Россия: страна, которая хочет быть другой. Двадцать пять лет – взгляд изнутри (fb2)

Россия: страна, которая хочет быть другой. Двадцать пять лет – взгляд изнутри (пер. Марина Снук-Горелик) 1089K - Хайс Кесслер (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Хайс Кесслер Россия: страна, которая хочет быть другой. Двадцать пять лет – взгляд изнутри

Originally published in 2022 by Uitgeverij Prometheus, Amsterdam

* * *

Даше (1973–2015)

Предисловие к русскому изданию

Эту книгу я написал для голландского читателя, чтобы рассказать ему об «эпохе перемен» постсоветской России, где я провел бо́льшую часть своей взрослой жизни. Мне хотелось поделиться с публикой своим опытом работы и жизни в той далекой стране, которую у нас до сих пор так мало знают и еще меньше понимают. Нынешним изданием русского перевода книга, можно сказать, «возвращается домой» – это очень много значит для меня. И я искренне надеюсь, что российский читатель найдет в ней интересное для себя. Для тех, кто пережил тот период, о котором идет речь в книге, мой «взгляд со стороны» высветит порой неожиданные грани в уже знакомом. А тем, кто родился позже, моя книга поможет понять и, надеюсь, почувствовать то недавнее прошлое, о котором теперь идет оживленная дискуссия.

Выражаю свою глубокую признательность всем людям, которые сделали это издание возможным! Основной текст книги остался таким, каким он был 14 марта 2022 года, когда работа над книгой была завершена. Для удобства русского читателя я лишь дополнил раздел «Примечания» указанием на русские переводы источников, использованных в процессе написания книги.

Хайс Кесслер, Амстердам, 10 февраля 2025 года

Пролог

Жарким июльским днем 1991 года, выйдя из здания Белорусского вокзала в Москве, я оказался в совершенно неожиданном городе, совсем не похожем на тот, что жил в моем представлении как город пятидесятых – опрятный, размеренный, серый. На его месте шумела пестрая мозаика старого и нового, ветхого и желто-золотистого, которая искрилась неукротимой энергией, готовой вот-вот выплеснуться наружу. Газетные киоски и ларьки с продуктами, подновленные здания минувшего века, заслоняющие собой более современные элементы уличного пейзажа, рыкающие моторы грузовиков чуть ли не военного образца… Город дышал ранним утром, благоухал копченой колбасой, каким-то ацетоном и выхлопными газами.

Целый месяц я бродил по Москве, методично разбираясь в устройстве этой колоссальной метрополии: описывал концентрические круги, начиная от станции, и продолжал до тех пор, пока не начинал понимать характер этого квартала или района. Город настолько противоречил моим ожиданиям, а общество настолько отличалось от нидерландского, в котором я вырос, что ужиться здесь мне представлялось маловероятным. Но, возможно, именно поэтому город притягивал меня, как магнит.

В конце концов случилось так, что мне удалось стать его обитателем и непосредственным свидетелем современной российской истории на протяжении долгих двадцати пяти лет. Это были годы коренных преобразований, целой эпохи, свидетелем которой мне довелось быть. О ней, об этой эпохе повествует моя книга.

3 февраля 2022 года я поставил точку в конце последнего предложения и отправил рукопись в издательство Prometheus Amsterdam. А три недели спустя Россия ввела войска на территорию Украины. Это событие целиком перевернуло мир, описанный в книге, что поставило меня перед выбором – пересмотреть рукопись в свете новой реальности или оставить ее без изменений. Я решил удержаться от соблазна заняться правкой, потому что она нарушила бы то, что составило основной смысл этой книги: летопись эпохи глазами очевидца. Нити, прерванные недавними событиями, – неотъемлемая часть той эпохи. Поэтому я осознанно не стал вносить корректив в книгу, за исключением небольших добавлений в текст пролога.

Ключевой для эпохи, ставшей предметом моего рассказа, была идея о том, что России предстояло пройти путь преобразований: от «реального социализма», построенного в Советском Союзе, до рыночной экономики, демократии либерального толка и правового государства. Если Горбачев стремился адаптировать социалистическую систему к требованиям времени, то его преемник Борис Ельцин, первый президент новой России с 1991 года, взял гораздо более радикальный курс. Кардинальные реформы ставили целью демонтаж советской системы и создание в кратчайшие сроки базовых условий для развития рыночной экономики и демократического правления.

Эта радикальная идея, основанная на представлении, что изменение правил игры автоматически приведет к изменению поведения человека в обществе и в итоге – к созданию нового общества, оказалась наивной. Выяснилось, что добиться изменения в поведении людей гораздо сложнее, чем представлялось. Вместо стремительного перехода к новым общественным устоям начался затяжной и во многих отношениях несовершенный процесс реформирования.

Но этот процесс преследовал ясную цель. В России 1990-х годов эта цель витала в воздухе почти осязаемо. Страна была охвачена пламенным желанием стать другой, отличной от прежней. Всякий раз, прилетая в Москву, я слышал рассказы друзей о новых магазинах, барах, выставках, книгах, фильмах, беседах, встречах и событиях, которые они воспринимали как малые вехи на верном пути. Никто не подвергал сомнению цели этого пути: Россия должна была стать «нормальной» страной, что означало не только изобилие в магазинах, но и свободу от указаний «сверху» – что делать, чего не делать, что думать. «Нормальная страна» означало также и хорошо организованное общество, в котором главенствуют порядочность и честность. При этом многие ссылались на Нидерланды – «Как у вас в Голландии», – хотя почти никто там еще не был.

Все как один мечтали о свободе, достатке и благополучии. Это была важная, не связанная с политикой мечта, несмотря на порой значительные разногласия по поводу путей ее достижения. Для одних это был тот же Советский Союз, но с полными прилавками и свободой слова. Для других воплощением этой мечты были Европа или США. Но очень многими владело чувство, что эта мечта достижима и что она выражает вполне справедливые чаяния или даже права. И как бы сейчас ни осуждались «лихие девяностые», это чувство действительно жило в коллективном сознании россиян.

Оно жило, в отличие от последующих лет, когда распространилось убеждение, что страна зашла в тупик, что у нее нет цели и, вероятно, будущего. Так с течением времени ощущение светлой перспективы обещанного будущего уступало место мрачному чувству обреченности. В какой момент окончилась эпоха преобразований? Все время, что я работал над этой книгой, я понимал, что эта эпоха ушла в прошлое окончательно и бесповоротно, и пытался найти, выделить, определить те события, которые можно принять за ее конечную дату. И вот наступило 24 февраля 2022 года. Это событие стало явной, не подлежащей сомнению вехой конца этой эпохи.

Эта книга – личное видение, личные воспоминания. В 1991 году меня привела в Россию цепь случайных событий, которые начались благодаря моему учителю истории в классической гимназии. Во время срочной армейской службы он освоил русский язык и, чтобы его не забыть, ввел у нас факультатив по русскому языку. Как я попал на эти занятия? Меня привело отчасти любопытство, отчасти некоторое бахвальство. Языки я любил, а русский был, вне всяких сомнений, самым экзотическим из тех, которые предлагались в школе.

Дело было в начале 1980-х, во времена расцвета холодной войны, когда от соцлагеря нас отделяла пропасть. Они считались нашими врагами, хотя никто не знал почему. Во время службы в армии в середине 1950-х годов мой отец, стоя на берегу Эльбы, еще, бывало, слышал от командира: «Там, на той стороне, враг!», но я вырос с уже гораздо более стершимся, абстрактным образом врага. А Советский Союз меня вообще не привлекал – добираться туда представлялось сложной задачей, сама страна виделась унылой и скучной. Фактически, русский язык был для меня таким же мертвым, как латынь и греческий, которые преподавались в нашей гимназии.

Но история меня поторопила. В 1985 году генеральным секретарем ЦК КПСС был избран Михаил Горбачев. Его реформы должны были послужить началом нового курса Советского Союза. Неотъемлемыми элементами этого курса стали гласность и разрядка в отношениях с внешним миром. За несколько лет политика перестройки и гласности привела к окончанию холодной войны, и Россия распахнула свои двери миру. В университете, где я в то время учился на историческом факультете, я мог выбирать факультативные курсы и выбрал курс русского языка, надеясь теперь овладеть им по-настоящему.

Освоив язык, я решил на этом не останавливаться: посетил страну, обзавелся там друзьями и каждый год в «лихие девяностые» проводил там по несколько месяцев. В 1996 году я познакомился с Дашей, моей будущей женой. Сначала мы жили в Италии, где я тогда учился, но в 2002-м мы перебрались в Москву, из которой я уехал только в 2016 году.

Российской историей я начал заниматься уже в начале 1990-х годов. Это было невероятно увлекательное время. Открылись советские архивы, и я присоединился к небольшой группе российских и зарубежных «первопроходцев», занимавшихся инвентаризацией всего того, что могли поведать нам километры собранных в архивах исторических документов. Переехав в Москву, я стал более тесно сотрудничать со своими российскими коллегами, сначала в рамках серии исследовательских проектов, а позднее и в качестве приглашенного профессора Российской экономической школы (РЭШ), одного из первых негосударственных высших учебных заведений России.

Даша родилась в Москве, ее детство и взросление пришлись на два последних десятилетия Советского Союза. В школе ей рассказывали о коммунистическом будущем. Пытаясь объяснить, что это значит конкретно, учительница, будучи не в состоянии придумать ничего другого, как-то заявила, что все станет бесплатным: «И детские колготки тоже! Ведь здорово!?» Как раз эти постоянно сползающие колготки Даша ненавидела лютой ненавистью, как, впрочем, и ее одноклассницы. Еще в школьном возрасте она для себя решила, что, когда вырастет, уедет из России, а пока – лелеяла свою мечту и романтическую открытку с видом вечернего Парижа. Но по-настоящему она увидела Париж уже во время нашего свадебного путешествия. После нашего переезда из Италии в Москву она начала работу на телевидении, затем в кино, став в итоге режиссером-документалистом.

Все те годы Москва оставалась постоянным местом моего жительства, и это, несомненно, повлияло на мои наблюдения. Как и в других странах, столица представляет собой особую, нетипичную часть страны, где концентрация власти, денег и информации является мощным катализатором социальных, экономических и культурных преобразований, заметно опережающих другие регионы. В России этот контраст разителен. Во все времена страна отличалась высокой степенью централизации власти. Но и по сей день Москва сохраняет колоссальное влияние на всю остальную Россию. Москва – государство в государстве. В некотором смысле это другая страна, другая цивилизация, что до боли ясно всем – как жителям Москвы, так и жителям остальной страны. Работая над этой книгой, я старался принимать во внимание позицию регионов России, учитывая не только свою практику, но и впечатления других людей. Москва притягивает к себе, как магнит, а с ними в Москву приходит и опыт, полученный в других регионах страны.

Эта книга – взгляд изнутри. Она основана на личном опыте и наблюдениях, дополненных рассказами и мыслями других. Отсылки к источникам читатель найдет в конце книги в комментариях к главам. Глав всего пять, каждая из них посвящена одному из аспектов изменений, произошедших за двадцатипятилетний период.

Первая глава описывает социальные и культурные преобразования в России, начавшиеся с момента распада СССР в 1991 году. В ней повествуется о свободе и о тех обещаниях и напряжении, которые свобода приносит с собой.

Во второй главе речь идет о неминуемо и повсеместно присутствующем призраке прошлого, советского прошлого, прославленного и осмеянного, которое, однако, всякий раз используется как мера для оценки перемен в настоящем. «Совковое мышление» и «гомо советикус» – часто используемые понятия, но из чего, собственно, на самом деле состоит советское наследие?

Третья глава посвящена одной из двух составляющих процесса общественной трансформации, а именно – переходу от экономики государственного центрального планирования к рыночной.

Четвертая глава сосредоточена на другой, намного более проблематичной части трансформации: в основном провалившейся попытке превратить Россию – жестко управляемую страну с однопартийной системой – в демократическое правовое государство.

В последней главе этой книги речь пойдет о, возможно, самом фундаментальном, но также и наименее распознанном преобразовании, а именно – о превращении России из практически закрытого для внешнего мира общества в общество открытое, сплетенное множеством нитей с мировой экономикой, тесно взаимодействующее с остальным миром. Поэтому особенно горько, что в тот момент, когда эта рукопись идет в печать, именно это завоевание становится жертвой жестких санкций, вызванных вводом российских войск на территорию Украины.

В заключение своего предисловия я хочу сказать о России кое-что для меня очень важное. Это связано со способностью России меняться в принципе. Бессчетное количество раз за прошедшие тридцать лет и в России, и за ее пределами мне приходилось слышать, что на самом деле в России никогда ничего не меняется, что страна обречена на рабство, что в ней не ценят человеческую жизнь и между гражданами и правителями лежит непреодолимая пропасть. Эти слова проявляют иногда разочарование, иногда осуждение. Зачастую в качестве аргументов притягиваются исторические параллели, восходящие аж к татаро-монгольскому игу XIII века. Сейчас, когда мы стали свидетелями начала специальной военной операции в Украине, сопровождающейся подавлением в самой России элементарных проявлений свободы, подобные аргументы набирают новую силу. Но, оглядываясь на колоссальные изменения, произошедшие в России за последние тридцать лет, я не могу согласиться с утверждением, что Россия не способна меняться. Лишь горстка стран в мире сумела пройти столь радикальные и масштабные перемены за такой короткий срок.

Когда меня спрашивают, каким я вижу будущее России, я часто оказываюсь едва ли не единственным оптимистом среди сплошных пессимистов. Я попросту отказываюсь верить в то, что нынешний мрак может оказаться «концом истории». Ведь когда-то же будет востребован тот прежний опыт, от которого мы с вами сейчас отрезаны? Но не исключено, что на мои суждения налагает отпечаток мой личный опыт, причем в большей степени, чем я думаю. С Россией я познакомился в те годы, когда страна была охвачена вирусом ожидания лучшего будущего, и, возможно, это слегка пьянящее и захватывающее чувство причастности к процессу «важных реальных перемен» со временем стало неотъемлемой частью моего «я».

Здесь я хотел бы поблагодарить тех, кто принял участие в создании этой книги. Прежде всего это Йоб Лисман, шеф-редактор издательства Prometheus, поддержавший меня своей верой в мою рукопись и умело руководивший творческим процессом. Ключевую роль сыграли Ян Люкассен и Яап Клостерман из Международного института социальной истории (IISG) в Амстердаме, которые вовлекли меня в первые совместные проекты с Россией. Благодаря Карин Хофмейстер и Лео Люкассену я смог работать над этой книгой в рамках моей нынешней должности в IISG. Франка Херфорта я хотел бы поблагодарить за фотографию, украшающую обложку этой книги. Дафне Бергсма, Арьен Берквенс, Элине Хелмер, Олав Хофланд, Аннет Кесслер, Тимен Каувенар, Ян Люкассен, Мартейн Рютте, Девика Строкер и Йерун де Врис читали части рукописи. Они сделали очень важные замечания и ценные предложения, улучшившие книгу.

Наконец, я благодарю всех людей, названных и не названных здесь по имени, чьи жизненные истории вдохновили меня написать эту книгу.

Посвящаю эту книгу Даше, с любовью и преданностью.

Амстердам, 14 марта 2022 года

1 Человек

Летом 1991 года, которое, как оказалось, стало последним летом Советского Союза, я записался на месячный курс русского языка в Москве. До тех пор Россию можно было посетить лишь с обязательным гидом и вынужденным пребыванием в отеле «Интурист». Но вдруг на доске объявлений Амстердамского университета появилось предложение летнего курса русского языка, причем с выбором проживания – в общежитии или в русскоязычной семье. Последнее показалось мне избыточно «глубоким погружением», и я выбрал более безопасный вариант общежития. В отличие от меня, Вильберт, один из моих амстердамских сокурсников, поставил галочку в графе «семья» и таким образом попал к Алексею.

Двадцать восемь лет спустя холодным октябрьским днем в Москве в переполненном грузинском ресторане за Курским вокзалом я спросил Алешу, как он в те годы, в свои восемнадцать лет, решился вписаться в это дело с иностранными студентами – в стране, где контакты с иностранцами еще совсем недавно вызывали подозрение и могли привести к серьезнейшим проблемам. К тому же он жил с родителями. Оказалось, что типичное для восемнадцатилетнего парня любопытство взяло верх над всеми сомнениями, хотя «на всякий случай» он не поделился своими планами с родителями. Так они ничего и не знали до того жаркого июльского дня, когда ему на Белорусском вокзале «выделили» Вильберта, двухметрового великана, бывшего сквоттера из Амстердама с двадцатью колечками в ухе. «Мама, это Вильберт, он поживет у нас где-то с месяц».

Свобода

Я познакомился с Алешей и его друзьями – Костей, Юрием, Глебом, Васей, Мишаней, Пашей, Андреем, Темой и Мариной. Они были одноклассниками и, значит, согласно российской системе образования, росли вместе с семи лет и до окончания школы. Все жили в районе станции метро Алексеевская, чуть к северу от центра Москвы. Станция метро выходила на проспект Мира, шестиполосную автомагистраль, окруженную монументальными жилыми зданиями сталинской архитектуры, за которыми с обеих сторон тянулись незамысловатые строения шестидесятых и семидесятых. После окончания школы друзья разбрелись по разным институтам и университетам города, но учеба была для всех делом второй важности. Школа и школьное время оставались точкой отсчета и ключом для отношений внутри компании – тусовки, как они ее называли на молодежном сленге, которым я в то время еще не владел.

И эта тусовка взяла тем летом над нами, Вильбертом и мной, шефство. Все ребята, принадлежащие к тусовке, жили дома с родителями. Студенческие общежития в Москве предназначались только для иногородних студентов, а снять комнату было настолько дорого, что это было никому не по карману. Кафе или баров просто не существовало, и поэтому тем летом мы в основном слонялись по городу. Так и продолжалось, пока не оказывалось, что чьи-то родители уехали на вечер или на все выходные, и тогда вся толпа устремлялась в свободную квартиру товарища.

Днем мы перемещались по Москве на метро или автобусами, ночью же приходилось «голосовать» на проспекте Мира – поднять руку, чтобы остановить проезжающую машину. Если водителю было по пути, следовал короткий кивок – приглашение сесть в машину. В конце поездки вы без лишних разговоров платили какую-ту адекватную сумму. Если водителю было не по пути, сумму следовало оговорить заранее. Официальных такси не было, вернее, они были, но почему-то никогда не останавливались, чтобы подобрать голосующего, и занимались всем, кроме перевозки пассажиров. В особенности торговлей спиртным – дефицитным товаром, продающимся тогда по талонам. Этот бизнес был полностью сосредоточен в руках таксистов. Из окна моей комнаты в общежитии открывался вид на стоянку такси, где шла круглосуточная бойкая торговля. Один водитель продавал пиво, другой водку, а его сосед – коньяк. Все багажники были забиты аккуратно разложенными бутылками.

Алеша и его лучший друг Костя выглядели очень стильно. Их запястья украшали кожаные браслеты, точно как у их кумира Мортена Харкета, певца норвежской группы а-ha, которая, как оказалось, была в Москве культовой. Группа пользовалась беспрецедентной популярностью, равно как и пара других хитовых авторов восьмидесятых, которых я уже успел подзабыть, – Depeche Mode и немецкий поп-дуэт Modern Talking.

Для Алеши, Кости и их друзей музыка имела колоссальное значение. О ней беспрестанно говорили, менялись пластинками, кассетами с записями – и все это слушали с восторгом. Их любовь к музыке была явно глубже, чем то, что было мне знакомо по Нидерландам. Для этих ребят музыка означала нечто важное, ключевое – она отражала и жизненную позицию, и состояние души. Вообще, все это мне очень напоминало европейские шестидесятые, с той разницей, что Россия не знала тех «свингующих» лет и что первые ростки настоящей рок- и молодежной культуры, как мы ее знаем по тому периоду, возникли здесь лишь в начале восьмидесятых годов.

Связанное с этим острое чувство важности момента было недавно прекрасно показано в фильме Кирилла Серебренникова «Лето»^[1]. Фильм переносит нас в начало 1980-х в Ленинград, своего рода культурный центр Советского Союза. Действие фильма разворачивается в эпоху Брежнева, когда о реформах еще нет и речи, но уже пробиваются первые ростки «перемен», появляются ценители андерграунда, рок-музыки, жадно впитывающие музыку Запада. Такую музыку слушают по домам с огромных бобин на массивных старомодных магнитофонах, потому что рок не услышишь по радио и не купишь в магазине. Уже есть рок-клубы, в которых под строжайшим контролем властей можно играть подобную музыку, но публика должна чинно сидеть на своих стульях, а тексты песен должны получить предварительное одобрение на предмет их оптимистически бодрящего содержания. И именно тексты были главным на этих концертах.

«Слова гораздо важней музыки», – подчеркивает Артемий Троицкий^[2], продюсер, музыкант и музыкальный критик, летописец рок-движения с его первых дней – чья «история» русского рока вышла в свет в 1990 году^[3]. Это первенство слов по отношению к аккордам – ключевой момент в появлении и развитии молодежной культуры в Советском Союзе. В песенном тексте звучало то, что не говорилось и не могло быть сказано в другой форме. Влюбленность, сомнения, надежда, неудачи, экзистенциальная тревога, запой, депрессия и эйфория – ключевые ингредиенты жизни молодых. Но для всего этого не находилось места в официальной советской культуре, призванной укреплять высокий моральный дух советского человека. «Я бездельник, о-о, мама, мама, я бездельник»^[4], – пел Виктор Цой, лидер группы «Кино», – величайшая рок-звезда, которую когда-либо знала Россия. В 1990 году двадцативосьмилетний Цой погиб в автокатастрофе. В фильме «Лето» он показан в образе угловатого застенчивого парня с гитарой, которого поддержал Майк Науменко из группы «Зоопарк» – тогдашняя звезда, сейчас уже мало кому известная.

Виктор Цой начал выступать еще в дни правления Брежнева, когда советский рок был настоящим андерграундным явлением. Во второй половине 1980-х на крыльях перестройки такие группы, как «Аквариум», «Зоопарк», «Звуки Му», «ДДТ» и «Кино», вышли из подполья, совершив прыжок в открытое пространство, к звездному статусу и многомиллионной аудитории.

Когда я познакомился с Алешей и его друзьями летом 1991 года, все это только-только начиналось, было новым и волнующим. Костя и Юрий иногда пели на улице под гитару кавер-версии песен советских рокеров, которые тут же подхватывались прохожими. Они выступали на Арбате, на пешеходной улице, любимом месте сбора молодых, ищущих близких по духу. Там стихийно возникла стена памяти Виктора Цоя с толпящимися около нее почитателями, которые оставляли на ней свои стихи, послания и граффити. Встречи с единомышленниками были именно тем, что искали Костя и Юрий. Эти встречи значили гораздо больше, чем рубли, собранные по копейке у публики, – рубли сразу же обменивались на вино, которое на месте распивалось со старыми и новыми друзьями.

Я не утверждаю, что деньги не играли никакой роли в жизни моих друзей. Но если наши шестидесятые были периодом экономического расцвета, рождению молодежной культуры в России сопутствовала бедность. Крах коммунизма и переход к рынку сопровождались глубоким экономическим кризисом, пустыми полками магазинов, обесцениванием рубля и отсутствием фактически всего необходимого. В свои восемнадцать лет Алеша, Костя, Юрий и их друзья о деньгах особенно не заботились. Возможно, безденежье создавало даже некий романтический ореол вокруг обретенной свободы. Хотя деньги, естественно, были необходимы, чтобы заполучить основные атрибуты молодости: модную одежду, крутую обувь, а девушкам еще и косметику. И эта модная, «правильная» одежда, обувь и косметика были, понятно, импортными, западными и, следовательно, жутко дорогими, а у ребят – ни гроша в кармане. Даша, моя будущая жена, которая начала работать в семнадцать лет, на всю первую зарплату купила вожделенную красную помаду – ведь без такой помады ты была никто. Помада приближала на шаг к такому миру, каким он, собственно, должен был быть.

Потребление было средством достижения высшей цели. Правильными брюками, платьем, обувью или браслетом можно выделиться из толпы, показать, к какой тусовке ты принадлежишь или хочешь принадлежать. Это свойственно всем мирам, но значило в три раза больше в стране, где в магазинах висела скучная однообразная одежда, и то не всегда. Главное для молодых – проявить индивидуальность. Это как раз то, что в Советском Союзе, где приветствовались лишь интересы «коллектива», всегда вызывало настороженность, но теперь стало возможным благодаря обретенной свободе. Свобода и потребление стали взаимодополняющими элементами. Свобода ассоциировалась с возможностью потребления, а потребление – с возможностью свободы. И это имело магический эффект, который мы, на Западе, выросшие в обществе потребления, с трудом можем себе представить.

Свобода, в представлении Алеши и его друзей, была прежде всего личной свободой, свободой жить по собственным представлениям. В этом смысле политическая свобода была необходимым условием, но интересы и чаяния моей компании были направлены не туда. Более того, они даже и не скрывали равнодушия к политике и отмахивались от всех моих попыток обсудить с ними те эпохальные события, которыми была охвачена страна. Они почти ничего об этом не знали и не хотели знать. Это их не интересовало. Их жизнь вращалась вокруг совершенно других проблем. Перестройка освободила их, и теперь, когда они были свободны, они больше не хотели даже слышать про политику, успевшую набить оскомину в советской юности.

Однажды на уроке учительница спросила Дашу: «Что ты думаешь о политической ситуации в Пакистане?» Она понятия не имела, где находится эта страна, ничего не знала о какой-то там ситуации и, соответственно, не имела о ней никакого мнения и вообще не понимала, почему она должна его иметь. Для ее поколения политические преобразования в Советском Союзе означали и освобождение от обязательных политических бредней.

Получив свободу, они никому не позволяли лишить себя этой свободы. Тем более – гостю со «свободного» Запада: со мной они хотели обсуждать совершенно иные вопросы. Это аполитичное отношение к жизни моих новых друзей, разумеется, не было исключением. Практически все, с кем я пытался поговорить о политике, обходили эту тему стороной. Меня это удивляло, но тогда я еще не мог предвидеть серьезных последствий такого равнодушия к политике.

Для моих российских друзей в начале девяностых свобода означала отказ от удушливого политического, социального и культурного климата советской эпохи. Они принадлежали к счастливому поколению, для которого бурные перемены в стране совпали с фазой жизни, в любом случае означающей отказ от защищенности семейного гнезда и готовность принять все новое и неизведанное, что приготовил для них мир. Если ты сам меняешься, то и перемены вокруг тебя кажутся тебе вполне естественными. Может, это нас и роднило, хотя я и был на несколько лет старше. Зачастую то, что казалось мне новым и неизвестным в этой далекой стране, для них было столь же новым, и «лихие девяностые» представлялись нам безбрежным и увлекательным путешествием в новую действительность, захватывающую и не вызывающую страха.

После того первого визита в 1991 году я практически ежегодно приезжал в Россию к друзьям и всякий раз находил Москву изменившейся до неузнаваемости. Появились первые бары. Это было абсолютным новшеством, потому что до этого, кроме как в паре-тройке ресторанов, кафетериев и гостиничных баров, провести свободное время в Москве было негде. Эти первые бары часто были показушными, вульгарными, гламурными заведениями, где зависали проститутки и расчеты велись в долларах, но постепенно стали появляться и другие заведения.

Одним из популярнейших мест встреч стал бар «Кризис жанра». Он находился в душном подвале, где табачный дым стоял столбом, хоть топор вешай. Бокал пива там был даже мне едва по карману, не говоря уже о моих российских друзьях, но там выступали музыкальные группы. И если необходимого градуса достичь заранее дома, то в баре можно продержаться на одних сигаретах, а после закрытия продолжить ночь у кого-то в гостях, в одной из тех случайных компаний единомышленников, которые каждой ночью возникали в «Кризисе жанра».

Еще более альтернативной тусовкой был «Третий путь» – клуб в какой-то сквоттерской квартире в самом центре Москвы, организованный худощавым Борей Раскольниковым, культовой фигурой московского андерграунда. Пиво и водка там были дешевыми, музыка громкой, а многострадальные туалеты разваливались буквально на глазах.

Но самые невероятные приключения происходили практически всегда на улице, особенно весной и летом, когда было достаточно тепло для уличных скитаний. Тогда в барах отпадала всякая необходимость, потому что по всему городу стояли ларьки – маленькие деревянные или металлические постройки, работающие круглосуточно, в которых можно было купить сигареты, напитки, жевательную резинку, сникерсы и кое-что из продуктов: хлеб, сахар, воблу, соленые огурцы и консервы. Но самыми важными товарами были, конечно, алкоголь и сигареты, потому что почти каждый пил и курил так, как будто от этого зависела вся его жизнь. Ассортимент сигарет был колоссальным, от самых дешевых местных сигарет без фильтра до дорогих западных марок, которые люди со скудными доходами могли купить даже поштучно. Из алкоголя была в основном водка – в пол-литровых бутылках или в пластиковых стаканчиках, запаянных серебряной фольгой, в которых обычно продаются сливки или сметана, точно рассчитанных на одну порцию. Даже по российским меркам все это стоило копейки.

Ларек был чем-то средним между забегаловкой по соседству и ночным магазином, и вместе с тем – определяющим элементом уличного пейзажа девяностых. Всю ночь открытые, всю ночь доступные, ларьки стали центром всеобщего притяжения. Там можно было встретить самую разношерстную публику: от беспробудных опустившихся алкоголиков до новой молодежи России. Все праздновали свободу во хмелю, пока были деньги или не начинали слипаться глаза, а Москва, многомиллионный город, не просыпалась, встречая новый день.

Неопределенность

То, что для одних несло в себе обещание свободы и ощущение распахнутости мира, означало для других фундаментальную неопределенность и крах мира, к которому они принадлежали. Это одна из сторон тех же «лихих девяностых», которую я осознал лишь позже, и не только потому, что я сам стал старше и начал смотреть назад уже другими глазами, но также и потому, что последствия стали вырисовываться гораздо позже.

Трудно переоценить кардинальные и порой драматичные социальные, экономические, моральные и психологические сдвиги, которые повлек за собой крах советской системы. Наиболее острой проблемой стала экономическая неопределенность. Ее начало уже ощущалось на закате Советского Союза с исчезновением продуктов, лекарств, одежды и постепенно – дефицитом всех видов потребительских товаров, вплоть до полного опустения магазинов и жуткого дефицита продуктов зимой 1991/92 года.

В отчаянной попытке выровнять курс корабля на ходу в январе 1992 года была проведена либерализация цен. Отмена контроля над ценами наполнила прилавки магазинов, но привела к высокой инфляции, подорвавшей платежеспособность населения и обесценившей сбережения граждан. Купить теперь можно было все, но мало кто мог себе это позволить. Моя жена Даша рассказывала, как однажды в ее семье из четырех человек денег оставалось лишь на одну поездку в метро, и поэтому было решено бросить жребий. Счастливец смог воспользоваться метро, остальным пришлось идти пешком. Для молодой беззаботной восемнадцатилетней девушки это был лишь забавный анекдот, но для ее родителей, на тот момент растивших еще шестилетнюю Дашину сестру Сашу, это событие, должно быть, имело совсем другие краски.

Помимо экономической неопределенности, был еще и страх перед неумолимо растущей преступностью. В те годы раскрадывалось буквально все. Сергей, Дашин дядя, у которого был домик в деревне на Волге, рассказывал, как сначала у них вскрывались боксы, где хранились подвесные моторы для лодок, а затем с берега стали одна за другой исчезать и привязанные цепями моторные лодки; в итоге уже никто не мог переправиться на другую сторону реки. Московские автомобилисты, припарковав машину, снимали дворники, иначе они «не доживали» до возвращения владельца. Из страха перед взломщиками и ворами люди баррикадировали окна своих квартир топорно сваренными решетками и скрывались от злого внешнего мира за входными дверями из листовой стали с крошечным «глазком», едва позволяющим увидеть посетителя. В те годы мои друзья и знакомые убедительно просили меня после наступления вечера ни в коем случае не выходить на улицу и не открывать никому дверей.

Тогда я лишь посмеивался над этим – Москва никогда не казалась мне более опасной, чем Амстердам или другие города. Но страх был неподдельным, люди не чувствовали себя в безопасности, и справиться с этим им было нелегко. В Советском Союзе преступность почти не освещалась в прессе. Но во времена 1990-х средства массовой информации заполнились сочными историями о кражах, мошенничестве, изнасилованиях, избиениях и убийствах.

Возможно, самый глубокий страх вызывал неудержимый рост организованной преступности, или бандитизма, как это явление называлось в народе. Это было действительно новое явление, порожденное капиталистическими отношениями без четких правовых рамок, при которых горстка «серьезных парней» была единственной гарантией защиты от покупателей, которые не платили, или поставщиков, которые после оплаты товара его не поставляли. И если к «защитникам» не обращались по собственному желанию, они сами предлагали «крышу», независимо от того, нуждался в ней предприниматель или нет.

Эти бандиты формировали параллельные структуры власти в обществе, которое все больше и больше опиралось на закон силы. В этом отношении их появление было также прямым следствием краха государственных устоев, сопровождавшегося дезинтеграцией советской системы. Милиция была бессильна или же сливалась с организованной преступностью, став просто одним из рэкетиров, поделивших город на сферы влияния. Рядовой гражданин непосредственно с этим не сталкивался, но постоянные разборки в преступных кругах, перестрелки и демонстративное проявление власти со стороны бандитов людей пугали.

Бандитов можно было легко узнать не только по их мосластому, угловатому «быкованию», но и по одежде. Излюбленная «униформа» бандита состояла из черных брюк, малинового пиджака и болтающейся на запястье кожаной барсетки, получившей свое название от итальянского слова borsetta. В кафе и ресторанах их можно было увидеть невооруженным глазом. Их узнавали не только по «униформе», но еще и по тому, что они никогда не платили, по крайней мере если находились на «собственной территории».

Люди доверяли только ближайшему кругу общения: родным, друзьям, коллегам. Все за пределами этого круга считались врагами, пока не доказывалось обратное. При встрече люди опускали глаза и старались не пересекаться взглядами. Прямой взгляд на улице или в метро воспринимался как угроза, за него на вас могли огрызнуться или попросить не лезть не в свое дело. Открытость или попытка поделиться информацией считались опасными, ведь никогда не знаешь, кто и как может воспользоваться ею или использовать эту информацию против тебя. Без особой необходимости никто не рассказывал, где он живет, откуда приехал, где и кем работает, чем занимается в повседневной жизни. В магазинах люди не здоровались, и, даже если вы покупали хлеб изо дня в день у одной и той же продавщицы, она никогда не показывала, что узнала вас. Вначале я еще иногда совершал ошибку, приветствуя кого-нибудь на моем лучшем ломаном русском языке, но в конце концов перестал, постепенно поняв, что людей пугало, когда их узнавали, и что такое поведение не доставляет им ни малейшей радости.

Я по-прежнему жалею, что не сфотографировал одно место на московском рынке. Там был киоск, где продавались вареные раки. Этот киоск состоял из четырех металлических сваренных листов, с узкой щелью на уровне живота. Через эту щель из киоска просовывались раки, а в обратную сторону совались смятые рубли. Такая картина казалась символом времени: голая рыночная экономика, сделка без прикрас, сведенная до функционального минимума. Строгая анонимность была нормой общественной жизни, и там, где это возможно, все организовывалось таким образом, чтобы работники были буквально скрыты от посторонних глаз. Окошки всегда были маленькими и низкими, чтобы вы не могли видеть лицо человека, стоящего за прилавком. Единственное, что было видно находящимся по разным сторонам окошка, – это руки.

Особенно недружелюбно и грубо вели себя люди, когда от них требовалось что-то сделать или вы от них зависели. В магазинах, казалось, ты мешал продавцам, а не предлагал им свои деньги. Это был замечательный пример того, что экономисты называют seller’s market, рынок, на котором спрос настолько превышает предложение, что предлагающий товар устанавливает свои правила. Покупателю остается лишь довольствоваться тем, что есть в наличии, и соглашаться на запрошенную цену по принципу «не нравится – уходи». Если же кто-то проявлял недовольство, задавал лишние вопросы или жаловался на качество, его игнорировали, ему грубили или просто прогоняли.

Та же атмосфера царила в государственных учреждениях, где приходилось выстаивать ужасные очереди, чтобы склониться к окошку на уровне живота, где вам в лицо бросали запрашиваемую информацию или, еще чаще, облаивали, чтобы в следующий раз вам не повадно было приходить. Если вы артачились или задавали заковыристые вопросы, окошко просто захлопывалось у вас перед носом. После такого обращения люди сдавались и уходили, бормоча проклятия, качая головой или просто вздыхая. Слезы в глазах ты видел не часто – тонкая нервная организация в таком обществе лишь усложняла жизнь.

Грубость и жесткость в отношениях с людьми поразили меня, потому что в личных отношениях я – напротив – встречал лишь дружелюбие, гостеприимность и даже учтивость. Для друзей души были нараспашку, но для постороннего наглухо закрыты. В то время я воспринимал это как данность, как нечто, свойственное России. Но лет двенадцать спустя, уже не помню точно, в каком году, я вдруг заметил, что манеры изменились, что в магазинах стали здороваться и ценить проявленный интерес. Все изменилось настолько, что я удивленно хлопал глазами, если меня еще где-то по старинке облаивали. Лишь тогда я осознал, что то, что я всегда воспринимал как российскую особенность, могло быть просто следствием коллективного шока. Шоковое состояние, продлившееся более десяти лет, было вызвано тотальной Umwertung aller Werte, переоценкой ценностей, которая в те годы полностью охватила страну, определяя ее настроение.

Разлад

Глубина разлада, разрушавшего судьбы людей, трудно поддается описанию. Их поразило нечто большее, чем бедность, неопределенность и страх. В жизни людей произошел полный разлом, отделив их от тех ценностей, ради которых они жили, которым они посвятили лучшие годы своей жизни. Казалось, все внезапно потеряло смысл.

Более всего разочарованием было охвачено поколение, участвовавшее в строительстве Советского Союза, пережившее сталинские репрессии и войну. С 1950-х годов они были свидетелями и участниками того, что выглядело как рождение нормального общества с относительным материальным благополучием, что воспринималось почти как заслуженное вознаграждение за принесенные жертвы. То, что все это практически в одночасье утратило свой смысл, что с трудом заработанные пенсии оказались нищенскими, было не только горькой пилюлей, но и подрывом основ существования в новую эпоху. Для многих это на корню уничтожало смысл того, чему была посвящена вся их жизнь, того, во что они искренне верили или, по крайней мере, во что вносили свой посильный вклад. То, что все это советское наследие стало теперь предметом порицания и публичного позора, воспринималось многими крайне болезненно. И когда завод, на котором ты проработал всю жизнь, разграблялся и в конце концов закрывал свои ворота, у тебя возникало чувство, что ты оказался на свалке истории.

В то же время в стране было молодое активное поколение, уже получившее образование и делавшее первые шаги в своей профессиональной карьере. Их специальности и навыки внезапно утратили смысл, потому что не отвечали требованиям новой жизни. Моя коллега Виктория однажды рассказала мне, как в 1991 году она думала, что добилась успеха и заложила твердую основу для своей карьеры, защитив диссертацию в престижном Московском государственном университете по истории коммунистической партии. В течение нескольких месяцев эта партия была распущена, и история этой партии как область знаний стала устаревшей и глубоко скомпрометировавшей себя дисциплиной. И таких примеров масса. Это означало, что начинать приходилось с нуля, снова тратить время и деньги для своего будущего, когда уже создана семья и родились дети, которых нужно кормить. Некоторым удавалось осуществить разворот, не покидая собственной профессиональной области, освоив методы, технологии и навыки, необходимые для новой эры, и построить карьеру, к которой они стремились. Но значительная часть этого поколения искала решение там, где в то время можно было заработать деньги, и это был «бизнес» – стремительно растущий частный сектор предпринимателей, деловых людей и сопричастных профессий.

Возможно, самым большим вызовом такой общественный поворот оказался для людей среднего возраста, ставших лишними буквально за одну ночь в самой середине своей трудовой жизни. Менее мобильные, чем молодые, они старались худо-бедно идти в ногу со временем, хотя продолжали цепляться за тонущий корабль. Они надеялись, иногда вопреки здравому смыслу, что когда-нибудь понадобятся снова. Россия была полна заводов, предприятий и учреждений, ставших в новых рыночных условиях совершенно ненужными или навсегда утратившими способность стать рентабельными. Тем не менее там работали многие миллионы людей, у которых была своя жизнь и необходимость кормить семью. Это стало проблемой колоссального масштаба, не имевшей простого решения и глубоко болезненной для тех, кто с ней соприкасался. Проблема для людей среднего возраста усугублялась еще и тем, что динамичный частный сектор быстро стал областью приложения молодых. В несколько патриархальной России для многих молодых людей было непривычным и даже неловким руководить кем-то старше себя, поэтому людей такой возрастной категории предпочитали вообще не брать на работу, даже если они обладали необходимыми актуальными профессиональными навыками.

Какой эффект производит на человека ощущение ненужности, неспособность заботиться о семье в расцвете своих лет? Николай, Танин муж, с которым я познакомился в те годы, спился до смерти. На заводе шарикоподшипников, где он работал, производство было остановлено, но все же каждый день он продолжал туда ходить – «на работу». И единственное разумное времяпрепровождение, которое он и его коллеги-инженеры могли придумать, – это пить. Они пили изо дня в день, пока в них не угасла последняя искра жизни.

Завершающий этап этого периода с его безнадежностью и мучительной бессмысленностью жизни, царившими на заводах и предприятиях, был много лет спустя запечатлен Дарьей Хлёсткиной, моей женой, в удостоенном многих наград документальном фильме о ЗИЛе, Московском заводе имени Лихачева^[5]. Этот в былые времена флагман советской промышленности производил среди прочего черные лимузины для советских партийных руководителей. На огромных государственных дотациях завод-колосс, на котором в период расцвета работало 70 000 человек, продержался еще несколько лет, но в 2013 году все же испустил дух. В течение двух лет Даша снимала медленную гибель этого завода. Отчаяние, печаль и разочарование оставшихся рабочих, многие из которых отдали работе на нем всю свою жизнь, и смирение, овладевшее ими, когда завод наконец окончательно рухнул.

Это была одна из бесчисленных трагедий тех лет, свидетелями которых были лишь их непосредственные участники, переживающие драму своего предприятия без присутствия кинооператора. Такие трагедии создавали не только психологические, но и социальные проблемы. Резко возросли алкоголизм и наркомания. В те годы алкоголь был причиной ранней смерти особенно среди мужчин, средняя продолжительность жизни которых сократилась до 57 лет.

В Москве в те времена на каждом шагу встречались бомжи. Это были почти всегда мужчины, грязные, с запекшимися ранами на голове, с ампутированными конечностями. Они прятались в подъездах, переулках, а порой сидели прямо посреди улицы, отсыпаясь с похмелья или едва слышно клянча несколько рублей на выпивку. Изгои в заключительной фазе своего упадка, они издавали сладковатый, немытый запах грязи и брожения, от которого перехватывало дыхание, и вокруг них возникал невидимый, но ощутимый кордон. Зимой их излюбленным местом была кольцевая линия метро, по которой наматывали круги поезда, и поэтому, устроившись в тепле вагона, можно было проспать беспробудно несколько часов кряду. Такой вагон можно было распознать издали. Он был наполовину пуст – редкость в обычно переполненном московском метро.

Сострадания они практически не вызывали. Для этого они просто слишком мало походили на людей и слишком дурно пахли. Кроме того, было совершенно очевидно, что жалость им уже не поможет. В марте 1993 года я писал своей сестре в Нидерландах:

Когда вечером метро достигает конечной остановки и звучит просьба освободить вагоны, на нее откликается лишь малая толика пассажиров. Остальные просто слишком пьяны, чтобы совершать какие-либо телодвижения, и предпочитают спать дальше. К сожалению, это невозможно: решительная женщина в форме умело выпроваживает всех бухариков своим круглым жезлом. Тогда одни бухарики перетаскиваются в поезд метро, идущий в противоположном направлении, другие прямо на выходе из станции опускаются на землю, покрытую слякотью растаявшего снега, песка и соли, и продолжают там отсыпаться, прямо на морозе.

Сначала меня шокировала не только деградация этих людей, но и жестокость прохожих. Однако вскоре я обнаружил, что сам веду себя подобным образом: отворачиваюсь, зажимаю нос и прохожу мимо, стараясь сосредоточиться на чем-то другом. Это болезненно ясно показывает, где заканчиваются человеческая солидарность и любовь к ближнему, когда пропасть между вами и тем «ближним» кажется практически непреодолимой и легко напрашивается самооправдание, что этот ближний – сам причина своих страданий. Разве пьянство – это не свободный выбор? Во всяком случае, мой сосед Коля, сам любивший крепко выпить, не проявлял никакого сочувствия и с гордостью показывал мне палку, которой он гонял бомжей, пытавшихся устроиться в нашем подъезде.

Бомжи на улицах Москвы были, разумеется, лишь верхушкой айсберга. Алкоголь убивал и на дорогах, в транспортных происшествиях, и на работе, и дома, и в сочетании с другими заболеваниями. Вместе с прежним государственным устройством прекратили свое существование многие социальные блага СССР, такие, например, как бесплатная медицинская помощь. Врачам платили копейки, больницы испытывали острую нехватку бюджетных средств, доступные лекарства были в дефиците, и во всем царили неразбериха и дезорганизация, граничащие с хаосом. Позже появились частные клиники, которые, по крайней мере для людей с деньгами, стали выходом из положения, не гарантируя, впрочем, качества предлагаемых услуг. Вот почему многие попросту пытались избегать лечения, тянуть до последнего, что приводило к ухудшению здоровья и росту смертности.

А между тем для парней существовала еще и угроза призыва в армию. Военной службы боялись все. Срок срочной службы составлял два полных года, и с учетом расстояний это часто означало два полных года разлуки с домом. Альтернативная гражданская служба теоретически существовала, но она длилась три года и могла предложить только тяжелую и грязную работу, что вряд ли являлось подлинной альтернативой. Воинской повинности боялись из-за реальной опасности быть искалеченным на всю оставшуюся жизнь либо вообще никогда не вернуться домой. Дедовщина обычно заходила гораздо дальше, чем ритуальные издевательства. В некоторых случаях она проявлялась в форме откровенного, жестокого террора, калечащего новобранцев на всю жизнь или приводящего их к самоубийству.

Феномен дедовщины восходил к советской эпохе, но теперь получил просто беспрецедентные масштабы. Несколько вопиющих случаев дедовщины стали известны и потрясли общество. Например, случай Андрея Сичова, деревенского парня с Урала, служившего в танковом полку под Челябинском. Пьяный сержант заставлял его часами сидеть на корточках и пинал его тяжелыми сапогами повсюду, куда мог попасть. Бил так сильно, что у парня появились переломы, затем гангрена, в результате он потерял обе ноги. Были случаи, когда во время суровых морозов призывники должны были часами стоять на улице по стойке смирно. Некоторые из них получали обморожения. Но, кроме этого, могли быть и тяжелые психические травмы – следствие унижений, издевательств и запугиваний. Обеспокоенные матери солдат, объединясь в сообщества, пытались надавить на власть и таким образом побудить ее найти решение проблемы. «Комитеты солдатских матерей» пытались держать руку на пульсе и для этого сами отправлялись в армейские части, куда определили их сыновей.

Страх перед дедовщиной заставлял большинство ребят при малейшей возможности пытаться уклониться от службы. Учеба в вузе была наилучшим вариантом: пока ты учился, тебе давали отсрочку от службы, и, если учебу удавалось растянуть на достаточно долгий срок, ты достигал непризывного возраста. Если были деньги, ты мог подкупить медкомиссию и получить справку о непригодности к службе по психическому или физическому заболеванию, пройдя фальшивую госпитализацию. Или без нее, в зависимости от суммы, которой ты мог располагать. Но тем, у кого не было таких денег и не было возможности учиться в вузе, выхода не оставалось. Чаще всего это были менее изобретательные ребята победнее из сельской местности или из провинции. Это обстоятельство увеличивало риски дедовщины для «избалованных городских» и в первую очередь для выходцев из привилегированной Москвы, если они все же попадали в армию. Мой друг Алеша, тонкий парень, склонный к меланхолии, однажды сказал мне без тени свойственной ему иронии, что он любой ценой должен избежать военной службы, иначе он «там» просто не выживет.

Ужасы дедовщины и страх перед воинской повинностью были симптомами болезненного состояния общества в те годы. В обществе царила жестокость по принципу «человек человеку волк», а «старое» и «новое» находились на диаметрально противоположных позициях. Определяющим для разницы между «старым» и «новым» было отношение к процессу перемен, происходящих в стране. Это был аршин, который можно было прикладывать к людям, подразделяя их на «своих» и «чужих». Такой предварительный отбор позволял определить, насколько вам следует быть осторожным с этим человеком и можно ли быть с ним откровенным и открыто демонстрировать свои предпочтения и воззрения. Ведь от этого многое зависело.

Это были годы, когда моих друзей, бывало, били на улице из-за их длинных волос, очков или стиля одежды. Еще в конце 1980-х годов в пригородах Москвы появились группы уличных хулиганов, охотившихся на хиппи и вообще на тех, кто не вписывался в их картину мира. Подобные группировки узнавали по коротко стриженным волосам, иногда и по кожаным курткам, но настоящей субкультурой, с характерной для нее формой одежды, они не были. В те годы сплошного дефицита с ассортиментом потребительских товаров, состоявшим в основном из дешевой функциональной китайской и иногда турецкой одежды, найти индивидуальный стиль было делом нелегким. Большинство людей просто носили то, что могли купить на рынках, и стригли волосы по моде парикмахера за углом. Тот, кто выглядел иначе, мог нарваться на кулаки.

Разделительная черта, существовавшая между «старым» и «новым», проходила также между богатством и бедностью. Советский Союз был чрезвычайно эгалитарным обществом, практически без ощутимых классовых различий. Но введение рыночной экономики привело к тому, что часть людей стала зарабатывать в разы больше других. Те, кто пошел работать в один из новых секторов, таких как реклама, импорт-экспорт или банковская система, зарабатывали столько, что могли себе позволить то, о чем другие лишь мечтали. Среди моих друзей я тоже видел растущую разницу в благосостоянии.

Это новое материальное благополучие вызывало зависть и способствовало росту противоречий в обществе. То, что для одного казалось «достижением», вызывало отчуждение и напряженность у другого. Люди, не принимавшие участия в новой экономике, не имеющие соответствующих доходов, чувствовали себя неуютно среди тех, кто все это имел. В барах, ресторанах и кафе, излюбленных местах представителей новой эпохи, пожилые, например, практически не появлялись. Это объяснялось не столько отсутствием денег, сколько неприятием откровенной демонстрации богатства и шокирующими ценами, казавшимися старшему поколению невообразимыми. Я помню, какими напряженными выглядели родители, которых гордые своими финансовыми успехами дети пригласили в дорогой ресторан, – им было явно не по себе, и в ресторане они чувствовали себя не в своей тарелке. Такой дискомфорт могли испытывать и те, кто внезапно стал зарабатывать очень большие деньги. Иногда казалось, что от этого они лишь еще более нарочито сорят деньгами, надеясь убедить окружающих в своем равнодушии к материальным благам.

Россия девяностых представляла собой глубоко расколотое общество, в котором царили зависть, страх и душевный дискомфорт. В то же время это общество не было строго сегрегированным, что всякий раз снова и снова разжигало эту зависть, страх и дискомфорт. Богатые жили рядом с бедными на той же улице; одноклассники, компании друзей и семьи разделялись на социальные и культурные группы линиями разломов, возникшими в результате общественных изменений. Это означало, что жить, не пересекаясь, – непростая задача, поэтому возникала необходимость постоянно «столбить» свою позицию в социуме.

Характерным для того времени был случай на перроне Белорусского вокзала, с которого я отправлялся домой в Нидерланды летом 1992 года. Незадолго до этого я вернулся из экспедиции, куда ездил с группой друзей, студентов-историков, разыскивающих останки пропавших без вести жертв Великой Отечественной войны в бескрайних лесах, окружающих Москву. Это были ребята, отслужившие армию, испытывавшие теплые чувства к Советскому Союзу. Они пришли на вокзал проводить меня, и перед отходом поезда мы докуривали последнюю сигарету. Внезапно на перроне появилась Таня, журналистка еженедельника Moscow News, флагмана перестройки и реформ. Я познакомился с ней и ее маленькой дочерью годом ранее, но тем летом нам не довелось встретиться, и она решила прийти на вокзал, чтобы повидаться со мной. Таня была явно смущена моим окружением, а среди ребят ее появление вызвало переполох и косые взгляды. На этом перроне лицом к лицу встретились приверженцы двух разных миров, и единственное, что их объединяло, – это то, что и те и другие пришли проводить меня в дорогу. Находясь на некотором расстоянии друг от друга, они махали вслед поезду, связанные лишь двумя невидимыми линиями, сходящимися на мне.

Стабилизация

Только в первом десятилетии нового века в стране несколько свыклись с изменениями и приняли их. Внезапно люди стали двигаться по жизни более свободно и уверенно. Соседи стали здороваться на лестничной площадке; автомобилисты – останавливаться на пешеходных переходах; в магазинах и у прилавков люди стали разговаривать друг с другом, а не обмениваться очередью коротких вопросов и ответов. Если ты с кем-то заговаривал, тебя уже не пугались, опасаясь, что ты пытаешься на них заработать или куда-то их втянуть.

Этот поворот к нормальной жизни вырисовывался в разных областях все более отчетливо. Откуда взялась эта новая вера в собственные силы? Без всяких сомнений, часть ответа на этот вопрос содержится в возросшем материальном благосостоянии. Начиная с 1999 года экономика возобновила рост и, опираясь на высокие мировые цены на нефть, стала постепенно выкарабкиваться из глубокой пропасти кризиса. Занятые в бесперспективных и нерентабельных секторах стали искать другую работу, переучивались или тем или иным образом меняли профессию. Зарплаты выплачивались, доходы росли, и работы было предостаточно. Может быть, даже более важным является то, что многие люди начали реально ощущать на себе выросшее благосостояние, а это способствовало и росту «уверенности в завтрашнем дне» со всеми благотворными психологическими последствиями такой уверенности.

Но дело было не только в возросшем материальном благополучии как таковом. Оно подкрепляло более длительный, но поступательный процесс привыкания, приспособления к произошедшим переменам. Зачастую это проявлялось в мелочах. Так, например, почти двадцать лет в Москве существовал явный водораздел между теми, кто иногда пользовался такси, перемещаясь по территории этого колоссального города, и теми, кто ездил исключительно на общественном транспорте, что было утомительным занятием со значительными временными затратами. Этот выбор определялся как вопросом денег – такси, естественно, намного дороже метро или автобуса, – так и отсутствием навыка, страхом перед чужим миром, миром, в котором нужно договариваться о цене и в котором человек рисковал быть обманутым. И вдруг такси стали пользоваться даже те, кого раньше ни за какие коврижки нельзя было туда заманить, пусть и предложив им оплатить поездку. Внезапно их отношение к такси изменилось.

Поменялось и отношение к метро. В новой России владение автомобилем было вопросом статуса, и гордые автолюбители, как правило, хвалились тем, что их нога годами не ступала в метро. Метро – для простых смертных, машина – для тех, кто мог ее себе позволить. Но из города, где еще в начале 1990-х годов по широким бульварам и шоссе ездили только редкие «Жигули» и «Волги», Москва – в результате быстро растущей экономики и уровня благосостояния – стремительно превращалась в одну сплошную фатальную «пробку». Изнурительные заторы парализовали автомобильное движение, и в час пик было не исключением потратить три-четыре часа, чтобы преодолеть расстояние, которое ночью преодолевалось за тридцать минут. Но даже это не могло побудить автомобилистов отказаться от машины. Они были готовы лучше потратить четыре часа в пробке, чем спуститься в метро. Во всяком случае, в машине ты находился в своем мире, а не в толпе.

Так продолжалось до тех пор, пока автовладельцы не сдались и публика в метро стала более смешанной. Деловые люди в костюмах и хорошо одетые женщины с безупречным макияжем, направляющиеся на работу, смешивались в облицованном мрамором метро с прежней его публикой – студентами, пожилыми людьми и рабочим людом.

Можно привести еще много примеров того, как общество постепенно свыкалось с преобразованиями и медленно, но верно находило способы справляться с новой реальностью. Одной из опор стала для многих вера.

Религия в СССР никогда не поощрялась. В одни периоды за нее жестоко карали, в другие – терпели на условии, что она не препятствует государству и партии управлять страной. Если человек стремился к карьере, ему лучше было обходить церковь стороной. Свобода вероисповедания, появившаяся с распадом СССР, дала толчок религиозному взрыву: кроме возродившегося интереса к традиционным религиям, появились новые религиозные направления, секты и системы мировоззрения. Активно стало расти число Свидетелей Иеговы, баптистов, мормонов, кришнаитов и представителей других вероисповеданий и культов.

Помимо религии, широкое распространение в девяностых получили самые невообразимые формы оккультизма, астрологии и мистического целительства. Помню, как в 1995 году мы с другом Васей ездили в Санкт-Петербург, где, как обычно, снимали комнату у пожилых людей, предлагавших на вокзале свои услуги гостям города. Наша хозяйка оказалась последовательницей гуру Саи Баба, и на стене комнаты красовалась вырезанная из газеты фотография гуру с зеленым попугаем на плече. Этого попугая, если верить словам хозяйки, «Саи Баба материализовал как раз перед тем, как сделано фото»… Религия, секты и астрология не только удовлетворяли потребность людей в моральном и практическом компасе в смутное время, но и давали объяснение изменениям в жизни, которые не охватывались разумом.

В ходе двух следующих за распадом СССР десятилетий произошел колоссальный, глубокий культурный поворот. Из общества, не знакомого с западной культурной революцией 1960-х, Россия превратилась в плюралистическое общество, во многих отношениях сравнимое с нашим. Эта культурная революция произошла всего за два десятилетия и проявлялась во многих областях жизни. Картина, которую я описываю, в основном базируется на Москве и других крупных городах, таких как Санкт-Петербург, Екатеринбург и Владивосток, но та же тенденция прослеживалась и в небольших городах и селах, хотя в провинции, как это бывает во всем мире, перемены происходили не так стремительно.

На самом элементарном уровне этот культурный сдвиг проявляется в терпимом отношении к стилевому разнообразию, пусть даже и во внешности. Если в начале 1990-х длинные волосы, оригинальная одежда, татуировки и, представьте себе, пирсинг служили зачастую поводом для агрессии, то сейчас все это стало общим местом и редко вызывает критику или насмешки. Наоборот, Москва, кажется, превратилась в мировую столицу хипстеров, если судить по креслам-мешкам в парке Горького, винтажным бутикам и ультрасовременным кофейням на любой вкус. На улицах можно одновременно встретить молодых мужчин с пучком волос на голове, парней с ирокезами, эмо с черными локонами, бритых наголо и старых добрых хиппи. При этом никто даже не поворачивает головы им вслед.

С перестройкой началось стремительное развитие субкультур. Панки, хард-рокеры, хиппи, скинхеды, готы – молодежные культуры, возникавшие на Западе зачастую как реакция друг на друга, – здесь достигли зрелости одновременно, как будто спешили наверстать упущенное. Кроме субкультур, выросших из музыкальных направлений, встречались и такие экзотические вариации, как, например, толкинисты, именующие себя «эльфами». Направляясь на сходку в соседнем лесу, они разъезжали в метро в остроконечных колпаках с большими деревянными мечами.

Эти субкультуры обогащали язык и молодежный сленг неологизмами, постепенно проникающими и в повседневную речь. Резко выросло количество иностранных слов, и появились новые формы обращения, заменившие собой устаревшее «товарищ». Постепенно в повседневную речь проникает еще недавно прилюдно недопустимый мат. Мат – параллельный лексикон с главным образом сексуально окрашенной бранной лексикой, которая, в принципе, не применяется в присутствии противоположного пола, но вполне принята в общении среди мужчин и женщин по отдельности, хотя и не считается признаком высокой культуры. В начале 1990-х мат был абсолютным табу в смешанной компании, но постепенно он становится все более широким явлением, прежде всего среди представителей творческих профессий и в суперсовременных тусовках.

Сейчас мы подошли к области, отмеченной, вероятно, самыми заметными культурными сдвигами, а именно – позиции женщин и взаимоотношению между полами. Советский Союз был абсолютным мировым лидером в области равенства прав женщин и позиции женщин на рынке труда – это были ключевые моменты политики, начиная с 1920-х годов. Однако в семейных отношениях, отношениях мужа и жены, распределение ролей оставалось достаточно традиционным^[6]. Основная масса мужчин и женщин трудились вне дома, но домашнее хозяйство лежало главным образом на женских плечах. Мужчины обеспечивали семейное благосостояние, а в остальном ограничивали свою роль прогулками с ребенком на свежем воздухе, как показывали исследования «бюджетов времени» мужчин и женщин в 1970-х и 1980-х годах.

К началу 1990-х в этом вопросе мало что изменилось. Мужчины по-прежнему «не умели» сделать себе яичницу, а женщины тянули на себе двойную нагрузку – работу и быт. Россия была странным примером общества, в котором практика женской эмансипации расходилась с теорией, но не потому, что, как в большинстве случаев, практика отставала от теории, а как раз наоборот. Женщины были вполне самостоятельны, и уровень женской занятости был таким, что ему в то время могли позавидовать такие страны, как Нидерланды. Но создавалось впечатление, что это практически не отразилось на ментальности обоих полов. Основной массе мужчин, например, не нравилось, если их жена зарабатывала больше, чем они. И женщины в основном разделяли с мужчинами такое отношение: они считали, что так не должно быть, что более высокий заработок жены является признаком ее неуважения к мужу. «Феминизм» воспринимался как ругательство и мужчинами и женщинами и считался типично западной выдумкой.

Сейчас, тридцать лет спустя, ситуация радикально изменилась. Мужчины научились готовить, женщины – делать карьеру, а новое поколение женщин все чаще разделяет идеи феминизма. Разумеется, это неприменимо ко всему обществу, ведь по-прежнему существуют значительные различия между городом и селом, между разными слоями общества, но общая тенденция несомненна. Этому повороту в мышлении в некоторой степени способствовали изменения на рынке труда в результате развала советской экономики и перехода к рыночным отношениям. Хотя женщины в СССР работали и на типично мужских работах, общим оставалась преимущественная занятость мужчин в промышленности, строительстве и граничащих с ними секторах, а женщины были в основном представлены в области образования, здравоохранения и услуг^[7]. Труд в этих «женских» сферах оплачивался обычно хуже, чем в промышленности. Эта разница имела идеологические основания: в СССР рабочие профессии, в принципе, оплачивались лучше, чем все другие.

Гордостью советской экономики были тяжелая, оборонная и горная промышленности, в которых работали в основном мужчины. Но в 1990-х годах эти отрасли – остатки канувшей в лету советской экономической реальности – постиг бесславный конец. В то время как отрасли традиционной женской трудовой занятости в новую постиндустриальную эру получили новое значение, и на рынке труда возникла потребность в тех трудовых навыках, которыми преимущественно владели именно женщины.

Таким образом, в ходе экономических преобразований 1990-х и 2000-х женщины совершили огромный рывок и во многих семьях внезапно получили роль кормильца. А те женщины, которые на рынке труда делали свои первые шаги, обнаруживали, что их таланты и образование – залог благоприятной жизненной перспективы. В конце концов, в сфере услуг возможности полов более равные, чем в промышленности, где важную роль в пользу мужчин играют физическая сила, выносливость и готовность к продолжительной рабочей смене. Кроме того, женщины обычно пьют меньше алкоголя, чем мужчины, что стало цениться в девяностые. Поэтому выбор работодателя зачастую падал на женщин, даже если их исходные данные не отличались от данных кандидатов противоположного пола. Женщины были хорошо представлены в перспективных отраслях новой экономики, и, вероятно, это в значительной степени способствовало тому, что в последние десятилетия российское общество постепенно отошло от традиционного распределения гендерных ролей.

Однако положение женщин по-прежнему подрывает, как это ни парадоксально, их численное превосходство. Уже более века смертность среди российских мужчин превышает женскую, причем мужчины, как правило, умирают в более молодом возрасте^[8]. Войны, гражданские конфликты, репрессии со стороны властей, злоупотребление алкоголем и несчастные случаи на рабочем месте и на дорогах под влиянием алкоголя или без оного систематически забирают больше мужских жизней, чем женских. В результате – хронический дефицит мужчин. Или избыток женщин, в зависимости от того, как на это смотреть. И это не абстрактный демографический факт, а жестокая реальность, в результате которой часть женщин остаются одинокими или вынуждены отчаянно конкурировать с другими за внимание ограниченного числа мужчин. Влияние этого на поведение мужчин, на то, что они могут себе позволить по отношению к женщинам, очевидно.

Мужчинам не нужно лезть из кожи вон, чтобы завоевать женское сердце. И это отличает их от женщин, старающихся найти мужчину, особенно хорошего, не пьющего и надежного. Здесь действует правило «кто не успел, тот опоздал». В частности, поэтому женщины, как правило, ухожены до кончиков ногтей, в отличие от мужчин, с их неискоренимой привязанностью к треникам или к рыбацким жилетам цвета хаки. С таким мужчиной, разумеется, тоже можно найти истинное счастье, но количественный дисбаланс между полами ведет к тому, что женщинам приходится со многим мириться, а у мужчин очень мало стимулов, побуждающих их больше помогать по дому, участвовать в воспитании детей и выполнять другие задачи, которые по-прежнему часто считаются традиционно женскими.

Колоссальным изменениям подверглись и сами формы человеческого общежития. Хотя в Советском Союзе так называемый гражданский брак уже с 1926 года юридически приравнивался к официальному браку, вскоре, при Сталине, закон был пересмотрен. Общепринятой нормой оставался «законный брак», зарегистрированный в официальных органах. Он имел некоторое значение для имущественных прав супругов, но его было просто как заключить, так и расторгнуть. Поэтому люди заключали браки и разводились сравнительно легко, а вот сожительство без брака вызывало неодобрение.

В девяностых годах это отношение быстро изменилось. Одной из причин было то, что при наличии денег стало относительно легко снять жилье. Уже вскоре многие удовлетворялись гражданским браком, хотя в долгосрочной перспективе настоящий брак, со штампом в паспорте, оставался и остается идеалом.

Более проблематичным является взгляд на отношения между представителями альтернативной сексуальной ориентации, что в последние годы привлекло к себе внимание в связи с принятым в 2013 году законом о запрете пропаганды ЛГБТ. Этот закон ведет к стигматизации ЛГБТ-сообщества и является явным откатом в прошлое, который не позволяет видеть многое из того, что в этом вопросе на самом деле изменилось к лучшему. До 1992 года гомосексуализм преследовался в уголовном порядке как преступление. В России по-прежнему многие не приемлют однополые отношения, но, вопреки всему, в крупных городах, таких как Москва и Санкт-Петербург, возникло и существует ЛГБТ-сообщество. Ни широкая публика, ни полиция, как правило, не вмешиваются в жизнь этих сообществ при условии, что их деятельность не выходит за пределы узкого круга. И хотя шумное гомофобное меньшинство и притягивает к себе массу внимания своим недвусмысленным осуждением ЛГБТ и многие российские родители все еще «не испытывают большой радости», узнав о «нетрадиционных» предпочтениях своих чад, я все же думаю, что больше людей, чем кажется на первый взгляд, со временем приняли однополые отношения как факт жизни и особенно от этого «не страдают». И это уже немало, с учетом того, как в России относились к этому раньше, и того, что декриминализация гомосексуализма состоялась лишь в 1992 году.

В этой главе я попытался описать и проанализировать бурные перемены, произошедшие в российском обществе с того жаркого июльского дня 1991 года, когда я впервые ступил на российскую землю на платформе Белорусского вокзала. В результате этих перемен страна превратилась из однополярного общества в общество, в основном руководствующееся принципами плюрализма, в общество настолько похожее, например, на сегодняшние Нидерланды, что, оглядываясь назад, я поражаюсь темпу этих столь фундаментальных изменений. Конечно же, за эти тридцать лет родилось и успело повзрослеть целое новое поколение, с новыми представлениями о жизни и новыми идеалами и жизненными установками. Но не стоит списывать поистине впечатляющие преобразования в стране только на смену поколений. Менталитет и культура живут дольше отдельного индивида и даже целого поколения. Эти феномены имеют другой, чем человеческая жизнь, период полураспада, и могут продолжать существовать даже тогда, когда нет уже представителей ушедшей эпохи.

2 Прошлое

Ноябрь 2006 года. Армения. На арендованной машине Даша, Вася, Полина и я выезжаем из Еревана на северо-восток, в горы, в направлении озера Севан, с его сверкающей зеркальной гладью. Осень, ясное солнечное утро. Я – за рулем. Чем дальше от города, тем спокойнее движение, и мы благополучно продвигаемся.

В дороге меня поражает ширина трассы с двухполосным движением в каждом направлении. Полосы разделены барьерным ограждением, и через равные промежутки трасса оборудована стоянками, столами для пикников, огороженными для красоты ярко выкрашенными автомобильными шинами, вкопанными в землю. При этом дорога практически пуста. И тут Вася сообразил: мы едем по трассе, соединяющей Ереван с Тбилиси, когда-то проложенной, чтобы связать далекую Армению с Москвой, путь в которую предполагалось провести через Тбилиси, но из-за распада Советского Союза дорога так и не была достроена. И правда, после Севанского перевала автомагистраль заканчивается, и мы продолжаем свой путь по узкой извилистой дороге через зеленое предгорье вокруг Иджевана в направлении грузинской границы.

То, что я увидел, напомнило мне ощущения, впервые испытанные мной в Риме при виде останков исчезнувшей цивилизации, сквозь которые проросла новая жизнь. Там, на этой автомагистрали между Ереваном и Севаном, я на мгновение увидел тень страны, знакомой мне только по рассказам, страны, чьи следы еще хорошо ощутимы от Бреста до Владивостока и от Афганистана до Полярного круга – Советского Союза.

Пожалуй, самый яркий след – это советская символика: серпы и молоты, красные звезды, статуи Ленина, которые еще стоят на своих постаментах в населенных пунктах и тридцать лет спустя не перестают вдохновлять фотографов и журналистов. А для меня ощутимое присутствие Советского Союза проявляется, скорее, в бесчисленных железобетонных сооружениях в разных фазах своего разрушения, маркирующих собой территорию бывшей империи. Как стражи древней цивилизации, они встают перед тобой при въезде в города и села, вдоль дорог, на горизонте холма. Иногда лишь по этим заросшим и постепенно рассыпающимся в прах конструкциям можно увидеть, что эти места некогда, в прошлой жизни, играли важную экономическую, инфраструктурную или логистическую роль.

Развалившиеся колхозные конюшни и сараи, судьба которых была предрешена социально-экономическим упадком советской системы; мосты, причалы и гидротехнические сооружения на реках, утративших судоходность; гидроэлектростанции доатомной эпохи, гаражи, элеваторы и перевалочные пункты – когда-то важнейшие узлы в хозяйственной канве, ныне утраченные в результате экономического спада и массового исхода населения. Вокруг отживших свой век сооружений люди еще продолжают свою жизнь в сельских домишках или неприглядных бетонных многоэтажках. Они зализывают раны эксперимента, который когда-то обещал благосостояние и прогресс, но сейчас, в состоянии агонии, потянул за собой целые регионы, вынудив их самостоятельно обеспечивать свои нужды и, по существу, лишив их перспектив.

Железобетонные конструкции когда-то были современными. Они долговечны и с трудом поддаются переработке, являя собой прекрасный символ советского наследия. В тени этого наследия формировалась новая Россия.

Невидимое глазу прошлое

Посрамляемый или прославляемый, Советский Союз являлся берегом, от которого отчаливала новая эпоха; он был и отправной точкой, и мерилом для развития новой России.

Линия разлома, образовавшаяся в 1991 году, привела к перевороту в сознании людей, который некоторые охарактеризовали позже как революцию^[9], хотя и практически бескровную. Если после революции 1917 года русские авангардисты хотели избавить общественное пространство от двуглавых орлов, статуй и других символов царской эпохи^[10], то в начале 1990-х названия городов, улиц, станций метро и учреждений менялись, чтобы стереть упоминание икон советской власти. Исторические личности, такие как Александр Герцен, Карл Маркс и Максим Горький, вдруг оказались на «неправильной» стороне истории, и улицам, названным в их честь, возвращались дореволюционные имена или присваивались новые. Однако многие жители еще долго продолжали использовать старые названия или старые названия вперемешку с новыми, из-за чего в определенный момент уже никто толком не понимал, где что находилось и как оно называлось.

Все это было весьма символично для происходящего в стране. Координаты старой системы образовали в сознании людей параллельную вселенную. В течение долгого времени эта система для многих служила маяком и бесспорным ориентиром. Сам я, не будучи ее частью, доступа к этой вселенной практически не имел. Для меня она оставалась неуловима, неосязаема, как память о ком-то, кого ты никогда не знал, кто умер еще до твоего рождения, но на кого постоянно ссылаются в разных историях, шутках, анекдотах и моральных дилеммах. Советское общество в последние десятилетия своего существования представляло собой, по существу, очень устойчивую вселенную, в которой алгоритмы принятия решений в повседневной жизни основывались лишь на нескольких, но очень твердых переменных. Плановая экономика и жесткая политическая централизация оставляли свободное пространство лишь для скромных и незатейливых вариаций. Это относилось к ассортименту потребительских товаров, производимых согласно неизменной номенклатуре, будь то колбаса, сыр или мыло, презервативы или автомобили, но также и к инфраструктуре, учреждениям, услугам и социальным программам. Все это задумывалось, устраивалось или проектировалось заданным образом, на все устанавливались фиксированные цены, и в таком виде они могли остаться неизменными на протяжении многих лет.

В удушливой атмосфере нормированной жизни люди, безусловно, чувствовали себя ограниченными. Однако та же предсказуемость жизни служила залогом и некоторого покоя, уверенности в завтрашнем дне. Товары и услуги имели твердую, предсказуемую цену, а в остальном жизнь представляла собой серию базовых уравнений, решив которые, человек обеспечивал себя получением жилья, профессиональной подготовки, работы, медобслуживания, образования для своих детей. Не то чтобы эти уравнения были легкими с учетом существенных ограничений и негибких правил их решения, однако для их решения существовали определенные стратегии, которыми делились, которые лелеяли, передавали из поколения в поколение. Эти стратегии были всеобщим достоянием, никто не нуждался в пространных объяснениях – все понималось с полуслова.

Так, например, все знали, что заключение брака увеличивало шансы на получение жилья. И не только потому, что молодые семьи имели на него первоочередное право, но и потому, что в результате переезда молодой жены в родительский дом мужа или наоборот, семья в целом переставала соответствовать нормативам жилой площади на человека. Другие возможности улучшить жилищные условия можно было пересчитать по пальцам. Например, вступить в жилищный кооператив, пусть и с учетом некоторых условий, или устроиться на работу в учреждение или на предприятие, располагавшее жилищными квотами. Всем было доподлинно известно, на какие предприятия или отрасли квоты распространялись, какие должности считались перспективными или бесперспективными в этом отношении. На этих знаниях строились жизненные стратегии.

Заработная плата и правила начисления премий были строго стандартизированы, что также способствовало предсказуемости и предохраняло от сюрпризов. Если ты владел иностранным языком, ты мог рассчитывать, например, на надбавку. Надбавка также выплачивалась при наличии ученой степени, за многодетность или за инвалидность.

По идеологическим мотивам рабочие в Советском Союзе зарабатывали больше тех, кто работал головой, но последние часто имели лучшие виды на жилье, получали дачи, путевки в санатории и целый ряд других вожделенных товаров и услуг, которые человек не мог просто так купить, но должен был «заслужить». Вся жизнь состояла из таких правил, но что в этом вопросе делало Советский Союз уникальным, так это то, что правила были практически неизменными и их нельзя было «подогнуть» с помощью личной изобретательности. Старшие поколения были буквально пропитаны этими правилами и прилично поднаторели в их использовании.

Эти знания смогли прекрасно пережить Советский Союз. Спустя годы после того, как сама страна почила в бозе, люди все еще могли непосредственно апеллировать к системе координат этой исчезнувшей цивилизации, ставшей частью их самих. Чем лучше я говорил по-русски, чем больше разбирался в российском быте, тем чаще во мне видели носителя тех же знаний. Так, люди в разговоре без всяких сомнений называли цену в советских рублях, даже не предполагая, что для меня эта цена ровным счетом ничего не значит и не помогает мне понять, дорого это или дешево. Цены в СССР оставались практически неизменными, они отложились глубоко в памяти людей. Килограмм сыра стоил столько-то рублей и столько-то копеек, бутылка водки столько-то, но коньяк, напиток более высокого класса, как раз столько-то. И если кто-то через десять лет – после лихорадки цен и их обнуления инфляцией – путался в своих воспоминаниях и заявлял, например, что «вареную колбасу он покупал аж за три сорок пять!», он подвергался осмеянию. Потому что «все в Советском Союзе знали, что вареная колбаса стоила два двадцать!». После чего обычно следовали рассказы, как кто-то в условиях жестокого дефицита, или нехватки денег, или в ситуации страшной срочности все же славно сумел достать и вареную колбасу, и бутылку водки, и билет в кино, и все это рассказывалось с указанием точных цен «того времени».

Эти истории сопровождались воспоминаниями о запахах, вкусах, ощущениях канувшей в лету цивилизации – дорогих сердцу, вне зависимости от того, симпатизировал ли человек советской системе. Просто потому, что они были частью его личного прошлого: юности, детства, студенческих лет, прежних любовных увлечений или семейного счастья. Для меня, как историка, исследователя советской эпохи, эти «малые истории» представляли особую ценность: они прятались за фасадом «большой истории» Советского Союза, как она преподносится в книгах. Зачастую эти истории, казалось, противоречили тому, что я знал об этом обществе, или думал, что знал, и вызывали порой чувство недоумения. Но они были настоящими, неподдельными, и именно этого ощущения подлинности мне часто не хватало в абстрактных научных схемах. Именно это чувство, казалось, тонуло в море научных слов. В то же время я осознавал, что многие из этих схем были достаточно убедительными.

Как можно примирить эти две версии истории – вот что меня очень занимало в годы, проведенные в России. Я постоянно искал мосты, связь между ними, и в конце концов сделал об этом выставку «Вместе и врозь», демонстрировавшуюся в Москве, Санкт-Петербурге и Владивостоке^[11]. Эта выставка пыталась показать, как «малая история» личной памяти отражается в «большой истории» советской эпохи и наоборот. Собирая материал для выставки, я записал семейные истории по рассказам тринадцати человек и по их фотоальбомам. Я отобрал людей из своего окружения, которые должны были соответствовать двум условиям: не только быть хорошими рассказчиками, но и иметь семейные фотографии, охватывающие большую часть XX века. До конца 1930-х годов Россия была преимущественно аграрным обществом, и многие сталкивались с фотографией только тогда, когда переезжали из сельской местности в город и впервые позировали фотографу, напряженно глядя в объектив камеры.

Услышанные истории уносили меня в самые дальние уголки страны, перед глазами вставали колоритные персонажи, мужчины и женщины из разных слоев общества, в судьбах которых для меня раскрывался советский XX век. Среди них были революционеры, стоявшие у колыбели октябрьской революции 1917 года, ставшие впоследствии ее жертвами, как, например, Сергей Бердичевский, делегат знаменитого лондонского партийного съезда 1907 года от тогда еще подпольной Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), предтечи Коммунистической партии Советского Союза. Еще до революции 1917 года он отказался от партийной работы, чтобы посвятить себя семье, но его прошлое продолжало его преследовать, потому что, как оказалось, в своей прошлой, дореволюционной партийной деятельности он занимал некую «неправильную» позицию. Уже с начала 1920-х годов он подвергался неоднократным арестам и после очередного задержания в конце 1930-х годов, в годы Большого террора, бесследно исчез. Его дочь Валентина, тетя моего старшего друга Валентина Евгеньевича, от которого я узнал и записал эту историю, в течение многих лет не могла поступить в университет и построить хоть какую-то профессиональную жизнь.

Я узнавал примечательные истории о преодолении сословных и классовых барьеров, межконфессиональной разделенности. Царская Россия до 1917 года была обществом со строгими сословными и классовыми границами, где крестьяне женились на крестьянках, дворяне на дворянках и купцы на купчихах. Но в 1918 году архитектор Михаил Михайлович Чураков женился на белорусской крестьянской дочери Варваре Феодосиевне, выходившей его во фронтовом лазарете, и привез ее в Москву. Практически невозможны были браки и между представителями различных конфессий, потому что гражданского брака в дореволюционной России не существовало и брачный союз мог быть освящен только священником, раввином или муллой. Однако находились люди, становившиеся в ту эпоху пионерами социальной мобильности.

Новая, советская власть, отменив сословные ограничения, дала возможность для образования и развития миллионам людей, прежде лишенным шансов на это. В начале XX века в семейных историях фигурируют в основном рабочие и крестьяне, но по мере того, как все больше людей получали образование, среди членов семьи появляется все больше умственных профессий. Так, крестьянская дочь Галина Строителева, родившаяся в 1938 году, первой в семье продолжила учебу после обязательной школы-семилетки. Она закончила швейное училище и пошла работать на текстильную фабрику «Заря» во Владивостоке, где поначалу помогала осваивать азы профессии малообразованным девушкам, но за тридцать лет выбилась в секретари партийной организации фабрики. Это была важная общественная должность: секретарь парторганизации доносил требования дирекции до рабочих, мотивировал их на усердный труд, чтобы достичь целей, предусмотренных производственным планом, спущенным Москвой.

Социальная мобильность часто совпадала с географической мобильностью. Люди переезжали из села в город, из малых городов в крупные, из одного региона в другой, иногда несколько раз за свою жизнь. Смена места жизни могла быть добровольной, а могла быть и вынужденной. В 1923 году татарка Аиша Разакова бежала из Поволжья от голода, оставив позади могилы умерших от голода родителей и младших сестер, и построила новую жизнь в Брянской области, в тысяче километров к западу. Там она жила до тех пор, пока в 1932–1933 годах голод не пришел и туда после коллективизации сельского хозяйства. Чтобы спасти свою жизнь, жизни мужа и детей, ей с семьей снова пришлось бежать – на этот раз на остров Сахалин на тихоокеанском побережье России. А двадцать лет спустя судьба привела ее в столицу, вслед за ее детьми, переехавшими туда для работы и учебы. Юсуп, ее муж, остался на Сахалине, где погиб в советско-японской войне 1945 года.

Четыре из тринадцати семейных историй я записал во Владивостоке. Они стали частью экспозиции моей выставки, когда та полгода демонстрировалась в здании той самой теперь уже бывшей текстильной фабрики «Заря», преобразованной в модный центр современной истории. Это были истории семей четырех бывших работников фабрики.

Миграция в этих историях играла важную роль. Владивосток – относительно молод. Он основан в 1860 году как военный форпост во времена заселения Дальнего Востока. Жители европейских регионов России – переселенцы – переезжали в этот регион в поисках счастья и удачи. Одним из них был прадед супруга Галины Жук, смуглый, бородатый Тимофей Добродский, который участвовал еще в строительстве Транссибирской железнодорожной магистрали и дожил до почтенного возраста – до ста лет. В начале XX века в этом регионе обосновался и Григорий Федорович Юрченко, приехавший туда с Украины вместе с семьей. Добирались они морем, и плаванье заняло более шести месяцев. Сначала семья жила в землянке, пока не смогла построить себе небольшой деревянный дом.

Но самая большая волна миграции, оставившая след в жизни большинства семей, началась в ходе сталинской коллективизации 1930-х годов, когда миллионы крестьянских семей насильно сгонялись в колхозы. Коллективизация сопровождалась безжалостным террором, направленным на подавление так называемых эксплуататоров крестьянства, кулаков, и на уничтожение любых ростков сопротивления. Все, кто был в состоянии, пытались от этого террора убежать. Тех, кто задерживался, депортировали в Сибирь и другие отдаленные регионы как «классовых врагов».

Но были варианты спастись от судьбы. Например, бабушка и дедушка той самой Галины Строителевой, которая выросла до секретаря парторганизации текстильной фабрики «Заря», были зажиточными крестьянами. Чтобы избежать раскулачивания, они практически разошлись: каждый переселился в дом к одному из детей, таким образом «ликвидировав» свое богатое хозяйство.

Предки москвички Халиды Махмутовой и ее мужа Рафаэля, татары из села под Нижним Новгородом, попали в то время в Москву. И здесь бабушка Халиды, Мафтьюха Хайретдинова, первый раз в жизни сфотографировалась. На подкрашенном, потрепанном временем снимке 1931 года молодая Мафтьюха в платке, взгляд ее полон решимости и озабоченности.

Многие из тех, кто в те годы переезжал в города, делали это тихо, стараясь не привлекать чрезмерного внимания. Они быстро сливались с растущим городским населением страны, где бурно развивалась промышленность. Заводы и стройки пятилетки остро нуждались в рабочих руках, и вновь прибывшим не задавали много вопросов. По оценкам историков, за пятнадцать лет индустриализации село на город поменяли двадцать три миллиона человек. Такое массовое перемещение людей, а личных свидетельств почти не осталось ни в архивах, ни в печати! И вдруг в фотоальбоме Андрея Славнова я натолкнулся на фотографию женщины средних лет в простеньком цветастом платье, которая была не очень похожа на других членов этой семьи. Оказалось, что эту молодую девушку, Прасковью, бежавшую из села, приняла семья Андрея. Она помогала по хозяйству и занималась детьми. Прасковья прожила с приютившей ее семьей всю свою жизнь, и в 1970-х годах они все вместе переехали из старого центра Москвы в современную квартиру в одном из новых пригородов. Такие истории о домработницах и нянях, спасавшихся от ужасов коллективизации, я слышал и раньше от людей старшего поколения, но обычно речь шла о таких давних событиях, что уже никто не помнил имен, дат и точных обстоятельств. Но вот я вижу на фотографии лицо человека, воплощавшего историю, которую я изучал, опираясь на статистику, отчеты и научные гипотезы.

Семейные истории этих тринадцати человек изобилуют брешами в рядах членов семьи, пробитыми бурной историей XX века. Алексей Алексеевич Окунков, дворянин, позирует в 1910 году с ребенком на руках; Окунков погибнет в Первой мировой войне. Александр Владимирович Бахрушин, мальчик, снятый фотографом в матроске в 1905 году. Пятнадцать лет спустя его, офицера белой армии, большевики сбросят с парохода в Волгу. Ольга Богословская, в вязаном берете, красивой белой блузке и уютной кофточке. Зимой 1931 года она провалится под лед, когда решит срезать путь на работу (за опоздание грозило страшное наказание – лишение хлебного пайка), и скончается от пневмонии. Ее отец, Григорий Богословский, киевский священник, с внушительной черной бородой, будет расстрелян в 1938-м, разделив судьбу большинства священнослужителей. Андрей Пономарев, работник ГУМа, в 1934 году его отправят в печально известные трудовые лагеря ГУЛАГа, обвинив (справедливо или ложно?) в финансовых махинациях, а через три года он вернется, больной и пьющий. Упомянутый выше Сергей Бердичевский, революционер, он бесследно исчез после очередного ареста. Супруги Ульяна и Михаил Лепехины из Тынды-на-Амуре, на снимке они с дочкой, единственной оставшейся в живых, пятеро других детей умерли, не дожив до года. Сам Михаил Лепехин погибнет несколько лет спустя на фронте. Великая Отечественная война незримо присутствует в каждом семейном альбоме на портретах нестареющих, вечно молодых людей. Иван Юрченко, красный кавалерист, переживший войну, но упившийся до смерти со своими заводскими коллегами в 1955 году. Фаина Вестерман, арестованная вместе с мужем в конце 1930-х годов, вернувшаяся из лагеря одна в 1949 году тенью той женщины, которой она когда-то была. В лагере у нее началась гангрена, и после освобождения заботу о ней взяла на себя семья ее сестры. В памяти моей свекрови Ольги – тогда еще маленькой девочки – Фаина жила в своем уголке как хворая тень, страдающая постоянными болями.

Благодаря этим бережно сохраненным фотографиям, хранящим память и воссоздающим судьбы, история обрела для меня лицо. В некоторой степени я оказался причастен к этой истории, смог разделить память о ней – память о почившем, с которым мне не довелось встретиться, – о Советском Союзе.

Советское наследие

Почивший не ушел просто так – он оставил наследие. Наследство может помочь потомкам устроить свою дальнейшую судьбу, но наследие может стать и тяжким грузом. Что можно сказать о Советском Союзе в этом смысле? Эта тема породила многочисленные гипотезы и утверждения и, без всяких сомнений, еще долго будет предметом споров среди историков. В чем состоит влияние советского наследия на ход дальнейшей российской истории?

Бытует мнение, что советская система, заботясь о людях от колыбели до могилы, лишала их способности самостоятельно справляться с трудностями, следовательно – способности брать на себя ответственность за устройство собственной жизни. Многие утверждают, что так называемый «гомо советикус» трудно приспосабливается к новой среде обитания и что он живет в душе каждого россиянина, как в матрешке, – достаточно приоткрыть верхнюю куколку, чтобы его увидеть. Такое представление о положении вещей широко распространено и в самой России. Им объясняется ряд общественных феноменов, кажущихся вечными, как бы сильно ни хотелось, чтобы они ушли в прошлое.

Пятнадцать лет назад мы с группой российских коллег посвятили этому вопросу специальное исследование^[12]. Мы искали ответ на вопрос: как люди адаптировались к требованиям новой эпохи после преобразований 1991–1992 годов, когда внезапно столкнулись с новыми общественными реалиями, требовавшими совершенно иного поведения, чем то, которое для них было нормой. Как они справились с этой радикальной задачей? Подчинились ли безропотно требованиям новой эпохи или еще более крепко ухватились за свои привычки и традиции? Было вполне логично предположить, что те, кому нужно искать работу, жилье или решать другие практические задачи, изначально прибегают к привычным методам, знакомым из прошлого, действуют так, как это, возможно, делалось на протяжении всей их жизни.

Однако исследование не подтвердило этой гипотезы. Мы изучили ряд аспектов – от поиска подработки до получения медицинской помощи – и убедились, что там, где общественные структуры действительно претерпели значительные изменения, люди, как правило, удивительно быстро адаптировались. Особенно заметно это было в социальной и экономической сферах. Оказалось, что необходимые навыки в общем и целом приобретались с удивительной скоростью. Это относится, например, к поиску работы и получению доходов в условиях рыночной экономики, с чем в 1991 году ни у кого в России не было опыта. В меньшей степени это распространялось на политическую деятельность, в том числе и потому, что внедрение демократии и атрибутов правового государства столкнулось с гораздо более значительными проблемами, чем переход на рыночную экономику. Но и здесь «гомо советикус» оказался – вопреки частым упрекам – полной противоположностью беспомощного гражданина, утратившего за десятилетия беспрестанной опеки способность постоять за себя.

При этом, как бы то ни было, современная Россия – детище СССР, и именно с этим связаны многие проявления советского прошлого, просочившегося в настоящее. До революции 1917 года Россия была сугубо аграрной страной. Многие ее территории сохраняли архаичный уклад жизни. В Российской империи были крупные города, процветала торговля, промышленность, развивались искусства, но лишь очень тонкий слой населения имел доступ к благам цивилизации и культуры. Советская индустриализация, развернувшаяся с 1926 года, бросила Россию в XX век и принесла эту современность даже в самые отдаленные уголки страны. Как современное индустриальное общество и в некотором смысле как постиндустриальное общество, Россия является творением Советского Союза, и это имеет ряд далеко идущих последствий.

Военная экономика

Одной из фундаментальных проблем, унаследованных новой Россией, был колоссальный дисбаланс в структуре экономики, с сильным акцентом на тяжелой промышленности при недоразвитости легкой промышленности и сферы услуг. Это было результатом идеологических и военно-стратегических соображений. Чтобы понять, как переплетаются идеология и цели обороны страны, нужно вернуться к дебатам по индустриализации 1920-х годов в тогдашнем, еще молодом Советском Союзе.

Отправной точкой для этих дебатов служило идеологическое противоречие между теорией и практикой. Советский Союз был детищем группы марксистов, сыгравших ключевую роль в революции 1917 года и в последующей кровавой Гражданской войне. В начале 1920-х годов большевики под руководством Ленина именем пролетариата объявили окончательную победу и создали однопартийное государство. Именно имя пролетариата, согласно духовному наследию Карла Маркса, придавало легитимность их власти. Однако российский пролетариат был в те времена очень малочислен, а страна практически не затронута индустриализацией. На практике большевики вынужденно опирались в основном на крестьян и солдат, разделивших лозунги революции. Именно их смогли умело мобилизовать большевики, что способствовало победе в Гражданской войне.

Увы, это не решило всех проблем большевиков, которые, как и большинство радикальных политических движений, были идеологическими буквоедами. А то, что они правили от имени пролетариата, которого на самом деле практически не было, противоречило марксизму. Марксизм претендовал на статус научно обоснованной политической философии. Его основная доктрина состояла в том, что социальные и экономические закономерности, связанные с эксплуатацией трудящихся, выливающиеся в последующую революцию, делают приход пролетариата к власти неизбежным. А если этого пролетариата, именем которого управляется страна, не существует? Как велик тогда риск потери власти? Именно это глубокое беспокойство господствовало среди большевиков в первые годы их режима. Вероятно, поэтому они решили, что нужно быстренько позаботиться о создании пролетариата и таким образом заполучить реального сторонника, одновременно обеспечив прочную основу власти. Но как создать пролетариат? По логике – создав промышленность.

Создание промышленности было желательным и по другим причинам. Приход к власти революционной партии в бывшей Российской империи вызвал большое беспокойство и враждебность в окружающем мире, в том числе потому, что большевики провозглашали целью разрушение капиталистического мирового порядка. Поэтому ряд крупных держав поторопились направить свои войска для свержения нового режима. Подразделения британской армии высадились на севере – в Архангельске, войска Франции – в Крыму, японцы и американцы – на Тихоокеанском побережье, a немцы заняли Украину. Военная интервенция закончилась ничем, но тем не менее оставила в большевиках крепкое убеждение, что враждебный внешний мир ждет лишь удобного момента, чтобы вставить палки в колеса молодому государству. Именно это убеждение побудило большевиков находиться в состоянии постоянной готовности и бдительности, а главное – строить государство, способное противостоять врагам. Таким образом, индустриализация стала абсолютной необходимостью, ведь угроза исходила от развитых промышленных стран, на порядок опережающих Россию по уровню экономики, а значит, являющихся военными сверхдержавами.

С другой стороны, встал вопрос, как достичь этой страстно желаемой индустриализации? Тут мнения разошлись, и в партии разразилась настоящая битва сторонников разных решений, завершившаяся лишь в 1928 году, когда Сталин изгнал своего последнего оппонента Троцкого, выслав его за пределы страны. Разногласия Сталина и Троцкого лишь частично касались выбора путей индустриализации страны. Сталин не имел четкой позиции по этому вопросу – он использовал эту тему, в основном чтобы стравливать соперников и противников, всякий раз меняя свою позицию. Завершение внутренней борьбы за власть победой Сталина ознаменовало и конец споров – с 1928 года существовало одно-единственное видение, которое и стало приводиться в исполнение. На этом заглохла дискуссия, которая спустя десятилетия вызывала оживленный интерес исследователей экономики развития. В 1950-х, 1960-х и 1970-х они оказались поставлены перед аналогичной задачей – как бывшим европейским колониям в Африке и Азии, ставшим независимыми, преобразовывать свои аграрные общества в индустриальные экономики, способные обеспечить достойный уровень жизни и модернизацию страны.

В идеологических дебатах 1920-х годов столкнулись главным образом две позиции. Бухарин, Рыков, Шанин и Сокольников предлагали изначально сосредоточиться на том, чем Россия уже располагала, и вкладывать средства в модернизацию сельского хозяйства и легкой промышленности. Это создало бы, по их мнению, те самые излишки, которые затем можно было бы использовать для создания тяжелой промышленности. Их оппонентом выступали Троцкий и так называемая левая оппозиция, не видевшие никакого толка в стратегии постепенного роста. По их мнению, только строительство тяжелой промышленности могло заложить основы для производства достаточной массы потребительских товаров и, таким образом, побудить крестьян производить продукцию для рынка, а не только для собственных нужд. Основная идея сторонников этой позиции выражалась в следующем: если хочешь, чтобы крестьяне поставляли больше зерновых, мяса, овощей, молочных продуктов и больше промышленного сырья, такого как лен, сахарная свекла и конопля, их нужно обеспечить гвоздями, керосиновыми лампами, одеждой, обувью, техникой и всем, что нужно человеку в нормальной жизни. А для этого действительно нужно сначала инвестировать в развитие тяжелой промышленности. Оставался открытым вопрос денег – откуда взять деньги на эти первоочередные задачи?

У крестьянства. Так просто прозвучал ответ Сталина. Вместо того чтобы мотивировать крестьянство добровольно сдавать излишки продукции на рынок, эти излишки предлагалось просто изъять. Именно в этом заключалась суть политики индустриализации, осуществлявшаяся с 1928 года. Эта политика сочетала гигантские расходы на промышленный сектор с неприкрытой насильственной эксплуатацией села для покрытия этих расходов. Была объявлена коллективизация сельского хозяйства, якобы добровольная, но на практике зачастую под дулом револьвера в прямом и переносном смысле. Крестьян вынуждали отказываться от своей земли, скота и других средств производства в пользу колхозов, а последних – вынуждали поставлять продукцию государству по бросовым ценам. Затем государство продавало эту сельскохозяйственную продукцию на мировом рынке по мировым ценам, использовало ее как дешевое сырье для промышленности и кормило ею рабочих и городское население. Тех, кто сопротивлялся, ссылали или расстреливали.

Это была катастрофическая и бесчеловечная политика – объявление войны более, чем 80 процентам населения, в угоду власти, испытывавшей страх перед потенциальными угрозами от внутренних и внешних врагов. Последствия этой политики оказались еще более катастрофическими из-за все ускоряющегося темпа ее реализации. Спешка объясняется угрозой, исходившей от возрождения гитлеровской Германии, тягой Сталина к радикальным решениям и волюнтаризмом, демонстрирующим силу и славу режима. Именно так зарождалась и формировалась советская экономика.

«Советская экономика зародилась как военная экономика, – пишет экономист Марк Харрисон, – и сохраняла эти черты до самого конца»^[13]. Ее основной целью являлось создание промышленной базы, что позволило бы стране производить оружие, необходимое для самообороны. Все прочие соображения подчинялись основной цели. Сначала была предполагаемая угроза, исходящая от капиталистических стран в 1920-х годах, потом куда более конкретная опасность в лице нацистской Германии и, наконец, гонка вооружений с США во времена холодной войны. Военный характер советской экономики не ограничивался тем, что приоритет отдавался производству оружия – вся экономика имела ярко выраженный военизированный характер. Мобилизация на трудовой фронт, кампанейщина и призывы «В бой за пятилетку в четыре года!» – стандартные политические инструменты этой экономики, которые оставались практически неизменными при отсутствии рыночных стимулов.

Это позволило Советскому Союзу выстоять и даже победить технологически превосходящую Германию, первым вывести человека на орбиту, разработать атомное оружие и стать одной из двух сверхдержав XX века. Но это же привело к структурному дисбалансу в экономике – приоритетным направлением в стране стало производство металла, станков и оружия в ущерб всему остальному. Эти приоритеты касались не только промышленности, но и быстро растущего сектора услуг, который всецело подчинялся нуждам этой системы промышленного производства. В результате сектор услуг не стал тем мотором инноваций, которые в других странах способствовали созданию постиндустриального общества.

Методы и способы мобилизации сыграли ключевую роль в этой «военной экономике». Советский Союз был плановой экономикой со всеми формальными ярлыками: специальным учреждением Госплан СССР, производственно-экономической жизнью по пятилеткам. Но плановой экономика Советского Союза была лишь в общих чертах. Конечно, каждые пять лет Госплан разрабатывал детальный план народного хозяйства, в котором ставились задачи для всей страны: что должно быть произведено, в каких количествах и какие на это выделяются средства. На бумаге план был четко сбалансирован и требовал лишь дальнейшей детальной доработки для конкретных городов и предприятий. Но в действительности экономика не управлялась этим четко выверенным планом. Так, если в ходе пятилетки стратегические приоритеты менялись, план оставался без изменений – корректировать его было бы слишком сложно. Вместо этого его просто «подкручивали» на ходу, для чего перебрасывали с места на место фонды, сырье и рабочую силу. Таким образом, в короткие сроки достигались другие, зачастую даже более амбициозные цели, чем те, которые предусматривались планом. Именно в этом состоял секрет очевидных успехов Советского Союза – например, стремительного создания ядерного оружия в ходе послевоенной гонки вооружений в соревновании с США.

Минус такого переброса ресурсов из одного места в другое заключался в том, что там, где эти ресурсы были изъяты, выполнение плана оказывалось под угрозой. В таких случаях достижение заявленных целей требовало импровизации и использования мобилизационных способов воздействия, чтобы человек отдал свои последние силы. Как правило, короткий период в конце месяца «гнали план», работая на пределе человеческих и технических возможностей. Это явление называлось «штурмовщиной».

Приоритетное перераспределение ресурсов и импровизация ради достижения краткосрочных стратегических задач были необходимы для правильного функционирования неповоротливой плановой экономики. Но эти методы кризисного управления серьезно повлияли на отношение к труду и сформировали определенные установки, которые живы в России и по сей день. Россияне – чемпионы по сдвиганию гор в сжатые сроки. Когда нужно, все средства хороши и работа не прекращается, пока результат не достигнут, даже если приходится работать впроголодь. Но систематическое и регулярное эффективное выполнение четко структурированных задач, как правило, удается им гораздо хуже. И это не может не иметь серьезных и долговечных последствий для функционирования общественной жизни, экономики и в целом управления.

Когда-то в середине зимы, в феврале, я увидел в новостях по российскому телевидению сюжет, показавшийся мне типичным. В Томске, глубоко в Сибири, в целом районе отключилось отопление. На экране телевизора я видел иней, покрывающий стены квартиры, сосульки в ванной комнате, дрожащие от холода жители кутаются в шубы, грея руки над импровизированными обогревателями… Чрезвычайное положение. Как это могло случиться? Репортер призывает к ответу директора теплосети. Оказывается, никто не ожидал морозов в феврале в Сибири: «Знали бы, что зима ударит, мы бы, естественно, подготовились».

Сталинская индустриализация заложила основу для военной экономики. Но система промышленного производства и управления, целиком ориентированная на военные нужды, оказалась несостоятельной в решении важных задач в целом ряде других областей.

Что касается сельского хозяйства, то коллективизация привела к фактическому уничтожению села, что оставило глубокие раны, ощущаемые в России вплоть до сегодняшнего дня. Экспроприация, террор, непродуманный и поспешный переход к крупномасштабному производству сельхозпродукции привели к краху сельскохозяйственного производства и голоду, который в 1932–1933 годах, по оценкам историков, унес жизни от шести до одиннадцати миллионов человек^[14]. Сельское хозяйство так никогда и не пришло в себя от нанесенного коллективизацией удара. Несмотря на то что с 1960-х годов в сельское хозяйство начали вливать огромные средства, Советский Союз так и не смог обеспечить себя зерном и зависел от крупномасштабного импорта. В других областях сельского хозяйства оно оставалось также неспособным удовлетворить внутренние потребности: в Советском Союзе наблюдалась хроническая нехватка почти всех видов продуктов питания. Власть была не в состоянии действенно решить эту проблему, хотя и направляла большие суммы в аграрный сектор, опасаясь народного недовольства.

Коллективизация не просто уничтожила производственный потенциал сельского хозяйства, она подорвала в корне жизнь села, разрушив ее безвозвратно. Насилие и террор, которыми сопровождалась коллективизация, принудительный труд в колхозах и систематическая нещадная эксплуатация села, лежавшие в основе модели индустриализации Советского Союза, подорвали моральный дух села, выбив у крестьянина почву из-под ног.

Миллионы крестьян, оставивших свои села в разгар этой катастрофы, перенесли свои травмы в города. Урбанизация России была, по сути, насильственной урбанизацией. Переселение сельских жителей в города происходило не по доброй воле, и это ощущается до сих пор. Город – это место жизни и работы, но оживают люди, лишь когда выезжают на природу или дачу. Там человек отдыхает душой и телом – собирает грибы и ягоды, парится в бане, пьет парное молоко и может на мгновение ощутить себя хоть чуточку ближе к некоему потерянному раю, о котором напоминает лишь пара покосившихся деревянных домов на фоне вездесущих железобетонных конструкций, оставшихся от заброшенных колхозных ферм.

Страна всеобщего благосостояния

Советский Союз строил не только военную экономику, но и предпринимал серьезные усилия для построения государства всеобщего благосостояния. По сути, всеобщее благосостояние было неотъемлемой частью коммунистической идеологии, но серьезная работа в этом направлении началась лишь после смерти Сталина. Если Сталин, проводя в жизнь свою политику, полагался на принуждение и побуждение, то его преемники предпочитали покупать лояльность населения: в обмен на «молчаливое согласие» власть предлагала рост благосостояния и практически бесплатную систему социального обеспечения, которая гарантировала относительный прожиточный минимум.

После смерти Сталина в 1953 году Советский Союз был во многих отношениях нищенской страной, с хронической нехваткой всего, с периодически голодающим или недоедающим населением, с катастрофической младенческой смертностью. Сельские жители были практически лишены какой бы то ни было гарантии реального дохода и минимального прожиточного уровня. В городах люди часто жили в перенаселенных деревянных бараках. Лишь небольшая часть населения имела право на крошечную пенсию, и большинство людей преклонного возраста полностью зависели от заботы и поддержки детей, родственников и близких.

Тридцать пять лет спустя, накануне краха советской системы, Советский Союз стал страной, изжившей голод и построившей систему здравоохранения, обслуживающую все слои населения, без исключения. Кроме того, в стране была создана универсальная система пенсионного обеспечения для женщин старше пятидесяти пяти лет и для мужчин старше шестидесяти. Право на труд было закреплено в Конституции, что гарантировало возможность зарабатывать средства на существование. Деревянные бараки заменились жилыми многоквартирными домами, с канализацией, газом, электричеством и другими современными удобствами.

Мало кому удалось по примеру Советского Союза совершить прыжок из отсталой страны в относительно развитое государство за столь короткий промежуток времени. Это особенно впечатляет, если посмотреть на страны, которые в начале XX века находились на аналогичном уровне экономического развития. Лишь Япония, Южная Корея и Тайвань совершили скачок в благосостоянии подобного масштаба^[15].

При всем этом Советский Союз не вспоминается как страна изобилия. И в памяти людей остались главным образом хронический дефицит потребительских товаров, очереди, нехватка денег и скудность социальных благ. Однажды я поручил своим московским студентам подготовить к семинару содержание партийной программы Хрущева 1961 года, найти литературу по теме и ответить на вопрос, насколько обещания Хрущева были выполнены. Для сравнения брались 1980-е годы: в своей партийной программе Хрущев обещал, что коммунизм наступит через двадцать лет, а при коммунизме, как известно, «каждому по потребности». Эти идеи были переведены в ряд достаточно точно сформулированных целей, что позволило студентам оценить, в какой степени они были фактически реализованы. И что оказалось? К нашему общему удивлению, оказалось, что большинство из этих целей действительно были достигнуты!

И все же никто не считал, что Советскому Союзу удалось перейти от фазы «реального социализма», как официально называлась советская система, к коммунизму. Более того, 1980-е годы стали последним десятилетием советской системы, на смену которой пришел капитализм, от которого теперь и ждали заветного процветания. Парадокс? Ключевое слово – «потребность». Основной просчет, лежавший в основе советской системы, состоял в постулате о существовании объективных и измеримых человеческих потребностей, которые можно целенаправленно удовлетворить.

Проблема в том, что человеческие потребности – слишком растяжимое понятие. На смену уже реализованным потребностям приходят новые потребности и желания, и каждая ступенька на лестнице материального благосостояния подводит к следующей ступеньке, особенно если мы думаем, что другие живут лучше нас. Именно это и стало причиной гибели Советского Союза. Невзирая на все достижения советской системы, люди были глубоко убеждены, что трава по другую сторону железного занавеса зеленее.

Советская система социального обеспечения, возможно, и уступала своим западным соперникам, но это не значит, что ее следует рассматривать как неудачный эксперимент. Напротив! Здесь мы затрагиваем важнейшую область советского наследия, а именно – человеческий капитал.

Одна из явных заслуг Советского Союза состоит в том, что он превратил страну в основном неграмотных крестьян в современное общество с всеобщим образованием и хорошо подготовленными профессионалами. Все это коренным образом изменило перспективы страны и ее граждан. Не вызывает сомнения, что, несмотря на серьезные трудности перехода к рыночной экономике и правовому государству, Россия, благодаря своему человеческому капиталу, остается страной с высоким потенциалом.

Очень важным элементом советской модернизации в части развития человеческого капитала стало и раскрытие всестороннего потенциала женщин. Большевики придавали огромное значение равным правам и эмансипации. Вскоре после революции были узаконены развод и аборты; был отменен брак, чтобы «освободить женщин от мучительного ига патриархата». Уже в 1920-х годах участие женщин в производительном труде активно поощрялось как составная часть советской идеологии. Это было радикальное изменение для патриархальной России, по крайней мере для городского населения. Женщины в крестьянских хозяйствах всегда трудились наравне с мужчинами. Но Советский Союз дал возможность миллионам женщин научиться грамоте, получить образование, реализовать свои таланты, и плодами их эмансипации могли пользоваться не только они сами, но и общество в целом. Эмансипация женщин стала, без сомнений, тем наследием, которое приносит России плоды по сей день.

Грамотность, образование и культура высоко ценятся в России. Для бесчисленных советских граждан это был путь для улучшения работы, жизни, судьбы детей и в конечном счете путь к более современному обществу. Образование дало ущемленному в правах сельскому населению возможность увидеть иной, чем ненавистные колхозы, мир. Оно дало рабочим возможность уйти от тяжкого физического труда на заводах, а жителю провинции – возможность испытать удачу в Москве, Ленинграде или другом крупном городе. Это привело к формированию идеала образованного человека, который знает классическую литературу и ходит в театр. И такое представление о «человеке культурном» живо до сих пор. Действительно, несмотря на повсеместное распространение в России мобильных телефонов, и сегодня в дальних поездках в московском метрополитене многие люди разного возраста все еще сидят, уткнувшись в книгу.

Таким образом, знания и человеческий капитал стали важным наследием советской модернизации. В то же время это наследие отражает и нарушение баланса в развитии науки и образования, проявившееся в ходе этой модернизации. Акцент на промышленности, и особенно на тяжелой промышленности, проявился в приверженности точным наукам, которыми Советский Союз выделялся на фоне остального мира. Российские школы по-прежнему отличаются высоким уровнем преподавания математики, а население отличается технической подкованностью. Но в отношении общественных и гуманитарных наук СССР далеко отставал от мирового уровня. Примат марксистских идей в философии, истории, социологии, а также в экономических науках привел к их методологической отсталости и, как следствие, к невозможности адекватно интерпретировать социальную и экономическую реальность.

Уже в конце 1970-х годов уехавший в США экономист Арон Каценелинбойген точно определил больное место в советской экономической науке. Использование математических методов в экономике при Сталине было запрещено, потому что это могло привести к непредсказуемым результатам, противоречащим учению Маркса – основной модели анализа экономических проблем. Таким образом, несколько поколений экономистов не получили необходимых математических знаний. Кроме того, практически никто из них не владел иностранными языками – приходилось всецело полагаться на переводы экономической литературы, отобранной властью. Однако это не помешало реформистам в числе советских экономистов выступить за радикальную трансформацию экономической системы, допустив использование рыночных механизмов, несмотря на то что их представление о рыночной экономике было весьма скудным. «Это отсутствие профессиональной подготовки может стать угрозой, если <…> эти сторонники рынка захватят власть в кризисной ситуации. С их примитивным пониманием функционирования рынка они могут легко погрузить страну в экономическую анархию»^[16], – предрекал Каценелинбойген еще до того, как абсолютная гладь брежневского периода испытала на себе легчайшую рябь грядущих перемен.

Когда Михаил Горбачев во второй половине 1980-x годов действительно начал пересмотр экономический системы, именно этот недостаток базовых знаний в области экономики, а точнее, неспособность распознать недостаточность своих знаний, привел к катастрофическим результатам. В середине 1990-х годов экономисты Майкл Эллман и Владимир Конторович провели ряд подробных бесед с непосредственными участниками событий тех лет, и из их рассказов вырисовывается жуткая картина^[17]. Так, ничтоже сумняшеся, на вооружение принимались ничем не оправданные рекомендации, а если они не давали желаемого результата, на их место приходил следующий ряд альтернатив, равным образом основанных на ущербных знаниях. Экономика страны разрушалась все дальше, пока не лопнула в 1991 году как мыльный пузырь.

Отсутствие специальных знаний и неспособность восполнить этот пробел оказались ахиллесовой пятой советской системы. Будучи не в состоянии правильно видеть и оценивать реальность, Горбачев и его окружение искали инструменты для борьбы с кризисом практически вслепую, на ощупь. Лишь в начале 1990-х годов, при Егоре Гайдаре, в то время исполнявшем обязанности председателя правительства, в правительственный аппарат пришли знающие экономисты, но для Советского Союза было уже слишком поздно.

Имперское прошлое

Советское наследие для России не только состоит из политической, экономической и социальной частей, но еще и носит имперский характер. Это наследие Россия разделяет с четырнадцатью другими бывшими советскими республиками, входившими в состав СССР, – Литвой, Латвией, Эстонией, Беларусью, Украиной, Азербайджаном, Грузией, Арменией, Туркменистаном, Казахстаном, Кыргызстаном, Таджикистаном, Узбекистаном и Молдавией. Но позиция России по отношению к этому совместному прошлому фундаментально отличается от позиции других четырнадцати республик бывшей советской империи.

В то время как распад страны принес независимость и возможность самоопределения для бывших советских республик, для России он означал потерю влияния, власти и статуса. И это различие принципиально, независимо от того, как люди относились к советской власти и ее краху. Для граждан четырнадцати республик независимость таила в себе надежду и обещание успеха, а для россиян распад Советского Союза был моментом «урезания», который в лучшем случае смягчался радостью и облегчением от поражения советской власти.

Это ощущение «урезанности» можно представить себе в самой конкретной форме. Моя жена Даша все свое детство два месяца летних каникул проводила в Хаапсалу, на Балтийском побережье Эстонии, вместе с бабушкой или с отцом и матерью во время их отпуска. Это место было ей очень дорого, она там росла, дружила с эстонской подругой. Но в один прекрасный день оказалось, что попасть туда можно лишь с большими трудностями – для этого требовалась виза, и эстонские власти позаботились о том, чтобы затруднить ее получение для бывших оккупантов. Пути Эстонии и России разошлись, и Лина, эстонская подруга, став подругой по переписке, в конце концов исчезла из Дашиной жизни. Такая история могла быть рассказана многими людьми того времени с небольшими вариациями, разными именами и местами, как пример разрыва связей между людьми после распада СССР.

Что примечательно, мне практически ни разу не встретилось в россиянах серьезного понимания того, что побудило другие народы Страны Советов выбрать свой самостоятельный путь. В этом смысле страна действительно страдает колониальной слепотой. «Разве не у всех республик были равные возможности в советском обществе?! А разве русский язык не был языком, на котором просто говорили все! Языком всеми любимого Пушкина, именем которого назывались улицы в городах и весях! Ведь для развития этих республик было сделано так много!» Это не было непониманием из-за плохого отношения к представителям «других народов». Но когда украинцы, грузины, литовцы, эстонцы, казахи, стремясь к самоопределению, оказывались настроены против русских как этнической группы, поднималось возмущение: «Ведь и русские точно так же страдали при советской власти!» Население России решительно отвергало любую ответственность за притеснение других народов советским государством, несмотря на то что этнические русские всегда занимали в нем доминирующее положение.

Нужно сказать и о настоящих националистах, которых и в 1990-х годах в России было уже достаточно. Они восприняли распад Советского Союза как откровенное унижение, событие, которое в идеале следовало бы повернуть вспять. Самые оголтелые из них не ограничивались словами, а с оружием в руках вмешивались в малые и крупные конфликты, вспыхивавшие на территории бывшего Советского Союза вокруг раздела доселе общего достояния: в Приднестровье, где украиноязычные и русскоязычные отделились от Молдовы; в Абхазии и Южной Осетии, отделившихся от Грузии; в Таджикистане в гражданской войне начала 1990-х и совсем недавно на востоке Украины.

Поэтому знаменитое высказывание Путина в 2005 году о распаде Советского Союза как о «крупнейшей геополитической катастрофе XX века» не встретило в России сильных возражений – в той или иной степени так думали многие. Разделяющая черта возникла в 2014 году, когда Россия присоединила Крым.

С восторгом принятое одними, ненавистное другими, присоединение Крыма раскололо российское общество изнутри. Был ли Крым исторически российской территорией? Большинство людей ответили бы на этот вопрос положительно – мало что в Крыму является украинским, кроме, конечно, его фактической принадлежности к территории Украинского государства. Но давало ли это России право на его присоединение? Этот вопрос категорически разделил страну и вызвал такой накал эмоций, что посеял раздор среди друзей, в семьях, из-за чего порой родители прекращали общение со своими детьми, а дети – с родителями.

Таким образом, спустя почти двадцать пять лет имперская наследственность вернулась бумерангом. Разделительная черта проходила отчасти между поколениями, причем пожилые, как правило, чаще, чем молодые, одобряли присоединение Крыма, но в первую очередь отношение к этому вопросу определялось отношением к Путину и власти. Неприязнь к Путину часто шла рука об руку с осуждением присоединения Крыма, так же как и положительное отношение к Путину выражалось в поддержке присоединения полуострова. Можно сказать, что для целого поколения россиян этот вопрос стал катализатором роста политического сознания, проявившегося впервые в ходе протестов против фальсификации результатов парламентских выборов декабря 2011 года. Кроме того, после присоединения Крыма и реакции на это событие Украины многим в России, по крайней мере в определенной части общества, стало более понятно стремление к независимости бывших советских республик. Среди российских либералов особенно Украина смогла рассчитывать на определенную симпатию, во всяком случае до тех пор, пока эта страна еще придерживается демократических свобод, уже давно утраченных Россией.

Между тем Россия, как бывший центр Советской империи, не избежала парадокса «постколониальной миграции», которая привлекла в РФ больше узбеков, украинцев, армян, азербайджанцев, молдаван, таджиков и киргизов, чем за все годы существования СССР. Первоначально, в девяностых годах, в России в основном обосновывались армяне, грузины и азербайджанцы, занятые в торговле. Азербайджанцы и грузины преобладали в торговле овощами, фруктами и цветами, армяне больше занимались строительными материалами и промышленными товарами. Иногда такая специализация определялась регионом происхождения определенных товаров, как, например, фрукты и овощи, которые привозились в основном азербайджанцами и грузинами. Но прежде всего это было вопросом неформальных связей родственников или земляков, скрепленных взаимной лояльностью и социальным контролем внутри группы, что давало преимущества в нерегулируемом постсоветском капитализме: своих не обманывали и чужаков не впускали.

По мере роста экономических интересов такие связи быстро начинали приобретать мафиозные черты. Прибыльные сектора оказывались под мощным контролем. В 1990-х годах в Москве была не только русская мафия, но и азербайджанская, армянская, курдская и грузинская. Все эти группировки делили город на сферы влияния и время от времени – когда сталкивались их интересы – безжалостно воевали друг с другом.

Позже, по мере оживления российской экономики, наметившегося с 1999 года, из соседних стран – бывших советских республик – в Россию стала стекаться рабочая сила. В большинстве этих стран распад Советского Союза привел к еще более ужасающему экономическому положению, чем в самой России. Этих трудовых мигрантов стали называть заимствованным немецким словом «гастарбайтер». Они происходили преимущественно из Средней Азии, в частности из Узбекистана, Таджикистана и Киргизии, но также и из Украины, Молдовы и в меньшей степени из Беларуси. Работали они обычно в строительстве, в транспортном секторе, на инфраструктурных проектах, в коммунальных службах, короче говоря, во всех местах, где предполагался неквалифицированный, низкооплачиваемый и тяжелый физический труд. Это был труд, не прельщавший россиян, особенно в крупных городах. Гастарбайтерами были в основном мужчины, оставившие семьи в своей стране и отправляющие домой заработанные в России деньги. В Москве, Санкт-Петербурге и других крупных городах целые сектора экономики полностью зависели от этой дешевой рабочей силы, а деньги, которые отправлялись домой, помогали удерживать на плаву шаткую экономику соседних стран.

«Постколониальная миграция» существенно изменила лицо России. Когда я впервые приехал в Москву в 1991 году, это был один из самых «белых» городов, в которых я бывал. Если не считать немногих армян, татар, якутов или африканских студентов, состав московского населения почти ничем не напоминал центр многонациональной страны и бывшей многонациональной империи. В СССР действовала сложная система прописки, которая увязывала право на проживание с работой и целым рядом условий. Например, ранее судимым не разрешалось селиться не только в Москве, но и в радиусе 100 километров от нее. Эта так называемая «паспортная система» была введена в 1930-х годах при Сталине. Тогда механизмы, ограничивающие прописку граждан, действовали в отношении «классовых врагов» и других «ненадежных элементов». С этим историческим контекстом я был хорошо знаком, потому что сам исследовал этот вопрос^[18]. Однако когда в девяностых я оказывался на переполненном эскалаторе метро, наблюдая вокруг себя только славянские лица, я вновь и вновь задавался вопросом, не применялись ли в более поздний советский период также и этнические критерии для определения того, кому можно и кому нельзя прописаться в Москве. С тех пор более чем за двадцать лет постсоветской миграции картина резко изменилась, хотя Москва по-прежнему остается поразительно «белой» по сравнению с Лондоном, Парижем и Амстердамом.

Нужно отметить, что миграция после распада Советского Союза привела в Россию не только людей других национальностей. Самый значительный приток мигрантов в постимперскую Россию 1990-х годов был связан с «возвращением» этнических русских из других республик бывшего Советского Союза. Как истинная имперская элита, русские обосновывались во всех уголках многонациональной страны, являясь зачастую носителями современного образа жизни, способствуя росту промышленности и урбанизации в доселе нетронутых цивилизацией регионах. Часто этнические русские играли ключевую роль во властных структурах. Согласно принципу федеративной структуры Советского Союза, руководители регионального уровня государственного и партийного аппарата должны были принадлежать к «титульной нации» советской республики. Например, первым партийным секретарем Узбекистана должен быть узбек, председателем Совета министров Азербайджана – азербайджанец, партийным секретарем автономной области Каракалпакия – каракалпак. Но вторым секретарем партии в этих регионах был, как правило, русский, так же как и заместитель министра и первый заместитель секретаря партии… Это делалось с определенным прицелом – регионы должны были сохранять прочную связь с Москвой.

После распада Советского Союза более 25 миллионов этнических русских внезапно оказались за пределами России, в новых независимых государствах, где зачастую сталкивались с ростом национализма, обернувшегося против российского господства. Русский язык вытеснялся из обихода узбекским, казахским, грузинским, армянским, таджикским или литовским, а русские на руководящих должностях в администрации и бизнесе вытеснялись представителями «титульных наций». Впоследствии, за несколько лет независимости, произошел массовый исход русского населения из новых государств, особенно из республик Средней Азии и Кавказа. В общей сложности в Российскую Федерацию в течение 1990-х годов переехали около трех с половиной миллионов этнических русских^[19]. Некоторым из них удалось сохранить свою «русскость» в самом чистом виде – они никогда не испытывали особого интереса к местной культуре, обычаям и традициям. Но были и те, которые принесли в себе частицы республик, в которых прожили десятилетия или даже всю жизнь. Они были гражданами канувшей в лету империи и страдали латентной ностальгией по местам, людям, вкусам и запахам их прошлой жизни, став представителями цивилизации, которая медленно, но неумолимо растворялась в тумане прошлого.

Обреченные города

Россия формировалась как современное общество в специфических условиях советского периода, и это глубоко повлияло на географию и развитие ее городов. За исключением городов-миллионников с их крупными историческими центрами, таких как Москва, Санкт-Петербург, Екатеринбург и Владивосток, типичный российский город представляет собой некое скопление бетонных многоэтажек 1960–1970-х годов с парой деревянных или кирпичных домов и, возможно, старой церковью. В этих городах от порой многовекового человеческого присутствия, как правило, ничего не осталось, разве что предания о том, что там можно было увидеть в прошлом.

Традиционно Россия строилась в основном из древесины, имевшейся в изобилии на обширных лесных просторах. Заготавливать и перерабатывать этот строительный материал можно было в течение всей долгой зимы, даже в сильные морозы. Однако по долговечности древесина уступает камню и кирпичу, особенно если за ней должным образом не ухаживать. Именно уход и обслуживание представляли собой одно из пресловутых слабых звеньев советской системы. Когда старинные деревянные городские центры приходили в упадок, их просто сносили бульдозером и заменяли рядами современных, совершенно одинаковых бетонных пяти-, девяти- и двенадцатиэтажных домов. Такие дома вырастали повсюду – от Брест-Литовска до Владивостока. Основная масса жителей, впрочем, была им рада, ведь в старых деревянных домах не было ни водопровода, ни ванной, ни туалета, а отапливались они дровами.

Многоэтажки, пришедшие на смену деревянным постройкам, – это не только видное глазом наследие советской эпохи. Они воплощают инфраструктурное наследие советской коммунальной системы. Дома подключены к теплосети через систему трубопроводов, соединяющую целые районы города с одной центральной котельной. Теоретически это надежная система, но советская экономика особо не считалась с соображениями затратности и не особенно принимала в расчет такие соображения, как изоляция труб и потеря тепла. После того как в девяностых годах энергопредприятия перешли к рыночному ценообразованию, стоимость отопления резко выросла. Дело осложнялось и тем, что многие теплоэлектростанции и котельные принадлежали заводам и предприятиям, потерявшим жизнеспособность в новых экономических условиях.

Инфраструктура страны четко отражала приоритеты и установки советского экономического строя. Промышленные объекты возводились там, где требовали интересы плановой экономики, что далеко не всегда означало, что в рыночных условиях эти объекты обеспечивали бы рентабельность производства. Цены в Советском Союзе устанавливались в административном порядке и поэтому могли вовсе не отражать реальных затрат. Транспортные расходы, например, практически не играли роли в ценообразовании, что делало возможным и приемлемым добывать уголь в труднодоступных районах Заполярья или производить клей, предназначенный для всего Советского Союза, на одном-единственном заводе в Армении.

Главное, что эти товары производились, ведь в экономическом отношении Советский Союз развивался как максимально автаркическая страна, вышедшая из мировой экономики и взаимодействующая с ней, лишь когда не оставалось иного выхода. По стратегическим соображениям, предпочтение всегда отдавалось производству собственными силами, как бы сложно или дорого это ни было. Это позволяло избежать зависимости от других, позволяло экономить дефицитную валюту для импорта того, что советская экономика была не в состоянии произвести. Например, важные технологии, которыми СССР не располагал, сырье, которое здесь не добывалось, растительные культуры, не желавшие расти в местном климате.

Вокруг заводов в удаленных и труднодоступных местах возводились целые города, всецело зависящие от этих заводов, потому что, кроме как на них, работы не было. И важно, что вся социальная инфраструктура такого города – от яслей до больниц – принадлежала этим заводам. Во многом это была прагматичная конструкция – государственные заводы финансировались непосредственно из Москвы и в эти деньги сразу включалось и покрытие социальных нужд. Предприятия, в свою очередь, развивали свою социальную сферу, увеличивая тем самым привлекательность работы на своем производстве.

Начавшаяся в 1990-х годах дезинтеграция советской экономики приводила порой к тому, что целые города оказывались в полной зависимости от единственного завода, потерявшего в новых условиях жизнеспособность. Такие города, если для них невозможно было найти альтернативную экономическую базу, были обречены на исчезновение. Только процесс «умирания» обычно затягивался, так как жители не могли переехать: их единственным капиталом была квартира, которую в таком городе некому продать.

Семья

Быстрая урбанизация России и глубокие социально-экономические сдвиги, связанные с модернизацией страны в советские годы, не могли не повлиять на демографическое поведение в сфере образования семьи, заключения брака и рождаемости^[20]. Но это требовало времени. Базовые структурные элементы общества – такие, как состав и структура семьи, брачные модели – как правило, не подвержены быстрым изменениям. Это объясняется тем, что они относятся к области культурных моделей, норм и ценностей, а их адаптация к изменяющимся социальным, экономическим или демографическим условиям протекает медленно. Поэтому контуры типичной советской семьи начали принимать отчетливые очертания только во второй половине XX века: небольшие, часто неполные семьи, как правило, включающие три поколения.

К такому результату привело сочетание ряда факторов. Традиционная русская крестьянская семья всегда была многодетной – браки заключались в молодом возрасте, в них рождалось много детей, а заключившие брак дети, как правило, оставались частью родительской семьи. Такая модель семейного строительства существовала и по-прежнему существует во многих частях мира. В России эта модель была тесно связана с системой землепользования, в которой размер земельного участка, обрабатываемого семьей, назначался сельской общиной в зависимости от количества «ртов» в семье. Коллективизация сельского хозяйства разрушила основу этой традиционной крестьянской семьи, и, когда началась урбанизация 1930-х годов, семейная модель начала приобретать черты, типичные для общества, охваченного оттоком сельского населения в города. Это в первую очередь увеличение брачного возраста: женщины в городе выбирают работу или учебу и откладывают создание семьи.

Советский Союз в этом отношении не стал исключением, даже наоборот. Уже в 1920-х годах по идеологическим соображениям активно стимулировалась трудовая занятость женщин. С индустриализацией 1930-х годов к этому идеологическому компоненту добавилось еще и утилитарное соображение. Безумные темпы индустриализации в течение нескольких лет привели к нехватке рабочей силы, что оставалось постоянной проблемой советской экономики. Все рабочие руки были востребованы, включая, конечно же, женские. Рост женской занятости весьма закономерно привел к отложенному формированию семьи и увеличению среднего возраста вступления в брак. Этому способствовали и стесненные жилищные условия в начальный период индустриализации, когда большинство людей селили во временных и переполненных бараках без какой-либо возможности для уединения. Результатом стало заметное снижение рождаемости^[21].

Но с течением времени появляется обратная тенденция. С конца 1950-х годов средний возраст вступления в брак начинает снижаться, и это продолжается в течение всего советского периода. Если в конце 1950-х годов женщины выходили замуж в среднем в возрасте двадцати пяти лет, а мужчины в возрасте двадцати семи лет, то к концу советского периода возраст заключения брака снизился до двадцати лет для женщин и двадцати четырех для мужчин. Однако с учетом постоянного роста городского населения в те послевоенные годы следовало бы ожидать противоположного результата. Как это можно объяснить?

Роль играли два фактора. Первый – это более высокий уровень смертности среди мужчин, чем среди женщин. Эта тенденция проявилась в ходе Первой мировой и Гражданской войн, сохранилась во время политических репрессий 1930-х годов и приобрела беспрецедентные масштабы во время Великой Отечественной войны. Даже после войны высокая мужская смертность оставалась постоянной демографической характеристикой Советского Союза. Это явление, экстраординарное в мирное время, в основном обусловлено колоссальным потреблением алкоголя в СССР, львиная доля которого приходилась на мужчин. Именно поэтому мужчины гораздо чаще погибали в дорожно-транспортных происшествиях, несчастных случаях на работе и от заболеваний, непосредственно связанных с пьянством.

В результате возникла хроническая «нехватка мужчин». В 1959 году, спустя пятнадцать лет после кровопролитной войны, число женщин в Советском Союзе все еще превышало число мужчин почти на 21 миллион. И хотя эта разница в последующие годы стала сокращаться, в 1989 году демографический дисбаланс по-прежнему существовал: в стране насчитывалось 135 миллионов мужчин на 151 миллион женщин. Упрощенно говоря, это проявлялось в хронической нехватке мужчин на брачном рынке, и в результате этой неумолимой закономерности чисел часть женщин оставались одинокими. Чтобы создать семью, женщинам приходилось торопиться, стараться выскочить замуж пораньше, пока еще есть какой-то выбор и пока алкоголь не завершил своей разрушительной работы в рядах кандидатов в мужья. Даже сегодня в России молодые женщины (и, конечно, их матери) начинают нервничать, перешагнув за рубеж двадцати пяти лет, не найдя подходящего партнера.

То, что браки в позднем СССР заключались в таком раннем возрасте, не означало, что молодожены в этом же возрасте приобретали самостоятельность. В стране царил колоссальный дефицит жилья, потому что в условиях экономики, постоянно ориентированной на военные нужды, строительство жилья финансировалось по остаточному принципу. Поэтому молодые пары обычно жили с родителями, как правило, с родителями мужа.

И это подводит нас ко второму фактору, объясняющему постоянное снижение брачного возраста. Если в квартире проживало более одной семейной ячейки, состоящей из мужа, жены и детей, шансы на получение жилья для молодой супружеской пары возрастали. Если в среднем количество квадратных метров на человека было ниже установленного стандарта, человек получал право на «улучшение жилищных условий». Но даже при этом на практике все оставалось непросто, и лишь после многих лет совместного проживания в родительском доме у «молодой семьи» появлялись виды на отделение.

При этом проживание с родителями давало определенные преимущества. Работа была правом и долгом каждого советского гражданина – работали все, как мужчины, так и женщины. Детскими дошкольными учреждениями государство обеспечивало, но и здесь действовали законы «военной экономики», в силу которых такие социальные «завоевания» финансировались по остаточному принципу. Родители предпочитали доверять присмотр за своими детьми бабушкам и дедушкам, что было, конечно, гораздо легче организовать, если вы составляли одну семью и вели общее хозяйство.

В конце 1950-х годов Советский Союз ввел универсальную пенсионную систему – мужчины выходили на пенсию в шестьдесят, а женщины в пятьдесят пять лет. Благодаря этому у старшего поколения, главным образом у бабушек, появлялось время, и их систематически привлекали к воспитанию внуков. Но и здесь оказывала свое влияние мужская смертность, потому что бабушки 1960-х, 1970-х и 1980-х в Советском Союзе часто были вдовами, потерявшими мужей во время войны, или одинокими женщинами, не нашедшими себе партнера после развода. И это в свою очередь способствовало распространению семей из трех поколений, тем более что проживание с одинокой пожилой матерью, тещей или свекровью, как правило, более приемлемо, чем совместное проживание двух полных семей разных поколений, где всегда остро стоит вопрос авторитета.

Для пожилых людей совместная жизнь с детьми становилась привлекательной, когда старшие начинали нуждаться в уходе. Несмотря на то что в Советском Союзе существовали дома для престарелых, в обществе было принято заботиться о своих родителях без участия государства. Это имело сразу два преимущества. С одной стороны, необходимость помощи родителям делала совместное проживание с ними более удобным, а в долгосрочной перспективе это открывало возможность либо получить отдельную от родителей квартиру, либо в итоге «унаследовать» родительскую квартиру.

Таким образом, в этом послевоенном городском обществе возникла форма семьи, во многом напоминающая традиционную русскую крестьянскую семью с тремя или даже четырьмя поколениями под одной крышей. Разумеется, это была очень урезанная версия. Хотя браки заключались в молодом возрасте, значительное число разводов и высокая смертность среди мужчин приводили к тому, что женщины могли остаться вдовами в раннем возрасте. Кроме того, в семьях рождалось гораздо меньше детей, чем раньше. В конце XIX века женщины в среднем имели семь детей на семью, но в XX веке в России произошла очень быстрая демографическая трансформация, вероятно, в том числе и по причине урбанизации, прошедшей ускоренными темпами. К 1960-м годам семья с двумя детьми была нормой, но многие семьи в России не шли и не идут дальше одного ребенка. Вот типичная советская семья: бабушка с единственным сыном или дочерью, ее невестка или зять и единственный внук. И хотя некоторые переменные в этом уравнении несколько изменились, в принципе, эта структурная закономерность все еще продолжает сохраняться и в современной России.

Недоверие

Доверие в российском обществе – дефицитный товар, и трудно не узреть в этом прямого наследия Советского Союза. Источник недоверия также очевиден – недоверие исходит сверху. Большевики с первого дня испытывали недоверие к своему народу, потому что полагали, что большинство населения априори, по причине классовой принадлежности, враждебно отнесется к рабочему государству. Это недоверие распространялось как на представителей предшествующего режима – дворянство, жандармов и капиталистов, так и, например, на крестьян и ремесленников, которых рассматривали как «потенциальных капиталистов». Доверие заслуживали только рабочие, но, как мы говорили раньше, они были довольно малочисленны.

Это базовое недоверие власть предержащих к собственному населению усугубилось Гражданской войной, бушевавшей три года, в ходе которой всевозможные группы общества пытались противиться новому режиму. Большевики смогли сломить сопротивление, но недоверие к реальным и предполагаемым врагам оставалось отличительной чертой их мировоззрения. В особенности это относится к Сталину, который, по всем приметам, не питал никаких иллюзий относительно лояльности своего народа. Уже во время Гражданской войны под Царицыном, чтобы подавить сопротивление в зародыше, он распорядился расстреливать каждого десятого жителя сел, в которые заходила Красная армия. Следующей конфронтацией стала принудительная коллективизация сельского хозяйства в 1930-х годах. Благодаря обширным отчетам из секретной службы (ОГПУ) Сталин хорошо знал, как сильно крестьянство ненавидит колхозы. Устроенный в селах террор, с помощью которого преодолевалось сопротивление крестьян, лишь еще больше настроил население против режима^[22]. Похоже, мало хорошего ожидал Сталин и от рабочих, и от городских жителей. Индустриализация и модернизация страны, которых он добивался, требовали огромных жертв от населения, которое систематически и нещадно эксплуатировалось «во имя высшей цели». Популярности на этом не заработаешь, и Сталин прекрасно это понимал.

Хотя вместе со Сталиным исчезло и его параноидальное безграничное недоверие к реальным и предполагаемым врагам, власть предержащие и в последующие годы по-прежнему не особенно доверяли собственному народу. Возможно, такое недоверие – неотделимая черта диктатуры как формы политической системы, которая навязывает свою волю людям, не принимает в расчет их мнения и поэтому не может быть уверена в их поддержке. Во всяком случае, отношения между государством и обществом в Советском Союзе были пропитаны глубоким взаимным недоверием, пережившим Советский Союз, в значительной степени сохранившимся в России и по сей день. Те, кто находится у власти, не доверяют народу, и народ испытывает глубоко укоренившееся недоверие к намерениям тех, кто находится у власти.

В свою очередь, это проявляется в том, как взаимодействуют государство и граждане. Это взаимодействие основано почти без исключения на том, что я назвал бы «механизмом 100-процентного контроля»: всегда предполагается, что человек действует недобросовестно. Отличным примером этому является паспортный контроль в московском аэропорту. В то время как в Нидерландах королевская жандармерия в аэропорту проверяет путешественников с голландским паспортом выборочно, по компьютеру, российские граждане в московском аэропорту проверяются поголовно, независимо от длины вырастающих очередей и порой громких возгласов недовольства. По сути, это происходит во всех контактах российских граждан с официальными инстанциями, идет ли речь о получении водительских прав, детского пособия или установления счетчика воды. От просителей требуют всевозможных доказательств, ничто не принимается на веру, и, пока вы не докажете обратного, все будут считать, что ваша цель смошенничать.

Это структурное недоверие пропитало все общество. В российских супермаркетах вы должны оставлять сумку в камере хранения – без сумки вы гарантированно не сможете ничего украсть. В бассейне нужно предъявить справку от врача, что вы здоровы, прежде чем нырнуть в воду. Чтобы получить вид на жительство, вы должны доказать, что не страдаете проказой, СПИДом или туберкулезом. Всякий раз продлевая свой паспорт, вы должны предъявлять свидетельство о рождении, как будто ранее паспорт мог быть выдан без этого свидетельства. А уж если вы хотите зайти в какое-либо здание или учреждение в любой точке России, без заветного пропуска вам не обойтись. Если вы там работаете, у вас будет постоянный пропуск, а если вы кого-то хотите посетить, вы должны оформить временный по просьбе принимающей стороны. Но если вы ничем не можете подтвердить повод для вашего визита, вы можете ссылаться на все что угодно, но вход для вас останется закрытым. Без пропуска вы никто.

Однако и стопроцентный контроль не дает стопроцентной гарантии. Он лишь ведет к росту бюрократии, съедает массу времени и денег, вынуждает граждан уклоняться от контроля и фальсифицировать его результаты. Все знают, что справку о состоянии здоровья для бассейна можно заказать всего за пару сотен рублей через интернет, пропуск можно подправить фотошопом. Стоя в очереди, чтобы провериться на проказу для оформления российского вида на жительство, я поговорил с отцом пяти детей. Он выглядел довольно бледным и оказалось, что он в отчаянии договорился с врачом и только что сдал шесть пробирок крови, одну за себя и пять за каждого из его детей. Всем это прекрасно известно, и все в этом участвуют. Но психологический барьер, не позволяющий перейти от институционализированного недоверия к доверию, слишком велик, и это также наследие Советского Союза, по-прежнему оказывающее значительное влияние на российское общество.

Раны непреодоленного прошлого

В поисках наследия советского прошлого неизбежно наталкиваешься на одну большую травму, не зажившую рану – сталинский террор и миллионы в основном совершенно случайных жертв этого террора. Насилие применялось большевиками без всяких колебаний с первых дней их правления как против реальных, так и против мнимых врагов. Революция 1917 года и последовавшая за ней Гражданская война стали ареной массового насилия против населения, впрочем, не только со стороны большевиков. Но размах насилия при Сталине вышел на принципиально иной уровень.

Принудительная коллективизация, развернувшаяся в 1929 году, ознаменовала собой начало сталинского террора. Власти депортировали, ссылали, сажали за решетку или расстреливали так называемых кулаков – зажиточных крестьян, эксплуатировавших, по мнению большевиков, бедных крестьян, бедняков. Все, кто выступал против коллективизации сельского хозяйства, квалифицировались как кулаки или подкулачники. Их постигла та же участь. По меньшей мере 2 миллиона крестьян стали жертвами этого так называемого раскулачивания села^[23]. Три года коллективизации привели к массовому голоду в Украине, Казахстане и других частях страны. Этот голод унес от 6 до 11 миллионов жизней. Во второй половине 1930-х годов террор усилился, расширил свой ареал применения. В период 1936–1938 годов всю страну охватил так называемый Большой террор. Репрессии осуществлялись как серия последовательных, жестко срежиссированных Сталиным кампаний, в ходе которых было арестовано более 1,5 миллиона человек. Около семисот тысяч из них расстреляны, по меньшей мере столько же человек были отправлены в лагеря, где репрессированные часто умирали от физического истощения и недоедания^[24].

Как показали архивные исследования после распада Советского Союза, террор был направлен на превентивную ликвидацию мнимой «пятой колонны», врагов, которые в случае войны могли представлять угрозу сталинскому режиму. Таким образом, террор не был слепым, как считалось долгое время. Но на практике все зачастую сводилось к «охоте на ведьм», так как мнимые враги режима выбирались не столько на основе того, что эти люди делали, говорили или думали, сколько на основе их принадлежности к социальной группе или национальности, заведомо считавшимся подозрительными. Разумеется, открытая критика советского режима увеличивала шансы быть арестованным, но и без этого можно было попасть в беду. «Неправильное» или «подозрительное» происхождение, анонимный донос или общение с уже арестованным могли стать достаточной причиной, чтобы решить чью-то судьбу. Большой террор затронул главным образом совершенно невинных граждан, зачастую убежденных коммунистов, которые даже в подвалах НКВД или перед расстрельным отрядом продолжали верить в непогрешимость партии.

Война против нацистской Германии, самое страшное кровопролитное испытание, которому подвергся Советский Союз, не остановила власть в ее насилии против собственного народа. Любой, кто находился на оккупированных территориях или был в плену, априори рассматривался как подозреваемый в сотрудничестве с оккупантами. Целые народы, как, например, крымские татары и чеченцы, после войны депортировались в Среднюю Азию без еды, без вещей. Многие из них погибли в дороге. Военнопленных, выживших в нацистских концентрационных лагерях, по возвращении сразу отправляли в лагеря ГУЛАГа.

На исходе сталинского режима репрессии против мнимых врагов возобновились, особенно после создания в 1948 году государства Израиль. Это событие в глазах Сталина бросило тень подозрения сразу на всех евреев Советского Союза: не устремлены ли их чаяния в направлении Израиля в ущерб СССР! На территориях, присоединенных к Советскому Союзу после окончания войны, таких как страны Балтики и Западная Украина, в последние годы сталинского режима тоже проводились масштабные чистки среди населения, направленные на то, чтобы сломить подлинное или мнимое сопротивление новым правителям. Лишь со смертью Сталина в 1953 году закончился государственный террор против собственного народа, стоивший жизни многим миллионам.

Как жить с этим тяжелым прошлым? На первый взгляд кажется почти немыслимым, чтобы такая историческая травма не превалировала в памяти. Наше представление о том, как целой нации следует обращаться с травматическим прошлым, во многом сформировал опыт послевоенной Федеративной Республики Германии, которая постаралась справиться со своим национал-социалистическим прошлым и массовым уничтожением евреев. То, как немецкое общество с поразительной открытостью проработало свое очень непростое прошлое, – важнейший известный нам пример. Это настолько повлияло на меру наших ожиданий, что мы рассматриваем этот опыт как единственно верный. Мы уверены, что такая работа не только вопрос справедливости к жертвам режима, но и необходимость, потому что лишь открытая и сознательная работа с прошлым открывает путь к его преодолению и тем самым – к исцелению. С распространением методов психотерапии мы уже даже не ставим это убеждение под сомнение и считаем, что травмы и страдания нельзя замалчивать и вытеснять. Их надо проработать, не опасаясь смотреть им в глаза. В противном случае они заблокируют поступательное движение или станут миной замедленного действия, которая рано или поздно взорвется у нас в руках.

Как гласит communis opinio, общепринятое мнение, – то, что верно на личном уровне, распространяется и на общество. Однако немецкая модель, подразумевающая открытое обсуждение, направленное на осмысление травмы, в историческом плане скорее исключение, чем правило. Так, мы не видим, например, истинной проработки в Нидерландах собственного колониального прошлого. И это далеко не единственный пример, их бесчисленное множество – от Гражданской войны в Испании 1936–1939 годов до корейских «женщин для утешения», сексуальных рабынь в борделях японской императорской армии. Стандартный режим поведения человечества, принимаемый за норму, похоже, подразумевает скорее молчание о травмах и о самом страдании в расчете на то, что время вылечит раны. И замалчивание, похоже, не всегда порождает паралич развития и взрывоопасность в обществе, как бы горько и несправедливо это ни было по отношению к жертвам.

Россия уже прошла два этапа проработки трудного прошлого. После полного замалчивания террора, лагерей ГУЛАГа, всех сломленных жизней в долгие годы сталинского режима начался первый этап осмысления. В 1956 году Никита Хрущев выступил на ХХ съезде Коммунистической партии Советского Союза с секретным докладом. Для широкой аудитории речь Хрущева оставалась тайной. В присутствии партийных деятелей Хрущев начал атаку на сталинский культ личности и вытекающие из него перегибы и репрессии. Его речь имела взрывной эффект и еще несколько последующих недель и месяцев зачитывалась на партийных собраниях по всей стране. Тысячи людей услышали слова Хрущева, хотя полный текст был опубликован лишь тридцать три года спустя, в годы перестройки.

Формальное, публичное признание преступлений Сталина в 1956 году было ограничено довольно краткой резолюцией Центрального комитета партии, в которой, и это было очень важно, впервые открыто упоминались массовые репрессии. Особенно эту тему не педалировали, но, вероятно, советские граждане в те годы в этом и не нуждались, прекрасно зная, о чем идет речь. Почти каждой семье было кого оплакивать, и, возможно, просто признать сам факт было уже достаточным. Пять лет спустя на ХХІІ съезде Коммунистической партии в 1961 году Хрущев возобновил свою атаку на Сталина. Теперь уже все публично освещалось в прессе. В том же году тело диктатора вынесли из Мавзолея – с места почетного захоронения рядом с Лениным – и перезахоронили у Кремлевской стены.

В этот раз дело не ограничилось осуждением преступлений Сталина. После выступления Хрущева в лагеря были направлены специальные комиссии для пересмотра приговоров, и в течение нескольких лет практически все еще живые политзаключенные были освобождены. Началась также официальная реабилитация жертв режима, сначала с колебаниями, а затем уже неуклонно растущими темпами. Увы, но для многих эта реабилитация стала посмертной, и процесс охватил лишь скромную часть из миллионов жертв. Тем не менее реабилитация послужила неопровержимым подтверждением того, что осуждали совершенно невинных людей, что их судили, сажали в тюрьму, расстреливали несправедливо^[25]. Психологический эффект такого подтверждения трудно переоценить. Однако откровения Хрущева вызвали также и напряженность^[26]. Некоторые реабилитированные начали задавать неловкие вопросы об ответственности и виновных, в то время как многие соратники по партии гневно возмущались нападками Хрущева на сталинское наследие. Вскоре после того как Хрущеву пришлось оставить свой пост в 1964 году и Брежнев взял на себя бразды правления, десталинизация закончилась, и реабилитация жертв практически прекратилась.

Вторая и, безусловно, важнейшая фаза проработки травматического прошлого началась во второй половине 1980-х годов как неотъемлемая часть политики гласности, провозглашенной новым лидером партии, реформатором Михаилом Горбачевым. На этот раз дело не ограничилось разговорами в кругу своих и намеками. Уже вскоре после первых осторожных шагов ринулась лавина разоблачений, прежде всего в прессе. Теперь почти обо всем можно было писать открыто, и это происходило в те годы с великой самоотдачей.

Изначально основное внимание было направлено на террор против лидеров партии и интеллектуальной и художественной элиты страны, но в течение нескольких лет была воссоздана общая картина, вскрывшая беспрецедентный массовый террор, обрушившийся на все слои населения и распространившийся во все уголки страны. Публикации на эту тему просто проглатывались. Было учреждено общество «Мемориал»^[27], общественная организация, направлявшая свои усилия на документирование событий этого периода и свидетельств жертв сталинизма. Впоследствии это общество стало важнейшей российской правозащитной организацией. Благодаря Мемориалу возобновился и ускорился процесс реабилитации жертв. Отправной точкой теперь стал не пересмотр отдельных приговоров, а полная реабилитация всех жертв сталинского режима.

Однако после развала Советского Союза, как бы это ни было парадоксально, канула в небытие – быстро отойдя на второй план – и работа с травмой прошлого. Я прекрасно помню, как в 1991 году меня удивляло, что никто не хотел говорить о прошлом. Люди избегали этой темы, но не столько из-за ее особой болезненности, сколько потому, что настоящее и будущее для них были много важнее, хотя, разумеется, прямо это не говорилось. И это, вероятно, основная причина, по которой этот важный суд совести, начатый в конце 1980-х, постепенно угас в 1990-х. В те годы мне часто приходилось слышать слова «Мы это уже знаем», особенно от молодежи. Послание было ясным: сейчас на карту поставлены более важные вопросы; сейчас, наконец, появилась историческая возможность построить «нормальную» жизнь и стать частью остального мира. К тому же, конечно, это настоящее доставляло достаточно проблем. Экономический коллапс и связанная с ним неуверенность в завтрашнем дне практически оттеснили все остальное на задний план.

Кроме того, сработал психологический механизм, который, как мне кажется, часто играет роль в таких ситуациях. Люди хотят просто жить, больше не хотят быть жертвами и хотят снова взять собственную судьбу в свои руки. Это верно в первую очередь, конечно, для непосредственно причастных к тем событиям, хотя таких людей к девяностым годам осталось уже не так много. Но и для следующих поколений статус жертвы вряд ли можно назвать приятным. Никто не хочет считать смерть отца, матери или дедушки случайной и напрасной, все предпочитают видеть их в роли героев или, по крайней мере, в роли человека, которому пришлось принести жертву ради более высокой цели.

Последнее отчасти объясняет, на первый взгляд, невообразимую реабилитацию Сталина в глазах многих россиян в наши дни. Для них жертвы были якобы «неизбежны», необходимы для скорейшей модернизации страны, для защиты от беспощадных нападений фашистского агрессора и необходимости сделать Советский Союз великой державой, с которой должен считаться враждебный Запад. Это все легко опровергаемая неправда, но она обладает большой привлекательностью для травмированного общества, желающего подняться и двинуться дальше.

Что не облегчает ситуацию, так это то, что с годами становится все более неясным, кого нужно привлекать к ответственности за преступления, совершенные в прошлом. С исчезновением советского государства, от имени которого и совершались преследования, становится менее очевидным, от кого требовать компенсации, сожаления или извинений. Хотя Российская Федерация уже вскоре после распада страны объявила себя наследником Советского Союза, это все же другая страна, что, возможно, лучше всего иллюстрируется тем, что сам Сталин был грузином, а не русским. В то же время предельно ясно, что нынешняя российская спецслужба, ФСБ, является прямым продолжателем КГБ как в плане сотрудников – если они еще не ушли на пенсию, – так и методов. Она даже сохранила свое «лицо» в виде массивного здания на Лубянке, где размещается ее главное управление. В частности поэтому, в отличие от большинства других бывших советских республик, таких как Украина, Грузия и страны Балтики, для России проработать травматическое прошлое Советского Союза означает посмотреть в глаза своему прошлому.

И это нужно понимать абсолютно буквально в обществе, где половина населения происходит от тех, кто убивал родителей, бабушек и дедушек другой половины. «Красная душа», документальный фильм нидерландского режиссера Джессики Гортер, наглядно показывает это на примере обсуждения сталинского террора в школе Северодвинска, в Карелии, городе, построенном узниками ГУЛАГа^[28]. Мы видим школьников, большинство подростков держатся несколько скованно, и разговор не ладится, пока слово не берет Даня, паренек крупной комплекции, четко формулирующий свои мысли. Его дед участвовал в строительстве этого города в 1930-х годах, но на добровольных началах, так что, да, у него в этом процессе несколько иная позиция. «Вы имеете в виду, Даня, – говорит учительница, которая, по-видимому, обсуждала этот вопрос с ним раньше, – что ваш дедушка был охранником в этом лагере?» «Да, действительно, именно так, он был там охранником».

Это был случай, с которым я за все годы, проведенные мной в России, как ни странно, до тех пор не сталкивался, хотя я, должно быть, бесчисленное множество раз находился в обществе людей, где присутствовали потомки как одного, так и другого лагеря. Это отличная иллюстрация к ящику Пандоры, который мог бы открыться, если бы прошлое действительно стало предметом общественной дискуссии. Возложение вины за миллионы жертв режима на Сталина, его злых помощников, КГБ, партию или советское государство уже достаточно болезненно само по себе. Но оказаться глаза в глаза с соседями, с коллегами, друзьями и, возможно, даже членами семьи – это конфронтация, которая настолько выбивает почву из-под ног, что такой ситуации предпочитают избегать.

В России есть особенно дорогое моему сердцу место – это Лешина дача, где мы из года в год отмечали его день рождения, готовили на костре плов, пельмени и шашлык и, все больше хмелея, вели бесконечные ночные беседы о дружбе, ностальгии, тоске, любви и бессилии. Он бывал там еще ребенком, когда эта дача принадлежала его родителям, но теперь, обзаведясь семьей, он переехал туда насовсем. Хотя дача все еще стоит в окружении леса и зелени, ее постепенно поглощают пригороды непрерывно разрастающейся Москвы. Построенная в 1950-х годах как часть небольшого поселка из деревянных домов для работников близлежащего военного полигона, дача оказалась в семье, поскольку Алешин дед работал в организации, которой этот полигон подчинялся. Лишь в начале 1990-х годов стало ясно, какие события разворачивались в далеком прошлом на этом Бутовском полигоне. С августа 1937 года по октябрь 1938 года в годы Большого террора НКВД, предшественник КГБ, без суда и следствия уничтожил здесь в общей сложности 20 761 человека, многих выстрелом в затылок^[29]. Как образно выразился о таких местах известный нидерландский художник Армандо – «виновный пейзаж». Но что делать, если это не только место страшной трагедии, но и место счастливых воспоминаний юности?

Поэтому вполне возможно, что проработка прошлого не состоится или состоится намного позже, когда притупится боль, оставив при этом осознание и ощущение несправедливости. Это не значит, что все забыто. Я начал эту главу с рассказа о том, как я записывал семейные истории для подготавливаемой мной выставки. В этих повествованиях меня поражало, насколько хорошо мои собеседники знали свою семейную историю, в отличие, например, от меня самого. Постепенно я начал осознавать, что именно здесь звучал голос совести, именно в этих рассказах, в воспоминаниях о родных давался отчет, подсчитывались и оплакивались мертвые, лелеялась память и сберегалась память нации. Григорий Богословский, Андрей Пономарев, Сергей Бердичевский и Фаина Вестерман, хворая тень где-то в комнатушке моей свекрови Ольги, – они и их тщательно хранимые, иногда крошечные черно-белые фотографии олицетворяют глубоко живущую в сознании память, которая не обязательно должна быть высказана, чтобы отдать ей должное. Молчание не тождественно замалчиванию.

В то же время приход Путина к власти воздвигал все новые и новые преграды на пути к открытой проработке прошлого. Путин и многие из его верных соратников на ключевых должностях в правительстве и государственном аппарате – выходцы из КГБ и силовых структур. Это не означает, что они по определению опасаются, что вина будет возложена на них самих. Однако в силу своего менталитета они выше всего ценят стабильность власти, склонны к замалчиванию, к прямому сокрытию и отрицанию правды. Вряд ли у них возникнет соблазн отдать почести жертвам своих предшественников. Хотя в 2017 году, спустя восемьдесят лет после разгула Большого террора, на оживленной кольцевой дороге в центре Москвы и был открыт памятник жертвам репрессий, но во время церемонии открытия Путин предпочел не упоминать имя Сталина. Дело в том, что это бы не вписалось в героическую роль, отведенную Сталину в победе над нацистской Германией, – исторический козырь, которым нынешний режим пользуется для культивирования патриотизма среди населения.

Трагическое прошлое стало реальной ставкой в нынешней политической игре, поэтому любые призывы к активному переосмыслению прошлого наталкиваются на противодействие государства. Это противодействие является результатом политики, использующей прошлое исключительно выборочно, для сохранения собственной власти как в настоящем, так и в будущем. Недавней кульминацией этой политики стал запрет правозащитного фонда «Мемориал», основанного в конце 1980-х годов для сохранения памяти о жертвах сталинизма.

Большой вопрос, конечно, что это молчание означает для общества. Наиболее заметной стала политизация прошлого, что еще более усложнило обсуждение и называние вещей своими именами. Попытки поднять вопрос, возобновить открытое обсуждение наталкиваются на сопротивление властей, связавших свое право на существование с позитивной переоценкой советского периода. И наоборот, те, кто не симпатизируют нынешним властям, легко хватаются за трагическое прошлое как за палку для битья. Это лишь еще более отдаляет возможность открытой и непредвзятой дискуссии, которая должна предшествовать подлинному процессу переосмысления.

Кроме того, возникает мысль, что молчание способствует недоверию как базовому чувству, пронизывающему все российское общество. Это недоверие проявляется не только в отношении государства как прямого наследника режима, виновного в массовых преступлениях против человечности, но и в отношении сограждан, которые могли быть жертвами, но с равным успехом могли быть сообщниками, информантами или палачами. Никто не знает, с кем имеет дело, и именно поэтому все исходят из худшего.

Возможно, самое серьезное наследие трагического прошлого заключается в широко распространенном отрицании коллективной ответственности и в связи с этим в признании значимости отдельной личности и ее выбора. Именно этот выбор является решающим фактором как в пользу добра, так и в пользу зла, a трагическое прошлое является постоянным напоминанием об этом. Это означает, что нынешние поколения не испытывают ответственности за ошибки предыдущих – ошибки сделаны другими людьми, а общество в целом не испытывает чувства ответственности ни за настоящее, ни за прошлое. Это также связано с тем, что Россия за исключением всего нескольких десятилетий оставалась в той или иной степени авторитарным государством. Россиянин не чувствует своей ответственности за «государство Россия», на которое он не имеет никакого влияния, и не хочет, чтобы его призывали к ответственности за действия этого государства. В конечном счете – это главный результат отсутствия демократии, когда на граждан не возложена доля ответственности за судьбы нации, и сами граждане этой сопричастной ответственности не испытывают.

Пожив в России, я, как это ни странно, начал ценить это неприятие коллективной ответственности. Впервые я осознал это, находясь на берегах Угры, примерно в 250 километрах к юго-западу от Москвы. Здесь в декабре 1941 года была остановлена немецкая армия, а затем еще в течение двух лет велись изнурительные окопные сражения. Сейчас это природный заповедник – большинство сел в регионе в ходе войны сравняли с землей и после этого уже не отстраивали. Летом 1992 года я участвовал с друзьями из Московского государственного историко-архивного института (МГИАИ) в экспедиции – мы разыскивали там, в огромных лесах и вдоль высоких берегов рек, останки павших и пропавших без вести. Долго искать не приходилось. Тела солдат часто лежали там, где упали, с простреленным черепом в проржавевшем шлеме, кости вперемешку с проросшими корнями молодых берез и рябин. Другие тела лежали в массовых захоронениях, по сути – в воронках от снарядов, присыпанные землей, без каких-либо опознавательных знаков. Почти всегда это были тела советских солдат, масса тел, и только изредка встречались тела немцев.

При всем том в России я никогда не ощущал ни малейшего намека на ненависть к немцам, что подспудно сохранялось в Нидерландах долгие годы. Это удивляло меня, пока я не осознал, что россияне лучше, чем мы, нидерландцы, поняли, что их противники главным образом выполняли приказы, равно как и они сами. В этом вопросе гражданам стран с авторитарным режимом легче понять друг друга. Они знают, что отдельный человек не несет ответственности за коллектив, потому что сам человек, как правило, лишен всякого влияния на действия этого коллектива. Это не означает, что единственный возможный путь человека – следовать коллективу. Но отказ, неприсоединение, иной выбор – задача чрезвычайной сложности, цена которой может быть несоразмерна результату.

Двадцать восемь лет спустя – 4 мая 2020 года, в день, когда в Нидерландах поминают погибших, – нидерландский писатель Арнон Грюнберг, выступая в пустых из-за локдауна стенах Новой Церкви в Амстердаме, процитировал выжившего в Освенциме Примо Леви – итальянского поэта и прозаика, родившегося и выросшего в еврейской семье: «Я не в состоянии ни понять, ни стерпеть, что людей судят не по тому, что они собой представляют, а по тому, к какой категории они принадлежат»^[30]. Грюнберг цитирует эти слова, подчеркивая неприемлемость дискриминации, но их также можно интерпретировать в более широком смысле: как критику склонности человека предъявлять счет отдельному лицу – в положительном или отрицательном смысле – за действия группы, к которой он принадлежит.

Советское государство как раз и основалось на таком принципе коллективного включения или исключения: кто не с нами, тот против нас. Дворянство, капиталисты и духовенство рассматривались как враждебный класс и поэтому исключались из участия в жизни общества. В то время как рабочие и крестьяне были по определению «хорошими», им приписывали несуществующие качества. Возможно, все это выработало у россиян иммунитет к идеализации обездоленных и притесненных, к чему мы, на Западе, так склонны. Ведь в итоге решающее значение имеет только отдельная личность. В России я понял, какой смысл вкладывается в слова «хороший человек». Это старомодная характеристика, вышедшая из употребления в Нидерландах, в России по-прежнему служит для выделения человека среди других. Речь идет об индивидуальных чертах человека, независимо от занимаемого положения в системе или от группы, к которой он принадлежит. Не ваше происхождение, но ваши человеческие качества определяют ваш образ в глазах других и отношение к вам.

Спустя тридцать лет после своей кончины Советский Союз продолжает существовать во множестве неистребимых ипостасей. Для одних эта страна остается потерянным раем, для других – символом всего плохого, что можно сказать о России, эталоном отсталости и того, чем не должна быть страна. И это свойственно не только тем, кто испытал Советский Союз на собственном опыте. Более того, положительная переоценка Советского Союза в ходе последних лет – это в значительной степени дело рук нового поколения. Ничтоже сумняшеся, не смущаясь своего полного невежества, они считают, что им все известно об устройстве СССР и его истинном величии. Приходится признать, что другие, столь же молодые представители этого поколения, пламенно оспаривающие первых, так же не обременены знаниями.

Откуда берутся эти представления? Из рассказов родителей, бабушек и дедушек? Возможно, младшие поколения на основе этих рассказов создали в своем воображении картину Советского Союза, соответствующую их представлениям о том, как должна выглядеть Россия сегодня?

Тень советского прошлого удивительно долговечна, равно как и руины железобетонных конструкций, по которым археологи будущего еще долго смогут прослеживать территориальное распространение советской цивилизации.

3 Рынок

Андрей Демьянов возглавляет литейный цех на московском Заводе имени Лихачева, промышленном гиганте, занимающем целый район, с автобусным сообщением по всей территории, бассейном и собственным дворцом культуры. Насколько может охватить глаз, простираются ряды корпусов с цехами. В литейном цехе изготавливаются рессоры, мотоблоки и другие технические узлы. Раскаленный метал льется в формы из песка и земли, колоссальные плавильные тигли с грохотом перемещаются по заводскому цеху. На одной из ржавых установок кто-то написал крупными корявыми буквами слово «ад». Это завод ЗИЛ в начале двухтысячных, в дни своего заката.

Когда-то здесь работало более семидесяти тысяч человек и с производственной линии сходили миллионы грузовиков. Спустя двадцать лет после распада Советского Союза предприятие выпускает лишь несколько тысяч грузовиков в год руками едва ли не семи тысяч человек. В основном это трудовые мигранты из бывших советских республик, согласившиеся на тяжелую и грязную работу за жилье и вид на жительство.

Андрей Демьянов – крепыш с грустными голубыми глазами, под спокойной поверхностью которых тлеет вулкан. Он не многословен – ему достаточно пары фраз, чтобы проанализировать причины краха завода: «Раньше мы производили грузовики для всей страны и всего соцблока. Мы даже не делали запасных частей: если грузовик ломался, его просто заменяли на новый. А теперь кому наши грузовики нужны…»

Эта история, как в капле воды, отражает угасание России как промышленной державы. Крупномасштабное производство умирает из-за потери рынков сбыта, будучи изначально построено на порочных экономических основаниях.

Шоковая терапия

Россия стала рыночной экономикой, потому что ничего другого ей не оставалось. Стагнация плановой экономики началась уже в конце 1970-х годов, и в итоге экономика рухнула под собственным весом. Перестройка Горбачева была попыткой вернуть судно в нужное русло. Открытость, децентрализация и введение рыночных механизмов были призваны придать системе новый импульс. Но как только были ослаблены «бразды правления», страна избавилась от жесткого контроля Москвы – и советская система лопнула, как мыльный пузырь. Что, конечно, совсем не входило в планы Горбачева. Он намеревался реформировать систему, а не упразднять ее, поэтому стал тормозить, вилять, принимать противоречивые меры и проводить выбранную им политику непоследовательно. В результате состояние экономики только ухудшалось. Чтобы смягчить недовольство населения, государство выделяло все больше средств на сдерживание цен. И это при сокращающихся доходах, которые таяли из-за падения цен на нефть и вследствие непродуманных мер. Таких, например, как введение сухого закона, в то время как акцизы были одним из столпов государственного бюджета. К лету 1991 года, к моменту моего прибытия на белорусский вокзал, дефицит бюджета вырос до трети ВВП и Советский Союз фактически обанкротился^[31].

Кстати, внешне это не особенно проявлялось. Жизнь в стране, конечно, производила впечатление скудности, но никто не голодал, полки в магазинах не пустовали. Хотя некоторые странности бросились мне в глаза. Например, в булочной рядом с хлебом на веревочке висела специальная ложка: с ее помощью можно было проверить свежесть хлеба, придавив его ложкой, чтобы убедиться, что он не черствый. Ассортимент магазинов не отличался разнообразием. Были и более существенные признаки упадка: многие продукты продавались по талонам, по крайней мере если вы хотели купить их по государственной цене. Продукты можно было купить и в небольших киосках или на рынках, но гораздо дороже. Через некоторое время меня поразило и то, что мои новые друзья практически не тратили денег – для них все было слишком дорого.

Когда пять месяцев спустя я снова приехал в Россию, события в ней развивались еще стремительнее. Советский Союз уже прекратил свое существование. Магазины опустели, а население готовилось к длинной, суровой зиме.

Борис Ельцин, президент новой России, возлагал надежды на рынок как на последнее спасительное средство и собрал команду из радикальных реформаторов под руководством тридцатипятилетнего экономиста Егора Гайдара. Их задача состояла в том, чтобы оживить российскую экономику с помощью мер, которые в те времена обычно описывались как «шоковая терапия». Примером для подражания стала программа, проводимая с 1989 года в Польше с помощью западных экономистов.

Рецепт шоковой терапии состоял из ряда радикальных реформ, призванных в кратчайшие сроки превратить государственную плановую экономику в капиталистическую рыночную. После начальной фазы «свободного падения» ожидалась стабилизация и возникновение нового баланса. Выбор России в пользу капитализма основывался не на убеждениях, а на том, что все другие подходы потерпели неудачу. Реанимация экономики, испытавшей системный крах, была сложнейшей задачей, для которой в то время никто в мире не имел готового решения. Но решение требовалось.

Чего ожидал человек от рынка? Спасения, разумеется. Ведь благодаря гласности люди смогли понять, что капитализм оказался гораздо более жизнеспособной системой, чем его изображала советская пропаганда. На Западе жили не только свободно, но, как оказалось, довольно беззаботно, а степень благосостояния там была неизмеримо выше того, что предлагала советская система. Больше всего на свете новая Россия надеялась стать «нормальной страной», с демократией, рыночной экономикой и всеми благами современной цивилизации, какие с этим ассоциировались.

Но я не забыл и страх тех холодных декабрьских дней накануне 1992 года: 2 января должна была начаться «либерализация цен» – главный способ борьбы с товарным дефицитом. До сих пор цены всегда устанавливались государством. Теперь началось «освобождение цен», которые были отпущены в свободное плавание – в действие должны вступить рыночные механизмы, то есть законы спроса и предложения. То, что это приведет к росту цен, понимали все. Собственно, так и предполагалось, чтобы снова заполнить полки магазинов. Вопрос состоял в том, как высоко в итоге поднимутся цены. И достаточно ли товаров, чтобы удовлетворить спрос? Никто не брался делать точных прогнозов. В отчаянной попытке оживить рыночные силы правительство 29 января 1992 года легализовало свободу рынка в буквальном смысле слова «свобода»: с этого момента всем разрешалось продавать все, что они хотели, в любом месте без каких-либо лицензий.

И это сработало. Оживились поставки, но цены в один момент подскочили в несколько раз. Торговля сконцентрировалась в киосках и ларьках, которые сыграли ключевую роль в снабжении Москвы в 1990-х годах. Такая торговая форма, вероятно, не была результатом какого-то плана, а выросла стихийно. Первое время торговали на опрокинутых ящиках, с раскладных столиков и с задних сидений автомобилей. Затем, вероятно, нашелся «предприимчивый» продавец, который понял, что хорошо иметь крышу над головой, свет и тепло, а электричество для своей палатки можно качать с фонарей и соседних домов.

Ларьки и палатки работали днем и ночью, а продавец одновременно исполнял функции охранника и ночного сторожа. Киоски имели небольшое окошко, открытое днем, а ночью или когда было холодно, обычно закрытое. Товары размещались за стеклом вокруг окошка. Ассортимент всегда был непредсказуемым. В стандартный репертуар входили консервы, выпивка, сладости и сигареты. В одних ларьках продавались овощи, другие больше ориентировались на непродовольственные товары и продавали батарейки, туалетную бумагу, ручки, мыло, косметику, колготки, презервативы и все прочее, что могло понадобиться человеку в любое время суток и что сложно было найти в тех немногих магазинах, которые тогда имелись в Москве.

Если вы хотели что-то купить, нужно было постучать в окошко. Ночью иногда можно было услышать тяжелые вздохи продавца, поднимающегося со своей раскладушки, на которую он лег вздремнуть. Потом показывалась его рука, открывающая окошко. Лицо продавца оставалось невидимым. Вероятно, такое устройство ларька диктовалось в том числе и соображениями безопасности. Кроме того, анонимность обеспечивала некоторое спокойствие продавцам, которые день и ночь сидели в такой торговой точке и за сутки успевали увидеть тысячи лиц. Люди шли потоком – в первую очередь за выпивкой и сигаретами. Да и вообще, до магазина далеко, к тому же результат не гарантирован, потому что снабжение было нестабильным, и то, за чем вы пришли, нередко заканчивалось перед вашим носом. Киоски лучше выполняли свои задачи, но и в них приходилось довольствоваться тем, что было в ассортименте. Не клиент, а продавец был королем, и это становилось очевидно, когда вы расплачивались за свои покупки. Получить покупки можно было, лишь сперва просунув деньги в окошко.

Но торговля – это еще не вся рыночная экономика. Большая часть того, что продавалось в киосках, было импортным товаром, приобретенным на американские и европейские кредиты, чтобы удовлетворить самые насущные потребности населения. Следующая сложная задача состояла в том, чтобы реформировать экономику таким образом, чтобы Россия могла сама производить необходимые ей товары. Плановая экономика потерпела неудачу. Теперь решение должно было прийти от свободного предпринимательства. И для этого государство должно было как можно дальше убрать свои руки от рынка, не вмешиваться в него – такова была идея.

Вторым столпом, на котором зиждилась шоковая терапия, стала массовая приватизация – довольно болезненный процесс. В Советском Союзе пусть и при плановой экономике собственником народных богатств был народ, то есть граждане, а не государство. Это действительно так воспринималось, не было лишь формальностью. Таким образом, простая продажа предприятий и компаний тому, кто сможет больше предложить, с политической точки зрения была проблематичной. Было принято решение выпустить приватизационные чеки – ваучеры.

Каждый гражданин, получив ваучер, мог приобрести акции предприятий. Это могли быть акции того предприятия, на котором он работал, или акции других предприятий. Номинальная стоимость ваучера составляла 10 тысяч рублей, а общая стоимость всех ваучеров приравнивалась к общей стоимости приватизируемых предприятий. Теоретически это гарантировало каждому гражданину равную долю общего пирога, но на практике стоимость акций значительно различалась в зависимости от типа предприятия и региона, в котором оно находилось. Однако самая сложная проблема заключалась в том, что большинство людей понятия не имели, что делать со своими ваучерами и какие акции имело смысл на них покупать. Воспользовались этим ловкие ребята, массово скупавшие ваучеры, чтобы заполучить акции наиболее ценных предприятий. Люди, продававшие свои ваучеры, предпочитали быстрые деньги тому, чего они не понимали и чему не могли доверять. Продать ваучер было невероятно просто: так, в московском метро стояли десятки людей с маленькими картонными табличками с текстом: «Куплю ваучер».

В период с декабря 1992-го по лето 1994-го большая часть российской экономики была приватизирована, что привело к стремительной концентрации собственности в руках ограниченного количества человек и вызвало много горечи и возмущения. Руководство предприятий в массовом порядке злоупотребляло своим положением, убеждая работников передавать им свои ваучеры, а остальные акции через скупщиков и их инвестиционные фонды попадали в руки тех, кого позже прозвали олигархами. Но в то время это еще не было так очевидно. Что было очевидно, так это то, что приватизация не сделала людей обещанными владельцами народного достояния, и многие чувствовали себя обманутыми.

Менее спорной была приватизация жилья, то есть его выкуп жильцами. Формально в Советском Союзе жильцы арендовали свои квартиры у государства, но это было особое право пользования, которое передавалось детям или даже другим лицам, в этом жилье прописанным. С вступлением в силу новых правил жильцы могли формально стать владельцами своего жилья, что им практически ничего не стоило, кроме некоторой суммы за переоформление. Однако не все сразу воспользовались этой возможностью. Многие боялись, что им придется платить налоги на имущество или что права владения будут магнитом притягивать злоумышленников, которые попытаются «отжать» жилье.

И это была не единственная проблема. Далеко не у всех в Советском Союзе была своя квартира. В стране всегда существовал огромный дефицит жилья, и, во всяком случае, до 1950-х годов людям предоставляли не отдельное жилье, а лишь комнаты в коммунальных квартирах. Большие квартиры в старинных домах во многих городах были преобразованы в коммуналки: отдельные комнаты, общая кухня, туалет, иногда ванная. Позже были построены и новые квартиры такого типа, специально под коммуналки. В начале 1990-х годов миллионы людей все еще жили в коммуналках. Официально все они были съемщиками, но, в отличие от квартир, отдельные комнаты в коммунальных квартирах приватизации не подлежали. Таким образом, если квартиру приватизировали, ее жильцы становились совладельцами. Это была сложная комбинация. Отношения между соседями в коммуналке, совершенно чужими людьми, приговоренными к сосуществованию на общей кухне и к общему же туалету, пользовались печальной известностью.

Моя жена Даша выросла в такой коммуналке – просторной квартире с высокими потолками в историческом центре Москвы в Печатниковом переулке в доходном доме дореволюционной постройки. В 1920-х годах ее прадед Лев Любимов, профессор политэкономии, приехал в Москву, чтобы преподавать в престижной Плехановской академии, и купил три комнаты в квартире. Остальные три комнаты были заколочены, но уже в 1930-х годах сюда вселились другие люди, и семье пришлось делить с ними кухню и ванную.

Ольга, моя теща, рассказывала, что в ее молодые годы отношения с соседями были еще довольно теплыми и что, например, соседи даже присматривали за детьми друг друга. Но к концу советского периода состав жильцов квартиры сильно деградировал. Жизнь всем портила супружеская пара алкоголиков – они крали с вешалки верхнюю одежду гостей, подкладывали в обувь пятнадцатилетней Даши порнографические картинки. После смерти жены овдовевший сосед-пьяница стал опускаться все ниже и ниже. После того как однажды темной ночью на лестнице он едва не разбил железякой голову моему тестю Славе, он, к счастью, исчез из нашей коммуналки. Но вместо него в квартиру заселился милиционер из Воронежа со своей семьей, тупой грубиян с вечно недовольной женой и абсолютно угрюмой дочерью, казалось, лишенной способности чему-либо радоваться. Когда с ними сталкивались на кухне, они из принципа не здоровались и вели себя так, как будто вас не замечают. Так продолжалось, пока милиционер не напивался и не начинал кормить вас историями о том, как он избивает «хиппи» или вымогает деньги у мелких уличных торговцев. Стать совладельцами жилья с такими людьми – не очень радужная перспектива. Поэтому Дашины родители несколько лет не приватизировали свои комнаты, пока не подвернулся маклер с покупателем всей квартиры и обещанием отдельного жилья для каждой семьи.

Таким образом, либерализация цен и приватизация заложили основы рыночной экономики. Полки магазинов были заполнены, национальное достояние было разделено, но шоковая терапия вылилась также и в глубокий кризис, из которого страна стала выбираться лишь десять лет спустя.

Кризис

Самой острой проблемой того времени была инфляция. Цены утроились одномоментно, сразу обесценив две трети зарплаты и сбережений, и продолжили свой стремительный рост. До конца 1993 года советский рубль продолжал существовать и во многих бывших союзных республиках, ныне независимых. Центральные банки новых государств лихо печатали рубли, стремясь покрыть бюджетный дефицит. В результате началась гигантская инфляция, от которой России окончательно удалось избавиться только к 1996–1997 году.

Уровень оплаты труда значительно отставал от постоянно растущих цен. С введением рынка в свободном падении оказалась и промышленность России. Государство, на службе которого состояли миллионы человек, боролось с острым дефицитом бюджета и выплачивало зарплаты, которые никоим образом не соответствовали стоимости жизни. Но даже эти зарплаты выплачивались далеко не всегда. Государству и предприятиям часто, порой по несколько месяцев кряду не хватало денег для выполнения обязательств по зарплате. В те годы практически не объявлялось банкротств, потому что никто не знал, с чего начинать, все надеялись на улучшение, а правительство боялось роста массовой безработицы и социальных волнений. Между тем стоящие у руководства предприятий переправляли все, что имело какую-либо ценность, в спешно сооруженные «почтовые ящики» и на офшорные банковские счета и таким способом выносили чуть ли не целые компании.

Свободное падение российской промышленности, восхваляемой и воспеваемой десятилетиями советской эпохи, привело людей в ужас – в это невозможно было поверить. Многие до сих пор вспоминают это как катастрофу. Заводы остановились, не будучи в состоянии справляться с огромным ростом цен на сырье и комплектующие и продавать свою продукцию даже по бросовым ценам. Как можно было так растранжирить богатство и гордость России?! Конечно, во всем быстро обвинили рынок, а если не рынок, то самих реформаторов или руководство, грабившее предприятия. Последнее было скорее симптомом, чем причиной заболевания: стервятники поедали падаль, ведь лишь настоящие львы пожирают то, что добыто собственным трудом.

Вероятно, большую долю вины можно возложить на реформаторов, хотя задним числом всегда легко говорить. В любом случае большинство по-прежнему именно на них возлагает ответственность. Так, имя Анатолия Чубайса, возглавившего приватизацию, многие произносят исключительно с ругательствами и проклятиями. Но драматический процесс перехода на рыночные рельсы был связан с целым рядом причин. Почему советская промышленность, выпускающая ракеты, самолеты и огромные экскаваторы, не смогла справиться с игрой спроса и предложения?

Один из ответов возвращает нас к Андрею Демьянову, начальнику литейного цеха на автомобильном заводе ЗИЛ, с рассказа о котором я начал эту главу^[32]. Советская промышленность производила массу вещей, в которых в нормальных условиях, по сути, никто не нуждался. Как, например, упомянутые Андреем посредственные грузовики, которые списывались сразу же после поломки какой-нибудь детали. Или шагающие экскаваторы размером с большой жилой дом, предназначенные для добычи в карьерах боксита, бурого угля или гравия в тех масштабах, которые ушли в прошлое. То же распространялось на великолепные самолеты, которые, к сожалению, пожирали керосин, как будто он ничего не стоил – реальность советской экономики, или оружие и системы вооружений для более не существующей мировой империи социализма и так далее.

Отчасти крах обрабатывающей промышленности России можно описать как процесс, который экономист Йозеф Шумпетер называет бесчеловечным термином «созидательное разрушение»^[33] – разрушение утративших жизнеспособность структур, высвобождающее место для новых. Ведь с экономической точки зрения это еще вопрос – следует ли рассматривать как упадок потерю завода, где строились самые большие в мире экскаваторы? К сожалению, такие соображения не принимались в должной мере в расчет – как тогда, так и до сих пор. По крайней мере, многими. Разумеется, были и те, кто это понимал, как, например, тот же Андрей Демьянов, работавший на ЗИЛе. Со временем я часто встречал и других думающих так же людей, непосредственно вовлеченных в производство и поэтому знающих толк в этих вопросах. Но люди со стороны видели во всем лишь потерю созданного кровью, потом и слезами, что причиняло боль и вызывало гнев.

Разве советская промышленность не производила ничего другого, а только шагающие экскаваторы, «одноразовые» грузовики и самолеты, пожирающие тонны топлива? Конечно, производила. Но не так уж и много другого, и уж точно немного в смысле моделей и ассортимента товаров, на которые люди надеялись, мечтая стать нормальной страной. Советская экономика была военной экономикой и преимущественно производила то, что необходимо для поддержания обороноспособности. Это в первую очередь оружие и системы вооружения, но также и продукция тяжелой, горнодобывающей, металлургической и машиностроительной промышленности. Все остальное было делом второстепенным. Особенно потребительские товары: одежда, продукты питания, бытовая электроника, мебель, обувь, легковые автомобили и все прочее, в чем нуждались люди. Все это производилось в совершенно недостаточных количествах. А если и производилось, то недостаточного качества, в особенности по сравнению с появившимися теперь на рынке импортными товарами.

Это и есть второй ответ на вопрос, почему российская промышленность так плохо выдерживала погружение в рынок. Советская экономика фактически существовала в изоляции от мировой. Международная торговля ограничивалась экспортом нефти, газа и оружия и импортом ряда стратегических товаров, которые СССР сам производить не мог. Потребительские товары не считались стратегическими и поэтому почти не импортировались. Поездки за границу строго ограничивались, тем самым не позволяя людям приобрести что-то за рубежом. Более того, разница в уровне цен практически исключала возможность таких покупок, если только люди не могли конвертировать рубли в иностранную валюту по официальному курсу. В те первые летние месяцы 1991 года, проведенные мной в Москве, все было настолько дешевле, чем в Нидерландах, что я едва смог потратить сто гульденов, обмененных на рубли.

После либерализации цен в январе 1992 года ситуация, разумеется, изменилась. Из-за недостаточного уровня собственного производства курс рубля по отношению к доллару искусственно поддерживался на высоком уровне, чтобы импортные товары сохраняли свою доступность. Импорт заполнил полки магазинов и стал доступен большему количеству людей. В основном импортировались товары, которые никогда ранее не продавались в Советском Союзе, а теперь заняли свое место в потребительской корзине. Это были не только экзотические анчоусы, спаржа или артишоки, но и батончики «Сникерс», пластиковые пакеты и губки для мытья посуды. Все эти новые продукты, товары, предметы обихода, оказавшиеся на полках магазинов, привлекали и вдохновляли на эксперименты: что с этим можно сделать и с чем это едят?

В страну широким потоком пошли и такие импортные продукты и товары, которые Россия всегда производила сама: сыр, масло, мясо, картофель, фрукты, макароны, сигареты, одежда, телевизоры, автомобили и самолеты. Все потому, что в самой России их производилось недостаточно для удовлетворения спроса или просто потому, что импорт стал возможным. Однако выдержать такую конкуренцию российская промышленность оказалась не в состоянии, что привело к исчезновению целых секторов экономики. Например, для текстильной промышленности сырье пришлось закупать на мировом рынке, потому что известный советский узбекский хлопок стал теперь импортным товаром.

Авиастроение также не смогло выдержать конкуренции со своими зарубежными оппонентами, так как теперь значимым фактором стали и затраты на топливо, и обслуживание, и соответствие международным стандартам. В течение нескольких лет государственная авиакомпания «Аэрофлот» поменяла весь свой флот «Илюшиных» и «Туполевых» на Boeing и Airbus вместе с соответствующими программами технического обслуживания и обучением персонала.

Лишенной шансов на выживание в условиях рынка оказалась также и автомобильная промышленность России. Мои родители всю жизнь ездили на советской «Ладе» – купленном в Голландии экспортном варианте «Жигулей», – что, честно говоря, не способствовало их престижу. Понятно, что в России, где ничего кроме отечественного автопрома не продавалось, потребительской мечтой номер один стала так называемая иномарка. Потому что она выглядела красивее, ярче блестела, отличалась бо́льшим комфортом и была просто лучше. За десять лет советские «Жигули» ржавели насквозь, даже если за машиной хорошо ухаживали, в то время как иномарка отлично выдерживала суровый российский климат. Но иномарки были дорогими, очень дорогими, в том числе за счет высоких тарифов на импорт, введенных для защиты отечественной промышленности. Тем не менее их покупали все, кто мог себе это хоть как-то позволить. Началась оживленная торговля подержанными иномарками, предпочтительно вывозимыми из-за рубежа и еще не рассыпавшимися на ухабах российских дорог. Пригоняли даже отечественные «Лады», которые были предпочтительней автомобилей, сделанных для внутреннего пользования. Но «Жигули» держались еще долгое время, как самое дешевое решение вопроса мобильности. Они производятся до сих пор, хотя те советские модели я уже давно не видел на дорогах Москвы.

Наиболее устойчивой оказалась пищевая промышленность. Сначала все бросились покупать экзотические иностранные деликатесы, утверждая, что они непревзойденного качества – намного лучше, чем их российские аналоги. Если кто-то мог себе это позволить, он угощал своих гостей импортными продуктами, с хорошо заученной небрежностью делая вид, что сам ест их ежедневно. И это при том, что в те годы на российский рынок попадали, как правило, импортные продукты категории Б. Принимая иностранного гостя, люди старались не ударить в грязь лицом, и поэтому в те времена мне пришлось выпить колоссальное количество жутко сладкого белого игристого вина «Асти», съесть килограммы отвратительного голландского сыра «Маасдам» и выпить литры тошнотворных персиковых ликеров, в то время как честная, великолепная русская водка и колбаса, к сожалению, оставались у хозяев в холодильнике.

Открытие российского рынка, должно быть, стало подлинной революцией для некоторых иностранных производителей. Так, в течение многих лет пиво «Бавария» было самым популярным в Москве с ее 12-миллионным населением, в то время как в Нидерландах это был лишь один небольшой бренд из многих. Россию наводнил и голландский Royal Dutch Spirit – 95-градусный спирт в зеленых литровых бутылках. В русском языке он приобрел широкую известность под названием спирт «Рояль». Целые поколения учились пить на спирте «Рояль», но в Нидерландах я его никогда не видел. Если он вообще производился действительно там, потому что вскоре российские продукты стали предлагаться в «зарубежной» упаковке с латинским шрифтом на этикетках или даже просто с этикетками на английском языке, в то время как мелкий шрифт на обратной стороне выдавал истинную страну происхождения. Так, например, «финское масло» производилось в основном в России.

Но в течение нескольких лет ситуация изменилась. Советский Союз пропустил некоторые фазы развития пищевой технологии, и колбаса там по-прежнему производилась по рецептам пятидесятилетней давности из мяса и сала, без консервантов, дрожжевого экстракта и усилителей вкуса, сохраняя свой вкус, как пятьдесят лет назад. Помидоров в советских магазинах практически не было, поэтому многие выращивали их сами. Наш парниковый помидор, как бы красиво он ни выглядел, не выдерживал с ними никакого сравнения. Медленно, но верно Россия возвращала свой вкус. Пищевая промышленность смогла отреагировать на это, и постепенно полки стали заполняться российскими продуктами в широком ассортименте. И так продолжалось, пока история не совершила кульбит, и однажды я купил пачку «Вологодского» масла, которое, как оказалось, было произведено в Финляндии.

Особым случаем была оборонная промышленность. С окончанием холодной войны и достижением соглашений с США о контроле над вооружениями теоретически возникло пространство для чего-то вроде «мирного дивиденда», шанса меньше тратить на войну и использовать освободившиеся ресурсы на другие цели. И уже в конце 1980-х годов предпринимались попытки конверсии оборонной промышленности. В результате закономерно возникали любопытные товары – чайники из нерушимого титана, первоначально предназначенного для космоса, или какие-нибудь странные бытовые аппараты, которые в будущем непременно получат место в музее раритетов. Например, отец моего друга Миши работал на одном из таких заводов – в Научно-производственном объединении имени С. А. Лавочкина в Химках, к северу от Москвы. Этому заводу пришлось перейти на производство громоздких люстр, размером с гигантское бронзовое каретное колесо, одно из которых мне однажды вручили в качестве подарка перед отъездом в аэропорт.

Российские производители столкнулись с бесконечной чередой проблем, возникших в смятении начала 1990-х годов, граничащем с анархией. Линии снабжения были нарушены, функционирующей банковской системы еще не существовало, системы бухгалтерского учета все еще ориентировались на ушедшую в прошлое реальность, законодательные рамки отсутствовали практически полностью, а организованная преступность использовала вакуум власти для установления контроля над предприятиями и рынками. И все это не говоря уже о том, что никто на самом деле не знал, как работать в условиях рыночной экономики. Например, как конкурировать с импортом, который скатывался с хорошо смазанных производственных линий, регулировался налаженным корпусом правил и законов и пользовался поддержкой институтов, на которых зиждется западный «свободный рынок».

Именно поэтому замолчали заводы великой страны. Иногда, в ожидании лучших времен, но часто навсегда. Все, что представляло ценность, разграблялось; всем остальным завладевали ржавчина, трава, коррозия и многочисленные бродячие собаки. Это не произошло в одночасье, но растянулось во времени как процесс постепенного разложения. Сначала производство сокращалось, закрывались целые цеха, и, наконец, рабочий день ужимался до нескольких часов, и так до тех пор, пока работа не утрачивала всякий смысл. Банкротства объявлялись крайне редко, поэтому предприятия продолжали существовать как пустые оболочки, а сотрудники оставались формально занятыми, но никто больше не работал и поэтому не получал зарплаты. Тому, кто работал в государственных учреждениях, было ненамного лучше и, возможно, даже еще хуже, потому что работа продолжалась, но платить фактически перестали. Бюджетники зарабатывали так мало, что вплоть до конца первого десятилетия XXI века им просто не хватало на жизнь. И это при том, что миллионы людей все еще оставались на службе у государства, хотя оно теперь и налаживало рыночную экономику.

Выживание

Как люди справлялись с этой ситуацией? Как можно объяснить тот факт, что люди месяцами не получали зарплату, но не умирали от голода? Как можно объяснить тот факт, что зарплаты, которые государство платило бюджетникам, не соответствовали стоимости жизни, а люди на них жили? Каким образом Россия пережила шоковую терапию?

Первой непосредственной реакцией многих стало: «Поскорей убраться отсюда!» В начале девяностых резко увеличилась эмиграция. Все, кто мог, «делали ноги». Была, правда, одна серьезная проблема: россиянам почти нигде не были рады. Если в советский период им не разрешали выезжать из страны, то теперь они столкнулись с ограничениями въезда со стороны США и европейских стран, куда они стремились попасть. Только тот, кто мог доказать еврейские или немецкие корни, мог рассчитывать на «входной билет». Германия начала программу репатриации так называемых «фольксдойче», этнических немцев, потомков немецких колонистов, переехавших в Россию в XVIII веке. Израиль открыл въезд для всех евреев, независимо от того, исповедовали ли они иудаизм, и эта возможность распространялась и на членов семьи. А наличие израильского гражданства облегчало, в свою очередь, переезд в другие страны, в том числе и в главную землю обетованную – США.

В ходе нескольких лет подавляющее большинство бывших советских евреев и немцев покинули страну. Использовались и другие возможные маршруты. Так, например, Южная Африка принимала мигрантов вплоть до падения режима апартеида в 1994 году. Кто-то направлялся на учебу в США или Европу и не возвращался в Россию после окончания. Для женщин заветной мечтой стал брак с иностранцем, тем более что Россия до сих пор испытывала демографический избыток женщин. Здесь все еще существовало довольно традиционное разделение гендерных ролей, и западные мужчины, которых не радовала эмансипация женщин в их стране, стали заинтересованно поглядывать на восток. В результате появилась целая индустрия агентств знакомств и посредников, которые помогли многим женщинам начать новую жизнь на вожделенном Западе.

Конечно, это желание отнюдь не всегда основывалось на прагматическом стремлении выбраться из России. В России существовал неистребимый миф о том, что западные мужчины более любящие, заботливые и цивилизованные, чем неотесанные российские пьяницы. И если в это свято верить, то может и посчастливиться. Истории женщин, нашедших свою любовь и построивших счастливое существование в другом месте, как правило, остаются в тени. Чего нельзя сказать о многочисленных историях разочарования, краха надежд и тоски по дому. Оказавшись на богатом Западе, российские женщины порой обнаруживали, что муж не такой добрый, как казалось сначала, а зачастую и менее богатый, но путь назад не всегда был таким легким, как хотелось.

И все-таки для большинства эмиграция не подлежала рассмотрению, и приходилось каким-то образом справляться со сложившейся ситуацией дома. Люди преклонных лет, удалившиеся от общественной жизни, старались обеспечить себя собственными силами, питаясь тем, что могли вырастить на своих дачах или в деревне. Разумеется, и это решение было доступно немногим.

В ежедневной борьбе с трудностями решающую роль играла семья – к счастью, люди редко по-настоящему одиноки. Хотя деньги зарабатываются индивидуально, основная их часть расходуется коллективно, на семейные нужды. И только приняв это во внимание, мы сможем понять, как россияне справились с кризисом 1990-х годов.

Доходы семьи складываются из доходов ее членов, и именно общая сумма доходов, сопоставленная с общей суммой всех расходов, определяет покупательную способность и уровень жизни членов семьи. Это правило становится тем более решающим, чем ниже совокупный семейных доход, потому что только в семейном контексте можно добиться срабатывания «эффекта масштабирования». Объединение как можно большего количества источников дохода в семейном бюджете было спасительным ответом россиян на экономический и социальный кризис, угрожавший погрузить их в глубокую нищету.

Вместе с российскими коллегами мы проанализировали стратегии выживания в тот период^[34]. Это был увлекательный проект – каждый из моих коллег опирался на личный опыт и пытался вписать его в общее целое, которое таким образом медленно вырисовывалось перед нашими глазами. Сергей вспоминал, как его родители решили выращивать картофель на своем маленьком дачном участке. К его ужасу, одним ранним субботним утром его призвали на помощь, после чего он быстро прибег к своим недавно приобретенным знаниям в области экономики, чтобы, проведя некоторые расчеты, прийти к умозаключению, что выращивание картофеля собственными силами – абсолютно нерациональное использование времени и ресурсов и что намного лучше покупать его просто в магазине. Несомненно, он был прав, но собственноручное выращивание картошки, овощей и фруктов было давней традицией. Из-за вечного дефицита в Советском Союзе урожай садовых участков всегда служил важным дополнением к рациону питания, и теперь – в процессе перехода на рыночные отношения – искусство самообеспечения стало для многих спасательным кругом.

Вегетационный сезон в значительной части России короткий, и поэтому большинство людей начинают готовить рассаду ранней весной, чтобы снять урожай до наступления зимы. В марте – апреле подоконники в квартирах оказывались сплошь заставленными рассадой в горшочках и баночках, разрезанной молочной упаковке и других импровизированных емкостях. В начале мая, во время праздников, длящихся более недели, рассада высаживалась в землю. Это делалось на дачах площадью в шесть соток, полученных еще в советское время. Сто квадратных метров из них предназначались для домика, сарая и хозяйственных построек, а пятьсот квадратных метров – для выращивания фруктов и овощей в количестве, достаточном для семьи из четырех человек. Вокруг больших городов располагались бесконечные дачные комплексы из деревянных домиков с толевой крышей, окруженные грядками с картофелем, бобами, ягодными кустарниками, яблонями и парничками для помидоров, огурцов и перца. С начала мая и до первых заморозков поздней осени здесь кипела работа. Сначала надо было вырастить и рассадить рассаду, снять урожай, потом переработать его, сделав «заготовки» к долгой зиме. А когда подъедались последние банки варенья и соленых огурцов, на подоконниках снова освобождалось место для разрезанных молочных пакетов с рассадой для будущего сезона.

Фактический вклад в семейный бюджет от выращивания картофеля, фруктов и овощей на дачных участках не мог быть достаточно масштабным, но в те неопределенные переходные времена с постоянно растущими ценами это рассматривалось как подушка безопасности и давало уверенность, что, по крайней мере, не придется голодать. Поэтому занятия садоводством и огородничеством сохраняли свою актуальность дольше, чем это было действительно необходимо, превратившись со временем просто в хобби, гордость и источник вкусняшек, которых не купишь в магазине.

Несмотря на дачи и огороды, люди в первую очередь зависели от денежной экономики – источника доходов. И именно обеспечению доходов угрожали инфляция, невыплата заработной платы и закрытие заводов. Здесь не помогали ни профсоюзы, ни коллективные действия. В середине 1990-х годов я провел два исследования на предмет состояния профсоюзного движения в России^[35]. В советское время профсоюзы были напрямую связаны с Коммунистической партией, являясь частью системы, в которой они играли в основном социальную роль, занимаясь, например, распределением разных видов дефицитных товаров и привилегий, таких как отпуск в одном из многочисленных санаториев и курортов, которыми была богата страна. Все становились членами профсоюза в обязательном порядке, а работодатель удерживал профсоюзные взносы из заработной платы. Но это не означало, что вы автоматически приобретали право на курорт. Путевки на курорт выделялись предприятию лишь для самых трудолюбивых и верных работников.

Таким образом, от существующих профсоюзов не приходилось многого ожидать в плане отстаивания интересов трудящихся. Но в конце 1980-х и начале 1990-х появились независимые профсоюзы, которые не боялись идти на конфронтацию и активно отстаивали интересы своих членов. Так, получил известность независимый профсоюз горняков – шахтеры в 1989 году устраивали первые в истории Советского Союза забастовки, оказавшие давление на Горбачева. В ряде других отраслей также организовывались новые профсоюзы, но преодолеть монополию старых оказалось не так легко. Что еще более важно, экономический коллапс 1990-х годов выбил у профсоюзов из рук самое действенное оружие – ведь забастовка прекращает быть средством влияния, когда речь идет о предприятии, на котором производство и без того остановлено.

Поэтому лишь проявив собственную инициативу и изобретательность, людям удавалось сводить концы с концами. Увольнялись они крайне редко, а вместо этого искали подработку. Иногда подработок было даже несколько, плюс, конечно, основная работа, где нужно было время от времени появляться, даже если предприятие почти не работало. Люди стремились сохранить за собой место на тот случай, если предприятие когда-нибудь возобновит свою деятельность. Но это была не единственная причина. Формальная занятость имела еще и другое значение. В советской системе рабочее место было организационным центром жизни. Там лежала ваша трудовая книжка, документ, введенный в обращение в конце 1930-х годов, в котором фиксировался стаж и места вашей работы и который, таким образом, служил основой для пенсионных начислений и других социальных выплат, оформляемых по месту основной работы. В Советском Союзе работа являлась как привилегией, так и долгом. У человека должна была быть трудовая книжка, чтобы избежать обвинений в тунеядстве. И хотя такие обвинения уже ушли в прошлое, память об уголовном наказании за тунеядство была еще свежа в сознании людей. Именно поэтому люди хотели, чтобы их трудовая книжка находилась у официального работодателя, предпочтительно на реальном бывшем государственном предприятии или в госучреждении, в то время как зарабатывали они на жизнь в быстро растущих неформальных секторах экономики.

Деньги зарабатывались в основном без трудового договора, на работе «по-черному» – за наличные, что не предусматривало ни социальных платежей, ни налогов. Тип работы мог быть каким угодно. Общим знаменателем подработок было то, что их находили в новых развивающихся прибыльных секторах экономики: в торговле, на транспорте, в рекламе, строительстве, сфере услуг и др. В качестве подработки популярностью пользовались должности ночных сторожей и курьеров. Ночные сторожа заботились о сохранности складов, офисов и киосков, предотвращая их разграбление. Курьеры заботились о том, чтобы документы, деньги и переписка поступали из пункта А в пункт Б со скоростью, которую требовала новая деловая жизнь, а не в темпе улитки, типичном для российской почты. Зачастую речь шла о рабочих местах, возникших во многом благодаря изобилию доступной и относительно недорогой рабочей силы. Так, мой тесть много лет подрабатывал фотосъемкой рекламных щитов и изо дня в день объезжал Москву вдоль и поперек. Делал он это по заказу рекламной фирмы его друзей, использовавших фотографии, сделанные моим тестем, чтобы продемонстрировать своим клиентам, что обещанные плакаты на самом деле были наклеены в согласованном месте.

Эту экономику подработок держал на плаву зияющий разрыв между деньгами, которые зарабатывались в отраслях, ставших процветающими с приходом рынка, и уровнем зарплат в старых секторах экономики. Фотографирование рекламных щитов не приносило больших денег моему тестю, но позволяло семье держать голову над водой. Для рекламной фирмы эти вполне разумно потраченные средства служили сохранению старых и привлечению новых клиентов. Конечно, такие виды работ имелись только в тех отраслях экономики, которые приносили хоть какие-то деньги и где новая экономика начала завоевывать позиции. Долгое время это относилось лишь к крупным городам, и прежде всего к Москве, но постепенно и в других местах прорастала деловая активность, направляемая невидимой рукой рынка.

Между тем рынок выручил Россию и в буквальном смысле этого слова. Среди подработок, которые помогали населению преодолевать кризис, ключевую роль играла как мелкая, так и более крупная торговля. В те годы Россия была одним большим базаром. Кто мог, что-то продавал, потому что это был самый прямой путь к деньгам. В марте 1993 года в письме другу я так описывал посещение универмага «Детский мир».

Повсюду торговцы. Продается все, вплоть до самых странных вещей. В универмагах едва можно добраться до прилавков – повсюду стоят люди и предлагают что-то на продажу. Кто-то предлагает два носка и рубашку, кто-то – пару обуви, суровая на вид женщина – пистолет-хлопушку, старушки – спортивную обувь. <…> Там и сям в универмаге стоят столы с ювелирными изделиями, охраняемые плечистыми мужчинами в камуфляже с дубинками изрядных размеров.

В те годы продавалось все и везде. От картофеля, помидоров, соленых огурцов и ягод из сада до запчастей и сырья, украденных с работы.

Были и те, кто торговал тем, что получал вместо зарплаты: из-за отсутствия денег на зарплату предприятия платили сотрудникам натурой, то есть продукцией собственного производства. Это могло быть что угодно, и иногда оно продавалось легко, а иногда сложнее. В те годы известностью пользовался городок Гусь-Хрустальный, расположенный вдоль железнодорожного пути Москва – Сибирь. Крупные стекольные заводы Гусь-Хрустального расплачивались со своими работниками хрустальными люстрами и посудой. Все это работники пытались продать пассажирам проходящих мимо поездов, сбыть с рук днем и ночью на получасовой остановке. Всякий раз, когда я подношу ко рту рюмку с водкой, купленную мной на той станции, я слышу тонкое позвякивание хрусталя на морозном воздухе, вижу его мерцание в ярком свете дуговых ламп на платформе, по которой непрестанно снуют десятки фигур, торопясь от вагона к вагону.

В Москве существовал еще и феномен «бабуль», пожилых женщин, продававших вещи на выходах из метро, у вокзала, в подземных переходах, а иногда и просто на улице. То, что они предлагали, в принципе, продавалось также и в магазинах, но не всегда и не везде. Москва – колоссальный город, в котором все всегда спешат, чтобы догнать время, потерянное из-за огромных расстояний. Вечно спешащим жителям города, имеющим в кармане хоть какие-то деньги, было незазорно, пусть и немного переплатив, купить что-то возле метро по дороге домой – хлеб, молоко, спички, туалетную бумагу и сметану – вместо того чтобы обойти в поисках этого четыре разных магазина. Кроме того, бабули стояли там допоздна, когда все магазины уже были закрыты. В течение дня они обходили магазины в поисках того, что можно будет перепродать с небольшой прибылью. Вначале их деятельность наталкивалась на неприятие: в советские времена перепродажа чего-то за дополнительную стоимость называлась спекуляцией, и это считалось не только преступлением, но и морально осуждаемым поступком, особенно когда речь шла о перепродаже дефицитных товаров. Поэтому, покупая что-то у этих бабушек, я часто наталкивался на осуждение, объясняемое тем, что бабушки якобы злоупотребляли существованием дефицита и лишь усугубляли проблему, скупая дефицит днем, пока все на работе. Но главное возражение заключалось в том, что «нехорошо» перепродавать что-то дороже, чем вы это купили. Мои возражения, что это является своего рода услугой и что богатство, например, Нидерландов большей частью основано на перепродаже вещей за бо́льшую цену, не встречали особого понимания. «Моральная экономика» пересиливала в споре^[36].

Несмотря на то что страна уже жила в условиях рыночной экономики, еще долгое время считалось, что торговать – это недостойное занятие, в котором усматривали что-то низменное. И это представление существовало не только в России, но и в самых дальних уголках бывшего Советского Союза. «Фу!» – возмутился старик, которого мы однажды подвозили на азербайджанском полуострове Апшерон; он брезгливо смотрел на импровизированный рынок, мимо которого мы проезжали, и издевательски заметил: «Два помидора положил и тар-гу-ет!» Для него это была не работа, и уж он-то мог судить – сам оттрубил десять лет в колонии, доверился он нам перед выходом.

В Москве неприязнь к торговле стала к тому времени обращаться против азербайджанцев, которые еще с советских времен доминировали на городских рынках в торговле фруктами и овощами. Это были ловкие торговцы, щедро расхваливающие свой товар, выложенный в аккуратные пирамиды, запрашивавшие немного завышенную цену, за которой немедленно следовало: «Но для вас…» В результате вам всегда казалось, что вам крупно повезло сделать выгодную покупку, а если еще нет, всегда можно поторговаться еще, чтобы вернуться домой счастливым. С российскими торговцами на рынке такие попытки были бессмысленными. Если вы жаловались на дороговизну и, наконец, настояв, сбивали пару копеек, продавец смотрел на вас хмуро, как будто вы что-то у него отняли. Одна рыночная сделка, два недовольных человека. Игра спроса и предложения – сделка поневоле.

Несмотря на то что население свысока относилось к торгашеству, появилась и начала бурно развиваться так называемая «челночная торговля». «Челноками» были в основном женщины, которые ездили в Польшу, Китай, Турцию, Италию, Грецию и другие страны, чтобы задешево скупать там одежду, обувь и аксессуары для перепродажи в России; иногда все это продавалось в кругу друзей и родственников, но часто также и на рынках. Искусство «челнока» состояло в том, чтобы общая стоимость товара не превысила десяти тысяч долларов – максимальной суммы беспошлинного ввоза. Таким образом, можно было конкурировать с магазинными ценами на товары, за которые были заплачены ввозные пошлины. Удачно закупленный товар и хорошие связи с торговцами, готовыми дать скидку, способствовали дальнейшему росту прибыли, по крайней мере если вы не становились жертвой всегда голодных и нуждающихся таможенников, которые всеми способами пытались вытянуть у челночников как можно больше взяток.

Масштабы такой челночной торговли были воистину необъятны. В те годы я жил в Италии, и Даша впервые приехала ко мне в гости, найдя удивительно дешевый билет на чартерный рейс из Москвы в Римини. Я должен был встретить ее в аэропорту. У меня не было номера рейса, но я не думал, что это составит проблему, потому что никак не ожидал изобилия рейсов из Москвы в захолустном аэропорту Римини. И как велико было мое удивление, когда я вошел в зал прибытия и увидел на табло бесконечный список рейсов из Москвы и Санкт-Петербурга. Аэропорт бурлил яркими блондинками, говорящими по-русски, перемежающими свою речь итальянскими вкраплениями, громко торговавшимися с таможенниками над своими огромными клетчатыми синтетическими сумками и тюками с товаром. И тут я увидел изумленную Дашу с паспортом в руке в окружении мешков и сумок. Это было нечто! Нашему внутреннему взору представились длинные ряды киосков, прилавков и рынков, которые многие годы одевали 145 миллионов россиян с ног до головы.

Для московских мужчин в те годы одним из самых популярных видов подработки была работа таксистом, но не официально, а «частником», на собственной машине. Задолго до появления Uber эта модель заработка позволяла конвертировать досуг в деньги, если были желание и возможность. В огромном многомиллионном городе с населением, которое вечно куда-то спешит, всегда найдется тот, кому нужно куда-то попасть еще быстрей. Даже при потрясающей системе общественного транспорта с метро, в котором в час пик поезд отходит точно каждые 40 секунд, бывают ситуации, когда только автомобиль может решить задачу быстро доставить человека из пункта А в пункт Б. И спрос находил предложение.

На протяжении многих лет в любой точке Москвы в любой момент дня и ночи достаточно было просто поднять руку, чтобы «тормознуть» проезжающую машину. А ночью, после закрытия метро, «частник» был единственным и очень популярным средством передвижения.

Что всегда удивляло меня в этом обществе, насквозь пронизанном недоверием, так это прагматическая легкомысленность, с которой люди пользовались услугами частников. Сейчас в Москве ни одной женщине или девушке не придет в голову поднять руку на темной улице и, быстро переглянувшись с первым попавшимся водителем, сесть к нему в машину. Но в тех девяностых годах делалось именно так. При этом мы применяли лишь самые элементарные меры предосторожности. Если подруги ночью брали такси, чтобы добраться домой, было принято подождать, пока не подъедет машина, а потом громко, чтобы водитель услышал, сказать: «Позвони мне, когда вернешься домой, хорошо?» После этого вы смотрели на машину, словно запоминая номер. Относительно наивные меры безопасности, конечно, от которых было бы немного пользы, если бы попался кто-то с действительно плохими намерениями. И все же чудесным образом ни одна из женщин в кругу моих друзей никогда не сталкивалась с чем-то действительно плохим. Когда мы ловили такси, то больше всего опасались попасть в аварию. Многие водители ездили как сумасшедшие, но любые попытки пристегнуть ремень безопасности оскорбляли их до глубины души.

Так российское население справлялось с глубоким экономическим кризисом, в который его ввергла шоковая терапия. Работа, за которую ничего не платили, куча подработок, мешок картофеля с дачи и, конечно, семейный бюджет, состоящий из сложенных вместе заработков всех членов. У многих людей было две или три работы, но, как правило, основная, с трудовой книжкой, почти не занимала времени, правда, и не приносила дохода. Подработки часто становились фактически новыми работами, которые вносили наибольший вклад в семейный бюджет и занимали большую часть времени. Однако их редко рассматривали в этом качестве – такая работа часто имела слишком откровенно коммерческий характер, что для многих людей все еще было непривычным.

Я хорошо помню, что с первых лет зарождения рыночных отношений в России эта непривычность проявлялась явно или неявно и во многом сохраняется по сей день. Такое отношение становится явным, когда речь идет о деньгах, что отражается даже в языке. Например, как я вскоре заметил, глагол «купить» в русской речи почти не использовался. Отчасти это было результатом советской эпохи, когда решающим фактором было не наличие суммы, достаточной для покупки, а вопрос о том, был ли желаемый товар в наличии. Поэтому люди часто говорили «сходить за…», «достать», «найти», «взять», но не говорили «купить».

Теперь, с приходом рынка, присоединилась и неловкость при использовании денег в их неприкрытом виде. Слово «покупка» получило оттенок «присвоения», жестких сделок и извлечения выгоды, не связанной с собственной заслугой. Сказать, что вы что-то «купили», означало показать, что у вас есть деньги и что вы можете себе это позволить. Долгое время прямого упоминания денег старались избегать, да и иметь дело с живыми деньгами было как будто бы неприлично. Например, подарок, сделанный деньгами на день рождения, свадьбу или юбилей на работе, считался моветоном. Подарок должен быть подарком, а не просто конвертом с деньгами. Деньги иногда казались чем-то заразным – люди отводили глаза, предпочитая не видеть их дольше, чем нужно в открытом виде.

Однажды я где-то прочитал, что россияне различают деньги, заработанные трудом, и деньги, полученные в силу внешних обстоятельств. В первом случае такими деньгами дорожат, во втором – от них пытаются избавиться как можно скорее, потому что они к несчастью. И это было именно то, что я наблюдал. Деньги, заработанные торговлей, лишь отчасти воспринимались как честные, заработанные в поте лица. Еще в большей степени «заразными» были деньги, полученные в результате откатов, взяток, тайных сделок, снятия сливок со случайных денежных потоков и прочих достижений дикого капитализма, заправлявшего в те ранние годы.

Проблема заключалась в том, что люди приветствовали рыночную экономику, воспринимая ее как путь к нормализации страны, но не потому, что они нежно любили рынок или свято верили в капитализм. Советская пропаганда всегда осуждала американский капитализм, а Горбачев и реформаторы обещали людям рыночную экономику в соответствии с немецкой, шведской или японской моделями, в которых значительная роль отводилась государственному регулированию. Такая модель намного лучше вписывалась в привычную форму экономических отношений. Несмотря на все недостатки, Советский Союз все-таки являлся государством «всеобщего благосостояния», хотя уровень благосостояния был далек от уровня западных стран. Но то, с чем люди столкнулись в 1990-х годах, не было рыночной экономикой в сочетании с государством всеобщего благосостояния.

Развал страны и вступление в силу рыночных отношений ввергли Россию в капиталистические джунгли, где заправляли ловкие или наглые ребята, а те, кто имел связи, набивали себе карманы. Руководство государственных предприятий, не моргнув глазом, перенаправляло вверенные им активы на банковские счета через офшорные конструкции, получившие широкое распространение задолго до того, как они стали известны из Панамских и Пандорских документов. Особенной популярностью пользовались махинации на разнице в ценах на сырье на внутреннем и внешнем рынках. Сырье скупалось по субсидированным внутренним ценам, перепродавалось с колоссальной прибылью на внешнем рынке, а прибыль переводилась на банковские счета на Кипре, в Панаме, Швейцарии или других «налоговых раях». Приватизация государственных предприятий была отчасти также и попыткой команды реформаторов Гайдара остановить эту непрерывную выкачку народного богатства. Однако на практике приватизация часто сводилась именно к такому присвоению целых предприятий этими же коррумпированными руководителями.

К тому же в эти первые годы население сталкивалось в основном с негативными проявлениями рынка – инфляция, закрытие заводов, обесценивание заработной платы и отсутствие какого-либо контроля за качеством продаваемых товаров. Повсюду продавались подделки, и подделывалось почти все, что хотя бы как-то окупалось. Особенно импортные продукты, подделки которых можно было продать за большие деньги, потому что все равно никто не знал, какими они должны быть на вид и вкус. Но подделывались и отечественные продукты. Так, в те годы печальной известностью пользовался коньяк, представлявший собой не что иное как чай со спиртом и сахаром. Грузинские вина, деликатес в советское время, теперь напоминали вино только цветом, но в остальном состояли из бог знает чего. В то время нужно было с большой осторожностью относиться к тому, что вы покупали, пили или ели. Качество водки можно было проверить, перевернув бутылку и быстро вращая ее содержимое. Если образовывались пузырьки, это была не водка, а что-то совсем другое, и бутылка быстро просовывалась обратно в маленькое окошко киоска. Во всяком случае, если это было оговорено заранее. Дело в том, что получить бутылку в руки можно было только после оплаты, и, если вы даже на секунду выпадали из поля зрения продавца, он отказывался принимать ее обратно, потому что за это время вы же могли быстро подменить покупку.

Однако благодаря рынку благосостояние медленно, но верно росло, особенно после того как реформаторам удалось в 1996–1997 годах обуздать инфляцию и гарантировать более или менее фиксированный курс рубля по отношению к доллару. Это было важно, потому что многое из того, в чем нуждалась Россия, было импортным. Но также потому, что никто не доверял рублю, а экономика ориентировалась в основном на доллар. Сбережения и крупные суммы денег сразу обменивались на доллары, из-за опасения дальнейшего падения рубля до полного его обесценивания. Цены на многие товары также обозначались в долларах, и, если они долларами и оплачивались, обходились дешевле, потому что иначе цена в долларах конвертировалась в рубли по невыгодному курсу. Благодаря установленному с лета 1995 года фиксированному обменному курсу, эта ситуация начала постепенно меняться, и рубль начал завоевывать доверие. И хотя все еще были убеждены, что страна погружена в глубокую нищету и что в советские времена все было лучше, я наблюдал в домах друзей и родственников приметы постепенного роста благосостояния. Начиналось все в основном с нового телевизора, компьютера или стиральной машины, вещей, которые в Советском Союзе были вожделенными предметами роскоши.

Но уже вскоре обнаружилось, что вновь приобретенное благосостояние опиралось на зыбкую почву.

Регресс и рост

В первой половине 1990-х годов российское правительство брало огромные кредиты для покрытия дефицита бюджета, а с 1995 года – путем массовой скупки рубля – еще и для поддержания его курса. Однако налоговые зачисления оказались абсолютно недостаточны для поддержания этой модели расходов, и российское государство медленно, но верно оказалось вовлечено в пирамиду краткосрочных кредитов, когда раз за разом один кредит погашался другим. Летом 1998 года после азиатского финансового кризиса взорвалась бомба. Россия утратила возможность выполнять свои финансовые обязательства, прекратила все выплаты по процентам и оказалась вынуждена отпустить курс рубля, быстро потерявший три четверти своей стоимости. Почти половина российских банков обанкротилась, банкоматы закрывались. Сбережения населения вылетели в трубу. Доллары исчезли из продажи, и те, у кого еще были рубли, лихорадочно пытались купить на них товары в тех магазинах, которые еще не успели пересчитать ценники согласно новым реалиям.

Это случилось как раз в неделю моей свадьбы. С широкими улыбками мы позировали с Дашей на фоне роскошного длинного лимузина, случайно оказавшегося перед дворцом бракосочетания. Потом мы отправились в свадебное путешествие, покидая Москву в страхе перед грядущим. На это свадебное путешествие в качестве подарка, вопреки традициям, мы просили подарить нам деньги, и наши друзья и родственники одарили нас щедро тем, что потом оказалось их последними долларами. Обменивая их на французские франки в пограничном обменном пункте на Центральном вокзале Амстердама, мы старательно пытались заглушить чувство вины.

Впоследствии этот кризис во многих отношениях оказался замаскированным благом. Теперь государству пришлось оздоровить государственный бюджет и привести в порядок налоговую систему, что способствовало финансовой стабильности, заложив основы для восстановления экономики. Возможно, еще более важной являлась девальвация рубля, ставшая стимулом для отечественного производителя, облегчив конкуренцию с импортом, который теперь стал недоступным. Один за другим начали оживать заводы, и рабочих, еще не нашедших других источников заработка, стали вызывать из неоплачиваемых отпусков. Экономический рост возобновился, сначала еще неуверенно, а затем все более решительно, ускорившись с 2003 года благодаря росту цен на нефть – основному экспортному продукту России.

В период с 1999 по 2008 год российская экономика росла в среднем на семь процентов в год, и это привело к значительному росту благосостояния. Среднемесячный доход в России вырос почти в 12 раз – с 79 долларов в 2000 году до 946 в 2013-м^[37]. Это были годы, когда в Москве зарождался средний класс, практически не отличающийся от среднего класса в Амстердаме, Париже, Лондоне или Нью-Йорке. Но и у тех, кто не достиг уровня среднего класса, благосостояние выросло, и жизнь в материальном отношении несравненно улучшилась.

В этом и кроется секрет восхождения Путина к власти. Три года назад режиссер Виталий Манский^[38] выпустил документальный фильм «Свидетели Путина»^[39]. Манский^* когда-то был кремлевским инсайдером, и ему было позволено делать съемки в непосредственном окружении власти, в том числе – когда Ельцин 31 декабря 1999 года неожиданно подал в отставку и передал власть Путину. Три месяца спустя Путин был избран президентом. Инсайдерский взгляд Манского^* тревожно прослеживает, как отодвигался Ельцин и как Путин концентрировал власть. Но современного зрителя поражает не столько уникальный материал фильма, сколько то, что он может увидеть на заднем плане: обстановку служебной квартиры Ельцина, шампанское, которое открывается в момент оглашения результатов выборов, банкет, который дает путинская команда, празднуя заполучение власти над крупнейшей страной мира. Эти кадры поражают сегодняшний взгляд необыкновенной скромностью обстановки.

Служебное жилье Ельцина выглядит как обычная квартира среднего класса в сегодняшней Москве, шампанское – не какая-нибудь шикарная «Вдова Клико», а обычное «Российское», а банкет избирательного штаба Путина – это то, что работодатели сегодня постыдятся предложить своему персоналу на корпоративе. Над стоящими на столе бутылками молдавского коньяка и вина «Арбатское» новый президент Российской Федерации поднимает тост за победу. За последующее десятилетие относительная «роскошь» ельцинской квартиры и путинского банкета стали рядовым явлением, доступным абсолютно всем. После нищеты и хронического дефицита 1990-х годов это новое благосостояние возымело волшебный эффект, заставив забыть все прочее.

Рост благосостояния, не будучи заслугой лично Путина или его политики, все же послужил упрочению его власти. Путин подсел к уже накрытому столу. Реформы, предпринятые его предшественниками в ответ на кризис 1998 года, заложили основу десятилетия активного экономического роста, которому с 2003 года «дул в паруса» ветер астрономического роста цен на нефть.

В начале 2002 года я обосновался в Москве, и в ходе последующих пятнадцати лет наблюдал, как нефтяные доллары быстро и неузнаваемо меняют страну. Москва стала динамичным мегаполисом с круглосуточной экономикой, с крупнейшими в западном полушарии филиалами ИКЕИ, бутиками с зашкаливающими ценами, кипящей ресторанной жизнью, барами и клубами, улицами, заполненными бесконечными рядами мерседесов и… самым дорогим капучино в мире.

Выросшая элита «новых русских» щедро трясла мошной. Потребление стало важнейшим символом статуса. Дорогие автомобили, дорогая одежда, дорогие мобильные телефоны, дорогие напитки, дорогая еда, дорогая мебель, дорогие дома – для всего был рынок. Более того, существовал особый нишевый рынок для людей с избытком денег. Однажды, когда я спросил, почему одна бутылка водки стоит в десять раз дороже, чем другая, мне объяснили, что «новые русские тоже ведь иногда хотят водки». Удовлетворить их может, видимо, только самая дорогая. Я узнал, что спрос и предложение могут удерживать друг друга в равновесии, даже если за месяц продавалась лишь одна пара обуви по заоблачной цене, как в «элитных» магазинах, где изо дня в день изысканно одетые продавщицы на шпильках скучающе разглядывали свои ногти при полном отсутствии покупателей. То же самое происходило в ресторанах, где было так дорого, что бутылка воды была не по карману простым смертным. Все это проистекало из глубокого желания превратить деньги в престиж, привилегии и отгородиться от масс, которые не могли себе этого позволить. И чем большая часть массы могла себе подобное позволить, тем более экстремальной становилась эксклюзивность, к которой стремились богатые.

Уровень жизни вырос, даже взлетел, сначала в метрополиях – Москве и Санкт-Петербурге, затем в других крупных городах, за которыми последовали и города поменьше и, наконец, села. Благосостояние расходилось по стране как круги по воде – с мобильными телефонами, автомобилями и фирменной одеждой, как легко читаемые признаки, что у народа есть деньги. С деньгами пришла требовательная потребительская культура с ярко выраженными предпочтениями, осуждением и детальными сведениями о товаре как у покупателей, так и у продавцов, которые возводили сильные и слабые стороны множества потребительских товаров в магазинах почти до уровня религии. Это было совершенно новым для России, но люди предавались потреблению с истинным наслаждением. Один за другим открывали свои двери в Москве популярные международные сетевые магазины, а «мегасторы» росли, как грибы после дождя. ИКЕА, «Ашан», ОБИ, «Декатлон», «Леруа Мерлен», KFC, «Старбакс» – все они критически изучались и одобрялись новым российским потребителем. Помимо международных сетевых торговых фирм, существовали и российские сети со звучными названиями: супермаркеты «Пятерочка» и «Алые Паруса», «Аптека 36,6» и магазины мобильных телефонов «Евросеть», предлагавшие в любом уголке страны сопоставимое качество, общий ассортимент товаров и аналогичный потребительский опыт. Все это стало колоссальным прогрессом по сравнению с нерегулируемыми и непонятно чем торгующими магазинами девяностых.

Как деньги тратились, это было абсолютно очевидно, но как они зарабатывались? В конечном счете главным образом на экспорте нефти и газа. Как бы то ни было, эти деньги стимулировали развитие и других секторов экономики. На нефтяных долларах выросла обширная сфера услуг, немыслимая для России в прошлом. Мобильная телефония, интернет-провайдеры, банки, магазины, прачечные, салоны маникюра, кинотеатры, кафе, рестораны, клубы, фитнес-клубы, страховые и туристические агентства, рекламные кампании, – все они пережили бурный рост. На пути к волшебной цели – стать нормальной страной – совершилась революция в быту и в повседневной жизни.

Когда в 2002 году я переехал в Москву, она еще не так разительно отличалась от Москвы девяностых. В повседневной жизни все еще встречались бытовые проблемы, когда приходилось, например, обустроить жилье, наладить компьютер, принтер или факс. Купить можно было многое, но часто приходилось преодолевать огромные расстояния, чтобы добраться до желаемого магазина или рынка, и при этом выбранный товар был только под заказ, а срок был долгим и непредсказуемым.

Но по сравнению с 1990-ми годами и это было прогрессом. Как-то в Москве в 1994 году я ради экономии времени решил отнести постельное белье в прачечную, чтобы не стирать его вручную. Я надеялся таким образом сэкономить время. Сначала выяснилось, что в стирку принимают только одеяла и простыни, ну еще кухонные полотенца. Другие полотенца пришлось нести домой. В прачечной на каждой единице постельного белья вручную пришили этикетку с указанием номера заказа. Каждая единица имела свою цену, и я смог сдать белье в стирку лишь после того, как был тщательно составлен список и оплачен счет. Забрать белье я мог через три дня. Поэтому тремя днями позже я заскочил в прачечную, чтобы по дорогое домой забрать постиранное, но увы, все оказалось не так просто. Аккуратно выстиранные и накрахмаленные пододеяльники, простыни и полотенца подлежали упаковке. Но когда подошла моя очередь, оказалось, что последний лист коричневой оберточной бумаги израсходован на заказ предыдущего клиента. После этого последовала потасовка с рулоном бумаги промышленного размера, который двое мужчин внесли и раскатали на полу, затем разрезали ножницами на длинные полосы, потом на короткие полосы и, наконец, на квадраты. Конечно, мое белье не могло быть сложено и упаковано, пока все эти квадраты не были аккуратно уложены стопочкой за прилавком. А дома мне еще пришлось отпарывать все эти этикетки, потому что в следующий раз номер заказа будет другим. Разумеется, все остальное время моего тогдашнего пребывания в Москве я стирал просто вручную.

За десять лет экономического роста, пережитого Россией в первом десятилетии XXI века, эта история превратилась в воспоминание об ушедшей эпохе, почти бесследно исчезнувшей цивилизации, дававшей о себе знать лишь время от времени. На моих глазах менее чем за десять лет Москва совершила переход из индустриальной в постиндустриальную эпоху. Оглядываясь назад, видишь все это еще более грандиозным. Почти из ничего возникла, например, культура кулинарии и мир ресторанов, которые запросто могут потягаться с Парижем, Лондоном и Нью-Йорком. И даже если вы не глядя зашли в первый попавшийся ресторан, поесть в Москве в среднем можно лучше, чем в Амстердаме, с быстрым сервисом и самым разнообразным меню. Интернет-шопинг и доставка еды приобрели колоссальную популярность задолго до появления платформенной экономики; разветвленная сеть метро была дешевой и быстрой, и курьеры рассчитывались с вами в дверях квартиры. Первоначально расчеты производились еще наличными, но их вскоре заменили дебетовые и кредитные карты, интернет и мобильный банкинг, ставшие рядовым явлением.

Большая часть ноу-хау была привезена из-за рубежа. Российские компании применяли современные методы управления и обучали своих сотрудников последнему слову техники. Мой друг из Нидерландов, работающий в IT, часто посещал Москву для проведения курсов и семинаров. Подход к труду и его культура претерпели радикальные изменения, и с ростом сферы услуг появились новые типы социума, такие как офисные менеджеры и сисадмины, со своими собственными культурными кодами, повадками и типичными шутками. Появился также новый социальный феномен – корпоратив, что в свою очередь способствовало успеху ресторанного бизнеса. Их можно было легко узнать – группы людей за столом, изобилующим блюдами и напитками, разгоряченные беседой, с подвыпившими голосами, флиртующие мужчины и женщины…

Конечно, нефтяные доллары лились самой бурной рекой в Москве, столице и экономическом центре страны, но с небольшой задержкой то же смещение экономического центра тяжести можно было увидеть и в других частях страны: от производства – к сфере услуг. В этом смысле Россия успешно и стремительно становилась «нормальной страной»: такой же сдвиг, неразрывно связанный с глобализацией и с восхождением Китая как «фабрики мира», произошел и в других европейских странах, но на несколько десятилетий раньше.

Единственная проблема заключалась в том, что в России постиндустриальная экономика питалась почти исключительно доходами от нефти и газа, и это было слишком зыбкой основой для устойчивого развития. После международного кредитного кризиса 2008 года в экономическом росте России стали проявляться следы износа и начался длительный процесс экономической стагнации, продолжающийся фактически по сей день.

По сути, российская структура торговли свойственна развивающейся стране. Россия в основном экспортирует сырье и импортирует высококачественные продукты из того же сырья, но уже со значительной наценкой. Это фундаментально проигрышная модель торговли, сопряженная с систематическими потерями, при которой все карты ложатся в пользу того, кто продает высококачественные конечные продукты. Пока продается достаточно сырья, можно, конечно, обеспечить получение денег, чтобы подхлестнуть экономический рост, как это и было в России до кризиса 2008 года. Но это крайне нестабильная модель развития, ставящая продавца почти в полную зависимость от спроса на сырье и от уровня цен на мировом рынке. На это указывало правительство, экономисты, журналисты и бизнесмены уже с начала экономического роста в конце 1990-х годов. Для того чтобы экономика была по настоящему устойчивой, она должна быть диверсифицирована. Но этого не происходит. Почему? Что этому препятствует? Почему так и не появилась российская обрабатывающая промышленность, конкурентоспособная на международном рынке?

Камни преткновения

Всегда сложно ответить на вопрос, почему что-то НЕ случилось. Причин обычно несколько, и они не всегда достаточно однозначны. На пути диверсификации и устойчивого экономического развития России можно выделить ряд существенных камней преткновения. Во-первых, выход России на мировой рынок запоздал. Доля международной торговли в экономике СССР была всегда более чем скромной, а к моменту выхода России в девяностые годы на международные рынки оказалось, что их большая часть уже разделена между другими участниками. К примеру, пассажирские самолеты производятся компаниями Boeing, Airbus и парой небольших фирм, и пробиться в эту область – особенно если ваша экономика шатка и одновременно переживает кризис – задача не из простых. России так и не удалось пробиться на внешний рынок практически ни в одной области – живет она в основном за счет того же экспорта сырья и оружия, как и в советские времена. Оружие – это, разумеется, высокотехнологичный экспортный продукт, но он подвержен влиянию множества геополитических факторов и поэтому прибыль не гарантирована.

Вторая проблема – это отставание России в области научных исследований и разработок. И проблема эта относительно недавняя. Советский Союз инвестировал в научные исследования и технологические разработки огромные средства, но с тех пор более чем двадцать лет в России практически не выделялось денег на образование и научные исследования. Хроническая нехватка финансирования вначале была вызвана реальным отсутствием средств, а потом тем, что эти области не считались приоритетными. Вследствие низкого приоритета научная инфраструктура, лаборатории и учебные заведения пришли в упадок. Это препятствовало не только исследователям, уже занятым в различных областях науки, но и делало науку и образование совершенно непривлекательными в качестве карьерной перспективы для молодых. Таким образом утрачивались целые поколения научных талантов. Несмотря на некоторое улучшение ситуации, наука до сих пор не может конкурировать на рынке труда с бизнесом, а лучшие мозги, кроме ограниченного числа вдохновенных бессребреников, продолжают искать счастья на стороне. В результате не осталось никого, кто мог бы «осваивать» миллионы рублей, выделяемые государством, когда после двадцати лет нищенского положения науки наконец опять стали выделять значительные средства на науку. Это не помогало, потому что они опоздали со своими деньгами. Я стал свидетелем того, как в окружающем меня научном мире эти деньги перенаправлялись на очевидно бесперспективные проекты, с аналитической точки зрения не стоившие и выеденного яйца, но требовавшие огромных денежных затрат.

Поэтому технологических инноваций приходилось, скорей, ожидать от бизнеса. Долгое время большие надежды возлагали на IT-сектор. В России до сих пор существует очень сильная традиция математического образования, а российские программисты имеют хорошую репутацию. Но несовершенное патентное право и ущербное соблюдение прав интеллектуальной собственности мешали этим талантам вывести российский IT-сектор на мировой рынок. Кроме того, этот сектор, как и наука, страдал от непрерывной утечки мозгов. В результате лучшие российские программисты и лучшие российские ученые работают за пределами России, например нидерландский лауреат Нобелевской премии Андре Гейм, сейчас профессор в Неймегене, выросший и получивший образование в Советском Союзе. Россиянами также полна Кремниевая долина с ее бо́льшими возможностями для развития талантов, чем в самой России.

Таким образом, самым важным препятствием на пути к многостороннему и качественному экономическому развитию России является то, что экономисты называют «плохими социальными институтами». Под этим подразумевают и отсутствие адекватной правовой базы, и слабое функционирование судебной системы, и недостатки в области прав интеллектуальной собственности, включая коррупцию и другие факторы, ухудшающие предпринимательский климат и тормозящие экономику. Многое из этого связано с функционированием государственных институтов, и это, бесспорно, остается важнейшей проблемой России.

Когда я хочу что-то понять о деловом климате и практике ведения бизнеса в России, я всегда обращаюсь к своему другу Валерию. Валера – малый предприниматель, наделенный многими талантами, всегда в поисках чего-то нового и увлекательного. Придумав что-то, он не успокаивается, пока не превратит это новшество в успешный проект. Но как только процесс налаживается, он теряет интерес и переключается на следующую идею. Так, Валера торговал пирожками, запустил линию модных пиджаков, попытался реанимировать выращивание картофеля в старом колхозе, делал дизайнерскую мебель и еще мечтает заняться пивоварением. Но дело, которому он никогда не изменяет, – это руководство строительством. Он переоборудовал квартиры, спроектировал и построил два загородных дома, обустроил филиалы KFC и «Кофехаус», одной из крупнейших кофейных сетей. Иногда он работает вместе с парой-тройкой соратников, затем руководит целыми командами и ворочает большими суммами.

Именно такой тип предпринимателя необходим России для диверсификации экономики: креативный, гибкий, «отечественного производства». Это аксиома для всех, включая само государство. Об этом говорят уже двадцать лет, но до сих пор, несмотря на очевидную необходимость, это не привело к тому, чтобы появилась реальная поддержка малого и среднего бизнеса. Более того, чем больше об этом говорят, тем хуже становится, считает Валера. Поэтому, когда снова звучат призывы «там, на верху» поддержать малый и средний бизнес, его это пугает, потому что обычно эта поддержка означает прямо противоположное. Она означает новые проверки и перерегистрации, увеличение налогового бремени или законодательные изменения, которые лишь усложнят жизнь малого предпринимателя. Это осознанная цель, вершина цинизма, или это просто неспособность сформировать эффективную политику? Трудно сказать, но результат очевиден.

А в результате в России практически невозможно управлять рентабельной компанией, оставаясь полностью в рамках законов и правил. Законы противоречивы, стандарты бухгалтерского учета расходятся с практикой, а социальные отчисления настолько велики, что вы, как предприниматель, утрачиваете свои конкурентные преимущества, если действительно хотите соответствовать всем требованиям. В результате, как правило, персонал официально устраивается на работу лишь на часть ставки, часть доходов и затрат не отражается в учете, и в то же время предпринимаются попытки обойти необходимость получения любой лицензии или регистрации, насколько это возможно. От налогов, естественно, уклоняются при любой возможности. Так создается люфт, необходимый для ведения бизнеса. Государство не в состоянии с этим бороться системно и прекрасно понимает, что каждый предприниматель всегда что-то да нарушает. И это дает власть над людьми, которые лишены возможности себя защитить, сидя у государства на крючке. При желании, нарушение можно найти всегда. И каждый страж государства, каждый чиновник, каждый инспектор в полной мере осознает это и дает вам это почувствовать.

Таким образом, у предпринимателей остается мало выбора, как это когда-то случилось с Валерой, когда в одну прекрасную пятницу чиновник районной администрации пришел к нему в пирожковую и сказал: «Так, завтра вы пойдете на концерт Авраама Руссо, билеты стоят 5 тысяч, на тебе три билета, с тебя 15 тысяч». Валера не был бы Валерой, если бы во всех красках и с юмором не рассказал нам эту историю. В тот вечер Авраам Руссо, вероятно, не подозревая никакого подвоха, пел перед полным залом, в котором кроме Валеры, сидели и другие хозяева пирожковых, шаурмы, сосисок в тесте… История веселая, но когда я слушал Валерин рассказ, в его глазах была заметна боль от сознания своего бессилия и унижения. Поэт Полина Барскова описала это таким образом: «С тобой обращаются, как со сливой в ящике, одна упадет – останется еще сто слив, потом ящик упадет и сливы сгниют – будет другой ящик»^[40].

Чем сильнее государство, тем бесправнее предприниматель. Время, когда людей могли вынудить купить билет на концерт Авраама Руссо, осталось в прошлом. По мере того как Путин и его окружение укрепляют свою власть, ставки растут. Предприниматели, создавшие успешный бизнес, часто оказываются под давлением, вынуждающим их передавать свои компании представителям силовых структур, ФСБ или лицам, приближенным к власти. По доброй воле или по принуждению. Те, кто пытается сопротивляться, нередко сталкиваются с уголовными преследованиями, которые могут основываться в том числе и на сфабрикованных обвинениях.

Так что вкус у долгожданной рыночной экономики, несмотря на материальное благополучие, которое она принесла, получился горьковатый.

4 Власть

Центр Москвы во многих местах напоминает сыр с дырками. Каждый экономический бум оставил свои следы в архитектуре, между ними остаются пустоты – молчаливые свидетели нереализованных планов. Мой пятиэтажный дом на Пятницкой улице в Замоскворецком районе был построен в 1913 году. Дом Т-образной формы, два «рукава» умозрительной буквы Т предназначались когда-то для возведения примыкающих сооружений, поэтому их торцы представляют собой высокие брандмауэрные стены без украшений или орнамента. К дому так ничего и не пристроили, и со временем в глухих стенах прорубили окна, из них виден шестнадцатиэтажный дом из желтого кирпича, построенный в 1980-х годах. Между ним и моей пятиэтажкой – прореха, где на клочке земли когда-то был обустроен треугольный садик: две полоски зелени, мусорная урна и скамейка – просто короткий путь дворами к соседней улице. Все ходили по этой дорожке и давно перестали замечать, что сквер, вообще-то, это недостроенная часть комплекса.

Так никого и не волновал этот пятачок земли, пока строительный бум начала XXI века, взлетевший на крыльях нефтедолларовых доходов, полностью не преобразил Москву. В те годы начался массовый снос обветшавших, годами не ремонтировавшихся исторических зданий, чтобы освободить место для экстравагантных комплексов нуворишей, – так до неузнаваемости были изуродованы целые городские районы. Однажды мой взгляд наткнулся на объявление в районной газете: жителей приглашали в местную администрацию, чтобы принять участие в обсуждении планов застройки как раз того известного мне треугольничка земли, занятого под скверик. Участие российских граждан в обсуждении планов властей для меня было в новинку, и я решил взглянуть, как это происходит.

Жители района громко возмущались планами застройки и перспективой исчезновения их невзрачного скверика, на который раньше никто не обращал внимания. Присутствующие на собрании муниципальные чиновники едва держались на ногах. Мокрые от волнения, отчаянно жестикулируя, они пытались отразить шквал вопросов и развеять подозрения. Взъяренные жители района не сдерживали эмоций. Любая попытка чиновников перехватить инициативу безжалостно пресекалась. Никто никого не слушал. Я с удивлением наблюдал за происходящим – в чем тут дело, откуда этот неудержимый гнев? И почему муниципальные чиновники решили взять огонь на себя? Ведь они могли просто, как обычно, продавить это решение, со всеми формальными и неформальными средствами власти, имеющимися в арсенале государства.

Крах

Символом неограниченной власти советского государства был телефон Горбачева, увиденный мной однажды на выставке в Московском историческом музее (ГИМ), – светло-желтый пластиковый аппарат без вращающегося диска. Чтобы воспользоваться своей властью, Горбачеву достаточно было поднять трубку^[41]. По иронии судьбы целью перестройки Горбачева было именно ограничение этой власти и повышение ее ответственности, что в итоге должно было послужить укреплению системы. Все началось как децентрализация власти, но вскоре стало называться демократизацией. В 1989 году к выборам были допущены независимые кандидаты, и в течение всего последующего года в стране продолжали внедряться демократические реформы. В марте 1990 года состоялись первые выборы народных депутатов, к которым, кроме коммунистов, были допущены и представители других политических сил, а в июне 1991 года Борис Ельцин стал первым демократически избранным президентом РСФСР.

После распада Советского Союза в декабре 1991 года именно с этими политическими институтами Россия вступила в новую эру как независимое государство. Конечной целью была либеральная демократия западного толка, со скромной ролью государства и сильным гражданским обществом. Но только в декабре 1993 года государственное устройство было закреплено в новой Конституции. Путь к этой вехе сопровождался острой борьбой за власть между парламентом и президентом, разрешенной в октябре 1993 года в пользу последнего, после того как танки с моста через реку обстреляли Белый дом. Согласно новой Конституции, Россия стала президентской республикой с относительно широкими властными полномочиями президента в рамках классического демократического разделения власти на исполнительную, законодательную и судебную. С тех пор на бумаге Россия являлась полноправной демократией и правовым государством.

Однако действительность была менее однозначной. На дальнейшее развитие молодой демократии сильно влияло то обстоятельство, что утрата государством своей роли была не столько организованным отступлением государства на задний план, сколько результатом краха государственной власти, развалом, не оставившим гражданам России ничего другого, кроме как полагаться на собственные силы.

Крах государственных институтов начался с политики децентрализации, проводимой Горбачевым. Как только власть Москвы перестала удерживаться любой ценой, все, кто хотел, попытались из-под нее ускользнуть. Распад Советского Союза станет конечным результатом этого процесса. А сейчас регионы перестали платить налоги в Москву и взяли под контроль собственные экономические ресурсы, что еще больше подорвало государственный бюджет и власть центра. Между тем управляющие прикарманивали государственные предприятия, оставленные на их попечение. В определенном смысле можно даже сказать, что введение рыночной экономики фактически нормализовало ситуацию, уже сложившуюся на практике. Реальным изменением в результате приватизации было освобождение государства от ответственности за предприятия, жилье и инфраструктуру, переданные в частную собственность.

Все сводилось к широкомасштабному отступлению государства – практически уходу из общественной жизни. В стране, где государство играло доминирующую роль более семидесяти лет, это было равносильно вакууму власти. Такое положение не было умозрительным, оно ощущалось на каждом шагу, хотели вы того или нет. Прежде всего это стало заметным по грязи и запущенности в публичных местах, которые постепенно утрачивали следы и блага цивилизации – плоды функционирующего государства: разваливались скамейки, урны, общественные туалеты и ухоженные дороги, тротуары и парки. В тех девяностых годах буквально все было переломано и перепачкано. У меня до сих пор хранится фотография туалетов знаменитой «Кунсткамеры», музея в Санкт-Петербурге, сделанная в 1991 году. Увиденное там не поддавалось никакому описанию. В библиотеке, где я часто проводил свои исследования, вонь из туалетов была настолько нестерпимой, что в расположенной по соседству курилке едва удавалось докурить сигарету до конца.

Инфраструктура трещала по швам. Ветшали целые здания, пока не достигали аварийного состояния, бесхозно оставленные во власти ржавчины, ветра и снега – обглоданные скелеты железобетонных конструкций, как шрамы от оспы, уродуют страну и по сей день. Дороги проседали, выбоины в асфальте превращались в ямы, проехать по ним можно было только в темпе пешехода, а иногда и вовсе было невозможно. В Шереметьеве, в зале прибытия, где периодически мерцала только одна из трех люминесцентных ламп, с потолка свисали космы паутины. Состояние страны, которой приходилось справляться без государства, ужасало, обескураживало и пугало.

Основная проблема заключалась в том, что на фактически обанкротившемся государстве все еще лежали значительные обязанности, но оно было не в состоянии выполнять их в полном объеме. Так, государство по-прежнему было крупнейшим работодателем в стране. Советский Союз всегда проводил политику полной занятости и стремился создавать как можно больше рабочих мест. Поэтому большинство государственных предприятий и учреждений нанимало огромное количество сотрудников. Таким способом искусственно обеспечивалась полная занятость, которую государство легко могло себе позволить в те времена, когда оно еще полностью контролировало экономику, цены и уровень заработной платы. Но теперь это создавало обязательства, не обеспеченные резко сокращающимся государственным бюджетом. Увольнений пытались избежать, потому что в отсутствие системы социальной защиты это могло привести к взрыву социальной напряженности. Но и на должную оплату труда денег у государства не было. Зарплаты бюджетников оставались абсурдно низкими, и это давало возможность работодателям в частном секторе тоже платить меньше, потому что, сколько бы они ни платили, это было всегда больше того, что платило государство.

В области государственных социальных услуг – здравоохранение, образование, пенсии – государство также несло серьезные обязательства. Было бы слишком мягко сказать, что эти сферы финансировались недостаточно – на самом деле это была полная катастрофа. Государственная система здравоохранения оказывалась порой не в состоянии обеспечить население даже самой базовой медицинской помощью. Пенсии и другие пособия пожирались инфляцией и упали настолько ниже прожиточного минимума, что пенсионеры, чтобы выжить, вынуждены были полагаться на материальную поддержку своих детей.

В течение многих лет сфера образования выживала главным образом за счет преданности и чувства долга преподавателей, выбравших эту профессию в лучшие времена. Теперь преподавательский состав практически не пополнялся. Дидактические методы, учебные пособия и программы устарели и все меньше отвечали требованиям современности. Образование готовило кадры для того общества с его рынком труда, которое прекратило свое существование. И пока образование не могло перейти на новые рельсы, оно теряло целые поколения учеников и студентов, которым предлагаемая форма знаний, казалось, не могла дать ничего полезного. Многие из моих друзей даже не стали заканчивать вуз и пошли работать в стремительно развивающийся сектор новой экономики. Кроме того, ребята шли учиться в вуз, чтобы отсрочить кошмар воинской повинности, а те, кто не мог заставить себя открыть и перелистать страницы учебников, в массовом порядке «покупали» оценки.

Работа государственных служб не выдерживала никакой критики. Если вам нужно было что-то оформить в государственных или муниципальных органах, вам приходилось тратить целые дни на изнурительные походы по обшарпанным учреждениям, где вас футболили от одной инстанции к другой, где в решительный момент отказывал принтер, компьютер или копировальный аппарат и где персонал был в основном занят решением личных проблем, напрямую связанных с нищенской зарплатой. Даже государственная служба, имевшая определяющее значение для жизнеобеспечения государства, функционировала плохо или вообще никак: чтобы заплатить налоги, нужно было бесконечно долго стоять в очереди в налоговой инспекции, а часто и напрасно.

Сказать, что государство теряло свою власть – значит, ничего не сказать. Фактически правительство просто утратило контроль над многими сферами жизни общества, особенно в отношении так называемой «инфраструктурной власти» – способности систематически и устойчиво направлять развитие общества^[42].

Все это имело серьезные последствия для построения демократии и правового государства в России. Прежде всего, перевод страны на рельсы рыночной экономики и демократизации потребовал массы новых законов. Но в борьбе за власть между парламентом и президентом, которая заняла три первых года независимости России, было не до законотворческой деятельности. Важнейшие законы и правила долгое время оставались непродуманными и слабо проработанными. Это не только тормозило ход реформ, но и осложняло гражданам, в том числе предпринимателям, попытки отстаивать свои права с законом в руках. Положение усугублялось плохо функционирующей судебной системой. Судьям платили мало, и, хотя формально они считались независимыми, на практике они ориентировались на того, кто оплачивал их работу, – на государство. Поэтому попытки призвать к ответу государство или через суд защитить себя от его незаконных действий в большинстве случаев были обречены на неудачу. Впрочем, и сейчас ничего не изменилось.

Все это стало миной замедленного действия под функционированием экономики и общества. Я убедился в этом, когда в 1994–1995 годах исследовал перспективы развития профсоюзного движения в России^[43]. Невозможность добиться истинного правосудия оказалась самой серьезной проблемой, с которой сталкивались профсоюзы. Из-за отсутствия правового фундамента жизни профсоюзы были практически бессильны. Экономическая жизнь также сильно осложнялась несовершенством системы правосудия, поскольку нарушение договора могло оставаться безнаказанным. Правовая система не обеспечивала надежных механизмов разрешения споров между гражданами, и поэтому в суд обращались только в самом крайнем случае. Судебные тяжбы были настолько длительными и мучительными, что сжигали массу энергии без гарантии, что ваша правота будет доказана, потому что на самом деле особенно в серьезных конфликтах побеждал тот, кто мог больше заплатить.

Итак, Россия стала электоральной демократией, но еще не стала правовым государством. Ключевую разницу между первым и вторым я смог оценить именно тогда, в девяностых. Без верховенства права в обществе вскоре побеждает право сильного, и граждане для достижения своих целей прибегают к внесудебным средствам. Подкуп – одно из таких средств.

В девяностых годах в России произошел резкий взлет коррупции. Чаще всего слово «коррупция» ассоциируется с вымогательством со стороны представителей государственных служащих и чиновников разных мастей, злоупотребляющих своим положением и властью, вымогающих мзду у граждан. Но коррупция растет также и снизу, исходит от граждан, пытающихся при помощи взяток использовать чиновников в собственных интересах. Это делается, чтобы заполучить товары и услуги, на которые вы не имеете права. Но также и для того, чтобы получить товары и услуги, на которые вы, в принципе, право имеете, но не можете его реализовать, не нарушив формальных правил или же не преодолев колоссальных преград. Последнее было настоящей эндемией в России 1990-х.

Формальные правила были настолько сложны и несовершенны, требовали таких временны́х затрат, что люди предпочитали «смазывать» препятствия деньгами. Степень коррупции различалась по своим масштабам. Речь могла идти о небольших суммах или даже подарках, которые человек подсовывал уполномоченному служащему вместе со своим заявлением, чтобы оно не оказалось на дне ящика и чтобы вопросом занялись через неделю, а не через несколько месяцев. Это могла быть и небольшая сумма, призванная помочь служащему истолковать в твою пользу противоречивые и неясно сформулированные правила. Следующим шагом было потворствование незначительным нарушениям правил, и в итоге – вы шли до логического конца: просто за мзду получив то, на что вы не имели права. Разумеется, не всегда было ясно, требовала ли ситуация «подмазывания» и какого именно, но в важных случаях люди предпочитали подстраховаться.

Так, например, однажды нам пришлось получать разрешение на небольшую перепланировку со смещением ванной комнаты в нашей новой квартире. В принципе, мы не имели никаких противозаконных планов и намерений, но все уверяли нас, что наши планы невозможно осуществить официальным путем. Лучшее, что можно было сделать, это прибегнуть к услугам того, кто имел «правильные» связи и за соответствующую плату продвинул бы наше дело. Сначала мы решили, что это глупости, что все сделаем сами, но вскоре стало ясно, что правила и порядок действий действительно были неосуществимы. Так, например, нужно было предоставить письменное заявление об отсутствии возражений от всех соседей. Только представьте себе, как получить его у соседа, запойного алкоголика, который вас уже заранее ненавидит как богатого классового врага! Пожарные понятия не имели, о чем идет речь, когда Даша явилась в пожарное управление за подписью на плане. Они еще никогда не сталкивались с гражданами, которые пытались оформить разрешение самостоятельно. И мы пошли на попятную, вернулись к «норме»: обратились к Олегу, этакому зануде, который очень раздражал Дашу своей похвальбой и саморекламой. Но в результате необходимое разрешение было у нас в кармане.

Ремонт делала бригада армянских рабочих. Как все трудовые мигранты из бывших советских республик, они могли в те годы приехать в Россию без визы, но официального разрешения на работу не имели. Поэтому на время ремонта они поселились в нашей квартире. Это сэкономило им деньги на аренду жилья и позволяло не слишком часто появляться на улице, что помогало избегать полицейских проверок, которые обычно заканчивались необходимостью откупаться. Так продолжалось до тех пор, пока в двери не постучал участковый и не изъял их паспорта за нарушение визового режима и законов о труде. К счастью, участковый оказался не самым плохим парнем и после долгих уговоров с ним удалось «договориться».

Отсутствие налаженного правового государства было одной из причин расцвета организованной преступности, взявшей на себя обязательства по защите или посредничеству в конфликтах, – один в один мафия на юге Италии. Если покупатель не платил или поставщик не поставлял, обращаться в суд не имело никакого смысла. Гораздо эффективней срабатывало обращение к паре крепких парней. А если вы не хотели или не могли заплатить, тогда вам приходилось защищаться от крепких парней противника. Кстати, государство, а точнее милиция, было одним из игроков на этом поле. Многие фирмы и магазины пользовались защитой официально или неофициально нанятой милиции в униформе. Частные охранные предприятия являлись, как правило, лишь фасадом, за которым подвизались сотрудники милиции, служб безопасности, извлекавшие из своего положения дополнительные доходы. Но в ранние девяностые государство было только одним из игроков, и уж точно не самым сильным.

Слабое положение государства вызвало к жизни феномен, ставший одной из основных черт постсоветской России: глубокое переплетение политической власти с экономической. В России они идут рука об руку. Те, кто обладает экономической властью, используют ее для получения власти политической, те, кто обладает политической властью, используют ее для получения власти экономической. Политическая власть обеспечивает защиту жизни и собственности, которую закон не в состоянии обеспечить, экономическая власть дает деньги и благосостояние, которые государство не может обеспечить «слугам народа».

Это сплетение появилось уже в последние годы существования Советского Союза, когда ослабление центральной власти во время перестройки создало возможность использовать власть для личной выгоды – по сути, заниматься хищением денежных средств и ресурсов, по долгу службы вверенных на попечение. С крахом власти в начале 1990-х годов это переплетение лишь упрочилось. Чиновники, министры, мэры, губернаторы, депутаты и функционеры начали использовать свои должности, чтобы набивать карманы и завладевать контролем над выгодными позициями в деловой жизни, чтобы снимать сливки с денежных потоков или вообще перенаправлять их в свой карман. Государство стало кормушкой, у которой «голодные» толкались за лучшие места.

Все это окончательно дискредитировало политику и демократию в глазах народа. Уже в марте 1993 года я писал своему дяде в Нидерландах:

Только что слушал новости Всемирной службы Би-би-си, ежедневный ритуал, чтобы узнать, что я, собственно, должен испытывать сегодня в Москве. Именно должен испытывать, разумеется, потому что нигде в мире нет такого места, где так мало заметна тревожная ситуация в России, как в самой России. Президентское правление, демократия, парламентская диктатура, импичмент президента. Настоящий россиянин покачает головой, пару раз выругается и продолжит продавать свои банки майонеза, горошка, пачку молока, игрушечный пистолет или поникшие тюльпаны.

Для политиков, будь то правительство или оппозиция, главным, очевидно, была сама власть, а не политика как таковая, не ее сущностное содержание. Примером такого политика можно в некотором роде считать Ельцина. Он позиционировал себя как оплот против возврата коммунизма – роль, которую он фактически сыграл во время провалившегося путча сторонников жесткой линии КГБ в августе 1991 года. Но с течением времени становилось все более и более заметным, что борьба с коммунизмом была для Ельцина прежде всего аргументом в пользу удержания власти. Оппозиционные партии тоже держались за власть чего бы это ни стоило и строили свои кампании, прежде всего, на обвинениях в адрес тех, кто находится у власти, или на совершенно нереалистичных обещаниях реализовать все мечты граждан.

Приведу пример предвыборных обещаний кандидатов на парламентских выборах декабря 1995 года, о которых я писал моему другу в Нидерландах, занятому продвижением демократии на постсоветском пространстве.

В какой демократии ты еще найдешь выборы, в которых участвуют более сорока партий, обещающих практически одно и то же и считающих, что предвыборная программа на самом деле [чушь]. Думаю, что тебе после твоего петербургского опыта это, наверное, объяснять не нужно. Но все же любопытно, что Андрей Белоусов, самовыдвиженец в моем избирательном округе, в своей листовке обещает собственными силами вернуть процветание российской промышленности, полностью искоренить преступность как в городе, так и в стране, позаботиться о том, чтобы Россия снова стала сильной нацией и при этом еще повысить престиж России во всем мире. <…> Но и партии ненамного лучше. Так, например, один из программных пунктов «Партии российских регионов» (ПРР) Юрия Скокова – обеспечить <…> свободную конвертируемость рубля… за границей! <…> Ну, фактически такой маразм не стоит и попытки политического анализа. Хуже всего то, что даже самые серьезные кандидаты на выборах, коммунисты, не имеют основательной программы.

Политика в глазах большинства людей стала выглядеть грязной игрой, преследовавшей любые интересы, кроме интересов избирателей. Неудивительно, что люди массово отворачивались от такой политики.

Уже в октябре 1993 года, когда борьба за власть между Ельциным и коммунистическим и националистическим большинством в парламенте переросла в вооруженное восстание сторонников парламента, подавленное танками, значительная часть населения этим уже почти не интересовалась. В августе 1991 года, во время попытки государственного переворота коммунистов и КГБ, направленного на отстранение Горбачева, мои друзья еще, не отрываясь, следили за событиями по телевидению и радио. Когда Ельцин взял на себя роль защитника Белого дома, некоторые из моих друзей даже поспешили ему на помощь. А в октябре 1993 года, когда Ельцин обстрелял тот же Белый дом из танков, многих из них это уже совсем не занимало. Даша позже рассказывала мне типичную историю из тех дней: они с подругой Машей пошли вечером за бутылкой «Мартини» в магазин на углу, но, немного не дойдя до места, были развернуты милиционером, как оказалось, по причине комендантского часа. Дашу с Машей это очень возмутило. Останкинская телебашня была в осаде, снайперы на крышах стреляли во все, что двигалось, а две двадцатилетние девушки понятия не имели обо всем этом, и даже годы спустя их больше всего волновал испорченный вечер.

Тогда меня это просто рассмешило, но на самом деле я не понимал, как такие важные события могли пройти мимо, когда так много стояло на карте и речь шла о будущем их страны. Но чем дольше я жил в России, тем больше и для меня политика становилась чем-то, что вершилось «наверху», к чему вы ничего не могли ни убавить ни прибавить. Единственное, что политика могла для вас сделать, – это время от времени ставить на вашем пути досадные преграды. Если бы я написал эту главу двадцать пять лет назад, я, наверное, уделил бы гораздо больше внимания политическим взлетам и падениям, кризису после обстрела парламента, переизбранию в 1996 году Ельцина, благодаря использованию административного ресурса и СМИ. Но по прошествии времени мне стали гораздо более очевидны истинные линии раскола в политических процессах России тех лет.

Возрождение

Мы абсолютно в это не верили, но все же немного нервничали в новогоднюю ночь 1999 года. Весь год ходили дикие слухи о том, что в канун 2000 года, когда часы пробьют 00:00, случится что-то ужасное! Для экономии мощности компьютерные системы долгое время работали с двухзначным индикатором года, но что, если «99» внезапно превратится в «00»? Многие годы весь мир упорно трудился, чтобы найти и нейтрализовать этот «баг тысячелетия», но никто не был убежден в том, что это повсюду удалось. В особенности серьезной угрозой безопасности считались более старые системы, а таких в России, разумеется, было более чем достаточно. Одна наша знакомая в Италии, родом из Эстонии, не будучи большим любителем России и узнав, что мы собираемся отпраздновать новое тысячелетие в Москве, до безумия пугала нас ядерными ракетами: вдруг их не успели проверить на предмет «багов».

Армагеддон так и не наступил, но в тот Новый год нам припасли совсем другой фейерверк. Незадолго до полуночи президент Ельцин выступил перед народом по телевидению и, ко всеобщему ужасу, объявил о своей отставке. Никто не ожидал такого поворота событий. Это было эмоциональное выступление. Своим рычащим голосом он попросил прощения. Его речь впечатлила всех. И хотя за десять лет пребывания у власти он растерял доверие и теперь его подозревали в лицемерии, никто не решался высказывать это вслух, настолько искренним выглядело сейчас его сожаление о том, чего он не смог достичь.

Ельцин немедленно ушел в отставку и передал власть премьер-министру, ставшему исполняющим обязанности президента в ожидании новых выборов. Этим премьер-министром был Владимир Путин. Уже вскоре стало ясно, что мы имели дело с тщательно подготовленной передачей власти. В обмен на обещание не возбуждать судебного преследования за то, что произошло в период пребывания на посту, Ельцин отказался от власти в пользу сил, давших наиболее твердые гарантии для сохранения его иммунитета.

Путин был не только премьер-министром, но и, прежде всего, бывшим главой ФСБ, преемника КГБ: он начал свою карьеру в Ленинграде, а затем служил «резидентом» в тогдашней ГДР. В качестве премьер-министра ему удалось представить себя сильным лидером летом 1999 года, когда чеченские повстанцы вторглись в Дагестан, а Москва и ряд других городов были потрясены кровавыми терактами, когда среди ночи взрывались жилые дома. Не стесняясь в выражениях, Путин осудил действия боевиков и направил в Чечню войска, чтобы вернуть мятежный регион под контроль Москвы.

Конечно, Ельцин не мог просто «указать имя» своего преемника. В любом случае должны были состояться выборы, и они сразу были назначены на март 2000 года. Таким образом, ни у кого не оставалось времени на подготовку и организацию хоть какого-то подобия предвыборной кампании, тем более что Ельцин всегда держал политическую арену под полным контролем, почти не оставляя пространства для потенциальных конкурентов. Поэтому Путин, хотя и был в то время для широкой публики относительно неизвестной фигурой, с легкостью победил на выборах и 26 марта 2000 года стал вторым демократически избранным президентом Российской Федерации.

Это была хорошо подготовленная операция, которая, вероятно, довольно долго планировалась. Кэтрин Белтон в недавно опубликованной книге «Putin’s People» («Люди Путина») связывает восхождение Путина на вершину со стратегией, разработанной КГБ еще в конце 1980-х годов для сохранения власти и влияния после возможного падения коммунистического режима^[44]. С этой целью в стране и за рубежом была создана тайная сеть из фирм-пустышек, инвестиционных фондов, агентов и частных лиц – туда переправлялись огромные средства. Существовал ли в действительности такой заранее продуманный план – это другой вопрос, но книга дает хорошее представление о тайных сетях и финансовых потоках, которые так или иначе повлияли на события последующих тридцати лет.

Как бы то ни было, к моменту прихода Путина к власти ничего этого известно не было. Вскоре появились предположения, что темные силы, возможно, связанные со службами безопасности, приложили руку и к террористическим актам лета 1999 года, позволившим Путину представить себя стране в образе сильного лидера в трудные времена. Эти предположения не просто проявляли распространенную в России склонность к теориям заговора, но имели некоторые основания. Так, вокруг сорванного в последнюю минуту теракта в Рязани происходили странные вещи – заявления местной милиции и ФСБ противоречили друг другу в важных деталях, ключевые улики необъяснимо исчезли. Многие были убеждены, что дело с душком, что что-то утаивается или что это был, по крайней мере, позорный провал ФСБ, оказавшегося не в силах предотвратить теракт; но были и те, кто верил, что правда намного страшнее.

В любом случае все прекрасно понимали, что с Путиным КГБ после десятилетнего перерыва вернул себе власть и прежде утраченное влияние. Некоторых это настораживало, но других, наоборот, обнадеживало. Для сторонников демократии и реформ КГБ был символом подавления свобод; для тех, кому Советский Союз оставался дорог, КГБ был символом мощи и славы великой и влиятельной страны. Но для многих Путин казался глотком свежего воздуха – молодой, энергичный, спортивный и умеренно пьющий, в отличие от Ельцина, который на глазах многих россиян часто позорил страну своими пьяными выходками.

Вскоре и политика Путина получила одобрение. Он взял решительный курс на восстановление государственной власти, что устраивало население после «лихих девяностых», как эти годы вдруг стали называть все чаще. Народ радовало, что первой мишенью Путина стали ненавистные всем олигархи – магнаты, сколотившие в девяностых баснословные состояния благодаря деловому чутью, ловким маневрам и политическим интригам. Кроме того, олигархи контролировали многие средства массовой информации и стали неоспоримым символом слияния экономической и политической власти. Они сыграли ключевую роль в переизбрании Ельцина на пост президента в 1996 году, благодаря печально известным залоговым аукционам по схеме «кредиты под залог акций». В обмен на финансовую и медийную поддержку предвыборной кампании Ельцина олигархам были обещаны прибыльные акции крупных государственных газовых и нефтяных компаний, которые планировалось приватизировать после переизбрания президента. Так «свои люди» за бесценок получили внушительную часть российских богатств, что вызвало немало враждебных чувств.

В этом контексте всякий раз повторялись одни и те же имена: Роман Абрамович, Михаил Ходорковский^[45], Владимир Гусинский, Михаил Фридман, Владимир Потанин. Большинство из этих людей начали свое восхождение на вершину в последние годы существования Советского Союза, ловко воспользовавшись возможностями первых экономических реформ. Березовский торговал автомобилями, Фридман – компьютерами, Ходорковский^* – компьютерами, потертыми джинсами и вообще всем, на чем в те времена можно было заработать. Характерно, что их империи опирались не только на деловое чутье, но уже с самого начала пути – на связи, инсайдерскую информацию и административный или политический контроль над активами, ресурсами и процессами принятия решений. Для многих очень пригодилась их работа в комсомольской организации, послужившая ступенькой на пути наверх. Так, Ходорковский^* учредил первый коммерческий банк в Советском Союзе. Для этого он использовал новое законодательство, позволившее общественным организациям, вроде комсомола, превращать «мертвые» бюджетные деньги на балансе в «живые», покупая на них сырьевые ресурсы, перепродавая их с огромной прибылью предпочтительно на мировом рынке и затем возвращая их под видом погашения «займов».

Во время приватизации начала 1990-х годов будущие олигархи первыми скупали ваучеры и, зачастую манипулируя аукционами, отхватывали самые лакомые куски пирога. Впоследствии, во время президентских выборов 1996 года, это было закреплено схемой «кредиты под залог акций». С тех пор олигархи были настолько сплетены с кланом Ельцина и властью, что могли контролировать политику в ключевых вопросах, чем они щедро пользовались.

Приход Путина к власти практически сразу изменил ситуацию. Все началось с медиахолдингов – они либо поглощались, либо закрывались, ликвидировались. Поначалу внешний мир воспринял это исключительно как атаку на СМИ и свободу слова. Но по существу это было установление контроля и концентрация власти, которую Путин и стоящие за ним спецслужбы последовательно аккумулировали в своих руках.

Через нашу подругу Машу, которая работала на телевидении, я познакомился со многими работавшими в те годы журналистами. Если какой-то канал закрывался или независимая журналистика становилась невозможной, они переходили на другой, пока и он не попадал в мясорубку. Последний крупный «нелояльный» телевизионный канал ТВС (наследник НТВ и ТВ-6) закрыл свои двери в 2003 году, и независимая журналистика переместилась на страницы газет, в передачи на радио, а затем – в интернет.

Именно в том году борьба за власть между Путиным и олигархами окончательно решилась в пользу действующего президента. В том же 2003 году, в октябре, вооруженные до зубов отряды спецназа арестовали в Новосибирском аэропорту Ходорковского^*, крупнейшего российского нефтяного магната, самого богатого и влиятельного из олигархов. Так завершился конфликт, начавшийся на встрече в Кремле в феврале, на которую Путин пригласил всех олигархов. Тогда перед взорами камер Ходорковский^* осмелился намекнуть на коррупцию в правительственных кругах. Спустя почти пятнадцать лет он вспоминал реакцию Путина – тот отреагировал, как ужаленный. Именно в тот момент Ходорковскому^* стало ясно, что судьба его предрешена. На вопрос, почему же он не бежал, пока это еще было возможно, он ответил: «Излишняя самонадеянность»^[46]. Вероятно, он просто не мог себе представить, что Путин пойдет на расправу с самым богатым и влиятельным человеком в России. Однако именно это и произошло. Ходорковского^* арестовали и в ходе показательного процесса приговорили к десяти годам лишения свободы. Большую часть его имущества национализировали, а его самого этапировали в Сибирскую колонию^[47]. Остальные олигархи, выбрав меньшее зло, подчинились новым правителям.

Борьба за власть с олигархами была частью более широкого наступления, нацеленного на укрепление власти государственного аппарата^[48]. Путин называл это восстановлением «вертикали власти». Прежде всего, это означало усиление контроля Москвы над регионами. Через неделю после вступления в должность президента Путин издал указ, значительно урезавший автономию региональных губернаторов. Он даже обеспечил себе возможность увольнять избранных губернаторов по обвинению в нарушении закона. А нарушение закона было в порядке вещей, учитывая, что национальное и региональное законодательство не совпадали, а зачастую и противоречили друг другу. Таким образом, Путин фактически развязал себе руки и мог избавиться от любого губернатора в любой момент, когда ему это потребуется. Логическое завершение процесса централизации власти в рамках федеральной системы России осуществилось четыре года спустя, когда выборы губернаторов в регионах были заменены прямым назначением из Москвы.

Перераспределение баланса центральной и региональной властей определялось не только стремлением укрепить власть. Речь шла также и о деньгах. Реформа налоговой системы сократила количество налогов, предназначенных для регионального бюджета, и увеличила количество сборов, направляемых в федеральную казну. Таким образом, реформа изменила систему налоговых платежей в пользу центра и подчинила регионы более жестким условиям финансовой дисциплины. В довершение ко всему произошла реформа судебной системы. Теперь судьи и суды финансировались не регионами, а центральным правительством, что ставило их в прямую зависимость от власти.

Укрепление вертикали власти касалось не только отношений между регионами и центром. Речь шла также о функционировании государственных органов, укреплении и расширении государственного аппарата. Налоговые реформы, например, предусматривали оптимизацию системы налогообложения, которая должна была обеспечить более стабильные поступления в бюджет. В 1990-х годах эта система представляла собой разрозненный калейдоскоп налогов, сборов, пошлин, непонятных ни налогоплательщикам, ни власти. Налоговое бремя было высоким, но система налогообложения была хаотичной, менялась от случая к случаю и была сильно коррумпированной сферой. Реформа упростила эту систему, в частности, был введен единый подоходный налог – 13 процентов. Это было существенным снижением процентной ставки для тех, кто работал в частном секторе. Предполагалось, что это мотивирует людей платить налоги.

Но главным стало возобновление функционирования государства на всех уровнях – процедуры были упрощены, инфраструктура модернизирована и исправлена, был установлен контроль за соблюдением правил. Это ощущалось на самом базовом уровне – заработали коммунальные предприятия и городские службы. Снова стали ходить автобусы, ремонтироваться улицы, а оплата телефона, смена адреса или получение паспорта или водительских прав перестали быть битвой нескольких дней, став, как и полагается, просто административным действием.

Как это стало возможным? В том числе благодаря деньгам. С 2003 года рост цены на нефть увеличил доходы от экспорта, и государственная казна стала пополняться за счет экспортных пошлин. Годы недостаточного финансирования в кризисных 1990-х стали уходить в прошлое. Бюджетники получали зарплату, которая хотя бы в некоторой степени приближалась к тому, что нужно было для жизни. Работа в бюджетной сфере снова стала привлекательной и открывала перспективы карьерного роста, при том что зарплата здесь в целом все же отставала от частного сектора. Люди из мира бизнеса даже начали переходить в государственные учреждения, но, возможно, их выбор и был в некоторой степени продиктован стремлением занять место у кормушки.

Такое «воскрешение» государства и его структур, безусловно, приветствовалось населением. Это воспринималось как нормализация, возврат к роли государства-арбитра, защитника от произвола, гаранта социальной защиты. Никто не хотел возвращаться к удушающей атмосфере назидательного и всемогущего советского государства, но государства, которое в девяностых показало, чего стоит его отсутствие, явно тоже никто не хотел.

Поэтому изначально Путин пользовался значительной популярностью. Но со временем стали очевидны два момента: власть оказывает сильное влияние на личность и формирует привязанность к себе.

Развращение властью

То, что с Путиным к власти пришел КГБ, поняли сразу все. Но что КГБ представлял собой такой же ординарный финансово-экономический блок, как и любой другой, мы стали понимать лишь со временем. Говоря КГБ, я имею в виду службы безопасности в широком смысле, то есть силовики. К ним относятся служба внутренней безопасности ФСБ, а также ГРУ – Главное разведывательное управление, СВР – Служба военной разведки, МВД – Министерство внутренних дел, Росгвардия и полиция. Овладев политической властью, силовики стали использовать ее и для завладения властью в экономике. Начался передел финансовых сфер влияния, в ходе которого все более очевидными становились намерения силовиков^[49].

Непосредственным следствием усиления властной вертикали стал стремительный рост коррупции. Это относилось как к масштабам ее распространения, так и к задействованным суммам. Если задуматься, то вполне логично, что консолидация государственной власти в и без того коррумпированной стране, пораженной недугом рэкета, привела к тому, что государство из одного из многих влиятельных игроков превратилось в самого мощного и в итоге – в единственного держателя козырей. Поначалу это отразилось в основном на олигархах. Но с 2004 года, во время второго президентского срока Путина, на фоне роста цен на нефть ускорился процесс перераспределения ресурсов. По своим масштабам это значительно превосходило события 1990-х годов, которые теперь казались детской забавой.

Это был процесс, протекавший втихую, без особой огласки, и его масштаб стал очевиден лишь много позже. Между тем механизмы этого процесса хорошо задокументированы, в том числе благодаря усилиям неутомимого борца с коррупцией и оппозиционного политика Алексея Навального^[50], чьи видеоблоги на YouTube смотрели миллионы жителей России. Работая над этой главой, я обращался к серьезным исследованиям западных аналитиков и журналистов, появившимся в печати в последние годы. Картина, складывающаяся по этим исследованиям, обескураживает не только из-за систематического характера грабежа, но и из-за злополучной роли, которую играют зарубежные налоговые убежища и западный офшорный финансовый сектор.

Коррупция – это форма кооптации, связывающая людей соучастием и обязательствами друг перед другом. В отсутствие эффективного правового государства и правосудия коррупция становится важным упорядочивающим фактором в отношениях между людьми. Когда мы с Дашей вернулись в Москву после пятилетнего пребывания в Италии, Даша нашла свою первую официальную работу на одном из последних независимых телеканалов в России. Вместе с подругой детства Машей они отвечали за рекламу канала. В их обязанности входило размещение наружной рекламы на билбордах. И вот Даша с Машей стали обзванивать фирмы по установке и эксплуатации рекламных щитов в Москве. Уже вскоре им предложили процент от суммы договора, откат, если заказ разместят в определенной фирме. Косвенно это равносильно ограблению их работодателя. Честные и порядочные девушки отказались вступать в подобные сделки, но в результате вскоре никто не хотел иметь с ними дела. Почему? Вероятно потому, что формальная договоренность без неформального «подкрепления» выглядела слишком шаткой конструкцией для ведения бизнеса.

Когда через некоторое время я читал захватывающие откровения о бесстыдном самообогащении наделенных властью людей, у меня закралась мысль, насколько все это невероятно банально. Да, масштабы происходящего и задействованные суммы граничат с немыслимыми, но в конечном счете так, вероятно, повели бы себя многие, окажись они на этом уровне власти, в подобном положении. Верность собственному кругу и глубокая убежденность, что только друзья могут за тебя постоять, в сочетании с шаткостью правовых механизмов и постоянным притоком нефтедолларов привели к коллективному разграблению страны, в результате которого на счетах в иностранных банках оказалось около триллиона «российских долларов»^[51].

Власть и зависимость

В 2004 году Путин был переизбран президентом на выборах, которые уже тогда нельзя было назвать по-настоящему свободными. Россия превратилась в «имитационную демократию», а оппозиции всячески ставили палки в колеса. Недружественные кандидаты отстранялись от участия в выборах по всевозможным уважительным и неуважительным причинам, а деньги из государственного бюджета, так называемый административный ресурс, активно использовались в интересах кампании действующего президента. Вероятно, Путин в любом случае выиграл бы эти выборы благодаря определенной популярности, которой он пользовался в те годы.

Но главный вопрос заключался в том, чего следовало ожидать в 2008 году. Дело в том, что Конституция предусматривает максимум два срока, но означает ли это окончание президентской карьеры Путина на самом деле? По сути, никто в это не верил. Изменит ли он Конституцию? Но и в это трудно верилось. В конце концов Путин прибег к хитрости: он выдвинул Дмитрия Медведева в качестве нового президента и сам стал премьер-министром как лидер партии власти «Единая Россия», которая, конечно же, одержала на парламентских выборах убедительную победу. По букве Конституции это было возможно, но уже вскоре стало ясно, что Путин на своем посту премьер-министра в значительной степени продолжал определять ход дел. Одновременно с этим Медведев позиционировал себя как свежую фигуру, современного президента с несколько либеральной повесткой, которая, как надеялись многие в стране и за рубежом, станет новым курсом.

Но в 2011 году все резко проснулись. Путин и Медведев совместно заявили, что отныне они снова поменяются местами, более того, что это было уже давно предусмотрено. Медведев станет премьер-министром, а Путин начнет новый президентский срок с чистого листа и, следовательно, сможет оставаться еще два срока подряд. Если изберут, разумеется. Впрочем, последнее к этому времени все уже считали свершившимся фактом. Это было пощечиной всем тем, кто еще имел какие-то сомнения относительно договоренности Путина и Медведева, всем тем, кто искренне пытался внести свой вклад в реализацию курса, объявленного Медведевым. И тогда вдруг возникло сопротивление.

Непосредственным поводом послужили парламентские выборы в декабре 2011 года, результаты которых были настолько очевидно и бесстыдно сфабрикованы, что это вызвало искреннее возмущение. Однако это был тот самый стандартный репертуар, которым сейчас уже никого не удивишь: подтасовка при подсчете голосов, заблаговременный массовый вброс бюллетеней, административное давление при голосовании в больницах, в армии, полиции и других государственных учреждениях и, конечно же, беспрепятственный доступ партии власти к телевидению и прессе во время предвыборной кампании. Но сейчас люди перестали с этим мириться. Что привело к массовым демонстрациям против фальсификации результатов выборов в Москве, Санкт-Петербурге и многих других городах.

К моему большому удивлению, среди демонстрантов были также и мои друзья, которые двадцать лет категорически отказывались говорить со мной о политике, а теперь вдруг только о ней и говорили. Даша тоже отважилась на участие в демонстрации невзирая на лютые морозы. Некоторое время я думал присоединиться, но решил, что это не принесет пользы делу, поскольку власть рада списать протесты на счет иностранного вмешательства. Кроме того, я считал, что это, вообще-то, вопрос между россиянами и их властью – то, во что мне не следовало вмешиваться именно потому, что возмущение было таким спонтанным и искренним. У меня была и другая причина, более личная. Даша была тяжело больна, она зависела от меня, и я просто не мог себе позволить быть выдворенным из страны как нежелательный иностранец. Уже вскоре стало ясно, что власти не намерены уступать протестам.

Демонстрации продолжались всю зиму 2011/12 года, но их масштабы уменьшались по мере того, как становилось все более очевидным, что власть не готова идти на уступки^[52]. Большинство митингующих требовали порядочности политической жизни, честных выборов, но, когда стало ясно, что власть на это неспособна, далеко не все были готовы осознать, что следующей логической целью должно стать свержение существующего режима. Последняя крупная демонстрация, протестующая против результатов президентских выборов, состоялась в Москве накануне инаугурации Путина 6 мая 2012 года. На этом последнем массовом выступлении дело дошло до беспорядков, жестко подавленных ОМОНом. Прошли массовые аресты, «нарушителей» приговаривали к немалым тюремным срокам. На этом протесты закончились, закончились бесповоротно, так и не сумев ничего изменить в системе российской власти. Разочарование ощущалось повсеместно. С этого момента стало совершенно ясно, что Путин и его окружение не намерены отказываться от власти, и в последующие годы для ее сохранения будут использовать все более и более беспощадные методы.

Несостоятельность

Нет никаких сомнений в том, что при Путине Россия не стала подлинной демократией. Политики, активисты и партии, пытающиеся противиться правящей власти, блокируются при помощи разнообразных рычагов давления, начиная от использования судебной системы и клеветнических кампаний и заканчивая применением насилия. В состав Думы, помимо безотказных сторонников партии власти, «Единой России», входят представители от партий из так называемой «системной оппозиции». Власти терпят их присутствие для создания видимости многопартийной демократии, но на самом деле все партии управляются Кремлем. К оппозиции причисляют даже коммунистов. Реальная оппозиция подавляется всеми возможными способами, вплоть до запрета деятельности критически настроенных общественных организаций. Вопрос о том, в какой степени это воспринимается российским населением как проблема? Какие чаяния формируют отношение людей к власти?

В этом смысле отношение большинства моих друзей, включая Дашу, представляется мне вполне типичными. С самого начала они относились к Путину с некоторым недоверием, но до фальсификации парламентских выборов 2011 года не видели причин для сопротивления. Их внимание было направлено на устройство собственной жизни, карьеру, знакомство с миром и реализацию своих заветных желаний. Конечно, важную роль в те годы сыграл рост благосостояния, но корни лежат глубже, в начале 1990-х, когда их невозможно было заставить проявить хоть какой-то интерес к политике. Трагедия заключается в том, что потребность в сопротивлении пришла к ним с большим опозданием – власть уже слишком прочно сидела в кресле, чтобы идти на какие-либо уступки.

В более широком плане, чем только круг моих друзей и их отношение к Путину, нужно выделить важные принципы и ожидания, которые влияют на политическое развитие России. Прежде всего это ожидания в отношении государства. С одной стороны, государство в целом не пользуется доверием, и это отголосок столетия, в ходе которого государство неоднократно обрушивало на население беспрецедентный террор. С другой стороны, россияне несколько десятилетий имели государство, которое обустраивало им социальную сферу, поддерживало определенные нормы и контроль за их исполнением, выступало посредником между гражданами и, несомненно, в какой-то степени заботилось о людях. И этот опыт жизни в последние десятилетия СССР во многом определяет чаяния населения. Несмотря на бесчисленные примеры государственного произвола, люди продолжают рассчитывать на государство, исполняющее роль арбитра, защитника и регулятора. Именно по этой причине люди поначалу приветствовали усиление Путиным власти государства как ограничителя «права сильнейшего» – принципа, доминировавшего в обществе в девяностые.

Итак, народ не желает иметь государство, ограничивающееся ролью либерального ночного сторожа, но хочет иметь государство по образу и подобию позднесоветского периода. Во-первых, народ ждет от государства соблюдения норм, заботы о населении, он хочет, чтобы государство вмешивалось в жизнь общества, регулировало ее. Во-вторых, государство должно обеспечить ясную установленную систему законов и правил, соблюдать которые обязаны все, включая власть предержащих. Все, разумеется, знают, что и в советское время представителям высших эшелонов власти закон был не указ, но бесстыдство, с которым сегодняшние власти ставят себя выше всех и вне закона, выглядит в глазах многих людей явлением иного, совершенно неприемлемого порядка. И хотя мало кто формулирует это как требование демократии, на самом деле все, конечно, сводится именно к этому – к глубоко прочувствованному убеждению, что все должны быть равны перед законом и при необходимости призываться к ответу по закону, общему для всех.

Современная России далека от этого идеального образа, она его антагонист. И дело не только в широко распространенном злоупотреблении властью и коррупции, но и в том, что государство попросту не в состоянии играть роль, которую население от него ожидает. Несколько элементарных данных иллюстрируют это, пожалуй, лучше всего. Россия занимает пятую часть суши, а ее валовой национальный продукт сопоставим, например, с испанским, ну и государственный бюджет – например, с бюджетом стран Бенилюкса. Простая математическая логика показывает, что действительная мощь российского государства во много раз уступает мощи Испании, Нидерландов, Бельгии и, возможно, даже Люксембурга.

На первый взгляд, это может показаться парадоксальным, если учесть, как российское государство раз за разом демонстрирует, что может наносить жестокие удары противникам, жестко вмешиваться в жизни и даже ломать их. Но это нечто другое – это не инфраструктурная власть, которой обладают западные государства, это не способность систематически и целенаправленно направлять общественные тенденции в нужное русло. Российское государство может заниматься бомбардировками в Сирии, травить перебежчиков «новичком», сажать в тюрьмы олигархов и оппозиционных политиков, но оно не способно создать безотказно функционирующую систему здравоохранения, обеспечить конституционное право на бесплатное образование, привести в порядок дороги или даже сформулировать последовательное видение долгосрочного развития страны. И, таким образом, это государство оказывается не способным выполнять требования и чаяния собственного народа.

Второе обстоятельство, решающее для правильного понимания российских политических отношений, это глубоко укоренившееся в населении недоверие к политикам, которые воспринимаются исключительно как воры или потенциальные воры, набивающие свои карманы. Это недоверие также не обходит и оппозицию, ведь оказавшись во власти и она вполне может пополнить ряды воров. Будучи логическим следствием тесного сплетения экономической и политической власти, эти опасения также, несомненно, основаны на эмпирическом опыте. Поэтому мотивы любого политика вызывают недоверие априори. Что на самом деле за этим стоит? Какова реальная цель и каким образом участники смогут в итоге на этом заработать? Кто и с кем здесь делится или не делится? И это опасение людей относится как к Путину, так и к его извечному оппоненту Навальному^[53].

Россия стала обществом постправды еще до того, как мы узнали это понятие^[54]. И на выборах долгое время в бюллетене стояла графа «против всех», позволяющая ясно выразить свое недоверие, пока в 2006 году избирателей не лишили этой возможности.

Популярность или непопулярность политиков в России всегда следует воспринимать с большой долей осторожности – она весьма условна. Так, за все годы пребывания Путина у власти я не встретил ни одного человека, который действительно был бы его убежденным сторонником. В лучшем случае о нем говорят с благоговением, но в то, что он бескорыстный слуга для общего блага, никто не верит. Комментарии в отношении большинства других политиков совершенно недвусмысленно демонстрируют, какие им приписываются мотивы и как их оценивают.

Однажды я слушал лекцию одного политолога, который еще в начале путинского периода попытался косвенно выяснить, что люди думают о политиках на самом деле, не спрашивая их напрямую, а выясняя, с каким животным у них ассоциируется тот или иной политический деятель. Большинство политиков не заслужили ничего лучшего, чем определения «крыса», «хомяк» или «животное не из нашего леса». Путина же называли «лисом», что по сравнению с другими определениями звучало еще довольно лестно. Но это было в 2003 году.

Получается, что россияне оказались в ловушке между сильным желанием иметь справедливое государство, играющее важную роль в жизни граждан, и столь же фундаментальным недоверием к любому, кто обладает или хочет обладать властью. Вернемся к собранию жителей района по поводу неприглядного скверика за моим домом, к этой псевдодемократии, которую постсоветская эпоха уготовила России. С одной стороны – граждане, чей основанный на опыте гнев вызван глубоким недоверием к власть имущим. С другой стороны – представители власти, преследующие личную выгоду, получающие откаты и взятки. В обмен на власть они обязаны выполнять ритуал подотчетности гражданам; за место у кормушки они готовы на публичное унижение, которое связывает, обязывает и закаляет совесть.

Это патовая ситуация, и большой вопрос, сможет ли Россия из нее когда-либо выйти. Мировая практика не обнадеживает. Отношения между правителями и обществом, подобные таким, как в России, скорее правило, чем исключение. Но Россию обычно пытаются оценивать в сопоставлении с западными странами, которые как раз являются исключением из этого правила. Это заставило экономиста Андрея Шлейфера назвать Россию в своей резонансной статье «нормальной страной» со всеми проблемами, характерными для страны со средним уровнем национального дохода^[55]. Возможно, это и так, но это очень далеко от того, что россияне представляли себе в 1991 году, когда они приняли новый порядок в надежде, что, наконец-то, станут «нормальной страной».

5 Мир

В московском театре «Театр. doc» я увидел спектакль «Человек из Подольска» по пьесе Дмитрия Данилова^[56]. Подольск – средний по величине городок с населением около двухсот тысяч жителей, неподалеку от Москвы. Как и большинство подобных городов, независимо от каких-либо других прошлых или настоящих заслуг он в основном остается «городом недалеко от Москвы», а его жители живут не в вожделенной Москве, а за ее пределами. Николай – человек из Подольска. В Москве по дороге на работу его останавливает полиция «для выяснения личности» – обычное дело в многомиллионном городе, который как магнит притягивает людей со всего бывшего Советского Союза. Если документы в порядке, можно продолжить свой путь. Если нет или возникают какие-то подозрения, вас доставляют в участок для установления личности и дальнейшего разбирательства. Проблему можно решить, либо купив себе свободу, либо оказавшись за решеткой на срок до 15 дней административного ареста – все зависит от степени нарушения и глубины карманов стражей порядка.

Но на этот раз допрос в участке проходит не совсем так, как представлял себе Николай. После обычной протокольной церемонии (имя, фамилия, дата рождения, адрес) полицейский начинает задавать все более странные вопросы. Например, нравится ли Николаю ходить на работу, что он видит по дороге, какие у него отношения с подругой и какие магазины есть рядом с ним в Подольске. Допрос ведется то непривычно панибратски, а то вдруг подозрительно слащаво. Особенно когда в него вмешивается женщина-полицейская с копной медных кудрей и пышным бюстом, обтянутым форменной блузкой. Эта мизансцена повергает Николая в полное отчаяние. Абсурдистская манера ведения допроса пугает его намного больше, чем обычный хамский тон и несколько стандартных ударов дубинкой! «Зачем вам все это? Это же не имеет никакого значения, я ничего не сделал, отпустите меня!» – кричит он в отчаянии.

Однако слово за слово – и понемногу ему приходится открыть карты. Работа редактором в районной еженедельной газетенке «Вестник Юго-Восточного округа Москвы» его особо не занимает, платят посредственно, да и работает он там только «за неимением лучшего». В свободное время Николай пишет музыку – «индастриал нойз». Эта музыка – предмет его горячей любви, но другие ее, видимо, не особенно жалуют, вероятно, поэтому он еще не добился успеха. С девушкой он расстался. Она сбежала с вокалистом рок-группы, устав жить с разочарованным и бедным редактором районной газеты, создающим посредственный «индастриал нойз». Николай теперь живет с другой женщиной, которая, по его признанию, не очень его вдохновляет.

Жизнь Николая, похоже, состоит из отсутствия интереса, неудач и вялого безразличия. По дороге на работу он не замечает ничего вокруг: кто сидит рядом с ним в автобусе, как выглядит его улица. На работе он только и ждет, когда сможет вернуться в свой серый, ничем не примечательный город, проделав обратно все тот же унылый путь. «Неужели в вашей жизни совсем нет радости, Николай?» – удивляется грудастая полицейская. Ну, не то чтобы совсем. Однажды ему выпала удача выступить со своей группой с «индастриал нойз» в Амстердаме, на фестивале, там было платное участие. Это было великолепно, просто фантастика! Кроме того, Амстердам, город с богатой историей, готическая Старая церковь, люди бесподобны!

Полицейские вдохновляются – личность выявлена! «Значит, Амстердам вам нравится больше, чем родной Подольск? Подольск, с его древней историей, красивыми церквями и усадьбами? Так что же есть в Амстердаме такого, чего нет в Подольске?..» «Все!» «Что значит – все!? Ты хоть когда-нибудь смотрел внимательно на свой собственный город, Николай? На цементный завод, на красивую речку? Похоже, нет, иначе бы ты по-другому пел». В итоге Николай отделывается общественными работами. Наказание в виде двух недель общественных работ за отсутствие патриотизма. Теперь он обязан смотреть на Подольск другими глазами, наслаждаться прелестями родного города, с гордостью смотреть в окно электрички по дороге в Москву – как туда, так и обратно. «А теперь вон отсюда!»

Пьеса Данилова – это абсурдистская критика вымученного скрепного патриотизма, свирепствующего в путинской России. В то же время она мастерски высмеивает широко распространенный стереотип, который живет, вопреки всем патриотическим чувствам, и утверждает, что в других местах трава зеленее. Кроме России, «я другой такой страны не знаю», где едва ли не большинство жителей считают, что в этой стране не стоит жить. Увы, большинство лишено выбора – они родились здесь, и в других местах их не очень ждут. В то же время они не могут себе представить, что кто-то по своей воле, без острой необходимости, переезжает в Россию. И уж тем более, если ты из Амстердама!

Терра инкогнита

Россия прошла путь своего становления в почти полной изоляции от остального мира, что оставило глубокие следы в сознании российского человека. С конца 1920-х до начала 1990-х годов подавляющее большинство населения было лишено возможности выехать за границу, даже в братские социалистические государства Восточной Европы. Иностранцев в СССР не особенно пускали, и контакты с ними советских граждан не поощрялись. Прямой доступ к информации из-за рубежа и о жизни за рубежом был ограничен, а средства массовой информации подвергались систематической цензуре. Международная торговля, профессиональные и культурные контакты сводились к необходимому минимуму.

Вряд ли будет преувеличением сказать, что Россия стала частью мира фактически только тридцать лет назад. Знакомство с этим миром началось на бумаге и по телевизору, благодаря горбачевской политике открытости и разрядки. Но экономические реалии и разница в уровне цен были таковы, что россияне смогли по-настоящему познакомиться с внешним миром лишь после распада советской системы. Хотя это и не было целью реформ как таковых и, строго говоря, не было частью программы социальных преобразований, открытые границы и возможность поехать и увидеть мир своими глазами для многих были важнейшей частью мечты о нормальной стране. Знаком обещанной открытости страны стало падение Берлинской стены и конец железного занавеса. Превращение России в часть мира – это, к сожалению, самое недооцененное кардинальное изменение, произошедшее за последние тридцать лет.

Интеграция России в мир осуществлялась не как постепенный поступательный процесс, а как резкий скачок. В то время как процесс глобализации Запада имел ползучий характер, что давало нам время притереться и притерпеться, россиян мир буквально поглотил. Имея лишь опосредованное книгами и фильмами представление о зарубежном мире, они были полны уверенности, что все, что находится за пределами России по меньшей мере лучше, чем то, что их окружает. Если задуматься, то это довольно странно. Ведь с тем же успехом люди могли отнестись к terra incognita по другую сторону железного занавеса и с опаской.

Много лет спустя я узнал, что, когда летом 1991 года Алеша явился домой с Вильбертом, студентом из Амстердама, приехавшим в Россию по студенческой программе и собиравшимся прожить у него целый месяц, отец отозвал его на кухню и сказал: «Что ты творишь?! Может это шпион!», «Да, или голубой!» – нервно добавила мать. Но вскоре любопытство и гостеприимство взяли верх, и через несколько дней отец Алеши достал гитару, на столе появились бокалы, и вся семья собралась за кухонным столом вместе с Вильбертом.

Знакомство России с миром коснулось меня лично и определило мой опыт жизни в этой стране. Я оказался внутри этого процесса практически с первого дня. Выйдя в тот июльский день 1991 года на Белорусском вокзале, я был чем-то вроде инопланетянина из фильма Спилберга. Но осознал я это лишь позже. Гость с чужой планеты, с которым, к удивлению и восторгу местных обитателей, можно было разговаривать! (Больше я такого не испытывал, разве что однажды, много лет спустя, в Иране.) Все стремились со мной поговорить, интересовались, кто я, откуда и что я думаю об их стране, особенно когда они узнавали, что я говорю по-русски и что они действительно могут со мной общаться. Ведь тогда в России мало кто владел иностранными языками. «Noch einmal Schnaps trinken», – любимая фраза счастливчиков, прошедших службу в ГДР, на чем, впрочем, их лексический запас обычно заканчивался. Именно этот неподдельный интерес и разговоры, всякий раз возникавшие с людьми из разных слоев общества, побуждали меня возвращаться в Россию. Здесь я чувствовал себя желанным гостем, и это было ни с чем не сравнимое чувство.

Однако в этом безудержном интересе для меня была и обратная сторона. Люди были настолько убеждены, что у нас, в нашем «нормальном» мире, все лучше, порядочнее и честнее, что даже и слышать не хотели никаких отговорок и часто приписывали мне праведные качества и такие черты характера, которыми я вовсе не обладал. Иногда меня охватывало неловкое чувство, что меня воспринимают как представителя высшей цивилизации, почти возносят на пьедестал. Это сопровождалось еще и некоторой неприкасаемостью, защищенным статусом. Я дважды сталкивался с тем, что ночью, когда нас на улице пьяными забирала милиция, меня отправляли домой отсыпаться, в то время как мои русские друзья проводили ночь в участке. От этого было противно на душе. Даже пьяные и агрессивные дебоширы на улице обычно отступали, когда узнавали по моему акценту, что я иностранец.

Но труднее всего мне было смириться с тем, что от меня, как иностранца, уже изначально ожидали, что я ничего не понимаю в суровой российской действительности и не в состоянии с ней справиться. Потому что «Россия – это страна не для людей», как меня всякий раз уверяли, это «адская дыра, куда никто, будучи в здравом уме, не поедет жить, имея возможность жить в другом месте». Это были годы, когда все в России, кто мог, сматывали удочки, пока это было возможно, и пытались покинуть тонущий корабль. Для них я слыл наивным мечтателем, не осознающим, где очутился, – такова была первая реакция, и мне часто приходилось с пеной у рта убеждать людей в том, что я действительно многое видел и понимаю, что я тоже иногда делаю ошибки и что, возможно, я вовсе не такой уж организованный и примерный, как они думают. Но чаще всего это просто не срабатывало.

В то же время это были годы, когда гости с Запада автоматически воспринимались как опытные специалисты в вопросах рынка и капитализма. Хотя такой образ и не был полностью беспочвенным, он иногда создавал основания для самых странных деловых предложений, как, например, то, о котором я писал своей сестре в Нидерланды в марте 1993 года:

Вчера навестил кузена Шуры, по делу. Сергей (кузен!) и Зураб, его грузинский деловой партнер, внушительный господин мощного телосложения, хотят расширить свой экспортный бизнес по торговле велосипедами и аквариумными рыбками на Нидерланды и думают, что нашли в моей персоне идеального компаньона. Наслаждаясь прекрасным грузинским вином, красной икрой и непрерывным курением на крошечной кухне, окутанной удушливой вонью от ангорского кота, со мной делились самыми невообразимыми планами.

Типичная картина для тех времен, когда такие предложения делались исключительно потому, что выходцам из западных стран по определению приписывали деловое чутье. Даже если вы, как я тогда, были простым студентом-историком, занятым в Москве исследованиями для своей дипломной работы.

Во время моего визита в следующем году предложения стали намного весомей. Как-то раз я был у председателя профсоюза сотрудников милиции в Москве, чтобы взять у него интервью для моего исследования о профсоюзном движении в новой России. Ответив из вежливости на несколько моих вопросов, он быстро перешел к делу: он хочет обсудить со мной свое деловое предложение. Ему, явно лучше, чем мне, известно, что Нидерланды – европейский лидер по переработке и утилизации мусора. Вопрос заключается в том, смогу ли я найти подходящего иностранного партнера для создания и первоначального финансирования завода по переработке отходов. Ведь для оплаты своей деятельности профсоюз создал коммерческую фирму, и концессия на бесплатную переработку отходов с гигантских московских свалок, по его словам, уже практически у него в кармане. По сути, нам остается только взять эти деньги!

Мировые просторы

В отличие от стран Восточной Европы, в России не было падения Стены, которое в один момент открыло бы дорогу за границу. Только в мае 1991 года был принят закон, признающий право советских граждан на свободный выезд за рубеж^[57]. До этого времени для поездки требовалась выездная виза, получить которую было крайне сложно. Визы выдавались только по рекомендации компартии и после проверки соответствующими органами. Но из-за распада Советского Союза этот закон в России вступил в силу только в 1993 году, и до того года выездные визы оставались формальным требованием, хотя теперь они выдавались всем, кто мог подтвердить, что собирается выехать за границу.

Это было не единственное препятствие для россиян, желающих увидеть открывшийся им мир. Почти все страны, за исключением бывших соцстран, куда мало кто хотел ехать, требовали наличия въездной визы. А такую визу получить было не так просто. Впрочем, как и теперь. С самой первой поездки моих российских друзей в Нидерланды стало очевидно, что Европа для них – неприступная фортеция. Чтобы получить нидерландскую визу, а впоследствии Шенгенскую, гражданину России нужно было получить официальное приглашение, предоставить внушительный пакет документов и выложить всю свою подноготную. Если ваша история или представленные документы вызывали сомнения, ваш запрос без объяснений отклонялся, и вы теряли деньги, уплаченные за оформление. В основе этих строгих въездных ограничений лежал страх перед массовой иммиграцией. И неважно, были ли основания для такого страха или нет, я, как представитель «свободного Запада», всегда испытывал чувство стыда за такую визовую политику.

Однако главным камнем преткновения для поездки за границу стали даже не визовые препоны, а совершенно иные, по сравнению с внешним миром, экономические реалии, в которых жила Россия. После того первого лета 1991 года мы с Вильбертом оставили друзьям в Москве семьдесят долларов, которых как раз хватило бы на поезд Москва – Амстердам – Москва по официальным расценкам для российских граждан, по крайней мере для трех наших новых друзей. Расчет был хорошим – для нас эти расходы были посильными, а для них собрать такую сумму было немыслимо. Приехав в Нидерланды к нам в гости, они могли бы не тратиться на жилье и еду, и у них оставались бы какие-то карманные деньги. Но еще до того, как они подали документы на получение паспортов и стали строить планы, экономическая реальность в стране кардинально изменилась: доступных билетов для граждан России больше не существовало, и на семьдесят долларов в России тогда можно было купить так же мало, как и в Голландии.

В итоге Алеша, Вася и Костя впервые посетили Амстердам лишь летом 1993 года. Они приехали автостопом из Швейцарии, где были на свадьбе своего московского друга, который сделал им приглашение, а транзитную визу в Германию им получить не удалось. Но они все равно решились на путешествие в Амстердам через Германию. Три отважных двадцатилетних парня в совершенно незнакомом для них мире, без гроша в кармане! Их настроение резко ухудшилось, когда на автобане к ним подъехала полиция для проверки документов. Совершенно неожиданно, по необъяснимой причине, офицер просто вернул им паспорта и пожелал счастливого пути. Возможно, этому безымянному спасителю на ночном автобане, равно как и мне самому, иногда становилось стыдно быть представителем пресловутого «свободного Запада»?

От того летнего визита у меня осталось всего несколько фотографий. В Вондельпарке, городском парке Амстердама, на велике по дороге в Харлем, дома у Вильберта. Но я прекрасно помню, как практически все для них было в новинку, от супермаркета до бара, и как их постоянные вопросы о самом разном заставили меня задуматься о том, как устроено наше общество и чем оно отличается от российского общества, а в чем, при ближайшем рассмотрении, оказывается таким же. Это были разговоры, которые еще не раз повторялись в последующие годы, когда мои российские знакомые один за другим появлялись в этом новом для них мире.

Итак, Россия вырвалась на свободу. Изначально это были в основном люди с деньгами, потому что для рядовых россиян Запад еще долгое время оставался запредельно дорогим. Но с 1999 года, когда экономика пошла на подъем, поездки за границу стали доступны многим. Начал развиваться массовый туризм, особенно в Турцию и Египет, благодаря упрощенному визовому режиму, а также в Европу, Америку, Таиланд и другие страны. Если раньше я еще порой удивлялся, когда слышал русский язык на улицах Амстердама, то теперь в этом нет ничего удивительного – русскую речь можно встретить в любой точке мира. Учитывая, что россияне получили право выезжать за границу всего тридцать лет назад, эти изменения подобны тихой революции, решительно повлиявшей на то, как россияне видят мир, а также себя и других в этом мире.

В реакциях россиян поначалу преобладал культурный шок. Запад оказался настолько приятнее, красивее и богаче, чем они могли себе представить, что многие люди возвращались домой после первых поездок под сильным впечатлением от увиденного на Западе. Безусловно, именно это они имели в виду, надеясь стать нормальной страной, но контраст с российской реальностью казался непреодолимым и цель недостижимой. Помню, как двоюродная Дашина бабушка, впервые побывавшая в Америке, никак не могла успокоиться, что там за доллар можно купить целую курицу-гриль, целую курицу-гриль, только представьте! Бесчисленное количество раз я слышал от людей, какое впечатление произвело на них первое посещение западного супермаркета. Все эти баночки, коробочки, пакетики, бутылочки и самые разнообразные продукты – выбор, от которого кружилась голова. Даша на всю жизнь сохранила страсть к супермаркетам, она могла проводить там часы, сравнивая, взвешивая, сомневаясь, одолеваемая любопытством.

Но с годами контраст с жизнью в самой России становился все менее разительным, и россияне стали все увереннее передвигаться по миру, теперь уже вооружившись банковскими картами, мобильными телефонами и всеми остальными благами современной цивилизации. С ростом экономики и цен на нефть у них появлялось все больше и больше свободных денег. Туристы, ехавшие на шопинг в 1990-х годах в поисках самых дешевых предложений, уступили место состоятельным российским потребителям, тратившим большие суммы во время путешествий, в том числе и потому, что в самой России предложение все еще оставалось более ограниченным, а цены, как правило, более высокими. Уже в конце 1990-х годов магазины в Италии, где мы тогда жили, искали русскоговорящих сотрудников для обслуживания этой растущей и важной клиентуры.

Но россияне, конечно, путешествовали не только ради шопинга. Прежде всего, они хотели увидеть и впитать в себя все, что есть на этом свете, все волшебные места, известные только понаслышке, из литературы, из фильмов, из альбомов. Париж, Лондон, Нью-Йорк, Рим, Венеция, Амстердам и все их достопримечательности. Долгое время впечатляло и восхищало буквально все, хотя бы потому, что было новым и волнующим. Но со временем у людей стали вырабатываться определенные предпочтения, избирательность, люди стали находить в этом огромном неизвестном мире места, которые их не просто восхищали, но соответствовали их вкусам и требованиям, где они чувствовали себя как дома. Определенные участки Средиземноморского побережья Турции, особенно Анталия, превратились в своего рода российские эксклавы, с русскими отелями в форме Кремля и храма Василия Блаженного и с русскими диджеями. А горнолыжный курорт Куршевель во Французских Альпах стал излюбленным местом для богатых российских любителей зимнего спорта.

За границей россияне не только проводили свой отпуск, но и работали и учились. С переходом к рынку в Россию хлынул поток импортных товаров – от продуктов питания и потребительских товаров до технологий и ноу-хау. Уже одно это привело к бурному росту международных контактов, но также резко возросло сотрудничество и в других областях. Российские ученые участвовали в международных конференциях, студенты ездили по обмену, укреплялись связи между городами-побратимами, а российские сотрудники крупнейших компаний проходили обучение и переподготовку за рубежом.

Кроме того, нестабильная экономическая ситуация в России привела к тому, что стал набирать обороты так называемый офшорный банкинг. Долгое время значительная часть российского бизнеса пользовалась главным образом банковскими счетами на Кипре. Нестабильные рубли обменивались на доллары, а платежные операции почти полностью проходили через счета в иностранных банках. Но Кипр был не единственным налоговым раем для российского беглого капитала. Спросом пользовались и другие страны, в особенности Великобритания. В начале 2000-х Лондон принял множество состоятельных россиян, которые еще больше взвинтили цены на недвижимость в и без того дорогом городе.

Таким образом, россияне стали бывалыми гражданами мира, а Россия – мировой страной в буквальном смысле этого слова. Их привычный образ потребления перестал отличаться от мирового, опыт, почерпнутый в разных, доселе неведомых уголках мира, применялся в их собственной жизни, они привозили домой все новые и новые впечатления. Поначалу эти поездки приносили исключительно радость, но со временем я стал замечать и более сложные чувства. Ведь каждый визит в чужую страну заставлял задуматься о том, как далека Россия от того «нормального» мира, о котором все так мечтали. Мой тесть, подлинный демократ, с большим удовлетворением наблюдавший демонтаж советской системы, навещал нас с Дашей в Италии, пару лет спустя мы вместе ездили в Нидерланды. Свобода, увиденная им здесь, произвела на него глубокое и сильное впечатление, но именно поэтому, как он позже признался, он решил, что не поедет второй раз.

Один на один с зарубежным миром человек мог чувствовать себя как слон в посудной лавке: он не знал языка и правил принятого общения, не понимал, как устроен этот незнакомый мир. Приехав за рубеж, россияне боялись ошибиться, сделать что-то не так, чувствовали себя нежданными гостями, опасались негативной реакции на то, что они из России. В то время как в основном реакция на них была прямо противоположной. Россиян встречали благожелательно, дружелюбно, особенно в первые годы, когда они получили возможность свободно путешествовать, – всем было интересно узнать что-то новое о великой неизведанной стране. Поверить в это россиянам было нелегко, и нередко, чтобы подчеркнуть свою независимость и состоятельность, они начинали заносчиво себя вести и демонстративно сорить деньгами.

С годами первоначальное удивление и очарование уступили место пониманию того, что не все то золото, что блестит, особенно после того, как жизнь в самой России начала улучшаться. Очень быстро россияне обнаружили, что за дружелюбными улыбками и открытостью на Западе часто скрывается равнодушие и отстраненность. В России люди улыбаются только близким друзьям и знакомым, поэтому неудивительно, что их поначалу смущала и дезориентировала повсеместная улыбка. Кроме того, внешне привлекательный и богатый Запад при ближайшем рассмотрении оказался слишком причесанным и приглаженным, даже, пожалуй, скучноватым. Хваленая западная свобода тоже оказалась не такой, как представлялось, – выяснилось, что она очень сильно регламентирована разнообразными правилами. И самое главное, Запад был безумно медлительным, не таким стремительным и смекалистым, как круглосуточно кипящие жизнью Москва и Санкт-Петербург. Сотрудничество с иностранными партнерами нередко доводит россиян до отчаяния – быстрые решения невозможны, для всего требуются бесконечные консультации и дотошное планирование. Такой темп разительно отличается от того, к чему привыкли россияне, – быстро рубить все узлы, прибегая к искусству импровизации, ведь жизнь коротка и непредсказуема.

На фоне разочарования в Западе происходила реабилитация «своего»: от привычных продуктов, сохранивших еще подобие вкуса, – до спонтанности жизни, щедрости к друзьям и красоты «бескрайней русской дали».

Наше и не наше

Фундаментальной особенностью менталитета россиян является мышление в категориях «наши» – «не наши». Тридцать лет международных контактов не помогли стране преодолеть пропасть между Россией и всем остальным миром. Так и не став частью мира, Россия стоит в сторонке, опасливо посматривая на него, осторожно погружая в него ступню и тут же ее отдергивая.

Различие между «нашим» и «не нашим» – это различие между широтой и ограниченностью, великодушием и скупостью, глубиной и поверхностностью, простотой и претенциозностью, страстью и рациональностью, но также и между неразберихой и организованностью, халтурой и качеством, нетерпимостью и участием, необузданностью и добродетелью, ложью и честностью.

В то же время «нашему», так же как и «не нашему», свойственна некоторая амбивалентность – и там и там положительное может сочетаться с отрицательным. «Наше» означает «то, что нам знакомо» или «как оно есть», в то время как его антипод «не наше» означает «чужое» или «а вдруг возможное».

По этой схеме «наше» обозначает не столько Россию или русских, сколько всех, кто связан с советским наследием и, равно как и сама Россия, не может от него избавиться. Казах в России не иностранец, так же как украинец, армянин, туркмен, узбек, киргиз, таджик, грузин, азербайджанец, белорус или даже литовец, латыш или эстонец. Они были и останутся «нашими».

Будучи голландцем, я в принципе принадлежал к «не нашим», пока не удавалось доказать обратное. Самая высокая честь, которая мне могла выпасть, – получить звание «наш человек!». Часто эти слова произносились с явным облегчением, когда выяснялось, что я говорю по-русски и понимаю особенности российского бытия. Помню конференцию в Оренбурге, где организаторы послали за мной на вокзал даму в состоянии, граничащем с отчаяньем, но испытавшую нескрываемую радость, когда выяснилось, что я «просто говорю по-русски!».

Став Дашиным мужем, я часто удивлял новых знакомых тем, что не был «старым и богатым». Потому что именно таким, по их представлениям, должен быть иностранец, который женился на русской девушке, которая, понятное дело, пошла за него из-за денег. А когда выяснялось, что все совсем не так и что со мной можно поговорить и выпить, раздавался вздох облегчения – меня принимали в «свои». Почетное звание «наш человек» можно было заслужить, нарушая правила: переходя, например, дорогу на красный свет. Или наслаждаясь, вопреки ожиданиям, пирожками с капустой и салом с чесноком; понимая инсайдерские шутки; в нужный момент вставляя крепкое словцо и, главное, – не заговаривая о Путине или политике в первые минуты знакомства. Испытанием на прочность и самым волнующим экзаменом в жизни стало для меня создание выставки о быте России XX века «Вместе и врозь». Как можно было надеяться «попасть в точку», будучи иностранцем! Но, кажется, я попал.

Барьер между «нашими» и «не нашими» состоит из смеси гордости, самоиронии, комплекса неполноценности. И, возможно, также из какого-то чувства отвергнутой любви. Россияне так страстно хотели стать «своими», но мир, как им казалось, так и не ответил взаимностью. А то, что поначалу казалось таким желанным и достойным подражания, при близком рассмотрении потеряло свой блеск, как крылья бабочки, потускневшие от прикосновения.

Разочарование в Западе переживали как отдельные люди, так и страна в целом. И при Ельцине, и в первые годы правления Путина Россия делала широкие шаги навстречу Западу, желая быть включенной в международные структуры и, насколько это возможно, идти вместе. Но Россия была слишком велика, у нее было слишком много проблем, а Запад в решающие для России моменты слишком завяз в Ираке, Югославии, а затем и в войне с терроризмом.

В 2007 году Путин решительно сменил курс и на конференции по безопасности в Мюнхене выступил с яростной и враждебной речью, направленной против высокомерного господства Соединенных Штатов в однополярном мире. В следующем году Россия спровоцировала войну с Грузией, стремившейся присоединиться к НАТО, в 2014 году Россия присоединила Крым, а в эти дни, когда я пишу эту главу, мир, затаив дыхание, наблюдает за скоплением российских вооруженных сил на российско-украинской границе.

Так Россия оказалась в нынешнем режиме конфронтации не только с Западом, но и со всем миром. Курс Путина отвечает сегодняшним представлениям широких слоев российского населения. Понятно, что простых людей эти представления не побуждают к радикальным действиям. Но факт состоит в том, что для риторики Путина – Запад якобы не несет России ничего хорошего и не желает ей добра – существует благоприятная почва. И Путин умело играет на этих настроениях в обществе, используя всевозможные открытые и тайные средства, доступные в эпоху постправды.

В своей недавней книге Иван Крастев и Стивен Холмс рассуждают о конце «эпохи подражательства», когда после падения Берлинской стены в 1989 году устояла только западная либеральная модель. Благодаря успеху этой модели ее начали применять как в Восточной Европе, так и за ее пределами. При этом появилась концепция «переходного периода» – то есть проведение структурных реформ, которые позволили бы этим странам встать на путь продвижения к либеральной модели. Но тридцать лет подражательства не прошли бесследно.

Им пришлось признать, что их ноу-хау устарело, что все, что производилось в их странах, не выдерживало конкуренции с западными товарами, что приверженность традиционной медицине была равносильна суеверию, что их военная мощь была не более чем воспоминанием, что герои, почитаемые ими в прошлом, их великие поэты, ученые, солдаты, святые, путешественники – ничего не стоят в глазах мира, что их религию обвиняют в варварстве, что их язык изучает лишь горстка специалистов, а им самим, чтобы выжить, найти работу и не потерять связь с остальным человечеством, приходится переходить на чужие языки…

Эти слова из книги Амина Маалуфа относятся к египтянам XIX века, подражавшим Европе, но они как будто описывают Россию, так точно они иллюстрируют психологический настрой России, в итоге заставивший ее отвернуться от Запада^[58]. Отвернувшись, вы освобождаетесь от постоянного давления, оставляете вымученные попытки измениться и, осознав, что вы другой, намерены сохранить свою самобытность. Этому курсу Россия и последовала.

Однако возврат к конфронтации с остальным миром – дело тоже непростое. Действительно, за последние тридцать лет жизни россиян и России сплелись с Западом всевозможными путями. Возьмем, к примеру, газопровод, связывающий Западную Европу и Россию, – Европа не может обойтись без российского газа, а Россия – без огромных доходов от его продажи. Россия стала частью всевозможных мировых сетей, необходимых для функционирования экономики, таких как Международная межбанковская электронная система платежей, доллар и евро в качестве резервных валют. Кроме того, на персональном уровне властные структуры в России глубоко вовлечены в офшорный финансовый сектор, в том числе в таких ключевых странах, как Великобритания и США, также и с Нидерландами. А российская элита не только хранит свои деньги на Западе, но и владеет там недвижимостью и предпочитает отправлять своих детей в западные университеты.

И речь идет не только об элите. Сегодня в России, особенно во влиятельных мегаполисах, работа и жизнь значительной части общества тесно связаны с международным сотрудничеством, обменом знаниями и просто контактами. Это не означает, что эти люди обладают иммунитетом к пропаганде и не восприимчивы к риторике Путина. Но это означает, что у них есть глубокая заинтересованность в поддержании более или менее нормальных контактов с внешним миром. И это ново по сравнению с почти полной изоляцией России в годы холодной войны. Время покажет, достаточно ли этого, чтобы Россия осталась частью того мира, в котором она только недавно сделала первые шаги^[59].

Эпилог

Было уже к вечеру 21 августа 2016 года, когда я в последний раз захлопнул за собой дверь своей квартиры на Пятницкой, отдал ключи новым владельцам, сел в такси и поехал к тестю и теще. На следующее утро я вылетал в Амстердам, к новой жизни. Мой отъезд из России не был предвиденным. За год до этого в самом расцвете жизни умерла Даша, сраженная тяжелой болезнью. У нас не было детей, и мне предстояло решить, что делать с жизнью дальше. Мне было хорошо в России, она стала для меня домом, но я все же решил вернуться в Нидерланды, где не жил последние двадцать лет.

И вот в такси на пятиполосном шоссе, ведущем в Шереметьево, 22 августа 2016 года завершалась моя тесная двадцатипятилетняя связь с Россией, начавшаяся в тот июльский день 1991 года на выходе из Белорусского вокзала. Девятнадцать лет из этих двадцати пяти я разделил с Дашей – два жизненных пути, слившихся вместе на долгие годы. Вместе мы стали свидетелями целой эпохи.

Россия за эти двадцать пять лет пережила глубокие преобразования. Страна, которую я покидал, была несравненно более процветающей, чем та, которую я посетил впервые. Тогда у Алеши и его друзей едва хватало денег на повседневные нужды, а сейчас достаток у большинства из них сопоставим с уровнем жизни в Нидерландах, а многие зарабатывают больше, чем я. Конечно, это Москва, привилегированный регион, и, конечно, есть группы населения, оставшиеся в стороне от благополучия, но подавляющее большинство в России, совершенно точно, лучше обеспечены материально, чем в тогдашнем Советском Союзе.

В политическом плане Россия за это время утратила многие свободы. Свобода прессы и свобода слова ограничены, оппозиция подавлена, а гражданское общество связано по рукам и ногам. Организации и частные лица, получающие финансирование из-за рубежа и критикующие власти, признаются «иностранными агентами». На тех, кто не вписывается во все более жесткие рамки, государство обрушивает всю свою репрессивную мощь: их ограничивают, изолируют, а иногда и угрожают физической расправой. Самый известный пример – Навальный^[60]. Отношение государства к своим гражданам ужесточилось, стало более безжалостным. В особенности это очевидно, если сравнивать с ситуацией в 1990-х годах или даже с позднесоветским периодом. Можно ли считать, что произволом и жестокостью власть компенсирует свою неспособность к системному контролю над обществом?

Поразительно, что одновременно с этим возросла личная свобода. Россия, которую я увидел в 1991 году, была нетерпимым обществом, резко осуждающим поведение, внешний вид и образ жизни – все, что не вписывалось в тесные рамки советской морали и приличий, столь удушливые для моих новых молодых друзей. В этом смысле за последние тридцать лет произошла полная культурная революция. Россия превратилась в плюралистическое общество с колоссальным разнообразием стилей жизни, субкультур и форм самовыражения. Рост благосостояния был одним из основных факторов, способствующих увеличению личной свободы. То, что эта свобода не абсолютная, но ограничена как в политической, так и в социальной сферах, не отменяет факта существенных завоеваний за эти тридцать лет. В том числе и потому, что, благодаря новым личным свободам, людям стало легче мириться с отсутствием свободы политической.

Россия еще и повзрослела, стала более мудрой и опытной, с одной стороны, благодаря окончанию семидесятилетней изоляции, прекращению опеки государства над гражданами, столь характерной для советского периода; с другой стороны – в результате разочарования в демократизации 1990-х годов, повсеместной коррупции, ограничения свобод, приобретенных за последние пятнадцать лет, и тотальной неспособности массовых протестов 2011 года хоть что-то изменить в системе. Контакт с внешним миром, возможность путешествовать и учиться, работать или жить за рубежом делали людей свободными, но порождали также и определенную переоценку собственной идентичности, которая шла рука об руку с новым видом патриотизма.

Знакомство с миром и разочарование вылились также в цинизм. Общество постправды стало реальностью в России гораздо раньше, чем на Западе. Ограничение свободы СМИ, переплетение экономической и политической властей и шквал рекламы, пиара и черного пиара убедили россиян, что все вокруг – манипуляции, а объективной информации не существует ни в России, ни за ее пределами. В этом смысле Россия первой столкнулась с тем, что потом стало общим местом в мировой практике.

Стала ли Россия более «нормальной» страной, на что так горячо надеялись в 1991 году? С точки зрения благосостояния и личной свободы это, безусловно, так, хотя в то время вряд ли кто-то мог себе представить нынешний колоссальный уровень социального неравенства. Но в плане политического и социального развития Россия для многих ее граждан по-прежнему остается страной, которая должна стать «другой» – более справедливой, демократичной и полной надежд. В то же время для патриотов «другая Россия» – это решительное, уверенное и сильное государство, такое, чтобы его позицию в мире признавали и уважали. Прошло тридцать лет после распада Советского Союза, но Россия по-прежнему мало кого из своих граждан по-настоящему устраивает.

Параллельно с изменениями в самой России в ходе этих двадцати пяти лет, которые я провел в стане, менялась и моя позиция. Если вначале я был экзотическим видом фауны, к которому люди относились не только с большим любопытством, но и с некоторой осмотрительностью, то в последующие годы я стал желанным представителем того зарубежного мира, с которым им было приятно работать.

Я обосновался в Москве в 2002 году для ведения научно-исследовательских проектов, которые финансировались Нидерландами и Россией в рамках соглашения о научном сотрудничестве между двумя странами. В то время в России активно поддерживались международные научные контакты, разрабатывались совместные исследовательские проекты, запрашивались гранты, организовывались международные конференции. Российские университеты были заинтересованы в таком сотрудничестве: они получали финансирование, доступ к обмену новыми научными знаниями и зарабатывали на этом очки.

Когда я покидал Москву в 2016 году, ситуация уже была совсем иной. Хотя между российскими и зарубежными учеными по-прежнему существует интенсивное взаимодействие на личной основе, официальные соглашения о научном сотрудничестве и совместные заявки на гранты ушли в прошлое. С одной стороны, это потому, что наука и образование сейчас лучше финансируются российскими властями, а значит, потребность в дополнительных средствах меньше. С другой стороны, отношения России с зарубежными странами ухудшились до такой степени, что международное сотрудничество в институциональной форме уже не является преимуществом для российских вузов. С тех пор как организации и частные лица, получающие финансирование из-за рубежа, могут быть объявлены иностранными агентами и подвергаться из-за этого бесконечным проверкам и утомительной регистрации деятельности, люди стали избегать официальных связей с иностранными партнерами.

Интересно, что я никогда не замечал на себе изменений в отношениях к иностранцам. Не приемля никакой формы коллективной ответственности, россияне рассматривают любую напряженность между Россией и внешним миром как нечто, существующее на уровне власти, а значит, как нечто, что никак нельзя изменить, но за что вы сами не отвечаете и не возлагаете личной ответственности на других. И по сей день я всегда чувствую себя желанным гостем в России, причем не только среди друзей и знакомых.

Это принципиальное неприятие коллективной ответственности – то, что сформировало меня и что является той максимой, которую я вынес из своей жизни в России. Когда вы ничего не можете изменить в системе, главным становится ваша личная ответственность. Системные решения и коллективная ответственность – это известные постулаты, но в конечном счете решающим фактором оказывается человек со своим индивидуальным выбором. В этом отношении Россия, возможно, в гораздо большей степени, чем мы, на Западе, является в нынешнем мире «нормальной» страной.

Об авторе

Хайс Кесслер (р. 1969) – ведущий научный сотрудник Международного института социальной истории (IISG), Амстердам, Нидерланды. Специалист по социальной и экономической истории России и СССР, автор многочисленных научных публикаций. Выпускник Свободного университета (Амстердам) и Европейского университета (Флоренция).

Впервые приехал в Россию в 1991 году и ежегодно сюда приезжал. А с 2002 по 2016 год жил и работал в Москве постоянно. Возглавлял серию голландско-российских исследовательских проектов и преподавал в совместном бакалавриате Высшей школы экономики и Российской экономической школы.

Х. Кесслер – основатель Электронного архива Российской исторической статистики (ristat.org). Автор выставочного проекта «Вместе и врозь. Городская семья в России в ХX веке» (Музей архитектуры, Москва, 2013 год; Музей истории города, Санкт-Петербург, 2014 г.; ЦСИ «Заря», Владивосток, 2015 год), продюсер документального фильма «Строители будущего» (2018). Сейчас живет и работает в Нидерландах.

https://iisg.amsterdam/nl/about/staff/gijs-kessler

Примечания

1

«Лето» (Россия/Франция, 2018) – художественный фильм режиссера Кирилла Серебренникова, производство Hype Film и Kinovista.

(обратно)

2

Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

(обратно)

3

Первая неофициальная история рок-движения в Советском Союзе, написанная Артемием Троицким (Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов), сначала вышла в Лондоне: Troitskii A. Back in the USSR. London: Omnibus Press, 1987. На русском языке опубликована только в 1990 году в издательстве «Книга» в Москве под названием «Рок-музыка в СССР: опыт популярной энциклопедии». Для этой главы я использовал русское переиздание 2007 года с новым предисловием автора: Троицкий А. Back in the USSR. СПб.: Амфора, 2007.

(обратно)

4

Песня Виктора Цоя «Бездельник № 1» с дебютного альбома «45» группы «Кино», который был выпущен на аудиокассете в 1982 году.

(обратно)

5

Документальный фильм «Последний лимузин» (режиссер Дарья Хлёсткина, Россия/Германия, Мастерская Марины Разбежкиной и Ma.ja.de.Filmproduktions GmbH, 2014) воссоздает проникновенную картину лебединой песни московского завода ЗИЛ, когда впервые за двадцать лет завод получает заказ на изготовление трех легендарных черных лимузинов, на которых раньше ездили советские лидеры. Русскую версию фильма можно посмотреть онлайн на платформе Piligrim: https://piligrim.fund/film/posledniy-limuzin (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

6

О распределении семейных ролей между мужчинами и женщинами в 1970–1980-х годах см. статью Виктории Тяжельниковой: Tyazhelnikova V. The Value of Domestic Labour in Russia, 1965–1986 // Continuity and Change. 2006. Vol. 21. No. 1. P. 159–193.

(обратно)

7

Вместе с коллегой Тимуром Валетовым из МГУ я проанализировал структуру занятости в России и Советском Союзе для коллективной монографии, посвященной теме занятости в мировом контексте: Kessler G., Valetov T. Occupational Change and Industrialisation in Russia and the Soviet Union, 1897–2002 // Occupational Structure, Industrialization and Economic Growth in a Comparative Perspective / Ed. O. Saito and L. Shaw-Taylor (готовится к изданию).

(обратно)

8

О влиянии систематически высокой мужской смертности на формирование семьи в России и Советском Союзе см.: Afontsev S., Kessler G., Markevich A., Tyazhel’nikova V., Valetov T. The Urban Household in Russia and the Soviet Union, 1900–2000. Patterns of Family Formation in a Turbulent Century // The History of the Family. 2008. Vol. 13. No. 2. P. 178–194.

(обратно)

9

Революционная квалификация преобразований 1991 года взята из: Стародубровская И. В., Мау В. А. Великие революции: от Кромвеля до Путина. М.: Вагриус, 2001.

(обратно)

10

Про чистку общественного пространства от царской символики русскими авангардистами после революции 1917 года см.: Схейен Ш. Авангардисты. Русская революция в искусстве. 1917–1935 / Пер. с нид. Е. Асоян. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2024. С. 151–152, 165.

(обратно)

11

Выставка про «малую историю» против «большой истории» основана, в частности, на исследовательском проекте, посвященном семье в России XX века. Эту выставку я сделал вместе с Йеруном де Врисом. Под названием «Samen en alleen. Leven in Rusland van 1900 tot nu» («Вместе и в одиночку. Жизнь в России с 1900 года по настоящее время») она демонстрировалась в Историческом музее Дренте в городе Ассен в 2012–2013 годах в качестве противовеса крупной ретроспективе социалистического реализма «De Sovjetmythe» («Советский миф»). Семейные истории я записал в 2013 году для российской версии выставки, также созданной в сотрудничестве с Йеруном де Врисом. Выставка называлась «Вместе и врозь. Городская семья в России в XX веке». Она демонстрировалась в 2013 году в Музее архитектуры в Москве, в 2014 году – в Музее истории города в Санкт-Петербурге, а в 2015 году – в Центре современного искусства «ЗАРЯ» во Владивостоке. Основная тема выставочного проекта раскрывалась в форме трехэкранной проекции; российскую версию этой проекции можно посмотреть здесь: https://vimeo.com/95286360 (дата обращения 2 декабря 2024). Фото- и видеозарисовки московской версии выставки см.: https://vimeo.com/95293199 (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

12

Исследовательский проект, посвященный роли культурного наследия Советского Союза в социальных преобразованиях 1990-х годов, был совместным проектом Международного института социальной истории (IISG), Амстердамского университета (UvA), Московского государственного университета и Российской академии наук, финансируемым Нидерландской организацией научных исследований (NWO) и Российским фондом Фундаментальных исследований (РФФИ) в рамках соглашения о научном сотрудничестве между Нидерландами и Российской Федерацией. Результаты исследования опубликованы в: «Советское наследство»: отражение прошлого в социальных и экономических практиках современной России / Под ред. Л. И. Бородкина, Х. Кесслера, А. К. Соколова. М.: РОССПЭН, 2010.

(обратно)

13

Характеристика советской экономики Марком Харрисоном как военной взята из его статьи: Harrison M. The Soviet Economy, 1917–1991: Its Life and Afterlife // The Independent Review. 2017. Vol. 22. No. 2. P. 199–206.

(обратно)

14

Оценки числа жертв голода 1932–1933 годов варьируются от 5,5 миллиона человек (Дэвис Р., Уиткрофт С. Годы голода. Сельское хозяйство СССР, 1931–1933. М.: РОССПЭН, 2011) до 10,8 миллиона (Поляков Ю. А., Жиромская В. Б. Население России в XX веке: исторические очерки. Т. 1, 1900–1939. М.: РОССПЭН, 2000). В постановлении Государственной Думы Российской Федерации 2008 года число жертв оценивается в 7 миллионов, см.: Постановление ГД ФС РФ от 02.04.2008 № 262–5 O заявлении Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации «Памяти жертв голода 30-х годов на территории СССР».

(обратно)

15

Замечание о том, что кроме Советского Союза только Япония, Южная Корея и Тайвань в XX веке совершили скачок в благосостоянии подобного порядка величины принадлежит американскому экономисту Роберту Аллену, см.: Allen R. C. Farm to Factory. A Reinterpretation of the Soviet Industrial Revolution. Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2003. P. 4–11. В переводе на русский язык: Аллен Р. С. От фермы к фабрике: новая интерпретация советской промышленной революции. М.: РОССПЭН, 2013.

(обратно)

16

Цитата Каценелинбойгена взята из: Katsenelinboigen A. I. Soviet Economic Thought and Political Power in the USSR. New York: Pergamon, 1980. P. 139.

(обратно)

17

Беседы, которые Майкл Эллман и Владимир Конторович провели с участниками экономических реформ второй половины 1980-х годов, легли в основу книги, вышедшей под названием: The Destruction of the Soviet Economic System: An Insiders’ History / Ed. M. J. Ellman and V. Kontorovic. New York: Armonk, 1998. Анализ роли недостаточности знаний при формировании политики реформ изложен на с. 17–20 со ссылкой на свидетельства причастных лиц.

(обратно)

18

Результаты моего исследования истории возникновения внутренней паспортной системы в Советском Союзе опубликованы: Kessler G. The Passport System and State Control over Population Flows in the Soviet Union, 1932–1940 // Cahiers du Monde russe. 2001. Vol. 42. No. 2–3–4 (Avril – décembre). P. 477–504.

(обратно)

19

Приведенные цифры этнических русских (ре)мигрантов из бывших советских республик взяты из статей: Heleniak T. Migration of the Russian Diaspora after the Breakup of the Soviet Union // Journal of International Affairs. 2004. No. 57. P. 99–117; Chudinovskikh O., Denisenko M. Russia: A Migration System with Soviet Roots // The Online Journal of the Migration Policy Institute. 2017. May 18. https://www.migrationpolicy.org/article/russia-migration-system-soviet-roots (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

20

Раздел «Семья» основан на результатах исследовательского проекта Международного института социальной истории (IISG), проведенного в Москве нидерландско-российской группой исследователей под руководством автора. Исследование финансировалось ассоциацией «Друзья Международного института социальной истории». Результаты исследования, положенные в основу представленного здесь обзора, см.: Afontsev S., Kessler G., Markevich A., Tyazhel’nikova V., Valetov T. The Urban Household in Russia and the Soviet Union, 1900–2000. Patterns of Family Formation in a Turbulent Century // The History of the Family. 2008. Vol. 13. No. 2. P. 178–194.

(обратно)

21

Данные о росте среднего возраста вступления в брак в 1920-х и 1930-х годах и о снижении уровня деторождения вследствие модернизации взяты из книги: Вишневский А. Г. Демографическая модернизация России, 1900–2000 гг. М.: Новое издательство, 2006. С. 115, 178.

(обратно)

22

Картина фундаментального и длительного конфликта между большевиками и Сталиным, с одной стороны, и крестьянством – с другой, опирается на интерпретацию Андреа Грациози: Graziosi A. The Great Soviet Peasant War. Bolsheviks and Peasants, 1917–33. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. В переводе на русский язык: Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933. М.: РОССПЭН, 2001.

(обратно)

23

Оценка числа жертв раскулачивания села в 2 миллиона взята из: Baberowski J. Stalinismus «von oben». Kulakendeportationen in der Sowjetunion, 1929–1933 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 1998. Vol. 46. No. 4. P. 572–595. Точное число остается неизвестным.

(обратно)

24

Указанное число жертв Большого террора 1936–1938 годов взято из: Хлевнюк О. В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН, 2010. С. 320. Олег Хлевнюк основывается на секретной ведомственной статистике НКВД, согласно которой лишь за 1937–1938 годы было арестовано 1 575 259 и осуждено 1 344 923 человека, из которых 681 692 человека были расстреляны. Общее число жертв террора по-прежнему является предметом исследований, хотя точное число, вероятно, установить никогда не удастся. За последние тридцать лет было опубликовано много работ о терроре, охватывающих разные аспекты, но работы Олега Хлевнюка остаются ведущими в плане точности реконструкции механизмов террора в высших эшелонах власти. Он является также автором биографии Сталина: Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. М.: АСТ, Corpus, 2015.

(обратно)

25

Цифры и информация о реабилитации жертв сталинизма и советской власти взяты с сайта общества «Мемориал» (Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов), см.: Земкова Е., Рогинский А. Между сочувствием и равнодушием – реабилитация жертв политических репрессий. https://www.memo.ru/media/uploads/2017/08/22/mezhdu-sochuvstviem-i-ravnodushuem_reabilitacia-zhertv-sovetskikh-repressiy.pdf (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

26

В описании возвращения бывших политзаключенных в советское общество 1950–1960-х годов и напряженности, которую в некоторых случаях вызывала реабилитация, я опираюсь на работу Стивена Ф. Коэна: Cohen S. F. The Victims Return: Survivors of the Gulag after Stalin. London: I. B. Tauris, 2011. В переводе на русский язык: Коэн С. Жизнь после ГУЛАГа: Возвращение сталинских жертв / Пер. с англ. Ирины Давидян. М.: АИРО-XXI, 2011. Особенность этой книги заключается в том, что в ходе обширных интервью с бывшими узниками ГУЛАГа в 1970–1980-х годах Коэн собрал уникальный материал, позволивший ему воссоздать живую и убедительную картину этого периода.

(обратно)

27

Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

(обратно)

28

Фильм «Красная душа» (Rode Ziel) (Нидерланды, 2017), режиссер: Джессика Гортер (Jessica Gorter), продюсер: Zeppers Film, премьера которого состоялась на фестивале документального кино IDFA 2017. Дополнительную информацию o фильме можно найти здесь: https://www.derodeziel.nl (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

29

Указанное число расстрелянных на Бутовском полигоне – 20 671 человек – установлено в 1990-х годах на основе документов из архива ФСБ за период 08.08.1937–19.10.1938. Краткие биографические сведения о более чем 15 000 из них были опубликованы в памятной книге, состоящей из восьми толстых томов, изданных в 1997–2004 годах Постоянной межведомственной комиссией правительства Москвы по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий. См.: Бутовский полигон, 1937–1938 годы. Книга памяти жертв политических репрессий: в 8 вып. / Под ред. Шанцева В. П. и др. М.: Альзо = Also, 1997–2004.

(обратно)

30

Цитата Примо Леви взята из лекции Арнона Грюнберга 4 мая 2020 года: Grunberg A. Nee. Amsterdam: Nationaal Comité 4 en 5 mei, 2020.

(обратно)

31

Эта глава основана на моем собственном опыте. Чтобы сверить свои наблюдения, я обращался к работам Андерса Ослунда, одного из наиболее осведомленных авторов по экономическим реформам в России, который некоторое время в начале 1990-х годов работал советником российского правительства и впоследствии публиковал материалы по этой теме. Его наблюдения и опыт помогли мне поместить запомнившиеся эпизоды в более широкие рамки. Особое значение для процессов, описанных в этой главе, имеют следующие три работы: Åslund A. How Russia Became a Market Economy. Washington, DC: Brookings Institution, 1995; Åslund A. Russia’s Capitalist Revolution: Why Market Reform Succeeded and Democracy Failed. Washington, DC: Peterson Institute for International Economics, 2007; Åslund A. Russia’s Crony Capitalism: the Path from Market Economy to Kleptocracy. New Haven, CT: Yale University Press, 2019.

Дополнительную оценку экономического развития России в период, рассматриваемый в данной книге, я нашел в исследовании Андрея Шлейфера и Даниэля Трейсмана в статье: Shleifer A., Treisman D. A Normal Country: Russia After Communism // Journal of Economic Perspectives. 2005. Vol. 19. No. 1. P. 151–174.

(обратно)

32

Документальный фильм «Последний лимузин» (режиссер Дарья Хлёсткина, Россия/Германия, Студия Марины Разбежкиной и Ma.ja.de., Filmproduktions GmbH, 2014) воссоздает проникновенную картину лебединой песни московского завода ЗИЛ, когда впервые за двадцать лет завод получает заказ на изготовление трех легендарных черных лимузинов, на которых раньше ездили советские лидеры. Русскую версию фильма можно посмотреть онлайн на платформе Piligrim: https://piligrim.fund/film/posledniy-limuzin (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

33

Понятие «созидательное разрушение» было разработано Йозефом Шумпетером в книге: Schumpeter J. A. Capitalism, Socialism, and Democracy. New York; London: Harper & Brothers, 1942.

(обратно)

34

Исследовательский проект Международного института социальной истории (IISG), посвященный стратегиям извлечения доходов российскими семьями в XX веке, осуществлялся в Москве нидерландско-российской исследовательской группой под руководством автора. Исследование финансировалось ассоциацией «Друзья Международного института социальной истории». Следующие публикации проекта относятся к 1990-м годам: Afontsev S. Post-Soviet Urban Households: How Many Income Sources Are Enough? // Continuity and Change. 2006. Vol. 21. No. 1. P. 131–157; Afontsev S. The Choice of Income-Earning Activities: Russian Urban Households and the Challenges of Transition // A Dream Deferred: New Studies in Russian and Soviet Labour History / Ed. D. Filtzer, W. Goldman, G. Kessler and S. Pirani. Bern; New York: Peter Lang Verlag, 2008. P. 417–440.

(обратно)

35

Исследование профсоюзного движения в России я проводил в 1994 и 1995 годах по заказу Международного института социальной истории (IISG). Результаты исследования опубликованы: Kessler G. Trade Unions in Transition. Moscow 1994, a case-study, IISH Research Paper 17. Amsterdam, 1995; Kessler G. Vernieuwing en verval. Vakbonden in het post-socialistische Rusland // Oost-Europa Verkenningen. 1995. No. 141. P. 30–38; Kessler G. The «Schools of Communism» under Neo-Liberal Reform. Russia’s Traditional Trade Union Movement in the Transition to a Free Market, IISH Research Paper 23. Amsterdam, 1996. https://hdl.handle.net/10622/N10557835 (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

36

Понятие «моральная экономика» было введено в употребление советским экономистом Александром Чаяновым в 1920-х годах для характеристики базовых принципов крестьянского хозяйства как экономической единицы. Чаянов и его коллеги утверждали, что крестьянское хозяйство руководствуется не капиталистической логикой, направленной на наращивание производства и извлечение прибыли, а целью удовлетворения потребностей членов семьи. Его идеи шли вразрез с постулатами аграрных марксистов того времени и подвергались критике со стороны оппонентов и власти, особенно с началом коллективизации сельского хозяйства в 1928–1929 годах. Его работы были изъяты из библиотек и уничтожены. Сам Чаянов был арестован по ложным обвинениям, осужден и отправлен в тюрьму и ссылку. В 1937 году был расстрелян. За пределами СССР теории и концепции Чаянова нашли широкое распространение и стали весьма влиятельными после публикации его основных работ в переводе на английский в 1966 году. Только в 1987 году Чаянов был реабилитирован в СССР. Основные работы о теории крестьянского хозяйства: Чаянов А. В. Очерки по экономике трудового сельского хозяйства. М.: Новая деревня, 1924; Чаянов А. В. Организация крестьянского хозяйства. М.: Кооперативное издательство, 1925.

(обратно)

37

Данные о динамике доходов населения России в период с 2000 по 2013 год приведены по изданию: Åslund, Russia’s Crony Capitalism. P. 81.

(обратно)

38

Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

(обратно)

39

Фильм Виталия Манского (Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов) о захвате Путиным власти называется «Putin’s Witnesses» («Свидетели Путина», реж. Виталий Манский^*, Латвия, Швейцария, Чехия, Студия Вертова, Golden Egg Production, Hypermarket Films, 2018).

(обратно)

40

Высказывание Полины Барсковой о том, что с людьми обращаются как со сливами, взято из беседы с ней 1 декабря 2017 года режиссера Дины Бариновой для проекта «На Ходу» Школы документального кино и театра Марины Разбежкиной и Михаила Угарова (Москва). https://vimeo.com/244665564 (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

41

Характеристика горбачевского телефона без диска как символа неограниченной советской власти принадлежит не мне, а моему научному руководителю Андреа Грациози, который позже просил меня заполучить фотографию этого телефона для обложки своей истории Советского Союза: Грациози А. История СССР. М.: РОССПЭН, 2016. К сожалению, просьбу о фотографии мне выполнить не удалось.

(обратно)

42

Концепция инфраструктурной власти предложена социологом Майклом Манном: Mann M. The Sources of Social Power. New York: Cambridge University Press, 1986–2012. 4 Vols. В переводе на русский язык: Манн М. Источники социальной власти. В 4 т. / Пер. с англ. А. В. Лазарева. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018. По Манну, антонимом понятия инфраструктурной власти является деспотическая власть – осуществление власти над обществом.

(обратно)

43

Мое исследование профсоюзного движения в России проводилось в 1994 и 1995 годах по заказу Международного института социальной истории (IISG). Результаты исследования опубликованы: Kessler G. Trade Unions in Transition. Moscow 1994, a case-study, IISH Research Paper 17. Amsterdam, 1995; Kessler G. Vernieuwing en verval. Vakbonden in het post-socialistische Rusland // Oost-Europa Verkenningen. 1995. No. 141. P. 30–38 и Kessler G. The «Schools of Communism» under Neo-Liberal Reform. Russia’s Traditional Trade Union Movement in the Transition to a Free Market, IISH Research Paper 23. Amsterdam, 1996. https://hdl.handle.net/10622/N10557835 (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

44

То, что приход Путина к власти является следствием долгосрочной стратегии КГБ, направленной на сохранение власти и влияния даже после распада Советского Союза, – главный тезис недавней книги Кэтрин Белтон: Belton C. Putin’s people: how the KGB took back Russia and then took on the West. London: William Collins, 2020. В переводе на русский язык: Белтон К. Люди Путина. О том, как КГБ вернулся в Россию, а затем двинулся на Запад / Пер. с англ. А. Сисс. KAVA KIRJASTUS, 2022. Русская версия книги в электронном формате предоставлена автором бесплатно, ее можно заказать через книжный магазин Apollo: https://www.apollo.ee/e-raamat-ljudi-putina-o-tom-kak-kgb-vernulsja-v-rossiju-a-zatem-dvinulsja-na-zapad.html (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

45

Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

(обратно)

46

Высказывание Михаила Ходорковского (Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов) о собственной гордыне в противостоянии с Путиным взято из документального фильма: «Гражданин X» (Citizen К) сценариста и режиссера Алекса Гибни (Alex Gibney) (Великобритания, США, Россия, 2019).

(обратно)

47

Один из лучших анализов причины и хода конфликта между Михаилом Ходорковским^* и Путиным можно найти в главах 7 и 9 в книге Кэтрин Белтон «Люди Путина. О том, как КГБ вернулся в Россию, а затем двинулся на Запад».

(обратно)

48

В своем описании того, как Путин возродил и расширил государственную власть, я опираюсь в основном на работу Андерса Ослунда: Åslund A. Russia’s Capitalist Revolution: Why Market Reform Succeeded and Democracy Failed. Washington, DC: Peterson Institute for International Economics, 2007. P. 211–223, 239 и Åslund A. Russia’s Crony Capitalism: the Path from Market Economy to Kleptocracy. New Haven, CT: Yale University Press, 2019. P. 48, 78–80.

(обратно)

49

Процессы с участием Путина и его окружения, описанные в разделе «Развращение властью», документировались не только Навальным (Внесен Росфинмониторингом в реестр террористов и экстремистов) и его Фондом борьбы с коррупцией (ФБК) (Признан экстремистской организацией), но и в многочисленных статьях и аналитических материалах журналистов-расследователей в России и за ее пределами. Интересные материалы за пределами русскоязычного пространства: Åslund А. Russia’s Crony Capitalism; Galeotti M. We Need to Talk About Putin. How the West Gets Him Wrong. London: Ebury Press, 2019 и Belton С. Putin’s People. На сайте Фонда борьбы с коррупцией можно найти ссылки на канал Навального на YouTube и видеоролики, подробно объясняющие эти механизмы, в частности фильм «Дворец для Путина».

(обратно)

50

Внесен Росфинмониторингом в реестр террористов и экстремистов.

(обратно)

51

Оценка российских вкладов на зарубежных банковских счетах в триллион долларов принадлежит экономисту Сергею Гуриеву (Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов) и прозвучала в его «Октябрьской лекции» 16 октября 2019 года в центре Rode Hoed в Амстердаме.

(обратно)

52

В документальном фильме «Зима, уходи!» (Россия, 2012), снятом десятью молодыми кинематографистами из мастерской Марины Разбежкиной и Михаила Угарова, отображена картина протестов 2011 года против фальсификации выборов: https://youtu.be/3laf-4JJJ0g (дата обращения 2 декабря 2024).

(обратно)

53

Внесен Росфинмониторингом в реестр террористов и экстремистов.

(обратно)

54

О России как обществе постправды, ставшем таковым еще до возникновения самого термина, см.: Pomerantsev P. Nothing Is True and Everything Is Possible: Adventures in Modern Russia. London: Faber & Faber, 2015.

(обратно)

55

О России как «нормальной стране» см. статью Андрея Шлейфера в соавторстве с Дэниэлом Трейсманом: Shleifer A., Treisman D. A Normal Country // Foreign Affairs. 2004. Vol. 83. No. 2. P. 20–38. В переводе на русский язык: Шлейфер А., Трейсман Д. Россия – нормальная страна // Россия в глобальной политике. 2004. № 2 (март – апрель).

(обратно)

56

Пьесу «Человек из Подольска» Дмитрия Данилова (2017) я увидел 2 февраля 2019 года в Московском театре «Театр. doc» в постановке Михаила Угарова.

(обратно)

57

Выездные визы для советских граждан были отменены Законом СССР от 20 мая 1991 года № 2177–1 «О порядке выезда из Союза Советских Социалистических Республик и въезда в Союз Советских Социалистических Республик граждан СССР». После распада Советского Союза действие закона было распространено на территорию Российской Федерации с 1 января 1993 года: Постановление ВС РФ от 22.12.1992 № 4183–1 О вступлении в силу на территории Российской Федерации Закона СССР «О порядке выезда из СССР и въезда в СССР граждан СССР».

(обратно)

58

Цитата Амина Маалуфа взята из: Krastev I., Holmes S. The Light that Failed: A Reckoning. London: Allen Lane, 2019. P. 70–71, где дана ссылка на источник цитаты: Maalouf A. In the Name of Identity: Violence and the Need to Belong. New York: Arcade Publishing, 2000. P. 74–75. Книга Ивана Крастева и Стивена Холмса опубликована также на русском языке: Крастев И., Холмс С. Свет, обманувший надежды. Почему Запад проигрывает борьбу за демократию / Пер. с англ. А. Соловьева. М.: Альпина Паблишер, 2020.

(обратно)

59

Интерпретация мировой позиции России в постсоветскую эпоху основана на следующих работах: Åslund A. Russia’s Crony Capitalism: The Path from Market Economy to Kleptocracy; Belton C. Putin’s People: How the KGB Took Back Russia and Then Took on the West; Galeotti M. We Need to Talk About Putin. How the West Gets Him Wrong; Sarotte M. E. Not One Inch: America, Russia, and the Making of Post-Cold War Stalemate. New Haven, CT: Yale University Press, 2021.

(обратно)

60

Внесен Росфинмониторингом в реестр террористов и экстремистов.

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация