Библиотека :)

Вторая жизнь Арсения Коренева. Книга пятая 811K - Геннадий Борисович Марченко (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Вторая жизнь Арсения Коренева. Книга пятая

Глава 1

Всесильный председатель Комитета государственной безопасности СССР Юрий Владимирович Андропов скоропостижно скончался на 65-м году жизни в ночь с 12 на 13 апреля. В новостях по радио об этом сказали ближе к обеду, а вечером объявили и в программе «Время». Глядя на торжественно-мрачное выражение лица Кириллова, в своих очках чем-то даже похожего на покойного, я думал, что поданная мною Шумскому информация сработала. Это же наверняка Владимира Борисовича и его товарищей рук дело, решивших уберечь страну от ввязывания в Афганскую мясорубку.

Интересно, как они угробили главного чекиста страны… Отравили или применили что-то более изощрённое, типа радиоактивного элемента, запрятанного в стене его кабинета или вовсе в кресле? Хотя радиацией травить — не один день, а то и месяц нужно, а тут вроде как скоропостижно.

Ладно, Бог с ним, или чёрт — это уже как в Чистилище рассудят. Вспомнилась секретарша с рожками, очередь из свежих покойничков (вернее, их душ), мой куратор архангел Рафаил с носовым платком… Интересно, душа Юрия Владимировича там сейчас или её уже распределили?

Так, хватит уже, оборвал я себя. Конечно, любопытно, какие перемены теперь произойдут в обществе в связи с уходом этой значимой фигуры и несостоявшегося генсека. Однако тут, скорее всего, обойдётся без моего участия. Пока буду пребывать в роли стороннего наблюдателя. А если всё же представится случай что-то исправить в силу моих целительских или, напротив, вредительских способностей, как я называл их про себя… Что ж, если это пойдёт на пользу общему делу — почему бы и нет? Хотя, безусловно, вредить мне особо-то никому и не хотелось, разве что совсем уж какому-нибудь подонку.

Уже на следующий день после похорон Андропова было объявлено, что кресло председателя КГБ СССР занял его первый заместитель Семён Кузьмич Цвигун. Фигура, конечно, не такая знаковая, как его предшественник, но, в отличие от покойного босса, хотя бы воевал, а не отсиживался в тылу якобы по состоянию здоровья. Ещё и орденоносец — его краткую биографию прочитали в новостях, объявляя о новом назначении.

Единственное, что меня смущало — править Комитетом Цвигуну не так долго, поскольку он должен покончить самоубийством на фоне неоперабельного рака лёгких. В принципе, я могу ему помочь. Надо будет только заполучить его в свои руки и, самое главное — посмотреть, как он будет себя вести. А то, может, проявит себя ещё хуже Андропова. Такого и спасать не захочется.

В понедельник, 16-го апреля, в ординаторской зазвонил телефон. Оказалось, на проводе был не кто иной, как парторг института Сергей Сергеевич Мелехов.

— Товарищ Коренев, я слышал, вы своими иголками настоящие чудеса творите, — начал он издалека.

— Ну-у… Скорее, это не чудеса, а наука, — осторожно поправил я его.

— Не суть, — вздохнул он. — Я вот просто подумал, может, вы и с моей болячкой попробуете что-нибудь сделать?

— А что у вас за болячка?

— Коксартроз, он же артроз правого тазобедренного сустава, уже который год мучаюсь. По результатам рентгена вторая-третья степень. В последнее время прямо-таки каждый шаг даётся с трудом. Даже среди ночи иногда просыпаюсь от боли.

— Ого, это серьёзно.

— Ещё бы, — грустно вздохнул он. — Хрящи совсем истёрлись, я будто прямо слышу, как кости трутся друг о друга. Мне даже уже предлагают в инвалидную коляску сесть. А какой из колясочника секретарь парткома? Это уже увольняться придётся. А мне всего сорок девять.

На раздумья мне хватило всего нескольких секунд. Всё же, насколько я слышал, Мелехов был нормальным мужиком, почему ему не помочь…

— Вы вот что, Сергей Сергеич, сможете заглянуть ко мне в отделение, скажем, в субботу утром?

Мелехов дал добро, и в ближайшую субботу лежал на кушетке моего кабинета, где я проводил сеансы иглоукалывания. Я решил, конечно же, воздействовать на кости и хрящи с помощью ДАРа, потому что при всей своей чудодейственности иглам такое не под силу. Но пациента, конечно же, разубеждать в этом не стал. Не хотелось являть в очередной раз чудо, а то для нашего парторга подобное никак не соотносится с научным коммунизмом, отрицающим всё, что тянет на понятие сверхъестественного.

А лечить придётся оба тазобедренных сустава, а до кучи и коленные тоже, так как в процессе ходьбы из-за больной ноги на другую шла дополнительная нагрузка. Ко всему прочему желательно укрепить шейки бедренных костей.

И вообще исцеление я собирался растянуть на три сеанса. Первый был основным, я ко всему прочему заблокировал нервные окончания, о чём и сообщил пациенту, так что боли тот больше испытывать не будет. На следующий день Мелехов повторил свой визит, а во вторник был последний сеанс, после которого от недавней хромоты парторга не осталось и следа. Мужик был вне себя от счастья, отказывался верить в то, что его нога совершенно здорова, а в итоге прямо в кабинете пошёл плясать вприсядку, да ещё так здорово, что я только головой покачал от удивления.

— Забыл уже, как так плясать можно, — счастливо улыбаясь, прокомментировал Мелехов. — Думал, никогда уже вприсядку не станцую. Я ведь в юности в народном хоре занимался при ДК «ЗиЛ», у нас там ещё и хореографическая группа была. Так я считался одним из самых перспективных танцоров. Правда, потом номенклатурная работа затянула, не до танцев стало… Кстати, Коренев, не думал о том, чтобы подать заявление в кандидаты?

— Члена КПСС?

— Ну да. Мне кажется, ты по всем параметрам тянешь на коммуниста.

Хм, подумал я, так-то заманчивое предложение. Сейчас КПСС — это вам не ничего не значащая партия времён Зюганова, а реальная сила. И быть её частью не только почётно, но и, как бы это пошло ни звучало, выгодно.

— Это надо обдумать, Сергей Сергеич, — наконец сказал я.

— Обдумай, я тебе, если что, сам лично рекомендацию напишу.

А на следующий день в отделение позвонил Лебедев, и предложил после работы прогуляться. А вот с какой целью — не уточнил. Я же не стал его расспрашивать, и потому остаток рабочего дня гадал, о чём он собрался со мной говорить.

Сергей Михайлович ждал меня, как договаривались, на Петровском бульваре.

— Я машину отпустил, — сказал он. — Предлагаю на твоей доехать до Тверского бульвара, там и прогуляемся.

Пока ехали, я сообщил ему о предложении Мелехова.

— Ну а чего тут думать, конечно, подавай заявление, — уверенно заявил Сергей Михайлович. — Тем более если сам парторг тебе рекомендацию даёт. А это в стенах института — большая сила. Да и на уровне райкома партии, я думаю, тоже. Тем более после того, как ты его, можно сказать, на ноги поставил, он твой должник. Не стоит упускать такую возможность… Кстати, с начальницей ЗАГСа мой человек договорился, она вас завтра лично примет, не нужно будет в очередях сидеть. Только какой-нибудь презент ей сделайте, не с пустыми же руками идти.

— Ну это само собой, — кивнул я.

Погода, конечно, не шептала, весна выдалась прохладной, и в середине апреля температура днём редкий раз поднималась до отметки плюс 10. Тем не менее генерал предпочёл пешую прогулку и, припарковав машину в переулочке у начала бульвара, мы не спеша двинулись в его противоположную сторону.

Недавно прошёл дождь, и приходилось периодически обходить лужи. Ветерок дул прохладный, я невольно зябко поёживался, подняв воротник пальто, а вот генералу, казалось, всё было нипочём.

— Скажи, Арсений, а какие у тебя отношения с нашими коллегами? — неожиданно спросил Лебедев, не поворачивая головы.

— Какими? — удивился я. — В больнице?

Генерал чуть заметно улыбнулся.

— С коллегами, что на площади Дзержинского сидят.

Я даже остановился от такого уточнения, остановился и Лебедев. О как, неожиданно… И что тут ответить? Для начала я решил немного закосить под дурачка.

— А с чего вы взяли, Сергей Михайлович, что у меня имеются какие-то отношения с вашими коллегами?

— Понимаешь, — ответил он, заложив руки за спину, — приезжал недавно ко мне один товарищ… Хороший товарищ. Мы с ним ещё по Высшей школе КГБ знакомы. Я там преподавал в своё время. Ну и он там работал. Потом пути наши разошлись. Хотя друг друга из вида не теряли, перезванивались, встречались иногда… Ну так вот. Когда мы наши рабочие вопросы обсудили, там уже начался разговор за жизнь, и я рассказал, что дочь замуж собралась. Тот удивился. Не рано мол, да и учится ещё. Потом стал про тебя спрашивать. Кто, что и вообще… Ты понимаешь, в один прекрасный момент я понял, что у генерала (а он, как и я, генерал-лейтенант) вопросы-то не праздные, а уж больно профессиональные. Особенно когда я рассказал, как ты людей лечишь. В общем, когда он понял, что я понял, что не просто так он свои вопросы задаёт, то быстро перевел разговор в другое русло, и через некоторое время откланялся. Вот теперь хочется мне узнать, как и чем ты наших смежников заинтересовал?

Я пожал плечами:

— Ну, даже если и заинтересовал, Сергей Михайлович, то что с того?

Он снова медленно двинулся вперёд, я держался справа, стараясь идти в ногу.

— Понимаешь, Арсений, мы — семья. Нравится тебе это или нет, но семья для меня очень важна. Особенно спокойствие в семье. Ты становишься членом нашей семьи, как, впрочем, и мы становимся частью семьи твоей. Поэтому если в семье возможно появление каких-то трудностей, проблем, то их лучше предупредить. Ты со мной согласен?

— Конечно! Профилактика — наше всё! — расплылся я в улыбке.

— Я рад, что ты умеешь шутить, но вопрос серьезный.

— Скажите, Сергей Михайлович, а ваш этот знакомый, он из какого управления?

— Интересный ты всё же человек, Арсений. Девяносто девять процентов населения нашей страны даже и представить себе не могут, что в КГБ есть какие-то управления. Интересно если я тебе номер скажу, то это для тебя что-то будет означать?

— Нет, конечно, это я просто так спросил. Так вот к вашему вопросу…

Ну а дальше я рассказал о солнечном ударе, после которого у меня якобы и появилась способность к исцелению. Как я начал эту способность развивать, чего достиг. Рассказал, как в один прекрасный момент ко мне пожаловал представитель конторы, как подробно с ним разговаривали.

Тут генерал и спросил, подписывал ли я какие-либо обязательства. На что я ответил, что не подписывал, и что даже предложений таких не поступало. Это, по-видимому, собеседника как-то обрадовало, с его плеч словно свалился тяжкий груз.

Потом я рассказал, что комитетчик этот представился сотрудником отдела, где изучают всякие непонятные и необъяснимые современной наукой феномены. Ну и так как мою способность к лечению невозможно уложить в рамки традиционной медицины, то мною, естественно, заинтересовались.

— А как же иголки твои? Или они просто для вида?

— Нет, почему, это самостоятельный вид лечения, а мои способности только дополняют эффект. Впрочем, и без иголок тоже нормально получается, — хмыкнул я.

— То есть ты хочешь сказать, что весь интерес к тебе со стороны конторских — благодаря твоим врачебным способностям?

— Ну почему же, не только…

— А что, есть ещё что-то?

— Есть пара интересных моментов… Вот скажите, Сергей Михайлович, то, что вы только что говорили про семью — это действительно так или просто, как говорится для красного словца?

— Хм, даже и не знаю, что сказать… На чем мне клясться, чтобы ты поверил? Не на Библии же…

— Даже на Уставе КПСС как-то несерьёзно, — улыбнулся я. — Просто поймите меня правильно… В данном случае выражение царя Соломона про мудрости и печали придется понимать буквально. Готовы?

— Даже так?

Лебедев остановился, и я остановился тоже. Он внимательно посмотрел мне в глаза, я не отвёл взгляда, и генерал кивнул:

— Готов.

После чего продолжил неторопливо шагать, я двигался рядом в его темпе.

— Помните историю с Джапаридзе? Помните, конечно, не много времени прошло… Так вот то, что я на него, с его слов, что-то типа порчи навёл — есть самая настоящая правда.

— Вот оно как, — почти не сбившись с шага, буркнул себе под нос будущий тесть.

— Ага, — вздохнул я. — Вот и хотели они меня в своих интересах использовать, да только благодаря вам обломились.

— Интересно…

— Действительно интересно. Сейчас ещё интереснее будет… Как у вас сейчас отношения с Щёлоковым?

— С Николаем Анисимовичем? А какое это имеет значение?

— Имеет, Сергей Михайлович, ещё как имеет… И если я такой вопрос задаю, то поверьте, что для меня это очень важно.

— Ну-у, — с неохотой протянул генерал, — где-то к осени прошлого года как-то стали портиться. Какие-то комиссии в академию странные зачастили, придирки по пустякам начались… Видно было, что моей работой почему-то недовольны. Потом, правда, вроде как постепенно всё стало входить в норму, и сейчас я снова в неплохих отношениях с Николаем Анисимовичем.

— А не помните, после чего стали улучшаться отношения?

— Да нет… Всё как-то постепенно устаканилось, — пожал он плечами.

— Это хорошо, что постепенно, — краешком губ улыбнулся я. — Концерт на День милиции помните? Помните… К Щёлокову подходили? Подходили. Со свитой его здоровались, и благодарность за мои песни получали? Получали. Вспомните, кто рядом с министром стоял, и кого сейчас рядом с ним нет?

Генерал думал недолго.

— Чурбанов?

— Браво, товарищ генерал-лейтенант! В точку. Вот его рядом с ним нет — и всё наладилось.

— То есть ты хочешь сказать, что Чурбанов…

— Чурбанову сейчас не до интриг. Быть бы живу, как говорится. А в семье нашей, — я выделил это слово, — покой и порядок. Верно?

— То есть получается, что ты Чурбанова как-то… Сглазил, что ли? Не знаю, как правильно сказать, — смутился собеседник.

— Нет, Сергей Михайлович, сглаз тут ни причём. Мою способность можно использовать как для исцеления, так и наоборот. Не люблю, конечно, это делать, но, как видите, иногда приходится.

— Хорошо, — после небольшой паузы констатировал Лебедев. — В смысле, не совсем конечно, хорошо, но теперь мне многое становится понятным. Только вот откуда ты узнал, что у меня какие-то проблемы в отношении с этим… с этим типом?

— А это уже второй момент, — я мысленно выдохнул. — После этого солнечного удара стали меня кое какие виденья во сне посещать. Какие — даже не пытайте, не скажу. Но вот одно из них было после моего знакомства с вами, с вашей семьёй. Я же не знал, что вы генерал МВД. Впрочем, это ни на что бы ни повлияло. Вот и пришло ко мне одно виденье, в котором я Чурбанова увидел и понял, что он несёт прямую угрозу как вам лично, так и вашей семье. И Рите в том числе. Ну а дальше… Что получилось — то получилось. Тяжело было, вы же видели, наверное, какую отдачу мне пришлось на себя принять, едва на ногах держался. Но я, честно говоря, не жалею о сделанном.

Снова пауза, уже дольше.

— Да-а, дела, — протянул генерал. — Что ж, могу только выразить благодарность. А ещё что-то можешь рассказать?

— Могу, но не буду. Поймите меня правильно. По мелочи разве что.

После чего рассказал про аварию в мексиканском заливе, повторив то, что рассказывал Шумскому. Вот 3 июля и посмотрим, что получится.

— А товарищи из конторы в курсе твоих, как ты их называешь, видений? — спросил генерал, когда я закончил свой короткий рассказ.

— В курсе, как я понял, только один человек. Кому он эту информацию передает дальше, под каким там соусом — я, честно говоря, не в курсе. Скажу больше — и знать не хочу. Тем более, что видения эти до того редкие, что на них, возможно, даже и не стоит обращать внимания.

— Ну хорошо, — Лебедев остановился, наши взгляды встретились. — Будем пока считать, что интерес к тебе обусловлен пока только как к врачу, который использует интересные и эффективные методы лечения.

— Будем надеяться, — с готовностью согласился я. — И, Сергей Михайлович… Я понимаю, что моя просьба, скорее всего, лишняя, но всё же пусть наш этот разговор останется исключительно между нами.

— Это само собой, — улыбнулся он. — Да, завтра мы с Ольгой на нашу дачу едем в Купавну, посмотрим, что там да как, с прошлой осени не были. Вроде бы посёлок охраняется, но охрана больше для виду. Надеюсь, хозинвентарь не растащили, и погреб не вскрыли, у нас там ещё несколько банок солёных огурцов, кабачков и помидоров с того года остались. Знаешь как моя кабачки маринует… Попробуешь — оценишь. А на майские… На майские поедем туда на пару деньков всей семьёй, Андрей вон ещё Наталью свою хочет взять. И Евдокия Гавриловна не прочь развеяться. Ну и ты с нами давай. Или у тебя другие планы?

— Да вроде нет особо никаких…

— Вот и присоединяйся. Только народу много едет, поэтому двигать придётся на двух машинах.

— Мои «Жигули» всегда к вашим услугам.

— На «Жигулях» ты Ритку повезёшь, ну может, и Андрей с Натальей к вам подсядут. Вам, молодым, всегда интереснее друг с другом. А мы с Ольгой и её матерью на служебной «Волге». Игорь привезёт нас, уедет обратно, потом через два дня приедет снова нас забирать.

— Понятно… А пока давайте я вас до дома подброшу.

Через двадцать минут я высаживал Сергея Михайловича у подъезда его дома на Мосфильмовской.

— И смотрите там с дочкой, — на прощание напомнил он, — завтра в ЗАГС не опаздывайте, он в 6 вечера закрывается.

Мои губы растянулись в улыбке:

— Что вы, Сергей Михайлович, уж куда, куда — а в ЗАГС точно не опоздаем.

Следующим вечером (а 17 часов — это уже, как ни крути, вечер) мы с Ритой переступили порог «Дворца бракосочетаний» на Грибоедовской, расположенном в старинном особняке, принадлежавшем до революции какому-то купцу[1]. Учреждение, где создавались новые семьи и распадались старые, не сумевшие сохранить былой настрой и где любовь уступила место быту и дрязгам, встретило нас гомоном. Оно и неудивительно, место статусное. И желающих, судя по количеству людей в очереди, подать заявление хватало, хотя время уже близилось к закрытию. Кому-то точно не повезёт, придётся приходить в другой день.

А мы сразу направились к начальнику ЗАГСа, с которой Лебедев договорился накануне.

Вера Степановна Якушова встретила нас радушно, а коробочка конфет и бутылка шампанского быстро перекочевали в ящик её стола.

— Сергей Михайлович говорил, вы хотели бы расписаться в конце июня, — улыбаясь ярко-накрашенным ртом, проворковала она. — Вот у нас тут есть окошко на пятницу, 29-е, любое время пока ещё свободно, а на 30-е, субботу, есть окна на 10 часов и на 13.30.

Она посмотрела на нас из-под густо намазанных тушью ресниц. Мы с Ритой переглянулись и синхронно кивнули:

— Давайте на 30-е, на 10 утра.

— Хорошо, — она сделала пометку на листочке. — Держите ваши паспорта… И бланк. Заполните и внизу поставьте дату и подписи.

— Давай ты, — тихо предложил я Рите, — а то у меня почерк… Как у врача.

Когда она заполнила бланк, вписав в него, что берёт фамилию мужа, мы поставили подписи и вернули его Вере Степановне.

— Ага, замечательно, — снова расплылась в улыбке начальница. — Сейчас выпишу напоминание о дате свадьбы, а то вдруг забудете. Это вот платёжка на оплату услуг ЗАГСа, сюда входят выписка свидетельства о браке, оркестр, фотограф… Оплатите в сберкассе, потом на роспись чек не забудьте принести. И вот вам ещё приглашение на обслуживание в салоне для новобрачных. Есть «Весна» на «Щелковской», потом салон на Проспекте Мира, на Тимирязевской… Главное — не потеряйте.

В субботу родители Риты, как и обещали, уехали в Купавну, а мы с невестой прямо в обед отправились в салон для новобрачных. По такому случаю она отпросилась с последней пары. Выбрали тот, что находился у станции метро «Щёлковская».

Это был двухэтажный магазин, над входом красовалась надпись «Весна». На первом этаже продавались кольца, парфюм, кожгалантерея, обувь, транзисторы, катушечные магнитофоны, павловопосадские платки, жостовские подносы, хохлома, гжель. Здесь же продавались столовые и чайные сервизы, приборы, хрусталь.

На втором этаже — одежда. Для мужчин костюмы, а для женщин свадебные платья. Даже были джинсы «Super Rifle» по сорок рублей, причём мужские и женские разных размеров. Вот только согласно каким-то идиотским правилам, если ты по пригласительному покупаешь джинсы — костюм тебе не полагался. Или свадебное платье — в зависимости от пола. Я джинсы купил. Ну а что, костюм-то у меня отличный уже имелся, нулёвый практически, а тут торговали костюмами от «Большевички», я посмотрел поближе — и мне что-то расхотелось такое покупать. В крайнем случае свяжусь с фарцовщиками, те что хочешь тебе достанут, пусть даже по немыслимой для советского человека цене.

Рита оказалась довольно придирчивой в плане выбора свадебного платья. Несчастная сотрудница отдела вся извелась, прежде чем моя капризная невеста остановила свой выбор на самом дорогом платье с открытыми плечами. Тут выяснилось, что модель многим невестам нравилась, но цена в 120 рублей казалась им слишком уж завышенной, да и открытые плечи… Для советской новобрачной слишком уж смело. Ну так и производитель — какая-то венгерская фирма, как пояснила продавец.

А вот обувь мне приглянулась. Рита, естественно, выбрала белые туфли. Хотела на шпильке, но я отговорил, намекнув, что в день свадьбы ей на своих двоих придётся намотать не один километр, и как она это сделает на такой тонкой и высокой шпильке… В общем, согласилась на средний каблук, не очень высокий и не очень тонкий. Ну и я обзавёлся парой итальянских полуботинок из натуральной кожи.

Дальше были куплены два комплекта постельного белья, кружевной пеньюар и комбинация французского пошива. И до кучи — сервиз «Мадонна». Такой же уже стоял я Лебедевых дома, но нам-то предстояло обустраивать собственное гнёздышко. Я, признаться, был против этого проявления мещанства, но с Ритой спорить, как оказалось, выходило себе дороже. Когда она хотела — умела быть настойчивой.

Все покупки, кроме моих полуботинок, отправились к Лебедевым. Родители ещё не вернулись из Купавны, Андрея тоже не было, и Рита не удержалась, снова примерила платье. Минут десять крутилась перед зеркалом, восхищённо взирая на своё отражение.

— Надеюсь, Ольге Леонидовне оно тоже понравится, — сказал я, прижимая невесту к себе и целуя в щёку.

Я хотел овладеть ею прямо сейчас, в этом свадебном платье, и Рита, я чувствовал, тоже испытывала сильное возбуждение. Но всё же разум возобладал. То есть мы таки слились, как говорится, в экстазе, только Рита к тому времени успела платье снять и даже повесить его на вешалку.

А потом мы спонтанно поехали отмечать подачу заявления и покупку свадебного платья в ресторан. После некоторого раздумья решили посетить легендарный ресторан «Центрального дома литераторов». Вернее, она поддержала моё предложение. В прежней жизни бывать там не доводилось, сейчас же, обладая корочками члена Союза композиторов СССР, имел полное право на посещение этого заведения. Причём не один, а в сопровождении одного человека, коим и была Рита.

Давно мечтал здесь оказаться. Может быть, повезёт даже увидеть кого-то из знаменитостей, кои здесь частенько бывали.

«Мест нет», — гласила табличка на двери ресторана, возле которой толклись несколько мужчин и женщин.

— Почему нет мест⁈ — возмущался один неряшливо одетый тип лет тридцати с небольшим. — Я член Союза писателей, у меня повесть вышла в журнале «Аврора»! Да я вообще роман пишу!

Мы подошли к двери, я привычным жестом припечатал ладонью к стеклу пятирублёвую купюру. Однако стоявший по ту сторону невзрачный мужичонка в костюме отрицательно мотнул головой. Я слегка удивился, и заменил купюру на номинал в два раза больше. Но даже червонец не помог открыть нам двери в недра заведения общественного питания.

Мне стало стыдно, в первую очередь перед спутницей. Да ещё стоявшие сзади подкалывали, мол, что, не сработало? А мы тоже пытались, да, как видишь, облом.

Отчаявшись, я приложил к стеклу в раскрытом виде удостоверение Союза композиторов и свёрнутую пополам 25-рублёвую купюру.

— Нет мест, — прочитал я по губам швейцара, хотя глаза его при взгляде на купюру масляно заблестели.

Да что ж ты будешь делать… Неужто и правда ни одного свободного столика⁈

— Что, не пускает крошка Цахес[2]? — услышал я за спиной знакомый голос,

Обернувшись, невольно оторопел, так как позади меня стояли Высоцкий и ещё какой-то незнакомый товарищ с почти абсолютно лысой головой. Однако его лицо мне почему-то показалось отдалённо знакомым. Может, тоже актёр? Слышались перешёптывания зевак: «Высоцкий… Высоцкий…»

— Привет, — Владимир Семёнович с улыбкой протянул мне руку. — Знакомьтесь, ребята, это мой хороший товарищ Вадим Туманов.

Вот оно что… Надо же, свела судьба с легендарным человеком, золотодобытчиком. И повоевать успел, и в лагерях отсидеть за «шпионаж», а потом создал несколько золотодобывающих артелей,

В моей реальности, когда меня отмутузили до смерти на Олимпийской аллее, он, кажется, был ещё жив[3]. Как его по отчеству? А-а, не суть важно.

— Очень приятно, — обменялся я крепким рукопожатием и с легальным советским миллионером. — А это Маргарита, моя невеста.

Рита тем временем во все глаза смотрела на Высоцкого, которому я был благодарен за то, что тот не упомянул про наши посиделки с Герман в «Арагви». Правда, позже моя невеста может поинтересоваться, где я с ним познакомился, ну да что-нибудь придумаю.

— Ого, свадьба намечается? — весело удивился Высоцкий. — И когда?

— Вчера в Грибоедовском подали заявление на 30 июня.

— Да вы что⁈ А я тоже в Грибоедовском с Мариной расписывался, как сейчас помню, 1 декабря 1970 года… Ну, ребята, поздравляю! — снова пришлось отвечать на рукопожатие Высоцкого и Туманова. — На свадьбу-то пригласите?

Он с хитрым прищуром посмотрел сначала на меня потом на пожиравшую его восхищённым взглядом Риту, затем снова на меня.

— Обязательно, Владимир Семёнович, вот прямо-таки с языка сорвали, — немного приврал я. — И не только вас, но и Марину… И вас, Вадим…

— Иванович, — улыбнулся Туманов.

— И вас, Вадим Иванович, жду в Грибоедовском ЗАГСе 30-го июня к 10 утра.

— Постараемся прийти, — сказал Высоцкий, — если будем в Москве. Ну или как минимум я буду, а то у Марины какие-то планы вытащить меня летом в Европу на отдых.

— У меня летом тоже сезон на приисках, — почесал залысину Туманов. — Если получится вырваться в столицу — то обязательно загляну в ЗАГС.

— И на свадьбу, — добавил я. — Мы, кстати, планируем гулять на теплоходе, арендовать судно на день-другой. Можете с нами прокатиться, пока, правда, ещё не знаем, по какому маршруту.

— Ого, ну вы и буржуи, — рассмеялся Высоцкий. — Так, ладно, чего ж мы стоим⁈ По такому случаю вам просто необходимо попасть в недра этого замечательного заведения… Алё, Петрович!

Он постучал костяшками пальцев в стекло, и «крошка Цахес» тут же с улыбкой двинулся к двери.

— Эти двое с нами, — не терпящим возражения тоном заявил Высоцкий, подхватывая нас с Ритой под руки, когда дверь всё-таки пусть и не совсем приветливо, но распахнулась.

На зависть стоявшим у входа мы оказались внутри. Я всё-таки не удержался, сунул «Цахесу» пятёрку, тот быстрым движением спрятал её в карман.

— А что, удостоверение Союза композиторов тут не катит? — спросил я негромко.

— А ты что, уже член? — удивился Высоцкий.

— Как бы да…

— Вот молодец, и когда всё только успеваешь⁈ В принципе, сюда может зайти человек вообще без каких-либо удостоверений, некоторые через окно в туалете проникают внутрь… Я вот, кстати, член Союза кинематографистов с 72 года, а вот в Союз писателей не принимают. Был вариант, чтобы за меня кто-нибудь поручился. Евтушенко там, Рождественский, Ахмадуллина… Нет, не рискуют. А вы с невестой вообще первый раз здесь?

— Первый и, надеюсь, не последний.

Мы вошли в зал с высоченным деревянным потолком, огромной хрустальной люстрой, разноцветными витражами, резной лестницей, уводящей взгляды гостей к массивным картинам. Мебель грузная, широкая, оседлая. Стулья и кресла с высокими спинками в узорчатой обивке.

— «Дубовый зал», — прокомментировал Высоцкий. — М-да, все столики заняты…

— Володька, давай к нам!

От одного из столиков, за которым расположилась шумная компания, махал рукой какой-то мужик.

— Привет! — тоже махнул ему рукой Высоцкий. — Я сегодня с друзьями.

С друзьями — это он нас с Ритой тоже имел в виду? Если так, то есть повод погордиться.

Тут в зале появился невысокий седоватый мужчина с орденской планкой на груди, окинувший цепким взглядом зал сквозь стёкла очков.

— Аркадий Семёнович Бродский, администратор ресторана, — негромко сказал Высоцкий. — Однажды самого Микояна не пустил.

— Не родственник того Бродского? — спросил я.

— Однофамилец, — хмыкнул Владимир Семёнович и кивнут администратору, удостоившись ответного кивка и лёгкой улыбки. — Ну ладно, идёмте в «Пёстрый». Там обычно шумные компании собираются, но, может, столик найдётся.

В «Пёстром», на стенах которого красовались какие-то надписи и автографы, он нас и оставил за единственным свободным столиком, а сам с Тумановым направился куда-то ещё дальше, как он сказал, в «Каминный зал». Мы бы с Ритой тоже не отказались посидеть в «Каминном зале», который, судя по одному только названию, представлял собой куда более уединённое место, нежели то, в котором мы оказались. Я уж было пожалел, что мы вообще попёрлись в этот ресторан, как перед нашим столиком вырос тот самый администратор.

— Добрый вечер, молодые люди! Я видел, вы пришли с Владимиром Семёновичем. Однако позволю поинтересоваться, имеете ли вы какое-то отношение к писательской среде? Проще говоря, является ли хотя бы один из вас членом Союза писателей СССР?

— Хм, у меня есть удостоверение члена Союза композиторов, — постарался я произнести как можно более уверенно, доставая из кармана корочки и раскрывая их перед глазами Бродского.

Тот внимательно вгляделся в написанное, чуть сдвинув кончиками пальцев очки вперёд.

— И как это вы в столь юном возрасте успели стать обладателем сего удостоверения?

— Арсений песни пишет, причём и слова тоже, — вылезла Рита. — И его песни и по радио крутят, и по телевидению.

— Да? — поднял брови администратор. — Какие же именно? Может, я тоже их слышал?

— Конечно слышали, — не унималась моя спутница. — Например, ту, что сейчас пытаются петь хором вон те не совсем трезвые товарищи.

Тут Рита оказалась права, подвыпившая компания за дальним столиком вполголоса и нестройно тянула:

Выйду ночью в поле с конём

Ночкой тёмной тихо пойдём

Мы пойдём с конём по полю вдвоём

Мы пойдём с конём по полю вдвоём…

— Хм, и вы меня, девушка, уверяете, что автор этой вещи не кто иной, как ваш спутник?

— Да, автор — мой жених! И не только этой. Смотрели позавчера концерт к 8 марта? Там Анна Герман исполнила тоже его песню «Я не могу иначе». А Ободзинский исполняет «Единственная моя». И «Букет» — тоже песня Арсения. И «Матушка Земля»…

— Стоп-стоп! Ободзинский, говорите? Он у нас в «Каминном зале» сейчас с друзьями сидит, куда Высоцкий с Тумановым пошли. Вот у него и спрошу. А вы пока посидите… Пока, — многозначительно добавил он.

И ушёл туда же, где скрылись бард с золотодобытчиком.

— А точно Ободзинский твою песню поёт? — негромко поинтересовалась напрягшаяся Рита.

— А вот сейчас и узнаем, — хмыкнул я.

Бродский появился через пару минут в сопровождении… Ободзинского. Тот улыбался во весь рот, на ходу расставив руки, словно собираясь меня обнять. Собственно, и обнял, да ещё и трижды поцеловал, хорошо хоть не по-брежневски.

— Что же вы, Аркадий Семёнович! — повернулся он к слегка сконфузившемуся администратору. — Таких людей нужно знать в лицо. Да благодаря этой песне тираж моей последней пластинки допечатывали и, по слухам, третий уже собираются печатать. Какими судьбами в Москве?

— Так живу теперь здесь и работаю. Преподаю на кафедре госпитальной терапии при мединституте. Кстати, возьмите визитку, вдруг пригодится. И вы возьмите, — сунул я визитку Бродскому. — Мало ли, вдруг у вас или ваших близких случатся какие-то проблемы со здоровьем, где официальная медицина окажется бессильна.

— Берите, Аркадий Семёнович, не пожалеете, — поддакнул Ободзинский. — Арсений не только песни сочиняет, он же ещё и врач от бога! Меня на ноги, можно сказать, поставил, когда на гастролях в Перми… тьфу, в Пензе скрутило. Собирались уже концерт отменять, а он пришёл и — раз, раз — и вот я уже как новенький. Так что, Аркадий Семёнович, такими знакомствами не пренебрегают… Ладно, побегу, а то товарищи там сейчас без меня всё выпьют.

Надо ли говорить, что после этого нас с Ритой обслуживали по высшему классу. Вскоре на нашем столе поочерёдно появились столичный салат с телячьим языком, палтус с соте из белых грибов, котлеты из лосятины с пюре из сельдерея и брусничным соусом, томлёная лопатка козлёнка… Из спиртного выбрали уже апробированное в «Арагви» красное вино «Киндзмараули», плюс минеральная вода «Боржоми».

Мы никуда не торопились, наслаждаясь обществом друг друга. Единственное, что создавало неудобство — гомон за соседними столиками, и особенно за тем, где периодически пытались что-то петь, включая моего «Коня». А ещё табачный дым, почему-то не сильно тянущийся в сторону забранного мелкой решёткой вентиляционного отверстия под потолком.

— Да я тебе говорю, что твой Пастернак, сука, с Евтушенко рядом не стоял! Женя Евтушенко — вот где дар божий!

Мы невольно обернулись в сторону того самого столика, за которым ещё недавно голосили песню про коня. Похоже, там зашёл нешуточный спор о поэзии.

— Евтушенко — вот кто оставит за собой немеркнущий след в отечественной поэзии! — заявлял один из литераторов. — Да что там в отечественной… В мировой!

— А ни хера, — возражал ему второй, водя перед носом оппонента указательным пальцем. — Твой Евтушенко — конъюнктурщик. Поочерёдно прославлял Ленина, Сталина, Хрущева, теперь Брежнева… Умеет лизнуть. Флюгер! Пастернак до такого никогда не опускался.

— Да его «Доктором Живаго» подтереться, — не унимался первый. — Кто Борьке дал право учить других? Даже Набоков назвал Живаго «лирическим доктором с лубочно-мистическими позывами, мещанскими оборотами речи».

— Да ты, падла… Да как ты смеешь так говорить о Пастернаке⁈

На спорящих помимо нас стали обращать внимание и другие посетители «Пёстрого зала». Один из собутыльников прикрикнул на них:

— Володя, Витя, прекращайте. Хорош уже сраться из-за какой-то херни! Тоже мне, нашли о чём спорить. И Евтушенко, и Пастернак — оба мудаки…

— Чего-о-о? Ты Женьку Евтушенко мудаком назвал⁈ Ах ты сука!

В общем, на потеху всем спор за соседним столиком закончился банальной потасовкой. Причём больше всего досталось пытавшемуся утихомирить своих товарищей по перу. Ему прилетело об обоих собутыльников. Впрочем, драка длилась не так уж и долго, как оказалось, при ресторане имеется свой охранник, который за пару минут вытолкал драчунов на улицу, а вернулся с деньгами, которые те должны были заплатить по счетам, отдав их официанту.

Следующим интересным событием стало появление Никиты Михалкова в компании Александра Адабашьяна. Эта парочка составила замечательный тандем в фильме «Собака Баскервилей». Вернее, ещё составит. Правда, они прошествовали мимо, наверное, тоже в какой-нибудь «Каминный зал».

— Молодые люди, не хотел вам мешать, но… Вы не будете против, если я присяду за ваш столик? А то все другие уже заняты.

Я окинул взглядом стоящего рядом мужчину в очках лет сорока с небольшим. Переглянулся с Ритой. Та пожала плечами, мол, сам решай. Конечно, хотелось этому литератору или кто он там отказать, чтобы не мешал нам с невестой наслаждаться обществом друг друга, но, в конце концов, столик рассчитан на четверых, и человек имеет полное право занять один из двух свободных стульев.

— Садитесь, конечно, — улыбнулся я.

— Вот спасибо! — улыбнулся он в ответ и сразу же представился. — Павлов, Сергей Иванович, писатель-фантаст.

— Павлов? — переспросил я. — Не тот ли самый, что написал «По чёрному следу»?

Я тут же прикусил язык, поскольку написать первый роман из цикла «Лунная радуга» Павлов мог написать и позже. Читал-то я его уже, помнится, в 80-х, году в 85-м и вторую книгу цикла достал, называлась она «Мягкие зеркала». Однако мои опасения оказались напрасными.

— Читали? — буквально расцвёл писатель. — А книга вышла только в прошлом году, не везде её, к сожалению, можно достать.

Я знал, что вторая книга появится через несколько лет, пока же, видимо, писатель взял паузу. Но ради приличия всё же спросил:

— А сейчас, Сергей Иванович, над чем работаете?

— Сейчас?

Он задумался, на какое-то время оторвавшись от изучения принесённого официантом меню. Сам же официант терпеливо ждал, когда клиент сделает выбор.

— Вы знаете, ни над чем?

— А что так? Муза не посещает?

— Муза, быть может, и посетила бы, главная загвоздка — найти интересный сюжет. Про космос писать как-то надоело. Вот и нахожусь в творческом, так сказать, поиске. А пока между делом в Москву на пару дней прилетел, на конференцию писателей-фантастов. Мог бы и в гостинице поужинать, но захотелось навестить это местечко, оно для меня своего рода талисман… Давайте жюльен, бифштекс с овощным гарниром, кофе и булочку с маком. И вот ещё что… Выпьете со мной за знакомство? — обратился он к нам.

— Если чисто символически…

— Давайте ещё графинчик коньяку.

Официант исчез, а я подумал, не предложить ли этому действительно талантливому писателю тему, которая в мое время стала ну очень популярной… Сам я вряд ли когда -нибудь займусь писательской деятельностью, тут всё-таки особый талант нужен, а плюс ещё и усидчивость. А у меня ни того нет, как я думаю, ни другого.

— Скажите, а вот тема попаданцев вам интересна? — спросил я.

— Попаданцев? — удивлённо посмотрел он на меня сквозь линзы очков. — Это кто ж такие?

— А вы ведь по-любому читали «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена, верно?

— Ещё бы, это же классика… Классика беллетристики, — уточнил Павлов. — Так вы что же, предлагаете нашего современника из СССР в средние века отправить?

— А почему бы и нет?

— Не пропустят, боюсь, — вздохнул Сергей Иванович. — Тут надо ещё и об идеологии не забывать. А устраивать революцию в средние века… Это уж совсем за гранью разумного получится.

— Хорошо, тут я с вами, пожалуй, соглашусь. А как вам вот такая идея… Наши современники, комсомольцы, студенты какого-нибудь московского вуза, едут отдыхать, ну, допустим, в Белоруссию. Там у одного из них родня живёт. Места отличные, природа и всё такое. И вот идут они купаться на какое-то озеро или случайно на него в лесу натыкаются. Решают окунуться, жарко же… В общем, резвятся в воде, ныряют и… В какой-то момент выныривают в 1941 году.

В общем, выдал я ему в сжатом виде, пока он готовился приступить к поеданию жюльена, сюжет фильма «Мы из будущего». Причём, как только я начал рассказывать, Павлов меня остановил:

— Подождите, Арсений…

Отодвинув в сторону приборы и пустую тарелку, он достал из кармана пиджака блокнот и ручку.

— Всё время с собой ношу, вдруг какая-то мысль в голову придёт, — пояснил он. Подошёл официант с подносом в руке, начал расставлять тарелки с едой, коньячный графинчик. Павлов по такому поводу предложил немедленно выпить за знакомство. Рита, правда, чуть пригубила, мы же с писателем хлопнули по рюмашке. Это, наверное, только в СССР так принято — пить коньяк из рюмок. Ну да всё это формальности, видимость, важнее то, что в рюмке. А коньяк, кстати, оказался весьма неплохим.

После этого я продолжил говорить, а писатель очень быстро стал за мной записывать.

— Не удивляйтесь, — улыбнулся он, не отрываясь от работы, — стенографию пришлось в свое время освоить.

Время от времени он отрывался от записей, слушая меня с чуть ли не раскрытым ртом, после чего, спохватываясь, снова начинал быстро строчить в блокноте. Да и Рита только накрашенными ресницами хлопала, переваривая услышанное.

— Думаю такой вот сюжет пройдет на ура, — заключил я свой рассказ. — С идеологической точки зрения подкопаться будет не к чему. Напротив, наши современники-комсомольцы, пусть они даже на первых порах выглядят как откровенные разгильдяи, оказываются достойными памяти дедов, которые отстояли нашу независимость. Кстати, в следующем году как раз тридцати пятилетие Победы будет отмечаться. Так что, если вы к тому времени напишите книгу, она будет очень, как говорил один известный человек, своевременной.

Вообще-то это Ленин сказал про роман Горького «Мать», но я решил обойтись без уточнения.

— Отличная идея! — чуть ли не подпрыгнул на своём стуле Павлов. — Всенепременно возьмусь за роман, а вы… Я же до сих пор не знаю, как вас зовут! Арсений и Маргарита? Прекрасные, редкие имена…Так вот, Арсений, через пару месяцев, а то и раньше, у меня будет готов черновик, и я вам пришлю его на читку. Диктуйте ваш адрес, телефон — всё, что есть.

— Записывайте, — я продиктовал свои адрес и телефон, а заодно и фамилию указал. — И на всякий случай запишите координаты моей невесты. Мы планируем с ней после свадьбы — а она планируется на конец июня — перебраться в новое жилище, так что к моменту, как черновик будет готов, меня может по этому адресу уже не оказаться.

Я снова продиктовал, Павлов записал и спрятал блокнот с ручкой обратно во внутренний карман пиджака.

— И учтите, Арсений, вы на обложке будете указаны как соавтор… Даже и не спорьте. И половина гонорара ваша по праву. Уверен, такая книга обязательно будет напечатана. И первым делом отнесу её Полевому — главному редактору журнала «Юность». А потом уже к юбилею Победы, надеюсь, роман выйдет отдельным изданием. Ох, как же это я удачно зашёл!

— Вы знаете, Сергей Иванович, но мне кажется, эта тема — тема попаданцев — вообще весьма перспективная. Так сказать, не паханное поле, особенно в СССР. Тут можно ох как развернуться! Вот, к примеру, Первая мировая война… Согласитесь, что о ней в общем-то особо не пишут.

— Ну, война империалистическая, поэтому, наверное, идеологически неправильная.

— Согласен. Но ведь там же так же воевали наши русские люди, боролись за свободу своей страны…

— И за кошельки буржуев, — хмыкнул Павлов.

— Не без этого, выбора-то у них не имелось. Хотя у меня относительно Первой мировой вот тоже сюжет неплохой есть.

— Ну-ка, ну-ка…

— Вот представьте, наш современник, отличный хирург служит в Средней Азии в пограничных войсках, и случайно погибает от пули бандитов, которые пытались перейти границу…

Да простит меня талантливейший писатель Анатолий Федорович Дроздов, но тему «Зауряд-врача» я выдал чуть ли не в полном объеме. Как помнил, конечно.

Павлов так же все быстро записал, при этом совершенно не обращая внимания на окончательно остывшую еду. Когда я закончил, он промокнул салфеткой вспотевший лоб.

— Вы знаете, Арсений, если, как вы говорите, это альтернативная история… Хм, тут надо будет подумать, как все подать.

— Так время ещё есть. Главное — успеть опубликовать книгу к юбилею Победы.

В этот момент к нашему столику подошёл Высоцкий.

— Извиняюсь, что мешаю вашему общению, — с улыбкой сказал он и посмотрел на Павлова, который, без сомнения, узнал артиста. — Владимир.

Писатель с пиететом пожал протянутую руку, явно испытывая что-то вроде небольшого культурного шока. А Высоцкий снова повернулся ко мне.

— Арсений, хорошо, что вы с невестой ещё здесь. Когда, напомни, у вас свадьба? 30-го? В 10 утра… Я вот тебе записал свой адрес и телефон домашний, — он протянул мне листочек, вырванный, похоже, из такого же блокнотика, в который записывал мой рассказ Павлов. — Я ведь могу и закрутиться, забыть, а ты мне от правь приглашение почтой — тогда точно не забуду.

— Хорошо, обязательно отправлю… Отправим, — поправился я. — На вас и Марину.

— Но это, опять же, если я буду в Москве, а не в европах, куда меня жена летом на месячишко хочет увезти… Ох!

Он неожиданно схватился за сердце и медленно присел на остававшийся единственным свободным стул.

— Что случилось? — тут же спросил я. — Сердце?

— Да-а, — поморщится досадливо Владимир Семёнович, — прихватывает иногда, потом отпускает.

— С сердцем шутки плохи, — покачал я головой. — Давно обследовались?

— Месяца три назад. Стенокардию нашли, предлагали подлечиться, да куда там с моим графиком… Фух, кажется, полегчало. Ладно, пойду, там у нас компания подобралась, Никита Михалков с Адабашьяном подошли, новый их фильм обсуждаем, который сейчас в производстве находится, там Табаков Обломова играет.

— «Несколько дней из жизни Обломова»? — не удержался я.

— А, может быть, что-то такое про название Никита говорил. А ты-то откуда знаешь?

— Да-а, так, слышал где-то краем уха.

Высоцкий ушёл, а мы с Ритой наконец добрались до десерта, и ещё минут десять спустя оставили Павлова в одиночестве доедать свой ужин, на прощание пообещав друг другу продолжать сотрудничество. Сергей Иванович видел в этом большие перспективы, и тут я был с ним полностью согласен.

Кто бы мог подумать, что мы снова увидимся с Высоцким всего через два дня… Причём в нашей больнице и в нашем отделении, куда он попал в качестве пациента. Выяснилось, что Владимир Семенович в ночь почувствовал недомогание. Если бы с ним рядом была Марина, наверное, немедленно вызвала бы «скорую». Но актёр решил потерпеть, и только утром пригласил участкового врача. Та появилась на удивление оперативно, возможно, узнав, кто её дожидается, определила у занемогшего приступ стенокардии и предложила немедленную госпитализацию. Вот по направлению участкового врача Высоцкого почему-то в нашу ничем не выделявшуюся больницу и отправили.

Я сам с утра мотанулся в институт, посетил совещание на кафедре, и только когда ближе к обеду заявился в отделение, узнал о знаменитом пациенте. Положили артиста в палату на двоих, что находилась справа от сестринского поста. Таких палат было две. Одна уже была заселена, а вторая пустовала, так что Высоцкого в неё и определили. И не факт, что у него появится сосед, всё-таки знаменитость. Тем более в других палатах свободные места имелись в достатке — только в пятницу три места в мужских палатах освободились. Один пациент, к сожалению, скончался, ну там и возраст был — 91 год, я бы просто физически, наверное, не смог восстановить его сердечно-сосудистую, настолько всё было изношено. Честно говоря, и сам больной не горел желанием жить. После смерти жены в последние двадцать лет жил бобылём. Единственная дочь была репрессирована за связь с «врагом народа» и сгинула в лагерях, так и не оставив наследников. Фёдор Иванович отказался от иглоукалывания, мол, всё равно что мёртвому припарка. Меня уже супруга моя Танюша на том свете заждалась, да и дочка Ксения тоже. Такая вот грустная история.

Вести Высоцкого, как мне сообщили в ординаторской коллеги, взялся сам завотделением. Не иначе Гольдштейн рассчитывает в театре на Таганке блат заиметь, чтобы получать билеты без многочасовых стояний в кассы. Хотя, может, я грешу на Якова Михайловича, и он взялся за Высоцкого чисто по зову сердца.

Конечно же, и я не замедлил наведаться в палату актёра. Естественно, с разрешения Гольдштейна, которому я предварительно сообщил, что пару раз сталкивался с Высоцким и мы, пусть и не близко, но знакомы.

Высоцкий как раз лежал под капельницей, когда я после короткого стука в дверь вошёл в его палату. На нём была обычная майка-алкоголичка, зато из-под слегка скомканного одеяла выглядывали адидасовские штаны с характерными лампасами, из которых, в свою очередь, торчали ступни в серых носках. Лицо барда украшала небольшая щетина, а в правой руке (левая с иглой от капельницы в вене лежала вдоль тела) он держал журнал «Огонёк».

При моём появлении бард удивлённо вскинул брови.

— Арсений?

— День добрый, Владимир Семёнович! — улыбнулся я. — Я самый. Даже и не знаю, радоваться или огорчаться, что вы угодили в моё отделение.

— Да уж, тебя-то я видеть, конечно, рад, но лучше бы при других обстоятельствах.

— Как говорится, всё, что ни делается — к лучшему. Раз вы оказались у нас, то мы за вас как следует возьмёмся. А я могу от себя предложить, как вам получше станет, поучаствовать в сеансах иглоукалывания. Можно улучшить как общее состояние организма, так и его отдельных органов. Я их провожу официально, у меня тут даже свой кабинет, заодно и материал для кандидатской набираю.

— И что, помогает?

— Ещё как! Что, рискнёте? Хотя риска никакого и нет, может быть только лучше.

— Ну если риска нет, — кривовато улыбнулся пациент, — то можно попробовать. Хотя я мог попробовать ещё в прошлом году, когда мы с Мариной были на Гавайях. Но там помимо игл ещё и какие-то шаманские обряды предлагали, но мы решили не рисковать.

— Ладно, отдыхайте, вам сейчас нужен покой, а как станет получше — у меня к вам будет серьёзный разговор.

— Ишь ты, серьёзный? Заинтриговал, — без улыбки, но со смешинкой в глазах ответил бард. — Теперь буду лежать и мучиться, что же ты такого хочешь мне сказать.

— Не мучайтесь, это будет предложение, от которого вы не сможете отказаться, — хмыкнул я. — А выбор будет за вами. Всё, отдыхайте!

В среду тщательно выбритый, в синем трико, Высоцкий уже прогуливался по отделению, скучая от вынужденного безделья, что всячески противоречило его бурной натуре. А я ближе к вечеру наконец затащил его (естественно, с санкции Гольдштейна) в свою берлогу на иглоукалывание.

— Ты это, Арсений, не называй меня по отчеству, а то я так себя каким-то старым дядькой чувствую, — попросил Высоцкий, пока я вкручивал в его кожу иглы. — И можно на «ты». Договорились?

— Хорошо, Владимир… эээ… Просто Владимир, — хмыкнул я. — Но на «ты» не могу, это противоречит этике отношений врача и пациента. Разве что за стенами больницы… Ну и здесь, батенька, буду и дальше выкать.

Само собой, по ходу дела воздействовал ещё и ДАРом, естественно, предупредив Высоцкого, что, как и в случае с травмированным пальцем, применю энергетическое воздействие по восточной методике.

В общем, как следует подлатал сердечно-сосудистую систему Владимира Семёновича. Мысленно я его всё же называл по имени и отчеству, не мог заставить себя думать о нём как о просто Володе. Пошлостью. Каким-то необоснованным панибраством. Что ли, попахивало.

Как бы там ни было, по ходу дела я вымотался изрядно, давно не испытывая таких нагрузок. С тех пор, как здесь же спасал от смерти схватившего инфаркт пациента. Главное, что Высоцкий сразу же ощутил эффект. Я ещё иглы с него снять не успел, а он уже заявил, что чувствует себя значительно лучше, так, как не чувствовал себя уже лет двадцать.

— А вот ты чего-то поплохел, — заметил он, когда перестал напоминать ёжика. — Прям в полуобморочном состоянии.

Я вяло отмахнулся.

— Расход энергии не проходит бесследно. Поможет хорошее питание и сон. Сегодня как домой приеду — сразу на боковую.

— И всё это ради меня? Ну ты, Арсений… Человечище! Я тебе песню посвящу. Ты же не против?

— Только без фамилий, — рассмеялся я, хотя от усталости хотелось больше плакать.

— Ладно, но имя будет фигурировать, — с улыбкой пригрозил артист. — А о чем, кстати, ты хотел со мной поговорить? Помнишь, обещал предложение, от которого я не смогу отказаться…

— На самом деле сможете, но, может, и решитесь. Только к этому предложению последует своего рода предыстория, а я сейчас чувствую себя не очень, чтобы вести долгие беседы. Мне нужно прийти в себя. Надеюсь, завтра я буду в состоянии.

Нужно ли говорить, что в палату Высоцкий вернулся окрылённым, сделал комплимент дежурной медсестре и подарил ей очередную шоколадку. Шоколадками и прочими фруктами его буквально завалили многочисленные друзья, коллеги по театру, ну и родители актёра — Семён Владимирович и Нина Максимовна.

Захаживал и администратор «Таганки» Валерий Янклович, который, насколько я помнил из позже прочитанного в интернете, последние 12 лет жизни Высоцкого являлся фактически его концертным директором. И ещё… доставал Высоцкому наркотики. Я видел Янкловича пока только мельком.

А на следующий день я, как и обещал, после очередной, по большому счёту уже ненужной капельницы, решил с Высоцким поговорить. Мы решили прогуляться по больничному двору, благо наконец-то потеплело аж до плюс 18. Правда, через пару дней метеорологи снова обещали похолодание, но сегодня можно было порадоваться настоящей весенней погоде. Разве что пятна грязного снега на газонах немного портили весеннюю пастораль.

По такому случаю бард/актер/поэт и вообще живая легенда полностью облачился в свой адидасовский костюм, на ноги надев также адидасовские кроссовки. Хотел надеть солнцезащитные очки, но я его отговорил. Мол, и так вся больница знает, что у нас в отделении лежит сам Высоцкий, и даже в очках у него лицо узнаваемое.

Мы сели на лавочку, Владимир Семёнович тут же раскинул руки в стороны, вытянул ноги и запрокинул голову, с довольным видом жмурясь, словно кот, объевшийся сметаны.

— Эх, закурить бы ещё…

— Не стоит, капля никотина убивает лошадь, — возразил я. — Хотя, как подсчитали ученые, в среднем на стандартную лошадь понадобится почти 5 капель, а в одной сигарете от 0,3 до 6 мг никотина… Ну да бог с ним, с никотином. Теперь поговорим о том предложении. Насколько я знаю — будем откровенны — вы употребляете не только спиртное зачастую в неконтролируемых количествах, но и перешли ко всему прочему на наркотики, которые вам достаёт Янклович через знакомого врача со «скорой».

Он рывком выпрямился, развернулся ко мне, окатив каким-то немного сумасшедшим и взбешённым взглядом, от которого мне стало слегка не по себе.

— Кто? От кого узнал про наркотики? Янклович проболтался?

— Не от него, — мотнул я головой. — Да и неважно, от кого, я же не собираюсь трезвонить об этом на каждом углу. Однако факт остаётся фактом, я знаю, что даже вшитая в вену «экспераль» не помогла. Потому и решил сделать вам предложение. Готовы выслушать?

Собеседник ещё некоторое время смотрел на меня, уже более спокойно, потом кивнул:

— Ладно, делай своё предложение, а я послушаю.

— Начну, как и обещал, с предыстории. Почти три года назад после медицинского института по распределению я был направлен в районную больницу своей родной пензенской области, а уже оттуда по воле случая на несколько месяцев оказался прикомандирован к врачебной амбулатории села Куракино того же района. Уже тогда я обладал способностью исцелять…

— Это уже тогда тебя тот самый учитель обучил, про которого ты говорил?

— Хм, ну, можно и так сказать, — дёрнул я краешком рта. — Вы слушайте и не перебивайте, а то я смысли собьюсь.

Дальше я рассказал, что в том селе жил один запойный пьянчуга. И как-то он с дружками-собутыльниками посетил мою лекцию о здоровом образе жизни в местном Доме культуры. И как, поддавшись на слабо, поднялся на сцену, чтобы испытать на себе силу моего гипнотического воздействия, коему меня обучил мой учитель, научившийся этому же всё у того же китайца. Но это не просто гипноз, а перестройка нейронных связей головного мозга, после которой человека будет мутить даже от запаха алкоголя. И это на всю оставшуюся жизнь.

— Как итог — мой сельский пациент, перейдя в стан трезвенников и растеряв прежних дружков, сильно загрустил, — подошёл я к финалу. — До такой степени, что не выдержал и… повесился.

— Ничего себе, — выдохнул Владимир Семёнович.

— А уж для меня это было каким ударом, — вздохнул я, и мгновение спустя твёрдо посмотрел в глаза Высоцкому. — Так вот, к чему я это рассказал… Я могу вас избавить и от алкогольной, и от наркотической зависимости, и всего за один сеанс. Могу и от тяги к никотину, но лишать вас последней радости… Если это, конечно, можно назвать радостью, — хмыкнул я. — Но соглашаться или нет — решайте сами. Готовы ли вы отказаться от пьяных посиделок и, возможно, потерять кого-то из своих прежних друзей? Готовы ли найти себе более интересные и здоровые занятия? Сплав по реке, подъём на ваши любимые снежные вершины, путешествия по миру, в конце концов, благо с Мариной вы можете бывать где угодно… Что скажете?

Я взял паузу, Высоцкий тоже молчал, глядя на парочку пожилых больных, неторопливо прогуливавшихся на соседней алее. После чего медленно произнёс:

— По идее я, не раздумывая, должен согласиться. Да и Марина наверняка поддержала бы твоё предложение. Но… Не знаю. Не знаю, чёрт возьми! Это же образ мой жизни, к которому я привык. Это всё равно, как кого-то предать…

— Предать водку и наркотики? На мой взгляд, небольшая потеря. А скорее — даже приобретение. Приобретение здоровья для себя и счастья для своих близких. Жизнь даётся человеку одна, и тот, кто её нам даёт, хочет, чтобы мы прожили её достойно. Я вас не тороплю, можете думать сколько угодно, главное — чтобы не стало поздно. Я вернул вашему организму здоровье ценой частичной потери собственного, ещё несколько дней буду восстанавливаться, и хотелось бы, что это было не напрасно. Вы ещё посидите, понаслаждайтесь погодой, а мне пора к моим больным.

Я улыбнулся Высоцкому, поднялся и направился в сторону корпуса, в котором располагалось кардиологическое отделение. И услышал в спину:

— Арсений!

Я обернулся. Высоцкий стоял и смотрел на меня, чуть набычившись, но в глазах его светилась решимость.

— Я согласен. Только не отбивай тягу к курению. А то и впрямь последней радости меня лишишь.

[1] Бывший особняк купца А. В. Рериха, построенного по проекту архитектора Сергея Воскресенского.

[2] Прозвище швейцара ресторана ЦДЛ за его маленький рост и строгий нрав.

[3] Вадим Туманов скончался 10 июля 2024 года в возрасте 96 лет.

Глава 2

С Высоцким мы договорились, что сеанс я проведу после его выписки, у меня или у него дома, там будет видно. Не хотелось лишний раз светить барда в больнице, и так вокруг него уже создался нездоровый ажиотаж, любопытные со всех отделений так и норовили проникнуть в кардиологию. А выписали его, офигевая от резко улучшившегося самочувствия Высоцкого, который только что на руках не ходил, сразу перед майскими праздниками, напоследок сделав ещё несколько анализов.

Ну а мы 1-го мая с утра пораньше рванули в Купавну. Андрея встретили возле нашего дома, а Наталью решили забрать уже по дороге в районе Лефортово возле Калининского рынка. Сергей Михайлович с супругой и тёщей уехали в Купавну ещё накануне, чтобы к нашему приезду и дом протопить, и вообще подготовиться. А 2-го после обеда вернёмся в Москву в полном составе. Генеральская чета и бабушка опять поедут на ведомственной «Волге», ну и мы вчетвером на моей «ласточке».

Наталья села на заднее сиденье с Ритой, а Андрей, выполняя функцию штурмана, остался на переднем рядом со мной.

— Ой, ребята, ну у вас и аромат в машине, — сказала Наталья. — У меня аж слюнки текут!

Надо сказать, что накануне я посетил Центральный рынок на предмет закупки шашлыка. Благо мясники мне в этом активно помогали. Ещё бы! Восемь кило отборной баранины (этот вопрос мы с генералом обговорили заранее), плюс лук, плюс специи… Что-то около сорока рублей мне всё это обошлось. Пока мне готовили шашлык, пробежался по овощным рядам, прикупив овощей и зелени. Кто и что покупает, мы накануне обсудили с генералом. На нас с Ритой мясо и овощи, они берут колбасу, сыр и всё для нарезки, бабушка печет пироги, Наталья готовит салаты, а Андрей закупается спиртным. Так что запах замаринованного мяса из багажника доносился действительно умопомрачительный.

По причине занятости багажника две гитары — моя и Натальи — обосновались на заднем сиденье в компании девушек. Невеста Андрея, если верить его словам, прекрасно пела и себе же аккомпанировала. А ещё она заканчивает государственный институт циркового и эстрадного искусства. То самое, где когда-то училась её тёзка Варлей. Кстати, было у Натальи с известной артисткой некое сходство. А больше всего мне нравились ямочки на её щёчках, когда она улыбалась.

Дорога до дачи показалась недолгой, но утомительной. До МКАДа долетели быстро, а потом от светофора к светофору тыркались в Балашихе. Порой приходилось ехать по обочине, и отнюдь не потому, что так хотели объехать пробки, а из-за ям и колдобин на дорожном покрытии.

— Тут каждую весну тут такое, — вздохнул Андрей, — кошмар какой-то.

Наконец Балашиха осталась позади.

— Ой, ребята, как я вам завидую, — сказала Наталья. — Вы такие счастливые…

— Кому? — не понял я.

— Да вам с Марго. Скоро свадьба у вас…

— Ну а вам с Андреем кто мешает? — спросил я, не отводя взгляда от дороги.

Повисла недолгая пауза, и Наталья с грустью в голосе произнесла:

— Да не всё так просто. Не гожусь я, наверное, для семейной жизни. Не хочется Андрею жизнь портить.

— Однако, — я на пару секунд повернулся к своему штурману. — Андрей, и чем тебе Наталья собирается жизнь портить?

— Да там чего-то по женской линии, — неохотно пробурчал он, глядя куда-то в район бардачка.

— Наташ, а что за проблемы? — я выловил её взгляд в отражении салонного зеркала. — Давай рассказывай. Тут все свои, и тем более целых два доктора.

— Вообще-то скорее полтора, — поправила Рита.

— Не влияет. Как говорят у Андрея на службе, давай колись, за чистосердечное меньше дадут.

Снова пауза, на этот раз дольше прежней.

— Тут такое, — вздохнула циркачка. — В общем, полтора года назад случился у меня аппендицит, «скорая» приехала с опозданием. поздно приехала. Как итоге — перитонит со всеми вытекающими.

— Ну, про «вытекающие» можешь не рассказывать, мне лично всё понятно. Вылечим. Вот на дачу приедем и, пока Андрей будет мартен растапливать…

— Мартен?

— Это я так мангал я так называю. Короче говоря, пока он будет заниматься мангалом, мы с тобой на полчасика уединимся и решим все твои проблемы с «вытекающими последствиями».

— Арсений, ты серьезно?

— Наташ, — улыбнулась Рита, накрывая своей ладонью ладонь подруги. — Если Арсений сказал, что решит, значит — решит.

— Это да, рука у него лёгкая, — веско добавил Андрей. — Кстати, Сень, а это кем же ты мне будешь приходиться, когда вы с Риткой свадьбу сыграете?

— Шурином, если ничего не путаю, — быстро порывшись в памяти, через пару секунд ответил я. — Как там у Высоцкого… «А тот похож, нет правда Вань, на шурина, такая ж пьянь… Послушай, Зин, не трогай шурина, какая есть, а всё ж родня…» В общем, запоминай родственные связи, может, когда и пригодится.

Проехали поселок Зелёный и через несколько километров свернули направо, на неширокую дорогу, оказавшуюся в довольно приличном состоянии. Минут пятнадцать спустя подъехали к воротам дачного кооператива.

— Вот и наши Генеральские дачи, — сказал Андрей

— Генеральские?

— Это их так местные называют, — пояснил он. — Тут помимо отца ещё два отставных генерала обитают. Армейцы, герои Великой Отечественной. Один отдыхать на всё лето приезжает, а второй, как овдовел, нашёл себя в садоводстве и огородничестве, у него там чего только не растёт.

Дорога в посёлке шла параллельно озеру, которое находилось метрах в ста и отделялось берёзовой аллеей и приличным забором. Хорошо, что не сплошным, поэтому можно было лицезреть озеро достаточно приличных размеров.

— А это наша Бисерка. Ну в том смысле, что Бисерово озеро, — поправился Андрей.

— Красивое, — кивнул я. — Ещё, смотрю, на льду рыбачки́ сидят.

— Здесь любителей хватает. Летом карась знатный. А в зиму да весну всё больше окунь да плотва… Так что народ с удочками сидит в любое время года.

Ещё минут через пять мы подъехали к участку.

— Вроде добрались. Ты посигналь, пусть ворота открывают, — сказал Андрей.

За забором в глубине угадывался двухэтажный дом приличных размеров, из трубы на крыше валил дым. Кстати, у соседей, как я отметил про себя, дома тоже были неплохие, хотя генеральский на их фоне всё равно выделялся. Ну так генерал же!

Я коротко посигналил, и почти тут же на крыльце появился сам генерал, который и открыл нам ворота. Рукой показал, где парковаться. Ну что сказать… Хорошо живут советские генералы. Участок соток пятнадцать, дом где-то на первый взгляд площадью не меньше двухсот квадратов, хозяйственные постройки и, если не ошибаюсь, даже банька небольшая имеется. На участке росли яблони, какие-то кусты, похожие на смородиновые, несколько грядок и стоял ещё каркас под теплицу. Плёнку, похоже, натянут ближе к лету. Колодец, опять же, имелся, а на улице я заметил ещё и колонку.

На крыльце появилась и улыбающаяся Ольга Леонидовна, помахала нам рукой. Будущая тёща была в тапочках, и бежать к нам даже по усыпанной гравием дорожке ей было не совсем с руки. Так и ждала, улыбаясь, на крыльце, пока мы подтянемся.

— Ну, милости просим! — пожал генерал мне руку. — Как добрались?

— Нормально, Сергей Михайлович… Как у вас тут красиво!

— Это ты ещё летом тут не был… Так, давайте разгружаться, а потом я тебе, Арсений, экскурсию устрою. В доме пока прохладно, через час только протопится.

Дача мне понравилась. Крепкая, основательная, с большой застеклённой верандой, на которой стояли покрытый клеёнкой с изображениями фруктов стол, стулья, шкаф с посудой, холодильник «Бирюса», газовая плита и рукомойник. А из стоявшего на столе радиоприёмника «Океан-209» звучала бодрая музыка.

Дверь внутрь была открыта, это, как пояснил Лебедев, чтобы тепло из дома и на веранду шло. Мы занесли вещи в дом. Внутри обстановка не сказать, что богатая, но на глаз приятная. Центр главной комнаты занимал круглый стол, у стены под репродукцией Айвазовского большой диван, причём с кожаной обивкой, и вполне прилично выглядевший, пусть местами глаз и цеплялся за потёртости, преимущественно на подлокотниках. А ещё тут имелась газогенераторная печка.

— Канадская, называется «Булерьян», — пояснил генерал, заметив мой заинтересованный взгляд. — Выпускать у себя там на Западе начали несколько лет назад, удалось достать в прошлом году через хороших знакомых. А вещь чудесная… Заложил дрова — и только регулируешь степень горения. Берёзовые дрова — одна закладка, в режиме газогенерации горят около 8 часов.

Дрова, как объяснил Михалыч (как-то мне его так удобнее было про себя называть), они покупают уже готовыми в местном лесхозе. Складируют возле сарая. А в сарае, если что — садовый инвентарь и всякие молотки с пилами и гвоздями.

Из зала вели две двери в небольшие комнаты. Одна — Сергея Михайловича с супругой, вторая — Евдокии Гавриловны. А на втором этаже находились ещё две комнаты, в одной из которых предстояло ночевать нам с Андреем, а в другой, соответственно, Наталье и Рите. Хотя, конечно, я бы с радостью поменял Андрюху на Риту. Но до свадьбы об этом и речи не могло идти. Кстати, все комнаты в доме были обиты вагонкой, что придавало им дополнительный уют.

Удобства располагались в отдельном хозблоке. Туалет типа выгребной ямы с опилками. Для душа имелось отдельное помещение, причём душ был дровяной. Бак находился на чердаке. Воду включают весной, когда пройдут заморозки, пока же вода из колодца. Ну а газ баллонный, сами баллоны заправляют на станции Купавна в трёх километрах от дачи.

Зубную щётку, тюбик «Поморина», небольшое махровое полотенце, бритву, подаренную Лебедевыми, и крем для бритья «Флорена» родом из ГДР я прихватил из дома. Всё это заняло место в тумбочке нашей с Андреем комнаты. Он свои гигиенические принадлежности сунул туда же.

Сергей Михайлович и Андрей отправились к мангалу, Ольга Леонидовна готовила нарезку, а мы с Натальей и Ритой уединились в комнате родителей на первом этаже. Я всех заранее предупредил, что займусь здоровьем девушки. Заметив в глазах Риты мелькнувшую искорку тревоги, предложил ей поглядеть на мою работу, и она с готовностью приняла предложение.

— Ну что, снимай кофту и ложись на спину, — сказал я Наталье, показывая взглядом на двуспальный раскладной диван, а сам на автомате сунул руку в карман, где хранилась миниатюрная иконка архангела Рафаила.

Рита присела на стул рядом, с интересом наблюдая за происходящим.

— Лифчик снимать не надо? — с тревогой в голосе спросила Наташа.

— Не надо, — улыбнулся я, — меня интересует только твой живот. Трусики тоже снимать нет необходимости.

Дальше для меня начался уже ставший рутинным процесс диагностики, во время которого выяснилось, что теми самыми осложнениями на фоне перитонита стала… закупорка спайками маточных труб.

Ну надо же, подумал я, точь-в-точь как у Евдокии. Что ж, тем проще, опыт уже имеется. И приступил уже к самому процессу исцеления. Закрыв глаза, я видел внутренним взором, как «паутинки», мерцая всеми цветами радуги, не спеша обволокли маточные трубы и принялись методично растворять спайки. Перед началом сеанса я засёк время, и по итогу вышло, что на всё про всё у меня ушло двадцать восемь минут.

— Всё, закончил, — выдохнул я, проводя ладонью по потному лбу. — Можешь одеваться.

— И что, у меня там теперь всё… всё нормально? — с ноткой недоверия в голосе спросила Наталья.

— Даже не сомневайся, — слабо улыбнулся я. — Можешь спокойно выходить замуж и рожать сколько влезет. Правда, правда. Я не шучу.

Она обхватила лицо ладонями, в глазах её заблестели слёзы. Как же мне это было знакомо…

— А ты сам как? — спросила Рита. — Много энергии потратил?

— Не вот уж, но достаточно, — уклончиво ответил я.

— Но вид у тебя всё равно уставший, как будто в одиночку грузовик с картошкой разгружал.

— По такому случаю я бы сейчас как следует перекусил. Пойдём, девчата, глянем, как там дела с шашлыком.

Над мясом колдовали оба Лебедевых, причём Андрей явно выполнял роль помощника. Генерал ещё когда обсуждали поездку, заявил, что готовить шашлык не доверит никому, потому что его учил этому после войны настоящий мастер этого дела Левон Кавтарадзе. Сына он, в свою очередь, научил, но, пока есть возможность, будет угощать друзей шашлыком собственноручного приготовлениям.

Когда я вышел на крыльцо, чтобы вдохнуть свежий воздух полной грудью, одуряющий запах тут же наполнил мой рот слюной. А двадцать минут спустя мы уже сидели всей компанией на веранде за столом, уставленным варёной картошечкой, солёными огурчиками, помидорами, перчиком, лечо, селёдка с лучком, ну и вишнёвая наливка, которую, по его словам, гнал лично Лебедев-старший.

Но королём пира был, конечно же, шашлык. Снятые с шампуров куски дымящейся баранины притягивали взгляд, а ноздри трепетали, втягивая божественный аромат жареного мяса.

— Первый тост за сегодняшний праздник, за Первое мая. С Днём международной солидарности трудящихся! — провозгласил Сергей Михайлович.

Мы дружно чокнулись… Ай, хороша наливочка! И тут же отправил в рот сочащийся соком кусок мяса. Даже макать в соус «Болгарский» его не стал. Едва целиком не проглотил, но всё же удержался, откусил сначала половину. М-м-м… Даже зажмурился от удовольствия.

— Сергей Михайлович, это божественно, — простонал я с набитым ртом.

Генерал довольно ухмыльнулся:

— Мастерство не пропьёшь, сынок. Ну что, по второй?

— Серёжа, не спеши, — одёрнула его супруга. — Успеется.

— И то правда, — легко согласился Лебедев-старший. — Ну-ка, подай мне блюдо с зеленью…

Я под наливочку рассказал пару анекдотов, а у Натальи в руках как-то незаметно оказалась гитара. А ведь и впрямь девушка очень неплохо играла и пела. Правда, репертуар всё больше каким-то бардовским был. Звучали вещи Окуджавы, Визбора, Галича, и даже из Высоцкого — «Песня о друге». А потом вдруг взяла и спела мою (так, во всяком случае, все считали) «Я не могу иначе». И хорошо-то как, не хуже, чем Герман. Вернее, в несколько другой манере, очень даже симпатичной.

— Хорошо поёшь, — высказалась жующая селёдочку Евдокия Гавриловна, когда Наталья наконец отложила гитару. — Душевно.

— Арсений, а ты нам что-нибудь исполнишь? — спросил Сергей Михайлович. — Может, чего-то новенькое сочинил?

— Не без этого, — скромно улыбнулся я. — Но у меня встречное предложение. Давайте мы с Натальей немного порепетируем и вечером устроим небольшой концерт.

— А что, идея хорошая, — подхватил идею Сергей Михайлович. — Вы как, народ?

Идея была горячо поддержана собравшимися. В этот момент нагрянули соседи.

— Привет честной компании! А вот и мы!

Мы — это двое мужчин и женщина. Одному лет под пятьдесят, его спутнице, державшейся рядом — примерно столько же. Второму было лет на десять побольше, практически старик, но ещё вполне крепко выглядевший. Он являлся обладателем пышных, седовато-желтых усов и лихо заломленной капитанской фуражки. Похоже, желтизна от курения, так как гость держал во рту трубку, пусть сейчас и не раскуренную.

— А вот и соседи пожаловали, — провозгласил Сергей Михайлович, вставая. — Причём как вовремя, к шашлыкам. Заходите, товарищи… Так, кто с ними незнаком — а именно для Арсения и Натальи — докладываю. Это — Иван Фёдорович Быков, парторг такой солидной организации, как «Совтрансавто». Это — его супруга Антонина Васильевна. А это, — он кивнул на усатого, — это капитан I ранга Андрей Тимофеевич Копейкин. Всю жизнь провёл в море, а в отставке решил заняться садоводством. Так что прошу любить и жаловать.

После чего и мы с Натальей были представлены соседям.

— Арсений у нас не только врач, но ещё и песни сочиняет, которые крутя по радио и телевидению, — добавил Сергей Михайлович.

— Это какие же? — немедленно поинтересовался парторг.

Лебедев перечислил несколько вещей, тем самым заставив гостей — во всяком случае Быковых — посмотреть на меня с большой толикой уважения. Ну а я стоял и краснел на фоне такой похвальбы.

Гости захватили с собой всякие маринады на стол, а помимо того парторг выставил бутылку настоящего французского коньяка, который, по его словам, ему подогнали водилы по случаю недавнего дня рождения. Как чувствовал, что пригодится. Каперанг принёс бутыль клюквенной настойки. Ну и Лебедевы на стол по второму кругу закусь выставили, ту же картошечку с селёдочкой — не одним мясом сыты.

— У нас тут для вас ещё шашлычок остался, — сказала генерал, выставляя на стол пару тарелок с жареным мясом.

— О, шашлычок — это хорошо, — потёр ладони одну о другую Быков.

— Завтра к обеду приходите, мы перед отъездом ещё пожарим, — пригласил Лебедев.

А мы с Натальей в этот момент отправились репетировать. Честно говоря, я бы с куда большим удовольствием завалился спать, всё-таки одной пищей полностью восстановить потраченные на исцеление Натальи силы не получилось бы при всё желании, но раз уж назвался груздем… В общем, заинтригованная невеста Андрея снова уединилась со мной, на этот раз в компании двух гитар.

А час спустя мы с гитарами вернулись к застолью.

— Дорогие друзья, — тоном заправского конферансье начал я. — Начинаем наш концерт с участием заслуженных артистов РСФСР Натальи Колодезной и Арсения Каменева. Просьба аплодировать, не жалея ладоней.

Я изобразил небольшой поклон, а улыбающаяся публика с готовностью наградила меня аплодисментами.

После чего для семейства Лебедевых выдали под две гитары и на два голоса «Любо братцы, любо», а потом я уже сольно исполнил «Главное, что ты есть у меня». Матвиенко и «Любэ» — просто кладезь хитов на все времена, вот и не удержался.

— Ой какая здоровская песня, — не удержалась от восклицания Рита, когда я закончил.

Все сошлись во мнении, что это потенциальный шлягер, и я обязан дать ему дорогу в жизнь. То есть попросить какого-нибудь известного исполнителя её спеть, чтобы она зазвучала по радио и телевидению.

— Смотри, а то, может, и сам на эстраду выйдешь? — то в шутку, то ли всерьёз предложил Сергей Михайлович.

— Ну уж нет, — мотнул я головой, — мне и на своём месте хорошо. Тем более голос у меня посредственный.

Да уж, не Розенбаум я, чтобы из врачей (пусть даже тот работал на «скорой») переквалифицироваться в эстрадного исполнителя.

Следом Наталья исполнила «За камень» из репертуара ещё несуществующей группы «Кукуруза». Простая и мелодичная песня, легко запоминающийся напевный мотив. Пусть в оригинальной версии присутствует банджо, но и просто под гитару весьма колоритно получилось. Правда, периодически исполнительница косилась в бумажку с текстом и аккордами, но это никак не мешало исполнению. И, само собой, сорвала заслуженные овации. Ну и мне пришлось изобразить поклон, когда Наталья представила авторы композиции.

— А ну-ка, ребятки, дайте мне инструмент, захотелось тряхнуть стариной, — неожиданно попросил Лебедев-старший. — Для вас с Маргаритой спою специально, для врачей.

Я отдал ему свою гитару, тот провёл пальцами по струнам со словами: «Раньше-то на семиструнной всё больше играли», а затем взял аккорд и запел:

Смерть не хочет щадить красоты

Ни веселых, ни злых, ни крылатых

Но встают у нее на пути

Люди в белых халатах…

Ну да, я уже и в этой реальности слышал песню «Люди в белых халатах», она звучала из динамиков на нашем выпускном в Саратовском мединституте. Если текст ещё более-менее, то мелодия совершенно не запоминалась. А это для меня первый показатель того, станет ли песня успешной. Неудивительно, что её только и исполняли на ведомственных праздниках, да и то не всегда.

А затем, войдя, видимо, во вкус, генерал спел одну за другой «Когда весна придёт, не знаю», «Сентиментальный марш» Окуджавы и «Тишина за Рогожской заставою».

Петь выпала очередь мне. Немного подумав, я объявил ещё одну новую песню, добавив, что исполняется она специально для одного из наших гостей. А для кого именно — он сам поймёт, да и все присутствующие догадаются.

Дальше я выдал «Дальнобойную» Трофима:

Нити шоссейных дорог

Километры судьбы

Намотались на ось

Трасса петляет, как жизнь

Верстовые столбы, да мелькание полос

В тесной кабине дымок махорочки

Дизель ругается втихомолочку

И по долинам, да по пригорочкам

Катит контейнеровоз…

И припев:

Тормоза не откажут на спуске

На подъём не заглохнет мотор

И помчит по ухабам, по русским

Дальнобойщик, водила, шофёр

Правда, по ходу песни, импровизируя, я нищету деревень заменил на красоту, и любовь за четыре рубля поменял на ночлег. В общем, зашло не только парторгу Быкову, но и всем собравшимся.

А я тут же, войдя в раж, сказал, что мы с Натальей уединимся на несколько минут, а появимся с новой песней. После чего мы ушли в дом, где я на листочке бумаги накидал текст с аккордами песни «Дальнобойщик», которую в моей прошлой жизни пела Овсиенко. Наташа уловила всё на лету, и пусть не наизусть, а с листочка, но спела эту песню перед Лебедевыми и гостями, снова потрафив парторгу «Совтрансавто». Надо ли говорить, насколько был растроган Быков. И даже последовало приглашение выступить с этими номерами в концерте к Дню Победы, который пройдёт 8 мая в ДК «Автомобилист» на Новорязанской улице.

— А может, у тебя и про море что-нибудь есть? — осторожно поинтересовался Копейкин.

— Есть и про море, — не моргнув глазом, заявил я.

В очередной раз мысленно благодаря про себя Матвиенко, я исполнил «Там, за туманами». Тут уж сорвал настоящую овацию, а Андрей Тимофеевич так и вовсе прослезился — настолько его проняла песня, да и моё проникновенное исполнение.

— Арсений, чувствую, пришла пора выпускать полноценный альбом, — настаивал поддатый Сергей Михайлович.

— Подумаю над вашим предложением, — кивал я, отчаянно сдерживая зевоту и не давая глазам окончательно закрыться.

Пошли задушевные разговоры. По ходу дела выяснилось, что капитан, овдовев, окончательно переселился на дачу, а парторг с супругой появляются тут на выходные, праздник и в отпуск. И то от отпуска захватывают не больше недели, так как бо́льшую его часть проводят на курортах.

— А вот помню, в январе сорок пятого, когда до победы оставалось всего ничего, мы из Архангельска в Ливерпуль конвой сопровождали, — вдруг ударился в воспоминания слегка захмелевший каперанг. — Я в то время в свои тридцать три года уже был командиром эсминца «Деятельный», который входил в охранение конвоя.

Минут десять мы слушали историю героического сопровождения конвоя, в ходе которого советским и английским морякам пришлось отбивать атаку немецких подводных лодок, которые обнаглели до того, что несколько раз атаковали суда в надводном положении. Кригсмарине[1] в том бою понесли серьёзные потери, но и суда конвоя были серьёзно потрёпаны.

Получил пробоину и «Деятельный», начал тонуть. Экипаж спасся на трёх шлюпках. Правда, в одну, ту, на которой находился покинувший судно последним, как и подобает командиру, угодил вражеский снаряд. Копейкин находился на корме, а снаряд угодил в носовую часть шлюпки, и можно сказать, нашему герою повезло. Оглушённого и контуженного его выбросило в ледяную воду, где он, уже начав тонуть, всё же пришёл в себя и сумел выгрести на поверхность.

— Вокруг просто ад какой-то творился, — говорил каперанг. — Кое-как скинул с себя куртку-канадку и ботинки, чтобы плыть удобнее было. Озираюсь, прикидываю, в каком направлении курс держать, а сам думаю, не приведи бог ноги судорогой сводить начнёт… И тут вижу, рядом плывёт кто-то. Кричу ему, мол, ты там как? А он смотрит на меня и тоже что-то кричит, только на немецком. Я присмотрелся… Ба, это ж фашист! И форма на нём фашистская. Как он, думаю, в воде оказался? Нас же только подводные лодки атаковали… Хотя мы по одной из них и стреляли, когда та находилась в надводном положении. И не только мы. Но тут уж дальше не до размышлений стало. Немчура этот, вижу, плывёт в мою сторону, явно собрался меня утопить и пустить на корм рыбам. Здоровый причём лось такой… Но и я не лыком шит. И такое спокойствие во мне, будто на кону не жизнь моя стоит, а партию в шахматы с моим помощником Федькой Лакшиным играем. И вот между нами метров пять, три… Он подплывает вплотную, я даже чувствую запах чеснока из его пасти. Готовы сцепиться, и вдруг — бах! У немчуры на лбу появляется красная дыра размером с гривенный. А я оборачиваюсь и вижу позади себя нашу шлюпку, и стоящего с пистолетом руке своего помощника Федьку Лакшина с пистолетом в руке. Стоит и лыбится во все тридцать два… Хотя на самом деле зубов у него поменьше было. Ну да не суть. В общем, на душе у меня в тот момент странное чувство было. Вроде и облегчение с благодарностью Федьке, а вроде бы и обида от того, что не довелось мне с фрицем в рукопашной схлестнуться. Но как бы там ни было, потом я перед своим помощником проставился, кто знает, может, он мне на самом деле жизнь спас.

Ну а импровизированный концерт мы с Натальей почти в десять вечера закончили песней «Комсомольцы-добровольцы». Причём припев пели хором все присутствующие. Получилось очень душевно.

Посиделки закончились около 11 вечера, когда и Антонина Васильевна уже увела своего благоверного, и каперанг, наконец-то раскуривший трубку, ушёл восвояси, и все остальные стали клевать носами. А уж я держался из последних сил, только и мечтая, чтобы побыстрее оказаться в постели. И, едва добравшись до кровати, я тут же выпал из реальности.

Следующим утром проснулся рано, в начале восьмого, от ощущения наполнившей рот слюны — ноздри щекотал запах чего-то вкусного. Андрея в комнате уже не было. Я сладко потянулся, понимая, что вроде бы неплохо выспался. В комнате было тепло — печка трудилась сутки напролёт, только дровишки подкидывай. Встал, подошёл к маленькому окошку. Надо же, Андрей проводил бой с тенью, пар из его рта вырывался резко очерченными клубами. Ему явно было жарко. Хм, может, и мне к нему присоединиться? Зря я, что ли, прихватил из дома трико и кеды… А то ведь в последнее время зарядку немного забросил делал через раз, а это не есть хорошо.

По пути вниз встретил бодрствующего Сергея Михайловича. Лебедев-старший сидел в кресле, читал журнал «Нева».

— О, Арсений! Чего не спится?

— Да вроде выспался, Сергей Михайлович. Просто решил вот по примеру Андрею поработать над своей физической формой.

— Это дело хорошее, я вот тоже, как встал — полста раз отжался.

— Вот и я беру пример со старшего поколения… Кстати, чем так вкусно пахнет?

— Так это Ольга завтрак готовит. Девчонки омлет захотели, а нам, мужикам — яичница на сале в большой сковороде. Там десятка полтора яиц, всем должно хватить. А на обед шашлык добьём.

Когда я присоединился к Андрею, тот уже перешёл к комплексу дыхательных упражнении.

— Ого, как ты рано вскочил! А то дрых без задних ног, я думал, только к обеду проснёшься.

— Был разбужен запахом готовящейся яичницы со шкварками, — сказал я чистую правду. — А ты, смотрю, уже заканчиваешь? Тогда я лёгкую пробежку себе устрою, вроде бы после вчерашнего дождичка земля неплохо подсохла.

— Давай, — кивнул Андрей. — Только направо по улице не беги, там собака дурная, её старуха-хозяйка — малость повёрнутая вдова какого-то полковника — не на привязи держит, так она всё время через дыру под забором на улицу выбегает и на людей кидается. Вообще-то не кусает, да и мелковата, но лает грозно. Лучше вокруг озера пробегись, там нормальная тропка есть, утоптанная.

Я так и поступил, устроил себе пробежку вокруг водоёма, поверхность которого местами ещё была затянута ледком. Поначалу было трудновато, всё-таки не бегал я уже почти с месяц. Но ничего, раздышался, и вторую половину дистанции, составившей, по моим прикидкам, около пяти километров, бежал уже легко. Прибежав, отдышался, успокоив пульс, и приступил к упражнениям на растяжку. Затем перешёл к самодельному турнику — металлической трубе между развилок в стволах двух яблонь. Подтянулся двадцать пять раз. Мог бы и ещё пяток осилить, но это уже было бы через силу. А тут ещё и Ольга Леонидовна скрипнула выходящей на заднее крыльцо дверью, махнула рукой.

— Арсений, завтрак стынет!

Не успели мы покончить с завтраком, как заявился парторг Быков.

— Я ведь вчера вполне серьёзно говорил про концерт, — сказал он нам с Натальей. — Выступите?

Мы с девушкой переглянулись. Честно говоря, я думал, что Иван Фёдорович ляпнул про приглашение выступить в праздничном концерте, находясь под воздействием винных паров, и к утру про свою просьбу забудет. Оказалось, что нет.

— Не бесплатно, — добавил Быков, видя наше замешательство. — Много не обещаю, но поговорю с руководством, хоть по десяточке, но заплатим.

— Ну если по десятке…

Я с улыбкой покосился на Наталью. Для меня-то эта сумма никакой роли не играла, а вот Наталья, похоже, воодушевилась. Впрочем, причина её воодушевления, возможно, крылась в самом факте выступления перед большой аудиторией. Прежде-то она пела разве что в небольших компаниях типа вчерашней, у костерка да по водочку. Ну или без костерка, и под чай.

— Не против? — спросил я у неё.

— А ты?

— Я не против… Единственное, нужно посмотреть график дежурств, но вроде бы я 10- заступаю на сутки. В крайнем случае можно с кем-нибудь поменяться, у нас такое иногда практикуется.

— Тогда и я не против, — разулыбалась Наталья.

— Вот и славно, — тоже расцвёл Иван Фёдорович. — Давайте-ка мы, ребята, обменяемся телефончиками, нужно всё время быть на связи.

А перед обедом, когда вторая порция шашлыка, извлечённая из холодильника, под чутким присмотром Лебедева-старшего уже понемногу превращалась в ароматные, поджаренные кусочки мяса, мы с Ритой решили прогуляться по окрестностям. Это была моя идея, я попросил её показать мне посёлок, и она не отказала. К тому же выглянуло солнышко, и по сравнению с утренней зябкостью стало заметно теплее.

Мы пошли направо, а когда я упомянул про собаку, о которой мне утром рассказывал Андрей, Рита с улыбкой отмахнулась:

— Ой, да ладно, этот Бобик никогда никого не кусает, только лает. А на меня вообще не кидается, потому что я ему всякие вкусняшки даю. Вот, видишь?

Она показала полиэтиленовый пакетик, в котором лежало несколько кусочков сырого мяса.

— Наш шашлык? — скорее констатировал, чем спросил я.

— Ага, он самый, незаметно взяла, а то папа фиг бы дал. Идем?

Шавка и впрямь не заставила себя долго ждать, выскочила непонятно откуда, и тут же кинулась, размахивая калачиком хвоста, к Рите, при этом косясь в мою сторону недобрым взглядом. Лохматая псина в холке мне чуть ниже колена, а из-за лохматости и не понять была, насколько она упитана. Вернее, насколько тоща, вряд ли хозяйка её закармливает.

— Привет, Бобик!

Рита присела на корточки, потрепала пса за свалявшуюся шерсть, тот попытался лизнуть кормилицу в лицо, но Рита быстро отстранилась, не забывая говорить с псом ласковым тоном, и вывалила перед ним на землю сырое мясо. Первый кусок Бобик, показалось, проглотил моментально. Оставшиеся три взял в зубы и, оглянувшись ан нас, потрусил в сторону забора, под которым, как оказалось, имелся лаз, в который пёс и пролез.

— Вот ты и познакомился с Бобиком, он тебя, если что, по запаху узнавать теперь будет, — коротко рассмеялась Рита. — Ладно, идём я тебе кое-что покажу.

Этим «кое-что» оказалась находившаяся в паре километров от посёлка старая усадьба, принадлежавшая до революции какому-то то графу. Усадьба красного кирпича была в два этажа высотой. Чем-то она мне напомнила ту, что находилась в селе Куракино. Причём эта сохранилась даже вроде бы получше, ещё местами виднелись следы былого величия. А в сотне метров от усадьбы возвышалась церквушка с колокольней, уходившей вверх метров на двадцать.

— Масоном был граф, — сказал я, задумчиво разглядывая строение.

— Это почему? — спросила Рита.

— А ты на фронтон погляди… Лепнина изображает заключённый в треугольник глаз с расходящимися от него лучами, ещё вон и циркуль под ним, а это масонские символы.

— Я слышала, даже Пушкин был масоном.

— И не только. В 18 и 19 веках в России быть масоном считалось круто, как сейчас состоять в КПСС. Суворов был масоном, Кутузов, Карамзин, Грибоедов, император Павел I… Вообще вроде бы масонство в Россию завёз Пётр I, его ещё, по слухам, в Голландии завербовали. А вот при Александре I все эти тайные ложи стали прикрывать, и только в начале 20-го века масоны в России вновь активизировались. Тот же Николай Гумилёв состоял в ложе.

— Слушай, какой ты начитанный, — округлила глаза Рита и тут же сменила тему. — Давай на колокольню заберёмся? Оттуда вид просто потрясающий. Поднималась на неё последний раз в 16 лет, лестница ещё была в более-менее приличном состоянии.

— А если сейчас уже не в приличном? Не боишься оттуда сверзиться?

— Ха, так ведь ты у меня есть, великий целитель, который даже мёртвых воскрешает! — не без пафоса произнесла девушка.

— Ну с мёртвыми, пожалуй, перебор, а в целом ты права.

После чего схватила меня за руку и потянула к колокольне. Минуту спустя мы оказались внутри сумрачной башни. Обрывки старых газет, рваный башмак без шнурка, пустая бутылка из-под пива «Колос»… А на «второй этаж» вела слаженная из металлических прутьев лестница, причём как минимум половины прутьев не хватало. Странно, что ещё всю лестницу не срезали на металлолом.

Но в целом расстояние между прутьями было не такое больше, так что перешагнуть через недостающее звено не было большой проблемой. Во всяком случае, для меня. Кстати, и в дощатом покрытии зияло несколько дыр из-за нехватки досок.

— Полезли? — с улыбкой спросила Рита.

— Раз тебя не отговорить, то полезли. Только я первый, буду проверять лестницу на прочность.

Нельзя сказать, что подъем на третий, самый высокий уровень, превратился в экстремальное приключение, но поволноваться пришлось. И не за себя — в какой-то момент нога у Риты соскользнула с ржавой перекладины, и на пару секунд она повисла на руках.

— Ой!

На это восклицание я и обернулся посмотреть вниз. У самого тут же сердце ухнуло куда-то в пропасть. Но Рита с проблемой справилась самостоятельно, не дожидаясь, пока я приду на помощь; подтянулась на руках и поставила ногу на перекладину.

— Ты как? — спросил я, чувствуя, как с виска по щеке стекает капля пота.

— Нормально, — почему-то немного виновато улыбнулась она. — Ерунда, последний пролёт — и мы наверху.

Настил самой верхней площадки сохранился относительно неплохо. Видно, за досками сюда не всякому охота было забираться. Доски, кстати, были толстые, вроде как чуть ли не из морёного дуба, такие и через триста лет не потеряют своих качеств.

А вид отсюда и впрямь был захватывающий. Я обнимал Риту за хрупкое плечо, и мы смотрели вдаль, на расстилавшуюся перед нами круговую панораму. Позади нас пестрили крыши дачного посёлка, по другую сторону виднелась какая-то деревенька, темнел лес, а в юго-западном направлении были видны большие пруды Бисеровского рыбхоза, о которых мне говорил ещё вчера Андрей. А небо… Небо было бездонно-голубым, без единого облачка.

Я вздохнул полной грудью чистый, пьянящий воздух, ещё сильнее прижал к себе Риту, а в следующее мгновение неожиданно где-то даже для себя потянулся к её губам. И она не отстранилась, потянулась в ответ, и вот уже наши губы слились в затяжном и горячем поцелуе. А потом Рита отпрянула, раскрасневшаяся, с горящими глазами, тяжело дыша. В моей груди сердце тоже колотилось, а лицо, я чувствовал, горело пунцовым, и весьма кстати его охолонул порыв свежего ветра.

— Романтичное местечко для поцелуев, — пробормотал я, и посмотрел на часы. — Ого, там уже, наверное, весь шашлык без нас съели.

Во время спуска уже я, решив погусарить, едва не сорвался, причём с самого верхнего пролёта. Реакция спасла от возможного увечья, вот только левую ладонь ободрал до крови, а учитывая, что в рану могла попасть ржавчина, нужно было немедленно рану продезинфицировать. Но пришлось терпеть до дачи, где мне Рита промыла рану перекисью водорода и забинтовала.

— Вот на хрена ты, Ритка, жениха на эту колокольню потащила? — недоумевал Андрей. — Захотела до свадьбы овдоветь?

— Тьфу, дурак, типун тебе на язык! — грозно посмотрела на брата Рита.

— Правда, Андрей, скажешь тоже, — поддержала дочку Ольга Леонидовна. — Арсений, ну как, поменьше болеть стало?

— Да оно как-то и не сильно саднило, — признался я. — Главное, что Рита продезинфицировала рану по всем правилам, надеюсь, никакая зараза не пристанет.

А мясо было такое же вкусное, как и вчера. Ещё и водителю Сергей Михайлович оставил, вручил тому пакет из плотной крафтовой бумаги, когда тот приехал за шефом и его женой.

К вечеру мы были в Москве. Так и не понял, отдохнул я или нет, хотя вроде бы никаким особо физическим трудом не занимался. Ну если не считать подъёма на колокольню и последовавшего затем спуска. Из-за обмотанной ладони вести машину было не очень комфортно, однако больших проблем я не испытал, всё же процарапал не до мяса, а повреди всего лишь верхний слой эпидермиса.

Самое интересное случилось уже дома. Я решил перебинтовать ладонь, намазав рану сульфаниламидом как средством, обладающим реально антибактериальным эффектом. Глядя на ссадину, я каким-то внутренним чутьём осознал, что, быть может, стоит попробовать. Повернул браслет, и прижал правую ладонь к левой в немного молитвенном жесте. Закрыл глаза, думая, что ничего не получится, зря только время трачу… И тут увидел, как радужные ниточки «паутинок» как-то осторожно, словно побаиваясь, а затем всё смелее проникают в левую ладонь, вернее, не дальше повреждённого слоя эпидермиса, который заживал буквально на глазах. На закрытых глазах, если уж быть до конца справедливым, что отнюдь не делало сам факт заживления менее значимым.

Когда через пару-тройку минут всё было кончено, я открыл глаза и посмотрел на левую ладонь. Чуть розовая, свежая кожа, и никаких следов недавней ссадины. Та-а-ак, это что же получается… Выходит, в какой-то момент во мне открылась способность исцелять себя самого? А ведь в инструкции, которую я хранил, про самоисцеление ничего написано не было, да и после, когда я пытался как-то себя подлечить, у меня не получилось. Но это было ещё в самом начале моей целительской карьеры, сейчас же, выходит, что-то изменилось. И непонятно, в какой момент. Может, после посещения Троице-Сергиевой лавры?

Впрочем, не суть. Главное, что этот аспект моего ДАРа теперь действует, и, исходя из этого, я могу поддерживать свой организм в идеальном состоянии. Не откладывая дело в долгий ящик, я тут же принялся за диагностику. Всё-таки хотелось знать, происходят ли внутри моего организма какие-то негативные процессы, или я абсолютно здоров… Главное — проверить сердечно-сосудистую систему, мой профиль как-никак. На полную диагностику ушло меньше пяти минут, по итогу которых выяснилось, что я пусть и не идеален, но в ближайшие годы, по крайней мере, беспокоиться не о чем. Причём ощущение было странноватое, оно отличалось от того, что я испытывал, сканируя других. Но не настолько, чтобы стать какой-то серьёзной проблемой.

На следующий день ближе к вечеру позвонил Высоцкому. Трубку никто не поднял. Позвонил ещё через час — снова тишина. И только в половине двенадцатого ночи Владимир Семёнович наконец отозвался.

— Гулял с товарищами, отходная своего рода, — признался тот. — С завтрашнего дня буду в завязке, вот и решил напоследок немного разговеться. Но только немного, я ж понимаю.

Что он там понимает — я не стал уточнять, просто договорились, что в семь вечера завтра он будет у меня. Высоцкий приехал на своём «Мерсе» без десяти — как он паркуется, я увидел в окно. Артист был в кожаной куртке, попыхивая сигаретой. Вышел, посмотрел на мой дом, явно что-то прикидывая, и двинулся к моему подъезду.

Звонок в дверь раздался через минуту. Высоцкий был уже без сигареты, хотя запах табака чувствовался. И вкусный запах, хотя я и не спец по табаку. Оно и понятно, заграничные курит.

— Привет! — протянул руку, минуя порог. — Чуть пораньше, но, думаю, ничего страшного?

— Всё нормально, — улыбнутся я. — Проходи. Чайку, может, или у тебя со временем напряги?

— Сегодня никуда не надо, завтра только в 11 на «Мосфильме» съёмки. Надеюсь, я завтра с утра буду в порядке?

— В порядке, — кивнул я. — В плохом состоянии я бы тебя и не отпустил.

Чай пили с полчаса под неторопливый разговор. Владимир Семёнович рассказывал про съёмки у Швейцера, где он в «Маленьких трагедиях» играет Дона Гуана, как все ждали его возвращения из больницы на съёмочную площадку. Вспомнил, как снимали многосерийный фильм «Место встречи изменить нельзя», который вроде бы собирались показать по телевидению в конце этого года.

— Не хотел я, чтобы Конкин играл Шарапова, — откровенничал Высоцкий. — Да и Говорухин был против, и братья Вайнеры… Но против киношного начальства не попрёшь.

Все эти тонкости я знал из своего будущего; там и телевидение, и бульварные издания, и интернет пестрели деталями съёмочного процесса. Конкин раздавал интервью направо и налево, вспоминая, как хотел даже покинуть проект из-за постоянных придирок Высоцкого, которому потакал Говорухин. Возможно, сыгравший Шарапова актёр был и прав, но в данный момент я не собирался возражать гостю, нужно было нам с ним настроиться на одну волну, а вот такие дружеские посиделки тому весьма способствовали.

Наконец чай был выпит, печеньки и пряники подъедены. На часах без двадцати восемь.

Я надеваю халат, в карман которого кладу иконку с Рафаилом, надеваю на шею крестик… Носить постоянно всё же опасаюсь, не те времена… Пока, во всяком случае. Найдутся стукачи-обличители, и плакала моя кандидатская вместе с комсомолом. А может и институт, если решат устроить показательное судилище.

— Точно готов изменить свою судьбу? — спрашиваю я перед тем, как приступить к работе.

— Давай уже, Сенька, не томи, — морщится Высоцкий.

Смысла расспрашивать пациента, как когда-то несчастного Филимонова, нет ли у него серьёзных психических отклонений, не страдает ли он шизофренией, нет ли у него тяжёлых заболеваний сердца и сосудов и так далее я не видел. Как-никак не так давно лично приводил здоровье Владимира Семёновича в порядок, диагностировал, и знаю, можно сказать, как облупленного.

— Ложись на диван, устраивайся поудобнее, — начал руководить я. — Закрывай глаза и постарайся максимально расслабиться. Думай или вспоминай о чём-то приятном. Море, пляж, рядом Марина…

Бард улыбнулся краешком губ, а я тем временем активировал браслет и положил правую ладонь на живот Высоцкого справа, в районе печени.

— Будешь чувствовать тепло, как тогда, у меня в процедурном кабинете — не обращай на это внимания, — добавил я.

Закрыл глаза, сосредотачиваясь. В принципе, я шёл проторенным путём, положительный опыт уже имелся. Другой вопрос, что закончилось всё далеко не так радужно. Хотелось верить, что на этот раз пациент сумеет справиться с психологическими проблемами, найдя смысл жизни в семье, детях (почему бы им с Влади не завести собственного), в творчестве, наконец!

Я не стало бубнить, что алкоголь — это зло, и прочую лабуду. Просто направил «паутинки» в печень, после чего мысленно дал команду активировать фермент алкольгодегидроденаза, превращающего этиловый спирт в альдегид. Своего рода аналог введения в организм дисульфирама, который блокирует активность ALDH — действие лекарства имитирует генетически предопределенную непереносимость алкоголя.

«Паутинки» знали своё дело, выполняя мою команду, я же в данный момент исполнял всего лишь роль аккумулятора. Чувствовал, как медленно, но верно расходуется моя энергия, однако каким-то внутренним чутьём понимал, что потрачу её не всю, что энергии во мне останется на порядок больше, нежели в тот раз, в Доме культуры села Куракино.

В какой-то момент я увидел, что «паутинки» стали меркнуть и вскоре окончательно исчезли. Дзинь! Повинуясь прозвучавшему в голове колокольчику, я убираю ладонь и открываю глаза.

— Как самочувствие? — спрашиваю

— Вроде бы нормально, — открывает глаза Высоцкий и смотрит на меня снизу вверх.

— Так и должно быть… Закрывай снова глаза и не шевелись, сейчас за наркозависимость примемся.

— Да не наркоман я…

— Давай, давай, не спорь, в любом случае хуже не будет.

И я снова, активируя браслет, кладу правую ладонь на лоб пациенту, и сдавливаю пальцами левой руки запястье правой. На этот раз воздействую на подкорку, перестраиваю её таким образом, чтобы приём наркотических средств не вызывал выброса гормона дофамина — главного в потоке ответственных за чувство удовольствия нейромедиаторов. Не знаю, как будет блокироватьяс выработка дофамина, но «паутинки» сами в курсе того, что нужно сделать, и снова я, активировав их, перехожу в статус наблюдателя. И вновь всё заканчивается с колокольчиком, мелодично прозвучавшего в моей голове.

Фух, хватило силёнок всё закончить. Ощущение, что протратился где-то на две трети.

Комната перед моими глазами покачнулась, после чего всё же приняла нормальное положение.

— Вот и всё, — произнёс я как можно более спокойным, умиротворённым тоном. — Можешь сесть. Как самочувствие?

— Да вроде бы ничего не изменилось, — пожал плечами Высоцкий, принимая сидячее положение.

— Поверь мне, изменилось, — устало улыбнулся я. — И сейчас я тебе это докажу.

Стараясь, чтобы походка была ровной и твёрдой, я дошёл до кухни, вынул из холодильника заранее приготовленную бутылку «Столичной», набулькал половину гранёного стакана, и принёс его застёгивающему рубашку Высоцкому.

— Пей. «Столичная», хорошая водка.

Тот с сомнением посмотрел на стакан.

— Я ж теперь вроде непьющий.

— Вот и проверим. Давай, смелее!

Он взял стакан, покосился на меня из-под низких бровей, выдохнул и… Рука остановилась на полпути.

— Слушай, у меня чё-то внутри какое-то неприятие к водке, чувствую, что, если выпью — меня вырвет.

— А так и будет, — довольно ухмыльнулся я. — И с наркотическими веществами та же история. То есть не вырвет, но удовольствия от их приёма не будешь испытывать никакого. Я и не советую тебе даже пробовать. Ладно, давай стакан.

Потом мы ещё посидели на кухне за чаем. Высоцкому было ужас как интересно, что же я такого с ним сделала, ведь даже никакого гипноза не было.

— Я же тебе говорил ещё в нашу первую беседу в больнице, что идёт воздействие на клетки печени, — терпеливо объяснял я. — Активируется фермент, который превращает этиловый спирт в альдегид. И твой мозг при виде водки автоматически отреагировал, послав сигнал в печень, чтобы та готовилась противостоять вторжению алкоголя.

Тот сидел напротив меня за кухонным столом, качал головой и бормотал:

— Вот оно как… Вот она как жизнь-то повернулась.

Потом вдруг вскинулся, улыбнулся:

— А ведь Маринка и не знает, на что я подписался. То-то удивится, как увидит, что я пить бросил.

— Сначала удивится, потом обрадуется, — добавил я, чувствуя, как веки понемногу начинают склеиваться сами по себе.

Заметил это и недавний пациент.

— О-о-о, — протянул он, — да я смотрю, моё лечение не прошло бесследно. Давай-ка ты, братец, отправляйся на боковую. А я тоже домой двину. Надеюсь, мерседесовский значок с моей «ласточки» местная шпана ещё не открутила.

Не успел я закрыть дверь за Высоцким, как раздался телефонный звонок. Недоумевая, кто бы это мог быть, я поднял трубку.

— Алло, слушаю вас.

— Это квартира Арсения Ильича Коренева? — разделался в трубке деликатный и отдалённо знакомый голос.

— Он самый, а с кем имею честь?

— Это актёр «Театра сатиры» Андрей Миронов.

Пауза, словно бы звонивший ожидал от меня какой-то реакции. Я кашлянул:

— Очень приятно, Андрей Александрович. Что вас заставило позвонить мне в столь поздний час? Наверняка проблемы со здоровьем?

— Угадали, — вздохнул Миронов. — Только проблемы у моего отца.

[1] Кригсмари́не — официальное наименование военно-морских сил нацистской Германии.

Глава 3

Из дальнейшего разговора выясняется, что «наколочку» Миронову дал не кто иной, как директор ГКЦЗ «Россия» Лесневский. По словам лучшего Фигаро СССР, Михаил Борисович расписал меня в таких превосходных тонах, что Миронов, не раздумывая, решил позвонить по любезно предоставленному Лесневским номеру.

— А что за недуг у вашего отца? — интересуюсь я.

— Сердце барахлит. У него уже был один инфаркт в шестьдесят восьмом, с тех пор постоянно жалуется на сердце. Как бы второй инфаркт не случился. А вы ещё к тому же и кардиолог.

Он снова замолчал, ожидая, что я скажу. Я не стал испытывать его терпение:

— Что ж, я не против посмотреть Александра…

— Александр Семёнович, — подсказал Миронов.

— Да, не против. Я мог бы предложить лечь на обследование, но диагностику могу и сам сделать, и это будет даже надёжнее, нежели в медучреждении, каким бы серьёзным оно ни было. Всё можно сделать за несколько сеансов, потому и не предлагаю вашему отцу ложиться в больницу.

В итоге мы договорились, что я сам завтра вечером наведаюсь к пациенту в их с Марией Владимировной Мироновой квартиру в Малом Власьевском переулке. Только желательно прихватить из поликлиники медицинскую карту. Андрей сказал, что они с отцом постараются карту забрать, и сам обещал завтра подтянуться на квартиру к родителям, благо в театре в этот день шёл редкий спектакль без его участия, и он получил законный выходной. Правда, с утра съёмки на «Мосфильме», но там буквально несколько сцен с его участием нужно отснять, и уже после обеда максимум он обещал освободиться.

А я рассчитывал к выходным полностью восстановиться после сегодняшних психофизических затрат.

Следующим вечером в назначенное время я позвонил в дверь квартиры на четвёртом этаже элитной, как мне показалось, многоэтажки. Дверь открыл Миронов. Он был в джинсах, светлой сорочке и тапочках. Вот и повезло увидеть так близко ещё одну легенду. Тот поход в театр на «Женитьбу Фигаро» не в счёт. Впрочем, я был к этому морально готов и приветствовал Андрея лёгкой улыбкой.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, Арсений! Проходите.

Мы пожали руки, тут появились Мария Владимировна и виновник торжества Александр Семёнович. Андрей меня представил, после чего я обул предложенные тапочки и прошёл в зал.

— Ну что, сразу приступим? — спросил я, держа в руке дипломат со сложенными внутри халатом и набором игл.

— Да как скажете, — ответила за мужа Мария Владимировна, которая, похоже, была в этой квартире главной. — Можно чайку попить или чего покрепче за знакомство.

— Да можно и чайку, — легко согласился я. — Но уже после того, как я сделаю свою работу. Сделал дело — гуляй смело.

Мы проходим с Менакером в его рабочий кабинет, где я пролистываю выписку из медицинской карты пациента (карту на руки не выдают, а выписку сделать — не проблема), затем надеваю халат, в карман которого кладу образок архангела Рафаила, достаю из пенала иглы, протираю методично их спиртом и одновременно объясняю уже улёгшемуся на диванчик животом вниз Менакеру, что сейчас будет происходить. Затем ставлю на спину Александру Семёновичу комбинацию для общего оздоровления и, активировав браслет, приступаю к диагностике.

Мелькает мысль, может, сделать всё за раз и разбежаться? Однако всё-таки хочется наконец добавить хоть немного правдоподобия, а именно — растянуть лечение хотя бы на три сеанса иглоукалывания. И сегодня, дабы пациент всё же почувствовал некоторое улучшение самочувствия, слегка подкорректирую с помощью ДАРа сердечно-сосудистую. Ну а в последний свой послезавтрашний визит просто завершу начатое. Уж надеюсь, мне позволят поработать с Менакером на такой дистанции, не скажут после первого же сеанса, что были рады со мной познакомиться, однако дальнейшее сотрудничество по каким-то причинам более невозможно.

Сеанс растягиваю на полчаса, периодически через закрытую дверь слышу глухой бубнёж Марии Владимировна и редкие, почти совсем неслышные ответы Миронова. Это немного отвлекает, когда я работаю с «паутинками», но те знают своё дело, их нужно только направить — а дальше сами разберутся.

Закончив работу, даже не интересуюсь самочувствием пациента, просто говорю, что понадобится ещё пара сеансов, дабы привести сердечно-сосудистую систему в порядок. То же самое повторяю Марии Владимировне и Андрею.

Мы садимся пить чай, я аккуратно зачерпываю ложечкой вишнёвое варенье, размешиваю в чашке. Мария Владимировна как бы невзначай интересуется, сколько стоят мои услуги. Я делаю удивлённое лицо.

— Так не беру я денег. Неужели Михаил Борисович вас не предупредил?

Смотрю на Миронова, тот смущённо пожимает плечами:

— Почему же, говорил, я и родителям об этом сказал. Но мама, думаю, на всякий случай всё же решила уточнить, вдруг правила изменились.

И кидает на мать укоризненный взгляд. Та ловит этот взгляд, однако, ничуть не смущаясь, заявляет:

— Лично я считаю, что каждый труд должен оплачиваться, это и в советской Конституции записано. Но есть у вас такие принципы… Андрюша, а ты ведь можешь достать билеты на спектакли в свой театр? Думаю, это стало бы неплохой компенсацией за работу Арсения Ильича.

Андрей говорит, что достать не проблема, пусть только я выберу, какой спектакль меня интересует. И как бы между делом рассказывает, что недавно у них состоялась премьера спектакля «Мы, нижеподписавшимися» по одноимённой пьесе Александра Гельмана. Добавляя, что во МХАТе также в начале марта вышел этот спектакль, так что зрителю есть что сравнить.

Выдаёт краткий анонс, уточняет, что играет директора СМУ, в задачу которого входит уговорить членов комиссии любой ценой подписать акт о приёмке хлебозавода. Я-то прекрасно помню сюжет, фильм с Куравлёвым в роли того же Шиндина не раз видел, да и телепостановку «Театра сатиры» с Мироновым как-то зацепил, и решаю не отказываться. Тем же вечером звонит Быков, и приглашает шестого на вечернюю репетицию. Седьмого будет генеральная, так что пары репетиций нам, по идее, должно хватить.

Поэтому я, в свою очередь, созваниваюсь с Натальей, и сообщаю, что вечером шестого мая она должна бросить все дела, и ехать со мной в ДК «Автомобилист».

Тем временем я успеваю домчаться до уже знакомой будки с надписью «Театральные кассы», возле которой когда-то покупал у спекулянта билеты на «Фигаро» с тем же Мироновым, и изучаю репертуар «Театра сатиры». «Мы, нижеподписавшиеся» будет 11 мая. Вечером, перед тем, как снова отправиться к Менакеру/Мироновой, дозваниваюсь Рите и делаю предложение посетить в следующую пятницу новый спектакль. А заодно напоминаю, что восьмого мая мы с Натальей будем радовать своим творчеством столичных дальнобойщиков, а Рита едет с нами, правда, в качестве зрительницы. Этот вопрос я с Быковым обговорил заранее, тот обещал найти ей хорошее местечко.

Рита с радостью принимает приглашение посетить спектакль, и час спустя я докладываю Мироновой, что, ежели будет такая возможность, хотелось бы заполучить две контрамарки на 11 мая. Пока я работаю с её мужем, она успевает дозвониться Андрею, и тот обещает завтра всё решить. Своё обещание Миронов выполняет, в заключительный свой визит к пациенту я получаю заветные пригласительные. Места в бельэтаже, но рядом со сценой. Не самый плохой вариант.

Сам же, в свою очередь, привожу сердечно-сосудистую систему Александра Семёновича практически в идеальнее состояние, довершая работу двух предыдущих дней.

— По идее, — говорю я ему, пока он застёгивает рубашку, — о проблемах с сердцем можете забыть на ближайшие… Ну, лет десять точно.

Тот смотрит неверяще, а я спрашиваю:

— Вы же определённо ощутили улучшение самочувствия?

— Это да, вроде как и дышать стало полегче, и тяжести такой давящей в груди нет.

— Что и требовалось доказать!

Прежде чем попрощаться, интересуюсь, а нет ли у самого Андрея каких-либо жалоб на здоровье? Оказывается, имеются. Вот уже второй год жалуется на периодически возникающие головные боли. Врачи связывают это с усталостью на фоне большой загруженности работой в театре и кино, прописали Андрею таблетки, которые, впрочем, не очень-то и помогают.

— А что, вы хотите и Андрюшей заняться? — спрашивает Мария Владимировна.

Я говорю, что, если есть возможность помочь человеку, то грех от неё отказываться. Но только уже после 9 Мая, когда буду посвободнее. Мама актёра обещает с ним поговорить, а я с чистой совестью откланиваюсь. Если Миронов откажется… Хм, что ж, в таком случае у нас всё равно ещё будет время до рокового августа восемьдесят седьмого года. Что-нибудь придумаем.

Вечером шестого мая я заезжаю за Натальей, и мы со своими инструментами едем на Новорязанскую. Быков после звонка вахтёра сам прибегает нас встречать на вахту. Про нас стараниями парторга уже наслышаны, знают, что я помимо того, что врач, ещё и автор уже полюбившихся советским гражданам песен, и потому поглядывают с пиететом. Впрочем, я держусь скромно, всем своим видом демонстрируя, что во мне нет ни капли зазнайства.

Ребята из местного ВИА под названием «Мотор» репетируют с Натальей «Дальнобойщика», всё-таки исполнять её лучше в сопровождении электрогитар, клавишных и барабанов. Около часа у них уходит на то, чтобы довести песню до ума. Но ребята горят энтузиазмом, вещь им однозначно пришлась по душе. Вторую песню «За камень» Наталья исполняет в стиле Бичевской под гитару.

А мне музыканты того же ВИА помогают с аранжировкой песен «Главное, что ты есть у меня» и «Трасса». Почему «Трасса»? Потому что в противном случае названия песен Натальи и моей созвучны, а слово «трасса» в тексте как раз присутствует. Все эти новые вещи в виде партитур я ещё вчера отвёз в ВААП, потому что, один раз где-то прозвучав, они обязательно разойдутся по стране, и их станут исполнять все, кому ни лень.

Репетировать заканчиваем чуть ли не в полночь, я везу Наталью домой, и уже в первом часу ночи добираюсь до своей съёмной квартиры.

На следующий вечер — уже генеральная репетиция. Придраться не к чему, и Быков уверенно заявляет, что завтра мы произведём фурор. При этом с довольной улыбкой глядит практически исключительно на меня, так что кажется, будто за фурор несу ответственность исключительно я.

— Да уж, мы с Натальей постараемся не подвести, — с улыбкой я поглядываю на скромно стоявшую рядом девушку с зачехлённой гитарой.

Концерт разбит будет длиться примерно час с небольшим. Приглашены звёзды второго эшелона — Ренат Ибрагимов и Анне Вески. Наше с Натальей выступление по графику ближе к финалу. Сначала я, затем Наталья. А после неё Анне Вески поёт две песни, затем Ибрагимов тоже парочку, и на этом концерт завершается.

Я заранее договариваюсь со звукорежиссёром, что наши с Натальей выступления будут записаны на магнитофонную плёнку прямо с микшерного пульта на катушечник. Была у меня мысль свой привезти, но здесь и свой неплохой имелся. Ну как неплохой — «Pioneer RT-2022». Ни о чём не говорит? Так что с меня потребовалась только плёнка. И я постарался, оперативно раздобыв у спекулянтов возле «Мелодии» немецкие бобины «BASF». Взял, сколько было, а именно 5 штук в фирменных, запечатанных упаковках. Потратился, конечно, изрядно, но игра стоила свеч. Главное, что внутри этих упаковок была настоящая фирменная плёнка, во всяком случае если судить по вытесненным на прозрачной пластмассе латинским буковкам.

Мероприятие начинается с доклада руководства о достигнутых успехах, после чего награждаются победители соцсоревнования. Одного из водителей, которому на вид за пятьдесят, награждают Орденом Трудового Красного Знамени. Награждаются и участники Великой Отечественной. После чего наконец начинается концерт.

Меня объявляют, как положено, перечисляют песни, которые как бы за моим авторством звучат по радио и ТВ. Аплодисменты… Я выхожу на сцену и первым делом поздравляю присутствующих в наступающим Днём Победы, напоминаю, какой ценой она нам досталась, и даже поклонился присутствующим в зале ветеранам, которых можно было опознать и по наградам, и по наградным планкам. На этот раз аплодисменты были куда как громче и, главное, душевнее. Точно шли от самого сердца.

Первой звучит «Трасса» в сопровождении ВИА «Мотор», и снова мне (вернее нам) хлопают изо всех сил. Всё-таки песня про этих мужиков, и посвящена она в общем-то не только водилам, но и автослесарям… Да всем, кто участвует в процессе грузоперевозок.

Второй я исполняю «Главное, что ты есть у меня». Рита в первом ряду, рядом с четой Быковых, пока я пою — периодически поглядываю в её сторону, и мы обмениваемся улыбками — она широкой, а я лёгкой, дабы из зала не особо было заметно, что я кому-то персонально улыбаюсь. Хотя Рита, конечно, понимает, кому.

Затем уступаю сцену Наталье, которая исполняет в сопровождении «мотористов» песню «Дальнобойщик», срывает заслуженные овации зрителей, требующих исполнения на бис. Приходится удовлетворить просьбу поклонников. «За камень», исполненная только под гитару, тоже хорошо заходит.

После концерта Быков нас с Натальей и Ритой приглашает на фуршет для начальства. Там директор «Совтрансавто» Игорь Петрович хвалит нас за песни, меня лично за добрые слова в адрес ветеранов, предлагает выпить с ним шампанского за Победу, после чего возвращается к прерванному из-за нашего появления разговору с двумя представительными мужчинами. До меня, закусывающего шипучку колечком сырокопчёной колбасы, доносятся слова, что в преддверии Олимпийских Игр автопарк «Совтрансавто» пополнился седельными тягачами «Мерседес», что компания прирастает приграничными филиалами вблизи крупных транспортных артерий, и что является вообще одним из крупнейших автоперевозчиком планеты. Рассказ идёт под импортные и отечественные коньяки, нам тоже предлагают чего-нибудь покрепче, но мы отказываемся. Мне ещё за руль садиться. Вскоре нам с девчонками становится скучно, и мы решаем под шумок свалить.

Ан не тут-то было! Игорь Петрович вспоминает обо мне и просит исполнить для собравшихся «Трассу». Его поддерживают все здесь присутствующие, коих собралось человек тридцать. Честно говоря, не очень хочется изображать менестреля для подвыпившей компании, но Быков, похоже, читает в моём взгляде это самое нежелание, резво подскакивает и шепчет на ухо:

— Арсений, ну спойте разочек, потрафите моему руководству, а то мне же потом и прилетит. Я уж вас не забуду.

Не собираюсь уточнять, в каком смысле парторг меня не забудет, но просьбе его внимаю. Достаю из кофра инструмент, сажусь на стул с мягкой обивкой и уже в который раз за вечер исполняю трофимовский хит. А затем, как-то незаметно для себя воодушевившись, выдаю «Доброго пути» Михаила Круга. Аккорды простые, текст незамысловатый, хотя местами немного провокационный. Пару строчек за Светку из песни пою голосом на тон выше, в оригинале там вообще певица исполняет вставочку. Разгорячённому народу заходит ещё как, тут же просят исполнить на бис. Опять бис… Ну ладно, уговорили, черти.

В общем, с этими песнями мы задерживаемся ещё почти на полчаса, и мне в качестве гонорара вручают целый ящик коньяка. Не импортного, но достойного 5-звёздночного «Арарата». А в ящике 20 бутылок. Тащу его на улицу и ставлю в багажник своей «ласточки». А когда привожу уже впотьмах Наталью к её дому — пять бутылок вручаю ей. Ещё пять заношу домой к Лебедевым, хоть Рита сначала и протестует, правда, больше для вида.

— Можете до свадьбы заныкать, — говорю я ей. — Будет что на стол выставить. Я тоже постараюсь припрятать, если только в качестве подарка не придётся кому-нибудь сунуть бутылочку-другую.

9 мая парада на Красной площади нет. До этого было два — в 45-м и в 65-м, а следующий, как я помню, пройдёт в 85-м. Поэтому собираемся узким кругом у Лебедевых. Сергей Михайлович при орденах и медалях выглядит солидно, с таким «иконостасом» я его ещё не видел. А это две «Красные звезды», орден «Трудового Красного Знамени», медали «За отвагу» и «За боевые заслуги», не считая ещё всяких юбилейных и ведомственных наград. Он же провозглашает первый тост за Победу. Не обходится без песен под гитару. На этот раз я не выкобениваюсь, ничего типа новенького не исполняю, пою «Случайный вальс», известную в народе как «Ночь коротка…».

Часа через полтора генерал извиняется и уходит на встречу с однополчанами. А мы с Ритой вечером на метро (я сегодня не за рулём) двинули на Воробьевы горы, смотреть праздничный салют. Если точнее — на смотровую площадку, хотя в это время она так ещё не называлась. Сзади высилась громада МГУ, а спереди — Москва-река и Лужники, где вовсю шла стройка к Олимпийским Играм. В закатном солнце стройка смотрелась эпически. Не удержался, сделал пару кадров на цветную плёнку. Ещё и Рита попозировала на фоне «Лужников». Потом попросил проходившего мимо парня сфотографировать нас вдвоём.

— Ещё целых полтора месяца, даже больше, — вдруг сказала Рита, когда мы снова занялись созерцанием монументальной стройки.

— До чего?.. А, точно, свадьба же, — смутился я под укоризненным взглядом невесты. — А в июле Лившицы наконец освободят нам квартиру в Печатниковом переулке. Заживём!

Я привлёк Риту к себе и наши губы сомкнулись в нежном поцелуе.

— Нет, вы посмотрите, что за молодёжь пошла, — услышал я чьё-то недовольное бормотание. — Целуются на глазах у всех.

Рита смущённо отстранилась, а я с укоризной покосился на говорившую. Ею была пожилая женщина, что стояла неподалёку с таким же немолодым, импозантным мужчиной — обладателем шевелюры с проседью, а на его груди из-под распахнутого плаща выглядывали ордена и медали. Кстати, и на её груди тоже красовались медали «За взятие Будапешта» и «За победу над Германией».

— Брось, Ольга, они молодые, мы с тобой тоже, помнишь, всё никак нацеловаться не могли? — сказал с улыбкой мужчина и чмокнул спутницу в щёчку, напоминавшую печёное яблоко.

Она тоже улыбнулась:

— Да как же такое забудешь… Но мы с тобой хотя бы в укромных местах это делали.

— Так впервые это здесь и произошло на нашем выпускном в тридцать девятом, когда мы отбились от нашего класса, чтобы побыть наедине.

— И верно, — вздохнула женщина. — Как же давно это было…

А мы спешим в Петровский парк, на стадион «Динамо». В День Победы там играют бело-голубые, за которых я болею и в этой жизни, с красно-белыми, то бишь со «Спартаком». Лучшего раздражите для динамовцев, чем «мясные», и не придумать. Рита за компанию с мной болеет за «Динамо», да и родственные связи обязывают — всё-таки дочь генерала МВД.

Билеты куплены заранее, причём на центральный сектор, и тут обошлось без блата — просто заранее подсуетился. И программку тогда же купил, она дома лежит, останется на память.

К началу матча все пятьдесят с лишним мест были заняты болельщиками «Динамо» и «Спартака». Причём ещё не было особой футбольной атрибутики, не было ещё фанатских секторов, и понять, кто за кого болеет, можно было только по охам и ахам, когда у ворот той или иной команды возникал опасный момент. Ну иногда кто-то начинал скандировать название любимой команды, и не сказать, что кто-то одержал победу в этом голосовом противостоянии. И на поле победитель не был выявлен, обошлось без забитых мячей. Победила, как говорится, дружба.

Мы ещё успеваем вернуться на Воробьёвы горы к началу праздничного салюта. Тут уже не протолкнуться. Наконец тёмное небо расцвечивается брызгами фейерверка. Я ещё и Риту на фоне салюта на фотокамеру запечатлел, пусть останется для истории.

11 мая отправляемся в «Театр сатиры». Я в сером костюме и начищенных до блеска ботинках, моя спутница — в чёрном с вьющейся от плеча до подола серебряной лентой платье, с длинным рукавом и длиной чуть ниже колена. Я перед выходом капнул на запястье немного подаренного Ритой в прошлом году парфюма, она пахнет тем, который ей дарил я.

Посещаем буфет, приобретаем программки, занимаем свои места в бельэтаже. Не обманула Мария Владимировна, обзор прекрасный. И вот свет становится приглушённым, вскоре зал полностью погружается во тьму, раздаётся стук вагонных колёс, на сцене становится светлее, занавес раздвигается, и публике предстают декорации в виде купе. «Пассажиров» публика встречает аплодисментами, хотя я визуально узнаю только Миронова. Возможно — да скорее всего так и есть — бо́льшая часть аплодисментов предназначена как раз ему.

Непривычно было видеть Миронова в такой серьёзной роли. Впрочем, я видел когда-то телепостановку, так что таким уж большим откровением это нее стало. В отличие от Риты, смотревшей на сцену, не отрывая взгляда и чуть ли не с открытым ртом. Так что по пути домой ей есть о чём поговорить, а я слушаю её эмоциональные впечатления от спектакля со снисходительной улыбкой. Сам же думаю, уговорила Мария Владимировна сына решиться на звонок или нет?

Миронов позвонил на следующий день. Начал с вопроса, были ли мы вчера на спектакле и, услышав восторженный отзыв, сменил тему.

— Отец на этой неделе прошёл в поликлинике полное обследование, и выяснилось, что у него сердечно-сосудистая система, как у 20-летнего парня. Да он и сам себя чувствует не по годам молодым и здоровым. Врач, у которого он наблюдался, не мог поверить и заставил отца ещё раз сдать все анализы. А папа ему про вас рассказал. Вы же вроде как не просили его молчать?

— Ничего страшного, — успокоил я его, — и так уже половина Москвы, наверное, слышала о моих методах лечения. И я очень рад, что Александр Семёнович замечательно себя чувствует. А вы-то сами как, не хотите заняться своим здоровьем? Ваша матушка говорила, в последнее время жалуетесь на головные боли.

— Вы опередили меня, — я как будто увидел, как Миронов почему-то грустно улыбнулся. — Действительно, я хотел договориться с вами, когда вам будет удобно меня посмотреть. То, что вы проделали с отцом, убедило меня в перспективности вашего метода.

Приятно слышать такое в свой адрес. Договариваемся встретиться у меня завтра вечером, благо у Миронова только дневная репетиция. Я хочу всё проделать за один сеанс, о чём сразу предупреждаю собеседника.

— Думаете, одного сеанса хватит? — с сомнением в голосе спрашивает он.

— Уверен, — безапелляционно заявляю я.

На следующий вечер Андрей у меня.

— Сегодня без иглоукалывания, — говорю я ему. — Буду диагностировать головной мозг и верхний отдел позвоночника при помощи работы с энергетическим полем. И с его же помощью проводить лечение. Это старинная китайская техника, переданная мне моим учителем, который родился в Харбине и сам учился у известного китайского мастера.

Сказанное производит на Миронова впечатление. Да и выговорил я этот спич с долей пафоса, всё-таки мы, хоть и не артисты, но иногда могём.

Далее я провожу диагностику и, как и следовали ожидать, выявляю аневризму головного мозга. Небольшую, около 5 мм, можно сказать, в зачаточном состоянии, но я-то знаю, чем всё закончится, если ничего не делать.

Сообщаю новость Андрею, разъясняю, что такое аневризма и чем всё может закончиться в будущем, после чего предлагаю от неё избавиться немедленно. Естественно, Миронов согласен, и в течение четверти часа я устраняю проблему.

— Всё, Андрей Александрович, готово, — говорю я, смахивая носовым платком со лба капли пота. — Голова болеть больше не будет. Если, конечно, не злоупотреблять спиртным, иначе похмельный синдром может испортить вам настроение.

— Ну уж нет, до такой степени я никогда не довожу, — смеётся Миронов. — Как же это всё-таки у вас получается?.. Нет, я помню, что вы мне рассказывали, но всё равно это кажется чем-то из области научной фантастики.

Я предлагаю попить чайку и по ходу дела более детально объясняю, что из себя представляет данный метод. А затем как бы невзначай интересуюсь у гостя, как здоровье его друга и некогда партнёра по съёмочной площадке Анатолия Папанова. Я-то помнил, что Миронов в той моей реальности пережил скончавшегося под струями ледяной воды Папанова всего на девять дней[1].

— Да что там, — машет рукой Миронов, — мы же не молодеем. Пусть он вслух никогда на свои болячки и не жаловался. Так-то Анатолию Дмитриевичу в этом году только 57 исполнится, но война всё равно даёт о себе знать. Контузия, ранения, инвалидность… Он ведь чуть ногу не потерял, чудом спасли, но хромота так и осталась. Вы и ему можете как-то помочь?

— Как-то, пожалуй, смогу. Сам-то он согласится?

— Я с ним поговорю. Завтра увидимся в театре, расскажу про ваш необычный метод.

Андрей сдержал слово, поговорил, и на следующий день вечером позвонил. Но голос его был невесёлым.

— Не удалось мне Анатолия Дмитриевича уговорить. Тот к нетрадиционной медицине, как вы вчера это назвали, относится с опаской. Ещё и вспомнил, как детстве у них в Вязьме соседка пошла к одной такой знахарке аборт делать, да так и померла на следующий день от кровотечения. Опять же, уверен, что жена будет против такой, как он выразился, авантюры. Может быть, конечно, изменит своё мнение, но на данный момент — вот так.

Я, честно говоря, расстроился. Мысленно уже представлял, как в мою квартиру входит знаменитый, любимый миллионами актёр, как я избавляю его не только от хромоты, но и от разного рода возрастных болячек, и по итогу будет жить он долго и счастливо.

Тем более что мне вскоре было чем заняться — 15-го мая из Красноярска пришла рукопись книги «Мы из будущего». Прочитал я машинописный текст за несколько часов. Павлов строго придерживался рассказанной мною в ресторане ЦДЛ канвы, при этом добавив в меру философских размышлений. Получилось даже лучше, чем я ожидал, о чём не преминул написать в ответном письме на адрес отправителя. Добавив, что буду с нетерпением ожидать выхода повести (по объёму на роман книга не дотягивала) в каком-нибудь уважаемом и популярном журнале, а ещё лучше — отдельным изданием или хотя бы в составе сборника. Но для начала и журнал будет неплох.

Понедельник, 19-го мая, выдался тяжёлым. Пришлось экстренно с применением ДАРа спасать жизнь пациенту. Да и вообще денёк выдался тот ещё, пришлось по просьбе Гольдштейна даже пожертвовать поездкой в институт на комсомольское собрание по поводу переизбрания состава бюро. Яков Михайлович пообещал за меня вступиться, всё-таки жизни людей важнее.

Я покинул стены больницы почти в семь вечера. Уставший и голодный под моросящим дождиком трусцой добежал до своей «шахи», и прыгнул за руль с мечтою быстрее добраться до дома, крепко поужинать и завалиться спать.

Отчаянно зевая, я вырулил со стоянки на проезжую часть. «Дворники» методично ёрзали по лобовому стеклу, я снова зевнул, и в этот момент увидел голосующую парочку. Парень — примерно мой ровесник, и с ним девушка чуть помладше. Прилично одетые, оба в джинсах, на ногах — кроссовки. У него «Adidas», у неё — «Puma». Молодой человек держал над ними обоими чёрный зонтик, и оба махали именно мне. Собственно, передо мной больше машин вообще не было.

Не знаю, с чего я вдруг решил тормознуть. Никогда раньше извозом не занимался, да и сейчас не собирался начинать, просто подумал, что, если по пути — то почему бы и не подвезти. Всё-таки дождь, пусть даже до остановки всего-то полторы сотни метров, а до входа в метрополитен чуть побольше.

— Шеф, до Трёхгорного вала не подкинешь? Нам возле парка надо будет выйти. Трёшку плачу.

Парень склонился к окошку с пассажирской стороны, где я загодя приспустил стекло. Лицо его показалось мне немного отталкивающим. Хотя что именно могло в нём отталкивать — непонятно. Вроде вполне симпатичный, такие девушкам обычно нравятся. Девица, мерно давящая челюстями жвачку, не сказать, что красавица, но вполне ничего, и родинка на щеке ей идёт. Взгляд вот только, которым она по мне мазнула… Слишком уж хищный, что ли… Впрочем, не исключено, всё это мне кажется на фоне усталости, всё-таки пришлось сегодня ДАРом пользоваться, спасая жизнь вполне ещё молодой женщине. Да и Трёхгорный вал по пути, почему бы не захватить.

— Садитесь. И денег не нужно, нам по пути. Тем более три рубля для такой короткой поездки слишком много.

— Да торопимся просто, — добавил неловкости в голос парень, стряхивая со сложенного зонта капли влаги.

И показалось, что эта неловкость была наигранной. Но я слишком устал, чтобы искать чёрную кошку в тёмной комнате и, когда парочка заняла задний диван, отпустил сцепление, плавно выжимая первую передачу, чувствуя исходящий сзади от девицы запах мяты.

— А сколько лет вашему «Жигулёнку»? — поинтересовался молодой человек.

Я ответил, последовало ещё несколько вопросов, касающихся технического состояния автомобиля.

— Просто мне знакомый предлагает купить у него такую же, только бежевого цвета, — объяснил он свой интерес. — Просит семь тысяч за двухлетку. А вы почём брали? Восемь с хвостом? На авторынке? Понятно… Вот здесь налево, пожалуйста. Тут «пятачок» небольшой у въезда в парк… Да, вот он.

Я заезжаю на этот самый «пятачок», останавливаю машину, двигатель продолжает работать на холостом ходу. Вижу в салонном зеркале отражение лица молодого человека, тот криво улыбается.

— Спасибо, шеф!

— Да не за…

А в следующее мгновение на моей шее затянулась удавка. Всё произошло так быстро, что я не успел ничего предпринять. Главное, что не успел просунуть хотя бы один палец под тонкий, но удивительно крепкий шнур. Похоже, синтетический.

Я извивался, как опарыш на рыболовном крючке, чувствуя, что даже аккуратно подстриженными ногтями царапаю себе шею в тщетной попытке ослабить натяжение шнура. Я пытался сделать вдох, но даже молекула кислорода не могла просочиться через плотно сжатое горло.

ДАР! Я из последних сил активировал браслет, и попытался правой рукой достать руку моего убийцы. Не тут-то было, не получалось дотянуться, как я ни упирался ногами в пол и не пытался податься телом назад.

— Давай, Гоша, тяни сильнее, — как сквозь туман услышал я голос девицы. — Тебе помочь?

— Да иди ты… Сам я, Катька, не впервой, — огрызнулся Гоша.

Ах ты ж сука! Злость придала мне сил. Я вспомнил, какой фокус проделал на праздничном концерте в Колонном зале Дома Союзов, где в ложе напротив сидел ещё живой тогда Андропов. Сейчас это был мой единственный шанс.

Уже ничего не видя из-за тёмной пелены перед глазами, я поднял правую руку над своим плечом, развернув ладонь в сторону подонка, и мысленно приказал своим «паутинкам» остановить его сердце, вложив в этот посыл все оставшиеся силы.

Пелена, застившая мои глаза, не давала видеть даже отражение в салонном зеркале, я не мог понять, что там происходит, но удавка на моей шее вдруг ослабла, а за спиной послышался хрип. А я с каким-то сипящим бульканьем втянул в свои лёгкие воздух. Господи, как же хорошо дышать!

— Гоша! Гоша, что с тобой? — сквозь всё ещё стоявший в ушах шум услышал я взволнованный голос Катьки.

— Се… Сердце, — прохрипел Гоша.

Я стянул с шеи оказавшийся сплетённым из синих нейлоновых нитей шнур, ещё и с петлями для удобства затягивания на горле жертвы, сделал ещё пару глубоких вдохов через всё ещё сипящую, но уже более-менее пропускающую воздух носоглотку. Мир перед глазами понемногу прояснялся.

— Гоша, ну Гоша, блять…

В голосе подруги свежепреставленного раба божия Георгия (Егора, Юрия, Игоря?) слышалось отчаяние. Ещё бы, позлорадствовал я про себя, в такой ответственный момент потерять близкого человека. Ну или как минимум подельника.

Я осторожно потрогал пальцами припухлость на шее. Вроде гортань не сломана, хотя болело немилосердно. Ещё и слабость после такого концентрированного выброса энергии. Хорошо, что я всё-таки остался в сознании.

— Блять! Твою мать, сука!

Я услышал щелчок запорного механизма, дверь открылась, и «была плутовка такова». Только без сыра в виде моей «ласточки». В том, что именно машина приглянулась этим отморозкам, я не испытывал ни малейшего сомнения. Недаром Гоша с таким интересом расспрашивал меня про характеристики «шахи». Ну и деньги наверняка забрали бы. А с телом бы что сделали? Здесь выкинули бы в кусты или отвезли в более безлюдное место?

Так, ладно, надо этого приборка спасать да ехать сдавать ментам. Я отщёлкнул ремень безопасности, открыл дверь, выбрался наружу, дёрнул ручку задней пассажирской двери… Блин, забыл, что с этой стороны дверь заблокирована, а они залезали через правую заднюю, которая сейчас была открыта по причине бегства этой самой Катьки.

Морщась от боли в горле и превозмогая слабость, я плюхнулся рядом с Гошей, который съехал вбок и вниз. Приложил два пальца к холодной шее… Пульс отсутствовал напрочь.

Браслет я не успел дезактивировать, но ДАР был вещью умной, сам вырубался после того, как считал дело сделанным, и я снова повернул его против часовой стрелки. Надеюсь, силёнок во мне ещё достаточно.

Я вернул парня к жизни, но оставил его в бессознательном состоянии на то время, пока перетягивал ему руки сзади тем самым нейлоновым шнуром, которым меня хотели задушить. После этого вернул Гошу в сознание.

— Что, сердечко подвело?

Голос мой сипит, но я знаю, что это пройдёт. Мой пленник между тем смотрит ан меня осоловелым взглядом, в его глазах я вижу осознание происходящего.

— Ты…

— Я, — осторожно киваю, чтобы не причинять боль несчастной шее. — Сейчас поедем в ближайшее РОВД, пусть там тобой занимаются. И скажи спасибо, что я тебя откачал. Куда ж ты с таким слабым сердечком на такие рисковые дела подписываешься⁈ И подруга твоя, Катька, тебя кинула, как почувствовала, что жареным запахло.

— С-сука, — процедил Гоша, натягивая на лицо соответствующую гримасу.

— Ну а что ей оставалось делать? Додушить меня она уже не успевала, выбрала оптимальный вариант. Ну да недолго ей бегать. Ты же ведь сдашь её, верно? — спросил я, добавив в голос капельку участия. — Не всё тебе одному срок мотать, скидку сделают за содействие следствию. Нет, так-то само по себе нападение в составе организованной группы является как бы отягчающим вину обстоятельством, ну так её всё равно поймают, приметы я запомнил, так что лучше во всём чистосердечно сознаться. Ладно, чего я тут тебе всё объясняю, у следователя это получится лучше.

— Слушай, может, договоримся?

— Не, не договоримся. Если ты мне хочешь предложить деньги — то это меня не интересует. У меня один интерес — сдать тебя милиции, и пусть всё идёт по закону. Кстати, я ведь у вас наверняка не первый?

— Ты не понял, — проигнорировал он мой вопрос. — Мой отец — большая шишка. Меня сегодня же выпустят, а у тебя будут проблемы.

— Уже напугался, — хмыкнул я, уверенный в том, что в СССР закон един для всех. — А чего ж ты при таком родителе на мою машинку позарился? Неужто он тебя в чёрном теле держит? Судя по прикиду, ты в средствах не особо нуждаешься.

— Да пошёл ты…

Был бы у меня под рукой мобильный — позвонил бы Лебедеву. Так, на всякий случай, попросить совета, ну и, возможно, тот со совей стороны предпринял бы какие-то необходимые меры. Даже можно было бы позвонить с таксофона, но я всё же решил не рисковать. Вдруг этот тип сумеет как-то сбежать, пока я в будке стою.

Где находилось ближайшее РОВД — уточнил у гаишника, стоявшего с жезлом на нерегулируемом перекрёстке. Тот, к счастью, не обратил внимания на моего пассажира, да и Гоша молча пялился в сторону, не выказывая никакого желания призвать сотрудника милиции на помощь. Пришлось бы пускаться в ненужные объяснения.

Несколько минут спустя я припарковался в небольшом дворике у здания ОВД «Пресненский».

— Выходи.

— Слушай, на хера тебе это надо? — предпринял ещё одну попытку Гоша. — Я ведь не блефую, ты только себе геморрой наживёшь…

— Пошёл!

Я грубо вытащил его из машины и чуть ли не за шкирку потащил ко входу в ОВД, где курили старлей и капитан, с интересом взиравшие на столько необычное зрелище. Правда, ничего не сказали, когда я проволок пленника мимо них.

Далее последовало оформление задержанного и допрос у дежурного следователя — капитана Бардакова. Гоша отпирался, мол, попросил подвезти, а потом у него стало плохо с сердцем, ну а когда очнулся — то оказался уже связанным. После чего я якобы заявил, что он хотел меня задушить, и привёз в милицию. Я, естественно, выдал правдивую версию, за исключением того факта, что остановка сердца была спровоцирована мной. Нейлоновый шнур был принят в качестве вещественного доказательства. При Гоше, кстати, обнаружился паспорт на имя Георгия Андреевича Вешнякова, 1952 года рождения, проживавшего по адресу улица Адмирала Макарова, дом 12, квартира 21. Кстати, аспиранта МГИМО, и привлекавшегося только один раз, и то за мелкое хулиганство в состоянии алкогольного опьянения. Отделался административным штрафом.

Других подробностей из жизни подозреваемого мне услышать не довелось, поскольку Бардаков отправил меня на медицинское освидетельствование, предварительна записав мои домашний и рабочий телефоны, и предупредив, что в ближайшие дни я могу понадобиться следствию. После осмотра судмедэкспертом я наконец был отпущен домой. Сев в машину, ещё раз использовал ДАР, приведя свою гортань в порядок, и теперь уже мог говорить нормальным голосом. Правда, всё ещё выделялась тёмная странгуляционная полоса, но я не стал её трогать, снимая кровоподтёк, пусть на время следствия останется как свидетельство покушения на мою жизнь. А чтобы не привлекала внимания, можно рубашку застёгивать на верхнюю пуговицу, да им галстук будет в тему.

Домой я добрался в одиннадцатом часу. Сразу позвонил Сотникову, в надежде, что тот ещё не спит. Наплевав на конспирацию, по телефону вкратце рассказал суть дела, естественно, как и в кабинете следователя, не упоминая, кто стал причиной остановки сердца у напавшего на меня отморозка.

— Понял, — выслушав мен, лаконично ответил Андрей Валентинович. — Как, говорите, фамилия следователя? Бардаков… Записал. Завтра с утра постараюсь выкроить время, чтобы вплотную заняться вашим делом. Ну и заодно разузнаем, что же это за папа у Вешнякова такой, что он им людей пугает.

Проснулся по звонку будильника в семь часов. После вчерашних экзерсисов слабость ещё присутствовала, но не настолько, чтобы отпрашиваться с работы. Проделал базовый комплекс физических упражнений, принял душ, плотно позавтракал, набираясь сил, и ровно в восемь спустился во двор. В застёгнутой наглухо рубашке, отчего казалось, что меня снова душат, только не так сильно. Придётся так походить какое-то время, пока не исчезнет странгуляционная борозда.

Придирчиво оглядел свою «ласточку», из-за которой вчера едва не лишился жизни, подумав, что не мешало бы помыть машину. И быстрее бы, что ли, переехать в новую квартиру, там хоть к ней гараж прилагается. А то так снимут ночью колёса или вообще угонят, невзирая на мои «противоугонные» приспособы.

Сотников позвонил мне в ординаторскую днём, предложив встретиться после работы в том же парке на Трёхгорном валу, где меня едва не отправили на тот свет. Я возражать не стал, не настолько был мнительным. Мало того, я и припарковался недалеко от того «пятачка», где меня накануне пытались придушить.

— А ваш Георгий — тот ещё фрукт, — сказал чекист, сев ко мне в машину. — Недаром он отцом грозился. Выпустили этого Вешнякова сегодня утром под подписку после того, как следователю была дана команда его непосредственным руководством.

— И кто же у него папа? — спросил я, едва сдерживаясь, чтобы не выругаться вслух.

— Папа у него — директор завода, работающего на оборонку. Кураторы из наших. Вот и думайте… Но вам скажу так, что не стоит раньше времени посыпать голову пеплом. Я тоже кое-что могу. Да и, в конце концов, следователь, насколько я успел выяснить, неплохой, я бы даже сказал, принципиальный, надеюсь, он доведёт дело до конца.

Да уж, знали бы вы, Андрей Валентинович, как даже принципиальные следователи становятся ручными, если на них как следует надавить. А в лихие 90-е принципиальных и вовсе почти не останется, особенно с их нищенской зарплатой.

— И вот ещё что, — добавил Сотников. — В марте был похожий случай. Таксиста так же задушили. Тело его нашли в лесопарке, а машина — это была «Волга» — пропала бесследно. Следователь в курсе этих двух убийств, и должен, по идее, приобщить их к твоему делу.

А дальше события закрутились с калейдоскопической быстротой. Не успел я приехать домой, как пришлось брать трубку затрезвонившего аппарата.

— Арсений Ильич? Наконец-то… Вас беспокоит Андрей Валентинович Вешняков — отец Георгия Вешнякова.

Он взял паузу, как бы давая мне осмыслить услышанное, я осмыслил и сказал:

— Я вас внимательно слушаю, Андрей Валентинович.

— Кхм… Арсений Ильич, мне хотелось бы с вами встретиться. Потому что, сами понимаете, не все дела можно обсуждать по телефону.

— А зачем нам встречаться? — спросил я, уже зная ответ.

— Видите ли, дело, как вы, наверное, догадались, касается моего сына. Мальчик сейчас лежит в больнице, обследует сердце. Никогда не жаловался, и вот… А вы, воспользовавшись его беспомощностью, зачем-то связали и привезли в милицию, вместо того, чтобы вызвать неотложку или, что было бы ещё логичнее, самому отвезти Георгия в медучреждение. Да хотя бы в свою больницу, где вы, насколько я знаю, работаете кардиологом.

— Послушайте, Андрей Валентинович, ваш Георгий пытался меня задушить, действуя в паре со своей подругой или не знаю, кем она ему приходится. Моя машина им приглянулась. На моё счастье у него случился сердечный приступ, я и так оказал ему первую помощь, — приврал я немного. — Его подружка, кстати, сбежала, решив, что своя шкура дороже. Ну так её всё равно найдут, если уже не нашли. И на моей шее, если что, до сих пор след от нейлонового шнура, которым ваш Гоша пытался меня придушить. Так что я не пойму, чего вы от меня хотите? Идёт следствие, свои показания я менять не собираюсь, и ваш сын из больницы прямиком отправится в следственный изолятор.

— Да вы… Да что вы себе позволяете⁈ — сорвался на приглушённый крик Вешняков. — Вы ещё не знаете, с кем связались! Я хотел уладить дело по-тихому, сделать предложение, от которого вы точно не смогли бы отказаться, но, видимо, придётся решать жёстко.

Я посмотрел на трубку, из которой раздавались короткие гудки. М-да, вот и поговорили. С другой стороны, мне себя в этой ситуации упрекнуть было не в чем. Сделал всё, как надо, а дальше пусть Сотников разруливает со своими коллегами, крышующими Вешнякова-старшего.

Меня к следователю вызвали на следующий день. Предстояло провести очную ставку с подельницей Гоши. Пришлось отпрашиваться на пару часов с работы, по ходу дела сочинив для Гольдштейна версию о том, что нужно встретить на вокзале маму с вещами, которая приехала в гости. Хорошо, что завотделением был не в курсе, что пензенские поезда приходят утром, меня же звонком следователь попросил прийти к 13 часам.

— Нашли мы её, — говорил мне Бардаков, пока мы ждали, когда её приведут. — Екатерина Александровна Якимчук, ранее не привлекавшаяся, трудится прядильщицей на текстильном предприятии «Трёхгорная мануфактура». Вчера вечером на фабрику ездил, там с ней и пообщались в Красном уголке. Поведала, что они с Вешняковым учились в одной школе, только он классом постарше, в школе начали встречаться, однако и тот заявил на первом допросе, что они в тот вечер не виделись. Она якобы ходила в кино, даже сеанс назвала. Думаю, что сговорились, нельзя было Вешнякова под подписку отпускать, за три дня, что он у нас тут посидел бы, может, и удалось бы его расколоть. Он, кстати, в больнице сейчас наблюдается, в Первой градской. Лежит в отделении кардиологии, в отдельной палате.

Ну да она к нему уже ездила навестить, врачи мне сказали. Там, думаю, они все детали и обговорили.

— А если опознаю, то что?

Он вздохнул, чиркая спичкой о коричневую, всю в тонких белесых царапинах намазку спичечного коробка. Причём, как я успел ещё до этого прочитать на этикетке, изображавшей улыбающегося Юрия Гагарина в шлемофоне, производства спичечной фабрики Верхнего Ломова[2]. Практически часть малой родины, мелочь вроде — а приятно.

— Ну, сможем оформить задержание на 48 часов. Больше без предъявления обвинения под стражей держать закон не позволяет. Если только она не даст признательные показания.

Он снова вздохнул. Стоявший за его спиной на подоконнике в простеньком пластиковом кашпо кактус грязно-зелёного цвета тоже, казалось, грустно вздыхал, сгорбившись, словно древний старик.

— Кстати, мне тут папа подозреваемого всю плешь проел, когда вчера заявился в этот кабинет, — в третий раз кряду вздохнул Бардаков. — Он же директор крупного предприятия, намекал, что у него выходы чуть ли не на самого председателя КГБ. Заверял, что его сын на подобное преступление не способен.

Пять минут спустя в кабинет привели Якимчук. Она была одета точно так же, как и тогда, когда садилась ко мне в машину. Та же родинка на щеке, указанная мною в показаниях при составлении словесного портрета. И так же жевала жвачку, даже с расстояния пары метров моего обоняния достиг запах мяты. Уселась на предложенный стул и сразу же закинула ногу на ногу.

— Точно, это она, — уверенно заявил я.

— Да я вообще первый раз в жизни вижу этого типа, — заявила девица, нагло глядя прямо мне в глаза.

— Вы уверены? — явно сдерживая вздох разочарования, уточнил Бардаков.

— Уверена.

Она нагло смотрела прямо в глаза следователю, и я понимал, что эту дрянь голыми руками не возьмёшь. Они с Гошей стоили друг друга.

Бардаков ради приличия задал ещё несколько вопросов, но девица держалась своей линии. После её истерики с отключившимся подельником в моей машине и последующим побегом никогда бы не подумал, что она может быть такой хладнокровной и уверенной в себе.

— Распишитесь в протоколе, гражданка Якимчук, — в который уже раз вздохнул Бардаков.

Уходя, она даже позволила отправить в мой адрес кривую усмешку. Захотелось отвесить ей крепкого леща, но я женщин принципиально не бью, если они только не угрожают моему здоровью. Тем более в кабинете следователя.

Ещё пару дней спустя снова объявился Сотников. Новости у него были невесёлые.

— Бардакова отстранили, дело передали другому следователю, не такому принципиальному, — сказал чекист. — Всё идёт к тому, что дело попросту замнут. Ещё как бы и вас не выставили крайним. Но мы за вас ещё поборемся.

Кто это «мы» — я мог только догадываться, однако перспектива того, что виновные уйдут от ответственности, а я и впрямь окажусь крайним, якобы возведшем поклёп на невиновных людей. Тут уже самому статья корячится.

Что ж, как вариант, можно в обход официального следствия принять соответствующие меры. То есть добиться от Гоши признательных показаний. Эта коза Якимчук пойдёт с ним прицепом, он должен и её сдать. Каждый должен получить по заслугам.

Сотников не ошибся. Вернувшись домой, обнаружил в почтовом ящике повестку приглашающую меня завтра к 16 часам к следователю Нуждину Олегу Борисовичу, в кабинет №18. Бардаков со мной общался в 16-м, значит, через дверь.

Повестку приходится показывать завотделением, по ходу дела объясняю Гольдштейну, что прохожу свидетелем по драке, очевидцем которой стал, вот, нужно будет дать какие-то показания.

Нуждин оказывается целым майором, при этом довольно улыбчивым и, на первый взгляд, даже добродушным.

— Присаживайтесь, Арсений Ильич… А ведь это вы сочинили про оперов, верно? Как там… «На спящий город опускается туман, шалят ветра по подворотням и дворам…», — довольно фальшиво пропел он. — Я её дома на магнитофоне слушаю.

Кабинет майора был обставлен чуть получше капитанского, правда, цветов на подоконнике не имелось, у Бардакова хоть и полудохлый, но кактус стоял.

— Что же вы, Арсений Ильич, на невиновного человека напраслину возвели? — продолжал следователь, положив на стол ладони с ухоженными ногтями. — Георгий Вешняков со всех сторон по месту учёбы характеризуется положительно, папа — директор крупного предприятия, а вы зачем-то решили всё представить, как нападение с попыткой вашего убийства и захвата принадлежащего вам транспортного средства. Зачем вам это нужно было?

— Вы в своём уме, товарищ майор⁈ Вы вот сюда посмотрите! Это я, по-вашему, сам сделал?

Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и продемонстрировал уже начавший желтеть опоясывавший шею кровоподтёк. Нуждин поморщился.

— Ну, Арсений Ильич, свидетелей же нападения не было. Ваше слово против слова Георгия Вешнякова… И его знакомой, которую вы зачем-то тоже сюда приплели. Откуда вы её вообще знаете?

— Оттуда, что она была подельницей Вешнякова, — устало вздохнул я. — Я так понимаю, на вас надавили и заставляют

Майор откинулся на спинку стула, побарабанил пальцами с ухоженными ногтями по оргстеклу, покрывавшему полированную столешницу. Я выдержал его, казалось бы, даже немного сочувствующий взгляд, и он поджал губы, как беззубая старушка.

— Послушайте, товарищ Коренев… Пока ещё товарищ, — уточнил он. — Давайте всё решим по-хорошему. Вы забираете заявление, а мы не станем заводить дело по ложному обвинению.

И вот же ведь, сука, смотрел на меня так, словно бы я и впрямь всё это придумал из головы, словно бы он не знал всей правды, и не получал от руководства приказа спустить дело на тормозах. Вот же мразь!

— Заявление я забирать не буду, — тихо, но твёрдо сказал я. — И вы прекрасно знаете, что Вешняков виновен, но приходится отрабатывать команду, поступившую сверху. Я-то, наивный, всю жизнь думал, что такое понятие, как честь мундира — для советской милиции не пустой звук. К сожалению, я ошибался.

Лицо майора пошло пятнами, глаза налились кровью, а ноздри раздулись, как у быка, увидевшего перед собой красную тряпку. Упёршись руками в стол, он даже привстал со стула, потянувшись ко мне, и моё обоняние уловило запах табака.

— Что. Вы. Себе. Позволяете⁈ — выделяя каждое слово, процедил следователь.

Верхняя губа его при этом приподнималась, демонстрируя пусть и желтоватые, но крупные и крепкие зубы. Натуральный волчара.

— Что ВЫ себе позволяете? — глянул на него исподлобья я. — И раз уж вы не можете — вернее, не хотите добиться правды — я это сделаю сам. И вы мне помешать не сможете. Разве что попробуете посадить меня в каталажку. Нет? Тогда я попрошу подписать мне пропуск, у меня ещё дела.

И он подписал. Правда, на прощание буркнул, что это не последняя наша встреча, и одарил таким взглядом, что я невольно поёжился.

Жаль, что Вешнякова-младшего не в нашу больницу положили. Так мне было бы легче до него добраться, и поговорить по душам. Но в Первую градскую можно пробраться, особенно мне, врачу, ещё и кардиологу. Нужно только придумать причину, по которой я окажусь в кардиологическом отделении.

Тем же вечером я гостил у Лебедевых. Обсуждали приближающееся бракосочетание, грядущий переезд, до которого оставалось не так уж много времени, что ещё нужно успеть сделать, в том числе договориться с арендой теплохода. Сергей Михайлович на этом направлении уже провёл кое-какую работу, пообщался с администрацией речного пароходства, и даже продемонстрировал мне цветной буклет, рекламирующий приписанные к судоходству теплоходы.

— Мои уже смотрели, больше всего всем понравился «Москва-3», — прокомментировал Лебедев, пока я разглядывал буклет. — Вот он как раз… Берёт до 240 человек, этого нам хватит с запасом. Имеет закрытый нижний пассажирский салон, а в хорошую погоду пассажиры могут размещаться на скамейках на крыше надстройки под навесом. Если погода позволит, то на верхней палубе можно и стол поставить, во главе которого вам с Маргаритой сидеть. Сутки аренды стоят 500 рублей. Только аренду нужно оформлять не позднее чем за две недели, так как судно придётся снимать с круизного маршрута, на который как раз начнётся предварительная продажа билетов. То есть ещё неделя у нас есть…

— Завтра же оформлю. Только подскажите, к кому и куда обращаться.

— Нужно съездить в речное пароходство по адресу улица Спиридоновка, дом 17, строение 1. Красивое здание, увидишь сразу — бывший особняк Морозовой. Паспорт и деньги взять с собой… И ещё я там в речном порту присмотрел ресторан. Хороший ресторан, можно будет там же его забронировать. А на теплоходе можно прогуляться до позднего вечера. Маршрут есть хороший, через Химкинское водохранилище и канал имени Москвы до Клязьминского водохранилища, там судно не спеша делает оборот и спустя шесть часов, уже в хороших таких сумерках, возвращается в Северный речной порт. Тех, кто не сможет или не захочет отправиться в речное путешествие — уговаривать не станем, могут после ресторана разбежаться по своим делам. Как вам идея?

— В принципе неплохая, — согласились все.

— Вот и я так подумал, когда в ресторан тамошний заглянул… Арсений, а чего это на все пуговицы застегнулся, как рядовой на плацу перед генералом? Вроде раньше любил свободный ворот.

Я невольно покраснел, что не укрылось от внимания присутствующих. В том числе и от Риткиного, которая посмотрела на меня чуть искоса с подозрением во взгляде, и тихо спросила:

— Сень, а правда, с чего это вдруг?

Мои уши уже горели огнём. Я опустил глаза и, словно нашкодивший первоклашка у школьной доски, пробормотал:

— Просто странгуляционная борозда некрасиво смотрится.

И расстегнул пару верхних пуговиц, демонстрируя жёлто-лиловый след вокруг шеи. Зрелище вкупе со словами произвели на Лебедевых неизгладимое впечатление. Рита и моя будущая тёща сидели с округлившимися глазами, причёл первая зачем-то зажала ладонью рот, а вторая приложила ладони к груди, будто бы опасаясь, что не удержит рвущееся наружу сердце. Андрюхи, правда, не было, гулял со своей Натальей, они там тоже уже поговаривали насчёт свадьбы.

— Сенька, ты с чего это вздёрнуться решил? — скорее просипел, чем сказал Сергей Михайлович.

— Да нет, какой там… Это на меня напали, удавку сзади накинули.

В общем, пересказал если и не в красках, то довольно детально саму попытку моего убийства, и последующими разборки со следователем. Вернее, со вторым следователем, Нуждиным, принявшим дело у более принципиального Бардакова. Только про Сотникова ничего не сказал, ни к чему Лебедевым знать о моём комитетском кураторе. Ну и про своё вмешательство в «сердечные дела» Гоши промолчал, выставив всё как реально произошедший сердечный приступ.

Когда я закончил, секунд десять ещё стояла тишина, которую нарушил генерал:

— Арсений, вот же ты дурья башка, а!.. Какого хре… Простите, дамы! Какого лешего ты сразу мне ничего не рассказал⁈ Неужели бы я тебе не помог⁈

— Да не хотел как-то грузить вас своими проблемами, думал, следствие само разберётся… Потом уже как-нибудь сказал бы.

— Детский сад, штаны на лямках, — вздохнул Сергей Михайлович. — В общем, так… Это дело я беру под свой контроль. Сегодня уже никого на ночь глядя дёргать не стану, а с утра начну названивать.

— Кому? — поинтересовалась Ольга Леонидовна.

— Кому надо, — хмуро буркнул Лебедев. — Вам это знать ни к чему. И даже тебе, Арсений.

— А я и не спрашиваю, — дёрнул я плечами. — Как известно, чем меньше знаешь — тем лучше спишь.

— Золотые слова, — кивнул генерал. — Ладно, на фоне новой информации возвращаться к свадебной теме уже и смысла как-то нет, тем более мы практически всё обсудили. Езжай, Сеня, домой, и ни о чём не волнуйся, тесть всё сделает как надо.

Вот реально, у меня словно камень с души упал. Теперь и в Первую градскую ехать не нужно было. Хотя, конечно, стопроцентно в положительном исходе дела я не был уверен. Всё-таки за спиной Вешнякова-старшего стоят комитетчики, и думаю, он может напрямую обратиться если и не к Цвигуну, то уж к курирующему его завод какому-нибудь генералу однозначно. А тот, если захочет помочь — может и к председателю конторы постучаться. Это, правда, если они в хороших отношениях. Ну или сам постарается решить проблему, используя свой служебный ресурс.

У Лебедева ресурс тоже неплохой — к Щёлокову в кабинет вхож. Может найти, как говорится, коса на камень. Пока придётся побыть в роли стороннего наблюдателя. Если всё пойдёт не так, как хотелось бы, то придётся вмешиваться. Наверное, претворять в жизнь план, который у меня созрел перед приходом к Лебедевым. Только он ещё сыроватый, и доводить этот план нужно будет до нужной кондиции.

[1] В доме отключили горячую воду, и Папанов решил мыться в холодной. С ним случился сердечный приступ.

[2] Село в Нижне-Ломовском районе Пензенской области. Спичечная фабрика в Верхнем Ломове была основана в середине XIX века.

Глава 4

И всё-таки слабоваты оказались связи Сергея Михайловича. И Сотников не потянул. Это выяснилось ещё раньше, нежели я узнал о провале попытки Лебедева расставить всё по своим местам. Андрей Валентинович сам мне признался, что ему велели не соваться не в своё дело, и он не стал вставать в позу. Правда, известил о ситуации Шумского, но как тот из Пензы сможет как-то повлиять на дела московские… В это я слабо верил. Вот же, Андропова смогли убрать, а с каким-то директором завода справиться не получается.

— К самому Щёлокову я соваться не стал, не хотелось лишний раз тревожить его из-за такой ерунды. С замом его поговорил. А тот так и сказал мне, мол, не хочу портить отношения со смежниками из-за твоего будущего зятя. Даже и не знаю, может, из конторы кого по старой дружбе попросить… Есть у меня там один закадычный генерал.

Мы с хмурым генералом сидели вдвоём на кухне его квартиры, и никто из членов его семьи не смел сюда сейчас зайти. Сергей Михайлович при мне предупредил жену и дочь, чтобы носа на кухню не совали. Тем более все уже поужинали, а мы вот с Лебедевым минут сорок гоняли чаи, обсуждая сложившуюся ситуацию. Он что-то ещё говорил, что не стоит опускать руки, что он за меня поборется, что правда должна восторжествовать, но как-то без уверенности в голосе.

Я ради приличия покивал, также выразив надежду, что негодяи должны получить по заслугам, и в десятом часу вечера попрощался, напоследок чмокнув в щёчку свою невесту, которая уже была в курсе отцовских потуг.

— Сенечка, любимый, не волнуйся, всё будет хорошо, — шептала она мне на ухо, крепко ко мне прижавшись на глазах чуть ли не пускающих слезу умиления родителей. — Вот увидишь, эти подонки своё получат.

Получат, особенно тот, кто всю эту кашу заварил, думал я, на следующий вечер переступая порог Первой градской. Про отделение я всё же уточнил в справочной, заодно узнав и номер палаты, представившись институтским товарищем. То, что Гоша лежит в отдельной палате, меня порадовало. Время посещения с 17 до 19 часов. Причём больной (хотя какой он на хрен больной) мог и сам спуститься. Но я не хотел свои эксперименты устраивать у всех на виду. Моей задачей было вообще не засветиться.

Так что уже из машины я вышел в белом халате, а голову прикрыл белой шапочкой. Накинул на шею фонендоскоп, и сразу же стал одним из сотрудников больницы. Недаром говорится, что форма обезличивает.

Таким макаром я и попал в нужное мне отделение. VIP-палата, как её называли в моём прошлом-будущем, набравшись англицизмов, располагалась рядом с сестринским постом. Впрочем, это была стандартная схема.

Нижняя часть лица дежурной медсестры была скрыта развёрнутым журналом «Работница» за май 1979 года с улыбающимися детишками на обложке. Виднелись только очки в толстой оправе и прядь русых волос, выбивавшаяся из-под шапочки. Нацепив на лицо благожелательную улыбку, я спросил:

— Здравствуйте! Больной Вешняков в палате?

Она опустила журнал, открывая нижнюю часть лица с глубокими носогубными складками и морщинами-марионетками. Да и на лбу сразу появились продольные морщины, когда она подняла на меня взгляд. Выглядит лет на сорок пять, а на самом деле, пожалуй, что и моложе.

— Да, при мне вроде бы никуда не отлучался, — ответила она. — А вы, простите, кто?

Она поправила очки, глядя на меня сквозь линзы большими серыми глазами. Я улыбнулся ещё шире:

— С кафедры, попросили осмотреть пациента и составить заключение. Это не займёт не очень много времени.

При Первой градской состояли кафедры нескольких мединститутов, так что прикинуться каким-нибудь интерном одной из них было, на мой взгляд, самым оптимальным вариантом. И я не ошибся.

— Ну идите, — пожала плечами медсестра, снова углубившись в чтение.

Маску я надел в тамбуре, где имелась боковая дверь в уборную. Не нужно, чтобы Гоша меня узнал и сразу поднял крик.

Пациент лежал на кровати в трико и носках, на двух подушках, поэтому скорее это было полусидячее положение. И он тоже читал журнал, правда, «Юность». На тумбочке возвышалась ваза с яблоками, апельсинами и виноградом. Причём даже яблоки выглядели свежими, будто бы их только что сорвали с ветки, хотя в нашей средней полосе они сейчас только наливаются соком. А на другой тумбочке стоял переносной цветной телевизор «Электроника Ц-401» в корпусе из красного пластика. А неплохо устроился отпрыск директора завода. Ещё и холодильник «Бирюса» в углу у окна стоит, там наверняка покоятся какие-нибудь деликатесы.

Хотя, собственно говоря, что я ожидал увидеть? Как он лежит в общей палате на простыне не первой свежести и вкушает то, что дают простым больным? Как бы не так! Гоша, не меняя положения, повернул голову в мою сторону слегка нахмурился, будто бы пытаясь узнать во мне кого-то другого.

— А вы кто? — спросил он. — Новый лечащий врач?

— Можно и так сказать, — ответил я, надеясь, что из-под маски мой голос звучит глуховато, таким образом давая мне возможность ещё какое-то время оставаться неузнанным.

— Мне кажется, я вас уже где-то раньше видел…

— Это только кажется. Как вы себя чувствуете?

— Да ничего, — пожал плечами Вешняков. — А почему вы в маске?

— Эпидемия гриппа, — выдал я заранее припасённый ответ.

— А-а-а, понятно… Доктор, а когда меня уже выпишут?

— В таком деле спешить не стоит, — наставительно сказал я, подвигая к кровати стул и ставя рядом портфель с заранее включённым диктофоном внутри и прикреплённым скотчем к верхнему клапану микрофоном. — Ну-ка дайте руку, я вам пульс посчитаю.

К этому моменту я успел и браслет активировать, так что, едва его запястье оказалось в моих пальцах, немедленно приступил к работе. А ещё минуту спустя пациент начал было бормотать, что я как-то слишком долго измеряю пульс.

— Это по новой методике, — монотонно ответил я, не открывая глаз. — Лежите спокойно и не шевелитесь.

Делать приходилось всё в ускоренном режиме. А когда всё было готово — я услышал тихий стон пациента.

— Что? — спросил я, вытирая носовым платком вспотевший лоб и борясь с накатившей тошнотой.

— Голова… Голова болит.

— Ну ещё бы, третья стадия рака, — вздохнул я.

— В смысле?

Гоша престал стонать и уставился на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

— Я говорю, что у тебя, Георгий, третья стадия рака мозга. Вот и болит головка. А дальше будет хуже. Нарушится кожная чувствительность, ухудшатся параметры зрения и слуха, начнет страдать устная и письменная речь… Но главное — это жуткие головные боли, иногда даже наркотические вещества не помогают окончательно заглушить болевые ощущения. В общем, можешь сообщить родителям, чтобы готовились к худшему.

— Как… Но… Да кто вы⁈

— Так и не узнал по голосу? Надо же… А я тот самый водитель Коренев, кого ты пытался задушить нейлоновым шнуром. Вспомнил?

— Ты?!!

— Я, — кивнул я покаянно, как Раиса Захаровна на встрече с Надей из ещё неснятого Меньшовым фильма. — Ловкость рук, как говорится… Остановка сердца в машине, кстати — тоже моя работа, так что у тебя уже вторая возможность убедиться на собственном здоровье в моих возможностях. Если сомневаешься в моём диагнозе — дождись результатов исследований. Только если они затянутся — онкология перейдёт в последнюю, терминальную стадию. Кстати, не вздумай кричать и тем более кидаться в драку, от твоей покладистости зависит, как долго ты ещё проживёшь.

— А-а-а…

Он скривился от боли, а я участливо вздохнул:

— Да-да, и чтобы ты сразу почувствовал, что такое рак мозга, я добавил болевых ощущений. Они тебя будут мучать до конца твоих дней, не таких уж и долгих… Если, конечно, ты не сделаешь то, что должен сделать. И тогда рак исчезнет, как ни бывало.

— Что⁈ Что я должен сделать?!! — прохрипел он, глядя на меня налитыми кровью глазами.

— Сам-то не догадываешься? Ладно, подскажу… Для начала, Гоша, ты мне расскажешь причину, по которой вы с твоей подружкой убили таксиста, а потом решили убить и меня, чтобы завладеть моим автомобилем…

— Откуда ты знаешь про таксиста? — судорожно сглотнул он.

— Оттуда, — грубо оборвал я его. — Короче… Здоровье я тебе верну, но уже после того, как у следователя на столе будут лежать твои показания, и дело на вас с Якимчук будет направлено в суд. Пойдёшь потом в отказ, попробуешь изменить показания — я так или иначе до тебя доберусь. И уж поверь, на этот раз для тебя обратного пути не будет. И до подружки твоей доберусь, хотя, подозреваю, тебе на неё плевать. Но у меня с ней тоже личные счёты. Так что давай, выкладывай правду-матку.

Повисла пауза, я терпеливо ждал, хотя в любой момент сюда могла заглянуть медсестра, заинтересованная моей задержкой, а то и кто-нибудь из врачей. Рассказывай им потом про кафедру.

— Да кто ты такой⁈ — наконец выдавил из себя скривившийся Гоша со слезой в голосе.

— Я-то? Я кошмар твоей оставшейся жизни. Возможно, недолгой, если будешь себя плохо вести.

— А если дам показания, ты точно вылечишь меня от рака? Клянёшься?

— Ещё и клясться тебе, мразь⁈ Перебьёшься! Придётся поверить на слово. Итак, считаю до трёх. Если по истечении отсчёта не начнёшь говорить, то мне терять нечего — я ухожу, и разбирайся со своим мозгом сам. Один. Два…

Гоша сглотнул застрявший в горле ком, и чуть осипшим голосом сказал:

— Это всё карты. С них началось. Гарик… То есть Игорь, товарищ мой институтский, познакомил меня с одной компанией. Самому младшему лет тридцать, а самому старшему — Эдуарду Николаевичу — за пятьдесят. У них это вроде клуба по интересам, они вечером каждой пятницы собираются на квартире у Эдуарда Николаевича, и играют в преферанс. Компания вроде приличной показалась, общаются интеллигентно. Да и обстановка… Антиквариат, иконы, и техника японская. И они приняли меня в свой круг, карточный круг. Правда, типа как бы с испытательным сроком.

— Адрес?

— М-м-м… Дом в Вознесенском переулке, ещё довоенной постройки, шестиэтажный, номер не помню. Там у подъезда ещё лавочка с изогнутой спинкой, в голубой цвет покрашена. Квартира на третьем этаже. Её номер помню — 38-я.

— А кем работает этот Эдуард Николаевич?

— Я спрашивал потом у Гарика, тот сказал, что вроде в каком-то музее. Только сомневаюсь я, у музейщиков зарплата нищенская.

— Ага, если ничего не воровать…

— Чего?

— Ничего, дальше рассказывай.

— Ну, сели играть. Ставки, правда, были серьёзные, от пяти рублей, но меня Гарик предупредил, так что я был при деньгах. Тем более как раз стипендию получил. Карта в тот вечер хорошо шла, в итоге я поднял полторы сотни. Через неделю снова пришёл. Поначалу карта снова шла, а потом и не заметил, как проиграл две тысячи с лишним.

Новая пауза. Я про себя молился, чтобы сюда никто не зашёл, прежде чем я решу все свои дела.

— И что дальше? — поторопил я Гошу.

— А дальше мне сказали, чтобы в течение месяца я расплатился по долгам, иначе пойдут проценты, и вообще… Понял, что люди серьёзные, просто так не соскочишь. В общем, стал я думать, где взять деньги. Такой суммы у меня отродясь не водилось, хотя с карманными деньгами родители не обижали. Знал, что у отца на сберкнижке лежат несколько тысяч, на личную «Волгу» копит. Служебной ему, видите ли, мало, а на «трёшке» ездить ему, видите ли, уже не престижно. Бля-я-я…

Он с нова скривился и застонал от боли, приложив ладонь к голове.

— Не отвлекайся, — одёрнул его я. — Время играет не в твою пользу.

— Хорошо, хорошо, — торопливо зачастил Гоша. — В общем, поделился я своей проблемой с Катькой, а она через пару дней предложила вариант с угоном машины. У неё знакомый автослесарь есть из бывших зеков, по дурости на пятерик присел, помог одному угнанную машину разобрать и перепродать частями. Я за эту идею уцепился, но мы никак не могли присмотреть машину. Нормальную машину, «Жигуль» или «Волгу-24». Потому что за ворованный «Запор» или даже «Москвич», тем более подержанные, два косаря не выручишь. Вот только время шло, а ничего подходящего не попадалось. Зато попался таксист. И как раз на «Волге». Мы с Катькой из кафе вечером возвращались. Сидели сзади. Сначала её домой отвезти хотел, а по дороге она мне и шепнула, что таксиста можно того. Я ещё шепчу ей, как, у меня ладе ножа нет. Да и не знаю, смог бы я по горлу человека… А она мне, мол, ремень поясной вытягивай и делай удавку. Я подумал, вспомнил, что ещё три дня — и проценты побегут, ну и… В общем, придушил я его.

Очередная пауза. Видно было, что Гоша заново переживает тот неприятный в его жизни момент. Может, ещё и думает, что я ему посочувствую? Ага, щас! Я ещё могу посочувствовать Раскольникову, замочившего старушку-процентщицу топором. Тот хотя бы раскаялся. А этот, судя по всему, раскаиваться отнюдь не собирался. Вон с какой самодовольной мордой лежал, когда я зашёл в его палату.

— Ну что, отдал карточный долг?

— Отдал, — процедил сквозь зубы Вешняков. — Даже себе ещё неплохо осталось. Вернее, нам на двоих с Катькой.

— На что потратили прибыль?

— Да на что… Рестораны, шмотки… Не всё потратили, штука ещё почти осталась.

— И? Дальше что?

— А дальше был ты. Да ты всё уже знаешь. Катька опять подзудила, и даже мне нейлоновый шнурок в руки сунула, заранее приготовила, как знала. Хотели твой «Жигуль» тому же слесарю отогнать.

— Как фамилия этого слесаря?

— Не знаю, просто Костя.

— А гараж где его находится?

— В Котельниках. 1-й Покровский проезд, рядом там пруд ещё большой. Точнее не скажу, это показывать надо. Сними своё проклятье — я покажу, — с надеждой попросил Гоша.

— Проклятье, — хмыкнул я. — Покажешь, только уже следователю. Будет спрашивать, почему решил изменить показания — скажешь, что совесть заела. Он, конечно, удивится, мол, где ты и где совесть — однако другого варианта я для тебя не придумал. Папа твой, понятно, тоже на тебя давить будет, но ты помни про опухоль… Чего сопишь? За всё надо платить, Гоша, за всё. Вышку-то за одного покойника вряд ли дадут, но червонец вполне могут впаять. Или лучше сдохнуть в муках? Дело твоё. Ты морду-то не криви, умей отвечать за содеянное. Как по мне — отсидел положенный срок — и с чистой совестью на свободу. Думаю, папа всяко постарается, чтобы обеспечить тебе более-менее приличные условия отсидки. А там ещё, глядишь, по УДО выйдешь годика на три раньше. Всё-таки первая судимость. Ну что, договорились, Гоша?

— Договорились, — буркнул тот, чуть ли не до крови кусая нижнюю губу.

— Ну раз договорились, то позвольте, молодой человек, откланяться.

Дежурная медсестра уже добралась до кроссворда в конце «Работницы». Кивнула, когда я попрощался, и снова уткнулась в журнал.

Дома прокрутил плёнку, порадовавшись качеству записи, потом отчекрыжил лишние, на мой взгляд, места в начале и конце записи, сделал пару копий. Надеюсь, мне не придётся их кому-нибудь показывать.

Следователь Нуждин пригласил меня к себе в кабинет на третий день. Выглядел он, мягко говоря, подавленным. И при виде его постной физиономии сердце моё в надежде радостно забилось. Как оказалось, не зря.

— Гражданин Вешняков дал признательные показания, — буркнул майор. — Он сознался в том, что, подстрекаемый гражданкой Якимчук, планировал вас задушить.

— Да вы что⁈

Я постарался как можно более правдоподобно изобразить удивление.

— Всё запротоколировано.

Нуждин подвинул мне лист бумаги с копией набранного на машинке текста с уже оригинальной подписью дававшего показания Георгия Вешнякова.

В общем, я не спеша перечитал текст, чувствуя, как меня распирает от ощущения торжества справедливости. Вот же, всё приходится делать своими руками.

— Тут вон ещё и труп таксиста на нём, — сказал я, возвращая бумагу. — Это мне, можно сказать, повезло. Надеюсь, теперь-то все получат по заслугам. И он, его подельница, и те, кто его втянул в азартные игры. Хотя, конечно, там доказать будет сложно.

— Это уже наши проблемы, — отмахнулся майор. — По крайней мере, появилась печка, от которой теперь можно плясать. Но тут есть один нюанс… Если с сердцем у Вешнякова вроде всё в порядке, то с головой проблемы. Подозрение на рак головного мозга.

Он внимательно посмотрел на меня, как будто в чём-то подозревая. Я округлил глаза, покачал головой:

— Ничего себе… Вот это поворот.

— Короче, врачи сейчас его обследуют. Как бы там ни было, Вешняков подтвердил ваши первоначальные показания.

Глядя на унылую физиономию следователя, даже хотелось ему посочувствовать. Но как захотелось — так и перехотелось. Натуральный оборотень в погонах, такому самому место на нарах.

— М-да, надо же… И что, как скоро суд? — поинтересовался я.

— Такие дела быстро не делаются, — покрутил в пальцах шариковую ручку Нуждин. — Мы вас оповестим, как дело к суду пойдёт.

Эдак, чего доброго, я свадьбу раньше сыграю, чем Гошу посадят, думал я, покидая кабинет следователя. А такому важному мероприятию, как бракосочетание с последующим празднованием, хотелось бы закрыть все гештальты. Чтобы, как говорится, ничего за душу не тянуло.

После визита к следователю вечером позвонил Лебедеву, пересказал в общих чертах новости. Радости генерала не было предела.

— Рад, что всё так закончилось, — сказал он. — Но с чего бы…

— Наверное, совесть проснулась, — не дал ему закончить мысль я. — Оказывается, она присутствует даже у самых отъявленных негодяев.

Не рассказывать же, в самом деле, как всё было в реальности… Может, и поверили бы. Только оно мне надо? Не было меня в Первой градской, никто не знает о моём визите туда, только я и Гоша. А Гоша обещал не болтать, знает, чем это может для него закончиться.

Дома я немного поколдовал с ДАРом, избавившись от ещё видимых последствий удушения, и от странгуляционной борозды не осталось и следа. Признание Гоши получено, а мне уже надоело прятать шею за наглухо застёгнутым воротничком.

На следующий день позвонил Сотников, попросил встретиться. Мы пересеклись на лавочке в скверике неподалёку от моей больницы.

— Ничего не понимаю, — говорил комитетчик, облизывая мороженое в вафельном стаканчике. — Почему Вешняков-младший вдруг решил изменить показания… Вы часом не в курсе, Арсений Ильич?

Я тоже лизнул верхушку холодного лакомства. Всё-таки вкусное оно, советское мороженое. Без всякой химии и грёбаных красителей, после которых у людей развиваются всякие нехорошие болячки вплоть до онкологии. Хуже всего, что страдают дети — главные потребители сладостей. В том моём будущем этой гадости было невообразимое количество. А будет ли в этом?

— Не иначе совесть проснулась, — повторил я сказанное накануне Сергею Михайловичу.

— М-да… Не думал, что у этого типа она есть. Хорошо, что так всё разрешилось, а то меня в последнее время глодало чувство вины за то, что не мог вам помочь.

— Ну, вы же не председатель комитета госбезопасности, — улыбнулся я. — Возможно, у вас всё ещё впереди.

— Вашими бы устами, — хмыкнул Сотников, снова лизнув мороженое. — Хотя даже и не знаю, нужна ли мне такая должность. Чем выше взлетишь — тем больнее падать… Вешняков, кстати, сейчас во всё той же Первой градской, только в другом отделении. У него же рак мозга нашли чуть ил не в последней стадии. Так, чего доброго, и до суда не доживёт.

— Да? Хм… Хотелось бы, чтобы дожил.

— И мне хотелось бы. Да, чуть не забыл… Владимира Борисовича переводят в столицу, в УКГБ по Москве и Московской области. Так что мы с вами связь не теряем, но и с Шумским сможете видеться почаще. Если, конечно, возникнет такая необходимость.

— Здо́рово, — совершенно искренне заявил я. — А когда переезд?

— Это я уж не знаю, да и сам Владимир Борисович не знает. Ему просто сказали — быть на низком старте. Кстати, особо-то не распространяйтесь об этой новости.

— Насчёт этого можете не беспокоиться. Тем более о существовании Шумского из моих близких и знакомых никто не знает. И не узнает.

Эта встреча случилась 1 июня. А 4-го в вечернем выпуске программы «Время» сообщили, что накануне на буровой скважине в Мексиканском заливе произошла экологическая катастрофа. Из-за неправильных технических решений нефть из месторождения под большим напором прорвалась на поверхность залива, воспламенилась и взорвалась, когда вступила в контакт с газовыми испарениями от двигателя, обеспечивающего электроэнергией буровую вышку на борту платформы. Платформа загорелась и рухнула в море после нескольких часов непрерывного пожара. Из скважины за сутки вытекло уже около 30 000 баррелей нефти, и пока остановить этот поток не представляется возможным.

Глядя в экран телевизора, я ощущал одновременно и удовлетворение от того, что моё предсказание, данному Шумскому, сбылось, и ужас от размеров катастрофы. Мог ли я её предотвратить? Вряд ли это было в моих силах. В конце концов, я передал информацию Шумскому, а уж он мог бы по своим каналам что-нибудь предпринять. Однако, как ни крути, а жизни погибших в пламени будут на моей совести, и мне с этим жить.

Шумский позвонил ещё прежде чем закончились новости:

— Программу «Время» смотрите, Арсений?

— Вы про катастрофу в Мексиканском заливе? — ответил я вопросом на вопрос.

— Про неё, — как показалось, хмыкнул Шумский. — Я ведь помнил ваше предсказание, поэтому 3-го числа ждал с нетерпением. Утром сегодня думал, что не сбылось. Ан нет, к вечеру информацию всё-таки озвучили.

— Даже и не знаю, радоваться этому факту или всё же печалиться — как-никак люди погибли.

— Не переживайте, вы бы всё равно ничем не смогли им помочь.

Ага, а вот вы почему по своим каналам ничего не предприняли? Впрочем, эту мысль я оставил при себе.

— А то, что ваше предсказание подтвердилось — уже само по себе замечательно. Что-нибудь свежее имеется в плане видений?

— Пока ничего. Если бы было — я бы сразу Сотникову сообщил.

— Угу, ясно… Кстати, скоро в Москву перевожусь, так что будем видеться чаще.

— Ого, отличная новость! Поздравляю!

Сотникова, уже сообщившего мне об этом, я не стал сдавать.

На следующий день отправился снова в Первую градскую. Я уже успел выяснить, в каком отделении лежит подозреваемый, причём в отделении постоянно дежурит милиционер, поскольку хоть преступник и плох, но охрану выставлять положено — вдруг решит сбежать. Хорошо хоть лежал Гоша в отдельной палате. То ли папа договорился, то ли решили убийцу не класть с обычными гражданами. Мне это было только на руку.

В палату проник без проблем, ни медсестра, ни весело о чём-то с ней болтавший молоденький сержант милиции на меня внимания не обратили. Да уж, не смотрели они фильмов из моего будущего, где убийцы под видом врачей проникают в палату к охраняемому объекту. Ну я-то хоть не убийца, а напротив — спаситель.

Лежавший под капельницей Гоша по сравнению с нашей последней встречей выглядел не в пример хуже. Исхудавший, под глазами синие полукружья, щёки ввалились, в глазах застыло страдание. Но при моём появлении в них загорелась надежда.

— Ты… Вы…

— Я же обещал, что вылечу тебя, если подпишешь признательные показания? А я своё слово держу.

Но поработать мне пришлось так, что из палаты я выполз чуть живой. Впору было самому под капельницу ложиться. Выждал какое-то время, чтобы своим видом не вызвать подозрение у дежуривших в коридоре медсестры и милиционера. Обошлось.

Между делом я решил всё-таки подать заявление на вступление в ряды КПСС. Мелехов дал от себя рекомендацию и подтянул ещё одного члена парткома, тоже написавшего на меня положительную характеристику. На бюро моё заявление рассмотрели и дали год испытательного срока. А заодно вручили книжицу-раскладушку «Моральный кодекс строителя коммунизма», на каждой страничке которой под изображением представителей пролетариата в красных тонах было размещено по пункту. Первый гласил:

«Преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине, к странам социализма». На следующей страничке — «Добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест». Ну и так далее, всего 12 страничек и 12 пунктов соответственно. У христианина на две заповеди было меньше.

Заодно пригласил Мелехова на нашу с Ритой свадьбу, которая приближалась с неотвратимостью несущегося под сплошной зелёный товарного поезда. Рита успешно сдала сессию, и уже ничего не могло воспрепятствовать созданию новой ячейки общества. Следствие пока тянулось, я так понимаю, решили раскрутить карточных шулеров. Якимчук же, по словам Нуждина, всё же призналась в соучастии, однако упорно заявляла, что не подзуживала Гошу, а всего лишь была свидетельницей. И вообще он её запугал, сказал, что если проболтается — то и её придушит. И тем более никакой удавки нейлоновой ему не давала, она при нём уже была.

Так что до свадьбы следствие не управилось, а мне было чем заняться. Лившицы наконец съехали, и 18-го июня мы с Ритой переехали в квартиру в Печатниковом переулке. Вещей у меня на съёмной квартире было не так много, но всё равно я нанял фургон и бригаду грузчиков. У Риты всё больше предметы гардероба, и то в багажное отделение моего «Жигуля» все эти пальто, куртки, платья, юбки, туфли не поместились, пришлось накидывать на задний диванчик.

Машина, кстати, заняла своё законное место в кирпичном гараже, наконец-то я мог спать спокойно, не вскакивая среди ночи, чтобы проверить, на месте моя «ласточка» или с неё уже скручивают колёса. А оставшееся перед свадьбой время мы посвятили обустройству нашего гнёздышка.

Проблему с телефоном решили оперативно. По московским правилам, если бывший квартиросъёмщик выписывался, то и телефон с адреса снимался. То есть мы остались временно без телефона. Нужно было вставать в очередь, а это не месяц и не два, люди годами ждут установки телефона.

Я взял письмо из института и из больницы о том, что я врач, и мне необходим телефон. Ещё и только что переехавшего в Москву Шумского, который уже получил на погоны ещё одну звёздочку, подключил. Так что ещё до свадьбы мы снова могли пользоваться телефоном, только под другим номером.

Между тем благодаря широким связям будущего тестя в нашем просторном зале вскоре появились румынская стенка, уставленная хрустальной посудой, журнальный столик с парой кресел, круглый обеденный стол, диван-книжка… Сверху свешивалась чехословацкая люстра, при покупке которой (а обошлась она нам в полторы сотни) я сразу предупредил Риту, что протирать на ней пыль придётся ей. Такая нудная работа не для меня. Невеста отреагировала шутливым возмущением, но с моими доводами всё-таки согласилась.

Одна из комнат, как мы решили с Ритой, в будущем станет детской. Пока мы её трогать не стали, да и прибирать тоже — бывшие хозяева после себя оставили практически идеальную чистоту, за что им большое спасибо. Обои, правда, были темноваты, ну да потом переклеим во что-нибудь более весёленькое.

Второй комнатой занялись всерьёз, обставили по полной. И хотя Рита изначально предлагала мне здесь устроить рабочий кабинет, каковой был когда-то у Лившица, я эту идею отверг. Я же не дантист, чтобы тут зубы лечить, и не писатель, чтобы книги писать.

Кухонный гарнитур производства ГДР обошёлся почти в тысячу. Газовая плита осталась от прежних хозяев, хорошая плита, воронежская «Россиянка». У нас с моей первой почти такая же была, только поновее, мы её в конце 80-х покупали. Рита сразу проверила духовку, затеяв яблочный пирог по бабушкиному рецепту — работает.

К дню бракосочетания закупили ещё не всё, но жить уже было вполне можно. Но переезжать в неё мы решили после свадьбы, пока же я обитал в своей однушке. А 27-го июня был приглашён на открытое судебное заседание, где выносили приговор внезапно поправившемуся Вешнякову и его подельнице Якимчук. Гоша получил 12 лет «строгача», а Екатерина — 5 лет общего режима. Я был удовлетворён, как и родственники невинно убиенного таксиста.

Так что к свадьбе я подходил с чувством выполненного долга и закрытыми гештальтами. В пятницу встретил на вокзале маму, Юрия Васильевича и Маратку. Сразу отвёз их в гостиницу, я заранее на две ночи забронировал им семейный номер в «Метрополе». В понедельник в 7 утра съедут и отправятся в аэропорт на рейс до Пензы. Поскольку была пятница, то, завезя родню в гостиницу, я отправился прямиком на работу, то бишь в больницу. А уже вечером к нам в новую квартиру приехало всё семейство, посмотреть наше семейное гнёздышко. Рита тоже приехала.

— Шикарная квартира, — не уставала повторять мама. — 12 тысяч, она, конечно, стоит. Я рада, что вы обеспечены хорошими жилищными условиями на годы вперёд. Ох, вот уж не думала, что сына наконец женю. Какой ты у меня стал взрослый…

А ведь второй раз женит. В прошлой жизни женила, правда, на другой женщине. А второй раз я уже сам женился. В этой жизни, надеюсь, обойдётся одним браком, на всю оставшуюся жизнь. И жили они долго и счастливо…

Утром на своей съёмной проснулся ни свет, ни заря, ещё и четырёх не было. Поворочался, получилось поспать, может, ещё с полчаса, и на этом всё. Пришлось вставать, заваривать кофе. Ещё и голова разболелась. Помогло применение ДАРа, когда я мысленно дал команду «паутинкам» избавить меня от головной боли. Они всё сделали сами, минут через пять я чувствовал себя уже вполне сносно.

К дому Лебедевых я прибыл на белой «Волге», заказанной в ЗАГСе. С кольцами на крыше и красной лентой, но без пошлой куклы на капоте. Прибыл не один, а с нанятым на два дня похожим на колобка фотографом Кириллом Владимировичем, ради шикарного гонорара закрывшего на выходные ателье, сказавшись больным, и своим свидетелем, в роли которого согласился выступить Андрей. Просто не обзавёлся в столице друзьями-ровесниками, а без свидетеля куда? Не положено. Вот Андрей и нацепил ленточку наискосок с надписью: «Свидетель». Сразу вспомнилось вечное «Никогда ещё свидетелем не приходилось быть!» Для сотрудника правоохранительных органов шутка весьма актуальная.

В общем, погнали на Мосфильмовскую. Выкуп невесты в СССР за реальные деньги (пусть даже символические) не практиковался, но вместо этого, дабы увидеть суженую в свадебном платье, пришлось выполнить ряд шуточных испытаний, предложенных подружками и свидетельницей новобрачной. Роль свидетельницы была возложена на подругу детства Риты — некую Машу, которую я раньше видел пару раз в компании моей суженой. Была ещё одна подруга, вот ту я видел впервые в жизни, а также Наталья. Нам с Андреем загадывали загадки, давали совершенно идиотские задания, за невыполнение которых приходилось платить «штраф» конфетами и даже специально прихваченной бутылкой шампанского.

От Лебедевых в Грибоедовский отправились уже все вместе, включая родителей невесты. А мои ждали нас у входа в ЗАГС — мама, Юрий Васильевич и Марат. Естественно, мама с своём лучшем платье, а мужчины — большой и маленький — в костюмах. Да-да, на Маратке отлично сидел сшитый в пензенском ателье костюмчик, включая галстук-бабочку.

Герман Анатольевич Ларин, завкафедрой Андрей Викторович Орлов, парторг Мелехов и заведующий отделением Яков Михайлович Гольдштейн скромно стояли чуть в сторонке, но при нашем появлении двинулись ко входу. Я их тут же познакомил со своим семейством.

— Про тебя, Марат, Арсений рассказывал, что ты очень способный мальчик, — не удержался от похвалы профессор, легонько пожимая ладошку пацанёнка. — Ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

— Пока на сто процентов не уверен, но, возможно, по примеру дяди Арсения стану врачом, — с самым серьёзным видом заявил Марат.

Все заулыбались, а я увидел, как из припаркованного в сторонке «Мерседеса», на который я косился уже с полминуты, выбираются Высоцкий и его супруга Марина. Высоцкий накануне звонил, уточнял, всё ли в силе, я заодно ему про гулянку на теплоходе рассказал. Владимир обещал вместе с женой оторваться по полной. Наш фотограф Кирилл Владимирович тут же защёлкал затвором фотоаппарата. Как же, исторические кадры.

— Привет новобрачным!

Высоцкий пожал мне руку, а Марина одарила меня белозубой улыбкой, как и мою невесту. В свою очередь, появление Высоцкого с женой-француженкой произвело небольшой фурор среди стоявших у входа в ЗАГС советских граждан.

— Спасибо, что нашли время, — поблагодарил я гостей.

— Вадим, к сожалению, не смог приехать, но просил передать от него поздравление.

— Принято, — улыбнулся я.

Мог бы среди гостей быть и Шумский. Приглашал я их с супругой, но тот вежливо отказался. Я его понимал, на его месте я бы тоже не захотел светиться на таком мероприятии, где тебя никто не знает, и постоянно пришлось бы отвечать ан вопросы подвыпивших гостей, где ты работаешь.

Наконец мы вошли в недра Грибоедовского ЗАГСа, сдали паспорта, в которых поставили печати, а мы с Ритой расписались в соответствующих документах. После чего вернулись к нашим сопровождающим, и стали дожидаться, когда нас вызовут уже на роспись.

Регистрировала наш брак всё та же Вера Степановна Якушова, которая принимала у нас заявление. Свои фото в зале росписи делать не разрешалось, поэтому местный фотограф, услуги которого я оплатил заранее, подсуетился, ослепляя нас фотовспышкой, пока мы ставили подписи и обменивались кольцами.

Потом было групповое фото, на котором мы с Ритой, с улыбками до ушей, стояли в центре. Рядом со мной Андрей, рядом с Ритой — её свидетельница Маша. Далее родители, две подруги невесты, Наталья, Высоцкий с Влади, Орлов, Мелехов, Гольдштейн и Ларин. В кадр вроде бы уместились все. Снимки, по словам фотографа, можно будет забрать у Якушовой через три дня. Причём снимков будет фиксированное количество, соотнесённо произведённой заранее оплате. Зато цветных — я сунул фотографу катушку с импортной плёнкой «Kodak» из собственных запасов, которую не так давно покупал в «Лейпциге». Один хрен услуги фотографа пришлось оплачивать полностью согласно прейскуранту.

Кстати, такой же плёнкой была заряжена фотокамера нашего Кирилла Владимировича. Я ему выдал сразу пять кассет, чтобы не экономил.

Из ЗАГСа родители и гости отправились сразу в порт, а мы со свидетелями и фотографом поехали возлагать цветы. Кирилл Владимирович, как самый упитанный, занял переднее пассажирское кресло. Поездка много времени не заняла, хотя в этот субботний день к Александровскому саду постоянно подъезжали свадебные кортежи, и даже пришлось отстоять небольшую очередь, прежде чем мы возложили два букета — один к Вечному огню, а второй к подножию могилы Неизвестного солдата.

Потом под щелчки затвора фотоаппарата Кирилла Владимировича мы прогулялись по Красной площади. Пришлось самому иногда подсказывать мастеру портретной съёмки, в каких позах и ракурсах нас лучше запечатлеть, дабы это не выглядело «расстрелом на рассвете». По итогу и сам Кирилл Владимирович согласился, что «в этом что-то есть».

Ну а затем мы наконец рванули к Северному речному вокзалу, где у пристани нас дожидался белоснежный (хотя местами и не совсем уж белоснежный) теплоход «Москва-3». Наш теплоход пришвартован у дальнего конца пристани, чтобы не мешать остальным судам швартоваться. Бывал я на нём, когда договор оформлял, вернее, мы с Ритой были, всё-таки невеста должна иметь представление о месте, где предстояло веселиться. Понравился кораблик, с экипажем пообщался, состоявшем из немолодого капитана Виктора Викторовича Носова, молодого матроса Олега и моториста Семёныча. Мы теплоход арендовали до конца дня,

А гулять пока будем в ресторане Речвокзала. И тамада тут местный, вернее, местная — упитанная, но при этом весьма подвижная и на редкость голосистая женщина лет под пятьдесят. Звали её Калерия Львовна. Имелся при ресторане и свой ансамбль, так что танцевать будем под живую музыку. Мы с Ритой разучили вальс, и собирались удивить своим мастерством всех присутствующих.

Народу уже собралось прилично, человек тридцать с лишним. Опять все косятся на Высоцкого и Влади, прибывших сюда на «Мерседесе». Даже неудобно за такое откровенное внимание своих и чужих людей. А вот и Щёлоков, о чём-то переговариваются с Лебедевым. Я сделал знак нашему фотографу, что сейчас фотокамеру лучше убрать.

Министр подошёл, одарил Риту улыбкой, меня удостоил крепкого рукопожатия.

— Сергей Михалыч, дочку-то какую красавицу вырастил, — повернулся он к Лебедеву и тут же опять ко мне. — Повезло тебе, парень, с такой невестой. Всем на зависть!

— Согласен, — не стал скромничать я.

Вошли внутри, направились к дверям ресторана, у которых нас уже поджидали матери с хлебом-солью. Они обе одновременно держали в руках поднос с караваем на рушнике с торчавшей сверху солонкой. Улыбавшаяся во все свои имеющиеся и частично оправленные в золотые коронки зубы Калерия Львовна звонко прокричала:

— Дорогие гости! К нам приближается удивительно красивая молодая пара, и давайте встретим их бурными овациями!

После чего продекламировала:

'Пусть семейная дорога

Прямо к счастью вас ведет,

Просим сделать молодых

Мы по ней шаги вперед.

А нам поздравить вас пора,

Молодоженам дружное: ура!'

— Ура-а-а! — закричали собравшиеся.

— Давайте подойдем к самым дорогим людям, которые вырастили и воспитали молодых, а сегодня благословляют их на счастливую жизнь. Ваши мамы держат в руках ваш первый семейный хлеб — свадебный каравай, румяный и пышный, что означает, что в вашем доме всегда будет благополучие и достаток. Как вы думаете, что сейчас с ним надо сделать?

Раздалось дружное: «Съесть!», на что ведущая мероприятия пошутила:

— Вот, оказывается, кто у нас самый голодный… Нет, каравай нужно разломать. Беритесь за каравай двумя руками и отламывайте от него по большому кусочку. Скажите, о чем мы будем судить по величине отломанных кусочков? Кто в семье любит больше всего кушать? Правильно! Кто будет главой новоиспеченной семьи! А теперь у вас есть уникальная возможность насолить друг другу — и вам ничего за это не будет! Итак, посолите ваш хлеб! Обменяйтесь кусочками и накормите ими друг друга. Какая вы все-таки заботливая пара… Никогда не оставите друг друга голодными! А теперь возьмите в руки бокалы с шампанским и загадайте желание. Загадали? Осушаем бокалы и кидаем их через левое плечо — чтоб любили вы друг друга горячо!

Наконец мы попадаем в ресторан, который я арендовал весь ресторан, включая малый зал, чтобы вообще без посторонних. Гостей ждут накрытые белыми скатертями столы, составленные в форме буквы П. На «верхней перекладине» наши с Ритой места.

Всего гостей на глазок собралось около полусотни. Список мы составляли с Ритой и её родителями, и практически все приглашённые уже подтянулись. Щёлоков подошёл наконец к нам, извинился, что сумел вырваться ненадолго, даже в субботу дела, но подарок не забыл. А именно — 200-томное собрание зарубежной литературы. Сюда он собрание, естественно, не привёз, но его подчинённые подвезут на следующей неделе, куда мы скажем. Рита благодарно улыбнулась, хотя, думаю, не о том она мечтала. Наверняка ей хрустальная люстра зашла бы куда веселее. А вот я улыбнулся и поблагодарил вполне искренне, так как представлял, какое это богатство для человека, который любит читать. Себя я как раз к таким и относил.

Об этом подарке я знал заранее — министр советовался с Лебедевым и сказал, что среди конфисканта у них на складе имеется такое вот собрание сочинений. Ну и решили, что эти книги украсят интерьер нашей новой квартиры.

Щёлоков угнездился рядом с генералом Лебедевым, им явно было о чём поговорить помимо нашей свадьбы, хотя они и старались делать это украдкой.

В средней части стола по левую от меня руку расположились мои коллеги по отделению Алексей Шлеменко, Таисия Виолентова и Леонид Кислов. Это те, кто смог прийти. Ну и, естественно, присоединившийся к нам ещё в ЗАГСе Гольдштейн. От коллег-кардиологов в подарок я получил купленный, видимо, вскладчину набор польской кухонной посуды.

В целом всё шло примерно по той же схеме, что и в моей прошлой жизни, когда женился первый раз. Потому что во втором браке обошлись без пышных торжеств. Конкурсы, тосты, танцы (тут наконец мы исполнили наш с невестой вальс под бурные овации публики), ну и подарки, само собой…

Если Рита, как мне показалось, только для виду благодарно улыбнулась дарителю, то я от души пожал руку министерскую руку. Я читать любил, и, думаю, подаренные книги на полках просто так, для виду, пылиться не будут.

Высоцкий с Влади подарили музыкальный центр «Pioneer». Вернее, паспорт от него, а сам музыкальный центр находился пока ещё у них дома на Малой Грузинской, и с доставкой решили обсудить позже. Да-а, поистине шикарный подарок, я видел, как у многих присутствующих загорелись глаза при виде только одного паспорта.

От мамы с отчимом мы получили тоже паспорт — на купленный вскладчину холодильник «ЗиЛ-63». Поскольку Лившицы всю обстановку и технику практически распродали, нам придётся квартиру заново обставлять. А без холодильника сейчас никуда. Так что этот вопрос мы с ними заранее обговорили. А вот тесть подарил нам с Ритой путёвку на двоих в Болгарию. На август, так как в июле у нас практика.

Кстати, я всё краем глаза следил, как там Владимир Семёнович держится, поскольку рядом с ним — руку протяни — стояли и водка, и коньяк, и вино, причём трёх сортов. Нормально держался, пил томатный сок, минералку, налегал на закуски. Сначала холодные, а после и горячие — цыплёнка табака и шашлык.

Мелехов, вручая мне пятитомник «Воспоминания о Ленине», шепнул:

— Слушай, Коренев, во сколько же эта вся гулянка обошлась? Кто всё это оплачивал?

— Не переживайте, Сергей Сергеич, не на последние гуляем, — успокоил я его так же шёпотом. — Моё песенное творчество очень хорошо государством оплачивается.

Тут как раз на небольшой сцене появились музыканты, и тамада объявила танец молодых. Всё было отрепетировано заранее, и кружились мы с Ритой под песню «Потому что нельзя быть на свете красивой такой». Ну да, не придумал я ничего лучше, чем «сочинить» очередной шлягер, на этот раз нажившись на группе «Белый орёл». Партитуру я принёс музыкантам неделю назад, и первое исполнение, как я считал, далёкое от идеала, было за мной. Но ребята схватывали всё на лету, так что итоговый результат меня более чем удовлетворил.

А все принялись отплясывать, когда зазвучала классическая «Свадьба» из репертуара Магомаева, пусть даже исполненная не баритоном, а тенором. Не обошлось без «моих» песен. Прозвучали «Букет» и «Единственная моя», которую солист местного ансамбля исполнил не хуже Ободзинского.

Кстати, на палубе теплохода «Москва-3» музыкальное сопровождение предстояло обеспечивать ВИА «Пламя» почти в полном составе, за исключением духовой группы. Присутствие солиста Юрия Петерсона было обязательным условием. Всю аппаратуру они должны привезти с собой. Художественный руководитель коллектива Николай Михайлов уже получил вчера от меня пять тысяч целковых. Как будет делить на всех — это уже его дело, меня не касается. К тому же питание за мой счёт. Зато Михайлов пообещал, что отрабатывать ребята будут по полной. Вот и пусть стараются.

При этом я поставил условие, чтобы ни одна песня, мною написанная, в этот день не прозвучала. Михайлов заверил, что они и не собирались, у них свой репертуар неплохой. Я знал, что репертуар у них отличный, но всё равно предупредил. Песни, которые я позаимствовал у настоящих авторов, продолжали звучать чуть ли не из каждого утюга, в ресторане тоже без них не обошлось, ещё и здесь не хватало их слышать. Скромность — моё второе имя.

К слову, денежные знаки исправно пополняли мой счёт в сберегательных книжках, коих у меня было три. В общей сложности на них лежало где-то под шестьдесят тысяч. Это уже после того, как я изрядно потратился на свадьбу, постаравшись свести расходы Лебедевых к минимуму.

Ну и благотворительностью продолжал заниматься. Помимо детского дома в Пензе взялся помогать и столичному «Дому ребёнка №6». Лично там побывал, пообщался с директрисой, узнал о проблемах и официально оформил шефство. Причём всеми закупками необходимого я занимался лично, и каждый потраченный рубль проходил через мою личную бухгалтерию. Эти подсчёты отнимали немало времени, но я не мог допустить, чтобы даже мизерная часть средств осела в карманах директрисы или главбуха «Дома ребёнка». К сожалению, иногда соблазн бывает слишком велик, и даже вроде бы порядочные люди проявляют слабость.

В пятом часу вечера мы наконец перебрались на теплоход. Здесь на верхней палубе под навесом стоял накрытый закусками и уставленный бутылками фуршетный стол. Стульев не было, любой мог что угодно накладывать в тарелку и прохаживаться по палубе, не спеша употребляя канапешки и прочие бутерброды с красной и чёрной икрой, запивая их охлаждённым шампанским иди не менее охлаждёнными безалкогольными напитками. А как только стол начнёт пустеть — тут же на смену съеденному появятся новые блюда. М-да, один только этот стол мне обошёлся почти в две тысячи целковых… А ещё пришлось немного осовременить отхожее мест. В целом оно выглядело не совсем печально, но мне не хотелось испытывать стыд, когда та же Влади присядет на допотопный унитаз. Поэтому и унитаз, и умывальник оперативно заменили за мой счёт. Ещё и стены в уборной срочно покрасили быстросохнущей краской. Причём насчёт компенсации я даже не заикался, поскольку начальство порта дало разрешение на «апгрейд» сортира только за свой — то бишь мой — счёт. То есть как только я высказал своё предложение начальнику порта, так сразу и услышал — бога ради, любой каприз за ваши деньги! Хоть на всех теплоходах сортиры ремонтируйте, если денег хватит. На все теплоходы распыляться я не собирался, поэтому ограничился нашим «Москва-3».

Красить сам теплоход, к счастью, не пришлось, краска на его бортах ещё не сильно облупилась, а если смотреть издалека — то и вовсе как новенький. Подкрасили только намалёванный на трубе красный флаг с золотыми серпом и звёздочкой над ним.

Тамада переместилась на теплоход с нами, должен же кто-то держать в узде программу развлечений, не давая людям бесцельно слоняться по палубам. Но я предупредил заранее Калерию Львовну, чтобы не переусердствовала. Народу после шумного застолья в ресторане захочется отдохнуть, и перегружать его разными конкурсами не стоит.

— Не волнуйтесь, молодой человек, всё будет тип-топ, — улыбаясь золотыми коронками, с переходом на полууголовный сленг заверила тамада.

ВИА «Пламя» уже расположился на корме теплохода, встретив гостей какой-то бодрой инструментальной композицией.

— Это же «Пламя»! — воскликнул кто-то.

Ну да, для большинства гостей приглашение популярного вокально-инструментального ансамбля стало сюрпризом. Знали бы они ещё, во сколько мне это обошлось… Но об этом я, кажется, уже упоминал.

— Первый тост за первый мост! — провозгласила тамада.

Мы как раз проплывали под мостом, и все дружно подняли бокалы. Правда, Высоцкий и поддержавшая его Влади ограничились минералкой.

Музыканты всё больше создавали фон, не отвлекая на себя внимание, но периодически брались исполнять что-нибудь из своего репертуара, и народ поворачивал головы в их сторону, непроизвольно вслушиваясь, а зачастую и пританцовывая. В свою очередь, «пламенеющие» приметили Высоцкого, и солист в разгар празднования сказал в микрофон:

— Товарищи! На борту присутствует популярный актёр и исполнитель своих песен Владимир Семёнович Высоцкий! В качестве нашего ему подарка исполняем «Свадебную» за его авторством.

И ведь исполнили! Да ещё как! Правда, солистом выступил бас-гитарист, чей голос оказался очень похож на голос знаменитого барда.

Раззуди-ка ты плечи, звонарь,

Звонкий колокол раскочегаривай.

Ты очнись, встряхнись, гармонист,

Переливами щедро одаривай…

Песня неслась на Москвой-рекой, а Высоцкий стоял в обнимку с Влади и выглядел очень смущённым.

— Владимир Семёнович, — вдруг окликнул его кто-то, — может, и вы нам что-нибудь споёте?

— Да нет, что вы, у меня и гитары нет, — начал было отнекиваться тот.

— А у нас и семиструнная акустическая есть, — неожиданно крикнул тот самый бас-гитарист.

В итоге уломали Высоцкого, тот взобрался на сцену, настроил акустику на тон ниже (точно, вспомнил я, это была его фишка — играть на тон-полтора ниже), после чего, откашлявшись, объявил в микрофон:

— Сейчас я спою вам «Белый вальс». Так что дамы могут приглашать кавалеров.

И запел под аккомпанемент бас-гитары, ритм-гитары и:

Какой был бал! Накал движенья, звука, нервов!

Сердца стучали на три счёта вместо двух.

К тому же дамы приглашали кавалеров

На белый вальс традиционный — и захватывало дух…

А мы уже с Ритой вовсю вальсировали. И не только мы, но и многие из гостей танцевали, разбившись на пары. В том числе мама с Юрием Васильевичем и Сергей Михайлович с Ольгой Леонидовной. Я заметил Мелехова, который почему-то выбрал партнёршу выше себя почти на голову и моложе почти вдвое — сокурсницу Риты. Или это она сама его пригласила? Танец-то белый…

Так под танцы и песни, минуя Химкинское водохранилище и канал имени Москвы мы добрались до Клязьминского водохранилища. Красота, конечно… Здесь я ещё не бывал, а мест для отдыха — видно невооружённым глазом — предостаточно. Надо будет как-нибудь на машине выбраться сюда с молодой женой. Ещё и яхтсмены облюбовали акваторию, над поверхностью воды скользили с десяток косых парусов. Правда, яхты размерами больше походили на обычные лодки, только с парусной оснасткой.

И тут неожиданно резко потемнело, с востока наползала большая, тёмная туча, и вскоре стал накрапывать дождик. Все тут же спрятались под навес, включая музыкантов, не забывших прихватить инструменты, а ударную установку накрыть полиэтиленовой плёнкой надёжно закрепить на случай сильного ветра. А ветер не заставил себя ждать, на поверхности водохранилища заплясали настоящие штормовые волны. Ещё и молния озарила небосклон, а спустя несколько секунд наших ушей достиг оглушительный треск.

— И ведь прогноз обещал хорошую погоду, — услышал я взволнованный голос Ольги Леонидовны.

Посуду с оставшейся едой и бутылки со стола парочка прикомандированных официантов быстро унесла вниз. А я следил за тем, как яхтсмены торопливо спускают паруса и выравнивают по волне свои судёнышки. Не всем это удавалось, вон одна из яхт, что примерно в полусотне метров от нашего теплохода, под боковыми ударами волны того и гляди перевернётся, несмотря на все старания молодого яхтсмена в оранжевом спасательном жилете. Кажется, этот класс яхт называется «Финн», насколько я соображал в парусном спорте. Запомнились олимпийские трансляции из Таллина.

Она-таки перевернулась после того, как её захлестнуло очередной волной. Перевернулась, накрыв своего хозяина, и всплыла уже днищем кверху. А вот яхтсмен хоть и всплыл рядом, но только, как я догадался, благодаря спасательному жилету, не подавая признаков жизни. И что самое плохое, лежал он на поверхности воды лицом вниз.

Это заметил не только я, чему свидетельством были взволнованные крики гостей свадьбы.

— Человек за бортом! — услышал я донёсшийся из капитанской рубки хрипло-прокуренный, но мощный голос Носова.

Он тут же дёрнул какие-то рычаги, заменяющие старый, добрый штурвал, и теплоход развернулся в сторону терпящей бедствие яхты.

— Олег, готовь спасательный круг! — рявкнул капитан.

Спасательный круг красно-белой расцветки с надписью «Москва-3» был приторочен к стене капитанской рубки. Появившийся непонятно откуда Олег схватил его и застыл с кругом в руках у лееров, напряжённо вглядываясь в видневшееся по курсу впереди днище не желавшей идти ко дну яхты.

Я почувствовал, как пальцы Риты с силой сжимали моё предплечье, мне даже стало больно. Я осторожно их разогнул, уверенный, что на моей коже точно останутся синяки.

Между тем наш теплоход подошёл вплотную к терпящей бедствие посудине. Олег застыл в нерешительности, так как бросать спасательный круг было некому.

— Чего ждёшь?

Носов высунулся из рубки, бешено вращая глазами.

— Так без сознания он, кажись, — растерянно посмотрел на него матрос. — Надо прыгать.

— Р-разойдись! — услышал я хриплый крик Высоцкого.

А в следующий миг он перекинул ногу через борт, оттолкнулся другой и как-то неуклюже рухнул в кипящую барашками волн воду. Это и для меня стало своеобразным руководством к действию. Не раздумывая, я скинул пиджак, ботинки, и сиганул следом. Но уже красиво, как профессиональный пловец, благо в прошлой жизни любил похаживать в бассейн. Несколько секунд плыл под водой в сторону яхтсмена. Когда вынырнул, увидел подпрыгивающий на волнах рядом с собой спасательный круг.

А накатывавшие одна за другой пенные гребешки захлёстывали с головой, не давая нормально дышать, я тут же нахлебался воды, впору было самому хвататься за спасательный круг. И ничего непонятно: где я, что я, куда плыть… Хотя вон сзади высится борт теплохода.

— Сенька, помогай!

Я с усилием толкнулся вверх, обернулся на знакомый голос. Это был Высоцкий, который держал за шкирку утопленника, перевернув того лицом вверх. Подхватил спасательный круг и, держа его на поверхности воды перед собой, свободной рукой принялся грести вперёд, помогая себе ногами.

— Хватайся одной рукой, — крикнул я Володе, пытаясь перекрыть шум ветра и волн. —

Вдвоём мы кое-как подтянули не подававшего признаков жизни любителя парусных регат к борту теплохода, откуда Олег уже скинул верёвку.

— Принайтовывайте его, поднимать будем, — крикнул он нам.

Сделать это, когда волну пытаются то припечатать тебя к борту, то унести чёрт те знает куда, оказалось невероятно сложно. Лично я выбился из сил, пока мы привязали утопленника к канату и сразу несколько крепких мужских рук втянули его на палубу. Высоцкий, походе, тоже подустал, как и я, держался за спасательный круг, тяжело дыша.

— Давай ты первый, — прохрипел он, когда настала наша очередь забираться наверх.

Я не стал спорить, даже на это не было сил. Просто обхватил спущенный вниз конец каната, вцепился в него, как в любимую женщину, и меня резво втянули наверх. Ту же самую процедуру следом проделали и с Высоцким.

— Как он?

Едва отдышавшись, я встал на ноги и подошёл к яхтсмену, над которым склонились сразу несколько человек, включая Риту в подмокшем свадебном платье, а Юрий Васильевич, стащив с пострадавшего спасательный жилет, пытался сделать искусственное дыхание, через равные промежутки времени надавливая на грудь бедняги. Изо рта текла тонкая струйка воды — значит, не «сухое» утопление, происходящее ввиду спазма голосовой складки. И человек признаков жизни не подавал.

— Пульса нет, — не поворачиваясь ко мне и не отрываясь от своего занятия, сказал отчим. — Слишком уж долго парень пробыл под водой. У него ещё и гематома на затылке, видно, краем шлюпки приложило, когда опрокинулась. Хорошо, что не открытая черепно-мозговая.

Шлюпки так шлюпки, от перемены слагаемых, как говорится… Кстати, это был не парень, а скорее молодой мужчина, лет тридцати. Вот же угораздило несчастного!

Я поймал на себе взгляд Риты, в котором явственно сквозили вопрос и надежда. М-да, собственно, я и сам собирался это сделать.

— Помогите перенести пострадавшего в кубрик, — сказал я. — Там я постараюсь помочь ему по своей методике.

Кто-то что-то спросил, но я уже не обращал на это внимания. Яхтсмена оперативно доставили в кубрик, уложили на топчан, и я попросил всех покинуть помещение. И чтобы не стучались до тех пор, пока я сам не выйду.

Как раз кстати шторм прекратился, и судно больше не подскакивало на волнах. Так что ничего больше не отвлекало от работы.

Что ж, приступим… Активировал браслет, запустил свои «паутинки», провёл диагностику. Сердечная мышца в отключке, лёгкие заполнены водой примерно наполовину, мозг (к счастью, внутренних гематом не обнаружено) без кислорода находится порядка 7–8 минут. И его клетки уже частично начали умирать. Да уж, в таких случаях даже вернувшийся с того света человек обычно превращается в «овощ». Посмотрим, что у нас получится.

Первым делом повернул пациента на бок, заставив «паутинками» сокращаться лёгкие и бронхи, как сдутый шарик, отчего вода пошла вверх и через приоткрытый рот излиться на пол кубрика.

Отлично, теперь заставляем лёгкие принудительно набрать кислород, и запускаем сердце. Невидимая рука приняла его осторожно сжимать. Один, два, три, четыре, пять… Есть! Я увидел внутренним взором, как забилось сердце, и кислород начал наполнять задыхавшиеся сосуды и капилляры. И цвет мозгового вещества из серого стал приобретать розоватый оттенок.

Я чувствовал, как под моей ладонью равномерно вздымается грудная клетка. Так, жизнь человеку мы спасли. А вот вернётся ли он с того света тем, кем был… Очень большой вопрос.

Я открыл глаза. На прежде бледном лице утопленника появился румянец. Меня слегка подташнивало после расхода своей «ци», но я на это не обращал практически никакого внимания. Похлопал яхтсмена по щеке, тот слабо застонал и… принялся кашлять. Ну да, в дыхательных путях ещё задержались остатки жидкости, и это естественная реакция организма. Я подождал, когда человек откашляется, и посмотрит на меня. Во взгляде вроде бы сквозила мысль, что меня немного приободрило.

— Что со мной было? — просипел он. — Я тонул?

— Тонули, — кивнул я, чувствуя облегчение. — Ваша яхта перевернулась, вас, похоже, ударило по голове краем борта, и вы потеряли сознание. А мы вас спасли. Помните, как вас зовут?

— Андрей.

Ещё один Андрей на судне, подумал я, можно встать между ними и желание загадывать. Главное. Что помнит своё имя.

— А фамилия?

— Гладышев.

— Прекрасно… Лежите, вам сегодня несладко пришлось, — сказал я, поднимаясь.

— Но я не могу лежать, у меня там яхта…

— Вы едва на тот свет не отправились, а думаете о яхте. И что вы сейчас сможете сделать? Даже у нас на теплоходе нет специальных приспособлений, чтобы поднять её из воды. Надейтесь, что она не пошла ко дну окончательно, а так и дрейфует кверху брюхом.

Я вышел из кубрика, поднялся на палубу. На меня тут же уставились десятки пар глаз с одним и тем же немым вопросом.

— Всё нормально, жить будет. И за это я предлагаю поднять тост!

К возвращению на речной вокзал силёнки мне удалось более-менее восстановить. К полуночи мы с Ритой наконец добрались до нашей квартиры в Печатниковом переулке, где наша первая брачная ночь завершилась только в третьем часу утра.

Глава 5

Такая вот получилась у нас свадьба — скомканная, но с героическим подтекстом. Потому как и Высоцкий, и я тут же стали героями газетных публикаций, да ещё и благодарность от ОСВОД получили. Свою благодарность я получил задним числом, так как в это время уже находился в районной больнице города Собинка Владимирской области. Вместе с полутора десятком студентов, закончивших 4-й курс.

Ребята из группы Риты проходили практику в московских клиниках, а парни и вовсе отправились на сборы с военной кафедрой. Однако декан пошёл навстречу, и Рите в виде исключения позволили отправиться со мной. Вернее, с нами. Всего нас было пятнадцать человек — четырнадцать студентов, включая Риту, и я, их руководитель.

А свой медовый месяц мы ещё отгуляем. В Болгарии. Проездом через Софию мы должны были попасть в городок Приморско, и провести на берегу Чёрного моря 10 дней. Сразу после свадьбы мы с моей новоиспечённой супругой подали заявление в ОВИР, где нам загранпаспорта как генеральской родне сделали всего за неделю. Ну и визой болгарской проблем не возникло.

Железнодорожной станции в Собинке не было. Мы добрались на электричке до станции Ундол, потом рейсовым автобусом, уже до Собинки. Возле Центральной районной больницы как раз была конечная остановка.

Собинка представлял собой небольшой городок на берегу Клязьмы (сразу вспомнилось Клязьминское водохранилище со свадебными приключениями). В районе города ширина реки достигала полутора сотен метров, по берегам стояли вековые дубравы. Как мне позже рассказали, периодически испокон веков деревья падают в реку и на дне Клязьмы наверняка уже полно морёного дуба. Материал ценный, но доставать его из воды — то ещё удовольствие, потому никто этим и не занимался.

А градообразующим предприятием являлась текстильная фабрика. Ей же принадлежало общежитие, где нам предстояло жить на время двухнедельной практики в окружении молодых и не очень ткачих, как семейных, так и незамужних.

— Не ревнуешь? — подколол я Риту перед поездкой.

— Вот ещё, — фыркнула она. — Они мне не соперницы.

Едва ли не главной достопримечательностью всего городка — памятник Карлу Марксу, возвышавшийся как раз рядом с фабрикой. Первый памятник основоположнику научного коммунизма в России и СССР соответственно, установлен на средства рабочих в 1923 году, к 105-й годовщине рождения Карла Маркса.

Выглядел он весьма оригинально и внушительно. Внизу стоят две фигуры — крестьянин и рабочий, чуть выше революционер с факелом в руке. Причём факел находится практически параллельно земле и, что самое любопытное, вопреки все законам физики пламя было как бы продолжением факела, также параллельно. Бюст философа возвышался над этой троицей, как бы символизируя идеологию и мудрость.

А ещё сразу бросалось в глаза, что остановки в Собинке украшены цветной мозаикой. Не припомню, чтобы в другом каком городе было нечто подобное в таком количестве.

Мы поднялись на второй этаж административного здания ЦРБ, где располагался кабинет главного врача — Петра Евдокимовича Кузнецова Попросив ребят обождать в приёмной, где они заняли все стулья, а кто-то ещё и стоять остался, я с разрешения секретаря-делопроизводителя вошёл в кабинет главврача.

Как меня проинформировало моё руководство заранее, рулил Кузнецов здесь всего несколько лет, но успел сделать немало. В первое же заседание партийного и хозяйственного руководства области поставил вопрос ребром о ремонте и реконструкции больницы. Даже какие-то рисунки, схемы и чертежи с расчетами продемонстрировал! На удивление, все его проекты были одобрены руководством области, и работа закипела. За два года занюханная районная больница из «фабрики смерти» превратилась в идеальное по тем временам лечебное учреждение. Чистые, отремонтированные старые корпуса, кирпичный новый, светлые палаты, обустроенные кабинеты, процедурные, операционные, и самое современное по нынешним временам оборудование.

В больнице соблюдалась железная дисциплина, но построена она была не на боязни прогневить деятельного молодого руководителя, а на уважении к его деловой хватке, профессионализму и действительно чуткому уважению к своим сотрудникам. По работе мог спросить очень даже серьёзно, но если дело касалось каких-то личных проблем, то всегда у Петра Евдокимовича можно было найти не только сочувствие и понимание, но и рассчитывать на реальную помощь. В общем, уважали Кузнецова как в Собинке, так и в области. А все комиссии, которые приезжали из Москвы, старались направить к нему в клинику, зная о том, что там всегда образцовый порядок, и повсюду такая чистота, что хоть роды принимай в туалете.

Флагману районного здравоохранения стало не зазорно заключить договор с одним из московских медицинских вузов на прохождении на их базе врачебной практики студентов. И хоть студенты вносили определенный диссонанс в чёткую и отработанную деятельность клиники, но общаться с ними Петру Евдокимовичу было интересно. Надеюсь, и с нами ему будет интересно.

— Ну что, время у меня есть, могу провести экскурсию по нашему медучреждению, — с довольным видом заявил Кузнецов. — А между делом дам команду Вере Николаевне — это мой секретарь — озаботиться вашим заселением в общежитие. Обедать по договору будете в больничной столовой, а завтракать и ужинать по месту жительства.

Кузнецов провел нас по больнице, по всем отделениям. В кардиологии познакомил с заведующим, сказал, что помимо осуществления общего руководства своими студентами я буду вести одну из палат. Мне тут же показали, какую, заодно и с врачами отделения познакомился. А ещё буду проводить консультации и принимать посетителей в поликлинике при больнице.

Дальше главврач показал (правда, только через стекла дверей) операционные и родильное отделение. Задержались в пищеблоке. Пищеблок — опять же по рассказам декана — был первым местом в клинике, где железной рукой Пётр Евдокимович навел порядок. Вступив в должность, он зашел сюда, поковырялся в котлах с готовящейся пищей, поморщился от специфического запаха, а вечером возле дыры в заборе вместе с местным участковым задержал четырёх работниц кухни с набитыми продуктами сумками. На следующий день персонал пищеблока был в полном составе уволен, а вновь набранных сотрудников Кузнецов предупредил, что проверять их работу будет лично. С тех пор в питании больных произошли разительные перемены. Проблем с продуктами не было, так как районное, а то и бывало областное руководство не чуралось полечить в местной больнице своих родственников.

После проведенной экскурсии главврач собрал нас в своём кабинете — девушки расположились на стульях, некоторым парням пришлось слушать его стоя — и стал рассказывать, чем им тут придется заниматься. Юные коллеги внимательно слушали, представляя себя уже в качестве операторов за операционным столом или дежурными по отделениям. А тут действительно перед молодыми врачами открывалось широкое поле деятельности. В том же приемном покое. Ну где, скажите на милость, в Москве может поступить больной, бедро которого корова прободала? Ребята слушали внимательно, задавали вопросы.

В начале четвёртого мы прибыли в общежитие. Трёхэтажное, кирпичное здание, с транспарантом на входе: «Решения XXV съезда КПСС — в жизнь!». Находилось почти в само центре города, так что до больницы и обратно добираться придётся на общественном транспорте.

Комендант — пожилой и строгий, с будёновскими усами Николай Николаевич Хмурый — заявил, что для девочек у него есть два 4-местных номера на втором этаже, а парням придётся тесниться в одном. Их было у нас пятеро, так что в 4-местный притащили ещё одну кровать, и кое-как разместились. Ну а для нас с Ритой я выбил двухместный, из так называемого резерва. Показали коменданту паспорта со штампами, и тот пошёл нам навстречу.

Жаль только, что кровати были одноместные, да ещё со слегка провисавшими панцирными сетками, так что вариант сдвинуть их вместе не проходил. Затем все получили свежее, хоть и видавшее виды постельное бельё, подушки с одеялами, разложили по тумбочкам личные вещи.

— Ты своим студентам скажи, чтобы к нашим ткачихам не приставали! — отведя меня в сторону, сказал Хмурый. — А то намилуются, а им потом рожать безотцовщину.

— Я сегодня же проведу воспитательную работу, — заверил я коменданта.

И провёл. Правда, заняла она от силы минуту. Есть уж очень хотелось, мы и занялись решением этой проблемы. На довольствие нас поставили с завтрашнего дня, поэтому в больнице нас не покормили. С собой из еды у нас были только всякие пирожки да бутерброды. Так что были выбраны гонцы, отправившиеся в магазин за продуктами. А по их возвращении девчонки занялись приготовлением то ли позднего обеда, то ли раннего ужина. Большую кастрюлю и пару чайников я выцаганил у Хмурого, пообещав по окончании практики всё вернуть в целости и сохранности. Тарелки, кружки, ложки и вилки у нас были свои. Вскоре все дружно по своим комнатам уплетали макароны по-флотски с тушёнкой. А потом пили чай

Ближе к вечеру общежитие стало наполняться местными обитателями. То бишь ткачихами, как юными, так и не очень, а ещё семейными, которые, как и мы с Ритой, занимали отдельные, двухместные комнаты. Были и с детьми, но я их пока не видел.

В общем, обустроились, отправились в душ. Таковой имелся только на первом этаже, и пришлось отсидеть почти часовую очередь, прежде чем мы с парнями оказались под тёплыми струями воды. Дам пропустили вперёд, Рите тоже пришлось мыться в женской компании. Хорошо, что леек было целых шесть штук, как раз на всю нашу мужскую компанию практикантов хватило.

Намыливая себя и сетуя, что вода слишком уж тёплая, и что девчонкам в этом плане повезло больше, я подумал, что не мешало бы разузнать насчёт бани. Да, и там тоже придётся мыться по отдельности — Рите в женском, а мне в мужском отделении, однако по часу стоять в очередях не придётся. Но в баню тоже придётся надевать резиновые сланцы, там не менее велика вероятность подцепить грибок, чем здесь.

А на следующее утро я своих студентов привёл в больницу, где каждый был распределён по отделениям. Отделениями они будут меняться. Неделя терапия, потом хирургия, акушерство… Будут вести палаты, как и я, ну и дежурить. Вот меня-то от дежурств освободили, так как на мне были студенты.

На следующее утро все мои подопечные вместе со мной были в больнице, и приступили к работе. В отделении я быстро стал местной достопримечательностью, народ живо сообразил, что к ним занесло молодого и талантливого композитора, чьи песни звучат чуть ли не из каждого утюга. И, будучи на физиономию вполне симпатичным, вызывал у молоденьких сестёр определённый интерес. Их даже не смущало обручальное кольцо на моём безымянном пальце.

Тем временем я заглянул в местный прокат (имелся всё-таки здесь такой), где взял на время практики чёрно-белый телевизор. Магнитофон-диктофон я притащил с собой. Он мог при желании и в карман поместиться. Не тащить же было подаренный Высоцким и Влади музыкальный центр.

В общем, день ото дня всё больше привыкали к такой жизни, а вечерами гуляли по городу, благо что общага, как и сама фабрика, находились в центре Собинки. Нагуливали не только гастрономический аппетит, но и сексуальный. Жаль только, что на панцирной кровати вдвоём особо не поскачешь. Мы приспособились прямо на полу, куда скидывали оба матраса. Хотя бы за звуковыми эффектами не приходилось следить. Звуконепроницаемость этого старого, дореволюционной постройки была на высоте благодаря толстым кирпичным стенам.

Даже пикничок на берегу Клязьмы и купанием в речушке в субботу с Ритой устроили. Ближе к вечеру, когда жара пошла на убыль.

Утром в воскресенье показывали мультик «Сказка сказывается». Я его помнил ещё по прошлой жизни, снят он оказался, если верить титрам, в 1970 году. Так вот там главный герой, превращённый Кощеем в собачку, приходит к водяному, чьи усы и борода представляют собой небольшие водопады с живой и мёртвой водой. Ну и, искупавшись в какой нужно воде, снова превращается в доброго молодца.

Тут-то меня и озарило. А что, если попробовать создать «живую» и «мёртвую воду»? Зарядить, как это делал в моём прошлом-будущем Алан Чумак. Хотя, конечно, на самом деле это был развод для лохов — зарядка воды и кремов через экран телевизора. Люди если от чего-то и вылечивались, то лишь самовнушением. Я же буду заряжать по-настоящему.

По моему замыслу, «мёртвая вода» должна не убивать организм, а всего лишь купировать патологические клетки, тот же гной, снимая воспаление. А «живая вода», соответственно, всё заживлять. Таким образом, если рана — то сначала она обрабатывается «мертвой водой», а потом уже «живой». Чисто «живая» для омоложения и общего оздоровления.

В общем, пока Рита ходила в местную парикмахерскую на педикюр (удивительно, но была здесь и такая услуга), я поставил перед собой на тумбочку литровую банку обычной водопроводной воды, сел на табурет, повернул браслет и приложил ладонь к стеклу. Закрыл глаза, сосредоточился, дожидаясь появления «паутинок». А потом обычным уже внутренним взглядом наблюдал, как они, получившие от меня мысленную установку на общеоздоровительный эффект, проникают сквозь стекло и создают в жидкости разноцветные завихрения и водовороты. Даже сквозь стекло ощутил, как вода нагревается. А потом «паутинки» растворились, и я понял, что дело сделано.

Красным фломастером написал на банке — «Живая». Теперь не перепутаю.

Сил во мне было ещё хоть отбавляй, поэтому я взялся за заряжание второй банки, приготовленной под «мёртвую воду», которой убить можно было только клетки, причиняющие вред организму. В принципе, раковые клетки тоже входили в этот перечень, однако насколько сильно нужно будет зарядить воду, чтобы она заменила носителя ДАРа, до этого несколько раз справившегося с онкологией? Опять же, такая вода должна годиться как для наружного применения, так и для приёма внутрь.

Так же мысленно запрограммировал «паутинки», однако на этот раз процесс шёл чуть ли не вполовину медленнее. Да и сил было потрачено на порядок больше. Почему так вышло — можно было только гадать. Тем не менее факт оставался фактом — приготовление «мёртвой воды» требовало больше сил и времени, нежели изготовление «живой».

Однако ещё нужно было проверить, насколько она «мёртвой получилась». В принципе, можно начать с приёмного отделения, куда поступают пациенты с ранами, в том числе гнойными. И в лор-отделение можно наведаться, пусть болезные ангиной прополощут горло моей водичкой, посмотрим, каким будет кратковременный эффект. И в гнойную хирургию заглянуть, там поле деятельности просто огромное.

Что касается «живой воды»… Первым испытателем должен стать я сам. Ну а как иначе? Надеюсь, какие-то изменения в своём организме почувствую.

Взял банку, выдохнул, как будто собрался пить 40-градусную и, мысленно воззвав к Иисусу, сделал небольшой глоток. Хм, а на вкус-то уже и как бы и не водопроводная, а вкусненькая, словно бы ключевая. Только комнатной температуры. Сделал ещё несколько глотков. Подождал, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Показалось, или и впрямь во мне энергии чутка прибавилось? Я ведь, пока заряжал воду в банке, потратил её пусть и не изрядно, но достаточно, чтобы ощутить лёгкое недомогание, а сейчас чувствовал, как она во мне восполняется до прежних значений. Как если бы я восполнял её едой и сном. Как это обычно и происходит. Хм, значит, всё же работает!

Но всё равно придётся провести эксперименты над больными. Например, над больными из терапевтического отделения.

Наконец пришла Рита, демонстрируя через плетёные венгерские сандалии, купленные в нашей излюбленной комиссионке, педикюр на своих пальчиках.

— Фух, жарища, — выдохнула она и, увидев банку с водой, спросила. — А это что? Живая? Что это значит? Её можно пить?

— А попей, — согласился я после секундного замешательства.

Банку-то я забыл убрать, так и стояла на тумбочке, наполовину полная после моих возлияний. Или наполовину пустая, кому как нравится.

Она сделала несколько мелких глотков, после чего посмотрела на банку с подозрением.

— Какой-то необычный вкус. Из колонки?

— Не-а, — хмыкнул я, — водопроводная.

— Да ладно, тут хлоркой вообще не отдаёт. И знаешь ещё что… Вот выпила — и усталость как рукой сняло. Вода какая-то волшебная.

Тут-то и пришлось раскрывать секрет. Мол, решил поэкспериментировать с энергией и, кажется, создал «живую воду». А заодно и «мёртвую», вон на подоконнике банка стоит с соответствующей надписью чёрным фломастером. И объяснил, чем та и другая вода полезны организму.

— Да ты что⁈ — выпалила Рита с округлёнными от удивления глазами. — Серьёзно? Ни фига себе! Это же какая польза человечеству!

— Тем и руководствовался, — скромно заявил я. — Планирую провести испытания такой воды.

И дальше рассказал в деталях, как и что хочу сделать. Этот план Рите пришёлся по душе. Жаль только, сказала она, что я не смогу обеспечить такой водой всё человечество.

— Ещё неизвестно, насколько пролонгированным будет действие заряда, — остудил я её пыл. — Примерно час эта банка стоит заряженной, ты только что выпила, почувствовала эффект. Посмотрим, что ты почувствуешь утром. Как раз грамм двести осталось.

Но до утра у нас была бурная ночь. То ли выпитая водичка так сказалась, то ли ещё что, но мы всё никак не могли насытиться друг другом. Вот ведь, думал я, в очередной раз скатываясь с Риты, вода с эффектом «Виагры», что ли, получилась…

Утром, выпив остатки живительной жидкости, Рита заявила, что испытала те же ощущения, что и вчера вечером. После чего с вожделением посмотрела на меня, медленно облизав губы острым кончиком языка. О нет, я такого марафона не выдержу! Я-то воду с утра не пил, а после такой ночи чувствовал себя слегка обессиленным. Но Рита так на меня смотрела, что перед нашим уходом в больницу мы ещё раз слились, как говорится, в экстазе. И уже в больнице к обеду я начал клевать носом — всё-таки усталость дала о себе знать. Даже в ординаторской кардиологии позволил себе, сидя на диване, немного вздремнуть.

Проснулся от звука открывшейся, скрипнувшей несмазанными петлями двери. Вошёл врач Александр Джугели. По виду — чистый славянин, если бы не орлиный нос, доставшийся по наследству от отца-грузина. Как и фамилия.

— Спишь? Видно, ночь была неспокойной, — подмигнул он мне и тут жен посерьёзнел. — А в неврологии загадки решают, всё отделение на ушах стоит. Больного уже в Москву собираются отправлять.

— А что с ним?

— Да шут его знает, я не уточнял. Если хочешь — сходи, поинтересуйся.

Ну я и сходил, всё равно сон уже перебили. У меня тем более в этом отделении, заведовал которым кандидат медицинских наук Владимир Сергеевич Кореновский, двое практикантов на этой неделе трудились, так что номинальный повод посетить неврологию имелся. Выяснил, в какой палате больной, и кто его лечащий врач.

Вскоре Лидия Петровна, сурово глядя на меня сквозь линзы очков, рассказывала:

— Пациенту Серафиму Васильевичу Козырю пятьдесят два года. Поступил три дня назад сельской местности с диагнозом быстро прогрессирующее слабоумие. В принципе, он в поликлинике давно наблюдался, но в последнее время появились и другие симптомы. Вернее, усилились. Нарушены координация и зрение, ориентация в пространстве, также отмечены самопроизвольные подёргивания мышц конечностей и туловища.

— Похоже на болезнь Крейтцфельдта-Якоба, — пробормотал я.

— У нас с Владимиром Сергеевичем такое же подозрение. Но для установления точного диагноза нужно более тщательное обследование, а мы сейчас такими возможностями не располагаем. Даже несмотря на модернизацию, устроенную нашим главным врачом. Так что планиур6ем завтра отправить больного в Институт нейрохирургии. Если уж там не поставят точный диагноз, то…

Она развела руками. А я спросил:

— Позволите взглянуть на больного?

— Да бога ради!

Козырь выглядел не козырно — явно не на пятьдесят два, а гораздо старше. Ввалившиеся глаза, потерянный взгляд, несвязная речь… Пожалуй, можно согласиться с предварительным диагнозом Лидии Петровны.

Болезнь Крейтцфельдта-Якоба, она же губчатая энцефалопатия — редкое и смертельное дистрофическое заболевание коры и подкорковых центров головного и спинного мозга. Вызывается болезнетворным белком прионом с аномальной третичной структурой.

После обеда я сбегал до общежития и вернулся обратно со своим набором игл. Договорился с заведующим неврологическим отделением, что попробую провести сеанс, возможно, обладателю козырной фамилии станет легче, а хуже точно не станет. Завотделением на всякий случай проконсультировался с главврачом, а тот, к счастью, был человеком прогрессивным и что-то слышал о моей методике, а потому дал добро.

На пару с медсестрой помогли больному добраться до процедурной, где уложили того на кушетку, и я приступил к работе. Иглы даже не доставал, сразу начал с применения ДАРа. Сначала просканировал мозг пациента, убедившись, что кора и подкорковые центры и в самом деле серьёзно поражены прионом. А потом уже взялся за лечение. Взялся, не зная, насколько успешным будет лечение. Это даже хуже, чем рак мозга. Там хоть какой-то шанс есть, а здесь… 100-процентная смертность — вот что такое болезнь Крейтцфельдта-Якоба.

Но я постарался. Сильно постарался. Так, что ни одного приона в коре и подкорке не осталось. Не факт, что мозг Серафима Васильевича восстановится полностью, но, по крайней мере, я остановил болезнь. Стоило мне только это очень дорого, я из процедурной буквально выполз по стеночке. Хорошо хоть под халатом не было видно, что рубашка на спине полностью мокрая от пота.

Естественно, последовали вопросы, что это со мной, не нужна ли мне медицинская помощь. Я перед этим в процедурной немного отсиделся, но всё равно сил было на донышке.

— Всё нормально, что-то съел не то, — выдал я проверенную временем отмазку. — Там пациенту, кажется, полегчало.

Козырю и впрямь стало лучше. Он сам мне об этом сказал, когда принял сидячее положение. Во всяком случае, у пациента, по его словам, сфокусировалось зрение, он перестал теряться в пространстве, и нудная боль в голове утихла. Ну что ж, поживёт ещё мужик. А мне бы сейчас «живой водички» выпить баночку не помешало бы. Вот только не успел я больше зарядить. Надо будет про запас наделать, заодно выяснив, сколько времени она может храниться, не теряя своих свойств.

— Вы не будете против, если я у вас в ординаторской прилягу? — спросил я заведующего отделением неврологии. — Я у вас там тахту приметил. Хотя бы на полчасика.

— Да бога ради! Я попрошу врачей, чтобы вам не мешали… Но какая же интересная метода с этим иглоукалыванием! Пётр Евдокимович просил доложить о результатах иглотерапии, сейчас же скажу ему, что эффект поразительный. Хотя, конечно, не исключено, что это лишь временное улучшение… Но всё равно доложу. А сначала пойдёмте в ординаторскую, вам и правда нужно отдохнуть.

Отрубился я сразу же, как только моя голова коснулась валика тахты. А проснулся от ласковых прикосновений к щеке. Открыв глаза, увидел склонившуюся надо мной грустно улыбавшуюся жену.

— Сижу возле тебя битый час, все уже в общежитие ушли, а ты все спишь и спишь, — вздохнула она. — А вся больница на ушах стоит, ты тут якобы какого-то сложного больного своими иглами чуть ли не с того света вытащил. Я видела его, он на кровати лежит и как ни в чём ни бывало «Крокодил» читает, ещё и смеётся над прочитанным.

— Смех точно не идиотский? — уточнил я.

Решил подшутить, но Рита шутки в моём голосе не уловила.

— Да нет, вроде нормальный. Ещё и комментирует соседям по палате.

— Ну тогда с чувством выполненного долга можно двигать домой. Щас наемся — и на боковую. А то я что-то не совсем выспался, голова какая-то чугунная.

Я встал с тахты, взял со столика набор игл, которыми так и не воспользовался, и мы покинули опустевшую ординаторскую.

На следующий день я всё-таки приступил к испытаниям своей воды. И случилось это в приёмном отделении. Поступил парень, упавший с мотоцикла, получивший несколько ссадин. Работал я ним только в присутствии медсестры, которая готовилась обработать раны. Попросил разрешения типа испытать придуманный мною раствор, после чего достал свои парочку флаконов из-под физраствора с красной и чёрной маркировкой, затем тампоном, смоченным в «мёртвой» воде, обработал ссадины, и воспаление исчезло буквально на глазах. Словно губкой грязь смыл. Я удовлетворённо крякнул — эта привычка довольно кряхтеть/крякать у меня появилась в той жизни в зрелых годах. Далее пошла в дело «живая вода». Тут пришлось подождать минуты три, прежде чем эпителий полностью восстановился.

— Ни фига се! — выдал пострадавший. — Это как так?

— Новая разработка, очень дорогая, кстати. Так что тебе повезло, а то ходил бы с бинтами, которые потом с засохшей коркой отдирали бы на перевязке.

Я видел, что и медсестра горит желанием узнать, что же это за такой расчудесный раствор, но она дождалась ухода мотоциклиста, только после этого стала задавать мне вопросы.

— Воду я заряжаю, — сказал я правду. — Просто беру и силой мысли, как экстрасенс… Знаете, кто такие экстрасенсы?

— Что-то такое слышала.

— Ну так вот, одну воду заряжаю на убийство всяких аэробных бактерий, а вторую — на общее восстановление. Только пока никому не говорите, я ещё провожу полуподпольные исследования. Впрочем, дебют, как вы сами видели. Оказался удачным.

Несколько дней спустя я мог уже гордиться результатами применения «живой» и «мёртвой» воды. Причём Кузнецов был в курсе моих экспериментов. После того, как в гнойной хирургии удалось купировать некроз у поступившего ночью пациента, в сопровождении заведующего отделением Василия Викторовича Трифонова я отправился к Петру Евдокимовичу.

Доложил, что занимаюсь не только иголками, но ещё и использую силы своего организма. То есть заряжаю воду как на общее оздоровление, так и на уничтожение болезнетворных микробов. Чему заведующий гнойной хирургией только что был свидетелем. А ещё ранее медсестра приёмного отделения и врачи лор-отделения, где один больной, употребив стакан «мёртвой воды», избавился от абсцесса. После чего предложил Кузнецову отведать «живой воды».

— Пейте смело, можете до конца осушить, так будет даже лучше, а потом поделитесь своими ощущениями, — сказал я, протягивая ему обычную полулитровую бутылку, с чпоканьем вытаскивая из неё винную пробку.

Тот взял тару с осторожностью, посмотрел на меня, на Трифонова, затем сделал небольшой глоток. Через паузу ещё несколько, а затем и допил остатки.

— Однако, — качнул головой Кузнецов, — на вкус очень даже приятная… И знаете что? Я и впрямь чувствую себя помолодевшим. Хочется даже пуститься в пляс.

После этого всё и завертелось. Главврач на свой страх и риск принимает решение, что больные должны получать хотя бы по стакану такой воды раз в неделю. Потому как в моём понимании, в этой воде содержится что-то в роде наноботов, которые сами делают свою работу и, вполне вероятно, вообще достаточно одной капли на всю оставшуюся жизнь. Но чтобы это доказать — нужны многолетние наблюдения двух фокусных групп, а у меня пока такой возможности нет.

А пока мы приходим к выводу, что для реализации этого плана нужно выкопать рядом с ЦРБ колодец. Уже на следующий день специалисты проводят расчёты и показывают, где лучше копать. Вода появляется на глубине всего пяти с половиной метров.

Когда вода в колодце отстоялась, были сделаны анализы в СЭС о пригодности для питья этой воды. Я зарядил с утра пару вёдер воды и после обеда, окончательно оклемавшись после энергозатрат, торжественно слил вместе с главврачом их в колодец. Были даны рекомендации графины с «живой водой» ставить в палаты и запивать ею лекарства. Я видел на лицах некоторых сотрудников больницы сомнение, и более того, стойкий скепсис. Однако те, кто видел своими глазами эффект от применения как «живой», так и «мёртвой воды», излучали неподдельный оптимизм. Слышались голоса, что теперь статистика летальных исходов резко пойдёт вниз, и их засыпят премиями за перевыполнение плана по выписке.

— Вы как, сможете ежедневно хотя бы ведро заряжать, чтобы мы воду эту в колодец выливали? — поинтересовался у меня Кузнецов, когда мы отошли в сторонку.

— Ведро смогу, — кивнул я. — А так ведь и для других случаев концентрированная вода понадобится. Эта-то, разбавленная в колодце, даст только общеукрепляющий эффект, а среди пациентов больницы немало тех, кому нужна целенаправленная помощь. Опять же, через две недели я уеду…

— Да-да, — вздохнул Пётр Евдокимович. — Я уже думал об этом и даже хотел предложить вам должность, специально для вас созданную, с хорошим окладом. Вроде как заряжатель воды. Через Минздрав по предъявлении результатов всё бы, как мне кажется, было бы возможно. Но подумал и понял, что вы вряд ли согласитесь. Всё-таки Москва — это совсем другие перспективы.

— Тут я с вами вынужден согласиться. А к вам сюда каждый раз ездить и заряжать не наездишься. Но вы хотя бы должны гордиться тем фактом, что ваша ЦРБ стала экспериментальной площадкой.

— Да уж… Ох, представляю, какая сейчас шумиха поднимется в медицинских кругах. Ведь могут и шарлатаном объявить, не боитесь? Впрочем, я готов выступить в вашу защиту.

Честно говоря, силёнок своих энергетических я потратил немало, запасая впрок «живую» и «мёртвую» воду. Но покидал Собинку с чувством выполненного долга. На пару месяцев, надеюсь, запаса вылитой в колодец воды им хватит.

* * *

3 августа мы с Ритой садились в поезд «Москва-Кишинёв». Нас приехало проводить семейство жены в полном составе, да ещё и Наталья. Они с Андреем запланировали свадьбу ближе к Новому году, когда у жениха, который в этом году закончил Академию, где начальником был его отец, будет по графику отпуск.

Сергей Михайлович и Андрей пожали мне руку, тёща обняла меня, прижавшись ещё вполне тугой грудью, потом дичок, даже слезу пустила.

— Осторожнее там, в море-то, и под солнцем долго не лежите, — вздохнула Ольга Леонидовна.

Я бы не удивился, перекрести она нас на прощание.

— Товарищи, заканчиваем прощаться, садимся в поезд. Кореневы, вас это тоже касается. Ради вас поезд никто задерживать не будет.

Это суетилась руководитель нашей туристической группы, Оксана Валерьевна Гордеева. Очень активная женщина в возрасте где-то за пятьдесят. Кстати, очень напоминала Гурченко в роли Ады Петровны из фильма «Отпуск за свой счёт».

Ехали мы в купе на четверых. Нашими соседями оказалась тоже семейная пара. Правда, старше нас чуть ли не в два раза. Арнольд Дмитриевич и Элина Максимовна были пенсионерами из Ленинграда, которым сын подарил путёвку на двоих в Болгарию.

Они с ходу начали рассказывать, какой у них замечательный сын Витя, какие у него прекрасные дети — внуки пожилой четы. Да и жена ничего.

На ночь глядя решили почаёвничать. У нас для такого случая были пирожки, испечённые Ольгой Леонидовной, наши соседи тоже выставили на столик свои припасы. Спиртного с собой мы не взяли, решив, что уже на месте можно будет попробовать «Плиска» и «Слънчев Бряг», а может, и ещё что-нибудь. Если по вкусу то, что продаётся на внутреннем рынке, будет отличаться в лучшую сторону, то несколько бутылок прихватим с собой. Соседи если и прихватили спиртное, то на стол тоже выставлять не стали, заказали у проводницы чай. Мы тоже заказали, хотя из дома и прихватили термос с ароматным напитком. В нём был чай на заряженной воде. Мы его уже дома пробовали, и эффект от его употребления даже в количестве одного стакана был такой же, как и от употребления обычной «живой воды». Значит, сделал я для себя вывод, заряженную воду можно кипятить, и при этом она своих свойств не теряет. Однако на ночь пить сегодня не решились, вдруг нам приспичит любовью заняться, а при соседях этого не сделаешь, вот и придётся всю ночь ворочаться с боку на бок. Уж лучше нормально выспаться.

Через 32 часа пути, преодолев почти 1600 км, мы сошли на перрон вокзала «Кишинёв». Здесь наша группа дополнилась другими туристами, нас посадили в автобус, и мы поехали к румынской границе. Если у Остапа Бендера с пересечением советско-румынкой границы возникли проблемы, то нас сия чаша миновала. Пограничники прошлись по салону, внимательно заглядывая нам в глаза, но претензий не предъявляли. Загранпаспорта были у руководителя группы, мы их в руках практически не держали. Румынию проехали быстро, та же самая история повторилась на границе с Болгарией. После ночевки в Русе нас провезли по нескольким городам, и вот — София. Красивые женщины в модной одежде на улицах, даже москвички могли бы им позавидовать. В магазинах — самые разные товары. Задержались в ЦУМе в отделе с пластинками.

Тут было всё, что душе угодно. И продукция «Балкантон» (от этой фирмы даже продавался диск с песнями Пугачёвой и Кобзона, а потом углядел ещё и Высоцкого), и диски зарубежных производителей. Решили накупить и себе, и родне, и друзьям. Взяли пластинки Джанни Моранди, «Smokie» со сборником «Greatest Hits», «Leave A Light» группы «Eruption», «If You Knew Suzi» от Сюзи Кватро, «Spirits Having Flown» от «Bee Gees»… Украшением, на мой взгляд, стал состоявший из двух пластинок квиновский альбом «Live Killers». Причём он оставался один, повезло, можно сказать.

Каждый диск перед покупкой я проверял на наличие царапин. Но всё обошлось, и мы покинули отдел музыкальных товаров с сумкой, набитой винилом. И сразу отправились в расположенное напротив кафе — пить кофе и есть мороженое.

Наших товарищей по тургруппе пластинки не интересовали. Они накупили шмоток, вплоть до пары дублёнок и норковой шубы. Обладательницей шубы стала некто Виктория Сергеевна из Архангельска — крупная женщина бальзаковского возраста с золотым зубом в ярко-накрашенном рту. Она хвалилась приобретением, посматривая на остальных сверху вниз, даже на меня каким-то образом так смотрела, хотя я был выше её на голову. Валюты нам выдали не так много, но Виктории Сергеевна вроде бы везла чуть ил не целый чемодан красной и чёрной игры в баночках, которую оборотистая женщина, думаю, быстро кому-то сбагрила.

Уже в гостиничном номере мы с Ритой в голос смеялись над дамочкой, для которой большего счастья, чем норковая шуба, наверное, не существовало. Хотя в глубине души я её понимал. Как и других советских граждан, вырвавшихся за границу, пусть даже в страны социалистического лагеря. Что ни говори, даже ГДР или Венгрия, или та же Болгария жили лучше, чем СССР. Советский Союз тратил безумные деньги на вооружение, а наши «братья меньшие» тратили деньги на благополучие своей экономики, то есть — на благополучие своих граждан. Ещё и мы материально им помогали. Потому и было тут в избытке нормальной одежды, еды и прочих вещей, за которыми в нашей стране выстраивались очереди.

Пробыв сутки с ночёвкой в Софии, мы наконец отправились в конечный пункт нашего пребывания в Болгарии — городок с характерным названием Приморско. В состав пансионата входили несколько 2-этажных гостиничных корпусов и главный, 5-этажный. Как нам ещё по пути сюда объяснила Гордеева, неподалёку от пансионата располагается дом отдыха болгарского руководства, сюда иногда наезжает сам Тодор Живков. Правда, периметр строго охраняется, и забор высокий, так что увидеть Первого председателя государственного совета Народной республики Болгария нам вряд ли удастся. Ну, не очень-то и хотелось.

Главное, что погода стояла солнечная, тёплая, но не сказать, что слишком уж припекало. В общем, настоящий курорт, и эти полторы недели мы собирались провести в своё удовольствие. То есть тупо загорать, купаться, сидеть вечерами в кафе, или ходить в клуб «Plazma», где можно отплясывать под современные диско-хиты. Или съездить на автобусе в соседний Бургас. Хотя не уверен, чем он сможет нас привлечь. Старинных развалин в городе не имеется, он был основан пару веков назад на месте небольшой рыбачьей деревушки., хотя в этих местах издревле тусили греки. Но после себя никаких крупных сооружений не оставили.

Первую неделю мы по такому графику и жили. После завтрака в столовой — на пляж, после обеда — постельный режим. Тут мы могли реально вздремнуть, либо заняться тем, чем частенько занимаются взрослые мальчики и девочки, оставшись наедине. Ближе к вечеру, когда солнце не такое злое — снова купаться и загорать. После ужина по вечерней прохладе — на прогулку в город. И там уже либо в кафе, либо в клуб. У нас это как-то чередовалось.

А за три дня до отъезда в номер после завтрака, когда мы собирались на пляж, позвонили. Рита подняла трубку, повернулась ко мне:

— Тебя.

Администратор попросила спуститься в холл, там со мной хотят поговорить. На логичный вопрос, кому я понадобился, она начала что-то мямлить про какого-то мужчину, представляющего какую-то серьёзную организацию… Я подивился про себя, но всё же решил спуститься. Прежде всего любопытно было, что это за серьёзная организация такая.

— Здравствуйте, Арсений Ильич! — почти без акцента поприветствовал меня мужчина в светлом костюме, средних лет и неприметной внешности, когда меня к нему повела администратор. — Меня зовут Иванко Петров Михайлов, можно просто Иванко. Я капитан «Державны сигурности», если проще — Комитета государственной безопасности.

— Ого, — не удержался я от восклицания, одновременно ощутив, как внутри слегка похолодело. — И зачем же я понадобился болгарскому КГБ?

— Не КГБ, а одной женщине, которая очень хочет с вами увидеться. Вернее, увидеть вас буквально у неё не получится, так как она слепая. Но пообщаться хотела бы.

— Ванга, что ли? — догадался я.

Теперь уже настала очередь удивляться Михайлову:

— Хм, не знал, что в Советском Союзе слышали о нашей знаменитой провидице.

— Но откуда Ванга обо мне узнала? Чем я её так заинтересовал? И что она от меня хочет? — задал я напрашивавшиеся вопросы.

Капитан развёл руками:

— Все ответы она даст сама. Сказала только, чтобы мы нашли русского врача, который с молодой женой должен приехать на отдых в Приморско. Других врачей с жёнами здесь нет, так что, думаю, мы не ошиблись.

— Хм… И что же, мне прямо сейчас нужно ехать с вами? И как долго?

— До Петрича чуть больше полутысячи километров. На легковой машине по хорошей дороге часов 6–7 езды. Обратно мы вас тоже доставим.

— А если я откажусь?

Гость вздохнул, однако твёрдо сказал:

— Мы, конечно, не станем применять силу, но неужели вам самому неинтересно пообщаться с этой женщиной, к которой стремятся встретиться сильные мира сего, даже прилетая с другого конца земного шара?

Ага, помню ту историю, как якобы в 1980-м сам Брежнев навестил Вангу. То ли быль, то ли небыль…По легенде ещё с порога Брежнев высокомерно, и даже с какой-то насмешкой спросил слепую Вангу: «Узнаёшь меня?». Та отозвалась: «Большой начальник».

После такого «приветствия» разговор между Вангой и Брежневым якобы не заладился. Возможно, провидица обиделась на вопрос генсека, а, может быть, относилась к «большим начальникам» с некоторой неприязнью. Беседа на этом и закончилась, после чего Леонид Ильич покинул дом Ванги. Правда, есть мнение, что Ванга всё же уделила время Брежневу, но разговор не продлился и двух минут. А вообще ходила версия, что Ванга — всего лишь изощрённый проект болгарского КГБ, которые не только зарабатывали через незрячую женщину, но и её устами выдавали нужную информацию. С другой стороны, чего гадать, сам всё на месте узнаю… Возможно. Вдруг она меня и впрямь удивит. Тем более, когда ещё представится случай встретиться пусть и, возможно, дутой, но всё-таки знаменитой предсказательницей.

— Хорошо, съезжу, — успокоил я собеседника. — А жену взять можно? Она волноваться будет тут за меня.

— Жену? — задумался капитан и пожал плечами. — Пожалуй, можно.

Через 10 минут мы с Ритой сидели на заднем диване нашей, советского производства «Волги» 24-й модели. В машине помимо нас были водитель и, естественно, капитан Михайлов. Понятно, что супруга, когда я сообщил ей, к кому еду и спросил, хочет ли она составить мне компанию, ответила однозначным согласием.

По пути всё расспрашивала вполголоса, что мне известно об этой женщине, так как сама никогда о Ванге не слышала. Я не слишком много и сам знал, поскольку всерьёз болгарской провидицей в прежней жизни не интересовался. Так, попадётся где-то статейка или упоминание о ней — прочитаю, или там, к примеру, документальный фильм показывали как-то, тоже посмотрел. Но в глубине души всё же считал эту Вангу если и не пройдохой, то как минимум одной из многочисленных так называемых ясновидящих, дающих туманные прогнозы, которые можно трактовать и так, и этак. Что ж, посмотрим, чем она меня удивит.

Хотя, честно сказать, и так удивила, если довольно точно описала мои приметы местным чекистам. Другое дело — на кой ляд я ей понадобился? Этот вопрос волновал меня куда больше, заставляя мозг биться в догадках. Чем для меня закончится эта встреча?

Сделали остановку в придорожном кафе. Михайлов отплатил угощение, хоть я и пытался заплатить сам. Водитель же с нами не пошёл, достал термос и бутерброды, а к нашему возвращению уже мирно подрёмывал, натянув на лицо кепку.

Петрич оказался небольшим городком типа Приморско. Ванга обитала в двухэтажном доме с одноэтажной пристройкой, в окружении зелёных насаждений и с выложенными камнем между ними тропинками.

Мы вошли в холл — по-другому это место трудно было назвать, где нас встретила самая настоящая секретарша. Её осанка и внешний вид подсказали мне, что она наверняка тоже при каком-нибудь звании.

— Подождите здесь, я предупрежу Вангу, что вы приехали, — сказала она нам. — Можете пока журналы почитать в этих удобных креслах.

И поднялась на второй этаж. Вернулась минуту спустя.

— Поднимайтесь. Но только мужчины, женщине Ванга велела оставаться здесь.

Я посмотрел на Риту, пожал плечами, мол, я тут сам гость.

— Ступай, — улыбнулась она, правда, как-то не очень весело. — Я пока журналы полистаю. Уже вон на «Бурду» глаз положила.

Поднимался по лестнице почему-то с чувством, будто иду на эшафот. Ещё больше усилилась тревога от неизвестности. Что же ей всё-таки от меня понадобилиось…

На втором этаже было три двери. Перед одной из них сопровождавший меня Михайлов задержался, посмотрел на меня.

— Я сегодня в роли переводчика. Ванга — женщина простая, обращайтесь к ней просто баба Ванга. А когда войдёте, можете поздороваться на болгарском, это будет звучать как здравейте. Ей будет приятно.

Старушка сидела в кресле-качалке лицом к окну и спиной ко входу. Словно бы она могла видеть то, что происходит снаружи. При нашем появлении — всё-таки мы произвели некоторый шум — она подняла руку и, не оборачиваясь, произнесла:

— Ти дойде.

Я, чуть замешкавшись, сказал:

— Здравейте, Баба Ванга!

— И ти да живееш, руски гост!

Она наконец соизволила довольно ловко развернуться вместе с креслом, демонстрируя впалые, почти прикрытые веками глазницы на испещрённом морщинами лице. Голову Ванги украшал цветастый платок, а одежда слепой провидицы была самая что ни на есть деревенская, причём тёплая, хотя на улице было под тридцать градусов жары. Ну да у старых людей сосуды уже не те, что в молодости, оттого и мёрзнут, особенно конечности. Вон на ногах шерстяные носки.

Обстановка в комнате, кстати, была чуть ли не спартанской. Минимум мебели, правда, деревянной, и искусно обработанной, словно бы из одной мастерской. Кровати не было, значит, это что-то типа рабочего кабинета.

— Седна. Както вие, руснаците, казват, в краката ви няма истина.

— Садитесь, — перевёл вкратце капитан, хотя в принципе я понял исконно русскую поговорку.

Я уселся в предложенное кресло. Михайлов устроился на стуле с мягкой обивкой, и в результате из троих людей, присутствующих в комнате, образовался практически равнобедренный треугольник.

На какое-то время повисло молчание, только было слышно, как за окном щебечут о чём-то своём беспечные птички. Казалось, Ванга разглядывает меня, хотя я понимал, что слепая этого делать не может. Наверное, руководствуется каким-то шестым чувством.

— Сънувах те вчера, — наконце проскрипела бабка. — И мястото, където се намираш, сънува, и жена ти… Между другото, тя вече е претърпяла, до пролетта ще роди момче.

Я выразительно посмотрел на капитана. Тот кашлянул, перевёл:

— Говорит, увидела вас во сне вчера. И жену вашу тоже. А также место, где вы остановились.

— Но най-важното, заради което те помолих да дойдеш тук, са необикновените ти способности. Дори сляп виждам светещия ти силует. Ти си белязан от Божия печат.

— Попросила вас привезти сюда из-за вашей необычной способности. Говорит, даже незрячая видит ваш светящийся силуэт, и что вы отмечены печатью Бога.

Однако… Всё страньше и страньше, как говаривала незабвенная Алиса, попав в Зазеркалье.

— Големият човек начело на велика държава е болен. На него му остава толкова много нге и след него великата страна ще започне да умира. Имате способността да лекувате хората. Ако помогнеш на големия човек, ще спасиш страната. Нямам какво повече да кажа.

И она снова повернулась к окну, явив мне свою обтянутую платком макушку. Я непонимающе посмотрел на Михайлова, тот пожал плечами:

— Она всегда изъясняется довольно туманно… В общем, Ванга говорит, что какому-то большому человеку во главе великой страны недолго осталось. А как он умрёт — страна начнёт разваливаться. А вы обладаете неким даром, способностью исцелять людей, и можете ему помочь продержаться подольше. Иногда она говорит странные вещи…

После чего сделал знак, мол, идём на выход. Однако я решил немного задержаться.

— Одну минуту! У меня для бабы Ванги небольшой презент.

С этими словами я извлёк из портфеля бутылочку с заряженной водой.

— Здесь вода, но непростая. Я над ней немного поколдовал, если можно так выразиться. Она целебная, её можно пить для профилактики по стакану в неделю. Пусть баба Ванга сделает при нас хот я бы один глоток и поделится ощущениями.

Капитан замешкался, приняв у меня бутылку, затем всё же сказал что-то Ванге. Та снова развернулась к нам.

— Лечебна? Е, налей ми чаша.

Михайлов налил в чашку с цветочком на боку, подал старухе. Та сделала небольшой глоток, почмокала губами, затем ещё глотнула, и с третьего раза опустошила чашку до дня. В молчании прошло с полминуты.

— Тя наистина е лечебна, — наконце сказала Ванга. — Ти си наистина необикновен човек. Върви с Бога и не губи дарбата си напразно.

— Идёмте, — подтолкнул меня к выходу капитан.

— Что у вас там было? — спросила Рита, когда мы спустились вниз.

— М-м-м… Давай дома расскажу. Вернее, в пансионате.

— Поняла, — кивнула она, покосившись на Михайлова.

Тому я передал флакончик с «живой водой», мол, путь Ванга попьёт на будущее для общеукрепляющего эффекта. Хотя, так думается, и того, что она уже выпила, должно хватить надолго.

Рита уже была на ногах. Взгляд её вопрошал, мол, что там было? Я ей улыбнулся и быстро подмигнул, как бы отвечая, что поговорим позже.

— Ну что, в гостинице переночуете? — спросил Михайлов. — Можно, конечно, сразу обратно ехать, водитель должен был уже дозаправиться…

— По мне уж лучше нормально переночевать в гостинице, — сказал я. — А ты, милая, что выдираешь?

— Я предпочитаю спать в мягкой постели, а не на заднем сиденье машины.

Местная гостиница под названием «Борислава» была небольшой и уютной. И номер таким же оказался, но, будучи семейным — с двуспальной кроватью, цветным телевизором и санузлом. Михайлов с нами попрощался, сказав, что в 8 утра нас будет ждать машина. Он уже в Приморско не поедет, доверит нас сегодняшнему водителю.

Едва мы остались одни, как Рита накинулась на меня с расспросами, мол, что сказала бабка, рассказывай уже наконец.

— В общем, дело такое… Говорила она слегка иносказательно, но суть такова, что Ванга откуда-то знает, что я обладаю способностью к исцелению, и могу поправить здоровье большому человеку во главе великой страны. Надо думать, великая страна — это СССР, а большой человек — Брежнев.

— Так ты что, самого Брежнева будешь лечить⁈

— Я так скажу… Ему не помешала бы моя помощь, но как к нему подобраться? Чазов оградил генсека своими людьми, по слухам, прописывает ему какие-то препараты, делающие из Брежнева полусонную марионетку. Он был человеком Андропова, кто за его спиной стоит сейчас — можно только догадываться. Думаю, даже связи твоего отца тут не помогут.

Рита закусила губу, а я провёл пальцами по её шелковистым волосам, ещё хранившим слабый аромат утреннего шампуня «Розата На България», то бишь «Болгарская роза».

— Ну что, в душ и ужинать? — предложил я.

— Только в душ я первая, — заявила жена и игриво поинтересовалась. — А после ужина что будем делать?

— Ну уж точно найдём занятие поинтереснее, нежели просмотр болгарского телевидения, — многообещающе улыбнулся я.

Глава 6

Сидя в удобном кресле, я читал свежий номер «Юности» с первыми главами повести «Мы из будущего». С почином, так сказать! О выходе первой части из трёх запланированных мне сообщил сам автор, позвонив на следующий день после того, как мы, загорелые, как мулаты, вернулись из Болгарии. Правда, позвонил Лебедевым, так как я оставлял этот номер в качестве запасного. А уже Ольга Леонидовна сказала, по какому номеру мне можно дозвониться в новую квартиру, и что мы вернёмся из турпоездки через три дня. Вот Павлов и позвонил, выждав денёк с запасом, 31 августа.

Так просто купить в киоске свежий номер журнала не получилось, уже успели разобрать, кажется, по всей Москве. Выручил Сергей Михайлович. У него в библиотеке Академии «Юность» выписывали, и он взял номер с обещанием вернуть через несколько дней. А я пообещал вернуть ему журнал в том виде, в каком взял, без жирных пятен и прочих рваных и помятых страниц.

Потом журнал у меня конфисковала Рита и тоже прочитала начало повести. По её мнению, первые главы были просто отпад. С этим я был согласен, всё-таки Павлов — писатель неплохой.

Встретился с Шумским, рассказал ему о разговоре с Вангой. Тот согласился с моим предположением, что речь шла о Брежневе.

— Насчёт этой Ванги у нас разные слухи ходят, — сказал Владимир Борисович. — Надо будет попробовать побольше разузнать, насколько у неё действительно провидческий дар, а то поговаривают, что это вообще проект болгарских спецслужб. Я посоветуюсь кое с кем, а вы пока и о Ванге, и о нашем разговоре забудьте. Если понадобитесь — я вас извещу.

— Кстати, я вам тут водичку волшебную принёс, — сказал я, доставая из сумки трёхлитровую банку. — Непростую, заряженную, я её называю «живой». Пейте для профилактики по стакану в неделю. И супругу можете угасить. Ну и сына, пусть он молодой и здоровый — тоже не помешает. можете поить. А как закончится — ещё передам. Кстати, как здоровье Виктора?

— Тьфу-тьфу… В юридический институт в Саратове поступил, а туда хилых не берут. Как я и говорил, мечтает пойти по стопам родителя.

Но на первом месте у нас были учёба и работа. У Риты последний, 6-й курс. Вроде особого напряга не должно быть, за исключением всеми ненавистного научного коммунизма, тем более Симонян со своей марксистко-ленинской философией уже тянет срок, навредить не сможет.

Надеюсь, будет трудиться со мной в одном медучреждении. Ну а я параллельно работе в больнице продолжал корпеть над кандидатской. Тем более мой научный руководитель — декан факультета Юрий Александрович Тихонов — предложил в начале следующего года устроить апробацию диссертации. Материалов много, все систематизировано, это станет своего рода тестом на готовность. А ещё через три месяца, если всё пройдёт нормально, можно будет и защищаться.

Нашёл время встретиться с профессором Лариным. Рассказал ему о своих экспериментах с водой, и предложил отведать «живую». Герман Анатольевич, ни секунды не сомневаясь, выпил налитый до краёв стакан, пожевал губами, прислушиваясь к собственным ощущениям, а потом выдал:

— Батенька, только что я сбросил словно бы лет пять, а то и десять. И это всего от одного стакана!

— Я и зарядил её как следует, специально для вас. Обычно я поменьше энергии расходую. Особенно когда в Собиновской ЦРБ работал, там мы её вёдрами в колодец заливали. Вот думаю, нужно, кстати, их навестить, что ли, ещё несколько вёдер зарядить, чтобы им хотя бы на месячишко хватило. Эффект плацебо — вещь тоже неплохая, но злоупотреблять верой в несуществующее лекарство тоже не стоит.

— Это верно, энергию нужно расходовать с умом… Да-а, взвалили вы на себя ношу, молодой человек. Понятно, что это всё ещё официально не утверждено в кабинетах Минздрава, но думаю, за этим дело не станет, если сам Кузнецов — а я шапочно с ним знаком, но слышал о нём немало — с вами в одной связке.

Стоило помянуть чёрта… Конечно, главврачи ЦРБ не чёрт, а скорее ангел, но это уж такая присказка. В общем, тем же вечером он дозвонился мне на домашний:

— Как отдохнули, коллега?

— Вашими молитвами, Пётр Евдокимович. А у вас как там дела?

— Ну как сказать, — вздохнул Кузнецов. — Благодаря вашей чудесной воде койко-день заметно снизился, пациенты довольны. Правда, немного уменьшилась лечебная эффективность «живой воды». Всё-таки не мешало бы повысить концентрацию. А во-вторых… Начальство проблем доставляет. Тут во Владимире узнали, как здорово лечиться в Собинке, и прикатил 1-й секретарь обкома с больными почками. Неделю полежал, почки реально вылечил, поблагодарил коллектив и уехал. После чего началось нашествие чиновников и прочих блатных. Короче, скорее всего у нас отберут новый корпус и туда будут госпитализировать чиновников и членов их семей районного и областного масштаба Владимирской области. А простые пациенты будут ютиться в старых корпусах. И что прикажете с этим делать?

— М-да, задачка, — протянул я. — Давайте я к вам в это воскресенье подъеду на своей машине, может, даже с женой, чего ей одной дома сидеть. Прокатимся, так сказать, по местам боевой славы. У вас, надеюсь, никаких особо планов нет на это воскресенье?

— Для вас, Арсений Ильич, — прочувственно сказал он, — я свободен всегда.

Рита не отказалась по старой памяти съездить в Собинку, так что вояж состоялся, если можно так выразиться, по обоюдному согласию. Встретил нас Кузнецов в своём рабочем кабинете как дорогих гостей. Сразу же был организован чай, и даже предложено по 100 граммов коньяка, но я был за рулём и вежливо отказался, да и Рита не стала пробовать спиртное. За чаепитием мы и перешли к деловой беседе.

— Предлагаю не пополнять колодец заряженной водой, — сразу огорошил я главврача.

— То есть?

— Через месяц-другой это будет обычная колодезная вода. Ещё немного поработает эффект плацебо, и чиновничья лавочка сама прикроется. А для нужд реанимации и особо тяжёлых случаев я заряжу несколько литров «живой» и «мертвой воды». Будете расходовать её дозированно, точно зная, что она помогает. Хотя, конечно, рак в последней стадии она вряд ли вылечит, но, быть может, продлит жизнь приговорённому пациенту.

— Пожалуй, идея годная, — после некоторого раздумья соглашается Кузнецов. — А когда сможете приступить к зарядке?

— Да хоть сейчас, у вас в кабинете.

Зря я, наверное, приехал на машине. Водичку-то я зарядил, причём два ведра, но после этой энергозатратное процедуры дюже сильно клонило в сон. А мне ещё предстояло вести машину в обратном направлении. И у Риты прав не было, так что пришлось остановиться на полпути, съехав на обочину, и прикорнуть на полчасика прямо в машине. Но ничего, к 11 часам вечера добрались, и я тут же, в полусонном состоянии приняв душ, даже не поужинав (хотя мы после сна на обочине перекусили в дорожном кафе), свалился в постель.

А в среду вечером позвонил Миронов. Сообщил, что Папанов после долгих размышлений и проблем со здоровьем созрел для встречи со мной. Мне нужно только назначить место и время. У Анатолия Дмитриевича сейчас съёмок нет, а в «Театре сатиры» пока появляется на сцене пару раз в месяц в спектакле «Бег». И вообще Миронов может дать домашний номер коллеги, чтобы я мог напрямую с ним договориться. На том и порешили, и минуту спустя я уже набирал Папанова.

— Анатолий Дмитриевич? Добрый вечер! Беспокоит знакомый Андрея Миронова — Арсений Коренев. Андрей мне только что звонил, сказал, что вы согласны со мной встретиться.

— А-а, да-да, мы с ним разговаривали на эту тему. Очень приятно с вами познакомиться, хотя пока и заочно, по телефону.

— Анатолий Дмитриевич, что вас прежде всего беспокоит?

— Да сердечко пошаливает, и…

Он запнулся, но я его подбодрил:

— Говорите, я врач, мне можно говорить всё, как священнику на исповеди.

— Ещё трофическая язва на ноге с войны, но я не знаю, что с этим можно делать. Доктора мне ещё тридцать лет назад сказали, что это на всю жизнь, просто посоветовали лишний раз её не беспокоить и периодически осматриваться у специалиста.

— Понятно… Как вам самом удобнее — у меня или у вас дома?

— Да мне, знаете ли, без разницы…

— Ну тогда чтобы вам лишний раз по городу не мотаться, давайте я к вам приеду. К примеру, завтра вечером?

— М-м-м, хорошо, давайте так. Записывайте адрес…

К дому №8 на Спиридоновке я подъехал, как и договаривались, в семь вечера. Фасад 13-этажного дома выглядел стандартным, а вот планировка внутри оказалась элитной. В просторном холле стояли большие кашпо с декоративными пальмами, плиточный пол сверкал чистотой, разве что консьержа не хватало.

На третий этаж я поднялся пешком, хотя руку изрядно оттягивала сумка с «живой» и «мёртвой водой». Дверь открыл сам Папанов, одетый в спортивный костюм. Чисто выбритый, улыбчивый, но с мешками под глазами, явно его старившими. Позади хозяина появилась миловидная женщина лет 55, которую Папанов представил как свою супругу Надежду Юрьевну. Из недр памяти всплыла информация, что жена актёра служила в том же театре, и пережила мужа лет на тридцать[1].

— Выписку из истории болезни приготовили, как я вас просил?

— Конечно, вот, держите.

Я знал, что Папанов страдает сердечно-сосудистой недостаточностью, но, будучи врачом, не мог не заглянуть в историю болезни. Ну да, обычный набор недомоганий для человека почти 57 лет. А выглядит лет на десять старше. Впрочем, это было свойственно многим представителям старшего поколения, прошедшим и годы репрессий, и Великую Отечественную, и голодные послевоенные годы.

— Давайте для начала займёмся вашей ногой, — предлагаю я. — Где нам можно уединиться?

Уединяемся в комнате, которая, по словам Папанова, раньше принадлежала их дочери Лене. У той уже давно своя семья, Папановы подарили дочери с зятем 1-комнатную квартиру. А те, в свою очередь, недавно подарили им внучку, нарекли девочку Машей.

— Вот, смотрите. Анатолий Дмитриевич, — говорю я, доставая из портфеля два флакона с водой. — Сейчас мы это применяем на вашей язве, посмотрите, каков будет результат. Ставьте ногу в тазик и подтяните штанину.

Язва была не сказать, что большой, однако, учитывая, что она трофическая, обычное лечение тут вряд ли бы помогло. Ещё и неприятный запах издавала. Папанов, судя по выражению его лица, этого жутко стеснялся. Ничего, мы, доктора ко всему привычные.

Из флакона с чёрной отметиной я начал медленно лить на язву «мёртвую воду», она зашипела и запузырилась, как перекись водорода. Когда пенка сошла, края раны приобрели из лилово-жёлто-синего нормальный цвет, и я полил её «живой водой». Я покосился на циферблат часов. Секунда, две, три… Десять… Тридцать, сорок пять…

— Боже ты мой, — ахнул Папанов.

Ещё бы, про себя усмехнулся я. Почти минута — и от раны остался только тонкий шрамик, свидетельствовавший, что когда-то на этом месте была незаживающая язва.

— Что это? Что за чудесное лекарство? — не унимался Народный артист СССР.

— Заряженная вода, я называю её «живая» и «мёртвая». Сначала я вашу язву обработал «мёртвой водой», уничтожившей гнилостные бактерии, а затем «живой», нарастившей здоровый эпителий.

— Что значит заряженная?

— В каждом человеке есть жизненная энергия, китайцы, например, называют её «ци», — пустился я в объяснения. — Большинство людей живут себе и живут, даже не подозревая о том, на что некоторые из них способны. А знающие и способные умеют свою энергию направлять в нужное русло, исцеляя либо причиняя вред организму. На Руси издревле хватало и целителей, и колдунов с ведьмами. А теперь давайте займёмся вашим общим самочувствием.

Я достал ещё один флакон, вылил его содержимое в заранее принесённый с кухни стакан. Откупорил его, налил полную крышку-кружку «живой воды».

— Пейте. Смелее, Анатолий Дмитриевич, вы сразу почувствуете улучшение самочувствия.

Папанов, как я когда-то в первый раз, вдохнул, выдохнул и, покосившись на меня, в пару глотков выпил содержимое кружечки. Я тут же налил снова до краёв и заставил пациента и эту выпить до дна. Только после этого закрутил крышечку на место.

— Как ощущения?

— Знаете, что-то чувствую, а что — пока не пойму. Словно бы прилив сил, хочется что-то делать, куда-то бежать…

— Так и должно быть, — заверил его я. — Я вам ещё литровую банку оставлю на будущее, можно принимать по стакану в раз в неделю. И вот теперь давайте-ка перейдём к вашей сердечно-сосудистой системе. Снимайте свитер, майку, и ложитесь на живот, буду иголками в вас тыкать.

— А, то самое иглоукалывание, о котором мне рассказывал Андрей? Что ж, надеюсь, от него эффект будет не хуже, нежели когда вы лечили отца Андрюши.

Ну ещё бы, я и тогда под прикрытием иглорефлексотерапии использовал свой ДАР, и сейчас собираюсь проделать то же самое.

Примерно полчаса спустя я прощался с семейством Папановых. Анатолий Дмитриевич выглядел одновременно довольным и удивлённым, всё никак не мог осознать того, что я с ним проделал. Денег не предлагал, видимо, Миронов его предупредил, а вот супруга Папанова не удержалась:

— Арсений, как мы можем вас отблагодарить?

— Анатолий Дмитриевич может отблагодарить новыми ролями в театре и кино. На сцене я его не видел, а на киноэкране полюбил давно.

— Так давайте я вам контрмарки дам на свой спектакль, — всплеснул руками актёр. — На следующей неделе мы играем «Бег», и как раз две контрамарки остались. Я их для одного знакомого приберёг, а он срочно уехал в загранкомандировку. Супруга осталась в Москве, но она без мужа не хочет идти, а дочь-студентка тоже не изъявила желания. Дата и места стоят.

И он с такой мольбой заглянул мне в глаза, что я, при всей моей избирательности к творчеству Булгакова, из которого «Бег» точно не входил в числе моих любимых произведений, просто не мог отказать.

— Спасибо огромное, Анатолий Дмитриевич, мы с супругой непременно воспользуемся вашими контрмарками.

Мы и воспользовались. Спектакль, как я и предполагал, на любителя, вернее, на большого поклонника Михаила Афанасьевича. Папанов играл генерала Хлудова, остальные актёры были не очен6ь известными, однако играли мощно, заставляя следить за происходящим на сцене не отрывая глаз. В общем, понравилось, чего уж там, и мне, и моей спутнице, аплодировали, не жалея ладоней.

А буквально через пару дней позвонили из Московского Патриархата. Звонивший представился викарием Симеоном — помощником Патриарха Пимена.

— Слухи о вашей силе, явно данной свыше, идут по земле русской, — пространно начал Симеон. — А настоятелю русской православной церкви патриарху Пимену очень нужно ваша помощь. Вы же исцелили в Свято-Троицкой Лавре монаха от туберкулёза?

— Было дело, — не стал лукавить я. — А что, у Патриарха тоже туберкулёз?

— Туберкулёз, да не совсем тот. У него туберкулёз позвоночника. Ещё с Великой Отечественной, да и в… Ну, подробности опустим, просто больно видеть, как страдает Его Святейшество.

— Что ж, давайте попробуем облегчить страдания Патриарха. А он сам-то в курсе, что я буду им заниматься?

— В курсе, хотя уговорить его оказалось непросто. В это воскресенье мы можем на вас рассчитывать?

— Да, конечно. Но вдруг что-то изменится, оставьте, пожалуйста, ваш номер, чтобы я в случае чего мог перезвонить. Кстати, а от куда вы узнали мой телефон?

— С Божьей помощью, — как показалось, с ироничной улыбкой на том конце провода ответил викарий и тут же закруглил тему. — Давайте я вам сам позвоню вечером субботы. За вами я пришлю машину, она отвезёт вас в Переделкино.

— В писательский посёлок? — удивился я.

— Там с 1952 года находится загородная резиденция Патриархов, — терпеливо пояснил викарий. — Заодно и небольшую экскурсию вам проведу.

И ведь это уже не первый случай, когда священнослужители обращаются ко мне за помощью, пусть и через своих помощников. Когда-то архиепископ Пензенский и Саранский Мелхиседек, потом настоятель Свято-Троицкой Лавры, теперь вот сам Патриарх… Расту!

В 8 утра воскресенья во дворе нашего дома стояла чёрная «Волга» 24-й модели. Я поцеловал Риту, подхватил портфель, в который влезло несколько ёмкостей с «живой» и «мёртвой водой» (хотя в отношении последней я сомневался, но захватил на всякий случай), и спустился вниз. За рулём сидел не поп в рясе, а обычный мужик с седоватыми усиками, представившийся Юрием Петровичем.

— Можно просто Петрович, — подмигнул он мне, когда я сел рядом с ним, и тронул машину с места. — Я Пимена вожу ещё с тех пор, как он был митрополитом Ленинградским и Ладожским. В то время на «Победе» ездили. А так у нас даже «Чайка» в гараже имеется, но это для важных выездов. Я «Чайку» не очень люблю, неповоротливая, да и бензина жрёт много. Хотя эта, — он хлопнул ладонью по рулю, — тоже жрёт — мама не горюй. А у вас есть машина?

— Да, «Жигули» 6-й модели.

— Неплохая машинка, хотя и некрасивая. Да современные машины все некрасивые. То ли дело раньше делали…

С вечера накрапывал мелкий дождик, поэтому водитель вёл машину достаточно осторожно. По пути я развлекал водителя анекдотами, и тот ржал, аки конь, до слёз. А вы ответ травим свои анекдоты. Даже не скажешь, что этот хохмач — водитель самого Патриарха.

В Переделкино мы въехали около 10 утра, в это время, по словам Петровича, Патриарх давно бодрствует, даже находясь на отдыхе.

«Волга» остановилась у кованых, старинных ворот, за которыми возвышалось 2-этажное здание резиденции с нависающим над входом длинным балконом. Петрович пару раз посигналил, и вскоре из здания появился человек в чёрном подряснике и с чёрным же зонтом над головой, засеменивший к воротам, по пути старательно обходя лужи.

— Это отец Симеон — викарий Пимена, — пояснил водитель. — Буду вас тут ждать, вздремну немного в машине, а то вставать пришлось ни свет, ни заря.

Викарий открыл калитку в воротах, я к том у времени уже выбрался из авто, и гадал, как приветствовать отца Симеона. Тот сам разрешил мои сомнения, протянув руку, причём явно не для поцелуя. Причём рукопожатие у него оказалось неожиданно крепким.

— Как добрались? — улыбнулся священнослужитель, поднимая зонтик выше, чтобы тот прикрывал от мелких капель и меня.

— С Божьей помощью, — пародируя викария в его телефонном разговоре, ответил я.

— И слава Богу… Идёмте, Его Святейшество ждёт.

Нам пришлось идти мимо большой клумбы, в центре которой возвышалось что-то вроде обелиска с табличкой, на которой было что-то написано золотого цвета буквами. Проходя мимо, я успел прочитать начало надписи с дореволюционными ятями: «Вѣчная память убитымѣ за Вѣру, Царя и Отечество Андрею Фёдоровичу Колычеву…». Дальше прочитать уже не было времени.

На крыльце под навесом-балконом викарий сложил зонт, стряхнул с него капли, после чего открыл дверь и предложил мне войти первым. Войдя, я переобулся в предложенные тапочки, похожие больше на кавказские кожаные чувяки. Сам Симеон переобулся в такие же. Длинная и широкая прихожая переходила в просторный холл, заставленный массивной, резной мебелью.

— Подождите здесь, я доложу Его Святейшеству о вашем приезде. Можете присесть куда хотите.

Я захотел присесть в одно из кресел, обтянутых тёмно-коричневой, потрескавшейся от времени кожей. У ног поставил тяжёлую сумку с разлитой по банкам водой. От нечего делать скользнул взглядом по большому книжному шкафу, где за стеклом выстроились рядами толстые фолианты в тёмных переплётах с названиями на корешках в золоте, которые нередко сопровождались изображениями шестиконечных православных крестов.

Послышались шаги, я встал. В холл вошли викарий и Патриарх. Пимен был в церковном облачении, но простом, да и крест на груди висел без всяких каменьев, однако я сразу догадался, что это и есть Его Святейшество.

— Вот и свёл нас Господь, — сказал Пимен, протягивая руку.

Тут уж я не оплошал, жать не стал, а прикоснулся губами к тыльной стороне ладони, заодно нюхнув аромат сандаловых чёток, обвивающих патриаршье запястье. Пимен осенил меня крестным знамением, спросил:

— С дороги не проголодался, сын мой? Повар у нас тут замечательный, пищу готовит немудрящую, но вкусную.

— Спасибо, позавтракал. Может быть, перед отъездом… Так что вас, говорите, беспокоит?

Десять минут спустя Его Святейшество лежало на тахте обнажённой спиной вверх, поверхность которой медленно заполнялась тончайшими иглами. Всё-таки я решил завуалировать применение ДАРа, пусть пациент поверит в восточные практики.

И уже проведя сеанс иглорефлексотерапии, я активировал браслет и запустил в позвоночник свои «паутинки». Диагностика подтвердила диагноз — прогрессирующий спондилоартрит с деформацией поражённых сегментов и нарушением функций позвоночного столба. Как он только в таком состоянии службы выстаивает… Понятно, что Патриарх служит время от времени, по каким-нибудь большим церковным праздникам, но тем не менее в такие моменты, после часа-другого стояния боль должна быть нестерпимой.

Пимен, естественно, интересовался, что за манипуляции я с ним произвожу помимо иглоукалывания. Я в очередной раз прочитал короткую лекцию про непознанные возможности человеческого организма, само собой, данные свыше силами небесными. А ведь, как ни крути, в моём случае так оно и было, так что я не соврал ни на йоту. Патриарх принял к сведению и терпеливо пролежал, сколько надо.

А когда я разрешил ему встать и попросил поделиться своими ощущениями, Пимен отметил значительное улучшение самочувствия. Боль в спине прошла без следа! А когда я напоил его «живой водой», то и вовсе пришёл в неподдельный восторг.

Я и сам выпил парочку стаканов, это помогло мне частично восстановить затраченную на процедуры с патриаршим организмом энергию. А затем я согласился оценить мастерство расхваленного повара. Думаю, что заслужил, да и вообще не помешало бы подкрепиться. Повар оказался хорош… Правда, я его так и не увидел, поскольку тарелки приносила и уносили немолодая женщина в длинном сером платье и платком на голове, так ни слова и не сказавшая. Впрочем, к ней никто и не обращался, Патриарх предпочитал общаться со мной, задавая самые разные вопросы, касающиеся не только моей профессиональной деятельности, но и семьи, и даже отношения к Богу.

— Верую, — заявил я.

А что я мог ещё сказать, когда лично побывал в небесной канцелярии и общался с архангелом? Правда, самого Господа не видел, но должен бы у всей этой братии быть кто-то главный… Может, это вообще бестелесная субстанция, хоть мы и привыкли видеть Бога седовласым стариком с бородой до пояса, сидящим на троне в облаках.

Попросил подробнее рассказать и про воду. Я рассказал, упомянув и «мёртвую», добавив, что заряженная жидкость прошла апробацию в лечебном учреждении, доказав свою эффективность. И что там даже вырыли колодец, в который периодически сливается чудодейственная жидкость, благодаря чему пациенты, пьющие колодезную воду с добавкой заряженной, излечиваются гораздо быстрее.

— Колодец? — заинтересованно переспросил Патриарх. — А неплохая идея, богоугодная. Хорошо бы и возле какого-нибудь храма такой же вырыть и заливать в него твою воду, сын мой. А может, где-то уже и есть колодец, ничего и рыть не надо.

— Тогда могу предложить Свято-Троицкую Лавру в Загорске, — сказал я. — Там этих колодцев и источников… Вот в один из них и можно время от времени заряженную воду подливать.

— Хорошая идея, — согласился Пимен, задумчиво перебирая чётки. — Уверен, настоятель Лавры архимандрит Иероним будет только рад. А я сам проведу молебен.

Расстались на том, что Пимен созвонится с Иеронимом, по телефону они решат вопрос, в какой колодец заливать «живую воду», после чего со мной уже будет договариваться викарий Симеон относительно времени поездки в Свято-Троицкую Лавру. Я попрощался, снова облобызав руку Патриарха, и Петрович повёз меня обратно в Москву.

В Лавру мы с Ритой отправились на «Жигулях» в ближайшее воскресенье. В багажнике моей «шестёрки» лежали четыре 10-литровых канистры с «живой водой». Патриарх решил не откладывать дело в долгий ящик. Нам нужно было быть в обители к 11 часам, в это же время должен подъехать и Пимен.

Мы прибыли с небольшим запасом, опередив кортеж Патриарха. Поднялись к наместнику (Рита повязала на голову предусмотрительно захваченный платок), который встретил нас как родных.

— Зрение — как у молодого, — похвалился он. — И всё благодаря твоим золотым рукам, сын мой.

— Всё благодаря Богу, Ваше Высокопреподобие, — вежливо поправил его я.

— Конечно, конечно, — тут же согласился архимандрит. — Всё есть промысел Божий. Воду-то привёз?

— Привёз, в машине. Куда её нести?

— Да пока можно ко мне. Сейчас я распоряжусь, чтобы дали тебе в помощь двух братьев, помогут донести.

Надо же такому случиться, что одним из братьев оказался тот самый Ферапонт, которого я когда-то излечил от туберкулёза. Выглядел тот ещё более посвежевшим, чем в нашу последнюю встречу, когда я приезжал лечить зрение настоятелю. Улыбнулся во весь рот, и даже обнял меня под неодобрительным взглядом иеродьякона, через которого наместник дал команду выделить мне парочку помощников.

— Как здоровье, брат Ферапонт? — тоже улыбнулся я.

— Слава Богу! А вы-то к нам какими судьбами? Неужто к кому болезному? — посерьёзнел он.

— Нет, воду привёз намоленную, скажем так, будем в Пятницкий колодец выливать, а Патриарх молебен прочитает.

— Сам Патриарх⁈ — брови у монаха поползли вверх. — Экая новость!

— Мы с ним и решили совместно, что один из ваших источников станет ещё больше пользы людям приносить… О, а вот, кажется, и он.

Я указал на подъехавшую к воротам обители чёрную «Волгу» со знакомыми номерами и улыбчивым Петровичем за рулём, рядом с которым сидел викарий Симеон. Сопровождали машину главы РПЦ ещё две «Волги» также чёрного цвета: одна ехала спереди с мигалкой, которую выключили перед Лаврой, вторая замыкала кортеж. Ну да, слышал я, что Патриархов наших охраняли сотрудники «девятки». Вот тебе и разделение церкви и государства. Хотя, пожалуй, соглашусь, решение охранять таких лиц правильное. Как ни крути, а Патриарх — наш человек, пастырь для миллионов верующих, и его нужно беречь.

Тем временем Симеон резво выбрался из авто и кинулся открывать заднюю дверь, откуда степенно появился Его Святейшество.

Иероним был тут как тут, тут же принял благословение, ну и я следом снова прикоснулся губами к тыльной стороне ладони Пимена.

— Чувствую себя прекрасно, — негромко проинформировал меня Патриарх. — Спина вообще не болит, хоть вприпрыжку бегай. Симеон, правда, настаивает, чтобы я прошёл полное обследование, может быть, и соглашусь, чтобы уж точно знать, что здоров.

— Пройдите, — согласился я. — Мне и самому интересно, какие будут результаты.

Откладывать дело в долгий ящик не стали, и вскоре переместились к часовенке, в которой находился Пятницкий колодец. Свободные от работ и молений монахи собрались вокруг часовенки, ещё не зная, по какому поводу молебен. Были тут и пришедшие за водой обычные люди, которых тоже заинтересовало происходящее, а прежде всего явление самого Патриарха. Прежде чем попасть внутрь часовни, Пимену пришлось выдержать натиск сердобольных бабушек, желавших получить от Патриарха благословение, так что на раздачу оного ушло минут десять.

Внутрь часовни к самому колодцу были допущены только несколько человек. Естественно, включая нас с Ритой.

Молебен длился около десяти минут, после чего Патриарх, я, Иероним и викарий Симеон торжественно вылили в колодец из канистр заряженную воду. Затем мы вышли из часовни к народу, и Пимен объявил, что отныне после молебна вода в этом колодце, и без того чудодейственная, теперь стала ещё более чудодейственной. По толпе пронёсся гул, а затем в часовню попытались прорваться сразу несколько человек с баклажками, бидонами, банками и прочей тарой, куда можно налить воду.

— Братья и сёстры, воды хватит на всех, не нужно создавать давку, — увещевали прежде всего настырных бабулек монахи, пытавшиеся организовать порядок.

Мы же были приглашены настоятелем на обед в трапезную, где после поста можно было, как выразился Иероним, и скоромного поснедать. Щи с курицей, картофельное пюре с отварной рыбой, маринованные грибочки, огурчики и помидорчики, чай на травах с монастырским мёдом, пряниками и печеньками. Под конец трапезы Патриарх наклонился к архимандриту и негромко сказал:

— Упреждаю тебя, брат мой во Христе. Не вздумайте тут торговать водой из того колодца, иначе источник перестанет быть животворным. Узнаю — отправлю тебя в самую захудалую обитель куда-нибудь в Сибирь, будешь там комаров кормить.

— Упаси Бог, Ваше Святейшество! — перекрестился Иероним, и в доказательство ещё и крест свой серебряный поцеловал.

** *

Жизнь продолжалась своим чередом. Андрей и Наталья подали заявление в ЗАГС, свадьбу назначили на субботу, 27 октября и, конечно же, мы с Ритой не пропустим это мероприятие. Уже начали думать надо подарком молодожёнам от четы Кореневых. Посовещавшись, решили подарить просто деньги. Скажем. Тысяча рублей — сумма по нынешним временам вполне приличная.

Жить молодые будут пока в квартире бабушки, которая после того, как мы с Ритой переехали в Печатников переулок, снова освободилась. Теперь же, судя по всему, бабуля окончательно переберётся к дочери, освободив жилплощадь для внука и его девушки.

Я тут между делом Евдокию Гавриловну «живой водой» напоил, пожилая женщина помолодела чуть ли не на глазах. Так что, думаю, жить ей с Ольгой и Сергеем Михайловичем ещё долго. Кстати, Ольга Леонидовна была весьма рада тому, что мама перебралась к ним, чего не скажешь о генерале Лебедеве. Тому ежедневно видеть тёщу явно не улыбалось, хотя отношения между ними вроде бы были нормальными. Но на что не пойдёшь ради любимого сына!

А вообще, конечно, район не самый удачный, учитывая, что обоим мотаться придётся пять-шесть дней в неделю в центр на работу/учёбу и обратно. Но можно обменяться с доплатой, о чём я и сказал Андрею. Да, такую же однушку выменять, доплатив пару-тройку тысяч за близость к центру.

— В некоторых таких квартирах пьянчужки живут, с ними вообще можно без проблем вопрос решить, — вразумлял я новоиспечённого родственника. — Конечно, после них там и вонь останется, и грязь, но это дело поправимое. Устроим субботник, приведём квартиру в порядок. Если надо — и ремонт замутим, обои там поклеим, обстановку, опять же, поможем прикупить. Так что лиха беда начало.

Тем временем музыкальная карьера Натальи понемногу шла в гору. В сентябре она — не без моей протекции — записалась у Беляевой в передаче с песнями «За камень» и «Как жаль». Вторую песню я подогнал будущей родственницы буквально за три дня до нашего визита в студию. В моём прошлом этот романс пела Таня Буланова (не путать с одноимённой песней Валерия Сюткина), и я помнил большую часть текста, поскольку второй жене очень уж она нравилась, и она частенько включала её на магнитофоне. Да и мне в принципе заходила, музыка ложилась на сердце. Аккорды подободрал буквально за пару часов — и вуаля!

Я заодно Элеонору Валериановну «живой водой» напоил, для профилактики. Зарядил как следует, на совесть, как раз перед встречей на студии, куда привёл знакомиться Наталью. Понятно, телеведущая сразу ощутила оздоровительный эффект, и ещё более прониклась симпатией к моей протеже. И неделю спустя состоялась запись, где Наташа исполнила эти две песни. И ещё через субботу мы могли лицезреть невесту Андрея на голубом экране. Её участие в программе прошло в том же формате, что когда-то со мной. Общение и парочка песен, в общем, знакомство телезрителей с восходящей звёздочкой эстрады, хотя насколько эстрадным было творчество Натальи — я бы ещё поспорил. Стадионов, во всяком случае, с таким репертуаром не соберёшь, это более кулуарный вид творчества, но от того не менее востребованный.

Как бы то ни было, после этой программы Наташа проснулась знаменитой. И вот уже её приглашают записаться на Всесоюзном радио. Как раз за несколько дней до свадьбы.

А что сказать про саму свадьбу… Было здорово! На этот раз гуляли в ресторане «Узбекистан», забронировав один из залов. Гостей было около тридцати человек, на этот раз обошлось без звёзд типа Высоцкого и Влади — только родственники и друзья, некоторые со своими половинками. Тамада — на этот раз была другая — конкурсами особо не докучала, танцевать ходили в общий зал, приятно было услышать парочку прозвучавших своих песен.

Время от времени я вспоминал про разговор с Вангой и последующий с Шумским. Минуло два месяца, как Владимир Борисович пообещал меня известить, когда что-нибудь прояснится, да и насчёт воды он не звонил. Пьют они её вообще или от греха подальше Шумский вылил содержимое банки в унитаз?

Вечером 3 ноября полковник позвонил. И предложил встретиться в воскресенье на явочной квартире на Гоголевском бульваре, недалеко от станции метро «Кропоткинская». Он и предложил добраться до места назначения на метро, чтобы моя машина не привлекла ничьего внимания. Перестраховщик, ёпта…

Дом №3 был явно дореволюционной постройки. Здание в три этажа, первый отдан под бакалею и овощной магазины. Явочная «хаза» была на последнем, третьем этаже, и это оказалась скромная однокомнатная квартира. Видно, комитетчики экономили.

Зато здесь имелся хоть и совмещённый, но санузел, правда, маленький, так что и одному-то между ванной и унитазом толком не развернуться. Это я выяснил, когда уже перед уходом попросил разрешения посетить уборную.

А встреча началась с чаепития. Собственно, за чаем с пряниками и конфетами весь разговор и проходил — полковник несколько раз кипятил чайник и подливал кипяток с заваркой в чашки, неудивительно, что после посиделок я напросился в санузел. И выглядел Шумский, как мине показалось, слегка помолодевшим. Я догадывался, почему, но сразу об этом говорить не стал.

— Поговорил я кое с кем, — начал он разговор. — Они уже знали кое-что о вас, поэтому мои слова откровением для них не стали. Во всяком случае, в части, касающихся ваших способностей.

Ага, отметил я про себя, выходит, там не один человек ещё замешан, а как минимум двое. Между тем Шумский продолжил:

— Очень удивило их, откуда Ванга знает о вашем даре… Не исключено, это работа болгарских спецслужб. Тогда зачем им надо, чтобы вы занялись здоровьем Брежнева? И, главное, нужно ли это нашей стране?

Повисла пауза, а мы с Шумским сверлили взглядами друг друга.

— И к какому выводу вы пришли? — наконец спросил я собеседника. — Стоит генсек того, чтобы добавить ему здоровья, или на примете есть более молодой и достойный кандидат? Впрочем, на последний вопрос можете не отвечать.

Я улыбнулся, как бы снимая напряжение, Шумский тоже хмыкнул.

— На второй вопрос я бы действительно не ответил. А что касается Леонида Ильича… Сначала превалировало решение немного его всё же подлечить. Посмотреть, как он себя поведёт, если его с месячишко попоить вашей «живой водой», эффект которой я ощутил на себе, да и жена… Хм, ну это ладно. Так вот, к Брежневу. Затем, скажем так, руководитель нашей небольшой группы выдвинул предложение подвести вас к Леониду Ильичу поближе. Вы проводите сеанс иглоукалывания, а заодно улучшаете здоровье Брежнева. За последние лет десять у него и микроинфаркты случались, и микроинсульты… В конце 74-го в поезде по пути в Монголию у Брежнева произошло нарушение мозгового кровообращения, он впал в невменяемое состояние. Новый 1975-й год Леонид Ильич встретил в больнице. После этого случая генсек резко сдал. Также он страдает астенией и атеросклерозом, в результате чего способен посвящать работе не более двух часов в день. Хорошо хотя бы сумели оградить его от таблеток, которые ему скармливал Андропов. Продолжаем выдавать, но это пустышки из комитетской лаборатории, просто того же жёлтого цвета. Однако резко превращать его в молодого козлика не надо, просто пусть после первого сеанса Леонид Ильич почувствует некоторое улучшение самочувствия. Вы должны поработать с ним несколько раз.

— Понял, — кивнул я. — Вот только Чазов меня к его телу допустит?

— Чазова мы берём на себя, — с металлом в голосе произнёс Шумский, так что я невольно поёжился. — А ваша задача — стать проводником наших идей к Брежневу. Буду откровенен, зная, что всё сказанное останется между нами… Страна сейчас оказалась в ситуации витязя на распутье с картины Васнецова. Экономика стагнирует, с каждым годом мы всё больше отстаём от ведущих мировых держав. Мы проигрываем вчистую. Спасибо нефть-газ есть, кое-как хватает дыры затыкать, но упадет баррель, и что? У руля страны дряблые и затхлые люди. А самое опасное: из-за этой вот дряблости, затхлости мы теряем молодежь. Интеллигенцию уже потеряли. Большинство тех, кто молод, или образован, или просто в больших городах живет, в сторону Запада облизываются, мечтают свалить за бугор. Хотят одеваться, как там, смотреть тамошнее кино, слушать тамошнюю музыку, читать тамошние книги. Ещё несколько лет топтания на месте, и американцы нас задавят. Тут или туда — или сюда. Следующая команда, которая встанет у руля, должна или повернуть на запад, причём стать западнее Запада, или повернуть на Восток. К Сталину. Либо рынок — либо порядок железной рукой. Понимаете, о чем я, Арсений Ильич?

— Понимаю, — кивнул я.

— Или нужно завинтить все разболтавшиеся гайки до упора, как при Сталине… За коррупцию — к стенке, за прогул на работе — срок. Пьянство искоренять калёным железом. Тех, кто слушает «вражеские голоса» — в места не столь отдалённые. железобетонная дисциплина от генсека до дворника и грузчика. Все средства — на развитие оборонных технологий. Жёсткое, последовательное наступление по всему миру. В Азии, Африке, Латинской Америке… Про строительство коммунизма болтовню прекратить, создавать у народа ощущение гордости за державу. Как было при Сталине, когда мы жили бедно, но гордились своим государством, а на Запад смотрели сверху вниз.

Или же…

Он сделал паузу, пристально глядя мне в глаза.

— Или же надо делать резкий поворот в противоположную сторону. Включать либерализацию. Сначала управляемый капитализм, как при НЭПе. Потом свободное предпринимательство. Бесцензурная пресса. Настоящие выборы всех уровней. Независимость судей. И так далее. В двадцатые годы большевики ещё не понимали, что серьёзную конкурентоспособную экономику без полноценной демократической периферии создать не получится. Потому НЭП в итоге и провалился. Органы лупили оборотистых по рукам. Отрывали с мясом. Но теперь, на исходе семидесятых, мы поумнели. Капитализм так капитализм. Чёрт с ним, если это поможет вывести страну из кризиса.

Я слушал и не верил своим ушам. Нет, понятно, что разговор приватный, но такой откровенности от своего куратора я не ожидал. Хотя и сам нередко задумывался над будущим своей Родины. И вот сейчас сидевший напротив полковник госбезопасности озвучивал то, о чём я вслух ни с кем не собирался говорить. Пока, во всяком случае.

— Еще в 1953-м Берия говорил со своими про то же самое, — между тем продолжил Шумский. — Что экономической и научной конкуренции с Америкой мы не выдержим, что надо капитально перестраиваться. Что нужен «советский капитализм». Переходить от запугивания к материальному стимулированию. Само собой, суд потом счёл эти речи доказательством того, что Берия является агентом империалистических спецслужб. Но говорил-то он дело. Понятно, что демократия как система управления обществом и экономикой приятнее, безопаснее и эффективнее. Но как избежать риски переходного периода? Как по ходу реформ не потерять контроль над страной, не свалиться в хаос? Если это никому еще не удавалось, то где гарантия, что у нас получится?

— И весь соцлагерь рухнет, — добавил я. — Грянет повсеместная «Пражская весна».

— И пусть, — пожал плечами Шумский. — В шестьдесят восьмом мы сглупили, не нужно было танки в Прагу вводить. Если у нас демократия, то пусть и у них демократия. Мы еще и поможем. Суть в экономике, Арсений. Кому те же Чехословакия, Венгрия или ГДР с Кубой нужны с их хреновыми товарами? Что они могут предложить? А у нас с соцстранами налаженные экспортно-импортные связи. Да и куда они денутся от наших нефти и газа? Нет, они будут с нами дружить, причём не от страха, как сейчас, а по взаимной выгоде.

Он встал, снял с плиты тихо пускавший пар чайник, плеснул кипятка в заварочный чайник.

— Но тут имеются проблемы. Например, сейчас у нас есть диссиденты и прочие любители свободы, но их немного. Однако если открыть вентиль, то эта горстка превратится в серьёзную силу. Раскачают народ, выведут на демонстрации, начнутся забастовки… Вторая проблема представляет наибольшую опасность на начальном этапе реформ. Это твердолобые консерваторы, номенклатура, которой так хорошо живётся. Так просто они не сдадутся. И вот третья, самая заковыристая пробелам — союзные республики. Прибалтика, Закавказье, Средняя Азия… Если местные сепаратисты

почувствуют, что центра больше нечего бояться, начнётся такое, что мы позавидуем англичанам в их борьбе с ИРА[2]. Наверняка и междоусобные разборки начнутся. Все эти азербайджанцы с армянами, грузины с абхазами…

Ещё одна пауза, во время которой Шумский разили по чашкам чай.

— И вот тут-то мы глядим в сторону Испании. Там сепаратизм исходит от галисийцев, басков и каталонцев. Испанское руководство во главе с королём Хуаном Карлосом применяет две разные стратегии: с Каталонией и Галисией одну, с басками — другую. В первом случае, поскольку национальные движения имеют ненасильственный характер, это «пряник». Король без конца гастролирует по провинциям, всюду очаровывая публику. Это его основная работа, и она приносит результат. Когда, выступая в Каталонии перед рабочими, он вдруг перешёл на каталонский — это произвело на слушателей огромное впечатление. Точно такой же фокус Его Величество провернул в Галисии — перешел на гальего. Так что главный лозунг монархии сейчас: Хуан Карлос — король всех испанцев, вне зависимости от этнической принадлежности и политических взглядов. В условиях СССР повторить эту тактику в точности невозможно, генеральный секретарь не сможет выступать на эстонском, таджикском или армянском, но специально подготовленные визиты во все теоретически проблемные регионы с демонстрацией хорошего знания местных проблем и проявлением живой заинтересованности в их скорейшем разрешении будут совершенно необходимы. И туда, где ситуация напряжённее, надо будет ездить как можно чаще.

— А баски? — спросил я.

— А вот на территории, где проживают баски, национальная борьба приняла вид терроризма, там полиция действует по-прежнему жёстко. Расчёт делается на то, что они постепенно будут уничтожены или арестованы, а основная часть населения, видя, как налаживается жизнь в других регионах, постепенно откажется от идеи сепаратизма. У нас это могут быть Северный Кавказ и Закавказье. Но это локальные очаги. А в остальном генеральный секретарь мог бы своей активностью и постоянными перемещениями по стране склонить население республик не портить добрососедские отношения со старшим братом.

— То есть, как я понимаю, вы и ваши, скажем так, соратники, склоняетесь к идее либерализации и капитализма?

— Правильно понимаете, товарищ Коренев, — без тени улыбки ответил Владимир Борисович. — И для этого нам нужен здоровый и активный лидер страны. Мы решили, что коней на переправе не меняют, тем более Леонида Ильича любят и уважают, считают этаким добреньким дедушкой. Пусть таким для всех и остаётся.

— Но если он… Если Политбюро не захочет менять курс?

— Не захочет, — легко согласился Шумский. — Однако Политбюро нужно омолаживать, и… В общем, вас этот вопрос точно не должен заботить. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. Ваша задача — стать для Леонида Ильича близким человеком, видеться с ним как можно чаще. Вы не только будете поправлять его здоровье, но и внушать малыми дозами информацию, которую я буду вам передавать. У вас же получилось загипнотизировать в Куракино местного забулдыгу, а позже и Высоцкого закодировать через гипноз.

— Так я их от пьянства кодировал…

— Арсений Ильич, не прибедняйтесь, — снисходительно улыбнулся Шумский. — И мы знаем, и вы сами подавно знаете, на что способны. Во всяком случае, просто попробуйте, а там как пойдёт. Главное — поставьте генсека на ноги, верните ему физическую и умственную активность.

Я невольно вспомнил то, к чему привела Перестройка в моей истории. К развалу СССР — второго по могуществу государства мира. К тотальной нищете подавляющего большинства населения и обогащению тех, кого затем стали называть олигархами. К резкому скачку преступности, межнациональным конфликтам, чеченским войнам…

Конечно, реформы нужны, но нельзя допустить развития олигархического капитализма, нельзя допустить, чтобы рухнула социалка — образование, медицина и так далее. А потому я буду вдалбливать Брежневу то, что мне скажут мои кураторы, но при этом и добавлять кое-что от себя. Например, ликвидировать межреспубликанское деление. Страна должна быть одна, несмотря на десятки разношёрстных наций.

— А что у вас в сумке, кстати? — вывел меня из раздумий голос Шумского.

— Ах да, чуть не забыл… Ну всё равно вспомнил бы, уходя, когда сумку поднял бы. Воду вам принёс. Ещё три литра. Раз говорите, что эффект прочувствовали — в чём я, собственно, и не сомневался — то вот, пейте на здоровье. Тут вам с женой на полгода вполне хватит.

[1] Надежда Юрьевна Каратаева скончалась в 2019 году в 95-летнем возрасте, пережив мужа на 32 года.

[2] ИРА — Ирландская республиканская армия, военизированная группировка с политическим движением антиимпериализма и ирландского республиканизма, целью которой является достижение полной самостоятельности Северной Ирландии от Соединённого Королевства.

Глава 7

Прошло меньше недели с момента моей встречи с Шумским, и меня вдруг пригласили в Минздрав РСФСР. К заместителю министра Василию Николаевичу Егорову, к 9 часам утра. Пришлось отпрашиваться на первую половину дня.

Минздрав находился в Рахмановском переулке, а это от моего дома четверть часа неспешным шагом. Ещё и погода была приятной, так что я решил с утречка прогуляться. При этом по пути не переставая гадать, по какому поводу меня приглашает сам замминистра. Догадки были, конечно, но вдруг повод был совсем другим? Ничего нельзя было исключать. Потому я и прихватил с собой пару бутылочек с «живой водой».

В приёмной пришлось просидеть около получаса, дожидаясь, пока у Егорова закончится летучка. Глядя, как из кабинета выходят отдувавшиеся, словно бы получившие нагоняй ответственные товарищи, я немного напрягся. Как оказалось, не зря.

Замминистра оказался грузным мужчиной под полтинник.

— Проходите, Арсений Ильич, устраивайтесь поудобнее. Можно в этом кресле у журнального столика. Разговор у нас с вами будет долгим.

Я устроился в кресле и вопросительно посмотрел на зама, который занял соседнее кресло.

— Тут вот какая штука получается, — начал Егоров задумчиво. — Не знаем, как нам с этим поступить. Вот смотрите.

Он показал на стопку писем, лежащих передо мной на журнальном столе.

— Это все жалобы на вас. Суть их в незаконном методе лечения, отсутствия видимых изменений в самочувствии пациента и прочее в таком ключе.

Я взял одно из писем, развернул. Какая-то пенсионерка Иванова писала, что съездила в Троице-Сергиеву Лавру, где, по слухам, в один из колодцев при самом Патриархе залили заряженную каким-то московским врачом воду, и теперь, попив из колодца, можно было излечиться от всех болезней. Однако, испив воды, пенсионерка, наоборот, почувствовала себя хуже. Даже пришлось вызывать «скорую», и она три дня пролежала в больнице под капельницей из-за непонятного отравления. Думается ей, что это виновата та самая вода.

В другом письме уже какой-то аноним писал, что недавно лежал в ЦРБ Собинки, где его поили якобы целебной водой, и он вроде бы в первый день почувствовал себя лучше, но затем состояние стало заметно ухудшаться, и в больнице он пролежал даже дольше, чем обычно лежат при его заболевании.

— Что за чушь⁈ — возмутился я. — Кто все эти люди? Вам и главврач Собинской ЦРБ подтвердит, что все, кто ни принимал мою воду, отмечал лишь улучшение самочувствия, и впоследствии никакого ухудшения не наступало. Это просто происки каких-то недоброжелателей или завистников. Да ещё и анонимы! Вода заряжена мною лично положительными частицами. Я её называю «живой водой». Есть ещё «мёртвая», она используется реже, так как применяется для уничтожения разного рода гнойных бактерий типа золотистого стафилококка.

— Не спешите, Арсений Ильич. Видите вон тот мешок у шкафа? — он показал на мешок из плотной бумаги высотой около полутора метров. — Это, Арсений Ильич, письма с благодарностями от пациентов и их родственников. Чаще всего пишут, что ваши… гм… методы помогли победить практически неизлечимые болезни. Мы проверили. Всё оказалось действительно так или близко к истине. Вот и ответьте мне, дорогой товарищ Коренев, что с вами делать?

Первое, что мне приходит в голову — это сказать: «Понять и простить». Но это было на грани хамства, пусть даже фраза собеседник и не видел этот скетч с Галустяном в роли Бородача из моего прошлого-будущего. Поэтому я просто молча пожал плечами.

— Понимаете, если бы не этот мешок, то реакция была бы однозначной. Запретили бы и всё. Поверьте, у нас есть для этого все возможности. Но наличие такого количества положительных отзывов заставляет нас как минимум разобраться в этом вопросе.

Ну да, письма, оно, конечно хорошо, а наличие тестя с совсем уж нехилыми погонами и должностью в МВД ещё лучше.

— И вы знаете, Арсений Ильич, — продолжает замминистра, — вот лично я не особо доверяю таким методам. Тут скорее психологический фактор…

Тут я замечаю, что лицо Егорова наливается нездоровой краснотой.

— Что с вами, Василий Николаевич?

— А, пустяки, — морщится он, — давление, видимо, подскочило. С утра ещё голова тяжёлая была.

— Вот и хорошо, — улыбаюсь я в ответ на его непонимающий взгляд. — В том смысле, что хорошего в гипертонии, конечно, мало, но есть вариант прямо сейчас проверить, как оно всё работает.

С этими словами я открыл свой «дипломат», достал бутылочку с «живой водой», налил в стоявший рядом с графином стакан.

— Пейте.

— Что?

— Я говорю, пейте. Это та самая вода. Заряженная. Она поможет вам нормализовать давление и немного привести в порядок сердечно-сосудистую систему.

Тот с опаской обхватил стакан чуть дрожащими пальцами, посмотрел на меня, снова на стакан, поднёс его ко рту и медленно выпил. Поставил стакан на стол, вытер влажные губы тыльной стороной ладони.

— Давайте подождём минуту-другую, — предложил я, хотя уже было заметно, что краснота отлила от лица замминистра.

Прошло около минуты, в течение которой внешний вид Егорова явно пришёл в норму. Во всяком случае, он выглядел не хуже, чем до моего появления в этом кабинете.

— Ну как? — поинтересовался я, демонстративно бросая взгляд на часы.

— Хм, не могу не признать, что чувствую себя значительно лучше. Даже без тонометра могу сказать, что давление нормализовалось до привычных значений. 130/90 для меня обычные цифры.

— Я и не сомневался в успехе, — ответил я ему скромной улыбкой.

— Что же, выходит, вода и впрямь обладает лечебным эффектом?

— Знаете что… Трофимов сейчас у себя?

— Министр? Владимир Васильевич?

— Он самый. У меня с собой ещё одна бутылочка. Я хочу, чтобы он тоже при нас с вами выпил этой воды и поделился ощущениями. Это ведь не займёт много времени?

— Должен быть у себя. Но не знаю, сможет ли он нас принять…

— Но всё же давайте попытаемся.

Егоров поднял трубку телефона, на дисководе набрал три цифры.

— Елена Григорьевна, приветствую! Егоров беспокоит. Трофимов у себя?.. Свободен?.. А спросите пожалуйста, сможет ли он принять меня и ещё одного моего посетителя, всё займёт буквально несколько минут… Спасибо!

Он положил трубку, и поднял её с затрезвонившего телефона буквально минуту спустя. Выслушал, положил трубку, посмотрел на меня.

— Идёмте. Обещал для нас сделать исключение.

Министр здравоохранения РСФСР сидел этажом выше. Вошли в приёмную, на стульях вдоль стен сидели посетители. Один из них узнал Егорова, поздоровался, замминистра в ответ даже пожал ему руку.

— Проходите, Василий Николаевич, — кивнула ему секретарша, наверное, та самая Елена Григорьевна.

В спину нам кто-то негромко проговорился, мол, сколько же им тут ещё сидеть, если все будут без очереди ходить. Но чем закончилось, мы не слышали, так как уже переступили порог кабинета.

— Знакомь, Василий Николаевич, с твоим гостем, — сказал Трофимов, вставая из своего кресла и выходя к нам.

— А это тот самый Коренев. Помните, я говорил, что по поводу его воды к нам приходит много писем?

— Как же, как же, было такое… И вот вы тот самый Коренев, значит, и есть.

Мы пожали друг другу руки, после чего нам было предложено сесть на мягкие стулья для посетителей.

— И что с этой водой не так?

— Да получается, всё так, — вынужден был признать Егоров. — У меня тут по ходу разговора давление подскочило, а он мне из бутылочки воды налил в стакан, говорит, мол, пейте. Ну я и выпил. Так что вы думаете? Минуты не прошло — давление нормализовалось. Чудо, да и только!

— У меня с собой ещё одна бутылочка есть, — встрял я, прежде чем хозяин кабинета как-то отреагировал. — Вижу, у вас в данный момент особых проблем нет, но, выпив эту воду, вы всё равно почувствуете прилив сил.

Дальше повторилась та же история, что и этажом ниже каких-то десять минут назад. И эффект был аналогичным, пусть и не таким ярким, поскольку Трофимов и впрямь до нашего визита выглядел вполне работоспособным. Но были отмечены, как я и предупреждал, улучшение самочувствие, прилив бодрости и ясность ума.

— Да-а, водичка-то и впрямь непростая, — покосился на меня министр. — А что там с апробацией?

Я рассказал про больницу, про колодец при Лавре, про тех, кому помогала моя вода, включая Папанова.

— Собрана большая статистика по применению такой воды. Если не принимать во внимание те подмётные письма, что мне показал Василий Николаевич, то хуже никому не стало, все без исключения, кто доказано пил конкретно воду, а не просто черпал её из колодца, отмечали улучшение самочувствия. Если хотите, можно провести дополнительные исследования.

В долгий ящик эти самые исследования откладывать не стали. По указанию из Министерства в моей больнице две палаты были выделены специально для экспериментальных групп. Все больные — с разными диагнозами и разной степени тяжести. Под моим контролем каждый получил по стакану воды, после чего все как один отметили кто некоторое, а кто и значительное улучшение самочувствие. Я сказал, что пока воду больше давать не нужно, будем наблюдать, как долго длится эффект от одного стакана.

Когда меня три недели спустя снова пригласили в кабинет Министра, то пришлось услышать две новости. Первая — что вода обладает повышенным содержанием положительно заряженных ионов серебра, а результаты исследований признаны положительными. И второе: принято решение «обкатать» мою воду на спортсменах, школьниках и даже космонавтах.

— Если Родине нужно — сделаем, — постарался я придать своему голосу серьёзное выражение.

Ну а что, я как патриот своей станы и советского спорта в частности разве мог отказаться? В легкоатлетический манеж «Спартак» в Сокольниках мы приехали вместе с председателем Комитета по физической культуре и спорта СССР Сергеем Павловичем Павловым. Начали с прыгуна тройным, 3-кратного олимпийского чемпиона Виктора Санеева. Московская Олимпиады должна была стать для него финальным аккордом. И я помню, перед глазами стояла картинка телетрансляции, как Санеев в последней попытке прыгает дальше всех. Но судья поднимает вверх красный флажок — заступ. Причём даже на фотоповторе непонятно, был заступ или нет. В итоге обидное второе место, слабым утешением стал тот факт, что золотую медаль взял другой советский прыгун, кажется, из Эстонии.

У Санеева заранее измерили физические параметры и сделали клинические анализы до приема воды. После этого Виктор не спеша размялся, выпил стакан заряженной воды, при этом не догадываясь, что она заряженная, но отметив, что почему-то почувствовав себя бодрее, и приступил к прыжкам. Мировой рекорд в это время составлял 17, 89, и принадлежал какому-то бразильцу, многослойные имя и фамилию которого я тут же забыл. А перед ним рекордом владел как раз Санеев. И его мечтой было не только выиграть домашние Игры, но и установить на прощание мировой рекорд.

На мой непредвзятый взгляд, с моей помощью эта мечта обретала вполне реальные очертания.

Ну что сказать… С первой же попытки Санеев сантиметр в сантиметр повторяет действующий мировой рекорд. Вторая чуть хуже, а с третьей прыгает на 18,01! На попутный ветер успех списать было нельзя, в манеже, как нетрудно догадаться, никакого ветра не было, даже сквозняков.

Санеев рвался ещё прыгать, но его отправили на повторную сдачу анализов и прочие замеры. Ни в крови, ни в моче никаких запрещённых химических веществ не обнаружено. Разве что витамины, которые пьют все спортсмены.

Самое интересное, что неделю спустя Санеев на пару сантиметров обновил свой же (пока неофициальный) мировой рекорд. А мы тем временем успели заглянуть в боксёрский зал. На этот раз не к чемпиону какому-нибудь, а к простому перворазряднику. Также производятся замеры перед тем, как дать выпить «живой воды». При этом спортсмен, как и до этого Санеев, не имел ни малейшего понятия, что за жидкость употребил. И после этого сразу тренировка и спарринг. Уже на разминке тренер отмечает улучшение в «физике» своего подопечного, а в спарринге тот встаёт против КМС и оказывается не только выносливее, но и быстрее и точнее. КМС выглядит побитой собакой.

— Вы чего Семёнову выпить-то дали? — спрашивает тренер после спарринга с заговорщицким видом. — Что это за новый витаминный комплекс? Ну не бывает такого от витаминов!

— А теперь будет, — отвечает ему главный врач сборной. — Вы, Григорий Борисович, сильно-то не распространяйтесь. Мы ещё вашего Семёнова будет на анализы периодически дёргать, пусть тоже особо не треплется.

Была ещё парочка выездов к спортсменам — к баскетболистам и бегунье. Первый стал класть мячи в корзину с любой дистанции, вызывая оторопь даже у самого себя. Бегунья на средние дистанции показала результаты, близкие к мировым рекордам.

В первых числах ноября у меня состоялся разговор с Павловым. Тот выглядел немного растерянным.

— И что нам делать? — спросил о словно бы самого себя. — Результаты применения воды потрясающие. И это не допинг, наши спортивные медики доказали, что это простая вода, но с повышенных содержанием каких-то заряженных частиц. То есть, получается, мы спокойно можем давать её пить всем нашим олимпийцам, а они начнут на Играх брать золото за золотом… Представляет, как это будет выглядеть со стороны?

— Да уж, — согласился я, — у многих возникнут вопросы. Доказать что-то, пожалуй, не смогут, но вдруг кто-то из тех, кто в теме, проболтается? В спорте нужно побеждать благодаря трудолюбию, литрам пота, пролитым на тренировках, а не благодаря выпитому перед стартом стакану воды. Ну… вы думайте. Так-то я вам не советчик, обсудите этот вопрос на высшем уровне. Как поёт Владимир Семёнович, жираф большой, ему видней.

— Кто, кто? — заморгал Павлов.

— Высоцкий, — со вздохом пояснил я.

И сам подумал, что, если наши в Афганистан не войдут (а мне очень хотелось в это верить), то и бойкота Олимпиады не будет, а значит — приедет сильная американская сборная, и «умыть» их на домашних Играх — самое милое дело. Да и с кубинцами в боксе разобраться хорошо бы, а то считай всё золото игр увезут парни с Острова Свободы. Правда, душу будет глодать чувство, что сделано это нечестно… Ладно, пусть Павлов и прочие члены ЦК решают, на то они и начальники.

Оставив главу Спорткомитета разбираться со своими переживаниями, я попал пред очи Министра просвещения РСФСР Александра Ивановича Данилова. Итогом нашего разговора стало посещение мною одной из московских школ. Отпрашиваться с работы не пришлось, так как я как раз отдежурил сутки. В школе меня ждали здесь не только директор с завучем, но и сам министр просвещения. По моему предложению взяли девочку, которая не успевала по математике, и мальчика, которому английский языке давался с огромным трудом. Ребятам сказали, то они выпьют витаминизированный напиток, в который я для пущей убедительности добавил несколько капель лимонного сока, надеясь, что они не повлияют на эффективность препарата.

Результаты если и не шокировали в хорошем смысле этого слова, то в любом случае мои ожидания оправдались. Оба «добровольца» продемонстрировали улучшение когнитивных функций, и показали себя на уровне вполне успевающего ученика. А дальше, я так думаю, мои «нанороботы» продолжат свою работу, и эти двое постепенно, если лениться не будут, заметно повысят свою успеваемость.

Минуло три дня, и в воскресенье я отправился в Звёздный городок, в Центр подготовки космонавтов. Отправился в путь своим ходом, на «Жигулях». По Щёлковскому шоссе до Чкаловского, после переезда через полкилометра поворот направо до Звёздного городка. На КПП предъявил пропуск на себя и транспортное средство.

Проводили к Центру Подготовки, где пришлось миновать ещё одну проходную с проверкой. Меня тут уже ждали местные эскулапы. Вскоре я поил своей водой одного из членов отряда космонавтов — Юрия Малышева, которому в следующем году предстояло отправляться на орбиту[1]. С кандидата предварительно сняли все показатели, после чего, употребившего заряженную воду, испытуемого поместили в центрифугу.

После центрифуги Малышев, как и следовало ожидать, слегка не в себе, однако, учитывая полученную нагрузку, врачи приходят к выводу, что показатели превышают обычные на порядок, хоть снова потенциального космонавта в центрифугу сажай.

Так просто мы не уехали. Узнали, что я автор популярных песен, попросили задержаться и спеть для общества. Тем более что гитара у них имелась, и вполне неплохая, гэдээровская акустика. Я не стал ломаться, перед тремя десятками членов отряда, врачей и руководящего состава исполнил пару вещей. А затем словно чёрт меня дёрнул, взял и спел «Траву у дома». Ту самую, с которой «Земляне» в моём прошлом фурор произвели. Ну и тут фурор был обеспечен. Пришлось на бис исполнять, после чего меня повели в местную столовую. Начальник «Звездного городка» Георгий Тимофеевич Береговой, который тоже присутствовал на концерте, по такому поводу небольшой банкет закатил. Но от спиртного я решительно отказался, поскольку мне ещё предстояло ехать обратно за рулём свое «ласточки». В итоге в дорогу в качестве небольшой компенсации мне выдали три бутылки выдержанного армянского коньяка.

* * *

Я сидел на заднем сиденье 24-й «Волги» и смотрел на проплывающий мимо пейзаж. Именно проплывающий, так как ехали мы со скоростью не более 70 км/ч. Хотя дорожное покрытие позволяло набрать и бо́льшую скорость, всё-таки Рублёво-Успенское шоссе вело в сторону посёлка Заречье, где находилась дача генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Это и была, собственно говоря, конечная точка нашего маршрута, находящаяся между Троекуровским кладбищем и деревней Сколково, где никаким инновационным центром ещё и не пахло. В общем, ближнее Подмосковье.

На календаре 25-е ноября, воскресенье, а три дня назад я снова встречался с Шумским.

— В это воскресенье Брежнев ждёт вас у себя на даче, — огорошил он меня с порога. — Все запланированные дела, если были — откладываются на потом. В 8 утра к вашему подъезду подъедет чёрная «Волга», номер…

Дальше последовал инструктаж, хотя я и так прекрасно помнил, что нужно лить в уши генсеку. Спросил насчёт прослушки, полковник заверил, что она имеется, но свои люди её в здании ещё с вечера отключат.

Поскольку дел у меня на это воскресенье не имелось, разве что планировал покорпеть над последними штрихами к кандидатской, то и поехал без проблем. И даже Рите не пришлось врать, так и сказал, что еду лечить Брежнева. Конечно же, умолчав о том, что мне ещё предписано воздействовать на мозг генсека ментально.

— Самого Брежнева лечить будешь, — не верила жена. — Это, Сенечка, уже выше некуда. После этого — а я уверена, что у тебя всё получится — тебе должны сразу докторскую дать!

Я бы не отказался, ей-богу, от халявной докторской. Но в условиях нашего сотрудничества с куратором такого пункта не было. Думаю, покровительство полковника КГБ (а иже с ним ещё кто-нибудь, небось и генерал затесался), и без того вполне достаточная награда.

Рублёво-Успенское шоссе в эти годы мало напоминало то, каким оно в моей истории стало в 90-е. Нет ещё особняков, больше смахивающих на небольшие дворцы. Обычное затрапезное Подмосковье с редкими домишками вдоль трассы, преимущественно деревянными за покосившимися заборами или вообще без оных. Грусть навевал и пейзаж: грязь вперемешку с таявшим снегом, который выпал этой ночью, а свинцовые облака намекали на очередной снегопад. А может, и на дождь, так как за бортом была плюсовая температура.

В машине я, водитель и сопровождающий, которого я первый раз видел. Представился, когда я садился в «Волгу», Геннадием Юрьевичем. Был он в штатском, как и водитель, однако от обоих буквально несло погонами. Понятно, не войсковыми, а гэбэшными.

По пути Геннадий Юрьевич меня кратко проинструктировал, как себя вести по прибытии на дачу Брежнева.

— Когда мы приедем, нас выйдет встречать начальник охраны генерального секретаря товарищ Рябенко. Сдам вас ему с рук на руки. Дальше уже будете выполнять его указания, а я вернусь в машину и буду ждать, когда вы освободитесь. Запомните — никакой самодеятельности! Действовать только согласно предварительно оговорённому с товарищем Шумским плану.

Я и не собирался проявлять самодеятельность, не мальчик всё-таки.

— Почти приехали, — объявил немногословный водитель, сворачивая с трассы под указателем «Заречье».

Сначала тянулись обычные деревенские дома, но при этом асфальт под колёсами был такой ровный, что, поставь на капот стакан с водой — не прольётся. А потом мы свернули на такое заасфальтированное ответвление, и вскоре остановились перед шлагбаумом, возле которого стоял солдатик внутренних войск, на ремне с шеи свисал АК-74. Из кирпичной будки вышел капитан, тщательно проверил наши документы и сопроводительную бумагу, после чего мы получили разрешение на проезд дальше.

Впереди нас ждал второй, уже более солидный блокпост, а документы проверял хмурый майор, причём ещё тщательнее капитана. Ко всему прочему каждого из нас, словно запоминая, внимательно рассмотрел в лицо.

— Машина с водителем остаётся здесь, — он показал на небольшой асфальтовый пятачок-парковку, — а вы вдвоём проходите, вас встретят.

— Идёмте, — сказал мне Геннадий Дача генсека выглядела скромно. Я ожидал увидеть что-то более солидное, нежели двухэтажное деревянное здание. Жаль, не попали сюда летом, когда вокруг зелень. Сейчас выложенные камнем аллеи вились между голых деревьев и кустарников.

Из дома навстречу нам вышел седой, но крепкий мужчина, и остался стоять у входа. Пока к нему шли, он внимательно прощупал меня взглядом, отчего я почувствовал себя словно раздетым донага.

— Это и есть Александр Яковлевич Рябенко, — не поворачивая головы, тихо сказал Геннадий Юрьевич.

Мы подошли, Рябенко и мой сопровождающий обменялись рукопожатиями, после небольшой паузы начальник охраны генсека пожал руку и мне. Крепко пожал, чувствовалось, что ещё крепок старик Розенбом[2].

— Я буду ждать в машине, теперь Арсений Ильич в вашем распоряжении, — сказал Геннадий Юрьевич и откланялся.

Проводив его взглядом, Рябенко посмотрел на меня:

— Что ж, молодой человек, следуйте за мной.

Мы вошли в дом. Сюда откуда-то доносились аппетитные запахи.

— Это Виктория Петровна сырники жарит на кухне, — словно прочитав мои мысли, пояснил Рябенко. — они у неё изумительные получаются. Вот гостевые тапочки, выбирайте, которые вам подойдут.

Переобувшись, я был препровождён в зал. Навстречу нам из-за стола поднялся мужчина средних лет в белом халате.

— Знакомьтесь, Михаил Титович Косарев — личный врач Леонида Ильича. А это тот самый Арсений Ильич Коренев, о котором вам говорили, — представил нас друг другу Рябенко.

Мы обменялись рукопожатием, после чего начальник охраны попросил меня открыть портфель и показать, что внутри. В портфеле у меня были набор игл, плюс пузырёк со спиртом и рулончик ваты. А также фляга с «живой водой». Для себя, поскольку Шумский сказал, что ещё не время. Александр Яковлевич отвинтил крышечку, понюхал, подозрительно посмотрел на меня.

— Это вода, — сказал я с самым невинным видом. — Можете отхлебнуть и удостовериться в этом лично.

Тот отхлёбывать не стал (и славно, мне больше останется), закрутил крышечку и вернул фляжку в «дипломат». Похоже, слухи о моей заряженной воде сюда ещё не дошли.

— Леонид Ильич у себя в кабинете, сейчас я ему доложу о вашем прибытии. А пока Михаил Титович, как вы и просили, предоставит вам возможность ознакомиться с выпиской из медицинской карточки.

Косарев сунул мне в руки прямоугольник из нескольких листочков, а сам вошёл в кабинет. Не успел я дочитать первую страничку, как Рябенко снова появился в зале, кивнул мне:

— Леонид Ильич сейчас выйдет.

И тут же снова открылась дверь кабинета, и в зал вышел Брежнев, одетый в адидасовский костюм. Слева на груди красовалась символика будущей московской Олимпиады — силуэт будто бы московской высотки в виде беговых дорожек с олимпийскими кольцами в основании и пятиконечной звездой на вершине. На ногах — тёплые носки и тапочки без задников. Посмотрел сквозь линзы очков в тонкой оправе на меня, потом на Рябенко.

— А ты не говорил мне, Саша, что врач такой молодой, — прошамкал он и перевёл взгляд на меня. — Ну здравствуй!

Протянул мне руку, я осторожно её пожал, дабы случайно не сломать какую-нибудь из старых, потерявших былую крепость косточек. От Брежнева пахло табаком. Что ж, несмотря на запрет врачей, продолжает баловаться любимыми сигаретами «Новость». Правда, как я читал на каком-то сайте, специально для генсека набивали их отборным табаком «Вирджиния», так что даже мне, некурящему, этот запах нравился[3].

— Тебя как звать?

— Арсений, а отчество, как у вас — Ильич, но можно и без отчества, — сказал я, будучи уверенным, что мои данные Брежневу представили, и либо он их реально забыл, либо специально делает вид, что не знает, как меня зовут.

— Очень приятно, Арсений… Ну ты как меня лечить собираешься? Мне вон Миша, — он кивнул на Косарева, — говорил, ты в людей иголки втыкаешь?

— Не без этого, — улыбнулся я. — Но это совсем не больно.

— А ты думал, я испугался? — хохотнул генсек, демонтируя вставные зубы. — И не такое приходилось терпеть. Помню, в апреле 43-го на сейнере переправлялись на берег Цемесской бухты. И тут наткнулись ан мину… От взрыва меня так подбросило, что я улетел в воду. Хорошо, что плавать умел, не утонул в ледяной воде. Меня потом спиртом отпаивали.

Его взгляд устремился сквозь меня, в прошлое.

— А как-то меня интуиция выручили. И не только меня, — продолжил он, по-прежнему глядя сквозь меня. — Когда я на Малой земле проводил партактив на открытом воздухе, в середине доклада сзади и спереди от нас упали снаряды. Третий снаряд, как говорили на фронте, был наш. Вот тут я и отдал приказ: «Встать! Влево к лощине триста метров бегом — марш!». Как оказалось, интуиция меня не подвела политрука. Третий снаряд и в самом деле взорвался там, где минуту назад находились люди.

В этот момент в зал тихо вошла пожилая женщина с собранными на затылке в пучок седоватыми волосами и в переднике.

— Здравствуйте! — поздоровалась она со мной, вытирая руки полотенцем. — А у меня сырники готовы, можно под чай отведать.

— Что, может и правда почаёвничаем? — предложил Леонид Ильич, обращаясь сразу и ко мне, и к Рябенко.

— А я бы лучше сначала провёл сеанс, — сказал я. — Как говорится, сделал дело — гуляй смело.

— И то верно, Леонид Ильич, пусть уж поработает с вами, а потом и сырников под чаёк отведаем, — неожиданно поддержал меня Рябенко и добавил. — Арсения тоже угостим.

Брежнев пошамкал губами, потом вяло махнул рукой:

— Ладно, говорите, что делать надо.

Александр Яковлевич вопросительно посмотрел на меня. Что ж, настало время брать вожжи в свои руки.

— Где мы можем уединиться? — спросил я. — В кабинете есть диван или тахта?

— Есть диван, из натуральной кожи, я на нём, случается, прилягу после обеда отдохнуть — да и засну.

— Прекрасно, может, и во время сеанса поспите… Кстати, простынка есть какая-нибудь? Подложить не мешало бы.

— Я, конечно же, могу присутствовать? — спросил Косарев.

— Простите, но мне для качественной работы потребуется полная уединённость с пациентом. Да и Леонид Ильич может ощущать дискомфорт от присутствия третьих лиц. Мы этот вопрос уже обсуждали с… с человеком Геннадия Юрьевича, мои пожелания должны были передать товарищу Рябенко.

Михаил Титович поглядел на начальника охраны генсека, тот пожал плечами и развёл руками, мол, так и есть.

Вскоре первое лицо государства лежало на диване, животом на простыне, а я протирал его спину смоченным в спирте тампоном. Затем протёр так же каждую иглу, и только после этого стал ввинчивать их одну за другой в довольно-таки толстую кожу генсека.

— Не больно? — поинтересовался я, ввинтив третью по счёту иглу.

— Нет, совсем не больно, — отозвался генсек. — Мне говорили, что результат может сразу проявиться. Это правда?

— Когда как, — уклончиво ответил я. — Я сейчас заодно энергетически воздействую на ваш организм, чтобы эффект был сильнее.

— Это как?

Брежнев попытался вывернуть шею, чтобы покоситься на меня, это удалось ему с трудом. А я вкратце рассказал о своей системе. Почему бы и нет, если ни Шумский, ни Геннадий Юрьевич не запрещали мне этого делать…

Леонид Ильич проникся. Покряхтел и выдал:

— Тогда давай, воздействуй. Может, получше себя почувствую, а то в последнее время какой-то развалиной себя ощущаю.

Тут я был с ним согласен. Одного взгляда на престарелого вождя было достаточно, чтобы понять — Брежневу осталось недолго. Если точнее, то три года ровно. А я должен был сделать так, чтобы он протянул как можно дольше, и при этом выглядел бодрым и полным сил. Да ещё и проникся теми идеями, что я должен вложить ему в голову.

— Честно скажу, — проскрипел генсек, — просил товарищей отпустить меня на заслуженный отдых, а они ни в какую. Мол, народ вас любит, замену вам найти будет трудно. И дальше в том же духе… Подхалимы.

— Это правда, любит вас народ. И я уж постараюсь сделать так, чтобы вы чувствовали себя бодрее и могли с этим самым народом как можно чаще встречаться.

— Надеюсь, это не пустая болтология, — буркнул Леонид Ильич, однако в его голосе я уловил проблеск надежды.

А помимо этого, подумал я, придётся и установку на новый политический курс в твой мозг внедрять, дорогой ты наш генеральный секретарь КПСС. Сегодня же и начнём, помолясь.

Сначала я всё же измерил давление. М-да, 160 на100. Великовато… Посмотрим, каким оно будет после сеанса.

Наконец иглы были установлены, и я приступил к диагностике. Выписке из медкарты я доверял, но уж лучше подстраховаться, выяснить лично, за что нужно браться в первую очередь. Как я и подозревал, сердце генсека было не такое уж и измочаленное. Главная проблема таилась в голове. Мозг Брежнева оказался сильно запущен, и с ним предстояло серьёзно повозиться.

Повозился так, что спина взмокла. А ещё ведь нужно было вводить Ильича в состояние транса. То есть запустить свои «паутинки» последовательно в некоторые части головного мозга пациента.

Первое — в переднюю часть поясной извилины. Проводившие исследования учёные Стэндфордского университета объясняли это тем, что человек по время сеанса полностью поглощен гипнозом и не беспокоится ни о чем другом. Во-вторых, они увидели активизацию связей между двумя другими областями мозга — дорсолатеральной префронтальной корой и островком Рейля. Этот участок позволяет мозгу контролировать процессы, происходящие в организме.

Наконец, исследовательская группа обнаружила уменьшенные связи между дорсолатеральной префронтальной корой и областью, в которую входят медиальная префронтальная и задняя часть поясной извилины. Вероятно, это говорит о разрыве между действиями и осведомленностью о них, говорят ученые. Именно это расхождение позволяет гипнотизируемому заниматься деятельностью, предложенной врачом или выбранной самостоятельно.

Кодируя забулдыгу из Куракино, я в его печени активировал фермент алкольгодегидроденаза, превращающего этиловый спирт в альдегид. Высокая концентрация ацетальдегида в крови вызывала неприятные симптомы, включая тошноту. «Паутинки» сами всё сделали, выполняя мою мысленную команду. Так же насчёт алкоголя поработал с печенью Высоцкого, а избавляя барда от наркозависимости, воздействовал уже на подкорку. И тот, насколько я знал, до сих пор держался, выглядел свежо, и активно как выступал с концертами, так и снимался в кино, ну и Любимов был доволен тем, что его актёр перестал прогуливать из-за запоев. Это мне сам Высоцкий сказал, когда мы последний раз общались с ним по телефону. Звал нас с Ритой на концерт, который в начале декабря пройдёт в актовом зале «Бауманки». Я обещал постараться вырваться.

Однако ж энергии придётся на всё про всё затратить немало. Даже с учётом того, что в последнее время процесс стал проходить для меня легче, опять же, вспоминая подросшую «скилловость». Потому и прихватил заряженную воду во фляге, надо будет самого себя немного в тонус вернуть.

Самочувствием Ильича занимался около получаса. Немного подлатал сердечно-сосудистую систему, потом поработал с мозгом. А дальше… Дальше ввёл его в состояние дремотного транса, и в течение нескольких минут негромко, но отчётливо наговаривал то, что мне диктовал самому Шумский во время нашей последней встречи. Плюс то, что сам считал нужным добавить в эту установку. Самодеятельность, за которую меня кураторы вряд ли бы погладили по голове, но обратного пути я не видел.

Повторял одни и те же короткие, доходчивые фразы, которые должны были намертво засесть в голове генсека, посеять, так сказать, зёрна сомнения в нынешнем курсе партии, выбрав тот, который, как я ему говорил негромко, но отчётливо, является единственно правильным, способным вывести страну из тупика.

Наконец всё закончилось. Вспотевший, словно после кросса в июльскую жару, я дрожащими руками убрал набор снятых ещё до внедрения в сознание реципиента игл в портфель, и сразу потянулся к фляжке. Только почувствовав себя немного лучше, дал команду генсеку просыпаться.

— Это я что, заснул? — удивлённо спросил тот, потягиваясь и зевая во все свои вставные зубы.

— Было такое, — улыбнулся я через силу. — Надеюсь, немного выспались?

— Ну как-то да, чувствую себя посвежее.

Он потянулся к своей адидасовской кофте, висевшей на спинке стула.

— А как в целом самочувствие?

— А? — он замер, просунув руку в правый рукав. — Самочувствие? Хм… Знаешь, Арсений, а ведь и правда ощущение такое, словно лет десять скинул.

Я про себя улыбнулся; такие признания, практически один в один, мне доводилось слышать уже неоднократно. Но впервые — от лидера государства, занимающего ⅙ часть земной суши. В смысле, государство, а не лидер, хотя габаритами Брежнев явно превосходил мифического Аполлона. Сбросить десять-пятнадцать кило ему явно не помешало бы.

— Давайте ещё раз смерим давление, — предложил я.

Снова закрепил на предплечье генсека манжету, несколько раз нажал на резиновую грушу, повышая давление в манжете. Отпустил, уставился в циферблат, где плясала стрелочка.

— Неплохо, — прокомментировал я. — 130 на 90. Голова не кружится?

— Есть немного.

— Это от того, что я сбил вам давление.

— Это что же, всё благодаря иголкам?

— Ну и энергетическому воздействию, — добавил я. — Ещё хотя бы парочку-троечку таких сеансов, и вы действительно почувствуете улучшение как физического, так и психоэмоционального состояния. Это я вам обещаю!

— Ну, если обещаешь… Только вот знаешь что, — посмотрел он на меня с прищуром. — Сейчас вот принял для себя твёрдое решение всё-таки ехать в рабочую поездку на поезде по Средней Азии. Казахстан, Киргизия, Узбекистан, Таджикистан, и напоследок Туркмения. Две недели в пути. Проведу встречи и с руководством республик, и с простыми заводчанами, хлопкоробами и бахчеводами… Я хотел изначально в начале сентября ехать, но врачи запретили. Они мне и самолётом летать из-за высокого давления не разрешают. Но после того, как ты мне давление полечил, думаю, нечего тянуть с поездкой. И я бы тебя с собой взял, чтобы ты мне каждый день своими иголками и этой… энергетикой лечил. Как, есть желание прокатиться?

— Немного неожиданно, Леонид Ильич… Так-то я бы с удовольствием, но у меня институт, аспирантура. Если бы декан с ректором меня отпустили…

— Отпустят, — самонадеянно заявил Ильич. — Кто у вас там ректор?

— Лакин, Капитон Михайлович.

— Нормальный мужик?

— Нормальный.

— Ну тогда договоримся.

* * *

Шумский — вернее, его начальство — поездку с Брежневым одобрил. Уже после того, как по заданию Леонида Ильича Лакину позвонил кто-то из помощников генсека, и Капитон Михайлович не посмел отказать в этой просьбе. Более того, пригласил меня к себе в кабинет, и высказался в том духе, какая это честь для института, и чтобы я не посрамил альма-матер. Правда, в каком плане не посрамил — не уточнил. Видимо, и сам толком не понимал, что за миссия на меня будет возложена.

Рита… Жена восприняла мою поездку адекватно, она вообще была девушка понятливая. Я пообещал ей, паче будет такая возможность, привезти из Средней Азии местных сувениров. Какой-нибудь расписной чапан с тюбетейкой.

Как бы там ни было, 3 декабря в 8 утра я садился в литерный поезд на Правительственном вокзале, находящемся неподалёку от станции «Проспект Мира». Официальное название — «Вагонный участок центрального направления». Два электровоза ЧС — один спереди, другой сзади. В одном из вагонов, бронированном, будут ехать Брежнев с охраной, врачом и личным поваром (там же и кухня). Снаружи этот вагон вроде бы ничем не отличался от тысяч своих собратьев. Но я приметил, что колесные тележки вместо обычных двух осей имели три. Ну это понятно, бронированный вагон весит гораздо больше обычного[4].

Один вагон был рестораном, а в оставшихся трёх разместились остальные члены делегации. Меня определили в купе на двоих, моим соседом оказался некто, представившийся Игорем Валентиновичем Полесских из организационного отдела ЦК КПСС. Тихий, немногословный, с расспросами не лез, сразу же достал папку с бумагами, водрузил на нос очки с более мощными линзами, а в более изящной оправе убрал в очешник, и принялся внимательно изучать документы, делая пометки на полях или прямо в тексте.

Я всё больше смотрел в окно, на проплывающий мимо московский пейзаж, а затем и подмосковный. Вспоминал свои два последних сеанса с Брежневым. Так же понемногу улучшал его самочувствие и продолжал не спеша вдалбливать идею политического и экономического переустройства. Перед каждым сеансом встречался с Шумским и получал подробный инструктаж. В этой поездке мне предстояло закончить начатое на даче в Заречье и продолженное на квартире генсека на Кутузовском проспекте-26.

Подпитав себя воспоминаниями, взялся читать «Насморк» Станислава Лема. Издан в Польше в 1976-м, а в прошлом году переведён на русский язык. Вот этот экземпляр я и урвал, причём без всякого блата, совершенно случайно заглянув в книжный магазин на Мира. В прошлой жизни прочитать не довелось, я даже не знал о существовании такой книги, и в нынешней своей ипостаси я с радостью решил восполнить этот пробел.

Роман рассказывал о недалёком будущем, где Европа пытается найти противоядие от постоянных актов террора, за которыми стоят феминистские и иные политические движения. Главным героем прописан американский астронавт, привлеченный к расследованию серии загадочных смертей в Неаполе. Что там дальше будет — выяснить не успел, пришло время идти обедать.

Причём кормили тут по сменам, нас заранее предупредили, во сколько нам следует занять с Полесских свой столик №6 на двоих. Это был не ресторан, а скорее столовая самообслуживания, так как мы толкали по направляющим подносы, на которые ставили тарелки со снедью. Правда, качество блюд мне показалось не хуже ресторанного, и всё — бесплатно. Супы наливали из больших кастрюль, на выбор сегодня предлагались три первых блюда. Я выбрал классическую мясную солянку. Это где ещё тонкая долька лимона плавает. И пахло так, что у меня, ещё перед выходом из дома хорошо подкрепившегося, сразу же началось бурное выделение желудочного сока.

Мой сосед взял суп с фрикадельками. Салат он выбрал «Витаминный», а я «Мясной». На второе я взял картофельное пюре со шницелем, Полесских — тушёную капусту с грибами. На третье — по компоту и паре пирожков. Я с капустой и яйцом, сосед — с картофелем.

Пока расправлялись с салатом, Игорь Валентинович неожиданно спросил:

— Простите, я видел, вы читали Лема. А что это за роман такой — «Насморк». Название очень уж интригующее.

— Лема? — переспросил я. — Ну да, читаю, вот сегодня и начал. Судя по аннотации, это философско-детективный роман. Впрочем, у Лема все книги с уклоном в философию. Как у наших братьев Стругацких.

— Вот за это я и люблю творчество как его, так и наших писателей! У меня дома все книги есть и Стругацких и Лема, из тех, что с польского на русский переведены. А вот этот роман каким-то образом прошёл мимо.

— Самому случайно достался. Иногда заглядываю в книжный на Арбате в поисках новинок, и увидел этот «Насморк». Не смог пройти мимо.

— Ох, не знаю, получится ли по возвращении там найти этот роман, — вздохнул сосед.

— Так я его прочитаю за пару дней, и вам отдам, читайте на здоровье.

— Правда? — глаза Полесских за стёклами изящных очков, которые он снова надел перед походом в ресторан, восторженно блеснули. — Я был бы вам весьма признателен.

— Да не стоит, — великодушно отмахнулся я.

Как выяснилось по ходу обеда, Полесских оказался большим книголюбом, а литературные предпочтения отдавал военной прозе и научной фантастике. Так что нам нашлось о чём поговорить за обедом. По возвращении в купе Игорь Валентинович снова принялся перебирать бумаги. Пояснил, что рецензирует речь Брежнева на грядущем выступлении перед работниками Алма-Атинского хлопчатобумажного комбината, вносит окончательные правки. Теперь сам Леонид Ильич должен её прочитать и утвердить.

— Тут у меня ещё куча речей для Генерального секретаря, — вздохнул сосед и похлопал рукой по портфелю. — А вы, если не секрет, с какой миссией отправились в это турне?

— Скажем так, работать с организмом Леонида Ильича.

— Вот оно что… А вроде как с генеральным секретарём поехал Михаил Косарев, его лечащий врач.

— Одна голова, как говорится, хорошо, а две — ещё лучше, — отшутился я.

К вечеру миновали Тольятти,

А во время ужина к нашему столику подошёл немолодой мужчина и попросил меня в 19 часов ровно быть в вагоне Брежнева, вместе с моим набором игл.

— Медведев, Владимир Тимофеевич, личный охранник Леонида Ильича, — негромко прокомментировал Полесских, когда незнакомец покинул вагон-ресторан.

Про Медведева я читал в интернет-источниках в той жизни, а вот теперь и лично его увидел.

— А про какие иглы он говорил, простите за любопытство? — так же негромко поинтересовался Игорь Валентинович.

Я вкратце объяснил схему действия иглорефлексотерапии, что вызвало у собеседника неподдельный интерес.

— И что, действительно помогает? От любых болезней?

— Ну-у, я бы не сказал, что от любых, но от многих точно. Вот вас ведь наверняка что-то беспокоит, верно?

— Хм, ну, есть такое…

— И что больше всего?

— Пожалуй, гастрит. Видели, наверное, что сегодня я на обед и ужин выбирал диетические блюда.

— Ну так я вас от него к концу нашей поездки избавлю.

— Да ладно… — неверяще мотнул головой Полесских.

— Обещаю!

Пять минут спустя я после тщательного досмотра был допущен в бронированный вагон Генерального секретаря ЦК КПСС. Первое помещение, которое я увидел, оказавшись внутри — это кухня. Дальше — купе для сопровождающих, откуда вышел Косарев. Вежливо поздоровался, но в глазах по-прежнему то же самое немного ревнивое выражение, что появилось во время нашей первой встречи.

Толщина дверей-переборок впечатляла, такие точно спасут от взрыва гранаты как минимум. Далее мы миновали холл для переговоров. Помню интернетовское фото, на котором за этим столом сидели Брежнев и Джеральд Форд. Тут же в углу стоял катушечный магнитофон в деревянном, лакированном корпусе. А в другом — цветной телевизор «Philips». А у нас в купе была только радиоточка. Правда, какая-то усовершенствованная, с переключателем. Можно было слушать или 1-ю программу Всесоюзного радио, или радиостанцию «Маяк».

Вообще убранство вагона было на уровне. Много лакированного дерева, золото, римские шторы, натуральные ткани… Ещё и какой-то потайной кондиционер, как показалось, работал. Меня проведи в купе Ильича. Широкий диван, письменный и ночной столики, кресло, в котором сидел генсек и читал «Правду»… Увидев меня, отложил газету, снял очки, и с лёгким кряхтением поднялся. Но всё равно довольно бодро, не сравнить, как Ильич двигался в первую нашу встречу.

— А-а, Сеня… Пришёл меня лечить?

А то как будто сам меня к себе не вызвал, подумал я, а вслух сказал:

— Выглядите неплохо, Леонид Ильич, вижу, что наше сотрудничество не напрасно. Ну что, поработаем?

— Поработаем, поработаем, — подмигнул он мне. — Привыкать я уже начал к твоим иголкам. А особенно к энергетисскому воздействию, — он так и не смог выговорить «энергетическому». — Ты когда теплом меня лечишь — мне так хорошо всегда, что я каждый раз засыпаю, ничего не могу с собой поделать. И вроде не так много времени сплю, а просыпаюсь — готов горы свернуть. Хочется работать и работать.

— Так и работайте, Леонид Ильич, — улыбнулся я понимающе.

И мы поработали. Ровно на полчаса. Короткая диагностика, чтобы удостовериться в закреплённом прогрессе по сравнению с последним сеансом, после чего я усеял спину Ильича иглами, заодно проводя небольшие восстановительные мероприятия с помощью энергетического вмешательства, а на десерт по традиции — сон и внушение идей Шумского сотоварищи, сдобренных моими мыслями.

— Мне тут словно бы приснилось, что со страной нужно что-то делать, — огорошил меня Ильич, позёвывая после сеанса.— Ты извини, Сеня, что я тебя загружаю этими вещами. Просто чувствую — нужно высказаться, а ты мне первым под руку подвернулся. Вот словно кто-то вдалбливает мне в голову мысль, что нужно менять курс, причём даже подсказывает, как. Ты вот, Сеня, хорошо живёшь?

— Хорошо, Леонид Ильич, — честно сказал я. — Но это потому, что ещё и песни сочиняю, а если они становятся популярными, и попадают в ротацию на радио и телевидение — за них начисляют неплохие авторские. А вот за остальной народ сказать не могу. То есть могу, конечно, но пусть лучше они сами за себя скажут. Если вы насчёт продовольственного дефицита, то да, с этим у нас в СССР не всё ладно. Да и с товарами ширпотреба. С другой стороны, в Союзе бесплатные жильё, образование, медицина… Правда, в очереди на квартиру можно полжизни простоять.

— А почему так? — спросил Брежнев, посмотрев на меня с хитринкой во взгляде. — Почему не всё гладко?

— Ну вообще-то вам учёные должны своим выкладки предоставлять, у нас в стране целые НИИ экономикой занимаются, — как бы сомневаясь, протянул я.

— У них на бумаге вечно всё хорошо, — раздражённо отмахнулся Брежнев. — Того и гляди Америку догоним и перегоним. Я хочу услышать мнение просто человека. Или ты что, боишься?

— Я-то? А чего мне бояться? Дальше Сибири не сошлют.

— Шутник, — погрозил мне пальцем генсек.

— Ладно, хотите услышать моё мнение — слушайте, — решился я. — Одна из причин — распыление. Помогаем вечно кому-то. Друзьям по соцлагерю, каким-то африканским странам, якобы вставшим на путь социализма… Да они только заявляют, что социалисты, чтобы вытрясти из СССР побольше валюты. Вы уж извините меня за прямоту.

— Ничего, ничего, — нахмурился Брежнев, сведя свои густые брови над переносицей. — Я как генеральный секретарь должен знать всё, что касается жизни простых людей. Сколько меня от них огораживали… А вот теперь покачусь по Средней Азии, узнаю, чем и как там народ живёт. А потом и до других республик доберусь. И по России проеду, в самые отдалённые уголки буду заглядывать, в первые попавшиеся дома заходить и интересоваться жизнью простого обывателя. И чтобы их никто не успел предупредить о том, что нужно говорить.

— Думаете, перепуганные люди поспешать вам жаловаться? — с сомнением спросил я.

— Да уж не такой я и страшный…

— Не страшный, — согласился я. — Но вы просто поставьте себя на место рядового советского гражданина. Вы сидите дома, пьёте с женой и детьми чай, и тут вдруг звонок в дверь. Открываете — а на пороге сам Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. «Здравствуйте! Можно к вам зайти?», — влёгкую передразнил я Ильича, отчего он не смог сдержать улыбки. — Хорошо если человека кондратий не хватит. Предположим, не хватит. И вот вы заходите, вам дрожащими от волнения руками подвигают стул, наливают чай, предлагают угощаться чем Бог послал… Хорошо если семья в относительном достатке живёт, предположим, отец у них — строитель, да ещё какой-нибудь крановщик, с отличной зарплатой. А если оба инженеры с окладом в сто двадцать рэ? В Штатах, я слышал, инженер считается высокооплачиваемой профессией. Ну там они и работают на частных предприятиях, приносящих прибыль. У нас же инженер трудится на государственном предприятии, и получает…. Не копейки, но едва-едва хватает для сведения дебета с кредитом. Даже премия проблемы не решает, а её ещё нужно суметь заслужить. А вы помните, сколько инженер получал при Сталине?

— М-м-м… Точно не скажу, но жили тогда инженеры неплохо.

— При Сталине зарплаты инженеров были выше, чем у рабочих специальностей. К примеру, я читал где-то, что у заводского инженера зарплата была полторы тысячи рублей, тогда как в среднем по РСФСР — около 400 рублей. Однако Хрущев резко урезал доходы работников умственного труда. Зачем? Может быть, он следовал заветам Троцкого, то бишь Лейбы Бронштейна, который в своей книге «Преданная революция. Куда идет СССР» несколько раз указывает, что инженеры, говоря образно, должны жить в нищете?

— Это где ж ты такую книжку читал? — нахмурившись, спросил Брежнев.

Тут я понял, что в горячке немного загнал коней, и теперь нужно как-то выпутываться.

— Это нам в институте на кафедре марксистко-ленинской философии рассказывали, —приврал я. — Приводили в качестве примера.

— Так, считаешь, это Хрущёв смуту внёс, выполняя заветы Троцкого?

— Теперь уж и не узнать, у самого Хрущёва не спросишь. Но как вариант… Так вот, вряд ли перепуганные инженеры вам расскажут, как им тяжело живётся, почему у них сын в школе ходит в штопанном-перештопанном костюмчике и который год мечтает о велосипеде, как у соседского Митьки, чей отец работает завскладом.

Повисла гнетущая тишина, нарушаемая только едва слышным из-за хорошей изоляции вагона стуком колёс на стыках рельсов. Я решился её нарушить:

— Вы вот, Леонид Ильич, будете в Узбекистане с Рашидовым встречаться. При личном разговоре без посторонних поинтересуйтесь у него, точно ли республика собирает такое количество хлопка, о котором он докладывает наверх, и какое у этого хлопка качество. Пусть ответит, глядя вам прямо в глаза. А после того как ответит, спросите, сколько у него миллионеров в республике проживает. И последите за реакцией.

— А что с хлопком не так? И какие миллионеры? — не понял Брежнев.

— Я вам скажу, но только после того, как вы зададите Рашидову эти два вопроса и передадите мне его реакцию. Договорились, Леонид Ильич?

Тот крутанул головой, словно на его шее был туго затянутый галстук.

— Ой, непростой ты врач, Арсений, непростой… Ну да ладно, задам Рашидову твои вопросы. А теперь ступай, нужно мне кое-то теперь обмозговать самому с собой.

[1] Юрий Васильевич Малышев — советский космонавт, дважды Герой Советского Союза. Совершил два космических полёта в качестве командира экипажа — в 1980-м и 1984 гг.

[2] Ростовая деревянная скульптура середины XVIII века в шведском городе Карлскруна. Получила широкую известность благодаря упоминанию в повести Сельмы Лагерлёф «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями». В советском мультфильме Розенбом прячет под своей шляпой Нильса от преследовавшего бронзового короля, и говорит тому, что мальчик убежал к старой верфи. Король предлагает деревянному боцману присоединиться к поискам, но тот говорит, что уже слишком стар, и ему трудно двигаться. На что король бьёт старика по плечу своей бронзовой тростью со словами: «Что за чепуха? Ты ещё крепкий, старик Розенбом!»

[3] А ещё эти сигареты делали с удлинённым фильтром для более качественной фильтрации дыма.

[4] Вагон главы государства весил 100 тонн

Глава 8

Лежал я на своей полке, и всё заснуть не мог. В голову пришла мысль, что у заряженной воды есть не только плюсы, но и минусы. В частности, именно у «живой». Резко проседает фармакология и как наука (зачем выдумывать какие-то новые препараты, если всё практически лечится несколькими глотками воды?), и как торговля препаратами, то есть аптеки стоят грустные. Медицина также тормозится. Зачем нужно проводить какие-то исследования, разрабатывать новые способы лечения, если они будут не востребованы? В социальной сфере также возможны определённые трудности. Пойдёт прирост населения, но не за счёт рождения новых граждан, а за счёт снижения смертности. То есть уходить на пенсию в 55 и в 60 лет будет просто ни к чему. И куда молодежи идти работать. Новые рабочие места ещё надо будет сделать. Опять же, где на всех взять жилплощадь? Как следствие, и пищевая промышленность напрягается за счёт увеличения количества потребителей… В общем, проблем набегает снежный ком.

Но можно поискать выход из положения. За бугор будут поставлять воду? Однозначно. Деньги брать нельзя. Остаётся бартер и строительство предприятий по зарубежной технологии. То есть модернизация промышленности. И рабочие места появятся в хорошем таком количестве.

Это влечет за собой ещё трудности. Но уже не у нас, а у них. У нас всё же социальное государство, а там лютый капитализм. Куда лишний народ девать? Безработица начнётся на Западе кошмарная. Значит, скорее всего экономический и социальный кризис неизбежны. Снова война? Третья мировая?

М-да, как говорится, и хочется, и колется. Впору вообще завязывать с производством «живой воды». Нет воды — нет проблем, если переиначить приписываемое товарищу Сталина выражение.

Уснуть удалось лишь под утро, а разбудил меня Полесских, уже собиравшийся на завтрак.

— Идёте завтракать? — спросил он, нависая надо мной. — А то ведь придётся потом до обеда голодать.

— У меня консервы есть и печенье, — пробормотал я, протирая глаза и отчаянно зевая. — Но так уж и быть, посмотрим, чем тут угощают на завтрак.

В этот день и в несколько последующих Брежнев меня к себе не вызывал. Тем временем мы после Челябинска пересекли границу с Казахстаном. В Кустанае в вагон к Брежневу подсел Первый секретарь ЦК Компартии Казахской ССР Динмухамед Кунаев. Наше купе располагалось с другой стороны вагона, пришлось выходить в коридор, чтобы увидеть, как генсек на глазах у немногочисленных свидетелей трижды лобызает лидера Казахстана.

Причём Кунаев так и ехал дальше в вагоне Брежнева, видно, было им что обсудить с глазу на глаз. А ближе к вечеру меня пригласили в бронированный вагон. Причём, что любопытно, попросив захватить набор игл.

Брежнев с Кунаевым в просторном купе генсека играли в карты. Похоже, в подкидного. Я в первый момент охренел от увиденногно, но всё же справился с эмоциями, вежливо поздоровался, удостоившись ответного кивка двух больших дядек.

— Садись, Арсений, — сказал мне Ильич. — Представляешь, Динмухамед Ахмедович у меня уже два рубля выиграл, а ставим по 10 копеек. Говорит, в институте[1] у него была хорошая школа, да и талант к этому делу. Вот бы, говорю ему, тебя с Картером[2] свести, ты бы у него нашу Аляску обратно отыграл.

Кунаев скромно помалкивал, но видно было, что лесть Брежнева ему приятна.

— Так чего я тебя пригласил-то, — наконец перешёл к делу Леонид Ильич. — Жалуется Динмухамед Ахмедович на здоровье. А если точнее, на сердечко.

Ну ещё бы, я прекрасно помнил, что умрёт Кунаев в 1993-м в результате сердечного приступа. Правда, тут и возраст уже будет соответствующий… Но то, чего от меня хотят, ухватил на лету.

— Подлечить требуется вашего гостя? — скорее утвердительно, чем вопросительно, сказал я.

— А сможешь? Иголки-то твои и энергетисское воздействие помогут?

— Помогут, — скромно улыбнулся я.

— Ну тогда мы сейчас партию доиграем, а ты пока готовь свои инструменты.

Доиграли они через пару минут, и мне показалось, что Кунаев поддался сопернику. Брежнев, в свою очередь, вроде бы принял свою победу всерьёз и радостно придвинул к себе из общей кучки мелочи 10-копеечную монету.

После этого я наконец получил в свои руки главного казаха СССР, и провозился с ним около сорока минут. Да ещё и водички своей дал глотнуть, назвав её витаминным напитком. Кунаев после моих процедур выглядело заметно посвежевшим, он и сам в этом признался нам с Брежневым.

— Леонид Ильич, а может, отдадите мне этого чудо-доктора? Я ему такие условия создам…

В этот момент я немного, как говорится, струхнул. А ну и впрямь подарит меня этому баю-коммунисту, и стану его придворным лекарем, птицей в золотой клетке. А Рита согласилась бы переехать в солнечный Казахстан? Не-е-ет, ребята, шутить изволите, буду упираться до последнего.

Впрочем, Брежнев понял, что это шутка, но всё равно погрозил Кунаев пальцем:

— Ишь чего захотел! Нет уж, Динмухамед, такой доктор нужен самому.

— Я так и знал, — с наигранным разочарованием вздохнул Кунаев и тут же весело посмотрел на меня. — Но такая работа требует хорошего вознаграждения. Так что по приезду в Алма-Аты (он так и сказал «в Алма-Аты», а не в Алма-Ату) с меня причитается.

В столицу Казахстану — а это самая юго-восточная оконечность республики — поезд прибыл к обеду следующего дня. На перрон сошли только Брежнев, его охрана в лице Рябенко и Медведева, а также секретарь-референт. Это уже мне Полесских пояснил, кем является этот невысокий и юркий тип в очках и с кожаной папочкой подмышкой.

За оцеплением стояла толпа простых (а может и не совсем простых) казахов. Некоторые держали на деревянных палках портреты Брежнева и Кунаева, некоторые — транспаранты с лозунгами на русском и казахском. Ну и просто так люди махали и кричали что-то явно приветственное: я приоткрыл фрамугу, чтобы лучше слышать, так как на этот раз перрон находился со стороны нашего купе.

Укатили главы СССР и Казахстана на чёрной «Чайке». Я бы со своей стороны прогулялся по городу. Или хотя бы по окрестностям вокзала. Всё-таки ни разу здесь бывать прежде не доводилось.

И в прошлой жизни тоже, подумал я. К тому времени наш небольшой состав с первого пути загнали на запасной, чтобы вечером снова вернуть его на первый. Не прыгать же Брежневу через рельсы. Но я всё же сделал попытку выяснить, нет ли возможности прогуляться, посмотреть на зимнюю Алма-Ату? Однако сотрудник 9-го отдела, сидевший в купе проводника со стаканом чая в подстаканнике, сказал, что по всем вагонам такая инструкция — выход из поезда запрещён. Нечего, мол…

— А то закатитесь в какое-нибудь злачное место — и ищи вас потом по всему городу, — говорил он, шумно отхлёбывая горячий, парящий чай. — Вот как поступит распоряжение — так хоть на все четыре стороны. А пока вон свежую прессу возьмите, почитайте. А то ведь разберут, и чёрта с два потом вернут, знаю я вашего брата.

И кивнул на столик, где лежала стопка как центральных, так и местных изданий, причём включая журналы. Пользуясь случаем, я набрал газет и журналов, пообещав по прочтении вернуть в целости и сохранности. Так что остаток дня я изучал прессу, а мой сосед читал Лема, с которым, как и договаривались, я по прочтении поделился книгой, и гадал, сдержит ли своё слово Кунаев и какое вознаграждение в этом случае мне уготовано?

Брежнев и Кунаев вернулись перед ужином. Выглядели оба чрезвычайно довольными, на прощание Леонид Ильич по традиции устроил шоу с поцелуем в губы. Тут Кунаеву его помощник передал какой-то свёрток, а тот, в свою очередь, передал этот свёрток Брежневу, что-то при этом сказав. Леонид Ильич кивнул, передал свёрток Медведеву, похлопал Кунаева по плечу и шагнул в вагон. А спустя несколько минут Медведев постучался в наше купе. В правой руке он держал тот самый свёрток из плотной бумаги, перевязанный красной, на вид шёлковой лентой.

— Держите, Арсений Ильич, это вам подарок от Кунаев, — без тени эмоций на лице сказал он, передавая мне свёрток.

— А что там? — не сдержался я.

— Понятия не имею, никто упаковку не разворачивал.

И ушёл. Немногословный ты наш, подумал я, вспомнив фильм «Гараж».

— Ну что, посмотрим на подарок Динмухамеда Ахмедовича? — подмигнул я Полесских, которому ещё вчера рассказал про исцеление Кунаева и обещание того меня отблагодарить.

— Да уж, хотелось бы, — посмотрел тот на свёрток поверх очков.

От Кунаева я получил расшитый золотыми, изумрудного и рубинового цвета нитями чапан. Ещё и тюбетейку придачу, расшитую аналогичным образом. Причём с размером Кунаев угадал, халатик пришёлся аккурат впору.

— Вот это я понимаю, настоявший бай, — хмыкнул разглядывавший меня при всём этом параде Игорь Валентинович. — В таком и на свадьбу казахскую заявиться не стыдно. Даже в качестве жениха.

— В качестве жениха уже не прокатит, я человек женатый.

И показал ему безымянный палец с обручальным кольцом.

Поезд двинулся в путь лишь в 6 утра, а через два часа уже прибыли в славный город Фрунзе, который ещё пока отнюдь не Бишкек. И станция называлась так же незамысловато — «Фрунзе». За бортом навскидку было около нуля, в Алма-Ате показалось холоднее, там у людей из рта пар валил, хотя две столицы находятся в паре сотне километров одна от другой.

На этот раз Брежнева встречал Первый секретарь ЦК компартии Киргизской ССР Турдакун Усубалиевич Усубалиев вместе со своей многочисленной свитой. Глава республики выглядел вполне интеллигентно и импозантно, чему способствовали явно сшитое по фигуре чёрное пальто, такого же цвета шляпа с полями, очки в золотой оправе… В общем, грузноватый Брежнев рядом с Турдакуном Усабалиевичем смотрелся не столь выгодно.

Мы за происходящим снова наблюдали из окна нашего купе. Вновь поцелуй, а о чём говорили Усубалиев с Брежневым — расслышать не представлялось возможным. Зато можно было расслышать, как что-то приветственное кричала массовка за оцеплением с портретами Брежнева и Усубалиева. В общем, всё как в Алма-Ате, только язык немного другой.

Потом генсек с местным «ханом» уехали, и тоже на чёрной «Чайке», поданной прямо к вагону, а нас снова отправили на запасной путь. Как же всё у нас предсказуемо… Хотя, им в других странах, думаю, церемониалы похожи один на другой. И это, кстати, прекрасная возможность для разного рода террористов вычислить

Глядя, как попутчик вернулся к чтению «Насморка», вспомнил, что ещё кое-что ему обещал.

— А что, Игорь Валентинович, не заняться ли нам вашим гастритом? Очень уж хочется, чтобы сегодня на обед вы отведали что-нибудь приличное, а не свой диетический бульон из рахитичной курицы.

— Прямо сейчас? — почему-то испугано посмотрел на меня сквозь линзы очков сосед по купе.

— А чего откладывать? Вы вообще ничего не почувствуете, кроме тепла в том месте, куда я буду прикладывать ладонь. Ну что, приступим?

Я не спешил, времени было навалом. До того же обеда оставалось около трёх часов. Так что работал с чувством, с толком, с расстановкой… Хотя чего уж кривить душой, «паутинки» всё делали сами, просто я не особо переживал за исход, так как был уверен в том, что работа будет сделана на совесть. В общем-то, так оно и вышло. Сразу же, конечно, Полесских ничего не почувствовал, но я сказал, что сегодня в обед он может брать всё, что его душенька ни пожелает. Я знал, что говорю, так как и после исцеления на всякий случай снова просканировал ЖКТ своего пациента, и увиденным остался доволен.

— Эх, была не была, — отчаянно выдохнул Игорь Валентинович, когда мы вошли в вагон-ресторан и поставили наши подносы на направляющие.

И взял на первое суп-харчо, на второе — картофельное пюре со свиной отбивной и густой подливой, салат мясной с фасолью, два стакана крепкого чая и парочку пирожков с вишнёвой начинкой. После чего за нашим 6-м столиком ел всё это не спеша, буквально щурясь от удовольствия.

— Вы не представляете, Арсений, как же я соскучился по такой простой, но столь многие годы недоступной еде, — протянул он, с аппетитом пережёвывая кусок отбивной. — Если я и впрямь простился с гастритом, то буду вашим должником по гроб жизни!

— Да бросьте, мне это ничего не стоило, — со снисходительной улыбкой отмахнулся я.

На самом деле, конечно, стоило. Но не сказать, что всё обернулось для меня критично. Небольшая усталость, не более того, и лёгкая сонливость. Поэтому после обеда я намеревался вздремнуть часика полтора-два. Всё равно Брежнев раньше вечера, наверное, не вернётся. Да если вернётся — я ему вряд ли понадоблюсь на ночь глядя. Хотя… Кто его знает. В любом случае до его возвращения у меня будет время расслабиться.

— А вам, Игорь Валентинович, я ещё дам водички выпить, для общего оздоровления, — сказал я Полесских. — Не простой водички, заряженной, специально взял в дорогу. Как раз вам осталось. А себе завтра ещё заряжу.

При этом Полесских периодически прислушивался к ощущениям в желудке, то и дело бросая в мою сторону благодарные взгляды.

На ужин он снова взял «вредненького», да и я особо себя не сдерживал. Вроде не гулял, а аппетит разыгрался. Тут ведь можно было и добавки попросить, вернее, самому взять, некоторые на моих глазах так и делали. Особенно вон тот пузатый здоровяк, сразу схвативший два вторых. И в обед, и на завтрак, и вчера тот так же не ограничивал себя в еде.

Полесских, когда я у него негромко поинтересовался тем типом, так же негромко ответил, что это завотделом лёгкой промышленности Матвейчев. Тот перед поездкой готовил для генсека информацию по лёгкой промышленности республик, которые нам предстоит посетить. Судя по последним новостям по радио, которые мы слушали перед ужином, Брежнев успел сегодня побывать на камвольно-суконном комбинате, и там информация этого Матвейчева как раз должны была ему пригодиться. А ещё глава государства успел съездить в Чангыр-Таш, где находится одно из старейших газовых месторождений республики.

Поезд вернули на первый путь около 9 вечера, а спустя полчаса привезли генсека. Видно, вместе с Усубалиевым хорошо где-то поужинали. И снова долгое прощание и поцелуй в уста. Мне показалось, что Леонид Ильич слегка навеселе. Ну да это его дело, не в драбадан же он пьяный.

Ещё где-то час спустя наш короткий состав тронулся в сторону Узбекистана. Границу двух республик мы пересекли ночью, я в это время спал. Но проснулся рано, ещё во сне, как это ни странно, стали одолевать думы. Я прекрасно помнил, что посоветовал Брежневу. Как-то всё сложится? Не получится ли так, что Рашидов ловко выкрутится, а я в глазах генерального ещё и в дураках останусь?

Так больше и не сомкнул глаз, глядя на проплывавшие за окном поля, местами укрытые снегом, и горы, покрытые снежной пелериной, сползавшей с крутых и пологих склонов порой к самому основанию. Поезд неожиданно остановился на подъезде к Ташкенту, километрах в десяти от городской черты. Полесских сходил куда-то, выяснил. Оказалось, что наше прибытие в Ташкент запланировано ровно к 8 часам, а сейчас только шесть тридцать утра.

Я понял, что уже больше не усну, и по примеру своего соседа по купе сходил в туалет, умылся, почистил зубы и побрился электробритвой. Бриться заставлял себя каждое утро, так как в любой момент могли вызвать в бронированный вагон. А предстать перед главой великой страны с небритой мордой — конкретный моветон.

Перед завтраком глотнул своей же заряженной водички. Так, чисто для бодрости. И впрямь приободрился, а вчерашние мысли, с которыми я кое-как заснул, казались уже не стоящими моего волнения. Просто накрутил себя, вот и всё.

В половине восьмого мы прибыли на станцию «Ташкент-Пассажирский» с красивым, сталинской постройки зданием вокзала. А без пяти минут восемь у вагона Брежнева остановился белый «Мерседес» представительского класса. Да, да, не какая-нибудь «зиловская» «Чайка», а самое настоящее произведение искусства немецкого автопрома. Сидевший рядом с водителем подтянутый мужчина — я так понял, это телохранитель первого лица республики — выскочил из машины и открыл заднюю дверь. Из салона появился улыбающийся Рашидов. Не узнать его я не мог, слишком уж за эти годы врезалось в память изображение, которое на меня смотрело с плакатов на демонстрациях, да и по прошлой жизни я помнил это лицо, часто встречавшееся на разного рода форумах, посвящённых СССР.

Брежнев отчего-то не спешил появляться, и Рашидов спустя пару минут начал заметно нервничать. Прошло ещё минуты три и, не выдержав, Шараф Рашидович сделал попытку проникнуть в вагон, однако кто-то его не пустил. Или Рябенко там нарисовался, или Медведев, сделал я логичный вывод. Кто бы ещё мог не пустить самого главу Узбекистана?

Наконец Леонид Ильич шагнул на перрон, без улыбки поздоровался за руку с Рашидовым. Тот, было расслабившийся, снова напрягся. Явно не понимал, что происходит, почему генсек не кидается к нему с объятиями. Меня это порадовало, похоже, Брежнев запомнил мои рекомендации, и заранее ставит Рашидова «в позу». Хотя для видимости мог бы изобразить обычное радушие, а то мастер хлопковых махинаций уже явно заподозрил что-то недоброе.

Ещё бы, знает кошка, чьё мясо съела. Другой вопрос — дрогнет ли Рашидов, когда Брежнев задаст ему подготовленные мною вопросы? Я так думаю, что нет, не дрогнет. Но вот после отъезда генсека по-любому начнёт предпринимать какие-то действия. Осторожные, но будет. Тут-то и нужно будет за ним приглядеть. Именно это я постараюсь втолковать Ильичу во время нашей следующей встречи, которая, надеюсь, случится ещё до конца поездки. Тут время терять нельзя, а то кое-кто успеет подчистить хвосты, и ищи ветра в поле.

Я, конечно, не знал деталей протокола встречи Брежнева с Рашидовым, но ночевать Ильич не приехал. Как и Медведев с референтом. Генсек появился только к следующему вечеру, мы как раз с Полесских вернулись с ужина.

Главы страны и республики приехали на том же белом «Мерседесе», и я бы не сказал, что Брежнев выглядел более лояльно к Рашидову, нежели накануне. А первый секретарь ЦК КП Узбекистана так и крутился вокруг гостя, заискивающе глядя в глаза, что-то непрестанно говоря. И вновь обошлось без поцелуев, только рукопожатие. Но вместе с генсеком в вагон отправился и какой-то небольшой свёрток, который несли двое подручных Рашидова.

Что это за свёрток, я узнал несколько часов спустя, когда после обеда меня пригласили в бронированный вагон Ильича. Брежнев встретил меня… в богато расшитых чапане и тюбетейке. Я не выдержал, чуть не хрюкнул, сдерживая смех, но генсек уловил в моих глазах или лице искорку веселья.

— Чего смешного? — обиженно поднял кустистые брови Леонид Ильич. — Между прочим, Рашидов подарил.

— Да нет, смотрится изумительно, — махнул я рукой. — Просто мне Кунаев в качестве благодарности за лечение тоже подарил чапан и тюбетейку.

— Серьёзно⁈ Вот это да… А он ведь и впрямь обещал тебе что-то, я потом уж и забыл. Представляешь, если мы в Москве вдвоём сойдём с поезда в халатах и тюбетейках? Вот будет зрелище!

— Да уж…

— Ладно, шучу. Пойдём-ка мы с тобой, Арсений, ко мне в кабинет, поболтаем. Саша, — кивнул он Рябенко, — распорядись, пожалуйста, чтобы нам чайку организовали.

Когда мы сидели в уютных креслах, а перед нами на блюдцах дымились ароматным паром две чашки с чаем, Брежнев, снявший только тюбетейку, сразу приступил к делу.

— Что тебе сказать, Арсений… По твоей рекомендации задал Рашидову все вопросы, что ты мне посоветовал задать.

Генеральный секретарь пошамкал губами, словно старик. Собственно, он им я являлся, но в последнее время после начала моего лечения бросил эту привычку. А может, я просто не так много времени рядом с ним находился, чтобы все его привычки замечать.

Я молчал, молчал и Брежнев, не спеша развёртывавший обёртку с трюфеля. Сунул шоколадную с ореховой обсыпкой пирамидку в рот, медленно начал пережёвывать, потом отхлебнул уже подостывшего чайку.

— Врачи запрещают сладкое, но не могу отказать себе в удовольствии, — вздохнул он.

Я последовал его примеру, только взял не трюфель, а конфету «Мишка косолапый». Это где на обёртке картина Шишкина «Утро в сосновом лесу» фигурирует, и к которой медведей нарисовал Константин Савицкий — первый директор Пензенского художественного училища, чьё имя оно носит, как и Пензенская картинная галерея. Причём изначально на картине стояли подписи обоих художников, однако купивший работу Третьяков подпись Савицкого стёр скипидаром. Мол, про второго живописца мне ничего не говорили. По другой версии, когда Шишкин начал приписывать авторство этого холста полностью себе, Константин Аполлонович, осерчав, сам стёр свою подпись.

Как бы там ни было, это были одни из моих любимых конфет с детства, хотя и стоили они недёшево, так что вкушал я «Мишку косолапого» в отрочестве не так часто, как хотелось бы.

— Так вот, сегодня с утра мы ездили к хлопкоробам, и по пути задал я ему те вопросы, что ты мне советовал задать, — вернулся к теме разговора Леонид Ильич. — С таким вот намёком, мол, знаю кое-что про тебя, но карты пока открывать не стану. Чтобы понервничал. Тот, само собой, тут же попытался у меня узнать, в чём всё-таки я его подозреваю. А я ему: 'Дорогой мой Рашид Рашидович… Или ты сам наведёшь в своей республике порядок, или к тебе приедет целая армия следователей от Цвигуна и Руденко[3], а с ними в качестве моральной… хм… поддержки танковая дивизия.

— И что Рашидов? — подался вперёд я.

— А что он? Заявляет, мол, что у него есть кое-какие подозрения насчёт нечистоплотности некоторых товарищей, и он обязательно с ними поговорит и предпримет соответствующие меры. И я ему тут: «Ты-то сам, Рашид Рашидович, чист перед партией? Не помнишь за собой никаких грешков?» Тот побледнел так, что я испугался, как бы его удар не хватил. И давай клясться, что партию никогда не предавал и не предаст. А глазки-то бегают. Но я сделал вид, что ему поверил. Говорю, три месяца тебе, Рашид, даю на наведение порядка. Цвигун и Руденко в курсе всех ваших махинаций, если ничего не изменится — пеняй на себя. Мне есть кого на твоё место посадить. И тебя посадят, только уже на нары. В общем, струхнул мужик знатно.

Только вот нужно помнить, что загнанный в угол зверь опасен вдвойне, подумал я. И тут еж вспомнил об одной очень важной вещи.

— Леонид Ильич, если мне память не изменяет, то ещё со времён Хрущева не рекомендовалось брать в разработку первых лиц республик и вообще членов ЦК. Возможен серьезный скандал и, не исключено, в республику придаётся вводить войска. А это не совсем правильно накануне Олимпиады. Наши западные друзья тут же подымут шум о нарушении прав человека и это будет повод для бойкота Олимпийских Игр.

Это ещё мы в Афганистан войска не вводим, подумал я, хотя, кто его знает, может, и введут, даже без участия покойного Андропова.

— И что ты предлагаешь? — сдвинул кустистые брови генсек.

— Предлагаю собирать материалы. И не только по Узбекистану, но и по всей Средней Азии, и по Кавказу тоже. Во всех этих грузиях, армениях и азербайджанах кумовство и коррупция процветают буйным цветом. После Олимпиады можно собрать пленум ЦК и Верховного совета и поставить вопрос ребром, нужны ли республики как таковые, если уже, как было сказано на предыдущем съезде, образовалась единая нация — советский народ. И съезд это поддержал.

Брежнев пожевал губами, побарабанил пальцами по столу, посмотрел мне в глаза и медленно произнёс:

— Пожалуй, я с тобой, Арсений, согласен. Накануне Олимпиады не стоит баламутить болото. Вот пройдут Игры, мы как следует подготовимся, соберём материалы, и вот тогда-то… Кстати! — он ткнул в мою сторону указательным пальцем. — Мне тут доложили, что ты ещё, оказывается, воду заряжаешь. Выпьешь стакан — и здоров, как в юные годы. Это правда?

— Есть такое, — неохотно согласился. — Впрочем, исследования ещё не закончены, но предварительно можно сказать о целебном эффекте такой воды. Хотите попробовать на свой страх и риск?

— Так уж и риск? — поиграл бровями Брежнев. — Давай, не жадничай, мы Косареву ничего не расскажем.

— А я думал, что это он вам про мою воду рассказал…

— Не, не он, мой референт. У него отец дружит с директором «Театра сатиры», а тому Папанов рассказал удивительную историю, как некий врач исцелил на ноге ему язву, полил сначала какой-то «мёртвой» водой, а потом «живой» — и от язвы не осталось почти и следа. А потом ещё и выпить дал «живой» воды, отчего самочувствие актёра заметно улучшилось. Референт перед самой нашей поездкой выяснил всё-таки, что это был за врач, и оказалось, что это ты. Арсений. Признавайся, было такое? Сам только что сказал, что заряжаешь воду, значит, было.

— С вами не поспоришь, — вздохнул я. — Ладно, с утра подзаряжу, приду к вам, постучусь, или пришлите ко мне кого-нибудь из своих часов в 9 утра. Кстати, можно я вон ту бутылку с нарзаном возьму? Обработаю воду — и станет ещё полезнее.

В назначенное время в моё купе постучался Медведев.

— Готова вода? — спросил он с порога.

Я протянул ему бутылку с нарзаном, внутри которой теперь была заряженная вода.

— Скажите Леониду Ильичу, что для того, чтобы взбодриться, ему хватит и пары глотков. Несколько дней будет чувствовать себя помолодевшим лет на десять как минимум, это не считая моих процедур иглоукалывания.

— Она точно целебная? — с подозрением спросил Медведев, будто бы я подсунул ему отраву.

— Ещё какая! — с жаром воскликнул Полесских и тут же стушевался.

— Пробовали? — покосился на него с подозрением Владимир Тимофеевич.

— Да, угощал меня Арсений Ильич, и очень, я вам скажу, был положительный эффект. У меня даже зрение улучшилось.

Это была правда. Стопроцентным оно не стало, но с минус семи точно ушло на троечку, так как прежними очками мой сосед пользоваться уже не мог, и ему пришлось брать очки напрокат у знакомого инструктора отдела ЦК из соседнего вагона. А у того как раз было минус три.

Я же добавил:

— Можете сами глотнуть, и сразу поделиться впечатлениями.

— Если Леонид Ильич даст команду — то и глотну, — пробурчал Медведев.

А вообще Ильич мог бы и пригласить к себе, подумал я, когда за телохранителем генсека закрылась дверь. Какое-то прямо неуважение… Ладно, будем считать, что он сильно занят. В любом случае в результате применения «живой» воды я был уверен. Что и подтвердил через пару часов Косарев, лично пришедший рассказать о приятно удивившим Брежнева эффекте моей воды. В купе в этот момент я был один — Полесских вышел размяться в последний вагон, где показывали кино. Я разок туда заглянул просто из любопытства, и даже фильм посмотрел «Пролетая над гнездом кукушки» Милоша Формана с молодым ещё Джеком Николсоном в главной роли.

— Как же это вы так её заряжаете? — не вытерпев, спросил Михаил Титович. — В чём секрет? Или что-то подмешиваете? Что за препарат?

— Нет никаких препаратов, — вздохнул я. — И чтобы убедить вас в этом, заряжу воду прямо на ваших глазах и дам вам выпить. Как вам такой эксперимент?

Косарев молчал с полминуты, кусая нижнюю губу, а потом махнул рукой:

— Давайте!

Спустя четверть часа я протянул ему стакан в подстаканнике, только вместо чая там была обычная вода из крана в туалете, после моих манипуляций приобретшая кристальную чистоту.

— Ну, смелее, — подбодрил его я.

Косарев медленно выпил. Прислушался к собственным ощущениям, глядя куда-то под потолок.

— Пожалуй, что и соглашусь, — наконец пробормотал он. — Во всяком случае, я получил сейчас хороший такой заряд бодрости.

— И он сохранится как минимум на пару дней, — заверил я его.

И подумал, что, весьма вероятно, какие-небит нанороботы уже приступили к устранению в организме неполадок, приводя его в идеальное состояние.

* * *

Душанбе встретил наш поезд по-настоящему весенней, солнечной погодой при плюс 12 градусах тепла. Снега тут не было и в помине, разве что виднелся в горах, окружавших город.

Джабар Расулов, прибывший на перрон встречать генерального секретаря, чем-то мне наполнил Суслова. Возможно, из-за таких же больших очков и опущенных вниз уголками рта на худом лице. Первый секретарь ЦК КП Таджикистана и Леонид Ильич обменялись рукопожатием, после чего сели в привычную чёрную «Чайку» (пока с «Мерседесом» выпендрился только Рашидов), и под приветственные крики стоявшей за оцеплением толпы покинули перрон.

Наш же состав по традиции отогнали на запасной путь. И тут — какая неожиданность — поступило разрешение на посещение города. В городе вести себя прилично, и к обеду всем надлежало вернуться. Естественно, уставший от многодневного сидения в поезде я тут же начал одеваться.

— Я с вами только до первого газетного киоска, хочу закупиться свежими газетами и журналами, — сообщил Полесских, одновременно роясь в чемодане. — Да где же этот чёртов галстук!

— Игорь Валентинович, зачем вам так наряжаться? Я вон в город иду — и то в джинсах, пуловере и куртке. И кстати, уж лучше дошли бы до «Оптики», и накупили себе очков. А то сколько можно у Валерия Викторовича взаймы очки брать.

— Хм, а это идея, — замер Полесских с найденным наконец-то галстуком в руках. — И правда, куплю-ка я себе очки. А вы куда пойдёте?

— Я вообще собирался просто окрестности посмотреть. А сначала мы с вами и поищем «Оптику».

Нужный магазин (или как назвать это учреждение) мы нашли с помощью советов местных горожан минут через сорок после того, как через подземный переход вышли к зданию вокзала. Находился он в одном задние с аптекой. Окулист тут же проверил зрение у Полесских, сказал, что с хорошей оправой очки придётся ждать неделю, а есть с простенькой оправой, дешёвые.

— Давайте какие есть — махнул рукой Игорь Валентинович. — В Москве уже обзаведусь нормальными.

Обратно мой попутчик шёл, не подслеповато щурясь, а гордо глядя на окружающий мир сквозь стёкла новеньких очков. И я с ним шёл, увиденного по пути мне хватило, чтобы понять, что Душанбе — красивый город, с характерным восточным колоритом. Единственное, уговорил Полесских заглянуть со мной на местный базар, оказавшийся на пути к вокзалу.

И как было не закупиться разными сувенирами и заодно дынями с виноградом, которые предлагали местные продавцы⁈ Тут к Полесских в душу протиснулась жаба, однако, когда я предложил заплатить за его покупки, резко воспротивился и полез за кошельком.

Брежнев вернулся вечером, и сразу же наш состав тронулся к конечной точке маршрута — Ашхабаду. Столица Туркмении встретила нас также солнцем, хотя температура держалась в районе плюс пяти. Местный вокзал выглядел симпатично, с восточным уклоном в архитектуре. Первый секретарь ЦК КР Туркмении Мухамедназар Гапурович Гапуров, казалось, улыбался через силу, со страдальческим выражением на лице. Возможно, так казалось по причине бровей домиком, насколько я смог рассмотреть лицо Гапурова из окна нашего купе.

И здесь нам разрешили прогуляться, впрочем, сотрудник 9-го отдела не забыл каждого желающего снова проинструктировать, как себя вести и когда нужно быть в своём вагоне нашего маленького поезда, отправленного на запасной путь. Да уж, что-то прямо-таки поблажки посыпались одна за другой.

В куртке было холодновато, задувал промозглый ветер, но меня это не остановило. От вокзала шёл проспект им. Ленина. Повсюду растяжки «ССКП Шухрат» и портреты Брежнева с таким лицом, что невольно начинаешь подозревать — среди предков не обошлось без туркменов.

Спросил у прохожего, выглядевшего вполне интеллигентно, где можно приобрести какие-нибудь сувениры на память о посещении Ашхабада. Тот меня отправил к ипподрому, рядом с которым располагалась толкучка.

Я не пожалел, что потратил аж целый рупь на такси. Приглядел на толкучке жене кольца и бусы с кулоном из серебра с сердоликом, выполненные в национальном стиле. А маме и тёще — по сумке из ковровой ткани с национальным орнаментом. Ручная работа!

Брежнева привезли к поезду вечером, причём наш состав так и продолжал стоять на запасном пути. Это меня навело на мысль, что ночевать будем в Ашхабаде. Так и вышло. А утром, ещё до завтрака, меня к себе снова вызвал Леонид Ильич. Брежнев стоял у длинного стола, за которым вёл когда-то переговоры с Джеральдом Фордом, и разглядывал лежавший на столе ковёр. Изображён на нём был он сам, причём в полный рост, со всеми имеющимися на сегодняшний день наградами, включая три золотые звезды Героя Советского Союза. Что удивительно (а может и наоборот, ничего удивительного, учитывая, где и кем он был пошит), в лице Леонида Ильича угадывались азиатские черты. Точь-в-точь как на плакатах, что я видел сегодня в городе. Но в целом ковёр был шикарен, чувствовалась ручная работа лучших мастеров республики.

— Как? — покосился на меня Брежнев. — Думаю вот, куда его повесить, дома или на даче. А может, в рабочем кремлёвском кабинете?

Он хихикнул, давая понять, что это была шутка.

— Отдайте на ВДНХ, — предложил я немного неожиданно для самого себя. — Пусть в павильоне достижений туркменских трудящихся висит.

— Думаешь? Кхм… А в общем-то, идея неплохая. Саша, ты как думаешь? — повернулся он к Рябенко.

— Думаю, Леонид Ильич, что этот ковёр станет главным экспонатом выставки.

— На выставке Ван Гога я главный экспонат, — тихо пропел я про себя.

— Что ты там поёшь, Арсений? Новую песню сочиняешь? Кстати, мог бы нам тут импровизированный концерт устроить.

— Знал бы, что попросите — гитару из дома прихватил бы, — развёл я руками.

— Саша, можно ведь как-то инструмент организовать? — повернулся Брежнев к своему начальнику охраны.

Тот крякнул, но согласно кивнул:

— В принципе нет ничего невозможного, тем более какая-то гитара…

— Вот-вот, озаботься…

— А как вам вода заряженная, Леонид Ильич? — втиснулся я со своим вопросом.

— Вода-то? Хм, отличная вода! Косарев тебе должен был доложить, что я словно бы лет десять скинул.

— Он что-то вроде этого и сказал, правда, всё больше допытывался, как я это делаю.

— А ты никому не рассказывай, — хохотнул Брежнев и тут же посерьёзнел. — Я чего тебя позвал-то. Меня Гапуров вчера уговорил с утра съездить в Фирюзу, сказал, что это недалеко от Ашхабада. Места, мол, удивительные, душой и телом отдохнёте. Ну я и согласился, вроде как спешить теперь уже некуда. А заодно подумал, чего тебе со всеми взаперти сидеть… Прокатишься с нами, а заодно Гапурова подлечишь. Я вчера смотрю, он-то сначала ничего вроде, а потом начал прихрамывать на левую ногу. Спрашиваю, что у тебя с ногой? А он, мол, воспаление коленного сустава. «Лечишься?», — спрашиваю. «Да вот, — говорит, — мазями мажу, даёт временное облегчение. А на операцию ложиться не хочу, за республикой глаз да глаз нужен». А я ему — есть, мол, у меня в поезде врач один, лечит прикосновением руки. Кунаеву вон сердечко за один сеанс вылечил. Ну Гапуров и заинтересовался, покажи, говорит, Леонид Ильич, своего чудо-доктора, может, он и мне поможет… Ну как, поможешь?

— Подлечу, — пожал я плечами, — отчего же хорошему человеку не помочь.

— Вот и славно! — кивнул Брежнев. — Через час подадут транспорт, поедешь во второй с Медведевым. Как раз успеешь позавтракать, если ещё не завтракал. Кстати, Гапуров пообещал, что в местном санатории нас угостят туркменскими блюдами. Пробовал когда-нибудь туркменскую кухню? Нет? Вот и отведаешь со мной за компанию.

Выехали через час с небольшим. Брежнев и Гапуров ехали в «Чайке», мы с Медведевым и охранником главы республики, севшим рядом с водителем — в чёрной «Волге». Впереди нашей маленькой колонны двигалась уже «Волга» ГАИ с мигалкой на крыше, позади нас — гаишный «Жигулёнок».

Главной достопримечательностью этой местности, которая даже в местную зиму, больше похожую на осень, выглядела достаточно живописно, я посчитал огромную, древнюю чинару о восьми стволах. У нее даже было название «Семь братьев и одна сестра». Глава местного самоуправления, буквально светившийся от счастья, что в его владения пожаловали столько высокие гости, тут же рассказал связанную с чинарой легенду. Если коротко, то суть такова. У садовода Бахарлы и его жены Айджамал рождались только сыновья. Однажды их самый младший, седьмой сын нашёл у речушки блестящий бирюзовый камушек и принёс домой. Мать обрадовалась и пошла к звездочёту показать находку сына. Звездочёт посмотрел на переливающийся тысячами оттенков камушек и велел растереть камешек в порошок и выбросить, иначе в их семье родится дочь и принесет им несчастье. Конечно, ничего с камнем садовод и его жена делать не стали, в итоге благополучно родилась дочь, которую нарекли Фирюзой, в честь камешка бирюзового. С 14 лет стали к ней свататься. Прислал и чужеземный царь свата, но девушка ему отказала. Разозлённый отказом царь отправил свои войска, чтобы захватить девушку силой. Братья, узнав о приближении чужеземных войск, вышли навстречу и в узком ущелье устроили засаду. Когда войска оказались в ущелье, братья с двух сторон, с вершин гор, сдвинули громадные камни. Камни, увлекая за собой лавину, обрушились на головы врагов. Непрошенные гости бежали в панике. Второй натиск неприятеля был сильнее первого. Братьям пришлось днём и ночью обрушивать камни на врагов. А юная Фирюза носила братьям воду.

На третий раз чужестранцам удалось ворваться в сады старика Бахарлы. Фирюза вышла на сопку и крикнула: «Эй джигиты-туркмены!»

Её голос никто не услышал, и тогда она ещё раз крикнула. И опять её голос потерялся в скалах. На третий раз она так жалобно и требовательно крикнула, что даже камни сжалились и повторили её зов громко и многократно:

— Эй джигиты-туркмены! Кому дорога честь, приходите сражаться!

И голос её был услышан во всех аулах. Говорят, тогда и родилось эхо. Подъехали джигиты. Фирюза повела их туда, где братья сражались против чужеземцев.

Но оказалось, что все семеро братьев погибли в неравном бою. Джигиты, видя это, двинулись в бой и оттеснили вражьи силы за гору. Но Фирюза так была потрясена гибелью братьев, что вытащив кинжал, убила себя.

После боя оплакивать героев собрались жители окрестных аулов. В это время к отцу и матери погибших подошел звездочёт и сказал:

— Я же говорил, что камень принесёт вам несчастье!

— Разве это несчастье — потеря детей, погибших за честь? — ответил старый Бахарлы.

Их похоронили там, где они погибли. На их могиле выросла могучая чинара с восемью стволами. Ущелье, в котором выросла чинара, было названо по имени девушки Фирюзой, а чинара стала зваться в народе «Семь братьев и одна сестра».

Это нам рассказали, когда мы сделали остановку у Чинары, проезжая как раз Фирюзинское ущелье с нависшими по бокам скалами. Тут, когда пришлось походить, я заметил, что Гапуров и впрямь прихрамывал. Так что, когда мы оказались в санатории, я попросил Медведева подойти к Брежневу, узнать, когда Гапуров будет готов к манипуляциям на больном колене. Медведев, чуть помедлив, всё же выполнил просьбу. Брежнев, в свою очередь, обратился с тем же вопросом к Гапурову, и тот сказал, что сейчас гостей ждёт обед, а после обеда, если Леонид Ильич не против, он готов доверить мне своё колено. Так и решили.

Обед же был превосходен! К этому времени погода улучшилась, даже начало припекать солнышко, поэтому обедали на веранде с великолепным видом на озеро и горы. Все по приглашению Брежнева и Гапурова уселись за одним большим столом — дастарханом. И это не выглядело как панибратство с их стороны, напротив, всё выглядело очень естественно.

Сразу обращал на себя внимание коньяк производства ашхабадского винзавода. Гапуров с ходу заверил, что хорошо выдержанный ашхабадский коньяк ни в чём не уступит неплохому армянскому, и мы в этом вскоре убедились.

Из первых блюд на выбор были шурпа и догрома чорба. Я после долго колебания выбрал всё-таки догрому, которую в той жизни так никогда и не пробовал, а теперь решил исправить этот недочёт. Привычный нам белый и чёрный хлеб заменили чуреки — лепёшки, ещё хранившие тепло тандыра.

На второе были говурма, шашлык и казанлама из мяса ягненка. Тоже на выбор, а можно было отведать и того, и другого. Отведали мы и гутап — лепёшки в виде полумесяца с начинкой как из говядины или баранины и лука.

Ну а главным украшением дастархана стало огромное блюдо с пловом — он же золы, который есть полагалось руками. Горячий жир стекал по пальцам, то и дело приходилось пользоваться тканевой, с красивой вышивкой салфеткой, но я лично остановиться не мог. Как, впрочем, и остальные участники трапезы. Брежнев то и дело нахваливал угощение, а остальные поддакивали, впрочем, совершенно искренне.

После очередной рюмочки коньяка я даже выдал анекдот про плов:

Муж говорит жене:

— Вот ты плов сегодня приготовила, вкус, ну точно такой, как у плова,

что моя мама готовила.

— Ну наконец-то! Хоть один раз что-то получилось у меня так же, как

у твоей драгоценной мамочки!

— Да, мама у меня чудесный кулинар. Отлично готовит. Вот только,

когда плов делает, всегда получается жуткое гэ…

Анекдот плосковатый, но собравшимся зашёл. Рассказал ещё парочку. А потом нас с Гапуровым препроводили в массажный кабинет при санатории, где я занялся наконец коленом Первого секретаря ЦК компартии Туркменской ССР. И всего у меня ушло на лечение чуть больше четверти часа. Это, правда, не считая обязательной диагностики, выявившей бурсит с тендовагинитом, но всё равно впечатляюще. Думал, что провожусь больше, однако мои «паутинки» работали словно бы в турборежиме.

— Ну-ка пройдитесь по комнате, Мухамедназар Гапурович, — предложил я Гапурову.

Тот походил и даже поприседал.

— Как колено?

— А ты знаешь, дорогой, в данный момент боли совсем не чувствую, — почти чисто выговаривая русские слова, сказал Гапуров.

— Давайте по возвращении в Ашхабад ещё поделитесь своими ощущениями, но уверен, что на ближайшие годы вы о своём колене забудете, — скромно улыбнулся я, чувствуя лишь небольшое недомогание от потери некоторого количества свой «ци».

Обратно мы ехали всё через то же узкое Фирюзинское ущелье — по одной полосе в каждом направлении. Уже близились к выходу из него, когда я, задремавший на заднем сиденье «Волги», вскинулся от крика нашего водителя, издавшего вопль:

— Tutuň!

После чего он резко вывернул руль, уводя машину… От чего? Да от обвала. На моих глазах дорогу спереди заваливало каменной осыпью, в которой исчез «Жигулёнок» ГАИ, и в которую сейчас влетала «Чайка» с Брежневым. И слышал, как сквозь барабанную дробь мелких камешков по крыше нашей «Волги» молотками лупят более крупные булыжники.

Наконец «Волга» остановилась, стало тихо. Понял, что все это время, как вышел из забытья и понял, что происходит, вообще не дышал. Теперь же с облегчением выдохнул и задышал размеренно.

— Брежнев!

Это выдохнул-выкрикнул Медведев. В следующее мгновение дверь машины распахнулась, едва не слетев с петель, и телохранитель генсека, оказавшись снаружи, рванул к «Чайке» со спринтерской скоростью. Охранник Гапурова ничего не сказал, но тоже выскочил и рванул к той же «Чайке», как ошпаренный. Чуть помедлив, и я последовал их примеру. Правда, хоть и бежал, но трусцой, не как на в финале стометровки олимпийского турнира. Меня даже наш водитель обогнал, который стартовал позже меня.

Парням из «Жигулёнка» повезло. Их хоть и накрыло, но не так сильно, крыша машины лишь слегка промялась. А вот «Чайка» въехала аккурат в здоровенный валун высотой метра полтора, отчего капот превратился в слегка сжатую гармошку, и из-под него валил чёрный дым. Тут же один из гаишников принялся ликвидировать возгорание с помощью порошкового огнетушителя.

Тем временем общими усилиями из покорёженной «Чайки» доставали пострадавших. Самое удивительное, что водитель практически не пострадал, только на лбу краснела ссадина. Гапуров, похоже, отделался сотрясением мозга, был бледно-зелёным и, едва выбрался наружу, как его начало рвать.

А вот Брежнев стонал и держался за грудь. К тому же меня насторожило его затруднённое дыхание. Мы с Медведевым, не оставляя возможности вмешаться гайцам, ухватили генсека подмышки и практически донесли до ближайшего дерева, усадили так, чтобы Леонид Ильич мог опираться о ствол спиной. Тут же водитель нашей «Волги» подсуетился, принёс что-то вроде шерстяного покрывала, которое мы подсунули под генсековский зад.

— Грудь болит, — прохрипел Брежнев, глядя куда-то мимо нас. — Ударился о спинку переднего кресла.

— По идее головой должны были удариться, — решил я блеснуть эрудицией.

— Головой Гапуров ударился, а я зачем-то привстал, сам не знаю, как это получилось, и тут мы в эту каменюку со всего размаха въехали.

Тут как раз нарисовался Гапуров, всё ещё бледный, с кругами под глазами.

— Как вы себя чувствуете, Леонид Ильич? — дрожащим голосом спросил он.

— Бывало и лучше, — поморщился генсек. — Грудь болит, чего дорого, рёбра переломал. И часто у вас тут такие обвалы происходят?

— Давно уж не было, Леонид Ильич, — сокрушённо развёл руки в стороны Мухамедназар Гапурович. — Это ж вот как специально, словно бы кто-то нарочно всё это устроил, когда мы тут проезжали… Нет, нет, конечно же, это всего лишь случайность, — торопливо добавил он, заметив. Как напрягся Медведев.

— Это ещё следствие установит, случайность или нет, — буркнул тот и повернулся к гаишнику с погонами майора. — Нужно срочно вызвать вертолёт с врачом, и на нём же эвакуировать пострадавших.

— Уже вызвал. Будет через двадцать минут. Сядет в Фирюзе, нужно будет вернуться в посёлок.

— Давайте я займусь здоровьем Леонида Ильича. Мне кажется, ему моя помощь не помешает.

Медведев с майором посмотрели на меня удивлённо. К чести телохранителя Ильича, он быстро пришёл в себя.

— Ах да, вы же врач… Ну займитесь, только упаси бог навредить товарищу Брежневу!

— Он не навредит, — раздался снизу глухой голос сидящего у дерева генерального секретаря. — Давай, Арсений, действуй.

Я помог Брежневу принять лежачее положение, встав рядом на колени, после чего незаметно активировал браслет и, закрыв глаза, принялся диагностировать повреждения внутренних органов, надеясь, что обошлось без перелома рёбер. Увы, одно было сломано, на ещё одном — трещина. Плюс травматический пневмоторакс. О чём я честно и сообщил Брежневу, прежде чем взяться за лечение.

Всё закончилось где-то спустя минут тридцать — я время не засекал. И пневмоторакс убрал, и рёбра зарастил костной тканью. Вернее, постарались мои верные «паутинки», я же всего лишь давал им мысленную команду.

Когда открыл глаза, то увидел встревоженные лица собравшихся.

— Всё, можете вставать, — сказал я, плюхаясь на задницу рядом с генсеком и прислоняясь спиной к стволу.

Всё-таки даже с моим прокачанным умением тяжело в один день выполнять сразу две манипуляции — с бурситом колена и пневмотораксом со сломанными рёбрами. Так-то даже три получается.

Брежнев с помощью Медведева поднялся на ноги, стоял, потирая грудину, словно бы проверяя, на месте ли трещина.

— Вот же ты молодец какой, Арсений, недаром я тебя с собой взял, — покачал он головой. Ты как себя чувствуешь сам-то, Арсений? Что-то вид у тебя неважнецкий.

Я тоже встал, с наигранной бодростью улыбнулся:

— Да всё нормально, Леонид Ильич, мне бы подремать пару часиков — и буду как новенький.

— Подремлешь, пока до Фирюзы будем добираться. — согласился Брежнев. — Поедешь с нами. Вернее, мы с Мухкамедназаром сядем в «Волгу», а вы с Володей садитесь в машину ГАИ. Едете за нами следом. Пару часиков подремать не получится, в вертолёте поспишь. Полетишь с нами… И Володя тоже.

— Не успеет поспать, — вмешался Гапуров, — там четверть часа до Ашхабада лететь.

— Ну тогда, Арсений, в поезде выспишься, — принял решение Брежнев.

До Фирюзы долетели мигом, я и правда только начал носом клевать, как прибыли на место. Дальше меня с дипломатом в руке вместе с Брежневым, Гапуровым, обоими телохранителями и контуженным водителем «Чайки» посадили в вертолёт, который взял курс на Ашхабад. Медведев сразу поинтересовался, есть ли на борту рация, после чего на несколько минут ушёл в кабину пилота. Я же достал из дипломата парочку бутыльков с «живой водой», один дал Брежневу, второй Гапурову, который по-прежнему был бледен — его даже вырвало перед посадкой в вертолёт. Обоим сразу же похорошело, что было заметно даже невооружённым глазом.

И тут же меня снова начало клонить в сон. Организм требовал отдыха, сна, во время которого мои жизненные силы хоть немного, но восстанавливались. Я успел всё-таки вздремнуть несколько минут, прежде чем кто-то толкнул меня в бок:

— Просыпайтесь, садимся.

Я открыл глаза, посмотрел в круглое стекло иллюминатора. Приближалась выложенная бетонными плитами взлётно-посадочная полоса аэродрома, вдали высились подёрнутые голубоватой дымкой горы. Брежнев и Гапуров что-то оживлённо обсуждали, Медведев переводил взгляд с одного пассажира вертолёта на другого, словно бы каждого в чём-то подозревая. Сидевший рядом со мной врач, который, судя по всему, и растолкал меня, выглядел озабоченным и одновременно недоумённым, то и дело косясь в мою сторону. Видно, всё никак не мог взять в толк, как это я прикосновением руки, пусть даже это заняло какое-то время, вылечил самого Генерального секретаря ЦК КПСС. А может, подозревал меня в мошенничестве, поскольку диагноз я сам озвучил и сам же якобы произвёл исцеление.

Да плевать, главное, что генсек мне доверяет, и что я вернул его к жизни, иначе дорогому Леониду Ильичу пришлось бы пару недель точно проваляться на больничной койке.

С аэродрома вполне, между прочим, бодрых генсека с Гапуровым сразу же повезли в республиканскую клинику. Мы с Медведевым и охранником Мухамедназара Гапуровича тоже составили им компанию.

Рентген показал у Брежнева сросшиеся ребра и рубец на плевре. У Гапурова — остаточные явления сотрясения травмы головного мозга. К слову, первого секретаря ЦК КУП Туркменской ССР консультировал лично Юрий Михайлович Волобуев — главный нейрохирург Минздрава Туркмении.

Ко мне у врачей был профессиональной интерес. Мол, как так удалось движением руки срастить рёбра? Я всё это время сидел в коридоре, ожидая результатов исследования, и откровенно клевал носом, поэтому вопросы хирурга меня немного раздражали.

— С божьей помощью, — довольно грубовато ответил я.

После клиники у Брежнева возникла идея где-нибудь посидеть, попить чайку и перекусить. Гапуров тут же предложил лучший ресторан Ашхабада, однако Леонид Ильич решил пригласить Гапурова к себе в вагон. Тот, естественно, вынужден был согласиться, да ещё и сопроводить своё согласие самой широкой улыбкой из имеющихся в его арсенале, пусть и весьма натянутой.

— И ты, Арсений, будешь чаёвничать с нами, — ткнул меня в грудь пальцем Брежнев. — Помнишь, обещал кое-что из нового исполнить под гитару? Вот заодно и выполнишь обещание. Мухамедназар, дорогой, можешь достать гитару?

— Мои люди достанут всё, что угодно, хоть целый ансамбль, — надулся Гапуров.

— Ансамбль не надо, одной гитары хватит.

— Акустической, — добавил я, про себя тяжко вздыхая.

Так и пришлось, взбодрённому местным бальзамом, устраивать небольшой концерт, по ходу которого я исполнил «Три колодца». Подарок Гапурову за интересную экскурсию в Фирюзу. В моей истории, точно помню, она прозвучала 1 января 1983 года в «Песне года», а на магнитофонах зазвучала годом раньше. Так что попасть впросак я вроде бы не был должен.

Пришлось на ходу, правда, менять Учкудук на Дехистан. Всё-таки Учкудук — город узбекский, а про Дехистан я помнил, что он располагается в пустыне посреди Мисрианской долины. Да и по стихотворному размеру полное совпадение.

Гапуров, у которого песня вызвала неподдельный восторг, что-то шепнул своему охраннику, следовавшему за боссом как тень, тот кивнул, извинился перед как бы всеми присутствующими и вышел. Вскоре вернулся и кивнул Гапурову. После чего Мухамедназар Гапурович с улыбкой сказал мне, что в купе меня будет дожидаться ответный подарок. Тем более он мне и за колено должен. Я же, в свою очередь, предложил подарить песню туркменскому ансамблю «Гунеш». Пусть они исполняют немного иную музыку, нежели «Ялла», думаю, эта песня станет одной из главных в их репертуаре.

Когда наконец я вернулся в компанию заждавшегося меня Полесских, одержимый прежде всего желанием уснуть на пару деньков, увидел посреди купе деревянный ящик с ручками. А рядом ещё один, поменьше.

— Зашли какие-то туркмены в костюмах, сказали, для вас, — пояснил Игорь Валентинович.

Я открыл меньший ящик, в нём стояли три десятка бутылок туркменского бальзама. Однако… Открыл второй, побольше — и сразу в нос шибанул медовый аромат дынь. Их здесь лежало ровно пять штук, а также бережно упакованные гранаты и виноград. Дыни пахли так, что у меня сразу же рот наполнился слюной, хотя вроде бы недавно перекусил. В общем, одну дыню мы с Игорем Валентиновичем в течение этого вечера и следующего дня оприходовали. Вот уж действительно медовая.

А потом зашёл проводник, который, оказывается, был в курсе моих подарков, и сказал, что в вагоне-ресторане имеется холодильник, куда пассажиры могут складывать свои скоропортящиеся продукты, и что мой ящик туда войдёт, так как холодильник почти что промышленный, размером с купе. Ещё и запирается на ключ. Так что остаток пути мои фрукты провели в холодке.

По приезду в Москву я вручил Полесских дыню и три бутылки бальзама. Тот чуть не расплакался от моих щедрот. Обменялись телефонами, пообещали периодически созваниваться. Созвонились на Новый год, поздравили друг друга и наших близких.

О самом происшествии в Фирюзинском ущелье нигде не было сказано ни слова: ни по радио, ни по ТВ, ни в периодике. Хотя туманные слухи по Москве начали ходить почти сразу же, не успели мы вернуться из поездки. Причём меня попросили написать расписку, что я ничего не видел и не слышал. Думаю, такие же расписки написали все, кто был на месте происшествия, разве что за исключением Брежнева и Гапуров. Им такое не по статусу.

А после Нового года в центральной прессе сначала осторожно, больше какими-то намёками, а затем всё более смело начали мелькать сообщения о том, что в Узбекской ССР проходит серьёзная проверка, в результате которой выявляются многочисленные нарушения в экономической сфере. Потом стали появляться имена и фамилии высокопоставленных узбекских чиновников, которые на взятках успели обзавестись настоящими дворцами и автопарками из престижных заграничных автомобилей. Некоторые из этих «дворцов» пришлось буквально штурмовать силами спецподразделений.

Рашидова пока не трогали. Однако шум поднялся знатный, и началось всё не без моего непосредственного участия, если вспомнить тот разговор с Брежневым в поезде.

Возможно, «хлопковое дело», как в моей прежней истории, всё равно бы всплыло, поехали бы в Ташкент Гдлян с Ивановым, но это было бы уже позже. Тем более тогда всё началось после смерти Брежнева, когда у руля встал Андропов. В этой истории Андропова уже нет, а Брежнев жив и вполне здоров. Так что я даже немного гордился собственной причастностью к этому, как говорят в Одессе, шухеру.

А ещё меня не могло не радовать, что наши войска так и не вошли в Демократическую Республику Афганистан. Пока, во всяком случае. СССР не стал изгоем, бойкот Олимпиаде никто не объявил, а главное — тысячи наших ребят, которые должны были погибнуть в афганских горах и ущельях, остались живы. Пожалуй, это стоило того, чтобы заварить ту кашу, которую я, собственно, и заварил.

Эпилог

— И не забудь хлеба купить!

Голос Риты застал меня, когда я выходил из квартиры. Сегодня 29 декабря 2023 года. С утра душу терзали воспоминания. Именно в этот день 2023 года в той жизни я умер. А вдруг и сегодня что-то подобное случится? Умирать дома мне категорически не хотелось. Видеть плачущую жену… Нет, тётка она у меня твердая, профессор. Студентов гоняет жёстко. Но все равно… И так на душе чернота сплошная.

Вышел из подъезда. До ближайшего гастронома пешком минут десять-пятнадцать. Там ко всему прочему очень даже неплохая пекарня работала. Частная. И хлеб был всегда просто великолепный!

— Гражданин! — вдруг услышал я громкий женский крик. — Вы что, не видите ограждения? Крышу же от снега и наледи чистят.

Я поднял голову и увидел, что сверху на меня несётся глыба оледенелого снега. Почему-то именно этот нюанс я про себя успел механически отметить — оледенелого. И за доли секунды представил, что будет, угоди эта глыба мне в лицо. Потому и успел в последний миг наклонить голову, чтобы льдина в лицо не попала. Ну она и угодила прямо по темечку.

Дальше тёмный провал в сознании, а пришёл я в себя вот здесь, сидящим на заднице в кабине уже знакомого мне лифта, в котором отсутствовали кнопки и зеркала. В голове всё ещё гудело. Достал телефон, убедился, что связь ожидаемо отсутствует. Снял шапку, пощупал затылок, на котором ожидаемо обнаружилась огромная шишка в запёкшейся крови. Всё как в прошлый раз. Только травма головы получена не в результате действий хулиганов, а благодаря нерадивости коммунальщиков. Ну или моей невнимательности, чего уж там…

Лифт остановился и, выйдя из кабины, я двинулся по уже знакомому мне длинному, казавшимся бесконечным коридору. Картины с прошлого раза так же не изменились. Все те же адские муки и райское блаженство. Дошёл до двери с медной табличкой «Приём населения 24/7 без выходных и праздничных дней». За дверью оказалось знакомое светлое помещение со столом, за которым сидела молодая женщина, что-то читавшая на мониторе ноутбука. Молодая, но не та, что была в прошлый раз, с рожками. Та была будто сексапильная ведьма из ада, а эта, белокурая, скорее из рая.

— Хм, здравствуйте, милая барышня! — произнёс я в ответ на её вопросительный взгляд. Это Чистилище? Я верно попал?

— Да, всё верно… Добро пожаловать! Очень приятно общаться с людьми, которые, скажем так, в теме, которым не нужно ничего объяснять.

Я скромно улыбнулся и пожал плечами. Мол, плавали, знаем.

— Та-а-ак, — протянула она, что-то набрав на клавиатуре. — Вы — Коренев Арсений Ильич. Родились 10 марта 1953 года, умерли первый раз 29 декабря 2023-го. То есть в этот же день. Всё верно?

— Да, всё верно, — вздохнул я. — Мне теперь куда?

— Вот дверь, проходите.

Она движением заострённого подбородка указала на неожиданно появившуюся в стене дверь, которой раньше вроде бы не было. Я шагнул к ней, у самой двери обернулся на белокурую секретаршу. Та ободряюще улыбнулась и, набрав в грудь воздуха, я толкнул дверь… Ни фига, она не открылась.

— На себя, — услышал я из-за спины ангельский голосок.

И правда, открывалась она внутрь. Секунду спустя я оказался в опять же знакомом длинном — конца не видно — похожем на больничный, коридоре, где на банкетках и в креслах сидели десятки если не сотни людей. Однако попадались и свободное места, на одно из таких я и присел, пройдя метров триста.

Соседкой оказалась молодая девушка, которая, видимо, решила, что я благодарный слушатель, и тут же принялась рассказывать, как рассталась с жизнью в результате несчастной любви. Я делал вид, что внимательно слушаю и даже иногда кивал головой, морщил брови, а сам в этот момент думал, что в общем-то неплохо провёл я отпущенное мне время повторной жизни.

Например, наши войска так и не вошли в Афганистан, так что к своим заслугам я могу отнести тысячи спасённых жизней наших ребят. Причём, если наше руководство побаивалось, что в Афган войдут американцы и построят там, у нас в подбрюшье, военные базы, поставят ракеты с ядерными боеголовками — эти опасения оказались напрасными. Новая афганская власть вроде бы была лояльна к американцам, а вот часть самих афганцев оказалась против появления янки в стране. Тогда-то и возникло движение «Талибан», а не как в моей прошлой истории в 90-е годы. В общем, «талибановцы» сместили руководство страны, а американцы, как когда-то при Байдене, попросту убежали из Афганистана. И что любопытно, Советский Союз наладил с «Талибаном» вполне дружественные связи. Так что в этом плане я уже сделал немало полезного.

Помог нашим ребятам и девчатам на Олимпиаде-80. Сильная американская сборная заняла второе место. Очень был расстроен Теофило Стивенсон, так и не ставший трёхкратным олимпийским чемпионом по боксу. В финале его на движении переиграл наш Пётр Заев, заряженной моей водичкой. Пили её и легкоатлеты, и тяжелоатлеты, и гребцы с борцами… Из двадцати пяти человек, отведавших «живой воды», только двое остались без золотых медалей. У одного было «серебро», ещё у одного — «бронза».

Высоцкий и не думал умирать ни 25 июля, ни в какой другой день. Я его как раз перед Олимпиадой заряженной водой напоил. Хотя, уверен, с ним бы и так ничего не случилось, но решил подстраховаться. Не стало барда в 1999-м. Причём они с Мариной Влади погибли трагически — разбились на легкомоторном самолёте, обломки которого нашли в водах Карибского моря у одного из островов. Высоцкий за несколько лет до этого купил для них с Мариной бунгало на островке, и увлёкся там же пилотированием самолётов. Получил лицензию пилота. А самолёт брал в аренду. Вот во время одного из полётов самолёт и пропал. Обломки, как я уже упоминал, нашли, а тела отыскать не смогли.

Не исключено, что акулы съели, их там пропасть сколько обитает.

Главное же, что Высоцкий после себя оставил не в пример бо́льшее музыкальное наследие в отличие от той ветки реальности, которую я прожил перед этим. И я бы не сказал, что нынешний поэт и певец все свои лучшие песни он написал до 1980-го. Да ещё и в паре неплохих фильмов снялся, не говоря уже о напечатанных при жизни трёх сборниках стихотворений, прежде чем погибнуть в авиакатастрофе. Вернее, по официальной версии они с Мариной пропали без вести, но тут уж дураку ясно, что они однозначно не выжили.

А история с заряженной водой закончилась в 81-м году. Меня как раз пригласили в Министерство обороны, где буквально поставили перед фактом, что я обязан обеспечить заряженной водой если не всю Советскую армию, тот как минимум её элитные подразделения. Например, воздушно-десантные войска. Я предложил для начала хотя бы одну дивизию, и мне вроде как пошли навстречу. Вот только одной тульской дивизией и пришлось обойтись, потому как дальше случилось то, что я не смог больше заряжать воду. Ни «живую», ни «мёртвую». Я первым это понял, чисто интуитивно, и отнёс бутыль в лабораторию АМН СССР, где до этого в составе моих «живой воды» нашли какое-то запредельное количество положительно заряженных наночастиц, доселе неизвестных науке, и получивших в честь меня название «Арсениум». То же самое случилось с «мёртвой водой», только там нашли наночастицы отрицательного заряда. Им, особо не напрягаясь, придумали название «Арсениум-2».

В общем, когда я принёс на исследование подозрительную воду, оказалось, что в ней нет и намёка на присутствие «Арсениума». Я ещё парочку раз пытался зарядить и положительным зарядом, и отрицательным, и спустя несколько месяцев… Нет, не помогло. Видно, небесная канцелярия решила, что хватит, пора и честь знать.

Меня больше волновало, сохранился ли эффект ранее заряженной воды, которую я тоже отнёс на исследования. Увы, и она оказалась теперь самой обыкновенней водой.

Но вот в организме, как бы там ни было, её эффект ощущался. Мы с Ритой и наши близкие даже насморк не могли подхватить — иммунная система сразу же вступала в бой и подавляла болезнетворные бактерии. Так что тысячи советских граждан, получивших хотя бы по стакану (а может, и капли было достаточно) заряженной воды, вполне могли дожить до глубокой старости, избежав болезней.

Как вон Брежнев — тот в 88-м решил, что с него хватит, мол, на отдых хочу, на рыбалку и охоту. И вообще пора уступить дорогу молодым. И уступил… Григорию Романову. Теперь уже бывший партийный лидер Ленинграда, выбранный на очередном пленуме Генеральным секретарём ЦК КПСС, за дело взялся с энтузиазмом, причём в компании таких же относительно молодых сподвижников. Экономика страны продолжала крепнуть, к тому же уже вовсю трудились артели и кооперативы. Частный бизнес под строгим приглядом партии обеспечивал население страны тем самым ширпотребом, которого раньше так не хватало. Да и на вооружение стали меньше тратить. Отношения с Западом и США в частности постепенно становились всё менее и менее напряжёнными, разрядка страны — обладательницы ядерного оружия — постепенно избавлялись от него в обоюдном порядке.

Так что в XXI-й век так и не развалившийся СССР входил вполне экономически сильной державой. В нулевые и вовсе научились создавать свои вполне приличные компьютеры, а дальше — и конкурентоспособные сотовые телефоны. Это было похоже на то, что в моей истории происходило в Китае, хотя и в этой ветви реальности китайцы строили свой социализм с примесью капитализма.

Ожидание затягивалось, в очереди даже потихоньку начал нарастать шум. Наконец в дальнем конце коридора появилась женщина с крашенными перекисью волосами, которую в прошлый раз я ассоциировал с продавщицей овощного магазина. Хм, та самая Луиза Павловна!

— Граждане! Соблюдайте спокойствие, всех примем своевременно, — громко говорила она. Шествуя по коридору в моём направлении. — Мужчина! Да, вы, в шубе без рукава… Ну что вы возмущаетесь? Вам всё равно торопиться уже некуда.

Мазнула по мне взглядом и пошла дальше. Однако, пройдя несколько шагов, резко остановилась, словно налетев на невидимую стену. Обернулась ко мне, ткнула в меня пальцем с ярко-красным маникюром:

— Коренев! Вы же Коренев?

— А вы кого ожидали тут увидеть? Да, это я, собственной персоной.

— Так, Коренев, подождите…

Она открыла планшет, быстро пробежалась по какому-то тексту, подняла на меня глаза:

— Не поняла я, вы чего тут делаете?

— Как чего⁈ Умер же!

— Когда?

— Сегодня.

— Подождите… — она снова стала что-то искать в планшете. — Ага… Вот договор, обязательства, дата подписания, дата исполнения…

Она снова посмотрела на меня.

— Твою мать!!!

Будто бы вдалеке пророкотал гром, в воздухе ощутимо запахло озоном.

— Прости Господи! — закатила на мгновение глаза к потолку Луиза Павловна. — Коренев! Быстро за мной!

Мы быстро промчались по коридору до знакомой обшарпанной двери. Вошли. За столом перед компьютерным монитором всё также сидел тип невзрачной наружности английского клерка в очках с круглой оправой. Правда гусиных перьев на столе не было, как и древних свитков. Ну здравствуй, дорогой ты мой архангел Рафаил!

— Луиза Павловна! — посмотрел он на нас поверх круглых очков. — Ну и кого вы к нам привели? Хотя… Дайте-ка угадаю… Коренев! Ну конечно. Рад вас видеть снова. Что-то не так, Луиза Павловна?

— Всё не так! Это кошмар какой-то!

— Подождите. Не будем нервничать, и не спеша во всем разберемся[4].

И тут же прямо из воздуха клерк достал кучу бумаг.

— Так, значит… Отчёт… Вариант «Целитель»… Угу… Ого! Наш рейтинг аж на шестьдесят два и четыре десятых процента скакнул! Молодец вы, Коренев! Так… Сейчас минуем Чистилище и сразу в Райские Кущи! Нет, ты только посмотри! Целых шестьдесят два и четыре десятых!

— Не получится в Кущи, ваше архангельство, — чуть ли не всхлипнула Луиза Павловна.

— Это почему же не получится? Ты смотри, показатели какие!

— Да вы документ-то до конца прочитайте!

— Прямо-таки заинтриговала, — буркнул Рафаил, углубляясь в чтение. — Так… Договор… Дата подписания, дата исполнения… Так… Дата исполнения! Твою мать!

Снова прогремел гром и запахло озоном.

— Прости Господи! — повторил универсальную фразу клерк, и посмотрел на приведшую меня женщину. — И что с этим делать, Пална?

— Так и я не знаю! Сразу к вам, пока эти, — она кивнула в сторону головой, — не чухнулись.

— Это правильно. Ну а куда же ты сама смотрела, когда договор подписывали?

— Ну вот только не надо, ваше архангельство, — мотнула она своей выжженной перекисью гривой. — Когда надо — мы с девочками днями и неделями не вылезаем, работаем как рабы на галерах! А в отпуск в Кущи почему-то другие, — она снова кивнула в сторону головой, — катаются! У нас переработок, не дай Бог каждому!

Гром как-то прогремел, но не сильно, даже как-то уважительно.

— Ладно, сейчас что-нибудь придумаем.

— Ребята! Извините меня, что я вот так по-простому, но что произошло? В чём проблема?

Рафаил посмотрел на Луизу Павловну.

— Ты что, ничего ему не объясняла?

Та виновато пожала плечами.

— Понятно… Вот, смотрите, Арсений Ильич, это наш с вами договор с того раза. Текст вам не обязательно читать, вот смотрите, где подписи.

Я посмотрел.

— Вроде моя подпись. Всё верно.

— На даты гляньте!

— Да вроде все верно.

— А вот и ничего подобного! Видите дату окончания? А в конце две буквы: «Н» с точкой и «В» с точкой. А на дате подписания «З» с точкой и «В» с точкой.

— Ну и что? Какая разница то?

— Он не понимает! «З» с точкой — это земное время, а «Н» с точкой — это время небесное! Теперь поняли?

— Нет, — мотнул я головой. — В чем разница?

— Время у нас по-другому течёт!

— Почему по-другому? Время — оно и в Африке время…

— Вы, Арсений Ильич, когда вам учитель в школе рассказывал о теории относительности — о чём думали? Вернее, о ком? О Лене Пузырёвой с первой парты?

— Откуда вы…

— Мы всё знаем. И не только про Пузырёву.

Я почувствовал, как начинаю краснеть, и решил вернуться к теме разговора:

— Вы всё-таки объясните мне, в чём проблема?

— Проблема в том, что время течет у нас с вами по-разному. После нашей с вами встречи у вас прошло 47 лет, а у нас хорошо если неделя.

— Ничего себе! — чуть не присвистнул я. — Это ж выходит… Если по вашему небесному времени считать, то мне ещё жить… Я даже и не знаю сколько ещё.

— Я знаю, сколько, — хмыкнул архангел. — По-вашему это можно считать бессмертием. Относительно, конечно. Вот и думаем, что с вами теперь делать.

— А может, вариант «Целитель-2»? — подала голос Луиза Павловна.

— «Целитель-2», говоришь? Ну как вариант вполне себе. Да и появление его тут можно как-то объяснить. Консультации, овладевает новыми навыками… В принципе пойдёт, тем более что это в нашей компетенции. Ну что, Арсений Ильич, домой хотите?

— Да не отказался бы, конечно. Только что это будет мне стоить и что за вариант «Целитель-2»?

— Ну начнем с базового «Целителя». Если мы с вами договоримся — а я не вижу причин, почему бы нам с вами не договориться — то вас проводят в соседнюю комнату и дадут почитать интересные книги. Текст вы запомните добуквенно. Потом некоторое время уйдёт на тренировки. Ну а потом… Потом домой.

— А что за книги, если не секрет?

— Да какой том секрет… Книги по рунной магии и артефакторике. Будете по-иному людей лечить. Вернее, выглядеть будет всё по-прежнему, если захотите. То есть иголки, воздействие на организм энергией…. А на самом деле просто накладываете на человека руну малого исцеления или абсолютного исцеления, после чего спустя время человек здоров. Исходное состояние организма тут не особо и важно.

— Кхм… И мёртвых можно будет подымать?

— Нет! Строго нет! Это не в ваших и не наших силах. Да и некромантия у нас под строжайшим запретом. Впрочем, в договоре об этом прочитаете.

— А артефакторика для чего?

— Пригодится. Сами поймёте для чего. Жить-то будете долго, очень долго. Тут вот что ещё важно… Как вам возвращаться?

— В смысле как? Очнулся, в больничке пролежал — и домой.

— Наложить руну исцеления — и можно сразу домой, — задумчиво пробормотал Рафаил. — Вы вот о чем подумайте. Будет идти время, все стареют. Дети, жена… Пусть даже вы их омолаживать будете, но они рано или поздно уйдут. Как вы сможете после этого начать жизнь сначала? Хватит сил и, главное, желания? По земным меркам вы будете бессмертным. А это тяжело, поверьте. Справитесь?

Я не знал, что ответить. Вот правда не знал. С одной стороны, было бы здорово вновь оказаться в семье, подлечить их, омолодить… Наверное, это возможно. И жить ещё вместе лет сто и даже больше. Всё отлично, если не смотреть со стороны. Все стареют, умирают, а эти… А эти застыли. Поначалу будет сенсация, наверное, а потом… А потом начнутся трудности.

А вот с другой… Мысленно я уже смирился с тем, что ухожу из этой жизни. И если бы не эта закавыка со временем, то принял бы всё как должное. Но теперь! Теперь появился шанс опять начать жизнь заново. Плюсов много, впрочем, как и минусов. Снова институт, зарабатывать авторитет в медицинской среде. Я примерно представлял, какие у меня будут способности. Ну а что в итоге? Новая семья — и спустя какое-то время возникает вопрос, как мне окружающим объяснить свое долгожительство.

Ладно, возвращаюсь обратно к Рите, к детям, внукам. А там разберёмся. Жена у меня тётка мудрая, что-нибудь придумаем. И хлеба ещё надо не забыть купить.

[1] Кунаев закончил горный факультет Московского института цветных металлов и золота

[2] Джимми Картер (с 20 января 1977 года по 20 января 1981 года) — 39-й президент США

[3] Руденко Роман Андреевич — Генеральный прокурор СССР 1953−81 гг.

[4] Фраза героя Георгия Буркова из к/ф «Профессия — следователь».

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вторая жизнь Арсения Коренева. Книга пятая

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Nota bene