сложенного сырья, поворошил верхний слой тростинкой, оценивая качество. Глина была отменная — жирная, пластичная, почти без примесей. Такую только в дело пускать. Прикинул, что на пару месяцев обработки должно хватить, кивнул сам себе, довольный результатами. Работники, заметив мой интерес, приостановили работу, ожидая указаний.

— Продолжайте в том же духе, — сказал я, махнув рукой. — Глина хорошая, чистая. Только складывайте её под навесом — дождь обещается, не хотелось бы, чтобы размокла.

Мужики кивнули и вернулись к работе, а я перешёл к следующему участку, где Петька организовал обработку металла. Тут дело шло ещё бойчее — Петька оказался мастером своего дела. Руки у него были словно из чистого золота — что ни возьмёт, всё получается. Вот и сейчас он стоял у наковальни, ловко орудуя молотом, и выковывал какую-то деталь. Вокруг него суетились помощники — кто мехи раздувал, кто уголь подбрасывал, кто заготовки подавал.

Петька, завидев меня, отложил молот и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже чёрную полосу от сажи.

— Здравствуйте, Егор Андреевич, — поприветствовал он меня, слегка склонив голову. — Как оцените нашу работу?

Я осмотрел аккуратно сложенные изделия — гвозди, скобы, петли для дверей, какие-то инструменты. Всё было сделано добротно, на совесть.

— Молодец, Петька, — похвалил я, поднимая одну из подков и проверяя её на прочность. — Дело у тебя спорится. А металла сколько уже переработали?

— Да порядочно уже, Егор Андреевич, — ответил он с гордостью. — Глины этой белой много через нас прошло, вот и металла много получили. Хватит и на гвозди для новых домов, и на инструмент, и ещё останется.

Я кивнул, довольный услышанным. Моя идея использовать глину для извлечения металла оказалась удачной.

— Продолжай, Петька, — сказал я, хлопнув его по плечу. — Дело важное делаешь. А что с теми крючками, что я просил? Для дверей в новые дома.

— Да вот они, Егор Андреевич, — Петька указал на аккуратный ряд крючков разного размера. — Как вы велели, с загибом особым, чтоб покрепче держали.

Я осмотрел крючки и остался доволен. Петька и впрямь был мастером — каждая вещь выходила из его рук как произведение искусства.

— Хорошо, — кивнул я. — А теперь займись-ка ты вот чем: нужны нам петли для окон в новых домах. Чтоб открывались окна, как я показывал. И задвижки к ним же.

— Сделаем, Егор Андреевич, — уверенно кивнул Петька.

Закончив с делами на лесопилке, я направился обратно в Уваровку. День выдался жаркий, и пот стекал по спине, рубаха липла к телу. Хотелось поскорее добраться до дома, умыться холодной водой из колодца и переодеться в чистое.

По дороге встретил Степана — тот как раз нёс охапку дров.

— Степан! — окликнул я его. — Постой-ка.

Он остановился, сложил дрова на землю и выпрямился, отряхивая руки.

— Слушаю, Егор Андреевич, — сказал он, поклонившись.

— На вечер закопти рыбы, — распорядился я. — Много. Митяй с ребятами наловили достаточно.

— Да, принесли уже две корзины, — кивнул Степан. — Хороший улов, давно такого не было. Говорят, хорошие крючки.

— Вот и славно, — улыбнулся я. — Тогда сделай ещё одну коптилку. Две есть, но на трёх удобнее, чтобы сразу на всех хватило. Праздник у нас сегодня — обоз пришёл, новости хорошие.

— Сделаем, Егор Андреевич, — кивнул Степан. — Я уже Митяя послал за прутьями, сейчас как раз займёмся.

Я кивнул и пошёл к дому, размышляя о том, чем там моя Машенька занимается.

Подойдя к дому, я услышал звон посуды и негромкое пение — Машенька готовила обед. Я тихонько вошёл, стараясь не скрипеть половицами, и на цыпочках подкрался к жене, которая стояла у печи, помешивая что-то в котелке.

Обнял её сзади, поцеловал в шею, вдыхая родной запах. Машенька вздрогнула от неожиданности, но тут же расслабилась, узнав мои руки.

— Напугал, Егорушка, — пробормотала она, не оборачиваясь, но я чувствовал, как она улыбается. — Не видела, как ты вошёл.

— А я специально тихо, — шепнул я ей на ухо, не разжимая объятий. — Хотел тебя удивить.

Она повернулась в моих руках, и я увидел её лицо — раскрасневшееся от жара печи, с выбившимися из-под платка прядями волос. Глаза её сияли, а на губах играла лёгкая улыбка.

— Машенька, — сказал я, глядя ей в глаза, — когда приедут две новые семьи, присмотрись к ним. Нужно подобрать нам работницу в дом.

Улыбка на её лице померкла, и она отстранилась, глядя на меня с недоумением.

— Зачем это, Егорушка? — спросила она, нахмурившись. — Тебе не нравится, как я готовлю? Или непорядок у нас дома?

Я понял, что задел её за живое. Машенька была гордой, и мысль о том, что она не справляется с хозяйством, явно её обидела.

— Всё у нас хорошо, Машенька, — поспешил я успокоить её, снова притягивая к себе. — Да только ты уже и не крестьянка, и не дочь купеческая, а боярыня. Поэтому не по статусу тебе самой всё делать. Понимаю, что непривычно, но так нужно.

Она смотрела на меня несколько секунд, словно пытаясь понять, не шучу ли я. Потом вздохнула, повернулась ко мне, обняла крепко-крепко и сказала:

— Хорошо, Егорушка. Я сама к этому всё никак не привыкну.

Её голос звучал немного грустно, и я понял, что ей действительно трудно принять свой новый статус. Всю жизнь она была дочерью купца — пусть и зажиточного, но всё же не боярина. А теперь, сама стала боярыней, да еще и выйдя за меня замуж, она в одночасье стала хозяйкой большого поместья. И это требовало перестройки всего её мировоззрения.

— Вот потихоньку и привыкай, солнышко моё, — сказал я ласково, поглаживая её по волосам. — Тебе теперь другие дела предстоят — не у печи стоять, а хозяйством управлять, распоряжения давать, за порядком следить.

— Егорушка, а почему именно из приезжих? — спросила она, подняв на меня глаза.

Я задумался, подбирая слова. Мне нужно было объяснить ей так, чтобы не обидеть, но и чтобы она поняла мою логику.

— Понимаешь, Машенька, деревенские-то привыкли уже к тебе, что ты дочь купеческая, — начал я осторожно. — Они тебя знают. Им трудно будет перестроиться и начать видеть в тебе боярыню.

Машенька задумчиво кивнула, соглашаясь с моими словами.

— А те люди тебя не знают, — продолжил я, — поэтому сразу начнут относиться как к боярыне. Перестраиваться не придётся. Поэтому лучше, если сделаешь именно так, как я сказал.

Она помолчала немного, обдумывая мои слова, а потом кивнула и улыбнулась — на этот раз искренне, без тени обиды.

— Конечно, сделаю, Егорушка, — сказала она мягко. — Ты всегда дело говоришь. И правда, проще начать с чистого листа, чем пытаться изменить то, что уже сложилось.

Глава 13

Я улыбнулся, довольный её пониманием, и снова обнял её, вдыхая родной запах. В такие моменты я особенно остро чувствовал, как мне повезло с женой — умной, чуткой, понимающей.

— Ну а теперь, — сказал я, отпуская её, — давай-ка покажи, что там у тебя в котелке так аппетитно булькает?

Машенька рассмеялась, и её смех, звонкий и чистый, наполнил избу радостью. Она повернулась к печи и сняла крышку с котелка, выпуская облако ароматного пара.

— Похлёбка грибная, — сказала она с гордостью. — С картошкой, как ты любишь. И пирог с рыбой уже почти готов. Митяй щуку воооот такую принес, — она развела руки в стороны, показывая размер щуки — как заправский рыбак, прям.

Я вдохнул аромат похлёбки и почувствовал, как рот наполняется слюной. После беготни туда-сюда аппетит разыгрался не на шутку.

— Ну, зови к столу, хозяюшка, — сказал я, потирая руки. — Умоюсь только с дороги.

Пока Машенька накрывала на стол, я вышел во двор, зачерпнул воды из бочки и с наслаждением умылся, смывая всю усталость.

Затем зашел в дом, где меня ждал вкусный обед и любящая жена.

Через пару часов после того, как я пообедал, зашёл Степан. Он был в старой рубахе, закатанной до локтей, с полотенцем, перекинутым через плечо. Видно было, что он только что умылся — капли воды блестели в его бороде.

— Барин, где рыбу коптить? — спросил он, почесывая затылок.

Я оглядел двор:

— Да хоть здесь, где как обычно, — ответил я, указывая на место возле колодца. — Тут и ветра не так много, и вода рядом, если вдруг искра на что упадёт.

Степан кивнул, соглашаясь с моими доводами, и, развернувшись, пошёл к калитке своего двора. Я же присел на крыльцо, наблюдая за суетой в деревне. Бабы гоняли кур в курятнике, мужики заканчивали последние дневные дела, а детвора после обеда снова носилась кто куда.

Вскоре из-за забора показалась процессия — Степан, Гришка и Митяй вынесли каждый по коптилке: две старые, уже почерневшие от копоти и сажи, и одна новая, видимо, недавно сделанная.

— Вот, Егор Андреевич, всё как вы велели, — доложил Митяй, расплываясь в улыбке.

— Молодцы, — похвалил я. — Знатный улов! На такой рыбалке я бы и сам не отказался побывать.

— Так вы в следующий давайте с нами, барин, — предложил Гришка, раскладывая коптилки. — Там на реке такие места есть — закинешь удочку и не успеваешь вытаскивать!

— Обязательно, — кивнул я. — Только вот дел пока много, никак выбраться не могу.

Подготовив рыбу, мужики сложили её в коптилки, пересыпав травами и специями, которые Фома привёз из города. Потом разожгли костёр и, дождавшись, когда дрова прогорят до углей, засыпали их щепой. Воздух наполнился запахом горящего дерева и пряных трав.

Пока рыба коптилась, я подозвал Машку, которая с любопытством наблюдала за процессом.

— Машенька, сходи, позови мать, — попросил я. — Пусть поставит отваривать молодую картошечку. Да скажи, пусть не переваривает — а дальше всё, как я говорил.

Машка кивнула и убежала исполнять поручение. Через некоторое время из избы донеслись звуки передвигаемой посуды и плеск воды — видимо, тёща уже взялась за дело.

Я отошёл в сторонку и присел на лавку, наблюдая за тем, как мужики хлопочут у коптилен. Запах копчёной рыбы уже начал распространяться по двору, привлекая внимание соседей. То и дело кто-нибудь заглядывал через забор, интересуясь, что это мы затеяли.

— Ужин готовим, — отвечал я с усмешкой. — Приходите вечером, может, и вам перепадёт, если останется.

Машка вернулась и сообщила, что мать уже поставила картошку. Я кивнул и отправился в избу, чтобы проследить за следующим этапом приготовления. В горнице было тепло и уютно. Тёща хлопотала у печи.

— Скоро будет готова, Егор Андреевич, — сказала она, заметив меня. — Вон, уже почти дошла.

Я подошёл, проверил картошку ножом — действительно, уже почти готова. Отлично, самое время приступать к следующему этапу.

— Сливайте воду, — распорядился я. — А теперь нужно её обжарить на сковороде с маслом и луком. И немного укропа добавьте, для аромата. Уже в конце.

Тёща удивлённо посмотрела на меня, но спорить не стала.

Они сделали всё буквально так, как я рассказал. Слили воду, нарезали лук и обжарили всё вместе на сковороде с прожилистым салом. В итоге, отварив и обжарив, добавили сверху зелени — укропа и петрушки из огорода — и поставили на стол.

К этому времени и рыба закоптилась. Мужики аккуратно достали её из коптилен — горячую, ароматную, с золотистой корочкой. Запах стоял такой, что слюнки текли. Разложили на большом деревянном блюде, украсив луком и зеленью.

Пока женщины накрывали на стол, Степан с Митяем сходили к погребу и достали бочонок пива — тёмного, с густой пеной. Разлили по кружкам, и аромат хмеля смешался с запахом копчёной рыбы и жареной картошки.

Когда все собрались за столами, я поднял кружку с пивом:

— Ну, за удачный улов и хороший ужин!

Все дружно выпили, и началась трапеза. Рыба горячего копчения таяла во рту, а картошка, приготовленная по-новому, оказалась настоящим открытием для крестьян.

— Ай да картошечка! — восхищалась жена Степана, накладывая себе вторую порцию. — Отродясь такой не едала! И как вы только додумались так её приготовить, Егор Андреевич?

— Да в городе подсмотрел, — отмахнулся я, довольный произведённым эффектом. — Там в трактирах разные блюда готовят.

Настасья, попробовав угощение, поинтересовалась:

— А когда ж наливочку-то будем пробовать? Я ж её по вашему рецепту делала, как вы велели. Уже, поди, настоялась?

Я задумался, прикидывая сроки. Действительно, наливка должна была уже настояться, но хотелось сохранить её для особого случая.

— А вот это интересный вопрос, — ответил я, отпивая пиво из кружки. — Наверное, завтра разольём её по новым бутылкам, и поставим вторую партию, чтобы готовилась. А эту попробуем, наверное, на Праздник урожая. Как раз будет повод отметить.

— Ох, и долго ждать, — вздохнула Настасья. — Ну да ладно, может, оно и к лучшему. Дольше стоит — слаще пьётся.

В итоге ужин удался на славу. К рыбе то горячего копчения крестьяне уже попривыкли. А вот молодую картошечку, да ещё так приготовленную, нахваливали все наперебой. Особенно понравилось то, как она хрустела снаружи и была нежной внутри.

— Надо будет и дома так попробовать, — говорила жена Степана, обращаясь к другим бабам. — Чай, не хитрая наука — отварить да обжарить.

— А травы-то какие добавлять? — спрашивала другая.

— Да какие есть — укроп, петрушку, лук, — отвечала тёща, гордая тем, что участвовала в приготовлении такого необычного блюда.

Я сидел во главе стола, наблюдая за всеобщим оживлением, и думал о том, как удивительно всё складывается. Простые вещи, которые я принёс из своего времени — вроде рецепта жареной картошки — здесь воспринимались как настоящие чудеса. И это давало мне определённую власть и уважение. Но вместе с тем накладывало и ответственность — ведь теперь эти люди смотрели на меня как на человека, который может изменить их жизнь к лучшему.

Машенька, сидевшая рядом со мной, положила свою руку на мою и тихонько сжала, словно читая мои мысли и поддерживая меня. Я повернулся к ней и улыбнулся.

Утром небо затянуло тучами, но дождь пока не накрапывал. Воздух был свежим и прохладным. Я стоял у окна, наблюдая, как сизая пелена медленно ползет над деревней, предвещая ненастье. Решил, что нужно поторопиться — сходить на лесопилку и посмотреть, как там дела у Семёна, который сегодня должен был попробовать заливать стекло в новые формы для маленьких бутылок. Эти бутылочки были моей особой надеждой — в дальнейшем я планировал именно их попробовать продавать в фармацию. Представлял, как в аптеках будут разливать свои микстуры и настойки, а мои бутылочки окажутся в домах горожан.

Накинув на плечи суконный кафтан — мало ли, вдруг дождь нагрянет — я вышел на крыльцо. Не успел я дойти до околицы, как навстречу вышли Пётр с Ильёй.

— К Быстрянке? — спросили они почти хором, заметив направление моего движения.

— Да, к ней, — ответил я, кивнув. — Хочу посмотреть, как там продвигаются дела с новой формой для бутылок. Семён обещал сегодня первую пробу сделать.

— И мы туда же, — Пётр почесал затылок и добавил с характерной для него обстоятельностью: — Нужно склепать новую косу, а то скоро покос, а в деревне их мало.

— Дело хорошее, — кивнул я, оценивая его заботливость. — Вот и займись.

Илья, шагавший рядом, хмыкнул и поправил висевший на плече мешок с инструментами.

И мы все трое зашагали в сторону Быстрянки. Утренняя прохлада постепенно отступала, но тучи над головой становились всё плотнее, обещая добрый ливень.

Дорога петляла между деревьями, спускаясь к речке. Слышался уже шум воды на запруде и характерное поскрипывание водяного колеса. Лесопилка работала полным ходом — с раннего утра стучали топоры, визжали пилы.

Когда мы пришли, я сразу заметил, как мужики разбирали свежераспиленные доски, складывая их в аккуратные штабеля. Я перешёл по мосту к кузнице и замер на пороге, наблюдая, как Семён с двумя молодыми парнями заканчивает обрабатывать светильным газом песок. Жар от печи чувствовался даже у входа — внутри же было жарко, как в преисподней.

Увидев меня, все трое хором поздоровались, вытирая потные лбы закопченными рукавами. Семён кивнул на стоявшие в углу мешки с белой глиной.

— Глину закончили, — сказал он с гордостью, — сейчас песок готовим.

Потом повернулся к своим помощникам и с сознанием дела, выпрямившись во весь рост, сказал:

— Вы тут заканчивайте, а мне с барином переговорить надо. Есть важные вопросы.

«Статус свой поднимает», — подумал я с улыбкой, наблюдая, как парни почтительно кивают Семёну.

Мы отошли в сторону, к небольшому навесу, где было прохладнее и можно было говорить, не перекрикивая шум работающего вентилятора.

— Какие на сегодня планы, Семён? — спросил я.

— Ну а какие, барин, — Семён расправил плечи, явно гордясь своими достижениями. — Пока Прохор делает новые камни, заливать буду в оба старых. А ещё наплавлю стекла немного больше, чтобы помимо опробованной формы под бутылки попробовать залить в эту новую, — он указал на стоящую в углу форму, заботливо укутанную в чистую тряпицу. — Интересно, как оно получится. Форма непростая, с узором по бокам.

— Вот обязательно попробуй, — кивнул я, ощущая приятное волнение от предвкушения результата. — Самому интересно. Если всё получится, то можно будет думать о заказе целой партии для аптекарей.

— Жаль только, что результат можно будет увидеть только завтра, — вздохнул Семён, протирая руки ветошью. — Стекло должно остыть медленно, иначе потрескается. Я бы и рад побыстрее, да нельзя торопить такое дело. Сами учили.

— Что ж, подождём до завтра, — согласился я. — Дело того стоит.

Семён кивнул, поглядывая за своими подмастерьями.

Пока мы разговаривали с Семёном, было слышно, как вдалеке на горизонте, где небо было аж чёрным, сильно громыхало и были видны молнии. Огненные зигзаги рассекали тяжёлые тучи, на мгновение освещая окрестности бледным, почти потусторонним светом. Каждый раскат грома, докатывавшийся до нас, заставлял вздрагивать не только людей, но и лошадей, привязанных неподалёку. Животные нервно перебирали копытами и прядали ушами, чувствуя приближение непогоды острее, чем мы.

— Грозу принесёт знатную, — задумчиво произнёс Семён, глядя на горизонт. — Давненько такой черноты на небе не видал. Как бы беды не натворило.

Я молча кивнул, наблюдая за тем, как тучи медленно, но неумолимо наползали на деревню, поглощая собой последние островки голубого неба. Воздух стал тяжёлым, густым, напитанным предгрозовой влагой, от которой становилось трудно дышать. Листья на деревьях замерли в неестественной неподвижности, словно и они в тревоге ожидали надвигающейся бури.

— Успеем закончить с формами, как думаешь? — спросил я Семёна, прикидывая, сколько времени у нас осталось до того, как гроза накроет лесопилку.

— Хотелось бы, — неуверенно ответил он, тоже поглядывая на небо. — Ежели поторопимся. А там будет видно.

Мы вернулись к обсуждению форм для бутылок, когда я заметил, что птицы, обычно шумные в это время дня, притихли, попрятавшись кто куда. Даже неугомонные воробьи, обычно чирикающие без умолку, сидели нахохлившись под навесом лесопилки. Это был ещё один верный признак приближающейся непогоды.

А спустя минут сорок стали падать первые капли — тяжёлые, редкие, с глухим стуком разбивающиеся о землю и оставляющие на ней тёмные следы. Воздух наполнился свежим запахом намокающей пыли и травы — запахом, который всегда предшествует сильному дождю.

— Начинается, — пробормотал Семён, подставив ладонь, чтобы поймать несколько капель. — Может, обойдёт стороной?

Но его надежды были напрасны. Капли падали всё чаще, и вскоре лёгкое покрапывание превратилось в устойчивый дождь. Я поднял воротник кафтана, защищаясь от влаги, но это мало помогало — одежда постепенно намокала, становясь тяжёлой и неудобной.

Всё бы ничего, да только вода в Быстрянке стала бурлить сильнее. Река теперь превратилась в настоящий поток. Вода пенилась у берегов, закручиваясь в небольшие воронки, и несла с собой ветки, листья и прочий мусор, подхваченный выше по течению.

Подошёл Илья, слегка изменившийся в лице, и стал показывать на реку. Его обычно невозмутимое выражение сменилось явной тревогой — брови сдвинуты, глаза беспокойно бегают от реки к небу и обратно.

— Егор Андреевич, по всей видимости, в верховье дождь сильный валит, — сказал он, указывая на бурлящую воду. — Видите, как вода по-другому пошла? Вот-вот прибывать начнёт.

Я внимательнее присмотрелся к реке. Действительно, даже за то короткое время, что мы стояли на берегу, уровень воды немного повысился. Там, где ещё недавно из воды торчали камни, теперь была только пена и бурлящие потоки.

Вода на самом деле стала прибывать, и течение забурлило ещё сильнее. У берега стали образовываться маленькие водовороты — верный признак того, что вода поднимается.

— Сколько, думаешь, подняться может? — спросил я Илью, прикидывая, насколько серьёзной может быть угроза.

— Коли дождь затяжной будет, то и на метр, а то и больше, — ответил он, почесывая затылок.

Я посмотрел на горизонт. Тучи не только не рассеивались, но, казалось, становились ещё темнее, а молнии сверкали всё чаще, высвечивая их мрачные очертания. Гром грохотал почти непрерывно, сливаясь в один протяжный, устрашающий рокот.

Понимая, что это только начало — потому что тучи на горизонте светлее не становились, и молнии сверкали всё чаще — я скомандовал, чтобы работы на сегодня прекращали. Рисковать людьми не имело смысла.

— Всем заканчивать работу! — крикнул я, перекрывая шум дождя и грома. — Инструменты убрать, печи загасить! И обязательно колесо поднять максимально высоко!

Работники, уже промокшие до нитки, но не бросавшие своих дел, услышав мой приказ, сразу же засуетились. Кто-то побежал убирать инструменты, кто-то закрывал ангар, кто-то торопливо накрывал крышками бочки.

Илья тут же побежал и стал крутить механизм лебёдки на колесе, поднимая то из воды. Его руки, привыкшие к тяжёлой работе, сжимали рукоять лебёдки так, что побелели костяшки пальцев, а жилы на шее вздулись от напряжения.

— Помогите кто-нибудь! — крикнул я, видя, как трудно приходится Илье.

К нему тут же подбежали двое молодых работников, и втроём они продолжили крутить лебёдку. Деревянные зубцы механизма скрипели под нагрузкой, но колесо медленно, сантиметр за сантиметром, поднималось над бурлящей водой.

В итоге колесо приподнялось на полметра над уровнем воды. Илья, тяжело дыша, отошёл от лебёдки, закрепив её и вытер пот со лба.

— Лишь бы хватило, — покачал я головой, глядя на поднятое колесо. Если вода поднимется выше, колесо может сорвать с креплений, и тогда ущерб будет огромным.

— Дальше поднять не выйдет, барин, — сказал Илья, все ещё пытаясь отдышаться. — Механизм уже на пределе, того и гляди сорвёт. Разве что разбирать придётся.

Дождь усиливался с каждой минутой. Вода стекала по склонам, образуя ручьи, которые впадали в Быстрянку, ещё больше увеличивая её напор.

— Семён! — крикнул я ему через шум дождя. — Сегодня со стеклом не получится! Колесо подняли, вентилятор дуть не будет! Да и ливанёт сейчас так, что домой успеть бы дойти!

Семён, стоявший под навесом и наблюдавший за происходящим с явным беспокойством, кивнул в ответ. Он был достаточно опытен, чтобы понимать — с такой погодой шутки плохи. Стекло можно будет сделать и завтра, а вот если повредит оборудование или, ещё хуже, кто-то пострадает, дело встанет надолго.

— Понял, барин! — прокричал он в ответ, прикрывая рот ладонью, чтобы его было лучше слышно. — Завтра сделаем, коли погода позволит!

Я оглядел территорию, проверяя, не забыли ли мы что-нибудь важное. Взгляд упал на ямы у берега, в которых доходил уголь и перегорали опилки — важная часть нашего производства. Если их затопит, придётся начинать процесс заново, а это потеря времени и ресурсов.

Крикнул мужикам, которые были на берегу Быстрянки, чтоб накрывали ямы. Те сразу поняли, о чём речь, и бросились исполнять.

Все быстро засуетились под усиливающийся дождь, который хлестал по лицам, затекал за шиворот, но никто не жаловался — не до того было.

Наконец, когда все неотложные дела были сделаны, я скомандовал отход. Оставаться дольше было опасно — дорога и так уже раскисла, а если промедлить ещё, то можно и вовсе не добраться до деревни.

— По домам! — крикнул я, делая энергичный жест рукой. — Быстрее, пока совсем не развезло!

Идти было тяжело. Земля, размокшая от дождя, превратилась в скользкую грязь, в которой ноги увязали по щиколотку. Каждый шаг давался с трудом — приходилось буквально вырывать ногу из вязкой жижи. Дождь, подгоняемый усиливающимся ветром, хлестал в лицо, затрудняя дыхание и мешая видеть дорогу.

В деревне мы уже почти бежали по довольно раскисшей земле. Вода стекала по улице мутными потоками, унося с собой мелкий мусор и ветки. Собаки попрятались в конуры, куры забились под навесы, а люди, спешили укрыться в домах, опасаясь надвигающейся грозы.

Наконец, показался мой дом. И стоило мне заскочить в сени, как дождь обрушился чуть ли не сплошной стеной. Такого ливня я не видел никогда — казалось, что небо разверзлось, и вся вода, скопившаяся в тучах, разом хлынула на землю.

Я прислонился к стене, тяжело дыша и отряхиваясь от воды. С одежды текло ручьями, образуя лужу на деревянном полу сеней. В доме было тепло и сухо, и эта разница с промозглой сыростью снаружи казалась почти невероятной.

Дверь в горницу отворилась, и на пороге появилась Машенька, моя жена. Увидев меня, промокшего до нитки, она всплеснула руками.

— Господи, Егорушка! Насквозь промок! — воскликнула она, бросаясь ко мне. — Давай скорее переодеваться, а то захвораешь!

Она помогла мне стянуть мокрый кафтан и сапоги, из которых вылилась вода, и подала сухую рубаху и портки. Я благодарно кивнул, чувствуя, как тепло дома постепенно возвращает жизнь в замёрзшее тело.

Глава 14

Пообедав, мы с Машенькой, пользуясь тем, что никуда бежать не надо, уединились. Дождь барабанил по крыше, создавая уютную мелодию, словно сама природа решила подыграть нашей близости. В горнице было тепло от натопленной печи, а полумрак, царивший из-за туч, закрывших солнце, придавал моменту особую интимность.

Машенька прильнула ко мне, её руки, мягкие и тёплые, скользнули по моей спине. Я поцеловал её в шею, вдыхая этот родной аромат, и почувствовал, как она вздрогнула от прикосновения моих губ.

— Егорушка, — прошептала она, прижимаясь ещё ближе. — Как же мне с тобой хорошо. Мне погоде спасибо сказать нужно — ты весь в делах всегда, а тут вот — со мной…

Я молча согласился, снова целуя её, на этот раз в губы. Действительно, в последнее время я был так занят развитием деревни и производством, новыми идеями и их воплощением, что времени на жену почти не оставалось.

Посвятив время друг другу, мы растворились в моменте, забыв о дожде, о делах, о проблемах. Сколько времени прошло? Я не знаю. Минуты перетекали в часы, а мы не замечали их хода, наслаждаясь каждым мгновением близости.

Когда мы насытились друг другом, я заметил, что дождь прекратился, по крайней мере, такой ливень как раньше. Сейчас он просто моросил, словно устав от собственной ярости и решив дать передышку промокшей земле.

Ещё какое-то время мы полежали, обнимая друг друга и наслаждаясь близостью. Машенька положила голову мне на грудь, а я перебирал пряди её волос, наблюдая, как они переливаются в тусклом свете. Между нами царило то особое молчание, которое было красноречивее любых слов.

— О чём ты думаешь? — спросила она наконец, поднимая голову и заглядывая мне в глаза.

— О том, как мне повезло с тобой, — ответил я, и это была чистая правда. — О том, что без тебя я бы не справился со всем этим.

— Неправда, — улыбнулась она. — Ты бы справился. Ты сильный. Но я рада, что мы вместе.

Мы ещё немного полежали, прислушиваясь к звукам дождя и собственного дыхания. Но я чувствовал, как внутри меня снова просыпается неугомонный дух деятельности. Столько ещё нужно было сделать, столько идей требовали воплощения.

Наконец, мы встали. Я натянул рубаху, оправил штаны и сказал, что нужно заниматься делами дальше. Машенька, накинув на плечи лёгкий платок, посмотрела на меня с лёгким упрёком.

— Так куда ж ты пойдёшь, Егорушка? Дождь же такой, всё развезло. Куда в такую погоду?

Я подошёл к окну и выглянул наружу. Действительно, хоть сильный ливень и прекратился, дороги размыло основательно. Лужи стояли повсюду, а земля превратилась в липкую, вязкую жижу, в которой можно было легко увязнуть по щиколотку, а то и глубже.

— Дак, а ты думаешь, я здесь, в деревне, не найду, чем заняться? — улыбнулся я, поворачиваясь к жене. — Дел и здесь хватает. Вон, с Петькой надо обсудить кое-что по кузне, да и с Ильёй переговорить.

Машенька понимающе кивнула. Она знала мой характер — сидеть без дела я не мог, всегда находил какое-нибудь занятие. Даже в такую непогоду.

Она подошла ко мне, снова обняла, прижавшись всем телом, и поцеловала. Её губы были мягкими и тёплыми, и я с трудом заставил себя оторваться от них. Но дела ждали.

— Иди уж, непоседа, — шепнула она мне на ухо, легонько подталкивая к двери. — Только не промокни опять, а то захвораешь.

Я, накинув кафтан, вышел на улицу. Воздух был свежим, напоенным запахом мокрой земли и травы. Дождь действительно почти прекратился, только изредка падали отдельные капли с крыш и деревьев. Но земля под ногами чавкала и расползалась, норовя схватить сапог и не отпустить.

Окрикнул Петьку. Тот выглянул из своего дома, который находился через несколько дворов от моего. Увидев меня, он накинул армяк и, перепрыгивая через лужи, направился в мою сторону.

— Здравствуйте, Егор Андреевич, — поздоровался он, подойдя. — Что, гроза-то поутихла, слава Богу.

— Да, — кивнул я. — Переждём малость, да и за дело. А пока давай-ка потолкуем о кузне.

Мы пошли ко мне во флигель.

— Садись, — предложил я, указывая на стул. — Давай-ка обсудим наши планы.

Мы прикинули с ним объёмы, которые сейчас необходимо было делать по стеклу, и возможности кузни, которая была на Быстрянке. Петька рассказал, что после грозы, скорее всего, придётся ремонтировать часть дороги к реке, которую могло размыть.

— Там ведь как, Егор Андреевич, — объяснял он, рисуя пальцем на столе воображаемую карту. — В прошлый раз, когда дождь шел, то там с горки вода текла прямо на дорогу. А потом по колее дальше. Так тогда дождь то слабый был, не такой как сейчас и то размыло немного.

Я кивнул, делая мысленную пометку проверить дорогу, как только установится погода. Потом мы вернулись к вопросу о стекле.

— А вот скажи мне, Петька, — спросил я, вспоминая наш недавний разговор с Семёном. — Реторта-то наша выдержит такой объём? Думаю, новую сделать надо.

Петька задумался, почесав бороду.

— Да вроде должна выдержать, — сказал он неуверенно. — Но если большие объёмы планируете, то лучше, конечно, новую сделать. Покрепче, побольше.

Мы решили, что нужно озадачить Илью, что пока затянула погода дождём, нужно сделать новую реторту. Для плавки стекла требовалась особая ёмкость — она должна была выдерживать высокие температуры и не трескаться. А кто лучше Ильи знал глину? Он был настоящим мастером своего дела.

— Пойду позову его, — вызвался Петька и, накинув армяк, выскочил под морось.

Я остался один и, пользуясь моментом, достал чистый лист бумаги. Начал набрасывать схему новой реторты, как я её видел. Это позволило бы увеличить объёмы производства стекла, а значит, и выпуск бутылок, которые я планировал продавать в фармацию.

Илья прибежал быстро. Мокрый от дождя, но с горящими глазами — ему явно было интересно, зачем я его позвал.

— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, входя во флигель и отряхиваясь у порога.

— Да, Илья, — кивнул я. — Есть важное дело. Садись.

Илья уселся на стул, с интересом глядя на мой набросок.

— Реторту новую делать будем, — объяснил я. — Для стекла. Вот, прикидываю, какой она должна быть. Вот тут дно должно быть толще, — объяснял я, указывая на соответствующую часть чертежа. — Чтобы выдерживало вес расплавленного стекла. А стенки можно чуть тоньше сделать, но они должны быть равномерными.

Илья внимательно слушал, иногда кивая, иногда задавая уточняющие вопросы. Видно было, что он уже мысленно представляет, как будет делать эту реторту.

Вспомнив объём печи в кузне на лесопилке, мы схематично прикинули, что нужно будет сделать Илье. Я нарисовал на бумаге примерные размеры, учитывая, что реторта должна быть достаточно большой, чтобы вмещать нужное количество стекла, но при этом помещаться в печь.

— Вот таких размеров примерно, — сказал я, закончив чертёж. — Что скажешь, Илья? Сможешь сделать?

Илья внимательно изучил чертёж, потом уверенно кивнул.

— Смогу, Егор Андреевич. Глина у меня хорошая есть, как раз на такую работу годится. Сделаю по вашему чертежу, точь-в-точь. Как раз пока обожжётся, пока остынет, пару дней пройдёт, — рассуждал он, вставая со стула. — А там можно будет уже и пробовать в ней выплавлять стекло.

— Отлично, — кивнул я, довольный его энтузиазмом. — Тогда не будем терять времени. Погода всё равно не даёт нам заниматься другими делами, так что давай используем эту паузу с пользой.

Пока мы были в флигеле и обсуждали то, что предстоит сделать, дождь ещё несколько раз обрушивался сплошной стеной, но недолго, минут по пять-десять, а потом снова моросил. Небо и не планировало становиться светлее — тяжёлые, свинцовые тучи низко висели над деревней, время от времени сверкали молнии, а через несколько секунд до нас доносился приглушённый раскат грома.

Илья и Петька ушли, а я остался во флигеле, продумывая другие аспекты производства.

За окном дождь снова усилился, барабаня по крыше. Но меня это не беспокоило — наоборот, я был рад этой вынужденной передышке, которая давала время продумать следующие шаги.

Я улыбнулся, вспоминая, как Машенька спрашивала, куда я собрался в такую погоду. А ведь дела нашлись и в деревне, причём важные. Это было одно из преимуществ моего положения — я мог планировать и руководить, не обязательно находясь непосредственно на месте работ.

Вскоре я услышал стук в дверь. Это пришла Машенька, принесла горячий чай и пирожки.

— Ну что, нашёл себе занятие? — спросила она с улыбкой, ставя поднос на стол.

— Нашёл, — кивнул я, показывая на чертежи. — Будем делать новую реторту для стекла. Больше, лучше. Это позволит нам увеличить производство бутылок.

Машенька присела рядом, с интересом разглядывая мои наброски. Хоть она и не понимала технические детали, но всегда проявляла искренний интерес к моим проектам.

— Ты у меня мастер на все руки, — сказала она с гордостью. — Что ни задумаешь, всё получается.

Я обнял её одной рукой, привлекая к себе.

— С твоей поддержкой, — сказал я тихо, — у меня всё получится.

Мы посидели ещё немного, попивая чай и слушая шум дождя. Потом вместе вышли и Машенька ушла в дом, а я увидел, как Степан со стороны ангара идёт в сторону своего дома. Мокрый, с прилипшими ко лбу волосами, он шагал быстро, явно спеша укрыться от дождя. Я кликнул его, и тот, услышав мой голос, изменил направление и подошёл к флигелю. Мы снова спрятались в нём от накрапывающего дождя, который, похоже, собирался усилиться.

— Слушай, Степ, я тут что подумал, — начал я, присаживаясь на лавку и приглашая его сесть рядом. — Когда мужики закончат с домами для новой семьи и твоего, организуй, чтоб у меня во дворе поставили баньку.

Степан вопросительно поднял брови, но промолчал, ожидая продолжения.

— А то пока лето, и в летнем душе можно помыться, — продолжил я, — но осенью, зимой… Даже не представляю, где вы мылись.

— Дак в тазах у печи, — ответил Степан, слегка смущённо. — Как все.

Я представил себе эту картину — взрослый мужик, пытающийся помыться в тазу у печи, и невольно улыбнулся.

— Не, так я не хочу, — покачал головой. — Поэтому запланируй, чтобы поставили мне баньку. Схему, чертёж, что как делать, я позже расскажу, покажу.

Тот кивнул, мол, сделаем, барин, всё, как вы скажете.

— А какую баню хотите, Егор Андреевич? — спросил он после небольшой паузы. — По-чёрному или по-белому?

Я задумался. Баня по-чёрному была проще в постройке — дым от печи выходил прямо в помещение, прогревая его, а потом баню проветривали. Но сажа оседала на стенах, и мыться в такой бане было не слишком приятно. Баня по-белому требовала более сложной конструкции печи с дымоходом, но зато была чище и безопаснее.

— По-белому, конечно, — ответил я. — С хорошей печью, чтобы дым не в помещение шёл, а через трубу наружу. И чтоб камни были, на которые воду лить можно для пара.

— Это сложнее будет, — задумчиво протянул Степан. — Печника хорошего надо, чтоб правильно всё сложил.

— Найдём печника, — уверенно сказал я. — Вон как печь в кузнице у лесопилки сделали — неужто для бани не сложим⁈ Главное, чтобы баня была добротная, тёплая, чтобы зимой в ней хорошо было мыться.

Степан согласно кивнул, а потом вдруг спросил:

— А где ставить-то будем? У вас двор немаленький, но всё ж таки место выбрать надо.

Я задумался. Действительно, место надо было выбрать с умом. Слишком близко к дому — опасно, мало ли что, пожар всё-таки. Слишком далеко — неудобно будет бегать, особенно зимой, в мороз.

— Давай за сараем, — предложил я после некоторых размышлений. — Там место есть, и от дома не слишком далеко, и в то же время, если что, огонь на дом не перекинется.

— Хорошее место, — согласился Степан. — Там и колодец недалеко, воду носить удобно будет.

Мы помолчали, слушая, как дождь барабанит по крыше. Снова усилился, теперь стучал как горох по листу железа.

— Да, и в деревне тоже не мешало бы общую поставить, — продолжил я свою мысль. — Можно даже чуть поболее, чем ту, которую мне. Хоть пару раз в неделю топить, чтоб крестьяне могли помыться, да и хворь выгонять в ней. Тоже будет хорошо, всё-таки осень, зима, лихоманка какая-то может прицепиться.

— Да, это вы дело говорите, Егор Андреевич, — согласился Степан, заметно оживившись.

— Вот и я о том же, — кивнул я. — Сделаем две бани: одну мне, поменьше, другую для деревни, побольше. Место выбери сам, только чтоб удобно было всем и безопасно.

— Может, с другой стороны деревни? — предложил Степан. — Там и вода рядом, и от домов не так близко. Случись что, не дай бог, пожар, так до деревни не дойдёт.

Я кивнул, соглашаясь.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так и сделаем. Только сначала дома для новых семей достроить надо.

— Конечно, Егор Андреевич, — согласился Степан. — Дома в первую очередь. Как только закончим, сразу за баньки возьмёмся. К осени успеем, я думаю.

— Обязательно надо успеть, — подтвердил я. — Осенью без бани — беда. Вот и поторопитесь.

За окном снова сверкнула молния, и через несколько секунд раздался оглушительный раскат грома. Дождь припустил с новой силой, превратившись в настоящий ливень. Капли стучали по крыше с такой силой, что казалось, вот-вот пробьют её.

— Ох, погодка, — вздохнул Степан, глядя в окно. — Как бы до дома добраться.

— Да, льёт как из ведра, — согласился я. — Но, кажется, ненадолго. Вон, на западе уже светлеет. Можем переждать здесь.

Степан кивнул, и мы продолжили обсуждать детали будущего строительства. Говорили о том, какой лес лучше использовать, как правильно класть печь, чтобы тяга была хорошая, но искры наружу не вылетали, как организовать полки внутри бани, чтобы удобно было париться. Степан, хоть и жил всю жизнь в деревне, оказался на удивление сведущим в строительных делах. Видно было, что ему эта тема интересна, и он предлагал дельные идеи.

— А ещё хорошо бы предбанник сделать, — сказал он, увлечённо жестикулируя. — Чтоб было где раздеться, остыть после парилки. А то выскочишь на мороз разгорячённый — и простыл.

— Обязательно, — согласился я. — И лавки там поставим, чтобы можно было посидеть, отдохнуть. И крючки для одежды. Всё как положено.

Мы ещё немного поговорили о деталях, и я заметил, что дождь действительно стал стихать. Теперь это была уже не сплошная стена воды, а просто сильный дождь.

— Ну что, по домам? — предложил я, поднимаясь. — А то Машенька, поди, заждалась уже.

— Да, и мои тоже, — кивнул Степан. — Спасибо за разговор, Егор Андреевич. Дельное дело задумали с банями. Давно пора.

Когда Степан уходил, я задержался у крыльца, вдыхая свежий воздух и наблюдая за жизнью деревни. Неторопливый ритм Уваровки успокаивал и давал возможность собраться с мыслями. Вдруг мой взгляд зацепился за серую струйку дыма, вьющуюся над крышей дома Ильи. В его трубе заклубился дымок — сначала едва заметный, а затем всё гуще и темнее.

Я улыбнулся. «Ага, значит, занялся-таки», — подумал я с удовлетворением, развернулся и зашагал домой. Мысли перескочили с глины и обжига на более приземлённые материи — на ужин. Хотелось чего-то особенного, не каши и не похлёбки, которыми обычно довольствовались крестьяне. Внезапно в голове возникла идея.

Войдя в дом, я увидел Машеньку — она сидела у окна и штопала мою рубаху. Она была так поглощена работой, что даже не заметила моего прихода.

— Машунь, — окликнул я её, снимая кафтан и вешая его на крючок у двери.

Она вздрогнула от неожиданности, но тут же улыбнулась, увидев меня.

— Егорушка! А я тебя и не услышала. Думала, ты до вечера с Степаном будешь, — сказала она, откладывая рубаху в сторону и вставая навстречу.

— Да мы уже всё обсудили, — ответил я, целуя её в щёку. — Слушай, Машунь, а у нас сыр есть?

— Да, жена Ильи буквально вчера сделала немного. Принесла нам. Хороший сыр, крепкий.

— Это просто отлично! — воскликнул я, потирая руки. — Кликни кого-то, пускай свинины принесут. Сделаем на вечер блюдо.

Машенька посмотрела на меня с любопытством, склонив голову набок. Её глаза блестели от интереса:

— А что за блюдо, Егорушка? — спросила она, уже повязывая платок, готовясь выйти из дома.

— А вот увидишь, — подмигнул я ей. — Пусть принесут с килограммчик, полтора свинины. Картошка у нас есть, лук есть, и сыр, как ты сказала, тоже есть. Как принесут, так и займёмся готовкой.

Машенька, охваченная любопытством, быстренько сбегала к дому бывшего старосты и озадачила Прасковью, чтоб та принесла свинины. Сама же вернулась домой, сияя от предвкушения.

— Давай берём, чистить картошку будем, — сказал я, доставая из подпола десяток крупных клубней.

Мы сели за стол и принялись за работу. Я наблюдал за тем, как ловко Машенька орудует ножом, очищая картофель тонкой спиралью.

— Егорушка, а где ты научился готовить? — спросила она, не отрываясь от работы. — Ты столько всего знаешь, чего другие мужики не знают.

Я на мгновение замер, подбирая слова. Не мог же я сказать ей, что пришёл из будущего, из XXI века, где мужчины вполне могли готовить и заниматься домашним хозяйством.

— Я как в институте учился, подружился с одним сыном купца. А тот все харчевню хотел открыть — вот и умел готовить да рецепты рассказывал разные, — соврал я, возвращаясь к чистке картошки. — Многому у него научился.

— А-а-а, — протянула Машенька, кивая. — То-то я гляжу, ты такие диковинные блюда знаешь, каких у нас отродясь не готовили.

Пока мы чистили картошку, в дверь постучали. Это Аксинья, принесла пару кусков свинины — розовой, с прослойками жира, как раз то, что нужно.

— Вот, Егор Андреевич, как вы просили, — сказала она, ставя на стол глиняную миску с мясом.

Я поблагодарил её и, когда она ушла, принялся за мясо. Порезав кусочками с ладонь. Машенька с интересом наблюдала за моими действиями, не понимая пока, что я задумал.

— Теперь картошку нарежь кружочками, — попросил я её. — Тонко, но не очень, чтобы не рассыпалась при готовке.

Машенька кивнула и принялась за работу, а я тем временем занялся луком. Нарезал его полукольцами, стараясь не слишком мелко. Глаза щипало, и я то и дело вытирал выступающие слёзы.

— Егорушка, да что ж ты плачешь-то? — рассмеялась Машенька, заметив это. — Луковица, что ль, больно злая попалась?

— Да уж, злее некуда, — улыбнулся я, моргая покрасневшими глазами.

Когда с нарезкой было покончено, я взял большую сковороду, практически заменявшую противень и начал выкладывать всё слоями: сначала колечками нарезанную картошку, затем мясо, сверху всё засыпали луком, каждый слой посолил, поперчил.

— А теперь самое главное, — объявил я. — Сыр!

Мелко порезав сыр, я равномерно распределил его по верху нашего блюда и, убедившись, что всё готово, поставил сковороду в печь, которую Машенька предусмотрительно растопила пораньше.

— Егорушка, а что это будет? — спросила Машенька, с любопытством наблюдая за тем, что у нас получилось.

— А это будет, солнце моё, картошка по-французски, — ответил я, закрывая заслонку печи.

— По-французски? — удивилась она, широко раскрыв глаза. — Интересно, это там, во Франции, такое едят?

Я улыбнулся, видя её искренний интерес и удивление.

— Такое везде едят, Машенька, — сказал я, обнимая её за плечи. — Во Франции, в России, везде, где есть картошка, мясо и сыр. Просто называется так — «по-французски».

— А ты был во Франции? — спросила она, с восхищением глядя на меня.

Я снова запнулся, не зная, что ответить. В моей прошлой жизни я действительно был во Франции — Париж, Ницца, Канны… Но здесь, в этом мире, такое путешествие было бы чем-то из ряда вон выходящим.

— Нет, не был, — ответил я, решив не усложнять. — Но от людей бывалых слышал. И рецепт этот знаю.

Машенька, кажется, удовлетворилась этим ответом и принялась накрывать на стол, готовясь к ужину.

Через полчаса изба наполнилась такими ароматами, что не дожидаясь ужина, можно было наесться собственной слюной. Запах жареного мяса, печёной картошки и расплавленного сыра создавал невероятную симфонию, от которой у меня самого текли слюнки, хотя я-то знал, чего ожидать.

Машенька же всё заглядывала в печь, проверяя, как там наше блюдо. Вдруг она озабоченно нахмурилась:

— Ой, Егорушка, а почему сыр так потемнел? — спросила она, показывая на подрумянившуюся сырную корочку.

— Так нужно, Машенька, — успокоил я её. — Он должен расплавиться и подрумяниться сверху. Тогда будет особенно вкусно.

Она с сомнением покачала головой, но спорить не стала, доверяя моему опыту. Я же сам ножиком проткнул картошку — ещё была не готова, довольно твёрдая.

— Подождём ещё минут двадцать-тридцать и будем ужинать, — объявил я, закрывая печь.

За это время мы успели закончить с приготовлениями к ужину. Машенька достала льняную скатерть, расстелила её на столе, подготовила деревянные ложки и глиняные миски. Я же нарезал свежий хлеб, который сегодня утром принесла тёща.

Наконец, картошка была готова. Я аккуратно вытащил сковороду из печи, используя толстую тряпицу, чтобы не обжечься. Запах был божественный! Сверху образовалась золотистая сырная корочка, а из-под неё проглядывали кружочки картофеля и лука.

Мы разложили по тарелкам ароматное блюдо, достали хлеб и сели ужинать. Первый же кусочек вызвал у Машеньки восторженный вздох.

— Боже мой, Егорушка! Что ж это за чудо такое! — воскликнула она, зажмурившись от удовольствия. — Никогда ничего вкуснее не ела!

Я и сам был поражён тем, насколько вкусной получилась наша картошка по-французски. Всё-таки приготовленная еда в печи на порядок вкуснее, чем там, в XXI веке, в духовке. Всё получилось настолько нежным и сочным, что передать невозможно. Картофель пропитался мясным соком и расплавленным сыром, мясо стало мягким и сочным, а сырная корочка сверху придавала всему блюду особый вкус и аромат.

— По правде сказать, я тоже никогда вкуснее это блюдо не пробовал, — признался я, накладывая себе добавки.

Мы ели молча, наслаждаясь каждым кусочком. Лишь иногда Машенька восторженно качала головой, не находя слов, чтобы выразить своё восхищение.

После ужина, когда посуда была вымыта и убрана, мы сели у окна, наблюдая, как над деревней сгущаются сумерки. Я обнял Машеньку за плечи, и она доверчиво прильнула ко мне.

— Спасибо тебе, Егорушка, за такой чудесный ужин, — прошептала она, глядя на меня с благодарностью. — Ты всегда умеешь удивить.

«Нужно будет ещё вспомнить из рецептов, что я готовил такого, что можно было бы внедрить здесь», — подумал я, перебирая в памяти блюда, которые мог бы приготовить в условиях XIX века.

Глава 15

Дождь шёл всю ночь. То сильный, барабанящий по крыше, то просто накрапывал — тихо, почти неслышно, но прекратился он только ближе к утру. Я несколько раз просыпался от порывов ветра, и от грома, который, хоть и отдалялся, но всё равно заставлял вздрагивать во сне.

Настолько под утро стало зябко, что если бы не Машка рядышком, да печь, которая ещё держала тепло, наверное, околел бы, подумалось мне. Я поёжился, натягивая одеяло повыше, и прижался к тёплому боку жены. Машка сонно что-то пробормотала, не просыпаясь, и повернулась ко мне, обдав тёплым дыханием шею. Так и задремал снова, в тепле и уюте, пока не услышал первых петухов.

Избу наполняла промозглая сырость — казалось, влага проникла всюду, даже сквозь бревенчатые стены. Постель, одежда, волосы — всё было чуть влажным и холодным.

Машка первым делом побежала к печи, раздувая угольки, и подбрасывала щепок, чтоб побыстрее нагнать тепло в избе. Она присела на корточки перед устьем печи и дула на тлеющие угли, пока те не начали краснеть ярче. Потом аккуратно положила несколько тонких лучинок, дождалась, пока займутся, и только потом добавила щепок покрупнее.

— Разгорается, слава Богу, — пробормотала она, отряхивая руки.

Как-то этот дождь принёс с собой холод, и всё отсырело, и было очень зябко. Даже пол под босыми ногами казался ледяным. Я быстро натянул портки, рубаху, но чувствовалось что воздух в доме был холодным, совсем не по-летнему.

— Затопи пожарче, — сказал я Машке. — Чую, день будет холодный. Как бы народ не перехворал.

Она кивнула, не отрываясь от своего занятия. Скоро печь загудела, распространяя по избе благословенное тепло, и мы принялись за утренние дела. Машка достала из подпола молоко, хлеб, творог, и мы сели завтракать.

Когда мы уже заканчивали завтрак, я отодвинул миску и потянулся за кружкой.

— Машка, — сказал я, — поставь-ка новый самовар и сделай липового чая. Профилактики ради. После такой ночи не мешает согреться изнутри.

— Сейчас, Егорушка, — отозвалась она и встала из-за стола, собирая посуду.

И тут к нам в сени кто-то постучал — тихо, но настойчиво. Мы переглянулись с Машкой — кто бы это мог быть в такую рань?

— Егор Андреевич! Мария Фоминична! — раздался приглушённый женский голос из-за двери.

— Да заходи уже, заходи, — буркнул я, узнавая по голосу Прасковью, бывшую жену старосты. — Что случилось? Что ты с самого утра пришла?

Прасковья вошла, кутаясь в большой платок. Лицо её было встревоженным, под глазами залегли тени — видно, что не спала всю ночь. Она торопливо поклонилась и заговорила, теребя край платка:

— Да лихо у меня, барин. Аксинья слегла. Жар у неё страшный, я уж и не знаю, что делать. Уже и тряпки мокрые на лоб прикладывала, и не сбивается. Вчера побегала под дождём несколько раз — за скотиной бегала, загоняла. Вот, видать, простыла, — жаловалась Прасковья, и голос её дрожал от волнения.

Я нахмурился. Аксинья была её дочерью. Худенькая, бойкая, она помогала матери по хозяйству и считалась одной из самых работящих в деревне.

— Давно жар начался? — спросил я, уже прикидывая, что можно сделать.

— К ночи уже горела вся, — ответила Прасковья. — Думала, к утру полегчает, а ей всё хуже. Мечется, бредит. Говорит, что ломит всё.

Я кивнул, быстро принимая решение. В такой ситуации действовать нужно было без промедления. Простуда может быть опасной, особенно если дать ей разойтись.

Я накинул кафтан, вышел на крыльцо и громко позвал:

— Степан! Степан, где ты там? Иди сюда скорее!

Тот буквально через несколько минут уже бежал ко мне во двор, на ходу натягивая кафтан. Видно было, что вскочил из-за стола — на бороде ещё блестели капли кваса.

— Егор Андреевич, что случилось? — спросил он, останавливаясь у крыльца и тяжело дыша от быстрого бега.

— Ты с ивы кору надрал, как я велел? — спросил я, не тратя времени на объяснения.

— Да, Егор Андреевич, уже и высохла, — кивнул Степан, сразу поняв, к чему я клоню.

— Неси сюда.

— Много? — спросил он.

— Да нет, несколько кусков, — ответил я.

И Степан развернувшись, побежал обратно к своему двору.

Он вернулся минут через пять, держа в руках узелок из холстины. Развязав его, он показал мне несколько кусков ивовой коры — сухих, серебристо-серых с внешней стороны и красновато-коричневых изнутри.

— Вот, самая лучшая, — сказал он. — Молодая, в тени сушил, как вы и говорили.

Я взял кору, внимательно осмотрел, понюхал — запах был характерный, чуть горьковатый. Кивнув, я разломил её на кусочки и положил всё это в холщовой мешочек, который достала Машка.

— Машенька, — обратился я к жене, — поставила самовар?

— Уже кипит, Егорушка, — ответила она, поглядывая на самовар.

— Хорошо. Я сейчас приготовлю отвар, а ты запоминай, чтоб знала как сделать точно такой же.

Машка кивнула, готовая внимательно слушать. Я же сходил к флигелю, где у меня были инструменты, взял небольшой деревянный молоток и вернулся в дом. Взял мешочек с корой и стал методично бить молотком по мешочку, чтобы кора превратилась в мелкую крошку.

— Видишь, Машенька, — говорил я, продолжая работу, — кору нужно измельчить как можно мельче. Тогда все её полезные свойства лучше выйдут в отвар.

Бил я аккуратно, но сильно, чтобы кора хорошо крошилась, но не превращалась в пыль. Через несколько минут открыл мешочек и показал Машке — кора превратилась в мелкие кусочки, не крупнее чечевичного зерна.

— Вот так и должно быть, — кивнул я, довольный результатом. — Теперь нужен горшок.

Машка быстро подала мне небольшой глиняный горшок, где-то на грамм семьсот — как раз такой, какой был нужен. Я высыпал крошки коры на чистую тряпицу и отмерил три полных деревянных ложки.

— Запомни, Машенька, — сказал я, ссыпая измельчённую кору в горшок, — три ложки на такой горшок, не больше и не меньше. Если положить больше — будет слишком горько, и больная не сможет пить. Если меньше — не будет толку.

Она внимательно смотрела и кивала, запоминая каждое движение. Прасковья тоже стояла рядом, не сводя глаз с моих рук.

— Теперь, — продолжил я, — нужно залить кору кипятком из самовара доверху. Только не просто залить и оставить, а именно кипящей водой, чтобы сразу началось действие.

Я поставил горшок на специальную подставку у печи — так, чтобы потом можно было легко его достать. Налил воду в горшок, стараясь, чтобы она падала ровной струёй и хорошо смачивала все крошки коры.

— Видишь, как вода сразу темнеет? — показал я Машке. — Это значит, что кора отдаёт свои силы. А теперь нужно поставить горшок в печь, чтобы отвар прокипел четверть часа. Не меньше и не больше.

Я аккуратно поставил горшок в печь, туда, где жар был ровный, но не слишком сильный.

— А пока отвар кипит, — обратился я к женщинам, — подготовьте чистую посуду для него и тряпицу, через которую будем процеживать. Тряпица должна быть из тонкого холста, чтобы отвар был чистым, без крошек.

Машка и Прасковья засуетились, доставая из сундука чистые тряпицы и перебирая их, выбирая самую подходящую. Я же достал из шкафчика маленький глиняный горшочек с мёдом.

Прошло ровно четверть часа, и я достал горшок из печи. Отвар получился тёмно-коричневым, почти как крепкий чай, и пахнул характерной горечью ивовой коры.

— Теперь, — сказал я, — нужно процедить отвар через тряпицу, чтобы в нём не осталось крошек. Делать это нужно аккуратно, не торопясь.

Я показал, как натянуть тряпицу в несколько слоёв на пустой горшок, закрепив её вокруг краёв, а потом медленно, тонкой струйкой, наливать отвар, чтобы он проходил через ткань, оставляя на ней все крошки и примеси.

— Запомни, Машенька, — говорил я, пока отвар медленно капал в чистый горшок, — такой отвар сохраняет силу до завтрашнего утра. Потом его нужно будет сделать свежий. И хранить его нужно в прохладном месте, но не на холоде.

Когда весь отвар был процежен, я перелил его в глиняный горшок, который Машка специально приготовила. Отвар остыл как раз до нужной температуры — тёплый, но не обжигающий.

— Вот, Прасковья, — сказал я, передавая ей горшок, — поить Аксинью нужно так: по три-четыре глоточка за один раз, потом минут через десять-пятнадцать — второй раз. Горькая получится, так что можно в кружку налить и ложечку мёда добавить, — я протянул ей и горшочек с мёдом. — Через полчаса температура должна спасть, да и ломота в мышцах пройти.

Прасковья приняла горшок и мёд с таким благоговением, словно это было не лекарство, а какое-то сокровище.

— А если не поможет? — спросила она тревожно.

— Поможет, — уверенно ответил я. — Но если вдруг жар не спадёт к обеду, пришлёшь кого-нибудь сказать. Тогда другое средство попробуем.

Прасковья низко поклонилась, бормоча слова благодарности, и поспешила домой, прижимая к груди горшок с отваром и мёд. Машка проводила её до ворот, а потом вернулась ко мне.

— Всё запомнила? — спросил я её, вытирая руки о полотенце.

— Всё, Егорушка, — кивнула она. — И про три ложки коры, и про четверть часа кипения, и про то, как поить нужно.

— Вот и хорошо, — улыбнулся я. — Потому что, боюсь, не последний раз нам придётся этот отвар готовить. После такой непогоды многие могут слечь.

Машка озабоченно кивнула и задумчиво посмотрела на оставшуюся кору.

— А много ещё такой коры у Степана?

— Должно хватить, — ответил я. — А если что, пошлём ещё надрать. Ивы у нас вдоль реки много растёт.

Я вернулся в избу, которая за это время хорошо прогрелась от печи. Самовар кипел вовсю, и Машка, вернувшись следом за мной, заварила липовый чай, как я и просил изначально.

— Выпей, Егорушка, — сказала она, подавая мне чашку с душистым напитком. — Сам же говорил — профилактики ради.

Я улыбнулся и взял чашку, вдыхая аромат липового цвета. День только начинался, и впереди было много дел. Нужно было проверить, как там река после дождя, не подтопило ли лесопилку — заглянуть не мешало бы. Но пока можно было посидеть в тепле, попивая чай и слушая, как потрескивают дрова в печи.

— Как думаешь, поможет Аксинье отвар? — спросила Машка, присаживаясь рядом со своей чашкой.

— Должен помочь, — кивнул я. — Ивовая кора — сильное средство от жара и ломоты. В ней есть… — я запнулся, чуть не сказав «салицилаты», но вовремя спохватился, — есть особая сила, которая борется с болезнью. Недаром же в старину всегда её использовали.

Машка удовлетворённо кивнула, принимая моё объяснение. Она привыкла к тому, что я знаю много странных вещей, и уже не удивлялась. А я в очередной раз подумал, как странно устроилась моя жизнь — оказаться в прошлом и использовать свои знания из будущего, чтобы помогать людям. Кто бы мог подумать, что курс фармакологии, который я когда-то с трудом сдал в институте, пригодится мне в девятнадцатом веке?

— Знаешь, — сказала вдруг Машка, прерывая мои размышления, — ты бы мог записать все свои рецепты и средства. Чтобы и другие могли пользоваться, если что.

Я посмотрел на неё с удивлением. Идея была здравая, но я как-то не задумывался об этом раньше.

— Пожалуй, ты права, — кивнул я. — Надо будет завести такую тетрадь. Или книгу. Записывать всё, что знаю о лечении, о хозяйстве, о строительстве…

— Вот-вот, — оживилась она.

— Нужно будет чуть позже к Аксинье заглянуть, узнать, как дела, — задумчиво произнёс я, размешивая мёд в кружке с чаем. — А то ж Прасковья не прийдет, постесняется.

Машка внимательно смотрела на меня своими большими зелёными глазами.

В дверь снова постучали, заглянул Степан.

— Что там с Аксиньей, — спросил он, почёсывая бороду.

— Дал ей отвар из коры, которую ты насобирал.

— Это точно поможет? — спросил он поглядывая на меня с сомнением.

— Поможет, Степан, ещё как поможет, — уверенно ответил я, отпивая глоток горячего чая. — Это же, по сути, природный аспирин.

— Не знаю, что это, — ответил он, нахмурившись. Его лицо выражало недоверие, но в глазах светилась надежда, он искренне переживал за неё.

— Жар снижает, — пояснил я терпеливо, плюнув на всю конспирацию. — В коре находится салицил, который превращается в салициловую кислоту, вот она и снимает и жар, и боль.

Я старался объяснять просто, избегая сложных терминов. Знания из моего прошлого мира здесь воспринимались как настоящее чудо, и я должен был быть осторожен, чтобы не прослыть колдуном или, ещё хуже, еретиком.

Машка только головой покачала, глядя на меня с нежностью:

— И всё-то ты знаешь, Егорушка. Прямо как книга умная.

В её голосе звучала гордость — она была рада, что её муж не только силён и предприимчив, но и умён. Хотя, конечно, она и представить не могла, откуда я на самом деле черпаю свои знания.

Степан вопросительно поднял глаза на меня, всё ещё не до конца понимая, откуда у меня такие познания.

— Так я же в институте учился, — буркнул я, отводя взгляд.

Это было моё стандартное объяснение для всех необычных знаний, которые я демонстрировал. Конечно, никто здесь толком не знал, что такое институт, но все принимали это объяснение, считая институт чем-то вроде школы для знахарей или мудрецов.

Я почувствовал, что разговор заходит на опасную территорию, и решил сменить тему, разворачиваясь к незаконченному завтраку.

— Чё там чай, Маш? — спросил я, глядя на стол, где стояла моя кружка с чаем.

— Дак остыл уже давно, Егорушка, — ответила она, вставая и вытирая руки о передник. — Пока вы тут беседуете.

— Так ты кипяточка подлей! — подбодрил я её, протягивая свою кружку.

Машка улыбнулась, глаза её блеснули — она любила, когда я был в хорошем настроении, когда шутил и смеялся. В такие моменты она, кажется, расцветала на глазах, становилась ещё красивее, ещё живее.

— Конечно, Егорушка, — ответила она и долила липовый чай по кружкам из самовара.

Чай был горячий, ароматный, с лёгкой кислинкой — именно такой, как я любил.

— Вот и пироги с яблоками есть, — добавила Машка.

— Отлично, Машенька, — улыбнулся я, чувствуя, как рот наполняется слюной от аппетитного запаха.

Пироги были великолепны — хрустящая корочка, сочная начинка из яблок с мёдом. Машка превзошла саму себя. Недаром говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Мы попили липовый чай с пирогами, неспешно разговаривая о деревенских новостях, о планах на день, о погоде, которая наконец-то налаживалась после дождя.

Прошло как раз полчаса приятной беседы, и я, отодвинув пустую кружку, встал из-за стола. Пора было навестить больную.

— Ты оставайся дома, — сказал я Машке, видя, что она собирается идти со мной. — Мало ли, та не простыла, а что-то заразное. Незачем тебе рисковать.

Она кивнула, понимая мою заботу. Всё-таки Аксинья слегла внезапно, и никто точно не знал, что с ней. Могла быть обычная простуда, а могло быть и что-то более серьёзное. Лучше было перестраховаться.

— Берегись там, Егорушка.

Я кивнул, накинул кафтан и вышел во двор. Утро было свежим, но уже чувствовалось, что день будет тёплым.

Я неспешно шёл по улице, здороваясь с встречными крестьянами. Все они кланялись мне с уважением.

Вот и дом Прасковьи. Я зашёл во двор, поднялся на крыльцо, осторожно открыл дверь. Прежде чем войти, я на мгновение задержался, привыкая к полумраку избы после яркого солнечного света.

Заглянул внутрь и увидел Аксинью. Она полусидя лежала на лавке, укрытая до подбородка старым лоскутным одеялом. Лицо её было бледным, но я с удовлетворением отметил, что щёки немного уже подрумянились. Значит, отвар ивовой коры начал действовать.

Рядом с Аксиньей хлопотала Прасковья. Она меняла компресс на лбу дочери, что-то тихо приговаривая.

— Значит, так, — сказал я, привлекая внимание обеих женщин. — Прасковья, светёлку-то проветри, ставни открой.

Прасковья вздрогнула, не заметив моего прихода, но тут же закивала, соглашаясь.

— Сейчас, Егор Андреевич, сейчас всё сделаю, — засуетилась она, направляясь к окну.

— Печь протопи, чтоб тепло было, — продолжал я, осматриваясь в избе, — и проветривай каждый час, чтоб свежий воздух был. Нечего тут болячки разводить.

Прасковья открыла ставни, и в избу хлынул свет и свежий воздух. Сразу стало легче дышать, да и общая атмосфера в комнате немного оживилась.

Я подошёл к Аксинье, наклонился и потрогал рукой её лоб. Он показался чуть тёплым, но не горячим. Это был хороший знак.

— Нет, жара нету, — произнёс я с облегчением. — Может, слегка температура, но жара нету.

Аксинья слабо улыбнулась, глядя на меня благодарными глазами.

— Спасибо вам, Егор Андреевич, — прошептала она слабым голосом. — Мне уже лучше. Как выпила ваше лекарство, так жар и спал.

Я кивнул, довольный результатом. Ивовая кора действительно была эффективным средством от жара, и я был рад, что вспомнил о ней.

— Значит, так, смотри, Прасковья, — обратился я к матери девушки, которая стояла рядом, внимательно слушая мои указания. — Следи за температурой. Если жар будет подыматься, дашь ещё полстакана отвара, но не раньше, чем после обеда. Часто давать нельзя.

Прасковья кивала на каждое моё слово, запоминая инструкции. Она была хорошей матерью и готова была сделать всё, чтобы её дочь поправилась.

— Всё запомнила? — уточнил я, глядя ей прямо в глаза.

— Да, батюшка, всё запомнила, — поспешно ответила она. — Полстакана после обеда, если жар будет.

— И ещё, — добавил я, вспомнив важную деталь. — Пить нужно как можно больше. Заварите чай с липой и пусть пьёт вместо воды. Липа тоже хворь выгонять будет.

— Всё сделаю, как вы велите, Егор Андреевич, — заверила меня Прасковья, низко кланяясь. — Спаси вас Господь за вашу доброту и науку.

Я смущённо махнул рукой — не любил я эти излишние проявления благодарности.

— Вечером придёшь, скажешь, как дела, — сказал я, направляясь к выходу. — И не забудь про свежий воздух — это главное лекарство.

— Хорошо, Егор Андреевич. Как скажете, так и будет, — ответила Прасковья, провожая меня до двери.

— Выздоравливай, Аксинья, — сказал я на прощание, оборачиваясь к больной. — Скоро будешь бегать, как прежде.

— Спасибо, барин, — тихо ответила девушка, слабо улыбаясь.

— Поправляйтесь, — добавил я и вышел во двор, вдыхая полной грудью свежий утренний воздух.

Глава 16

Солнце уже поднялось высоко, и день обещал быть погожим.

Вот и мой дом. Я поднялся на крыльцо, вглядываясь в серое небо. Дождь уже прекратился, но тучи всё ещё затягивали небосвод, лишь кое-где позволяя пробиться слабым лучам солнца. Воздух был свежим, пахло мокрой землёй и травой. В такую погоду хорошо бы остаться дома, но дела требовали внимания.

Заметив Митяя, который направлялся к колодцу с ведром в руке, я окликнул его:

— Митяй!

Тот остановился, обернулся и, увидев меня, поспешил к крыльцу, на ходу отряхивая с сапог налипшую грязь.

— Чего изволите, Егор Андреевич? — спросил он, поднявшись на пару ступенек.

— Нужно проверить, как там дела на лесопилке после вчерашнего ливня, — сказал я, опираясь на перила крыльца. — Бог знает что там творится.

Митяй понимающе кивнул, почесав затылок.

— Ну так я мигом сбегаю, гляну, — предложил он.

— Пешком не стоит, — покачал я головой. — Дорога раскисла совсем. Дуй к Захару или к Степану, возьми лошадь и доедь до Быстрянки. Посмотри, как там дела. Что там с колесом? Какой уровень воды? Потом вернёшься, доложишься.

— Сделаю, Егор Андреевич, — ответил Митяй и, развернувшись, побежал одеваться, по пути расплескивая воду из ведра, которое всё ещё держал в руке.

Я проводил его взглядом, а потом, тяжело вздохнув, поднялся к себе домой. В горнице было тепло и пахло травами.

Машенька выбежала навстречу, вытирая руки о передник. Её глаза тревожно блестели, а на лбу залегла морщинка беспокойства.

— Ну что, как там Аксинья? — спросила она, заглядывая мне в лицо.

— Сбилась температура, нет жара, — ответил я, снимая сапоги. — К вечеру, думаю, совсем полегчает. Отвар должен помочь.

— Слава Богу, — перекрестилась Машенька, и её лицо просветлело. — Какой же ты у меня умный, Егорушка. Откуда только всё знаешь? Как лечить, как строить, как хозяйство вести. Прямо диву даёшься!

— Ай, — отмахнулся я рукой, чувствуя лёгкое смущение от её похвалы. Хоть и привык уже к своей роли «умного барина», но всё равно иногда становилось неловко — ведь мои знания были не заслугой, а просто удачей. Оказавшись в прошлом, я просто использовал то, что знал из своего времени.

Машенька прильнула ко мне и крепко-крепко обняла, уткнувшись лицом в грудь. Я тоже её обнял, вдыхая запах её волос. Поцеловал в макушку, ощущая тепло и благодарность за то, что судьба подарила мне такую жену — понимающую, любящую и заботливую.

А потом услышал, что кто-то заходит во двор, шлёпая по лужам. Осторожно отстранив Машеньку, я выглянул в окошко. По двору, перепрыгивая через лужи и оскальзываясь на мокрой земле, шёл Илья. Его сапоги и штаны были заляпаны грязью до колен, а кафтан промок от росы.

— Илья пришёл, — сказал я.

Я пошел к нему в сени навстречу, сам же шепнул Машке, чтобы чай липовый сделала да мёда в плошку налила. Она понимающе кивнула и скрылась в горнице.

Илья снял шапку, встряхнул её, стряхивая капли воды, и поклонился.

— С добрым утром, Егор Андреевич, — поздоровался он. — Вот, решил зайти, доложиться.

— Проходи, Илья, грейся, — пригласил я его в горницу. — Погодка сегодня не ахти, а тебе пришлось по такой грязи топать.

Илья прошёл, стараясь не наследить, и сел на лавку у печи. Он потёр руки, согревая их теплом, исходящим от печных изразцов.

— Реторта всю ночь обжигалась, — доложился он, — сейчас остывает, к завтрашнему дню должна быть готова.

— Ну и отлично, — кивнул я, довольный его отчётом. — Как там дела вообще? Дождь-то сильный был, ничего не порушил?

— В деревне нет, всё хорошо, — ответил Илья, разминая затёкшие плечи. — Курятники целы, лошади тоже нормально стояли. Правда, один угол у сарая Федота протёк, но он уже чинит. Свиньям так вообще раздолье, — усмехнулся он, — вся земля в болото превратилась. Они там в грязи валяются, радуются.

Я улыбнулся, представив эту картину. Действительно, свиньям сейчас раздолье — грязи хоть отбавляй.

— А как там Семён? — спросил я, вспомнив о нашем стекольщике. — Он же вчера собирался бутылки делать, да не успел из-за дождя.

— Семён всё на лесопилку порывается, — ответил Илья, качая головой. — Как рассвело, так уже собрался идти. Еле отговорил — куда, мол, в такую грязь. Да и вода в реке всё ещё высокая.

— Скажи, пусть не спешит, — распорядился я. — Пусть дождётся, пока дорога немного подсохнет. Да и вода пусть спадёт. А то мало ли…

— Почему? — спросил Илья, но не успел я ответить, как в горницу вошла Машенька.

Она несла поднос, на котором стояли две кружки чая, плошка с мёдом, пара кусков хлеба и две небольшие деревянные ложечки. От чая поднимался ароматный пар, наполняя комнату запахом липового цвета.

— Вот, Илья, попей чай для профилактики простудных заболеваний, — сказала деловито Машенька, ставя поднос на стол. — А то вон как зябко, того и гляди чтоб не захворал.

Илья смущённо поблагодарил, взял кружку и осторожно отхлебнул горячий напиток.

— Что такое профилактика, Егор Андреевич? — спросил он, не совсем понимая непривычное выражение.

— Пей, чай, — повторил я, усмехнувшись. — Чтобы не заболеть после вчерашнего дождя. Простуда — дело серьёзное, а нам сейчас болеть некогда. Дел полно.

Мы попили чай с мёдом. Машенька к нам присоединилась, принеся себе третью кружку. Разговор тёк неспешно — обсуждали последствия дождя, планы на ближайшие дни, готовность реторты. Илья заметно отогрелся, повеселел, и его рассказы стали более живыми и подробными.

Минут через десять в дверь постучали, и на пороге появился Митяй — мокрый, грязный, но довольный. Он снял шапку, поклонился и прошёл в горницу по приглашению.

— Вот, Егор Андреевич, съездил, как вы велели, — начал он, присаживаясь на краешек лавки. — Всё проверил, всё осмотрел.

— Ну и как там? — спросил я, подавая ему кружку с чаем. — С колесом всё в порядке?

— С колесом всё в порядке, — доложился Митяй, с благодарностью принимая горячий напиток. — Подняли его вчера вовремя — вода-то ночью поднялась сильно, почти на метр выше обычного. Ангар стоит, не подмыло его. Ямы не затопило, где уголь готовился. Успели накрыть как следует. Кузница на другом берегу тоже стоит, хотя вода почти до порога доходила.

Я облегчённо вздохнул. Значит, основные постройки уцелели, и работу можно будет продолжить, как только погода позволит.

— А что с мостом? — спросил я.

— А вот у моста, с того берега, одну опору немного повело, — ответил Митяй, слегка помрачнев. — Но вся конструкция уцелела, удержалась. Видать, когда вода сильно поднялась, бревном каким-то ударило. Но ничего страшного, поправить можно.

— Ну и хорошо, а опору поправим, — кивнул я, просчитывая в уме, сколько времени и сил потребуется на ремонт.

— Поправим, — тут же подтвердил Илья, отставляя пустую кружку. — Это дело нехитрое. Как только придем, так и займёмся. За пол дня сделаем — и будет как раньше.

— А сейчас вода какая? — спросил я Митяя. — Сильно ещё поднята?

— Сейчас уже спала, — ответил он. — Чуть выше обычного, но до колеса не достаёт. К завтрему, думаю, совсем в норму придёт, если дождя больше не будет.

Я подошёл к окну и посмотрел на небо. Тучи постепенно расходились, и кое-где уже проглядывало голубое небо. Солнце пробивалось сквозь облака, освещая мокрую землю, которая парила от тепла.

— Похоже, распогодится, — сказал я, возвращаясь к столу. — Ну что ж, тогда завтра с утра можно будет возобновить работы. И Семёну передайте, что завтра сможет заняться своими бутылками. Только пусть поможет опору у моста поправить, а то неровен час — рухнет, и тогда придётся заново строить.

— Передам, Егор Андреевич, — кивнул Илья. — Да он и сам понимает — сначала дело, потом уж стекло. Без моста-то как на тот берег попадать?

— Вот и славно, — подытожил я, довольный тем, что всё обошлось малыми потерями. — Значит, так и порешим. Завтра с утра — на лесопилку, поправляем опору, а потом уже каждый за своё дело берётся.

Машенька, слушавшая наш разговор, улыбнулась и начала собирать пустые кружки.

— Может, ещё чайку? — предложила она. — Или поесть чего? Небось, голодные.

Митяй благодарно кивнул — видно было, что от еды он не откажется. Илья тоже не стал отказываться. И пока Машенька хлопотала у печи, доставая щи, горшок с кашей и нарезая хлеб, мы продолжали обсуждать планы на ближайшие дни.

За окном постепенно прояснялось, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь тучи, освещали нашу деревню, которая, несмотря на вчерашний ливень, устояла и готова была продолжать жить и работать.

Дорога, где повыше, немножко стала подсыхать, хотя в низинах всё ещё стояла вода.

После сытного обеда — наваристых щей да каши с салом — я задумчиво глядел в окно, прикидывая, можно ли уже выбраться к лесопилке. Беспокоило меня, как там дела после такого ливня. Митяй, заметив мой взгляд, понимающе кивнул:

— Думаете, всё же съездить на лесопилку? — спросил он.

— Да, надо бы, — ответил я, поднимаясь из-за стола. — Хочу сам всё посмотреть, да проверить.

Машенька обеспокоенно посмотрела на меня:

— Егорушка, может, подождёшь ещё немного? Вон, на земле-то как сыро, да и небо ещё не совсем прояснилось.

— Нет, ждать нельзя, — покачал я головой. — Если с опорой что случилось, чем раньше поправим, тем лучше. А то, не дай Бог, совсем размоет, потом восстанавливать дольше выйдет.

Я послал Митяя к Степану, чтобы тот запряг три лошади, чтобы верхом съездить к лесопилке и посмотреть, что там с опорой, как вообще дела. Митяй накинул на плечи кафтан и быстро вышел, а я тем временем стал собираться.

Через четверть часа во дворе послышалось конское ржание. Я выглянул в окно — Митяй и Степан привели трёх лошадей, уже осёдланных и готовых к поездке. К моему удивлению, с ними был и Семён, уже в армаке и сапогах.

— А ты куда собрался? — спросил я его, выходя на крыльцо.

— Да как же, Егор Андреевич, — ответил Семён, поправляя шапку. — Мне же там всё проверить надо — и печь, и формы, и всё остальное. Я с вами поеду, если позволите.

На что я махнул рукой, мол, поехали. Не возражать же против такого рвения к работе.

Митяй со Степаном подвели лошадей, держа их под уздцы. Мы запрыгнули в сёдла и тронулись в путь. Лошади шли осторожно, выбирая, где потверже, чтобы не увязнуть в грязи. Впереди ехал Митяй, за ним следовал я, а замыкал нашу небольшую процессию Семён.

Миновав последние дома, мы выехали на дорогу, ведущую к лесопилке. Здесь было сложнее — земля раскисла, и лошадям приходилось идти медленнее, выбирая путь. Но всё же мы двигались довольно быстро, и вскоре уже были у лесопилки.

Я спешился первым и осмотрелся. Бросив взгляд на реку — Быстрянка и вправду оправдывала своё название. Вода в ней неслась с бешеной скоростью, бурля и пенясь на порогах. Уровень поднялся заметно — не меньше чем на метр, — но, к счастью, не настолько, чтобы затопить берега.

— Ну что тут у нас? — пробормотал я, направляясь к мосту.

Да, всё было как описывал Митяй — ангар цел, колесо на месте, хотя и поднято высоко над водой, а вот опора слегка покосилась у самого берега, с той стороны, где кузница. Но мост был целым, даже направляющие для вагонетки не повело. И та стояла с этой стороны берега тоже цела-целёхонька.

— Повезло нам, барин, — сказал Семён, оглядывая повреждения. — Могло и хуже быть.

Я кивнул, соглашаясь с его словами. Действительно, повезло. Ущерб был минимальным и вполне поправимым. Но всё же следовало заняться укреплением опоры немедленно, пока новые дожди не усугубили ситуацию.

Семён, чуть ли не сразу же побежал по мосту к кузне, на ходу что-то бормоча. Его энтузиазм был понятен — после вынужденного простоя он горел желанием наверстать упущенное.

— Семён, стой! — окликнул я его. — Куда ты торопишься?

Он остановился на середине моста и обернулся:

— Да как же, Егор Андреевич! Время-то идёт, а нам ещё столько сделать нужно! Я хоть печь разожгу, чтоб к вечеру…

Но я его одёрнул:

— Сегодня всё равно уже ничего не успеешь наплавить, не суетись. Завтра этим займёшься, заодно и новую реторту испытаешь.

Семён вздохнул, но спорить не стал. Он знал, что я прав — до вечера оставалось не так много времени, а для полного цикла работы со стеклом требовалось гораздо больше.

— А что, Илья уже сделал? — спросил он, возвращаясь к нам.

— Да, сделал. К завтрашнему дню остынет и будет готово, — ответил я. — А сейчас, давайте-ка займемся опорой, пока она совсем не завалилась.

Мы принялись за работу. Я распорядился, чтобы принесли камни — их было достаточно вокруг, — и мы стали укреплять покосившуюся опору. Работа спорилась: Митяй с Семёном таскали камни, и укладывали их вокруг опоры, а я руководил процессом, следя, чтобы всё было сделано правильно.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы закончили. В итоге до вечера поправили опору, забросали её камнями, закрепили распорками. В общем, как новая получилось. Я отошёл на несколько шагов, чтобы оценить результат нашей работы, и остался доволен.

— А всё же откосы под ледостав сделать нужно обязательно, — напомнил я мужикам. — Заодно и от вот таких вот случаев будет спасать.

Те покивали, мол, да, барин, помним, что вы такое говорили.

— Ну, чего стоим? — спросил я, отряхивая руки от грязи. — Пора и домой. Скоро стемнеет, а дорога после дождя непростая.

Мы снова сели на лошадей и двинулись в обратный путь. Семён был задумчив — видимо, уже планировал завтрашний день и эксперименты с новой ретортой. Мы с Митяем негромко переговаривались, обсуждая, как лучше сделать откосы, чтобы держали крепче.

Когда мы вернулись в деревню, солнце уже почти скрылось за горизонтом. На улице стало прохладнее, и я поёжился, чувствуя, как холодный ветерок пробирается под одежду. Машенька встречала меня дома и уже начала беспокоиться, почему нас так долго нет.

— Всё в порядке? — спросила она, помогая мне снять промокший кафтан.

— Да, всё хорошо, — ответил я, проходя в горницу, где была растоплена печь. — Опору подправили, мост цел. Можно сказать, легко отделались.

Вечером ко мне во двор зашёл Илья. Он был в приподнятом настроении, глаза блестели, а на губах играла довольная улыбка. Видно было, что он принёс хорошие новости.

— Егор Андреевич, — начал он, сняв шапку и поклонившись, — хочу доложить, что новая реторта получилась на славу!

— Да ну? — я невольно улыбнулся, видя его воодушевление.

— Истинно так! И больше прежней, и стенки толще. Я её уже из печи достал и поставил остывать в пристрое. Завтра точно будет готова к испытаниям!

— Ну и отлично, — ответил я, довольный его рвением. — Завтра с утра приходи, вместе посмотрим, что у тебя получилось.

Илья ещё раз поклонился и, попрощавшись, ушёл. А я вернулся в дом, где Машенька уже накрывала на стол для ужина.

Мы быстренько перекусили — после дневных трудов есть хотелось, но усталость брала своё, и глаза слипались сами собой. Уже собирались ложиться, как услышали, что во дворе кто-то идёт.

Я выглянул в открытое окошко и увидел, что это Прасковья. Она шла медленно, словно боясь потревожить вечернюю тишину, и то и дело поправляла платок на голове.

— Прасковья! — окликнул я её. — Заходи!

Она вздрогнула от неожиданности, подняла голову, увидела меня в окне и облегчённо вздохнула.

— Ой, Егор Андреевич, напугали вы меня, — проговорила она, прижимая руку к груди. — Я уж думала, поздно не побеспокою ли?

— Ничего, заходи, — повторил я, отходя от окна.

Та поднялась по крыльцу, зашла и, стоя в дверях, доложилась, что Аксинья целый день пила липу, как я и велел, жар больше не подымался.

— Вот спасибо вам, Егор Андреевич, — говорила она, низко кланяясь. — Уж и не знаю, как благодарить. Девка-то моя совсем было разгорелась, думала, не выживет. А теперь, гляди-ка, лежит спокойно, даже кушать попросила.

Я кивнул, довольный результатом. Всё-таки медицина — великая вещь, даже такая простая, как отвар с коры ивы, да чай липовый с мёдом.

— Ты вот что, — сказал я Прасковье, — перед сном ещё дай ей пару глотков отвара с мёдом, чтобы ночью температура, не дай Бог, не поползла. А то, как всегда, под ночь такое случается.

Та кивнула, внимательно слушая мои наставления. Потом ещё несколько раз поблагодарила, всё кланяясь и желая всех благ, и ушла, пообещав завтра доложить о состоянии дочери.

Когда за Прасковьей закрылась дверь, Машенька в очередной раз удивлённо посмотрела на меня. В её глазах читалось восхищение, смешанное с недоумением.

— Егорушка, — сказала она тихо, — сколько раз видела, как лихоманкой болеют, но вот так, чтобы за день жар сбить, впервые вижу. Ты словно колдун какой.

Я в очередной раз отмахнулся:

— Ты давай уже прекращай удивляться, — проворчал я, стараясь скрыть смущение. — Помогло и хорошо. Или ты не верила мне?

— Верила, Егорушка, — серьёзно ответила она, глядя мне прямо в глаза. — Я каждому твоему слову верю.

— Пойдём спать, — прошептал я. — Завтра трудный день.

Машенька кивнула, и мы стали готовиться ко сну.

Глава 17

Утром, перед тем как пойти на лесопилку, я выглянул в окно. Небо очистилось после вчерашней непогоды, и солнце уже вовсю сияло, обещая жаркий день. Лужи, оставшиеся после ливня, блестели в его лучах, как маленькие зеркала, разбросанные по всему двору.

Выйдя на крыльцо, я прищурился от яркого света и глубоко вдохнул. После грозы природа словно ожила, засияла новыми красками. Деревья, умытые дождем, стояли с блестящими листьями, а трава казалась особенно сочной и зеленой.

Заприметив Степана, который шел через двор с каким-то инструментом в руках, я окликнул его:

— Степан! Постой-ка!

Он остановился, повернулся в мою сторону и, приложив руку к глазам, чтобы солнце не слепило, посмотрел на меня.

— Слушаю, Егор Андреевич, — отозвался он, подходя ближе.

— Нужно проверить, что там с посевами после такого ливня, — сказал я, спускаясь с крыльца.

Степан почесал затылок, задумавшись.

— Да кто ж его знает, барин. Вода вчера знатно шла, особенно с косогора. Боюсь, могло и попортить местами.

— Вот и я о том же думаю, — кивнул я. — Сказал бы пройтись посмотреть, да только грязь месить ногами не хочется. Знаешь что? Седлай лошадей нам, да и себе тоже. Прокатишься, посмотришь заодно как там дела обстоят, а нам на лесопилку надо.

— Сделаю, Егор Андреевич, — кивнул Степан. — А что, на лесопилку тоже верхом?

— А как же иначе? — усмехнулся я. — Хотя ночью и ветер был сильный, и в общем-то дорога подсохла малость, но идти по оставшейся жиже, особенно через лес, совсем не хотелось бы. Да и время поджимает — два дня из-за непогоды потеряли, нужно наверстывать.

Степан понимающе кивнул и направился к конюшне, а я вернулся в дом, чтобы собраться и перекусить перед дорогой. Машенька уже хлопотала у печи, готовя завтрак.

— Егорушка, — улыбнулась она, увидев меня. — Завтракать будешь?

— Буду, — ответил я, целуя её в щеку. — Но быстро. Нужно на лесопилку ехать, да и Степана отправлю поля проверить после ливня.

— Ох, и правда, — вздохнула Машенька, ставя передо мной миску с кашей. — Я с утра выглянула — все везде размыто.

— Вот-вот, — кивнул я, принимаясь за еду. — Боюсь, что и с полями беда. Хорошо, если только местами пострадали, а не всё смыло.

Позавтракав и собравшись, я вышел во двор. Степан уже ждал меня с тремя оседланными лошадьми. Лошадь для меня он вывел вперед.

— Всё готово, Егор Андреевич, — доложил Степан, поправляя подпругу на моем коне. — Петр сказал, что выйдет к развилке, там и встретимся.

— Хорошо, — кивнул я, проверяя, крепко ли привязана к седлу небольшая сумка с инструментами. — А Семён с Ильей уже там — на Быстрянке?

— Так точно, — кивнул Степан. — Еще с утра уехали на двух лошадях. еще хитро так что-то в холстине большой везли.

— То они реторту видать с собой взяли, — сказал я, вставляя ногу в стремя и забрасывая вторую через круп лошади. — Ну, с Богом!

Петька действительно ждал нас у развилки, как и обещал. Увидев нас, он помахал нам рукой.

— Доброго утра, Егор Андреевич! — поприветствовал он меня, когда мы поравнялись. — Степан!

Дорога через лес была ещё влажной, но уже вполне проходимой для лошадей. Копыта с чавканьем погружались в мягкую землю, но проваливались не глубоко.

Солнце припекало так, что, думаю, за день должно всё подсохнуть. Очень сильно парило — влага, испаряясь с земли, создавала эффект бани. Рубаха быстро пропиталась потом и липла к спине. Я расстегнул ворот, пытаясь хоть немного облегчить своё состояние.

— Жарко будет нынче, — заметил Степан, вытирая пот со лба. — Как бы к вечеру опять грозы не нагнало.

— Не дай Бог, — покачал головой я. — Ещё одного такого ливня земля не выдержит — всё смоет к чертям.

Подъехав к лесопилке мы спешились и привязали коней к коновязи. Илья крутился у каретки с пилами, а Семён суетился у кузни, видать, уж очень хотел использовать новую реторту, которую те привезли с собой.

— Не терпится ему, — усмехнулся Петька, наблюдая за Семёном. — Как малое дитя с новой игрушкой.

— Пусть радуется, — ответил я. — Эта «игрушка», если всё получится, нам хорошие деньги принесёт. Такого стекла никто не делает в округе — весь рынок будет наш.

И пока мы переходили по мосту, Петька с Ильёй аккуратно несли реторту, словно величайшую драгоценность. Она была не слишком тяжёлой, но довольно хрупкой, и любая неосторожность могла привести к её поломке.

Над печью уже пошёл дымок — Семён успел её растопить ещё до нашего приезда. Предусмотрительный, знал, что без этого работа не начнётся, вот и подготовился заранее.

— Как там колесо, Илья? — спросил я, оглядывая механизмы лесопилки. — Не пострадало?

— Никак нет, барин, — отозвался Илья, вытирая руки. — Всё цело, слава Богу. Вода поднялась, да, но до колеса не достала. И ямы с углём тоже уцелели — укрыли хорошо, только по краям немного затекло, но это не беда, уже подсыхает.

— Отлично, — кивнул я. — Давайте проверим на холостом ходу, как работает вал.

Мы запустили механизм вхолостую, и я с удовлетворением отметил, что всё работало гладко. Вал вращался ровно, нигде ничего не заедало, не было странных звуков или вибраций.

— Всё в порядке, — констатировал я, наблюдая за вращением. — Можно запускать в полную силу.

Когда мы установили реторту у печи, и Семён принялся засыпать в неё угольки и поташ, я отправился проверить состояние досок и брёвен после дождя. К счастью, большая часть материалов хранилась под навесами и не пострадала, но несколько штабелей, которые стояли под открытым небом, промокли насквозь. Их нужно было просушить, прежде чем использовать или отдавать Игорю Савельевичу.

Илья тем временем вернулся через мост и стал опускать лебёдкой колесо — пора было и досками заняться, и вентилятор скоро бы понадобился для разогрева печи до нужной температуры. Колесо медленно опускалось в воду, и вскоре его лопасти начали вращаться, приводя в движение все механизмы лесопилки.

Дел сегодня предстояло много, всё-таки два дня простоя могло сказаться на поставках и досок, и стекла. Нужно было наверстать упущенное, а для этого работать предстояло с удвоенной силой.

К моменту, когда колесо уже встало на своё место и заработало в полную силу, солнце поднялось высоко. Шум воды, бьющей о лопасти, создавал ритмичный фон, к которому уже все привыкли — словно сердцебиение всей лесопилки. После ливня река Быстрянка была полноводной, и колесо крутилось с удвоенной силой, передавая движение механизмам мастерской.

Семён уже заполнил реторту всем необходимым и поставил её в печь, аккуратно закрепив её, проверив, чтобы трубки для отвода газа были правильно расположены.

Вентилятор, приводимый в движение тем же водяным колесом, поддувал с равномерной силой, создавая постоянный поток воздуха. Разожжённые дрова потрескивали в печи, языки пламени лизали стенки реторты, постепенно нагревая её содержимое.

Пока печь разогревалась, Семён не терял времени. Он сам стал засыпать просушенным до этого песком ёмкость, в которую были выведены трубки, через которые со временем будет выходить светильный газ. Песок был чистый, белый, с мелкими крупинками, почти как сахар. Семён засыпал его ровным слоем, тщательно распределяя по поверхности.

Рядом с Семёном суетились его помощники. Они готовили следующую партию материалов, сортировали инструменты, подкладывали дрова в печь — делали всё необходимое, чтобы процесс шёл без задержек.

Моего вмешательства абсолютно не требовалось. Семён освоил процесс изготовления стекла настолько хорошо, что теперь мог руководить им самостоятельно, без моих постоянных указаний. Это освобождало меня для других дел, которых тоже было немало. Единственное, что сказал Семёну:

— Ты же учти, что сейчас выход поташа и, соответственно, светильного газа будет где-то в полтора-два раза больше — реторта-то больше. — Поэтому приготовься либо быстро менять песок на следующую партию, либо сразу приготовь глину, чтобы не терять время, — продолжил я. — Пока будешь менять и готовить, чтобы зря не тратился светильный газ.

Семён оторвался от работы, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и кивнул:

— Да, барин, я так и хотел сделать. Глину обработаю, с неё и металла больше потом получится, и запас будет на зиму, — он посмотрел на меня с некоторым ожиданием в глазах. — Вы же говорили, что зимой фарфором займёмся?

— Займёмся, Семён, обязательно займёмся, — подтвердил я, довольный его энтузиазмом.

— А скажите, как фарфор выплавлять, так же, как и стекло? — спросил он, прищурившись от жара печи.

Я задумался, подбирая слова. Нужно было объяснить процесс так, чтобы он был понятен человеку XIX века, не знакомому с современными технологиями и терминами.

— Не совсем, — начал я, присаживаясь на деревянный чурбак рядом с печью. — Фарфор — это особый вид керамики, который делается из белой глины, той самой, что мы нашли в верховьях Быстрянки.

Семён слушал внимательно, изредка кивая. Прохор тоже подошёл ближе, заинтересованный разговором.

— Сначала эту глину нужно очистить от всех примесей, — продолжил я. — Размешать в воде, дать отстояться, слить воду с песком и другими тяжёлыми частицами, которые осядут на дно. Потом повторить этот процесс несколько раз, пока глина не станет совершенно чистой.

— Как для горшков, значит, — кивнул Семён.

— Похоже, но тщательнее, — уточнил я. — Затем эту очищенную глину нужно смешать с измельчённым кварцем и полевым шпатом. Кварц у нас есть — это тот самый белый камень, что встречается в русле реки. А полевой шпат — это розоватый или белый минерал, который точно должен быть возле места, где вы берете белый песок. А также вдоль берега реки можно поискать — должен быть. Я чуть позже покажу, какой он именно.

Семён и Прохор внимательно слушали, стараясь запомнить каждое слово. Фёдор тоже подошёл, отложив работу.

— Всё это нужно тщательно измельчить и смешать в определённых пропорциях. Потом из этой смеси формируем изделия — чашки, блюдца, статуэтки — и сушим их. После сушки изделия обжигаем в печи при очень высокой температуре, гораздо выше, чем для обычных глиняных горшков.

— А как такой жар получить? — спросил Фёдор. — Наша печь осилит?

— Осилит. Мы изначально ее делали с запасом прочности. А поддув усилим, переставив скорость вращения вентилятора.

Семён задумчиво почесал бороду.

— Понимаю, барин. А после обжига что?

— После первого обжига получается так называемый бисквит — пористый, белый материал. Его нужно покрыть глазурью — это особая стекловидная масса, которую мы будем делать из тех же компонентов, но в других пропорциях, с добавлением извести и соды. Затем изделие обжигается второй раз, и глазурь плавится, образуя гладкое, блестящее покрытие.

— А цвет? — заинтересовался Прохор. — Можно разный цвет сделать?

— Конечно, — улыбнулся я. — Для этого в глазурь добавляют различные минералы. Например, кобальт даёт синий цвет, марганец — фиолетовый, медь — зелёный или красный, в зависимости от того, как её обжигать.

Глаза Прохора загорелись от восторга. Семён тоже выглядел воодушевлённым.

— Потом нужно будет также у кузнеца заказать разные формы, — продолжил я, — чтобы, если, допустим, делать фарфоровые блюдечки и чашечки, чтобы они получались абсолютно одинаковые. Чтобы продавать комплектами.

— Интересная задумка, — сказал Семён, вставая и подкладывая ещё угля в печь. — Но это же будет зимой. Нужно будет меха как-то сделать, чтобы руками не крутить, не работать. Зимой-то колесо встанет.

Он был прав. Зимой река замёрзнет, и водяное колесо, которое приводило в движение вентилятор, остановится. Нужно было придумать другой способ нагнетания воздуха в печь.

— Ну, ничего, что-то придумаем, — ответил я, а сам уже думал, что можно было бы сделать что-то по типу велосипеда и приделать систему приводов к вентилятору. Или, может, использовать силу ветра, установив на крыше мастерской что-то вроде ветряка. Но это потом, сейчас и так есть чем заняться.

Семён вернулся к работе, проверяя температуру в печи и состояние трубок. Реторта уже нагрелась до нужной температуры, и скоро должен был пойти первый светильный газ.

— Барин, — окликнул меня Семён, — а ведь если мы наладим производство фарфора, то это ж какие деньги будут! Фарфор-то нынче дорог, его только богатые покупают, да и то из-за границы возят.

— Именно, — кивнул я. — И не только деньги, Семён. Это и слава для нашей Уваровки, и работа для людей, и развитие ремесла. Представь, как будут говорить: «Уваровский фарфор — лучший в губернии!»

Семён довольно улыбнулся, явно представляя, как его изделия будут украшать столы не только местных помещиков, но, может быть, даже самого губернатора или столичных вельмож.

— Ну, до того ещё дожить надо, — практично заметил он. — А пока будем стекло делать да бутылки.

В это время из трубки начал выходить первый газ — бесцветный, с характерным запахом. Семён быстро подставил под трубку подготовленную ёмкость с песком, который должен был очиститься под воздействием газа.

— Пошёл! — радостно воскликнул он. — И смотрите, барин, как ровно идёт, без перебоев! Новая реторта лучше прежней работает.

Я с удовлетворением наблюдал за процессом. Всё шло как надо. Семён и его помощники справлялись отлично, производство налаживалось.

— Ладно, Семён, я пойду, — сказал я, поднимаясь. — У меня ещё дел много. А ты, как закончишь с этой партией, сразу начинай следующую. И запиши всё — сколько песка ушло, сколько угля, сколько времени заняло. Нам нужно будет рассчитать, сколько материалов заготовить на зиму.

— Сделаем, барин, — кивнул Семён. — Не беспокойтесь.

Выйдя из мастерской, я на мгновение остановился, глядя на реку. Быстрянка несла свои воды, крутя колесо, которое приводило в движение всё наше производство.

Увидев, что рядом стал крутиться Петька, я отвлёкся от своих мыслей.

— Что там у тебя с металлом? — спросил я, подходя ближе к его рабочему месту.

Петька просиял, словно только и ждал этого вопроса. Он показал на деревянный ящик.

— Вот, Егор Андреевич, глядите, — с гордостью произнёс он, открывая крышку ящика. — Отобрал с прошлых обработок песка и глины.

Петька с энтузиазмом засыпал всё содержимое ящика в большую металлическую ёмкость, похожую на котёл, только с более толстыми стенками.

— Вот, пока реторта будет нагреваться, раскалю тоже металл, — пояснил он, показывая на печь, которую уже растапливал его помощник. — Потом помогу Семёну с песка магнетитом отобрать металл, потом с глины. К вечеру, пока будет вариться стекло, скую пару кос.

— Ещё пару лопат сделай, — сказал я Петьке, оглядывая его мастерскую. — Те, что у нас есть, уже порядком износились, а работы в поле только прибавляется.

— Сделаем, барин, — кивнул Петька. К завтрему будут готовы, не извольте беспокоиться.

Понимая, что моё участие здесь уже не требуется, я развернулся и направился обратно в деревню. Поскольку уже был верхом, решил сам прокатиться да глянуть хоть мельком на посевы да участки с картошкой — что да как растёт, да был ли ущерб какой после ливня.

Объехав поля, где было засыпано и засеяно зерно, я с удовлетворением отметил, что всходы выглядят хорошо. Тонкие зелёные стебельки тянулись к солнцу, колосились, шелестя на ветру.

Потом я доехал до участков с картошкой. Тут тоже всё было в полном порядке — ровные ряды, между которыми виднелась вскопанная земля.

— Ну и хорошо, — подумал я, поворачивая лошадь к Уваровке.

Подав пятками по бокам коня, я пустил его в галоп, наслаждаясь скоростью и встречным ветром. Он, словно только и ждал этого момента, рванул вперёд с такой силой, что я едва удержался в седле. Но быстро выровнялся и слился с его движением.

Ощущение было непередаваемым — словно летишь над землёй, едва касаясь её. Его мышцы работали как хорошо отлаженный механизм, копыта ритмично ударяли о землю, выбивая комья грязи и мелкие камешки. Ветер свистел в ушах, трепал волосы и норовил сорвать шапку.

Конь чувствовал каждое моё движение, каждый наклон тела, каждое натяжение поводьев. Он уверенно скакал в направлении Уваровки, огибая ямы и преграды, перепрыгивая через небольшие канавы. Мы с ним были как единое целое — слившиеся в одном стремительном движении.

Впереди показались первые дома Уваровки. Конь, почуяв близость конюшни и отдыха, прибавил ходу, и вскоре мы уже влетели в деревню, распугивая кур и собак. Крестьяне, завидев меня, кланялись, но я едва успевал кивать в ответ — так быстро мы проносились мимо.

У околицы я заметил Степана. Увидев меня, он остановился, явно ожидая, что я тоже остановлюсь для разговора. Я натянул поводья, заставляя лошадь сбавить ход.

Конь встал как вкопанный, и я ловко соскочил с седла прямо возле Степана, отдавая ему поводья.

— Выгуляй, — сказал я, похлопывая взмыленного коня по шее.

— Хорошо, барин, — кивнул Степан, принимая поводья. — А что вы так спешили?

— Да нет, не спешил, — ответил я, отряхивая пыль с одежды. — Просто прокатиться захотелось с ветерком.

Степан лишь понимающе кивнул. Он взял поводья, и лошадь послушно пошла за ним.

Я же, довольный прогулкой и осмотром полей, отправился домой.

— Степан, — обернулся я, когда тот уже направился к конюшне, — как выгуляешь, зайдёшь, по посевам доложишься.

— Хорошо, Егор Андреевич, — ответил тот. — Там всё в порядке, но я подробно расскажу, как вернусь. Эвон, — он кивнул на взмыленного коня, — сперва её обиходить надо.

Я кивнул, соглашаясь, и продолжил свой путь к дому. Когда подходил к крыльцу своего дома, из трубы поднимался дымок — значит, Машенька уже готовила ужин. Внутри было тепло и уютно, пахло свежим хлебом и какими-то травами — Машенька любила добавлять их в еду для аромата.

— Вернулся? — спросила она, улыбаясь мне из-за печи. — А я уж думала, до ночи пропадать будешь.

— Как видишь, не пропал, — усмехнулся я, снимая одежду. — Всё обошёл, проверил — дела идут хорошо. Будет у нас и хлеб, и металл, и стекло.

Машенька подошла, обняла меня и поцеловала в щёку.

— Ну и славно, — сказала она. — А теперь садись ужинать, пока всё горячее.

Глава 18

Поужинав, я выпил ещё кваса с пирогом с грибами и капустой. Квас был холодный, приятно щипал язык, а пирог — румяный, с хрустящей корочкой, от которого исходил такой аромат, что невольно рот наполнился слюной. Машка всегда умела выпечь так, что пальчики оближешь. Начинка из лесных грибов, собранных ещё до ливня, перемешанных с квашеной капустой и луком, таяла во рту, оставляя приятное послевкусие.

— Ты совсем себя не бережёшь, — ворчала Машка, подкладывая мне ещё кусок пирога. — С утра в седле, ни крошки во рту. Так и до хвори недалеко.

— Ладно тебе, — отмахнулся я, но ещё кусок взял. — Не маленький уже, сам знаю, когда голоден, когда нет.

Машка только головой покачала, но спорить не стала.

После ужина я вышел во двор и увидел Степана, тот увидев меня, приподнял шапку в знак приветствия.

— Егор Андреевич, — поклонился он. — Как там на лесопилке? Всё ладно?

— Ладно, Степан, всё идёт своим чередом, — ответил я. — Ты лучше скажи, как посевы после ливня?

Он доложился по посевам, но сильно разницы с тем, что увидел я, не было. Только в низинах, где вода задержалась дольше, были небольшие вымочки, но и те не критичные.

— На северном поле совсем хорошо, — говорил Степан. — А вот на южном, у ручья, вода стояла дольше, там малость пострадало. Но ничего, оправится, земля там жирная.

Ну и хорошо, сам же прикинул, что со следующим обозом, который придёт за досками, нужно будет заказать ещё зерна и муки, чтоб на зиму деревня не голодовала.

— Слушай, Степан, — сказал я, прервав его рассказ о посевах. — Надо будет составить список, сколько и чего заказать с обозом. Зерна, муки, может, ещё чего из города привезти нужно. Подумай, потом обсудим.

— Сделаю, Егор Андреевич, — кивнул Степан. — Я уж и сам думал чтоб вам сказать. Зима в этом году может суровой выдаться — утки рано на юг потянулись, да и белки в лесу шишек много запасают. Верная примета.

Я кивнул, принимая к сведению его наблюдения. Местные приметы часто оказывались верными, и пренебрегать ими не стоило.

— Ладно, пойду гляну, как там стройка, — сказал я, направляясь к выходу со двора.

— Да, там уже хорошо продвинулись, — отозвался Степан. — Захар с Михаилом знают своё дело.

Я направился к окраине деревни. Ещё издали увидел новые срубы — свежие брёвна золотились на солнце, источая приятный смолистый запах. Мужики уже вывели брёвна по окна. Здесь всё продвигалось хорошо. Работа кипела — кто-то подтаскивал новые брёвна, кто-то обтёсывал их, готовя к укладке, кто-то уже устанавливал оконные колоды.

Подозвал Захара и Михаила, которые руководили работами. Захар, отложил топор и подошёл ко мне. Михаил, тоже присоединился.

— Как дела, мужики? — спросил я, оглядывая постройку.

— Всё идёт как надо, Егор Андреевич, — ответил Захар. — Брёвна хорошие, сухие, работается легко.

Спросил, когда планируют под крышу выводить. Те сказали, что через два-три дня уже стропила будем ставить. Я удовлетворённо кивнул — работа шла даже быстрее, чем я ожидал.

— Отлично, — похвалил я. — А как с материалами? Хватает всего?

— Да, барин, всё есть, — отозвался Михаил. — Доски с лесопилки привезли, тёс для крыши тоже, гвоздей хватает. Всё по вашему распоряжению.

— Степан говорил насчёт бани? — поинтересовался я.

— Да, Егор Андреевич, говорил, — подтвердил Захар. — Займёмся, как дом закончим.

— Плюс дом Степана утеплить бы на зиму, — добавил я. — А когда начнёте баньку ставить, прикиньте по моему дому тоже. Может быть, досками обшить, мхом утеплив. А то когда позавчера утром проснулся, зябко было. Боюсь представить, что зимой будет.

— Поняли, барин, утеплим, сделаем, — заверил меня Захар. — Мха насушим побольше, щели законопатим, а снаружи досками обошьём, чтоб ветер не задувал.

— И печи проверим, — добавил Михаил. — Может, где подправить нужно, чтоб тепло лучше держали.

Я благодарно кивнул, обходя строение. Работа была сделана на совесть — брёвна подогнаны плотно, без щелей, углы выведены ровно. Дома обещали быть тёплыми и крепкими.

— А ещё что подумал — от дома до флигеля и бани сделайте деревянные тротуары из горбылей, так, чтобы можно было ходить осенью, когда размочится всё, по сухому.

Михаил непонимающе нахмурился:

— А это как, Егор Андреевич?

— Ну, как мост, только по самой земле, — пояснил я, чертя палкой на земле примерный план. — Я покажу, вы горбыля навозите, а там разберёмся.

Я представил, как преобразится деревня с такими тротуарами. В дождь и распутицу не придётся месить грязь, переходя от дома к дому. Да и вид будет более ухоженный, цивилизованный, что ли.

— Да и по деревне между домами можно сделать, чтобы ходить было удобно друг к другу, — продолжил я, развивая идею. — Вон между новыми домами, которые поставили, да, там, где Илья с Петькой живут, тоже можно. А то от дома к дому перебежал, ноги грязные, а так по помостам деревянным будет самое то.

Захар задумчиво потёр бороду, прикидывая объём работ.

— Дело говорите, барин, — наконец произнёс он. — Удобно будет, особливо бабам с детишками. Да и чистоты больше.

— А горбыля-то хватит? — спросил Михаил.

— Если что, специально напилим, — ответил я. — Дело того стоит. К тому же на лесопилке дело наладилось, пилим много, так что материала должно хватить.

— Хорошо, Егор Андреевич, покажете, а мы всё сделаем, — согласился Захар.

— Вот и договорились, — кивнул я. — Давайте ускоряйтесь, а то чувствую, скоро от батюшки семья новая приедет, а жить ещё негде.

— Хорошо, Егор Андреевич, не переживайте, — успокоил меня Захар. — К приезду новых людей всё будет готово.

Я удовлетворённо кивнул и, попрощавшись с ними, направился обратно.

Следующие несколько дней пролетели в умеренной суматохе. На лесопилку так и не сходил, все крутился в деревне. Работа шла споро — мужики трудились с рассвета до заката, лишь ненадолго прерываясь на обед да на короткий отдых в самую жару.

Фёдор навозил горбыля и брёвен. Часть для постройки нового дома, а часть уже у меня во дворе складывали под баню. Брёвна были смолистые, светлые, только-только ошкуренные — пахли лесом и свежей древесиной. Складывали их аккуратно, крест-накрест, чтобы просыхали равномерно и не повело.

— Егор Андреевич, — окликнул меня Фёдор, вытирая пот с красного, обветренного лица, — куда эти-то класть?

Он указал на очередную телегу с горбылём.

— Вон туда, к забору, — махнул я рукой. — Пригодятся для помостов.

Фёдор кивнул и, щёлкнув кнутом, направил лошадей к указанному месту.

Показал Семёну, как помосты делать. Укладывали вдоль бревна по две штуки на расстоянии метра полтора друг от друга, может, где-то метр двадцать. А с горбыля, который получался из брёвен, которые на тонкие доски распиливали, уже поперёк складывали помост. Подгоняли плотно друг к другу так, чтобы щелей не было, чтобы не запнуться.

— Вот так, — объяснял я, показывая, как правильно укладывать горбыль. — Кривой край вниз, ровный — вверх.

Когда проложили помост от дома до флигеля, мужики все оценили, что да, так будет удобнее ходить, когда или дождь пройдёт, или осенью как размоет, да весной, когда снег будет таять, тоже везде болото будет. А так получится здорово.

— И ноги сухие, и грязь в дом не тащишь, — одобрительно заметил Степан, пробуя, насколько крепок помост. — Дельная придумка, Егор Андреевич.

Показал, в каком месте сделать развилку, так сказать, с поворотом к бане, но добавил, что это потом, когда уже баню возводить начнут, чтобы точно понимать, что и как делать.

За эти два дня действительно выгнали дома под крышу и стали стропилы выкладывать. Мужики работали дружно, слаженно — каждый знал своё дело: кто брёвна поднимал, кто пазы вырубал, кто щели мхом конопатил. Горбылём же, сказал я, можно сразу же начать обшивать дома, между ним и брёвнами плотно утрамбовать мхом. А сверху можно будет обмазать глиной, чтобы получилось тепло на зиму.

— Только глину с песком мешайте, — наставлял я. — Чтобы не трескалась, когда высохнет. И соломы немного добавьте для крепости.

Илья же принялся уже выкладывать печи. Мы прикинули, как лучше сделать. Я настоял на том, чтобы дымоходы вывести под крышу, обложить все это глиной так, чтобы не занялось, а дымоход поднять минимум на метр-полтора над крышей, чтобы случайная искра не упала.

— Вот так, Илья, — показывал я на наскоро набросанном плане. — Труба должна быть высокой, чтобы тяга лучше была и чтобы искры не падали на крышу. А здесь, у основания, сделаем заслонку, чтобы тепло не уходило, когда печь прогорит.

Тот кивнул, понял мою задумку и сказал, что это ж в доме и дыма не будет, будет тепло и уютно.

— Да, — ответил я. — А ещё можно будет сделать лежанку сбоку от печи, чтобы спать зимой было теплее. И полати над ней, для детей.

Лицо Ильи просветлело — идея с лежанкой ему явно понравилась.

— Сделаем, барин, — заверил он. — Всё, как вы сказали, сделаем.

— А вот с баней там будет немножко по-другому система, — продолжил я, переходя к следующему вопросу. — Хочу сделать так, чтобы в парилке, где печь топиться будет, выложить камнями, а саму печь сделаем из металла. Нужно будет листы или заказать, или чтобы Петька вылил, а стыки глиной обложим.

Петька, который как раз проходил мимо и услышал наш разговор, подошёл ближе:

— Как это, барин? — спросил он с любопытством. — Печь из металла? Не видал такого.

— А вот увидишь, — ответил я, вспоминая буржуйки, которые использовали в деревнях. — Для баньки будет самое то. Металл быстро нагревается, камни на нём раскаляются, и пар получается отменный. Только листы нужны толстые, чтобы не прогорели быстро.

Петька задумался, явно представляя в уме, как это будет выглядеть. Потом кивнул:

— Понял, барин. Можно сделать. Только железа много надо будет.

— Не беспокойся об этом, — успокоил я его. — Железа у нас хватит. То, что ты с песка и глины собираешь, как раз пойдёт на это дело.

К вечеру второго дня, когда я сидел на крыльце своего дома, мысленно подсчитывая, сколько леса уже ушло на строительство и что нужно будет заготовить, во двор зашла целая делегация.

Был Петька, Илья, Семён. Степан пришёл, Митяй тут же крутился. Захар тоже заглянул.

Они несли что-то тяжёлое — деревянный ящик, под который предусмотрительно сделали ручки из досок, чтоб нести было удобнее. Лица у всех были торжественные и чуть загадочные, глаза блестели.

— Добрый вечер, Егор Андреевич! — почти хором поприветствовали они меня.

— И вам доброго вечера, — я с интересом наблюдал за процессией. — Что это вы такое интересное несёте?

— А вот увидите сейчас, — загадочно улыбнулся Семён. — Куда прикажете поставить?

Я задумался на мгновение, оглядывая двор.

— Давайте под навесом, — решил я. — Там и место есть, и стол, и лавки.

Мужики кивнули и понесли свою ношу к навесу.

Когда все разместились, и я заметил, как мужики переглядываются, явно что-то затевая. И точно — Степан с Захаром скрылись на минуту и вернулись, неся бочонок пива, который достали из погреба.

Помимо пива, принесли ещё и лещей вяленых — крупных, золотистых, с аппетитно просвечивающей мякотью. Вспомнили, что я нахваливал, говоря, что под пиво такая рыба будет самое то.

— Ну, раз такая пьянка, показывайте, что принесли, — сказал я, присаживаясь на лавку.

Те, с видимым удовольствием предвкушая мою реакцию, аккуратно открыли ящик. Внутри, уложенные в солому для сохранности, лежали стеклянные бутылки. Помимо больших бутылок они достали десяток мелких — они получились, на глаз, грамм по двести пятьдесят-триста. Аккуратные, с ровным горлышком и гладкими стенками.

Я взял одну из маленьких бутылок, поднял, посмотрел на свет. Стекло было прозрачным, с лёгким зеленоватым оттенком, через него хорошо просматривались предметы. Бутылки получились хорошие. Да, места стыков были видны — явно не заводская штамповка, но для ручной работы очень даже достойно.

Покрутил ещё в руках, заглянул в горлышко — ровное, без зазубрин. Крикнул, чтоб Митяй принёс воды.

Тот сорвался с места и через минуту вернулся с ковшом воды из колодца. Налили в бутылку, я приложился к горлышку — пить удобно.

— Хорошо вышло, — похвалил я, и лица мужиков просветлели от гордости. — Но закрывать их чем будем?

— А вот об этом мы тоже думали, — сказал Илья. — Можно берестой обвязывать или тряпицей.

— Нет, это не годится, — покачал я головой. — Степан, наделай чопиков, чтоб можно было закрывать, желательно всех одинаковых.

Тот кивнул, что сделает.

— Ну вот и первая партия готова, — я обвёл взглядом собравшихся. — Эти отдельно складывайте, — указал я на маленькие бутылки. — А большие отдадим Игорю Савельевичу, пускай на ярмарке торги устроит.

— Нужно будет придумать рекламу, — добавил я, разливая пиво по кружкам.

— А это как? — заинтересовался Петька, принимая кружку.

— Ну, зазывал с правильными речами, — пояснил я. — Чтобы желающих побольше было и торг пошибче шёл. Надо, чтобы люди поняли, насколько удобны эти бутылки для хранения масла, вина, наливок.

— А можно и назвать как-нибудь затейливо, — предложил Семён. — «Уваровское стекло» или «Егоровы бутылки».

Мужики засмеялись, а я не стал возражать — пусть будет так, если это поможет продажам.

Тут во двор зашла Прасковья. Увидев нашу компанию, она смутилась.

— Ой, Егор Андреевич, простите, вы отдыхаете, — начала она, прижимая руки к груди.

Я отмахнулся, мол, говори. Та, переминаясь с ноги на ногу и поправляя платок, сказала, что Аксинья, её дочь, выздоровела и что жара больше не было.

— Спасибо вам большое, — поклонилась она низко.

Я снова отмахнулся, чувствуя неловкость от благодарностей.

— Ещё пару дней пусть чай липовый пьёт и не переохлаждается, — добавил я. — А лучше ещё денёк-другой постельный режим. Только светлицу проветривай.

Та ещё несколько раз поблагодарила и ушла, а мужики удивлённо на меня смотрели. Я и от них отмахнулся, мол, хоть вы не начинайте. Не любил я этого поклонения, как будто я какой-то колдун или знахарь. Просто знал чуть больше, чем они, благодаря своему происхождению из другого времени.

Мы продолжили разговор, разделяя между собой вяленых лещей и запивая их пивом.

А сам же я задумался над тем, что возле пил, там, где мы в кривошипе на колесе оставляли место под крепление, можно прокинуть вал и сделать токарный станок по дереву.

— Это ж можно будет и те же пробки делать, все одинаковые, и ножки для стульев резные, да для стола, — сказал я, разгораясь энтузиазмом. — Они ж все идеально ровные получатся. Обучить какого-то подростка, чтоб занимался.

— Это как же? — заинтересовался Степан.

— А вот, — я, разделывая очередного вяленого леща, взял прутик и нарисовал на земле примерную схему-чертёж того, что задумал.

Мужики обступили меня, всматриваясь в рисунок. Я объяснял, как можно будет вытачивать детали любой формы — ровные, гладкие, одинаковые.

Петька с Ильёй почесали затылки, переваривая информацию. В их глазах читалось сомнение, смешанное с интересом.

— А что, оно прям вот так будет крутиться и можно будет что-то выточить? — спросил Петька, указывая на часть рисунка, где я изобразил заготовку. — Как это будет, Егор Андреевич?

— А вот для этого, Петька, тебе нужно будет сделать специальный инструмент, — ответил я. — Я потом покажу как. Резец с острым концом, который будет срезать лишнее дерево, пока заготовка крутится.

— А ещё тут же нужно будет повесить камень точильный, — добавил я, развивая идею. — Это ж насколько быстрее можно будет инструмент затачивать.

— Да, видели мы такой в городе, — кивнул Илья. — У кузнеца есть такой, он его ногой крутит, а сам ножи точит — искры летят!

— Вот! — я хлопнул ладонью по столу. — А тут он сам будет крутиться за счёт колеса нашего. Представляете, сколько времени сэкономим на заточке инструментов?

Мужики одобрительно загудели, обсуждая новую идею. Петька уже прикидывал, какой инструмент понадобится, Илья думал о креплении для точильного камня, а Степан — о том, какие изделия можно будет делать на новом станке.

— А ведь и чашки деревянные можно будет делать, — сказал он. — Ровные, красивые. В городе за такие хорошие деньги дают.

— И пряхи, — добавил Захар. — Бабы замучили — сделай да сделай. А так можно будет сразу много и одинаковых.

Я говорил, а сам думал, почему раньше этого не сделал? Ведь идея лежала на поверхности — использовать силу водяного колеса не только для пилорамы, но и для других механизмов.

Митяй, слушая наш разговор, вдруг встрепенулся:

— Егор Андреевич, а можно я буду учиться на этой штуке работать? — спросил он, глядя на меня с надеждой. — Я быстро научусь, вот увидите!

Я посмотрел на него:

— Что ж, Митяй, давай попробуем, — согласился я. — Как сделаем станок, начнём с тобой учиться. Только смотри — дело это ответственное, халтурить нельзя.

— Я не подведу, Егор Андреевич! — воскликнул Митяй, просияв от радости.

Семён, наблюдавший за нашим разговором, усмехнулся в бороду:

— Гляди-ка, Митяй, повезло тебе — мастером станешь. А то всё в подмастерьях бегаешь.

Мальчишка гордо выпрямился, будто уже стал мастером-токарем.

Разговор продолжился, идеи сыпались одна за другой.

Я слушал их, иногда поправляя, иногда дополняя, и чувствовал удовлетворение. Вечер удался на славу — и планы обсудили, и пиво с рыбкой покушали, и новых идей набрались.

Глава 19

Когда солнце уже поднялось, из-за леса показался обоз. Я заметил их приближение, стоя на крыльце с кружкой горячего травяного настоя, который Машка заварила по своему особому рецепту. Вдалеке послышался скрип колёс и ржание лошадей, а затем на дороге, ведущей к Уваровке, показались первые возы, тяжело нагруженные мешками и ящиками.

Обоз возглавлял Игорь Савельевич. Он восседал на первой телеге, держа вожжи крепкими руками. Увидев меня, он привстал и махнул рукой в приветствии.

— Доброго здоровья, Егор Андреевич! — прокричал он, когда телеги приблизились к дому. — Вот, как и договаривались, прибыли в срок!

— И тебе доброго, Игорь Савельевич! — ответил я, спускаясь с крыльца. — Рад видеть. Как дорога?

— Да слава Богу, без приключений, — улыбнулся купец, спрыгивая с телеги и отряхивая пыль с кафтана. — После дождей, правда, грязно было, но ничего, проехали. Товар весь цел, как и обещал.

Я подозвал Степана и Петьку, которые уже спешили к нам:

— Ну-ка, организуйте разгрузку и погрузку. Доски с ангара — на телеги, а привезённое добро — в ангар, а там разберемся. И смотрите, чтобы всё сделали аккуратно, особенно с мукой — чтобы ни один мешок не порвался.

Мужики кивнули и тут же принялись за работу. Пока они занимались делом, мы с Игорем Савельевичем отошли в сторону, чтобы обсудить наши вопросы.

— Ну, говори, что привёз, — сказал я, когда мы отошли от суеты.

Купец достал из-за пазухи сложенный лист бумаги — список товаров, которые он привёз согласно нашей договорённости.

— Вот, всё как заказывали, — он развернул список. — Зерна десять мешков, муки пятнадцать, гвоздей два ящика — разных размеров, как вы просили. Ещё привёз два мешка соли — хорошей, белой.

— Отлично, — кивнул я, довольный. — Тогда давай так: мы сейчас погрузим доски, которые ты заказывал — всё готово, уже просушены и уложены. Стекло тоже готово — двадцать штук, как договаривались.

— Замечательно! — воскликнул он. — Прошлое разошлось мгновенно.

Я довольно кивнул. Если стекло так хорошо забирали купцы из Петербурга, то бутылки можно будет продавать дороже, чем просто листовое стекло.

Погрузили доски — в аккуратно уложенные штабеля, перевязанные верёвками, чтобы не растерялись по дороге. Каждая доска была ровной, гладкой, без сучков.

Я же заказал, чтоб на следующий раз ещё зерна и муки привезли, да соли. Уксус попросил, чтоб нашли — для консервации на зиму. Потом прикинул, что металла не так много, заказал, чтоб у кузнеца взяли листов в полпальца толщиной под печь мне в баню.

— Будет сделано, Егор Андреевич, — кивнул Игорь Савельевич, записывая мои пожелания на листе бумаги угольком. — На следующий обоз всё привезу. Но учтите, цены на зерно растут — неурожай в северных губерниях, многие скупать начали впрок.

— Понимаю, — кивнул я. — Но нам нужно, чтобы деревня не голодала зимой. Так что как договорились — цена прежняя, но если будет совсем туго, можем накинуть немного.

Купец понимающе кивнул. Он знал, что я держу слово и не торгуюсь по мелочам, если дело касается благополучия людей.

Тем временем мужики закончили погрузку и разгрузку, поставили на воз стекло в ящиках. Игорь Савельевич внимательно осмотрел каждый ящик со стеклом, проверяя, чтобы всё было упаковано надёжно. Удовлетворённый осмотром, он достал из-за пазухи кожаный мешочек.

— Вот, Егор Андреевич, как договаривались, — он протянул мешочек мне. — Рассчитался и за то, и за другое. Ещё и долг за стекло вернул — с прошлого раза, помните?

Я взвесил мешочек в руке и кивнул. Не пересчитывая — доверял Игорю Савельевичу. За всё время сотрудничества он ни разу не подвёл меня, и я знал, что сумма будет верной.

— Хорошо, — кивнул я.

Глядя на суету вокруг обоза, я заметил Фому, который стоял в стороне, наблюдая за происходящим. Тут, меня осенила мысль. Решил отправить с обозом Фому, чтоб без дела не сидел — всё-таки он у меня один купец. Вот пусть продажей бутылок и больших, и маленьких и занимается.

— Фома! — окликнул я его. — Подойди-ка сюда.

Он быстро подошёл, поклонившись:

— Да, Егор Андреевич?

— Фома, собирайся в дорогу, — сказал я. — Поедешь с обозом в город. Возьмёшь два ящика бутылок и будешь там заниматься их продажей. Походишь по трактирам, по купцам — кому наши бутылки нужны. Цены прикинешь, торг или аукцион устроишь. Как продашь — закупишь металла и ещё зерна с мукой, и назад с обозом.

Тот аж просиял, обрадовался, что дело появилось, а то получается, что я на себя дела все торговые завязал. Последнее время Фома действительно больше бездельничал, чем работал, и от этого явно страдал.

— Спасибо, барин! — воскликнул он, расплываясь в широкой улыбке. — Сделаю всё как надо! Продам бутылки по лучшей цене, не сомневайтесь!

— Верю, — кивнул я. — Ступай, собирайся. Через час обоз тронется обратно.

Фома побежал к своей избе, на ходу крикнув жене, чтобы собирала его в дорогу. Я же повернулся к Игорю Савельевичу:

— Не против, если мой человек с вами поедет?

— Да что вы, Егор Андреевич, — развёл руками купец. — Только рад буду. Фома — мужик толковый, с ним в дороге и веселее, и безопаснее.

Я кивнул, довольный таким ответом. Фома действительно был не только хорошим торговцем, но и надёжным человеком, который мог постоять за себя в случае чего.

Тот быстро собрался и два ящика бутылок загрузил к себе в воз. Каждая бутылка была завёрнута в солому, чтобы не побилась в дороге.

Я подозвал Пахома и Никифора.

— Пахом, Никифор, — обратился я к ним. — Поедете с Фомой в город. В охрану. Присмотрите, чтобы всё было в порядке, и чтобы никто не обидел.

Мужики кивнули, понимая задачу. Пусть — так надёжнее. Дорога до города была неблизкой. Лучше перестраховаться.

— Ну, с Богом, — сказал я, когда обоз был готов к отправлению. — Как справитесь, жду обратно.

Игорь Савельевич взмахнул кнутом, и первая телега тронулась с места. За ней последовали остальные, в том числе и воз Фомы, который сидел на козлах с таким гордым видом, словно ехал не с обозом, а возглавлял собственный торговый караван.

Когда обоз уехал, я постоял некоторое время, провожая взглядом удаляющиеся повозки. Пыль, поднятая колёсами, медленно оседала на дорогу, а скрип колёс и окрики возчиков постепенно стихали вдали. Солнце припекало, заставляя щуриться и вытирать пот со лба. Нужно было заняться текущими делами, и я пошёл от ангара к себе — посмотреть, что там с баней, да сказать Илье с Петром, что через неделю-полторы Фома привезёт металл для печи в мою баню.

Возле моего дома уже вовсю кипела работа — Илья с Петром и ещё пара мужиков обтёсывали брёвна для бани. Стружка летела во все стороны, топоры мерно стучали, создавая почти музыкальный ритм.

— Как обоз, отправили? — Спросил Илья.

— Отправил, — кивнул я, присаживаясь на бревно рядом с ними. — И новость у меня для вас: через неделю-полторы Фома привезёт металл для печи в баню. Так что готовьтесь.

Пётр отложил топор и заинтересованно подошёл ближе:

— А толщиной каким металл будет, Егор Андреевич? Как говорили — в полпальца?

— Именно так, — подтвердил я. — В полпальца толщиной. Для печи в самый раз будет — и не прогорит быстро, и нагреваться будет хорошо.

Илья почесал бороду, задумчиво глядя на уже заготовленные брёвна:

— А сколько листов-то будет? Хватит ли на всю печь?

— Должно хватить, — ответил я. — Я велел взять с запасом. Если что, можно будет и местами камнем обложить, глиной обмазать.

Мужики согласно закивали, продолжая свою работу. Я же подошёл к тому месту, где уже начали выкладывать первые бревна под баню.

— И ещё хотел вас попросить, — продолжил я, обращаясь к мужикам, — чтоб кто-то сделал тазы деревянные в баню, да чтоб Степан озадачил ребятню, чтоб веников дубовых да березовых десятка по три нарезали и насушили. А то какая баня без веников.

— Это верно, — усмехнулся Пётр. — Без веника что за баня? Так, только водой поплескаться.

— А насчёт тазов, — вмешался Илья, — так Мишка это дело хорошо знает. Он по дереву тот еще мастер — с тазами справится. Древесину подберём — липу. Она для этого дела самая подходящая: и лёгкая, и не трескается от воды.

— Вот и ладно, — кивнул я. — Передайте ему, пусть делает. А веники пусть ребятня собирает. Тогда и в бане дух будет правильный. Конечно не лучшее время для сбора березовых веников, но пусть стараются помоложе ветки брать.

Мы ещё немного обсудили детали строительства, и я отправился дальше по своим делам. Нужно было проверить, как идёт работа на лесопилке, да и с Семёном поговорить насчёт новой партии стекла.

День клонился к вечеру, когда я, возвращаясь от лесопилки, заметил, что возле ангара началась какая-то нездоровая суета. Люди сбегались туда, слышались встревоженные голоса, кто-то куда-то бежал. Я почувствовал, как внутри всё напряглось — что-то случилось, и, судя по всему, что-то нехорошее.

Я решительным шагом направился туда, пробираясь сквозь собравшуюся толпу. Люди расступались, пропуская меня. В центре этого скопления народа Захар хлопотал над лежащим на земле человеком. Приблизившись, я узнал в нем Ивана. Тот был побит и сильно ранен, лицо в крови, рубаха разорвана и тоже в тёмных пятнах. Но, несмотря на тяжёлое состояние, он находился в сознании. По всему было видно, что сам дошёл от леса к деревне, но на последних силах.

— Что случилось? — спросил я, опускаясь рядом с раненым.

Захар, не прерывая своего занятия — он промывал раны Ивана чистой водой и прикладывал к ним какие-то травы, чтобы остановить кровотечение, — коротко бросил:

— Напали на него. Еле живой дошёл.

Иван, услышав мой голос, попытался приподняться, но Захар мягко, но настойчиво удержал его:

— Лежи, не дёргайся.

Иван, повинуясь, откинулся назад, но говорить начал, хотя каждое слово давалось ему с трудом:

— Егор Андреевич… Как обычно… в стороне от обоза проводил его… пару вёрст. — Он закашлялся, и на губах выступила кровь. Захар дал ему воды, и Иван, сделав глоток, продолжил: — А когда назад ехал… то заметил… что за обозом три мужика каких-то наблюдают.

Он снова закашлялся, и я жестом попросил его не напрягаться, но Иван упрямо продолжил:

— Выдали те себя… не ожидали, что я в стороне… по лесу буду ехать верхом… А те с опушки… провожали уходящий обоз.

Я нахмурился, внимательно слушая. Вокруг нас собрались мужики, женщины стояли чуть поодаль, крестясь и шепча молитвы.

— Ну, я и спросил… кто такие… да что нужно на земле боярина Воронцова, — продолжал Иван, всё больше бледнея. — А те… в бой полезли… Один с пистолем стрельнул… да только в шею коня попал. Я на саблю их взял… да только и сам целым не вышел.

Иван замолчал, тяжело дыша. Было видно, что каждое слово даётся ему с огромным трудом. Захар, не прекращая обрабатывать раны, спросил:

— Удалось их допросить?

Иван слабо кивнул:

— Да… один при смерти был. Сказал… что уж больно хотел с Егором Андреевичем… дела торговые вести… да только тот его отшил. А когда от него же… и стекло стали поставлять… решил узнать, как всё это делается… да или ремесло перенять, выкрав мастеров… либо производство нарушить. На том и помер.

Я вспомнил — действительно, на последней ярмарке ко мне подходил некий купец, пытался навязать сотрудничество на своих условиях. Я отказал, и он ушёл недовольный, бросив что-то вроде «пожалеешь ещё». Видимо, решил действовать иначе.

Захар тем временем уже закончил перевязывать Ивана. Раны были серьёзные, но, судя по всему, жизненно важные органы не задеты. Главное — не допустить загноения.

— Где была схватка? — спросил я.

Иван слабо махнул рукой в сторону леса:

— У развилки… где старый дуб… молнией побитый.

Захар кивнул, узнав место:

— Знаю, где это. Недалеко отсюда.

— Поехали, — решительно сказал я, поднимаясь. — Нужно осмотреть место и тела.

Захар отдал распоряжения насчёт Ивана — его нужно было отнести в избу, напоить травяным отваром, следить, чтобы не было жара. Я же крикнул Маше, чтоб сделала отвар из коры ивы — чтоб боль снять.

Мы взяли лошадей и отправились к месту схватки. Ехали молча, каждый думал о своём. Я размышлял о том, что наше производство становится всё более заметным, привлекает внимание, и не всегда доброе. Нужно быть готовыми к тому, что подобные попытки могут повториться.

Доскакали быстро — место было и вправду недалеко от деревни. Развилка лесных дорог, старый дуб с расщеплённой молнией вершиной, примятая трава и кусты. И кровь — много крови, уже подсохшей на вечернем солнце. И три тела, неподвижно лежащие в разных позах.

Мы спешились и осторожно осмотрели место схватки. Всё говорило о яростном бое — вытоптанная земля, обломанные ветки, следы от копыт коня, который, видимо, метался в агонии после выстрела. Иван дрался отчаянно, это было видно по количеству ран на телах нападавших.

Я подошёл к одному из трупов, перевернул его и узнал — да, тот самый купчишка, что на рынке ко мне подходил с предложениями. Теперь его лицо было искажено предсмертной гримасой, глаза широко раскрыты, словно он увидел что-то ужасное перед смертью. Сабельный удар рассёк ему грудь от плеча до пояса — Иван бил наверняка.

— Всё сходится, — пробормотал я, отступая от тела.

Захар, осматривавший других убитых, покачал головой:

— Этих не знаю. Видать, наёмники какие-то. Оружие хорошее, одежда добротная. Не бандиты с большой дороги, точно.

Я ещё раз оглядел место схватки. На земле валялись брошенные пистоли, сабля, какие-то мешки — видимо, там были верёвки и другие приспособления для возможного похищения мастеров.

— Ну что ж. Значит, так судьба и решилась твоя, — подумал я, глядя на мёртвого купца. — Не на того напал.

Уже собираясь уезжать, я заметил в стороне тело коня Ивана — крупный гнедой жеребец лежал на боку, с простреленной шеей. Хороший был конь, жалко.

— Захар, — сказал я, указывая на лошадь, — надо будет за конём с кем-то вернуться — не пропадать же мясу.

Тот понимающе кивнул:

— Сделаем, Егор Андреевич. Пошлю мужиков — они быстро управятся. И мясо заберут, и шкуру снимут, и сбрую. Всё в хозяйстве пригодится.

Мы еще раз осмотрели тела нападавших — оружие, деньги в кошельках, у одного нашли записку с примерным описанием нашей деревни. Видимо, готовились основательно.

— Что делать будем с телами? — спросил Захар, когда мы закончили осмотр.

Я задумался. По хорошему, нужно было сообщить властям о случившемся, но это означало долгие разбирательства, возможные неприятности. А с другой стороны, оставлять всё как есть тоже было нельзя.

— Заберём тела, — решил я. — Похороним их у перекрёстка за деревней. И крест поставим. Всё по-христиански. А властям скажем, если спросят, что напали на нас неизвестные, мы защищались.

Захар согласно кивнул:

— Верно. Так будет лучше всего. А то начнут расспрашивать, кто да что, а нам лишнее внимание ни к чему.

Мы погрузили тела на лошадей и медленно направились обратно в деревню. Солнце уже почти село, и в лесу стало темнеть. Дорога казалась длиннее, чем когда мы ехали сюда, а ноша — тяжелее.

— Егор Андреевич, — нарушил молчание Захар, — а ведь это не последняя такая попытка будет. Ваше дело растёт, прибыль приносит. Будут и другие желать того же.

Я кивнул, понимая, что он прав:

— Думаю об этом. Нужно охрану усилить, дозоры выставить. Чтобы просто так не подобрались.

— Дельно говорите, — согласился Захар. — Я с мужиками поговорю. Организуем всё как надо.

В деревню вернулись уже в сумерках. Нас встречали с тревогой и любопытством — весть о случившемся разнеслась быстро. Женщины крестились, увидев тела, дети жались к матерям, мужики хмуро переговаривались.

Я отдал распоряжения насчёт похорон — всё должно было быть сделано быстро и без лишнего шума. Потом отправился проведать Ивана. Тот лежал у бабки Марфы, известной своими познаниями в травах и лечении. Выглядел он уже лучше — лицо не такое бледное, дыхание ровное. Марфа поила его отваром, что сделал Машенька.

— Как он? — спросил я, присаживаясь рядом с лежанкой.

— Жить будет, — уверенно ответила Марфа. — Раны глубокие, но чистые. Крови потерял много, но молодой, сильный — оклемается.

Иван, услышав мой голос, открыл глаза и слабо улыбнулся:

— Егор Андреевич… Нашли их?

— Нашли, — кивнул я. — Всё как ты сказал. Три трупа, один из них тот самый купец, что ко мне на ярмарке подходил.

Иван удовлетворённо кивнул и снова закрыл глаза. Марфа шикнула на меня:

— Ему отдыхать надо. Завтра наговоритесь.

Я согласно кивнул и вышел из избы. На улице уже стемнело, но деревня не спала.

Глава 20

Усталость навалилась внезапно, ноги стали ватными, в голове шумело. События дня прокручивались в памяти снова и снова. Я думал о том, что наша тихая жизнь в Уваровке может скоро измениться. Мы становились заметными, наши товары ценились на рынке, и это привлекало не только честных торговцев, но и тех, кто хотел лёгкой наживы.

Дома меня ждала Машка. На столе уже стоял ужин — щи с мясом, каша гречневая, пироги с капустой. И квас — холодный, ядрёный, как я любил. Я поел, почувствовав, как возвращаются силы и проясняются мысли.

После ужина вышел на крыльцо, сел на лавку. Нужно было решить, как защитить деревню, как предотвратить новые нападения. Потому что чувствовал я — это только начало.

Уже поздно вечером в деревню въехали Захар со Степаном на телеге — привезли лошадь убитую. Скрип колёс нарушил вечернюю тишину, собаки залаяли, встречая знакомых, но почуяв запах крови, заволновались сильнее. Луна, круглая и яркая, освещала дорогу, отбрасывая причудливые тени от деревьев и построек. В её холодном свете лицо Захара казалось высеченным из камня — усталое, сосредоточенное.

— Управились, — коротко бросил он, останавливая лошадь возле моего двора.

Я вышел навстречу, туда же подтянулись и другие мужики.

— Мы собрали оружие с трупов — два кинжала, сабля, пистоль с порохом и пулями. — Сказал Захар.

— Добро не лишнее в хозяйстве, особенно учитывая последние события. — Добавил Степан.

— Как подъезжали к месту схватки — двух волков отогнал, серые уже к мясу хотели подобраться — вовремя успели, — говорил Захар, слезая с телеги, — волки-то крупные и наглые какие-то. Даже на крики не сразу ушли, стоят, зубы скалят. Голодные, видать.

— Как и те разбойники, — мрачно заметил Степан. — Тоже голодные к чужому добру были.

Мужики согласно загудели. Тревога за деревню, за свои семьи читалась в их глазах.

— Ладно, — сказал я, осматривая добычу. — Мясо надо сохранить, не пропадать же добру.

До поздней ночи и ещё при свете лучин да факелов разделывали тушу, да пересаливали и в ледник складывали. Работали споро — каждый знал своё дело. Женщины собирали кровь для колбас, мужики разделывали тушу, мальчишки таскали воду и соль, помогая старшим. Никто не роптал на позднее время — все понимали, что мясо не должно пропасть.

Я наблюдал за работой, иногда давая советы по разделке и засолке. В моём времени мясо можно было заморозить или законсервировать современными способами, но здесь, приходилось использовать то, что было доступно — соль, холод ледника, копчение.

— Эту часть засолим покрепче, — говорил я, указывая на заднюю ногу. — А вот эту можно закоптить — будет на праздник. Еще завялить можно будет.

Тут мне пришла в голову мысль о том, чтоб сделать автоклав. Бутылки то есть, можно будет и банки сделать. А уж крышки то придумаем как… но это потом.

Разошлись далеко за полночь, усталые, но довольные сделанной работой. Мясо, хорошо посоленное, уложили в бочки и спустили в ледник.

Следующие несколько дней работа кипела — стучали топоры, визжали пилы, слышались голоса работников. Деревня росла на глазах, обретая всё более ухоженный и основательный вид.

У меня же во дворе строилась баня. Я как мог нарисовал, какой она должна быть — и место, чтоб посидеть, и помывочную, и собственно парилку. В отличие от обычных деревенских бань, которые были просто срубами с печкой-каменкой, я хотел сделать что-то более удобное и функциональное, используя знания из своего времени.

— Вот здесь будет предбанник, — объяснял я Захару и Михаилу, водя пальцем по рисунку. — Тут скамьи поставим, чтобы раздеваться было удобно. А вот тут — помывочная, с лавками и полками для воды. И отдельно — парилка, с печью и полками на разной высоте.

Мужики внимательно слушали, иногда задавая вопросы. Идея разделения бани на несколько помещений была для них новинкой, но они быстро поняли преимущества такого устройства.

— А топить откуда будем? — спросил Михаил, почёсывая бороду.

— Топить чтоб было удобно — с улицы буду, — пояснил я. — Так и дров в баню таскать не придётся, и дыма меньше будет.

Захар кивнул, одобряя такое решение:

— Дельно придумано. А то сколько народу в банях угорело — не счесть.

Тут же сделали развилку от помостов в сторону бани. Деревянная дорожка, проложенная по земле, соединяла теперь мой дом с будущей баней, делая передвижение удобным даже в непогоду.

Степан, который помогал с установкой стропил, вдруг сказал, вытирая пот со лба:

— Егор Андреевич, а ведь пора уже зерно собирать с полей. Ещё неделя-другая, и начнётся уборка.

Я оглянулся на поля, раскинувшиеся за деревней. Действительно, рожь уже золотилась, колосья налились, клонясь к земле под собственной тяжестью. Скоро начнётся страда — самое горячее время для крестьян.

— Ну вот баню как поставите, твой старый дом поправите, так и начинайте, — ответил я.

Тот кивнул и продолжил заниматься баней с Захаром и Михаилом. Работа шла споро — сруб рос на глазах, брёвна ложились ровно, пазы подгонялись тщательно. Мужики работали с видимым удовольствием — после моей бани должны были взяться за баню для крестьян.

А через пару дней, как уже в рост баню вывели — стены поднялись до нужной высоты и началась установка стропил — показался у леса небольшой обоз на четыре телеги.

Я вышел навстречу, за мной потянулись и другие жители, любопытные и настороженные — после недавнего нападения чужаков встречали с опаской.

Как подъехали, представились — это от отца две семьи прибыли. Отец обещал прислать новых поселенцев, и вот, сдержал слово.

— Здравствуйте, Егор Андреевич! — поприветствовал меня старший из приехавших, крепкий мужик лет сорока. — Я Тимофей Никитич, а это брат мой, Савелий. Боярин велел кланяться и сказать, что ещё семьи пришлёт, как только найдутся желающие.

— Добро пожаловать в Уваровку, — ответил я, кивнув на приветствие. — Рады новым людям, особенно от боярина присланным.

Приехавшие с любопытством оглядывались вокруг, оценивая новое место. Деревня, не сказать, что выглядела внушительно — но дворы ухоженные, новые срубы…

— Хорошо тут у вас, — одобрительно заметил Тимофей. — Видно, что хозяйской рукой всё делано.

Сразу указали на один новый дом — для Тимофея с семьёй, а вторую семью, Савелия, определили в дом Степана. Тот уже основные пожитки в новый дом перевёз, осталось на пару ходок.

Деревенские помогли с разгрузкой и переноской вещей. Работали дружно, перенося сундуки, мешки, утварь. Бабы суетились, расставляя лавки, развешивая занавески. К вечеру новые семьи уже обживались.

Я наблюдал за этой суетой с удовлетворением. Деревня росла, люди прибывали — значит, наше дело процветало и будет развиваться дальше.

Машка моя, крутилась тут же, среди приехавших, присматриваясь и заводя беседы с новыми людьми — помнила мой наказ кого-то подобрать нам в дом как работницу.

Я усмехнулся, глядя, как ловко она расспрашивает то одну женщину, то другую.

Особенно её внимание привлекла жена Савелия. Небольшого роста, русоволосая, с живыми, весёлыми глазами и быстрыми движениями. Машка всё кружила вокруг неё, и всё говорила, говорила.

— Как звать-то тебя? — спросила Машка.

— Анфисой, — отвечала та, с любопытством оглядываясь вокруг. — А Вас?

— Я боярыня — Мария Фоминична, Егора Андреевича жена, — гордо ответила она.

— Это боярина здешнего? — уточнила Анфиса, кивая в мою сторону.

— Его самого, — подтвердила Машка. — Егор Андреевич у нас всем заправляет. А вы давно с семьёй в пути? — продолжала расспрашивать Машка.

— Неделю уже, — вздохнула Анфиса. — Сперва на барской усадьбе были, потом сюда отправили. Тяжко в дороге, да и страшно — говорят, разбойники шалят.

— Ох, и не говори, — закивала Машка. — У нас вот тоже недавно случай был… — и она принялась рассказывать о нападении на Ивана, приукрашивая историю на свой лад.

Я улыбнулся, наблюдая за этой сценой. Ну пусть Машка сама разбирается — кто подойдёт для работы в доме, а кто нет.

Вечер выдался тёплым и тихим. После того, как основные хлопоты с новосёлами были завершены, я собрал всех во дворе у большого стола. Женщины принесли еду — хлеб, солонину, квашеную капусту, огурцы. Из погреба достали бочонок пива — надо было отметить прибытие новых семей.

— За Уваровку! — поднял я кружку. — За то, чтобы деревня наша росла и богатела!

— За Уваровку! — дружно подхватили все, и застолье началось.

Тимофей, оказавшийся общительным и словоохотливым, рассказывал новости с боярской усадьбы. Говорил, что боярин Воронцов доволен тем, как развивается деревня, и обещал ещё поддержку.

— А ещё боярин сказывал, — понизил голос Тимофей, наклоняясь ко мне через стол, — что соседи уже интересуются, как это у Воронцова деревня так быстро на ноги встала. Особливо после того, как стекло на ярмарке появилось.

Я нахмурился, вспомнив недавнее нападение. Видимо, не только тот купчишка заинтересовался нашими делами. Надо быть настороже.

— Ну, пусть интересуются, — ответил я. — А мы своё дело знаем и будем дальше развиваться.

Застолье затянулось до поздней ночи. Пели песни, рассказывали истории, смеялись. Новые семьи, казалось, быстро влились в жизнь деревни, найдя общий язык с местными.

Машка, которая весь вечер приглядывалась к Анфисе, в какой-то момент подсела ко мне, сияя от радости.

— Егорушка, — зашептала она, наклонившись к моему уху, — кажется, нашла я нам работницу! — Сама кивнула на Анфису. — И готовить умеет, и прясть, и шить. А главное — грамоте обучена.

— Грамоте? — удивился я. — Это хорошо. Ну что ж, — кивнул я, — пусть приходит завтра, поговорим.

Машка довольно просияла и прижалась ко мне ещё крепче.

Ночь опустилась на деревню, укрывая её тёмным покрывалом, расшитым звёздами. Костёр догорал, бросая последние отблески на лица людей. Кто-то уже ушёл спать, кто-то дремал прямо за столом, утомлённый трудным днём и выпитым пивом.

Я поднялся, собираясь идти к себе. День выдался насыщенным — и баню строили, и новых жителей встречали. А завтра предстояло ещё больше дел — и с баней продолжать, и новых людей к работе приставить, и о безопасности деревни подумать после недавнего нападения.

Утром после завтрака я вышел на улицу. Свежий воздух наполнил лёгкие, солнце уже поднялось над горизонтом, золотя верхушки деревьев и крыши домов. Деревня просыпалась — из труб поднимался дымок, во дворах хлопотали бабы, гоняя кур и задавая корм скотине.

Я потянулся, разминая затёкшие за ночь мышцы, и решил пройтись к Захару — нужно было переговорить о том, чтобы назначил патрулирование. После вчерашнего нападения на Ивана стало ясно, что нужно усилить охрану наших земель. Не хотелось бы снова столкнуться с незваными гостями, да ещё такими недружелюбными.

Подходя к таунхаусу, я был приятно удивлён тем, что прямо в этот момент у него происходила некая планёрка, где Захар разговаривал с Михаилом. Они стояли во дворе, опершись на плетень, и что-то горячо обсуждали. Я остановился, не желая прерывать беседу, и невольно услышал их разговор.

— Раз Прокоп с Никифором уехали в город, то объезд барских земель придётся взять на себя, — говорил Захар, постукивая пальцами по колену. — Нельзя оставлять деревню без присмотра, особенно после того, что с Иваном стряслось.

Михаил почесал бороду, задумчиво глядя куда-то в сторону.

— Я не возражаю, Захар, — ответил он после паузы. — Дело нужное, понимаю. Но ты сам знаешь, что помимо всего прочего я задействован на строительстве домов и бани. Пётр на меня рассчитывает, я ему обещал с крышей помочь.

— Так и я тоже в стройке участвую, — развёл руками Захар. — И что теперь? Безопасность важнее. Так что будем чередоваться.

Увидев меня, оба встали, поклонились и стали пересказывать то, что я только что услышал. Я видел, что они искренне обеспокоены безопасностью деревни, и это грело душу.

— Всё верно рассудили, — сказал я, подходя ближе. — Именно об этом я и хотел с тобой поговорить, Захар. Нужно усилить патрулирование.

— Так мы уж порешали, Егор Андреевич, — кивнул Захар. — Не дело это — чтобы всякие лиходеи вокруг шастали. Но вот Михаил беспокоится, что на стройке рук не хватит.

Я махнул рукой:

— А на строительство людей пока хватает. Вон, новые семьи приехали, пускай тоже побыстрее осваиваются и втягиваются в работу. Не всё же им по сторонам глазеть.

— Верно говорите, Егор Андреевич, — оживился Михаил. — Тимофей с сыновьями только вчера говорили, что хотят в общем деле участвовать, а то, мол, неудобно — только приехали, а их в новый сруб поселили.

— Вот и славно, — кивнул я. — Захар, возьми на себя организацию дозоров. Распредели людей так, чтобы и стройка не встала, и безопасность была обеспечена.

Захар выпрямился, принимая ответственность:

— Сделаю, Егор Андреевич. Не сомневайтесь. Никто больше к нам незваным не сунется.

Я оглянулся по сторонам, убедившись, что нас никто не подслушивает, и понизил голос:

— И ещё, Захар. Надо бы по-тихому, не привлекая внимания, захоронить тела тех, кто на Ивана напал, кто следить за нами вздумал. Никакого шума поднимать не нужно, просто сделайте всё аккуратно.

Тот понимающе кивнул:

— Сделаем, барин. Уже присмотрел место в овраге за старой сосной. Там глухо, никто не ходит.

— Иван-то как, кстати? — Спросил я.

— Живой, слава Богу, — ответил Захар. — Бабка Марфа говорит, что жара нет, рана чистая. Выкарабкается наш Иван.

— Это хорошо, — с облегчением выдохнул я. — Он мужик крепкий, но всё же удар сабельный — дело серьёзное.

Мы ещё немного обсудили планы по охране деревни, и я отправился дальше по своим делам. Нужно было проверить, как идёт строительство, заглянуть на лесопилку, да и с Ильёй поговорить насчёт печи для бани.

По дороге домой увидел Степана. Он стоял на краю поля, приложив руку козырьком ко лбу, всматривался вдаль, оценивая посевы. Заметив меня, поклонился:

— Доброго дня, Егор Андреевич! Как почивать изволили?

— Доброго дня, Степан, — ответил я, подходя ближе. — Да всё хорошо, спасибо. Вот, обхожу, смотрю, как Уваровка живёт.

Степан довольно огладил бороду:

— А живёт справно, Егор Андреевич! Вон, гляньте, какие хлеба стоят — загляденье! И рожь уродилась, и пшеница. Дай Бог, и урожай будет добрый.

Я окинул взглядом поле. Действительно, посевы радовали глаз — высокие, ровные, колосья налились и склонились под тяжестью зерна.

— Когда, говоришь, зерно убирать запланируем? — спросил я, переводя взгляд на Степана.

Тот прищурился, словно мысленно прикидывая сроки:

— Да думаю, где-то через седмицу-вторую. Надо, чтоб солнышко ещё погрело, зерно дозрело. Но и тянуть нельзя — как бы дожди не зарядили.

— Ну, хорошо, — кивнул я. — Как раз со строительством закончим. Кстати, что там твой старый дом, мужики досками обшили?

— Как раз сегодня-завтра хотели заняться, — ответил он. — Доски уже заготовили, только Илья говорит, что сперва надо щели мхом проконопатить, а потом уж обшивать. Чтоб не продувало.

— Правильно говорит, — согласился я. — Возьми под свой контроль, чтобы не забыть.

Степан важно кивнул, осознавая ответственность:

— Прослежу, Егор Андреевич, не сомневайтесь. Сегодня же с мужиками займусь.

Мы ещё немного поговорили о делах, и я пошёл дальше.

Возле строящейся бани уже кипела работа. Илья с Петром и ещё несколькими мужиками укладывали последние венцы сруба.

— Доброго здоровья, Егор Андреевич! — приветствовал меня Илья, утирая пот со лба. — А мы вот, как видите, трудимся. К вечеру, даст Бог, сруб закончим, а завтра уже за крышу возьмёмся.

Я обошёл вокруг строения, оценивая работу. Сруб выходил крепкий, добротный. Брёвна плотно пригнаны друг к другу, щели проконопачены мхом.

— Хорошо выходит, — похвалил я. — А про тазы не забыли?

— Сделаем, — отозвался Илья. — Вчера вот с Петром обсуждали какое дерево лучше подойдет, к концу недели пару тазов попробуем сделать.

— А веники? — вспомнил я. — Степану сказали насчёт веников?

Пётр усмехнулся в бороду:

— Сказали, Егор Андреевич. Он уже ребятишек отправил — с утра в лес убежали. Обещал, что к обеду вернутся, с первой партией.

Я удовлетворённо кивнул.

— Ну что ж, не буду мешать работе, — сказал я, собираясь уходить. — Трудитесь. Если что понадобится — скажите.

— Будет сделано, Егор Андреевич, — заверил Илья. — Мы своё дело знаем.

Я направился к дому, размышляя о том, что ещё предстоит сделать сегодня. По пути встретил ребятишек, возвращающихся из леса с вениками. Целая ватага — человек десять, от мала до велика, — нагруженные свежесрезанными ветками.

— Здравствуйте, Егор Андреевич! — хором поприветствовали они меня, расплываясь в улыбках.

— Здравствуйте, здравствуйте, — кивнул я, оглядывая их ношу. — Молодцы, хорошие веники получатся.

Ребятишки побежали дальше, а я продолжил свой путь, улыбаясь. Хорошее поколение растёт — трудолюбивое, смышлёное. Будет кому продолжить начатое нами дело.

Глава 21

Следующие дни выдались неспешными, будто сама природа решила дать нам передышку после недавних событий. Я особо ничем важным не занимался, был несколько раз на лесопилке, следил, как крутится дело. Погода стояла ясная, небо голубое, с редкими облаками, похожими на клочья ваты.

Наблюдал, как уже укладывают крышу на бане — работа спорилась, мужики трудились не покладая рук. Доски ложились ровно, щелей не оставляли.

Заглянул и к Степану, посмотрел, как досками обшивают его старый дом. Сруб был крепкий, но за годы почернел и местами требовал обновления. Теперь же, обшитый свежими досками, дом выглядел как новый.

— Хорошо выходит, — сказал я Степану.

— Добрая работа, — согласился он. — И зимой теплее будет, и глазу приятно. Спасибо за науку, Егор Андреевич.

Я кивнул, принимая благодарность.

Однажды, идя на лесопилку, я вспомнил, что в городе мы взяли трубки у того немца. Прихватив их с собой — четыре медные трубки разной длины и толщины, с деревянными рукоятками на конце — я направился в сторону стекольной мастерской.

Пришёл вовремя, Семён как раз собирался к этому времени выливать стекло в формы из камня и в формы для бутылок. Мастерская гудела от жара печи, воздух дрожал над раскалённым горном. Два подмастерья — молодые парни с обожжёнными руками — помогали Семёну, ловко орудуя щипцами и ковшами.

— А, Егор Андреевич пожаловали! — обрадовался Семён, заметив меня. — Сейчас стекло готово будет, начнём разливать.

Я кивнул и показал ему трубки:

— Вот, принёс то, что у немца брали. Может, пригодится.

Семён с интересом осмотрел трубки, повертел в руках, даже подул в одну из них.

— Это для чего же такие? — спросил он удивленно.

— Для выдувания стекла, — пояснил я. — Так можно делать разные формы, не только в заготовки лить.

Семён задумчиво покрутил в руках самую длинную трубку, с тонким концом.

— И как же это? — спросил он, явно заинтересовавшись.

Я попросил, чтобы оставил немножко расплавленного стекла — было интересно попробовать выдуть какую-то форму. Семён кивнул и дал указание подмастерьям не всё стекло разливать в формы, а часть оставить в горне.

Когда основная работа была сделана и формы заполнены, мы приступили к эксперименту. Семён извлёк из горна реторту с остатками расплавленного стекла — оно светилось изнутри оранжево-красным светом, завораживая взгляд.

— Ну, с Богом, — сказал я, беря в руки трубку.

Примоченный в воде кончик трубки я осторожно окунул в расплавленное стекло. Стекло, густое и вязкое, налипло на металл, образовав небольшой сгусток. Я поднёс трубку к губам и стал аккуратненько выдувать, и оно действительно, как пузырь, стало раздуваться на конце трубки.

Это было удивительное зрелище! Полупрозрачный шар, светящийся изнутри тёплым янтарным светом, медленно увеличивался в размерах с каждым моим выдохом. Стекло растягивалось, становилось тоньше, приобретало форму, послушное моему дыханию. В мастерской стало тихо — все, затаив дыхание, наблюдали за этим чудом.

— Матерь Божья, — прошептал один из подмастерьев, — оно как живое!

И правда, казалось, что стекло живёт своей жизнью — пульсирует, дышит, меняется. Я продолжал осторожно дуть, вращая трубку, чтобы форма получалась ровной. Постепенно шар вытянулся, превратившись в подобие колбы.

— Глядите, глядите! — восхищённо воскликнул Митяй, крутившийся рядом. Его глаза сверкали от восторга, а лицо раскраснелось от жара печи. — Как пузырь из щелока, только не лопается!

Я кивнул, не прерывая процесса. Стекло остывало, и нужно было успеть придать ему нужную форму, пока оно не затвердело. Ещё несколько выдохов, и колба приобрела изящные очертания — с узким горлышком и округлым туловом.

— Теперь нужно отделить от трубки, — сказал я. — Дайте-ка нож.

Семён протянул мне небольшой нож с деревянной рукоятью. Я смочил лезвие в воде и осторожно провёл по месту соединения стекла с трубкой. Раздался тихий треск, и моё первое стеклянное изделие отделилось от трубки.

Держа горячую колбу щипцами, я показал, что можно выдутую форму поставить на ровную поверхность и та получится с ровным дном так, чтобы эту получившуюся ёмкость можно было потом ставить на твёрдую поверхность. Колба чуть осела, дно выровнялось, и вот перед нами стояло настоящее стеклянное изделие — не идеальное, конечно, чуть кривоватое, но всё же настоящая стеклянная колба, сделанная не литьём, а выдуванием!

— Ай да Егор Андреевич! — восхищённо протянул Семён, разглядывая получившуюся колбу. — Ай да мастер! Да ведь этак можно такие штуки делать, что в городе за большие деньги пойдут!

Глаза у него загорелись предпринимательским огоньком. Я же, довольный успехом, предложил:

— Хочешь попробовать?

Семён не заставил себя упрашивать. Взяв трубку, он с некоторой опаской окунул её конец в расплавленное стекло, а потом, набрав в грудь воздуха, стал дуть. Поначалу ничего не получалось — стекло то растягивалось неравномерно, то вовсе не хотело раздуваться. Но Семён был упорным — пробовал снова и снова, пока наконец не получил нечто похожее на пузатый кувшинчик.

— Вот ведь диво! — радовался он, как ребёнок, разглядывая своё творение. — И впрямь выходит!

Вскоре к процессу присоединились и другие. Каждый хотел попробовать это чудо — выдувание стекла. Пётр создал нечто похожее на бутылку с коротким горлышком. Прохор, зашедший посмотреть, что за шум в мастерской, выдул подобие чаши, правда, кривобокой. Даже Илья, обычно сдержанный и серьёзный, не устоял перед искушением и попробовал свои силы в новом ремесле.

Но лучше всего, как ни странно, получилось у Митяя. Он проявил удивительное терпение и чуткость. Его дыхание было ровным, руки — уверенными, а глаза следили за каждым изменением стеклянного пузыря с неослабевающим вниманием. Постепенно под его дыханием родилась изящная вазочка с тонким горлышком и расширяющимся книзу туловом — настолько красивая, что все ахнули от восхищения.

— Вот это да, Митяй! — похвалил я, рассматривая его творение. — Да ты прирождённый стеклодув!

Он зарделся от похвалы, но было видно, что он и сам доволен результатом.

— Егор Андреевич, а научите ещё? — спросил он, глядя на меня с надеждой. — Я хочу ещё такие штуки делать, только лучше!

Семён переглянулся со мной и кивнул:

— А что, пускай учится. Рука у него лёгкая, глаз верный. Может, и впрямь мастером станет.

Так Митяю и доверили в дальнейшем процедуру выдувания разных форм. Я показал ему несколько приёмов, которые помнил когда смотрел канал дискавери — как вращать трубку, чтобы стекло распределялось равномерно, как регулировать силу выдоха, чтобы не порвать тонкие стенки, как использовать мокрое дерево для придания формы.

Митяй схватывал на лету. К вечеру он уже создал несколько вполне приличных изделий — два бокала на ножке, вазочку для цветов и даже подобие графина с носиком для разливания.

— Вот как получилось, — гордо заявил он, показывая графин. — Так же удобнее наливать будет.

Я одобрительно кивнул, отмечая практичность идеи. Это было ценное качество — не просто повторять увиденное, но и вносить свои улучшения.

К концу дня мастерская преобразилась — повсюду стояли различные стеклянные изделия, созданные нашими общими усилиями. Какие-то кривоватые, какие-то с пузырьками воздуха внутри, но все — уникальные, непохожие на штампованные формы, которые делались литьём.

— А знаешь, Семён, — сказал я, когда мы уже собирались расходиться, — ведь это может стать нашей особой фишкой. Бутылки — это хорошо, они нужны, их много требуется. Но такие вот штучные изделия, сделанные мастером… За них в городе действительно хорошие деньги дадут.

Семён задумчиво покрутил в руках один из бокалов, созданных Митяем:

— Это верно… Такого в наших краях никто не делает. Нигде не видал, чтоб стекло выдували, всё больше льют. А эти вещицы… — он поднял бокал, любуясь игрой света в стекле, — они ж как живые, каждая со своим характером.

— Вот-вот, — согласился я. — И заметь, для таких изделий стекла меньше нужно, а цена выше будет. Выгодное дело.

Когда я уходил из мастерской, на душе было легко и радостно. Мы освоили новую технику, которая могла принести пользу и доход. Но главное — я видел, как загорелись глаза у Митяя, как в них появился тот особый блеск, который бывает только у человека, нашедшего своё призвание.

А потом ещё через пару дней приехал Фома, весь довольный, и сиял, как начищенный самовар. Я был занят тем, что осматривал новые помосты между домами. Мужики славно потрудились — доски подогнали плотно, просмолили, чтоб дольше служили. Было видно, что работали с душой. Я проверял крепость, слегка притопывая ногой, когда услышал скрип колёс и лошадиное ржание. Обернувшись, увидел телегу Фомы, въезжающую в деревню.

Фома правил лошадьми сам, сидя на облучке с таким гордым видом, будто не телегу вёз, а как минимум царскую карету. За ним следовал ещё один воз, гружённый мешками и какими-то свёртками — видать, не с пустыми руками вернулся.

Завидев меня, Фома приосанился ещё больше, хотя казалось, что дальше уже некуда. Телега остановилась неподалёку, подняв облачко пыли, которое медленно оседало в безветренном воздухе. Не успев даже спрыгнуть с телеги, Фома подался вперёд, окликнул меня:

— Егор Андреевич! С возвращеньицем меня!

Я подошёл ближе, с улыбкой глядя на этого обычно степенного, а сейчас похожего на возбуждённого мальчишку мужчину.

— С возвращением, Фома, — кивнул я. — Вижу, поездка удалась?

Фома наконец спрыгнул с телеги, отряхнул дорожную пыль с кафтана и, подбежав ко мне, энергично затряс протянутую руку.

— Удалась, Егор Андреевич, ещё как удалась! — Голос его звенел от возбуждения, а глаза сверкали. — Такое было! Такое!

К тому времени к нам подтянулись и другие жители Уваровки — новости в деревне разносились быстро, а возвращение Фомы с торговой поездки ждали все. Захар подошёл, степенно поздоровался, Митяй прибежал и как всегда, вертелся рядом, жадно ловя каждое слово, бабы перешёптывались, дети с любопытством пытались разглядеть привезённые товары.

Поздоровавшись, Фома начал докладывать, захлёбываясь от восторга и размахивая руками:

— Бутылки… чуть с руками не оторвали! — выпалил он, едва переводя дыхание. — Как горячие пирожки разошлись! Только выставил ящики, а там уже очередь выстроилась!

Я усмехнулся, видя такой энтузиазм. Фома был прирождённым торговцем — ему бы на ярмарках зазывалой работать.

— Один купец, — продолжал Фома, обращаясь уже не только ко мне, но и ко всем собравшимся, — хотел скупить все сходу по двадцать одному рублю! Всё, что было, забрать хотел!

— И что ж ты? — спросил Захар, скептически приподняв бровь.

Фома хитро прищурился:

— А я устроил аукцион!

— Это как? — заинтересовался Митяй, протискиваясь ближе.

— А так! — с гордостью ответил Фома. — Объявил, что, мол, товар редкий, диковинный, кто больше даст, тот и возьмёт. И пошло-поехало! Один даёт двадцать один рубль, другой — двадцать два, а третий и вовсе двадцать три предложил!

Вокруг послышались одобрительные возгласы и присвисты. Для крестьян такие деньги были немалыми.

— И в итоге большие бутылки удалось продать по двадцать три рубля, — с гордостью завершил Фома. — Но!

Он поднял палец вверх, делая драматическую паузу.

— Но Игорь Савельевич после аукциона отвёл меня в сторонку и просил в будущем все бутылки отдавать ему по двадцать одному рублю, а дальше он уже будет сам думать, с кем торговлю вести. Если получится продать выгоднее, обещался поделить доход пополам — всё, что свыше двадцать одного рубля.

Фома вопросительно посмотрел на меня:

— Я так и сделал, согласился. Правильно поступил?

— Ну и отлично, — кивнул я, одобряя его решение. — Игорь Савельевич — человек надёжный, с ним можно дело иметь. А двадцать один рубль за бутылку — цена хорошая.

Фома, услышав похвалу, просиял ещё больше, хотя казалось, что дальше уже некуда.

— А мелкие, — продолжил он, понизив голос до заговорщического шёпота, — ой, за мелкие, Егор Андреевич, там чуть драка не была!

— Да ну? — удивился Степан, который к тому времени тоже подошёл послушать новости.

— Вот те крест! — перекрестился Фома. — Сцепился тот немец… ну, знаете, который на торговой площади лавку держит, с диковинными товарами из заморских стран… Да ещё один купец, который торговал фармацией — разные настойки да мази.

Фома перевёл дыхание и продолжил, явно наслаждаясь всеобщим вниманием:

— Как увидели эти бутылочки и прикинули, что в них хранение гораздо лучше, чем в глиняных, так чуть не до драки дошло! В итоге даже полиция вмешалась!

Вокруг послышались ахи и охи. Женщины качали головами, мужики переглядывались с уважением — надо же, из-за наших бутылок в городе чуть до смертоубийства не дошло!

— И что же ты сделал? — спросил я, с трудом сдерживая улыбку. Фома явно приукрашивал, но история выходила занятная.

— Продал половину одному, половину другому, чтоб не поубивали друг друга, — гордо ответил Фома. — Так в дальнейшем и договорились, что часть будет забирать один, часть другой. Тоже сторговались неплохо — мелкие бутылки по двенадцать рублей получились за штуку!

По толпе прошёл одобрительный гул. Двенадцать рублей за маленькую бутылку — цена более чем достойная. Получалось, что наше стекольное производство оказалось даже выгоднее, чем мы предполагали изначально.

— Ну и отлично, — похвалил я Фому. — Хорошо управился. Значит, до осени, пока дорогу не размоет, ещё пару раз съездишь?

Тот довольно кивнул, радуясь и похвале, и удачным сделкам:

— Конечно, Егор Андреевич! Теперь-то можно даже больше товара брать — разберут влёт!

Пока мы разговаривали, Никифор и Пахом, сопровождавшие Фому в поездке, уже начали разгружать телеги. Из мешков доставали муку, крупу, соль, из свёртков — ткани, инструменты, гвозди и прочую мелочь, необходимую в хозяйстве. А в одной из телег, прикрытые рогожей, лежали металлические листы — те самые, что я заказывал для печи в баню.

Фома, заметив мой взгляд, направленный на листы, кивнул:

— Всё, как вы просили, Егор Андреевич. Листы металла от кузнеца, в полпальца толщиной. Хорошие, ровные. Кузнец долго выбирал, самые лучшие отложил.

Он полез за пазуху и достал увесистый кожаный мешочек:

— И вот, — он отдал мне вырученные деньги, — за вычетом того, что на товары потратил. Всё честь по чести, до копеечки.

Я взял мешочек. Нехитрая арифметика в уме: двадцать три рубля за большие бутылки, двенадцать за маленькие, минус расходы на закупку товаров… выходило немало. Наше стекольное производство начинало приносить хорошую прибыль.

— Добро, Фома, — я одобрительно похлопал его по плечу. — Ты заслужил отдых и хороший ужин. Иди, приводи себя в порядок, а вечером соберёмся у меня — отметим удачную поездку и обсудим планы на будущее.

Фома просиял от такой чести и, поклонившись, поспешил домой. Толпа начала постепенно расходиться, обсуждая новости.

Я же подошёл к телеге с металлическими листами. Хорошие листы, ровные, без изъянов. Из таких выйдет отличная печь для бани — прослужит долго и жар будет держать хорошо. Представил, как будет хорошо после трудового дня попариться в новой бане, с веником, да потом окатиться холодной водой. Благодать!

Окликнул Петра и Илью, которые тоже были среди встречающих:

— Ну что, мужики, пора и за печь для бани браться. Материал прибыл, чертеж сделаю. Завтра с утра и начнём.

Они радостно закивали — баня в деревне была делом важным, не только для чистоты, но и для здоровья. А уж какая будет баня у Егора Андреевича, с невиданной печью — об этом уже судачила вся деревня.

Забрав листы металла, мы со двора перетащили их в баню. День выдался солнечный, но не жаркий — самое то для работы. Петька да Илья пыхтели, таская тяжёлые листы, а я командовал, куда и как складывать. Хотелось сделать всё по уму, чтоб потом не переделывать.

— Вот сюда давай, — указывал я в угол парилки, где уже было подготовлено место под печь. — Тут и ставить будем.

Стали с Петькой да Ильёй складывать металлические листы в кучу и так, и этак, чтобы получилась печь именно такая, как я хотел. Примеряли, прикидывали, спорили иногда — каждый по-своему видел, как лучше сделать.

— Может, вот так поставим? — предлагал Петька, приподнимая лист и приставляя его к другому.

— Нет, не пойдёт, — качал головой Илья. — Тут щель останется, жар уходить будет.

Я наблюдал за их работой, иногда вмешиваясь, когда видел, что они идут не в том направлении. Металл был грубый, конечно. Это не технологии двадцать первого века, с их идеально ровными, калиброванными листами. Но в принципе, достаточно ровный по всей площади в толщине — видно, что кузнец прям выковывал, явно не литьё. Края, правда, были неровные, зазубренные местами, но это не беда — обработаем.

— Гляньте, Егор Андреевич, — позвал меня Илья, проводя рукой по листу. — Добрый металл. Толстый, ровный. Долго прослужит.

Я кивнул, соглашаясь. Полдня мы провозились, прикидывая и так, и этак, пока наконец не выложили металл так, чтобы получилась нужная мне форма. Я хотел сделать печь с хорошей теплоотдачей, но при этом безопасную — чтобы ни баня не загорелась, ни человек не обжёгся случайно.

— Вот здесь, — я указал на переднюю часть конструкции, — будет топка. Дверцу навесим на петлях, чтоб открывалась-закрывалась. А вот здесь, — я обвёл рукой верхнюю часть, — выложим камни для пара.

Петька с Ильёй внимательно слушали, кивая. Видно было, что идея им нравится, хоть и непривычна. В этих краях бани топили по-чёрному — дым шёл прямо в помещение, оседая на стенах и потолке. Моя же задумка была иной — печь с дымоходом, чистая, удобная.

На стыках листов металла прикинули сначала, что можно сделать замазку из глины. Но я понимал, что от высокой температуры глина может потрескаться и осыпаться. Нужно было что-то более надёжное.

— А что если сварить? — предложил я, вспоминая сварочные работы из своего времени.

— Это как? — не понял Петька.

— Ну, раскалить металл добела в месте стыка и соединить, проковав, — пояснил я. — А сможешь ты, Петька, сковать их? — спросил я прямо.

Тот помялся, оглядел конструкцию, прикинул что-то в уме и наконец покачал головой:

— Нет, не выйдет. Размер очень большой — проколить всё это не получится. Да и горн на кузне не такой большой, чтоб такие листы разогреть.

Я кивнул, понимая его сомнения. Действительно, без современного сварочного оборудования соединить такие большие листы было проблематично.

— Ладно, придумаем что-нибудь другое, — сказал я, осматривая конструкцию. — Что если мы всё-таки обложим глиной, но особым образом?

— Это как? — заинтересовался Илья.

— Вот смотри, — я начал объяснять, показывая руками. — В полвысоты обложим глиной, причём и снаружи, и снутри. Снаружи — чтобы жар не шёл в стороны и не поджёг баню. А снутри — чтоб металл не перекалялся и дольше служил.

— А выдержит глина такой жар? — засомневался Петька. — Не потрескается?

— Потому и говорю — особым образом, — я улыбнулся. — Будем делать не просто глину, а смесь. Возьмем белую глину, смешаем с песком и добавим толчёного камня. Такая смесь выдержит и жар, и не потрескается со временем.

Глаза у мужиков загорелись — им нравились новые идеи, особенно когда они были понятны и практичны.

И закипела работа. Глину развели водой до консистенции густой сметаны, добавили мелкий речной песок, толчёный камень, тщательно перемешав.

Сначала выложили листы металла в форме прямоугольного короба — это будет топка. Скрепили их временно проволокой, которую Петька принёс из кузни. Затем начали обмазывать глиняной смесью — сначала снутри, давая каждому слою подсохнуть, прежде чем накладывать следующий. Работа кропотливая, требующая терпения и аккуратности.

— Вот так, тонким слоем, — показывал я Илье, который никогда раньше не делал ничего подобного. — И разравнивай, чтобы ровно было.

Когда внутренняя часть была готова, принялись за внешнюю. Здесь слой делали толще — для лучшей теплоизоляции и прочности. Глина ложилась ровно, без комков и пузырей, благодаря тщательному перемешиванию.

К вечеру второго дня основная часть печи была готова. Теперь предстояло сделать дымоход — пожалуй, самую важную часть конструкции. Ведь именно он должен был отводить дым наружу, не позволяя ему оставаться в бане.

Потом вывели трубу, сделали её из белой глины. Эта глина была особенно хороша — пластичная, но при этом прочная после высыхания. Обложили трубу толстым слоем этой глины, чтобы теплоотдачу погасить. Вывели трубу выше крыши бани — так, чтобы дым уходил вверх и не задувался ветром обратно.

— Вот так, — говорил я, показывая Петьке, как правильно формировать трубу. — Внутри ровно, без уступов, чтобы тяга была хорошая. А сверху сделаем колпак, чтобы дождь не заливал.

Подвели под дымоход отверстие в крыше, тщательно заделав щели той же глиняной смесью, чтобы не протекало во время дождя. И оставили всю конструкцию сушиться — без хорошей просушки печь могла потрескаться при первой же растопке.

В это время я, чтобы не терять дня, послал ребятню на Быстрянку с телегой, чтобы набрали гладких речных камней, которые я планировал на эту металлическую печь выкладывать. Камни нужны были особые — не слишком большие, чтобы быстро нагревались, но и не мелкие, чтобы держали жар. И обязательно гладкие, окатанные рекой — такие не трескаются от перепада температур.

— Только смотрите, — наказывал я мальчишкам, — берите камни, чтоб без трещин были, целые.

Ребятня радостно загалдела и помчалась к реке — для них это было не работой, а скорее развлечением. Кто быстрее наберёт, чей камень красивее, кто найдёт самый необычный.

А мы тем временем продолжили работу над печью. Также сверху сделал из тех же металлических пластин, ближе к стенке очага, некую ёмкость, которую надо заполнять водой так, чтобы и вода была всегда горячая, и влагу в парилке поддерживать.

— Это для чего? — спросил Илья, наблюдая, как я пристраиваю металлический короб сбоку от основной печи.

— А вот смотри, — пояснил я. — Когда печь растопится, металл нагреется, и вода в этой ёмкости станет горячей. Можно будет ковшиком черпать для мытья. А ещё, если плеснуть этой воды на камни, пар будет мягкий, влажный, приятный для кожи и для дыхания.

— Хитро придумано, — одобрительно кивнул Петька. — Сама печь будет воду греть.

— Именно, — подтвердил я. — Экономия времени и дров.

Мы вышли из бани, оставив дверь открытой для лучшей вентиляции. Я оглядел нашу работу с удовлетворением — получилось именно то, что я задумывал. Эта печь будет служить долго, давая жар и пар, не дымя и не чадя.

— Ну что, мужики, — сказал я, хлопнув Петьку и Илью по плечам, — хорошо поработали. Заслужили отдых.

— И угощение, — хитро улыбнулся Илья. — У меня как раз бочонок медовухи припасён, от прошлого года остался. Самое время распить за новую печь.

— Не откажусь, — кивнул я.

Глава 22

Все эти дни меня не покидала мысль, что нужно как-то усилить Уваровку. Нападение на Ивана ясно показало, что наше растущее благосостояние привлекает не только честных торговцев, но и тех, кто хочет поживиться чужим трудом или разузнать наши секреты. И хотя мы отбились в этот раз, что будет дальше? Этот вопрос не давал мне покоя ни днём, ни ночью.

Сидя на крыльце своего дома, я наблюдал за деревенской жизнью. Бабы с вёдрами шли к колодцу, мужики возились с телегами, ребятня гоняла кур и собак. Мирная картина, которую так легко было разрушить одним набегом разбойников. Как защитить всё это, не приходило в голову. Ведь четырьмя наёмными охранниками — Захаром, Иваном, Прохором да Никифором, ну пусть ещё Михаилом, который тоже был готов вступить в ряды охраны в случае необходимости, — в случае каких-то более серьёзных обстоятельств не отбиться.

Да, как показала практика, один Иван справился с тремя, но если захотят напасть количеством больше десяти человек, то отбиться будет сложно. А ведь здесь, в глуши, и на помощь никого не позвать в случае внезапного нападения подавляющей силы.

Я вспомнил о том оружии, которое у нас было, да всё это годилось для обороны, но против организованной банды, или подготовленных наёмников вооружённых огнестрельным оружием, шансов мало. Нужно было что-то более серьёзное.

Встав с крыльца, я прошёлся по двору, раздумывая. Можно было бы построить частокол вокруг деревни, но это не остановит решительных налётчиков. Нужно было оружие — то, что даст нам преимущество.

Я подозвал к себе Захара, который как раз проходил мимо, проверяя, как идёт строительство.

— Захар, зайди ко мне, как освободишься — надо поговорить, — сказал я ему. — Дело важное, касается защиты Уваровки.

Тот кивнул серьёзно, видно было, что и его тревожат те же мысли.

Не прошло и получаса, как Захар пришёл ко мне. Мы сели за стол, разговор предстоял серьёзный.

Я попросил объяснить Захара, как сейчас можно было бы приобрести огнестрельное оружие. Из уроков истории я помнил, что в начале девятнадцатого века покупка армейских мушкетов была достаточно строго регламентирована. Но покупать, допустим, охотничьи ружья не воспрещалось, и какие-то там тонкости были насчёт дворянских званий, что можно было как-то прям с завода купить. А ещё был теневой бизнес. Поэтому я попросил Захара рассказать, как всё это работает на самом деле.

Захар погладил свою густую бороду, задумчиво посмотрел на меня, словно собирался с мыслями. Наконец он заговорил, негромко, но уверенно:

— Вот что я вам скажу, Егор Андреевич, — начал он, понизив голос, хоть мы и были одни в горнице. — Дело это непростое, но возможное. Мушкеты и прочее огнестрельное оружие у нас изготавливают в основном на Тульском оружейном заводе. Там государево производство, и просто так, с улицы, не купишь.

Он отпил кваса и продолжил:

— Но у меня остались связи с прежних времён. Служил я, как вы знаете, в охране у князя, а там не только дворню охраняли, но и сопровождали князя в разных делах. Познакомился я с разными людьми, в том числе и с теми, кто при оружии служит.

Я внимательно слушал, понимая, что Захар, оказывается, не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Есть у меня знакомец, Степан Лукич, — продолжал Захар. — Служил он в армии, дослужился до унтер-офицера, а потом вышел в отставку. Сейчас при Тульском заводе состоит, не то смотрителем, не то приказчиком — не скажу точно. Но человек уважаемый, с весом.

Захар наклонился ближе ко мне, понизив голос ещё сильнее:

— Через него можно бы попробовать. Казённое оружие, конечно, напрямую не продадут — за это голову снимут. Но есть и другие пути. Например, бывает, что партия ружей выходит с маленьким изъяном — не по армейским меркам, но для нас вполне сгодится. Такие партии иногда не переделывают, а пускают на сторону, якобы как брак. Но это всё тихо делается, через своих людей.

Я кивнул, понимая схему. Классическая коррупция — неизменная спутница любой бюрократии во все времена.

— А ещё, — продолжил Захар, воодушевляясь, — можно через отставных военных. Им при выходе в отставку иногда разрешают оставить личное оружие. Особенно офицерам. И вот они потом, когда нужда прижмёт, могут это оружие продать. Тоже не совсем законно, но бывает.

— А что насчёт охотничьих ружей? — спросил я. — Их ведь можно свободнее покупать?

— Верно, Егор Андреевич, — кивнул Захар. — Охотничьи ружья — это другое дело. Их делают не только на государевом заводе, но и частные мастера. В Туле их много. И купить такое ружьё проще, особенно если будет бумага от вас — боярина Воронцова, — что это для охраны ваших земель.

Он ненадолго задумался, будто вспоминая что-то.

— У меня в Туле есть ещё один знакомец, Фёдор Иванович Зайцев. Из династии оружейников Зайцевых, знатные мастера. Они делают не только охотничьи ружья, но и другое оружие на заказ. Если с ним договориться — можно заказать и мушкеты, похожие на армейские. Он не станет спрашивать лишнего, человек понимающий.

Захар отпил ещё кваса и вытер усы.

— Только вот что я думаю, Егор Андреевич, — сказал он, задумчиво глядя на меня. — Не лучше ли нам через Фому действовать? Он купец, у него связи торговые, ездит часто. Меньше подозрений будет, если он станет закупать ружья понемногу, под видом торговли. Скажет, что заказ у него есть от помещиков на охотничьи ружья. А мы тем временем потихоньку будем вооружаться.

Я кивнул, соглашаясь. Идея была здравой — действовать через Фому безопаснее, чем напрямую связываться с оружейниками.

— Только вот какое дело, — продолжил Захар, помрачнев. — Нужно понимать, что если власти узнают, что мы, простые крестьяне, массово закупаем оружие, могут быть большие неприятности. Подумают, что мы бунт готовим или разбойничать собираемся. Поэтому действовать надо очень осторожно.

— А что насчёт разрешений? — спросил я. — Нужны ли какие-то бумаги, чтобы хранить и использовать огнестрельное оружие?

Захар вздохнул:

— По закону, Егор Андреевич, простым крестьянам не положено иметь огнестрельное оружие. Только дворянам да купцам, да и то с ограничениями. Но на практике в глуши многие держат охотничьи ружья для защиты от диких зверей и лихих людей. Власти смотрят сквозь пальцы, если речь идёт о паре ружей. Но если мы вооружим десяток мужиков — это уже отряд, и это может вызвать вопросы.

Он помолчал, а потом добавил:

— Но у нас есть одно преимущество. Боярин Воронцов — уже становится известной личностью. Вон и жена ваша дворянство получила от губернатора. Поэтому, если будет бумага, что вы разрешаете своим крестьянам в Уваровке иметь оружие для защиты ваших владений, это будет хорошим обоснованием в случае чего. Тут уже никакой становой пристав не придерётся.

Я задумался. Идея использовать дворянство была хорошей, но рискованной.

— Хорошо, Захар, — сказал я наконец. — Давай действовать через Фому. Пусть для начала прощупает почву, узнает цены, возможности. Потом решим, как быть с разрешениями и прочими формальностями.

Захар кивнул, соглашаясь.

— А сколько нам нужно оружия, как думаешь? — спросил я.

Захар задумался, прикидывая:

— Для начала хотя бы десяток мушкетов или ружей. По одному на каждого служивого и чтоб про запас были. И пистолеты было бы неплохо иметь, хотя бы пять-шесть штук. С саблями проще — их можно заказать, у кузнецов.

Я кивнул, соглашаясь. Десять мушкетов и пять-шесть пистолетов — это уже серьёзная сила, с которой придётся считаться любой шайке разбойников.

— А порох и пули? — вспомнил я ещё один важный момент. — Как с ними быть?

— С порохом сложнее, — признал Захар. — Его изготовление строго контролируется. Но опять же, через Фому можно. Купцы часто возят порох для охотничьих нужд. А пули — это не проблема. Наш Петька может отлить сколько угодно, была бы форма подходящая.

Я задумался, вспоминая, что знал о пороховом деле из своего времени. Порох состоит из серы, селитры и угля. С углём проблем нет, сера тоже добывается во многих местах, а вот селитра… Но и её можно добыть, если знать, как. Это знание из будущего могло бы пригодиться, если с покупным порохом возникнут проблемы. По крайней мере дымный порох можно было сделать прямо на коленке.

— Хорошо, Захар, — сказал я, приняв решение. — Надо бы поговорить с Фомой. Пусть разузнает всё про оружие, цены, возможности покупки. А пока давай подумаем, кого ещё можно привлечь в охранную дружину. И надо бы обучить мужиков хотя бы основам строя и владения оружием — чтобы в случае чего действовали слаженно, а не кто куда.

Захар кивнул, явно довольный принятым решением.

— Сделаем, Егор Андреевич. Я поговорю с Пахомом и Никифором, они могут показать, как в строю ходить и как мушкетом пользоваться. А пока можно и палками вместо мушкетов обойтись, для обучения сгодится.

Я позвал Фому. Мы втроём, сидя уже на бревнах возле моего дома, в двух словах обсудили все ранее сказанное. Я внимательно следил за реакцией Фомы — он хмурился, почесывал бороду, но молчал, обдумывая ситуацию.

— Вот что, — сказал я, когда Захар закончил пересказ. — Нужно нам вооружиться. Без этого теперь никак.

Фома кивнул:

— Правду говорите, Егор Андреевич. Охрана нужна серьёзная, не с дубьём же ходить.

— Именно, — согласился я и сказал, чтобы Захар ввёл в курс дела Фому во всех подробностях, и чтобы собирались вдвоём в город, в Тулу, купить десяток стволов, желательно армейских, а там как получится.

— Денег не жалейте, — добавил я, доставая кожаный мешочек. — Но и не сорите ими. Смотрите в оба — в городе тоже могут быть люди этого купчишки.

— Если сделка пройдёт успешной, то назад чтобы взяли в охрану кого-то из служивых, — продолжил я, — либо же договоритесь с Игорем Савельевичем, чтобы вместе прийти с их обозом.

Те покивали, заверив, что все сделают, и отправились готовиться к дороге. Я же остался сидеть на бревне, обдумывая дальнейшие шаги.

А ещё через пару дней, когда баня высохла (а сохла она быстро благодаря жаркой погоде и постоянно открытым дверям и окнам), мы с мужиками стали быстренько из липы делать полки в парной. Древесина была мягкой, гладкой, приятной на ощупь — самое то для банных лавок. Строгали тщательно, шлифовали песком, чтобы ни одной занозы не осталось.

Прасковья принесла мешок с лекарственными травами — душицей, мятой, чабрецом.

— Вот, Егор Андреевич, развесьте по стенам. Дух будет знатный, целебный.

Я поблагодарил и развесил пучки трав под потолком парилки. Запах стоял изумительный — свежий, пряный, чуть терпкий.

Обустроили помывочную — поставили деревянные шайки, лавки пониже, чтобы удобно было мыться. На стену повесили березовые и дубовые веники, высушенные специально для бани. А ещё сколотили стол с лавками вдоль стен в предбаннике, чтоб можно было посидеть, выпить кваса, либо же пивка после жаркой парилки.

Когда всё было готово, я растопил баню. Сухие берёзовые дрова разгорелись быстро, печь загудела, нагревая камни.

До этого в бочку Степан натаскал воды, также воду залили в ёмкость в парилке.

Когда баня прогрелась как следует — пар уже висел под потолком густым облаком, а камни раскалились добела — я позвал с собой Машку.

Мы зашли в баню, разделись в предбаннике. Я постелил на полки чистую холщовую простынь, чтобы не обжечься о горячее дерево. За первую ходку мы просто согрелись, привыкая к жару. Сидели молча, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, как уходит напряжение из мышц, как открываются поры, выпуская пот.

Жар был мягкий, обволакивающий. Не тот обжигающий, что перехватывает дыхание, а именно приятный, глубоко проникающий в тело. Простынь под нами быстро намокла, но это только добавляло удовольствия — чувствовалось, как из тела выходят все шлаки, вся грязь, вся усталость.

Первый заход был недолгим — минут пять-семь. Мы вышли в предбанник, Машка окатила меня прохладной водой из ковша, потом я её. Кожа мгновенно покрылась мурашками, дыхание перехватило от контраста температур, но это было приятно — кровь побежала быстрее, сердце застучало сильнее.

— Ух, хорошо! — выдохнула Машка, встряхивая мокрыми волосами.

Дальше я запарил веник. Опустил его в шайку с горячей водой, дал напитаться влагой, чтобы листья стали мягкими, эластичными. Потом встряхнул его, разбрызгивая капли воды, которые с шипением испарялись на раскалённых камнях.

Мы снова вошли в парилку. Теперь жар чувствовался сильнее — камни уже отдавали всё накопленное тепло. Воздух был густой, насыщенный ароматами трав и берёзового листа.

— Ложись, — сказал я Машке, указывая на полок.

Она легла на живот, подложив руки под голову. Я набрал в лёгкие воздуха и начал её парить. Сначала легонько, едва касаясь кожи веником, привыкая сам и приучая её к этому ощущению. Постепенно движения становились более сильными, размашистыми. Веник шуршал по коже, оставляя на ней влажные следы и лёгкий запах берёзы.

Машка постанывала от удовольствия, иногда вздрагивая, когда веник проходился по особенно чувствительным местам. Её кожа раскраснелась, покрылась капельками пота, которые блестели в полумраке бани, как маленькие жемчужины.

Несколько раз я поливал на камни разбавленный с водой квас. Он шипел, испаряясь, и наполнял парилку душистым ароматом хлеба — терпким, чуть кисловатым, невероятно вкусным. Этот запах смешивался с ароматом трав, развешанных под потолком, создавая неповторимый банный дух, от которого кружилась голова и расширялись лёгкие.

После веника Машка сама взялась парить меня. Её движения были не такими сильными, как мои, но удивительно приятными. Она как будто чувствовала, где нужно пройтись посильнее, а где едва коснуться. Веник в её руках то взлетал вверх, разгоняя пар, то опускался на мою спину мягкими, но настойчивыми ударами.

Жар становился всё сильнее. Казалось, воздух раскалился настолько, что его можно было резать ножом. Дышать становилось трудно, но это была приятная трудность — лёгкие расширялись, наполняясь целебным паром, кровь бежала по венам всё быстрее, унося с собой усталость.

Машка плеснула на камни ещё кваса, и новая волна жара окатила нас с головы до ног. Капельки пота покрывали всё тело, стекали ручейками по спине, груди, ногам. Кожа горела и одновременно ощущала необыкновенную лёгкость, словно тело потеряло вес и могло воспарить к потолку.

В какой-то момент жар стал почти непереносимым. Мы выскочили в предбанник, тяжело дыша и смеясь от переполнявших нас ощущений. Я зачерпнул ковшом холодную воду из бочки и вылил на Машку. Она вскрикнула, но не от боли, а от удовольствия. Её кожа, разгорячённая парилкой, мгновенно отреагировала на холод — покрылась мурашками, порозовела ещё сильнее.

— Теперь ты меня окати, — сказал я, подставляя спину.

Холодная вода обрушилась на меня водопадом, вышибая дух и заставляя сердце биться часто-часто. Это было невероятное ощущение — контраст между обжигающим жаром парилки и ледяной водой создавал в теле бурю эмоций и ощущений.

Мы сделали ещё несколько заходов в парилку, каждый раз увеличивая жар и силу ударов веником. После каждого захода окатывались холодной водой, давая телу отдохнуть и насладиться контрастом температур.

В последний заход я решил взять сразу два веника — дубовый и берёзовый — и начал работать ими одновременно, создавая вокруг Машки настоящий вихрь из листьев, пара и ароматов. Она лежала на полке, отдавшись во власть этого вихря, иногда постанывая от удовольствия, иногда замирая, когда ощущения становились слишком сильными.

Я чувствовал, как веники становятся продолжением моих рук, как через них я передаю не только силу ударов, но и энергию, жизненную силу. Машка это тоже чувствовала — её тело отзывалось на каждое движение, на каждый взмах, словно между нами установилась невидимая связь.

Когда жар достиг своего пика, я плеснул на камни настой из трав — смесь мяты, чабреца и душицы, которую специально приготовил для бани. Запах разлился по парилке мгновенно — свежий, терпкий, с нотками мёда и полевых цветов. Этот аромат проникал в каждую клеточку тела, очищая не только физически, но и духовно.

Мы выдержали этот последний, самый жаркий заход до конца, хотя казалось, что лёгкие вот-вот расплавятся от жара, а кожа превратится в раскалённый металл. Но когда мы вышли в предбанник, то почувствовали такую лёгкость, такую чистоту, какой не испытывали, наверное, с самого рождения.

Тело казалось невесомым, кожа — шелковистой и гладкой, мысли — ясными и чёткими. Все проблемы, все тревоги остались где-то далеко, смытые потом и горячим паром.

Мы облились холодной водой ещё раз, растёрлись жёсткими холщовыми полотенцами до красноты и сели за стол в предбаннике. Я достал кувшин с квасом — холодным, ядрёным. Налил в деревянные кружки.

— За новую баню, — сказал я, поднимая свою кружку.

— За новую баню, — эхом отозвалась Машка, и мы выпили этот квас, который после жаркой парилки казался вкуснее любого вина.

Мы сидели в предбаннике, остывая и наслаждаясь состоянием полной расслабленности и чистоты. За окном уже стемнело, но нам не нужен был свет — достаточно было мерцания углей в печи, отбрасывающих красноватые отблески на стены.

— Хороша баня вышла, Егорушка, — сказала Машка, допивая свой квас.

Мы ещё немного посидели, остывая и разговаривая о разных мелочах, а потом оделись и вышли в прохладный вечерний воздух, который после бани казался особенно свежим.

Глава 23

Утром проснулся от какого-то постороннего шума. Сознание медленно выплывало из объятий сна, но слух уже отчётливо улавливал негромкие шаги и звяканье посуды. Кто-то явно ходил по дому.

В голове мелькнула тревожная мысль: «Чужой». После истории с нападением на Ивана такая мысль была вполне естественной. Сердце забилось чаще, сон как рукой сняло. Я напрягся, прислушиваясь к звукам. Шаги были лёгкие, но уверенные — человек явно не скрывался, не таился. Но это не значило, что опасности не было.

Ещё не до конца проснувшись, я бесшумно склонился и достал из-под кровати саблю. Пальцы сжали прохладную рукоять, и это придало уверенности.

Стараясь не скрипнуть половицами, я осторожно встал с кровати. Сделал несколько шагов и тут неожиданно одна из досок под ногой предательски скрипнула. Звуки в горнице на мгновение стихли. Медлить было нельзя. Я рывком распахнул дверь, одним движением выскочил в горницу, держа саблю наготове.

И каково же моё удивление было, когда я увидел Анфису, которая суетилась возле печи. На ней был простой домотканый сарафан, волосы убраны под белый платок, а в руках миска с тестом.

Она аж подпрыгнула от неожиданности, выронив её прямо на пол, и завизжала так пронзительно, что заложило уши. Миска с глухим стуком ударилась о деревянный пол, тесто растеклось бесформенной массой, а Анфиса, прижав руки к груди, продолжала визжать, глядя на меня круглыми от ужаса глазами.

— Анфиса, мать твою! — крикнул я, всё ещё не опуская саблю, хотя уже начал понимать, что я просто забыл про новую стряпуху.

В этот момент в горницу выскочила Машка, на ходу завязывая платок.

— Что случилось? — выпалила она, переводя взгляд с меня на Анфису и обратно.

— Егор Андреевич, да что ж вы так? — прошептала побледневшая Анфиса, всё ещё прижимая руки к груди.

Я медленно опустил саблю, чувствуя, как напряжение отпускает, а на смену ему приходит неловкость. Действительно, выскочить с оружием на беззащитную женщину — не самый джентльменский поступок.

— Да не ожидал, что в доме кто-то есть, — пробормотал я, убирая саблю в ножны. — Проснулся — кто-то по дому ходит…

— Так Анфиса же, — Машка смотрела на меня с недоумением. — Мы же с тобой договорились, что она будет приходить по дому помогать.

— Да, понятно, что Анфиса, — я потёр лицо ладонью, окончательно стряхивая остатки сна. — Помню, что договорились и обсудили, только… всё равно было неожиданно. Проснулся — кто-то по дому ходит.

Машка покачала головой, скрывая улыбку:

— Ну, привыкай теперь, Егорушка.

— Буду привыкать, — вздохнул я. — Что там у нас на завтрак?

Анфиса тем временем уже оправилась от испуга и, присев на корточки, подбирала тесто с пола, сокрушённо качая головой и причитая:

— Вот, Егор Андреевич, напугали! Всё тесто зря пропало. А я его с вечера ставила, чтоб подошло хорошо. Пироги хотела стряпать с яблоками да черникой. А теперь вот, заново придётся…

Я посмотрел на растёкшееся по полу тесто, на перепачканные руки Анфисы, на её огорчённое лицо, и вдруг осознал всю комичность ситуации. Здоровый мужик с саблей наголо выскакивает на бедную женщину, которая всего-то хотела порадовать его пирогами. Представил, как это выглядело со стороны, и не смог сдержать улыбку, а потом и вовсе рассмеялся.

— Ох, Анфиса, прости ты меня, дурака, — сказал я, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Чуть до смерти тебя не напугал.

Анфиса сначала недоумённо посмотрела на меня, но потом тоже улыбнулась, поняв комичность ситуации:

— Да уж, Егор Андреевич, вы как выскочили-то… Я думала, сердце остановится.

Машка, глядя на нас, тоже не удержалась от смеха:

— Хорош защитник! С саблей на бабу с тестом!

— А я что? — оправдывался я, всё ещё посмеиваясь. — После того, что с Иваном произошло, всякое можно ожидать. Мало ли кто по деревне шастает.

— Так запирались бы на ночь, — резонно заметила Анфиса, собирая последние куски теста в миску.

— И то верно, — согласился я. — С сегодняшнего дня так и будем делать. — Так что на завтрак есть?

— А на завтрак каша есть, — ответила она, вставая с колен и отряхивая подол. — Гречневая, с маслом. И молоко свежее Дарья принесла.

— Вот и славно, — я потянулся и направился к умывальнику, висевшему в углу горницы.

Пока я умывался холодной водой, Машка уже накрывала на стол — глиняные миски с дымящейся кашей, деревянные ложки, кувшин с молоком. Анфиса же готовила новую порцию теста для пирогов, ловко месила его в большой деревянной квашне, время от времени подсыпая муку.

Вся утренняя суматоха постепенно улеглась, и дом снова наполнился привычными звуками и запахами — потрескивание поленьев в печи, аромат свежей выпечки, негромкий разговор.

Мы с Машкой уселись за стол и принялись завтракать. Каша была хороша — рассыпчатая, с маслом, которое растаяло и образовало аппетитные желтоватые лужицы. Молоко тоже было отменным — парное, жирное, с лёгкой пенкой сверху.

Когда мы поели, Машка собирая пустые миски, неожиданно спросила:

— А зачем ты уксус заказывал в городе?

Я отхлебнул молока из кружки, вытер усы и ответил:

— Ну, так-то осень скоро, и можно капусту замариновать. Может еще чего. Будет вкусно, и храниться долго будет, потом под новый год достать — самое то.

Машка кивнула, соглашаясь, но было видно, что ей интересно узнать больше. Она присела рядом на лавку, подперев подбородок рукой:

— А ещё для чего?

Я улыбнулся её любопытству. Машка всегда проявляла интерес к моим, как она говорила, «городским премудростям».

— А ещё уксус, Машенька, очень хорош, когда жар внезапный и не хочет сбиваться отваром из коры ивы, — начал я объяснять. — Размешать один к одному с водой и тряпкой обтирать так, чтобы аж вода стекала, эта уксусная, и тогда температура очень быстро спадёт, потом уже и отвар будет помогать.

Машка внимательно слушала, кивая.

— А для хозяйства уксус пригодится? — поинтересовалась Анфиса, которая, закончив с тестом, теперь нарезала яблоки для начинки, ловко орудуя острым ножом.

— Ещё как, — я встал из-за стола и подошёл к окну, глядя на залитый утренним солнцем двор. — Мясо в нём замачивать хорошо, особенно дичь — запах отбивает и мясо мягче становится. Да и пятна им можно выводить — ржавчину там, или если чернилами запачкаешься.

— Надо же, — удивилась Машка. — Я и не знала, что его можно так использовать.

— Скоро осень, — задумчиво произнёс я, наблюдая, как по двору важно расхаживают куры, выискивая что-то в траве. — Лучше пускай будет. Можно будет в случае чего и в хозяйстве использовать и не дать кому-то разболеться.

Машка внимательно смотрела на меня и, казалось, запоминала каждое моё слово.

— Егор Андреевич, а можно я тоже послушаю? — неожиданно раздался голос от дверей.

Я обернулся и увидел бабку Марфу — которая лечила всю деревню своими травами и заговорами. Она стояла в дверях, держа в руках корзинку, накрытую чистой тряпицей.

— Конечно, баб Марфа, — улыбнулся я. — Заходи, не стесняйся.

Она вошла в горницу, поставила корзинку на лавку и пояснила:

— Я вам мази принесла. От ожогов да от нарывов. И настой из зверобоя — тот, что кровь останавливает.

— Спасибо, — я подошёл к корзинке и заглянул внутрь — там стояли аккуратные горшочки с мазями и бутылка с тёмной жидкостью. — Иван-то как?

— Лучше ему, — кивнула Марфа. — Жар спал, рана чистая, не гноится. Думаю, дня через три-четыре на ноги встанет.

— Хорошая новость, — я был рад, что Иван идёт на поправку.

Марфа присела на лавку рядом с Машкой и спросила:

— Так что вы про уксус говорили? Я-то знаю, что он от хвори помогает, но как именно применять — не всегда понятно.

Я снова принялся объяснять, теперь уже более подробно, рассказывая о различных способах использования уксуса в лечебных целях. Она слушала внимательно, иногда кивая, иногда задавая уточняющие вопросы.

— Интересно вы говорите, Егор Андреевич, — заметила она, когда я закончил. — Некоторые вещи я и сама знала, а другие — впервые слышу. Видно, и правда в городах учёные люди живут.

Я лишь улыбнулся в ответ, не став уточнять, что мои знания пришли не из города, а из совершенно другого века. Бабка Марфа, как и многие в деревне, считала меня образованным горожанином, волей судьбы оказавшимся в их глуши. И эта версия меня вполне устраивала — правду они вряд ли смогли бы понять и принять.

За разговорами незаметно пролетело время. Анфиса уже ставила пироги в печь, наполняя дом ароматом яблок. А Марфа засобиралась домой.

— Ну, я пойду, — сказала она, вставая. — Спасибо за науку, Егор Андреевич.

— На здоровье, баб Марфа, — кивнул я. — И тебе спасибо за мази. Обязательно пригодятся.

Проводив знахарку, я вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью свежий утренний воздух. Немного постояв, подышав утренней прохладой, я спустился с крыльца и хотел направиться пройтись по деревне.

Выйдя во двор, я тотчас заметил, как Степан решительно шагает куда-то с граблями наперевес. Окликнул его. Тот мигом развернулся, подошёл широким шагом, поклонился с достоинством, поздоровался негромко, но внятно.

— Степан, что там с новыми семьями? Куда определил, кого? Бабы помогают на сенокосе, сено собирают?

Степан выпрямился, опершись на грабли, словно на посох. Лицо его, обветренное и загорелое до черноты, оставалось серьёзным, но в глазах мелькнула искра жизни.

— Так точно, барин. Савелий, тот в лесу. Валит деревья, мужикам помогает — спину не разгибает. Крепкий мужик, работящий. А брат его, Тимофей, сейчас на сенокосе. С другими мужиками косят траву с самого рассвета. При деле все, не извольте беспокоиться.

Я кивнул, довольный ответом, и продолжил расспросы:

— А как там с заготовкой на зиму? Ягод, грибов насушили ли?

Степан чуть оживился, провёл ладонью по влажному от пота лбу.

— Этим ребятня постоянно занимается, барин. В лес ходят каждый Божий день, грибы-ягоды собирают. Бабы их учат, что брать, что оставлять. Корзинами тащат. Яблоки вон пошли, — он махнул рукой в сторону сада, где ветви деревьев клонились под тяжестью плодов, — тоже режем да сушим. Бочки уже готовим под мочёные.

— Ну и отлично, — я прищурился, глядя на солнце и прикинул, что совсем скоро нужно будет копать картошку. Дни становились короче, а ночи прохладнее. Осень дышала в затылок, не за горами были и первые заморозки.

— Степан, а ведь картошку скоро копать придётся, — сказал я, переводя взгляд на собеседника.

Тот кивнул, мол, вам, барин, виднее, и добавил с уважительной осторожностью:

— С этим мы ещё не сталкивались и не знаем точно. Лучше было б, конечно, чтобы вы сами посмотрели, а потом мы сделаем всё, как скажете. Не хотелось бы раньше времени тревожить землю-матушку.

Я оценил его рассудительность. И впрямь, зачем откладывать в долгий ящик то, что можно решить прямо сейчас?

— Идём, проверим, — решительно сказал я и направился к флигелю.

Степан последовал за мной без лишних слов. Во флигеле я взял лопату, крепкую, с отполированной до блеска рукоятью, и мы пошли вместе к участку, где была засажена картошка. Поле раскинулось широко, ботва стояла уже пожелтевшая, кое-где почерневшая — верный знак.

Выбрав куст с краю поля, я воткнул лопату в землю. Она вошла легко, без особого сопротивления. Подкопав куст, я поддел его лопатой и вывернул на поверхность. Из чёрной, рассыпчатой земли показались крупные клубни. Степан наклонился, помогая мне собрать урожай с одного куста.

— Глядите-ка, барин, богатый урожай, — в его голосе прозвучало уважение.

Я достал семь больших картофелин, одну поменьше. Каждая ровная, крепкая. Взяв самую крупную, я скребнул ногтем кожицу — та уже твёрдая, не поддаётся.

— В общем-то, готово, — сказал я, вытирая руки о траву. — Как сенокос закончите, будем картошку копать. А то дожди зарядят, потом храниться будет плохо. Гнить начнёт, а нам этого не нужно.

Степан внимательно смотрел, как я перебираю клубни, словно запоминая. Потом уверенно кивнул:

— Хорошо, барин. Сделаем, как велите. Через три дня с сенокосом управимся, если погода не подведёт, и сразу за картошку возьмёмся всем миром. Митяю скажу, чтоб корзины с Прохором готовили.

Он снова поклонился и, подхватив свои грабли, пошёл на поле, где мужики и бабы заканчивали собирать зерно.

Хотел было сходить на лесопилку. День выдался ясный, солнечный, но не жаркий — самое то для работы. Да, тут увидел Петра, который возле дома что-то у себя делал. Присмотрелся — помост стелит от себя до Ильи. Топором ловко подгоняет горбыль, укладывая доски плотно друг к другу, чтобы не оставалось щелей. Работал споро, видно было, что опыт уже появился в этом деле.

— Доброго утра, Пётр! — окликнул я его.

Тот выпрямился, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и улыбнулся:

— И вам доброго, Егор Андреевич!

— Я смотрю, вы тут обустраиваетесь? — спросил я, подходя ближе. —

Пётр оглядел свою работу с явным удовольствием:

— Так ведь удобно же! Как вы и говорили — и в грязь не ступаешь, и в дом меньше грязи тащишь. А как дожди зарядят осенью, так вообще спасение будет.

Я кивнул, разделяя его удовлетворение. Мои идеи приживались, и это радовало.

— А что там с общей баней? — поинтересовался я, переводя разговор. — Когда планируете приступать к строительству?

Пётр отложил топор, вытер руки о штаны и немного помрачнел:

— Пока времени не хватает, сенокос начался, да и доски нужно ж постоянно делать, — начал он объяснять, слегка виновато. — Часть мужиков лес валят, но потихоньку брёвна свозим. Горбыль тоже привозим, который остаётся после досок.

Он указал рукой в сторону края деревни, где виднелась небольшая поляна:

— Вон там решили ставить, если вы не против. Место хорошее и от домов недалеко.

— Покажи, — предложил я, решив взглянуть на будущую стройку.

Мы направились к указанному месту. По пути Пётр продолжал рассказывать:

— Решили баньку сделать побольше, чем у вас во дворе, чтобы за один раз деревенские могли побольше попариться да помыться. Вон, видите, уже и брёвна свезли и горбыль.

Действительно, на краю поляны уже была сложена небольшая поленница брёвен, рядом горкой лежал горбыль.

— Добро, — одобрил я, осматривая заготовки. — Место хорошее выбрали, сухое, возвышенное. А размер какой планируете?

Пётр развёл руками, показывая предполагаемые границы:

— Вот так, примерно. Предбанник будет здесь, — он указал на одну сторону, — а сама парная и помывочная — здесь.

Я кивнул, мысленно прикидывая размеры. Хорошая задумка — и практично, и удобно.

— А как будете делать — так же, как я, или же по-чёрному? — поинтересовался я, переходя к самому важному вопросу.

Тот замялся и сказал, что хотелось бы, конечно, как у меня, чтобы дымом не дышать, да только вот металла столько нету. Почесал затылок, явно смущаясь того, что приходится признавать ограничения.

— Думали сначала по-чёрному сделать, — добавил он. — Всё ж привычнее. Но после вашей бани уж больно не хочется к старому возвращаться. Чистота-то какая, и глаза не ест дымом!

Я понимающе кивнул. Баня по-чёрному была, конечно, проще в исполнении — топишь печь без трубы, дым идёт в помещение, а потом его выпускают через открытую дверь. Но комфорта в такой бане мало — везде копоть, дым, глаза режет. Совсем другое дело — баня по-белому, с дымоходом.

Я посмотрел на него и сказал:

— Смотри, Петр, один лист большой остался, поэтому печь сделайте из глины, а верхнюю часть не глиной, а листом закройте, ну и трубу выведете как у меня. Ну и камень на лист уже выложите. Так получится почти как у меня, тоже без дыма, и воду на камни лить можно будет.

Глаза Петра загорелись — он явно представил, как это будет выглядеть.

— А печь-то как класть будем? — спросил он, уже прикидывая работу. — Как у вас, с поддувалом и дымоходом?

— Да, — подтвердил я. — Только делать нужно аккуратно, чтобы тяга хорошая была. Илью привлеките — он в этом деле мастер. И глину с песком мешайте в правильных пропорциях, чтобы не трескалась от жара.

Пётр внимательно слушал, кивая на каждое слово. Видно было, что запоминает все наставления крепко.

— А дымоход куда выводить лучше? — поинтересовался он. — Через стену или через крышу?

— Через крышу, — ответил я без колебаний. — Так тяга лучше будет. Только обложите его глиной хорошенько, чтобы не загорелось ничего. И выведите повыше, чтобы искры на крышу не падали.

Петька призадумался, видимо, представляя всю конструкцию целиком. Потом поклонился, поблагодарив, что я выделил металл. Было видно, что он искренне рад такому решению.

— Спасибо, Егор Андреевич! Вот уж обрадуются мужики, что без дыма париться будем, — сказал он с улыбкой. — И бабы спасибо скажут — не придётся потом копоть отмывать.

И хотел было снова приступить к работе, но я вспомнил ещё одно дело.

— Погоди, Пётр, — остановил я его. — У меня ещё мысль появилась. Воду-то как греть будете?

Тот задумался:

— Да как обычно — котёл на огонь поставим, натаскаем воды из реки…

Я покачал головой:

— Не годится так. Слишком долго и хлопотно. Давайте-ка вот что сделаем: возле печи пристроим небольшой бак для воды из металла. Сделаем так, чтобы одна стенка бака примыкала к печи — тогда вода будет нагреваться от жара печи. И кран — трубку такую, чтоб открывалась и закрывалась внизу приделаем, чтобы удобно было воду набирать. Листов то больше нет, но думаю, что сейчас с глины да песка насобираем — уж как-то хватит.

Глаза Петра расширились от удивления и восхищения:

— Это ж как удобно будет! — воскликнул он. — И не надо будет котлы туда-сюда таскать, и вода всегда горячая!

— Именно, — кивнул я. — А ещё бочку поставьте для холодной воды. Тогда можно будет и горячую, и холодную воду смешивать в тазах, как нужно.

Пётр аж рот приоткрыл от такой идеи:

— Егор Андреевич, да вы… — он замялся, подбирая слова, — вы как Божий посланник нам! Такие идеи, что никому и в голову не придут!

Я усмехнулся. Если бы он знал, откуда на самом деле эти идеи… Но это была тайна, которую я хранил крепко.

— Не преувеличивай, Пётр, — отмахнулся я. — Просто думать надо, как сделать жизнь удобнее.

— Да только… — тут он замялся, — Не колдовство ли это, как поговаривают?

Я рассмеялся:

— Никакого колдовства, Пётр. Так что, — продолжил я, — давайте сделаем баню как следует, чтобы вся деревня могла пользоваться с удобством. И детей приучайте к чистоте — это здоровье и долголетие.

Я обвёл взглядом площадку, где должна была встать баня, и мысленно представил, как она будет выглядеть. Добротный сруб, крыша из дранки, труба дымохода, выведенная высоко… А внутри — чистота, сухой пар, горячая вода из крана.

— А пол как делать будете? — спросил я, продолжая осмотр.

— Да как обычно, — пожал плечами Пётр. — Доски на лаги положим.

— Нет, не годится, — покачал я головой. — В бане пол должен быть особенный. Сделайте небольшой уклон к сливу, чтобы вода не застаивалась. И между досками оставьте небольшие щели, чтобы вода могла стекать. А под полом яму выкопайте и камнями заполните — туда вода будет уходить.

Пётр внимательно слушал, явно стараясь запомнить все детали.

— А ещё, — добавил я, — лавки сделайте широкие, в два уровня. Нижние — для тех, кто плохо пар переносит, верхние — для любителей попариться.

— Всё сделаем, Егор Андреевич, — уверенно кивнул Пётр. — Будет баня не хуже вашей, вот увидите!

Я улыбнулся его энтузиазму.

— Да, и ещё вот что, — вспомнил я. — Веники заготовьте разные — не только дубовые, но и берёзовые, и можжевеловые. У каждого свои свойства, свой аромат. Хорошо бы и травы собрать — мяту, чабрец, душицу. Запаривать их в воде и этим отваром поддавать на камни — дух будет целебный.

Лицо Петра просветлело — видно было, что эта идея ему особенно понравилась.

— Вот уж жена обрадуется! — воскликнул он. — Она у меня до трав охотница, всё лето собирает да сушит. А тут такое применение!

Я кивнул, довольный его реакцией. Это была ещё одна маленькая победа цивилизации в этом далёком времени.

— Ну, решено тогда, — подвёл я итог. — Как закончите с сенокосом, беритесь за баню. К зиме успеете — будет вам радость в холода.

Пётр с благодарностью поклонился:

— Спасибо, Егор Андреевич! Всё сделаем как надо, не подведём.

И хотел было снова вернуться к своему помосту, но тут я вспомнил ещё одну важную деталь:

— И ещё, Пётр, предбанник сделайте просторный, с лавками вдоль стен и крючками для одежды. Чтобы было где посидеть, отдохнуть после бани, чайку попить. Баня — это ведь не только мытьё, но и общение, отдых.

— Это верно, — согласился он, улыбаясь. — После доброй бани да крынку с квасом — милее нет отдыха!

Мы ещё немного поговорили о деталях строительства, и я отправился дальше по своим делам.

Дни становились короче, а утренний воздух — свежее. Лето медленно уступало осени, и нужно было готовиться к приближающейся зиме. Я стоял возле ангара, наблюдая, как работают мужики. Петр с Илюхой возились с здесь же, я подошёл и спросил о том, что уже давно вертелось в голове.

— Ты знаешь, Петр, как картошку, наверное, выкопаем, и время будет посвободнее, — начал я, прислонившись к столбу навеса. — Займись с Илюхой вот чем — сделайте сани.

Петр поднял голову, вытер руки о тряпицу, что висела у него на поясе, и с интересом посмотрел на меня.

— Сани, говорите? — переспросил он.

— Да, сани, — кивнул я. — А то зима скоро, а насколько я понимаю, саней-то нет. Всё-таки и в город захочется съездить, да и Машка тоже просилась зимой чтоб в город попасть. — Так что сани нужны, — продолжил я, обдумывая детали. — Сразу делайте под тройку лошадей и такую не карету, но чтобы шкурами да мехами утеплить изнутри. Чтобы барскими получились сани, а не такие, чтоб как в город въедем, засмеют, мол, барин приехал непонятно на чём.

Петр с Илюхой переглянулись, и на их лицах появились понимающие улыбки. Им явно понравилась идея сделать что-то особенное, не просто рабочие сани, а настоящее произведение искусства.

— Егор Андреевич, сделаем, конечно, — заверил меня Петр, выпрямляясь во весь рост. — Конечно, не за день, да и не за седмицу, но сделаем обязательно. Такие сани выйдут — все в городе обзавидуются!

Илюха согласно кивал, уже что-то прикидывая в уме. Его глаза загорелись творческим огнём — видно было, что идея его захватила.

— Да, с резьбой сделаем, — добавил он. — У меня есть липа сухая, давно берёг для особого случая. Для полозьев ясень подойдёт — он крепкий, гнётся хорошо и по снегу скользит, как по маслу.

— И дугу резную сработаем, — подхватил Петр. — С колокольцами, чтоб издалека слышно было — барин едет!

Я улыбнулся их энтузиазму. Всегда радовался, когда мои идеи находили такой живой отклик.

— И себе тоже сделайте, — добавил я. — Всё-таки кузня-то основная там, на лесопилке осталась. Туда тоже нужно будет добираться по зиме. Раз будем делами заниматься, не пешком же ходить. И вот что ещё, — вспомнил я, глядя, как по краю леса пробежала лисица. — Лыжи нужно будет сделать.

— Лыжи? — Петр поднял голову.

— Да, лыжи, — подтвердил я. — Возьмите из брёвен расколотые доски, но не пиленные, именно расколотые. И нужно будет под паром загнуть, потом вытесать и сделать лыжи.

— Сделаем, чтоб на всех хватило, — заверил Петр. — Лыжи — дело нужное. Зимой по сугробам иначе не пройдёшь.

— Сделаем обязательно, Егор Андреевич, — поддержал Илюха, уже явно представляя себе, как будет подбирать материал и готовить инструменты.

— Ну, не стану отвлекать вас от занятия, — сказал я, видя, что они уже полностью погрузились в обсуждение будущих работ.

К вечеру закончив с делами, я вернулся домой. Машка уже распорядилась, чтоб растопили баню, натаскали воды, сама же заварила травяной сбор для запаха. Я с удовольствием предвкушал, как смою с себя пыль и усталость дня, как расслаблюсь в горячем пару.

Мы парились берёзовыми вениками, смывали пот холодной колодезной водой, а потом снова заходили в парилку.

После бани, распаренные и умиротворённые, мы с Машкой вернулись в дом. Небо за окнами уже потемнело, зажглись первые звёзды. В печи потрескивали дрова, бросая на стены и потолок причудливые тени. Машка накрыла на стол и мы поужинали.

Потом мы уселись поближе к печи. Я расстелил на полу медвежью шкуру. Шкура была мягкая, тёплая, приятно грела спину, когда мы сидели, прислонившись к лавке.

Мы сидели, обнявшись, и пили наливочку из бокалов, которые по моему заказу выдул Митяй. Бокалы получились кривоватые, но с тонкими ножками. Наливка была вишнёвая, сладкая с лёгкой кислинкой, приятно согревала изнутри.

Говорили о том, о сём. Я рассказывал Машке, что скоро картошку будем копать, что Петьке сани заказал, как поедем зимой на тройке да с бубенцами в город на ярмарку. Рисовал ей картины будущей зимней поездки — морозный день, искрящийся снег, лошади бегут по укатанной дороге, полозья саней скользят с лёгким шуршанием, колокольчики звенят, разгоняя тишину.

— А в городе, Маша, ярмарка будет, — говорил я, поглаживая её по волосам. — Там и ткани разные, и украшения. Выберешь себе что-нибудь по душе.

Машка, вся довольная, слушала меня, прижавшись к плечу. Её лицо, озарённое отблесками огня, казалось особенно красивым — тонкие черты, большие глаза, нежная кожа. А потом Машка слегка отстранилась, посмотрела мне в глаза. В её взгляде было что-то особенное — смесь радости, волнения и какой-то тайны.

— Лялька у нас будет скоро Егорушка, наследник твой.

Я аж дар речи потерял. Сердце забилось часто-часто, в голове промелькнула тысяча мыслей сразу. Наследник? Ребёнок?

В груди разлилось тепло, которое не имело ничего общего с выпитой наливкой. Голова кружилась от осознания новости. В глазах защипало, и я не стыдился этих слёз радости, которые набегали. Дыхание перехватило, и на мгновение я почувствовал себя абсолютно беспомощным перед этим чудом жизни. Всё моё существо наполнилось такой всеобъемлющей любовью к этой женщине и к нашему ещё не родившемуся ребёнку, что казалось, сердце не выдержит и разорвётся.

Я обнял Машку, крепко-крепко прижал к себе, боясь отпустить. Поцеловал её в макушку, в лоб, в глаза, чувствуя, как на щеках у неё тоже блестят слёзы.

— Наследник — это здорово! Ты у меня чудо, — прошептал я, глядя ей в глаза.

Она улыбалась сквозь слёзы, счастливая и немного испуганная. Для неё это тоже было важным шагом, новым этапом в жизни.

А потом я заметил, что она всё ещё держит в руке бокал с наливкой. Осторожно забрал его и отставил в сторону.

— А вот этого, солнышко моё, теперь тебе уже нельзя, — сказал я мягко, но твёрдо.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Воронцов. Перезагрузка. Книга 4

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene