Библиотека :)

Лекарь Империи 5 [СИ] 802K - Сергей Витальевич Карелин - Александр Лиманский (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Лекарь Империи 5

Глава 1

Он не двигался, продолжая смотреть на монитор остекленевшим, невидящим взглядом.

Пришлось действовать решительно. Я положил руку ему на плечо и физически, но без грубости, отодвинул его в сторону, занимая место оперирующего хирурга.

— Простите, — сказал я ровным, холодным тоном, уже протягивая руку сестре за скальпелем. — Но у нас нет времени на шок. Пациенту нужна помощь. Прямо сейчас.

Некрасов не сопротивлялся. Он покорно отступил к стене и сгорбился, как будто за одну минуту постарел на десять лет. Его эпоха в этой операционной только что закончилась.

— Скальпель! — скомандовал я, и сестра, словно ожившая статуя, вложила инструмент мне в протянутую руку.

Один длинный, уверенный разрез по средней линии живота — от мечевидного отростка до пупка. В этом мире, избалованном малоинвазивной хирургией и целительской магией, такой широкий доступ считался анахронизмом, почти варварством. Но сейчас мне нужна была не красота, а обзор. Полный, тотальный контроль над зоной катастрофы.

— Ранорасширитель!

Металлические крючья разошлись, и брюшная полость открылась передо мной во всей своей неприглядности. Картина была неутешительной — мутное, зеленовато-коричневое кишечное содержимое уже начало растекаться по блестящей, жемчужной поверхности брюшины.

— Фу, какая гадость! — брезгливо скривился у меня в голове Фырк. — Хорошо, что я умею отключать обоняние!

— Аспиратор! Убираем всё это немедленно! Артем, держи петлю кишки вот здесь, аккуратно!

Я быстро, но без суеты, мобилизовал поврежденный участок. Дефект был около полутора сантиметров — рваный, с обугленными, некротизированными краями.

— Викрил три-ноль на атравматичной игле!

Двухрядный шов по Альберту. Сначала серозно-мышечный узловой, потом — непрерывный по Ламберу. Классика.

То, чему меня учили еще в ординатуре другого мира. Надежно, как швейцарские часы. Мои пальцы двигались сами, на автомате, вспоминая тысячи часов, проведенных за операционным столом.

— Отлично держишь, Артем! Влей в него немного «Искры» еще! Сестра, влажные салфетки!

Проверка на герметичность. Я ввел теплый физраствор в просвет кишки выше и ниже наложенного шва. Ни капли не просочилось. Держит.

— Теперь санация! Десять литров теплого физраствора! И не жалейте!

Самый грязный, но самый важный этап. Каждый неотмытый миллилитр этой жижи — это миллионы бактерий, готовых сжечь брюшину и убить пациента. Здесь нельзя торопиться.

— Лей, ливень, не жалей! Все к чертям залей! — азартно подбадривал Фырк. — Чем больше промоешь, тем меньше у него шансов на осложнения!

Литр за литром я методично промывал каждый закоулок брюшной полости — подпеченочное пространство, малый таз, боковые каналы. Аспиратор работал на полную мощность, с жадным хлюпаньем откачивая загрязненную жидкость.

— Чисто! — наконец объявил я, убедившись, что промывные воды стали абсолютно прозрачными. — Контроль на кровотечение… Сухо! Устанавливаем дренажи!

Хирург должен быть не оптимистом, а параноиком. Две тонкие силиконовые трубки легли в малый таз и правый боковой канал. Для оттока, если я все-таки что-то пропустил.

— Начинаем ушивание! Артем, считай салфетки!

Послойное ушивание брюшной стенки заняло еще двадцать минут. Брюшина, мышцы, апоневроз, подкожная клетчатка, кожа — каждый слой своим швом, своей нитью.

— Косметический внутрикожный на финал, — я завязал последний узел, оставляя почти незаметный, аккуратный рубец. Я не просто спасал, я делал это красиво.

— Стежок к стежку, как у элитной вышивальщицы! — с неподдельным восхищением прокомментировал Фырк у меня в голове. — Да после твоей работы ему можно будет на конкурсе бикини выступать! Никто и шрама не заметит!

— Повязка! — скомандовал я, игнорируя его неуместный юмор.

Операция была завершена.

Когда я завязал последний узел, в операционной повисла оглушительная, напряженная тишина

Все смотрели на меня — медсестры с благоговейным ужасом, Артем с тихой, профессиональной гордостью. Некрасов так и остался стоять у стены, ссутулившись, словно воздух из него выпустили, оставив лишь пустую оболочку.

Кобрук молча наблюдала за всем из дверного проема.

В ее глазах я не видел восхищения. Я видел холодное, трезвое понимание — на ее глазах только что произошла смена власти.

Один хирург был публично низвергнут, другой — возвысился. Для нее это было не чудо, а новый расклад сил, который нужно было учитывать в своей дальнейшей игре.

— Ты был великолепен! — Фырк буквально подпрыгивал от восторга. — Этот старый маразматик чуть не угробил пациента своим упрямством, а ты вошел и всё исправил! Как настоящий хирург! Как герой! Как… как…

— Как лекарь, — мысленно и с легким раздражением поправил я его. — Просто как лекарь, который делает свою работу.

— Пациента в реанимацию, — нарушил я тишину, начиная снимать окровавленные перчатки. — Продолжить антибиотикотерапию по схеме, контроль по дренажам каждый час. Артем, ты со мной пойдешь протокол операции писать.

Выходя из операционной, я на секунду остановился у неподвижной фигуры Некрасова.

— Владимир Семенович, — сказал я ровным, спокойным голосом. — С пациентом всё будет в порядке. Но нам нужно будет позже поговорить о случившемся.

Он не ответил, продолжая сверлить взглядом безупречно чистый кафельный пол.

Один ноль в пользу прогресса. Хотя победа и не из приятных.

* * *

Анна Витальевна Кобрук сидела за своим массивным дубовым столом, изучая личное дело Ильи Разумовского. В просторном кабинете царила тишина, нарушаемая только мерным, убаюкивающим тиканьем старинных напольных часов в углу.

Талантлив, безусловно. Но неуправляем.

Нарушает протоколы, лезет на рожон, ставит на уши целые отделения. Опасный элемент… но пугающе эффективный. Посмотрим, как он поведет себя сейчас, после катастрофы в операционной.

Раздался короткий, уверенный стук в дверь.

— Войдите.

Илья Разумовский вошел в кабинет спокойным, ровным шагом. Ни тени волнения или страха на лице. Кобрук отметила это про себя — большинство подмастерьев на его месте уже бы дрожали от ужаса, будучи вызванными к ней на ковер после такого инцидента. Этот — другой.

— Садитесь, Разумовский.

Он сел, держа спину идеально прямо. Взгляд прямой, открытый, но без малейшего намека на вызов.

— Расскажите мне о сегодняшней операции, — Кобрук откинулась в своем массивном кресле, сцепив тонкие пальцы в замок. — Подробно. И без утайки.

— В ходе планового лапароскопического удаления инкапсулированного инородного тела произошла ятрогенная интраоперационная ошибка, — начал Илья ровным, бесстрастным тоном, словно читал лекцию. — Чрезмерное и технически неверное применение электрокоагуляции привело к полнослойному термическому некрозу стенки тонкой кишки с последующей ее перфорацией.

Он не называет имен.

Кобрук мысленно поставила первую, самую важную галочку. На его месте любой другой ординатор, любой другой молодой лекарь, опьяненный своей правотой, начал бы именно с этого.

«Мастер-целитель Некрасов совершил ошибку…», «Из-за действий Владимира Семеновича…». Он бы утопил старшего коллегу, переложил бы на него всю вину, чтобы обелить себя.

Но этот… этот говорит «произошла ошибка».

Безличная, почти академическая формулировка. Он не обвиняет Некрасова напрямую, он описывает событие, а не ищет виновных. Он не ябеда, не стукач, который пытается выслужиться за счет провала другого.

Он ведет себя как член команды, который не выносит сор из избы. Умно. Очень умно.

— Продолжайте.

— Размер дефекта составил примерно полтора сантиметра. Произошла массивная контаминация брюшной полости кишечным содержимым. В связи с этим был осуществлен немедленный переход на открытую операцию — срединную лапаротомию. Дефект ушит двухрядным швом по Альберту, проведена тотальная санация брюшной полости десятью литрами физиологического раствора. Установлены два дренажа в малый таз и правый боковой канал. На данный момент пациент гемодинамически стабилен, переведен в реанимацию для дальнейшего наблюдения.

Он закончил свой доклад и замолчал, спокойно глядя на нее.

Кобрук мысленно поставила второй жирный плюс. Четко, по существу, без единой лишней эмоции. Она вспомнила десятки других подобных «разборов полетов».

Вспомнила, как опытные Мастера-целители, допустив ошибку, начинали путаться в показаниях, сваливать вину на ассистентов, на оборудование, на «нетипичную анатомию пациента».

Как они кричали, оправдывались, впадали в истерику.

А этот Подмастерье, который только что вытащил пациента буквально с того света после чудовищной ошибки мастера хирургии, сидит перед ней и докладывает о случившемся так, будто читает сводку погоды.

Спокойно, методично, профессионально. Он не паникер. Не истерик. Он — идеальный кризис-менеджер. И это качество было гораздо ценнее любых регалий и рангов.

— Кто принял решение о переходе на открытую операцию и взял на себя ведение пациента?

— Я, — без малейшего колебания ответил Илья. — Ситуация требовала немедленных действий, промедление было равносильно смерти.

— Как думаете, почему Владимир Семенович не возражал?

— Владимир Семенович был… дезориентирован случившимся. Я взял на себя полную ответственность.

Даже сейчас защищает старика. Понимает, что нельзя выносить сор из избы. Соблюдает корпоративную этику, хотя Некрасов только что чуть не убил его пациента.

Но при этом не боится брать на себя полную, абсолютную ответственность в критический момент. Опасный парень. Очень опасный. И невероятно ценный.

— Хорошо, Разумовский. Можете идти.

Илья молча поднялся, коротко кивнул и направился к двери.

— И Разумовский, — окликнула его Кобрук, когда он уже взялся за ручку.

Он обернулся.

— Хорошая работа сегодня.

Когда тяжелая дубовая дверь за ним закрылась, Кобрук откинулась в кресле и на мгновение закрыла глаза.

Да, этот молодой человек определенно стоил того, чтобы в него инвестировать. Вопрос только в том, как быстро она сможет обойти все бюрократические препоны Гильдии и дать ему те полномочия, которых он заслуживал.

И которых требовала безопасность ее больницы.

* * *

Выйдя от Кобрук, я направился в ординаторскую.

— Ну что, двуногий, пронесло? — тут же высунулся из кармана Фырк. — Я уж думал, она с тебя сейчас шкуру спустит за то, что ты ее любимого динозавра подсидел!

— Она не так глупа, чтобы действовать на эмоциях, — мысленно ответил я. — Главврач как-никак.

Я ожидал чего угодно — выговора, отстранения, угрозы лишения лицензии. А вместо этого получил… признание. Она не просто простила мне самоуправство. Она оценила результат, проигнорировав вопиющее нарушение субординации и протоколов.

По сути, она дала мне негласный карт-бланш на подобные действия в будущем, если ситуация того потребует.

— Смотри-ка, какая хитрая! — фыркнул бурундук. — Поняла, что от тебя больше пользы, чем вреда, и решила тебя приручить! Делает на тебя ставку, как на скаковую лошадь!

Он был прав.

Кобрук — умный игрок. Она не делает ничего просто так. В ее сложной игре я из «неуправляемой проблемы» превратился в «ценный актив». Что ж, это меня вполне устраивало. По крайней мере, пока наши цели совпадали.

Я направился в ординаторскую, но в коридоре меня перехватил Артем. Вид у него был взволнованный.

— Ну как все прошло? Я видел, как Кобрук тебя к себе потащила. Честно говоря, думал, она тебя там за самоуправство распнет.

— Обошлось, — ровным тоном ответил я. — Поговорили. Конструктивно.

— «Конструктивно»? — он удивленно присвистнул. — После такого⁈ Слушай, я только что из предоперационной… Некрасов там сам не свой. Сидит, в стену смотрит. Говорят, уже готов заявление на увольнение писать.

Я молчал. Что тут можно было сказать?

— Я, если честно, как чувствовал, когда просил тебя пойти на эту операцию, — продолжил Артем, понизив голос. — Я с ним последние пять раз анестезию вел, он с каждой операцией все хуже и хуже. Руки дрожат, злится на всех, на аппаратуру не смотрит… Просто боялся, что однажды это плохо кончится.

— Сегодня и кончилось.

— Да. Спасибо, что не отказал тогда и согласился пойти, — он с благодарностью посмотрел на меня. — Вообще, с тобой как-то… спокойнее. Даже когда вокруг полный ад творится.

Он хлопнул меня по плечу и пошел дальше по своим делам, а я остался наедине со своими мыслями.

Что до Некрасова… его было почти жаль.

Он не был злым человеком, просто застыл во времени, а его гордыня не позволила ему вовремя остановиться. Его карьера хирурга сегодня закончилась. Это было жестоко, но справедливо. Пациенты не должны умирать из-за эго лекарей.

С этими мыслями я вошел в ординаторскую, Там, в самом дальнем углу, уставившись в одну точку, сидел Славик. Вид у него был как у побитой собаки.

Плечи ссутулены, руки безвольно лежат на коленях. Потрепало его сегодня похоже.

— Смотри-ка, наш неудачник страдает! — прокомментировал у меня в голове Фырк, который материализовался на спинке соседнего стула. — Может, принести ему платочек для слез?

— Не ехидничай. Парню и без тебя сейчас реально плохо.

Я подошел и тихо сел рядом. Некоторое время мы молчали.

— Славик, — наконец начал я. — Я видел историю болезни Вихлевой. Твой первоначальный диагноз был абсолютно верным. Острый калькулезный холецистит. Так что же произошло на «консилиуме»?

Славик поднял на меня удивленный, почти недоверчивый взгляд.

— Ты… ты проверял?

— Конечно. Мне было интересно, как прошло твое испытание.

Он долго молчал, потом глухо, без всяких эмоций, произнес:

— Борисова. Она подстроила все. Сначала незаметно склеила страницы в истории болезни — ту, где была огромная надпись об аллергии на цефалоспорины. А потом, когда я уже нашел УЗИ и был уверен в победе, она разыграла этот спектакль с кофе.

Каток под названием «Борисова», никого не щадит. Вот и Славика переехал.

Вот же стерва.

Хотя чего еще ожидать от амбициозной карьеристки. Хитро. Двойная ловушка. Кофейная атака была просто дымовой завесой, грубым отвлекающим маневром, чтобы он, спасая очевидную улику, не заметил настоящую мину, заложенную в анамнезе.

Коварно. У меня уже родился план как ее проучить. Только действовать нужно было хитро и аккуратно. Чтобы кара настигла её тогда, когда она максимально этого не ждёт.

— И ты промолчал? Не сказал Шаповалову?

— А что я мог сказать? — Славик с горечью усмехнулся и развел руками. — «Игорь Степанович, она специально испортила мои снимки и склеила страницы»? Доказательств у меня нет. Кто поверит простому терапевту против хирурга? Меня бы просто на смех подняли.

Он был прав.

Идти к Шаповалову сейчас — глупо. Это превратится в грязную свару «слово против слова». Доказать умысел почти невозможно. Значит, прямой конфликт — это проигрышный путь. Нужно действовать асимметрично.

Я откинулся на спинку стула, обдумывая ситуацию.

— Слушай, Славик. Я не пойду к Шаповалову с этой историей. Ты прав — доказывать диверсию долго, грязно и, скорее всего, бесполезно. Мы поступим умнее.

— Как это? — в его тусклых глазах появился слабый проблеск надежды.

— Ты должен реабилитироваться в глазах Шаповалова. Показать ему, что ты — не просто исполнительный терапевт, а думающий специалист. Но не в конкурсе, где тебя снова могут подставить. А как диагност. И я тебе в этом помогу.

— План такой, — я наклонился к нему ближе, и мой голос прозвучал тихо, почти заговорщицки. — Шаповалов ценит не только диагностические навыки, может быть, даже не столько их. Он ценит клиническое мышление. Способность видеть то, чего не видят другие. Ты выиграешь эту возможность на место благодаря мозгам, а не рукам.

— Но как? — в его голосе все еще звучало отчаяние.

— План такой, — я наклонился к нему ближе. — Мы найдем в отделении самого сложного из новых пациентов. Того, кто поступил недавно, пока я был во Владимире. Кого еще не успели «залечить» стандартными протоколами и кому еще не могут поставить точный диагноз. И ты его разгадаешь.

— О, мы будем играть в крутого диагноста? — тут же оживился у меня в голове Фырк. — Обожаю медицинские загадки! Особенно, когда ответ знаю только я! Ну и ты разумеется.

Он испуганно посмотрел на меня.

— Я? Но… я же не смогу… Если даже они не могут, то куда уж мне…

— Сможешь. Потому что я буду твоими глазами и ушами. Я направлю тебя. Пойдем.

Я повел все еще сомневающегося, но уже заинтригованного Славика по палатам, заглядывая в свежие истории болезни. В палате номер восемь мы нашли то, что искали.

Евдокия Петровна Синицына, семьдесят два года. Я быстро пролистал ее толстую, исписанную вдоль и поперек историю болезни. Потом заглянул в электронную карту.

Это была настоящая свалка диагнозов: дисбактериоз, хронический панкреатит, синдром раздраженного кишечника, старческая астения. Симптомы — хроническая, изнуряющая диарея, неуклонная потеря веса, слабость.

Ходит по врачам третий месяц. Без малейшего результата.

— Бинго, — пробормотал я. — Славик, жди здесь. Мне нужно пять минут, чтобы ознакомиться с состоянием пациентки.

Я зашел в палату, коротко представился пожилой, высохшей, как осенний лист, женщине и, делая вид, что пальпирую живот, приложил ладонь к ее коже, активируя Сонар. Затем мысленно обратился к своему невидимому помощнику:

— Дружище, ныряй. Мне нужен тонкий кишечник. И особое внимание на состояние слизистой, на ворсинки.

— Есть, шеф! — Фырк спрыгнул с моего плеча и бесшумно исчез.

Через минуту он вынырнул с озадаченным видом.

— Двуногий, там… там пустыня! Ворсинки почти все сглаженные, атрофированные, как будто их кто-то гигантской бритвой побрил!

Атрофия ворсинок тонкого кишечника. В сочетании с синдромом мальабсорбции… Целиакия. Глютеновая энтеропатия. Редкий, почти казуистический диагноз для ее возраста.

То, что нужно.

Я вернулся в коридор к напряженно ожидавшему меня Славику.

— Так, слушай меня внимательно. Я не буду говорить тебе диагноз. Ты должен прийти к нему сам. Но я дам тебе несколько подсказок.

— Давай! — он вцепился в меня взглядом, готовый впитывать каждое слово.

— Смотри. У пациентки хроническая диарея и потеря веса на протяжении нескольких месяцев. Что это может означать с точки зрения физиологии?

— Нарушение всасывания питательных веществ? Мальабсорбция?

— Отлично! А где в организме происходит основное всасывание?

— В тонком кишечнике. В основном, в двенадцатиперстной и тощей кишке.

— Правильно. А теперь представь, что проблема не в воспалении, которое лечили твои предшественники, а в самой структуре кишки. В атрофии. Какая болезнь вызывает атрофию ворсинок тонкого кишечника?

Славик нахмурился, лихорадочно перебирая в памяти курсы гастроэнтерологии из академии. Потом его глаза медленно расширились от изумления.

— Целиакия? Непереносимость глютена? Но… но ей же семьдесят два года!

— А кто сказал, что целиакия бывает только у детей? — я позволил себе легкую усмешку. — Поздняя манифестация. Встречается. Редко, но именно поэтому ее никто и не заподозрил.

* * *

Тем же днем в просторном кабинете главврача собрались трое — сама Кобрук, Игнат Семенович Киселев и Игорь Степанович Шаповалов. Атмосфера была тяжелой, как воздух перед грозой.

— Некрасов больше не оперирует, — начала Кобрук без всяких предисловий, и ее голос прозвучал как удар молотка судьи. — Либо досрочная пенсия по состоянию здоровья, либо консультативная работа в поликлинике, без доступа к операционной. Это не обсуждается.

Киселев поморщился, но промолчал. Некрасов был легендой, его учителем. Но сегодняшняя катастрофа, произошедшая на глазах у руководства, перечеркнула все прошлые заслуги.

Легенда умерла.

— Теперь о Разумовском, — Кобрук перевела свой холодный, изучающий взгляд на подчиненных. — Ждать полгода, пока он формально наработает стаж для повышения в ранге — это идиотизм и непозволительная роскошь, которую мы не можем себе позволить. Парень сегодня спас пациента, которого за пять минут угробил наш самый «опытный» хирург с сорокалетним стажем.

— Но регламент Гильдии… — начал было Киселев, главный блюститель всех правил и уставов.

— К черту регламент! — Кобрук с силой ударила ладонью по столу, и тяжелая чернильница подпрыгнула. — Когда регламент начинает убивать пациентов, его нужно либо менять, либо игнорировать! Я на днях свяжусь с магистром Журавлевым во Владимире. Мы инициируем процедуру экстраординарной аттестации. Разумовский должен получить ранг Целителя третьего класса. Экстерном.

— Анна Витальевна, это же беспрецедентно! — не выдержал даже Шаповалов. — Такого не было за всю историю нашего отделения! Не сказать, чтобы я был против, но все же… Это будет совсем не просто

— Именно. И вы двое, — она в упор посмотрела на своих заведующих, — найдете в уставе Гильдии ту лазейку, которая это позволит. Где-то же должно быть прописано про особые заслуги или действия в чрезвычайных обстоятельствах.

В любом уставе, в любом законе всегда есть дыры. Нужно просто знать, где искать. А эти двое знают.

Киселев и Шаповалов переглянулись. Оба понимали — спорить бесполезно. Да и в глубине души они признавали ее правоту. Разумовский действительно был на голову, если не на две, выше большинства целителей третьего класса, которых они знали.

— Есть… есть статья о «выдающемся личном вкладе в развитие целительских практик», — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнес Киселев. — Если подать его операцию у барона фон Штальберга и сегодняшний случай как применение инновационных диагностических и хирургических методик…

— Вот и отлично, — Кобрук удовлетворенно кивнула. — Готовьте документы. Хочу видеть их у себя на столе к концу недели. Действуйте.

Она откинулась в кресле, давая понять, что совещание окончено. Она приняла решение и запустила механизм.

И никто в этой больнице не посмеет его остановить.

Глава 2

— Отлично, Славик, — похвалил я. — А теперь иди и лично проконтролируй, чтобы анализ на антитела к тканевой трансглутаминазе был взят правильно и немедленно отправлен в лабораторию с пометкой CITO. И убедись, что на кухне поняли, что такое «безглютеновая диета», а не просто убрали из каши хлебную корку.

Я отправил окрыленного Славика выполнять его первое настоящее врачебное поручение, а сам пошел проверять своих текущих пациентов.

И чем дольше я ходил по гулким, переполненным коридорам, тем сильнее становилось тревожное чувство. Я видел это по мелочам: по уставшим, красным от недосыпа глазам медсестер, по дополнительным койкам, втиснутым в палаты, откуда доносился надсадный, лающий кашель, по тому, как стремительно пустели полки с противовирусными препаратами в процедурной.

Аресты создали кадровый вакуум.

«Стекляшка» ударила по ослабленному организму больницы, как оппортунистическая инфекция по больному СПИДом.

Если так пойдет и дальше, система просто ляжет. Мои навыки диагноста, моя способность быстро отсеивать банальные ОРВИ от серьезных осложнений, сейчас нужнее всего там, на передовой. Похоже, завтра придется самому проситься у Шаповалова на усиление в первичку.

Вечер с Вероникой был той самой тихой гаванью, которая была необходима после больничного шторма. Мы не говорили о работе. Просто ужинали тем, что нашлось в холодильнике.

Смотрели какой-то старый, глуповатый, но добрый фильм. Ее голова у меня на плече, мои пальцы лениво перебирают ее мягкие волосы, за окном темнеет. Это было то самое простое, настоящее, ради чего стоило выдерживать весь этот дневной ад.

Мой личный, абсолютно надежный тыл. Здесь не нужно было быть гением, стратегом или спасителем. Здесь можно было просто быть.

* * *

Алина Борисова внимательно оглядываясь по сторонам, вышла из больницы и убедившись что небольшом сквере у ее входа никого нет, достала телефон.

— Да. Это я. — сказала она в трубку и поняла, что не может сдержать рвущуюся наружу злость.

— Что-то случилось? — услышала она знакомый голос, в котором к ее удивлению даже звучали сочувствующие нотки

— Он снова меня обошел! — выпалила Борисова, не в силах сдерживать накопившуюся за день ярость. — Этот Разумовский… Теперь он еще и Фролова на свою сторону переманил! Он как будто знает все наперед! Он унижает меня перед всеми!

— Терпение, дитя мое. — голос ее собеседника был проникновенным и доброжелательным. И действительно успокаивал. Алина почувствовала как раздражение куда-то уходит. У каждого гения есть слабое место. Ахиллесова пята. Мы просто еще не нашли ее. Но мы найдем.

— Но как⁈ Он кажется неуязвимым! — пожаловалась она

— Очень просто. Мне нужна твоя помощь. — голос в трубке стал вкрадчивым, — Мне нужна информация. Достань копию его личного дела. Не ту, официальную, что лежит в отделе кадров. А закрытую, архивную часть — из его академии. Та, что приходит по защищенному каналу Гильдии.

— Но это же совершенно секретные документы! Доступ к ним есть только у заведующего! — возразила она

— У тебя есть доступ в кабинет Шаповалова? — уточнил голос. — Он, как заведующий отделением, обязан хранить копии всех дел своих ключевых сотрудников на компьютере. Найди способ.

Борисова закусила губу. Пробраться в кабинет Шаповалова, вскрыть его компьютер… Это было безумием. Провал означал конец ее карьеры. Но мысль о реванше, о том, как она сотрет самодовольную ухмылку с лица Разумовского, была сильнее страха.

— Хорошо. Я попробую.

— Умница. А пока… я выслала тебе на электронную почту кое-какие материалы. Изучи это на досуге. Там есть кое-что интересное о прошлом нашего вундеркинда. Оказывается, он не всегда был таким блестящим…

— Да?

Наконец-то. У нее появился шанс. Шанс найти его слабое место и ударить так, чтобы он уже никогда не поднялся.

— Не сомневайся дитя мое. Главное делай все что я тебе говорю. И все у тебя получится…

Услышав гудки в трубке, Алина выключила телефон и развернувшись отправилась назад. В больницу. На этот раз охваченная предвкушением долгожданной победы над этим ублюдочным выскочкой.

* * *

Утром на планерке в ординаторской царила привычная атмосфера. Хомяки — Величко, Фролов и бледная от злости Борисова — сидели по своим углам.

Присутствовал и Виктор Крылов. Он демонстративно сел ближе всех к заведующему, положив на стол свой блестящий планшет, но Шаповалов упорно игнорировал его, обращаясь ко всем, кроме него.

Шаповалов методично, пункт за пунктом, разбирал операционный план на день.

— … так, и последняя — паховая грыжа у меня. Ассистирует Разумовский. Вопросы есть? Вопросов нет. Все свободны.

Он уже собирался закрыть свой планшет, когда дверь в ординаторскую тихо открылась. На пороге, нервно теребя в руках свой старый блокнот, стоял Славик Муравьев.

Все головы, как по команде, повернулись в его сторону.

— Муравьев? — Шаповалов удивленно поднял бровь. — Ты что здесь делаешь? У тебя смена в терапии, кажется.

Славик сглотнул, сделал шаг вперед. Он был бледен, но держался прямо, и в его голосе не было и тени прежней робости.

— Игорь Степанович, прошу прощения, что отвлекаю. Я тут взял на себя инициативу. Синицына из восьмой палаты. Семьдесят два года. Три месяца безуспешного хождения по врачам от всего подряд — результата ноль. Пациентка тает на глазах.

В ординаторской повисла тяжелая тишина. «Хомяки» уставились на него, но и слова ни сказали, ожидая что скажет их начальник. Никто не хотел навлечь на себя гнев заведующего.

— Синицына? — Шаповалов удивленно поднял брови. — Ну давай, удиви меня. Слушаем.

Славик сглотнул, чувствуя, как у него пересохло во рту от страха. Ну вот шанс. Давай, не подведи меня. И он не подвел.

Он откашлялся и начал:

— Я думаю, у пациентки целиакия. Глютеновая энтеропатия с поздней манифестацией.

По ординаторской пронесся тихий шепоток. Борисова презрительно хмыкнула.

— Обоснуй, — Шаповалов подался вперед, и в его глазах появился хищный интерес.

— Хроническая диарея и неуклонная потеря веса прямо указывают на синдром мальабсорбции, — Славик говорил все увереннее. — Полное отсутствие эффекта от стандартной противовоспалительной и ферментной терапии говорит о том, что мы лечим не то. Да, возраст пациентки сбивает с толку, но целиакия может впервые манифестировать в любом возрасте, хоть и крайне редко. Поэтому я, с разрешения лечащего врача, — он едва заметно кивнул в мою сторону, — назначил пациентке анализ на антитела к тканевой трансглутаминазе. Результат пришел сегодня утром. Он положительный. Диагноз подтвержден лабораторно.

— Браво! — мысленно аплодировал Фырк, — Артист! Почти как ты, двуногий, только с усами!'

Шаповалов молчал секунд десять, обдумывая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Логично. Чертовски логично.

Шаповалов медленно перевел взгляд с сияющего, но все еще бледного от волнения лица Славика на меня.

— Разумовский. Это твоих рук дело?

— Я лишь указал ему направление, Игорь Степанович, — спокойно ответил я. — Показал на нужную страницу в справочнике. А весь путь от гипотезы до доказательства он прошел сам.

— Это нечестно! — взорвалась Борисова, вскакивая со своего места. — Ему подсказали! Это была не самостоятельная работа! Это было не в рамках испытания!

Шаповалов медленно повернул голову в ее сторону. Он не кричал. Он посмотрел на нее холодно, с легким, почти незаметным презрением, как смотрят на не в меру шумное и глупое насекомое.

Фролов вжал голову в плечи, пытаясь стать как можно незаметнее. Величко, наоборот, с интересом наблюдал за разворачивающейся драмой, словно смотрел хорошо поставленный спектакль. Крылов с интересом наблюдал за всем происходящим.

Сейчас он ее уничтожит. Она совершила главную ошибку — попыталась апеллировать к правилам там, где он уже принял решение, основанное на результате.

— Нечестно, Борисова? А что же ты, такая честная, два дня ходила вокруг этой пациентки и не увидела очевидного? Что тебе мешало открыть тот же самый справочник? Или ты ждала, пока Разумовский и тебе «подскажет»?

Он выдержал паузу, давая своим словам впиться в нее, как кислота. Борисова открыла рот, чтобы что-то возразить, но не нашла слов и захлопнула его, густо покраснев от унижения.

— Раз Муравьев поставил диагноз, который вы все втроем пропустили, а Разумовский так любезно ему «почти не помогал», то вопрос закрыт. Муравьев остается в хирургии. Иди! — сказал он Славику. — Оформляй приказ о переводе на испытательный срок! С завтрашнего дня заступаешь на месячный испытательный срок. Будешь ходить за Разумовским, как нитка за иголкой, и делать все, что он скажет. И не дай бог ты меня подведешь.

— Есть! — коротко, по-военному, ответил Славик, и его лицо озарила счастливая, почти детская улыбка. Он быстро развернулся и поспешил выполнять указание.

— Йес! Мы сделали их! — ликовал у меня в голове Фырк. — Наш усатый протеже теперь в команде!

Новая расстановка сил в ординаторской была окончательно утверждена.

Борисова, бледная от ярости, сжав кулаки так, что побелели костяшки, вылетела из ординаторской, хлопнув дверью. То ли еще будет Алина! То ли еще будет.

Фролов поспешили за ней. А Величко и Крылов переглянулись и, поняв, что больше ловить тут нечего, тоже вышли.

Ординаторская опустела.

Напряжение, висевшее в воздухе, медленно рассеялось, оставив после себя тишину и запах остывшего кофе. Мы с Шаповаловым остались одни.

Он молча прошел к кофеварке, налил себе полную кружку, сделал большой глоток и только потом повернулся ко мне.

— Зачем ты ему помог? Только честно, — спросил он, и в его голосе уже не было ни грамма язвительности.

Он все прекрасно понимает. Понимает, что без моей наводки Славик бы не справился. Но ему важно услышать мою оценку, мои мотивы. Это тоже часть испытания.

— Я серьезно почти не помогал. Просто задал пару наводящих вопросов, чтобы он начал думать в правильном направлении. Он до всего дошел сам. У него есть главное, чего нет у остальных хомяков — он не боится признавать, что чего-то не знает. И, в отличие от некоторых, он умеет слушать и учиться, а не только кивать. Из него выйдет толк.

Шаповалов долго, очень долго смотрел на меня поверх своей чашки. Он оценивал не мои слова, а степень моей уверенности.

— Ладно, — наконец произнес он. — Оставляю его только потому, что начинаю доверять твоему чутью. Оно у тебя, как я погляжу, работает получше иного сканера. Но если он провалится — отвечать будете оба.

Он не просто доверяет. Он перекладывает на меня часть ответственности. Умно. Теперь я не просто наставник, я — гарант. И это меня вполне устраивает.

— Договорились, Игорь Степанович.

Я поднялся из-за стола, собираясь наконец-то приступить к работе, но вдруг остановился, повинуясь какому-то внезапному, не до конца осознанному импульсу.

— Игорь Степанович, можно еще один вопрос?

— Валяй, — Шаповалов уже снова углубился в изучение каких-то бумаг, явно считая разговор оконченным.

— Можно мне сегодня поработать в первичке? На смене, на приеме пациентов.

Он медленно поднял голову, удивленно глядя на меня поверх своих очков для чтения.

— В первичку? — переспросил он, словно не расслышал. — Ты? Зачем?

— Хочу помочь, — сказал я. — В городе эпидемия, в первичке не хватает рук. Я буду там полезнее.

— У нас сегодня три плановые операции, — нахмурился Шаповалов, напоминая мне о моих прямых обязанностях. — Две грыжи и желчный пузырь.

— Возьмите Величко на ассистенцию, — предложил я. — Пусть набивает руку, ему это сейчас полезнее. А мне, если честно, стандартные грыжи сейчас не очень интересны.

— Ого! — изумленно присвистнул у меня в голове Фырк. — Отказываешься от операций⁈ Двуногий, ты точно не заболел? Может, мне тебя просканировать?

Шаповалов смотрел на меня так, словно я только что попросил разрешения пойти помыть полы в коридоре.

— Странный ты, Разумовский. Любой ординатор в этом отделении за возможность лишний раз в операционную попасть душу дьяволу продаст, а ты добровольно в окопы первички рвешься.

— У каждого свои странности, — пожал я плечами.

— Ладно, иди, — он с тяжелым вздохом махнул рукой. — Спасай Муром от «стекляшки». Но чтобы это не вошло в привычку, ты меня понял?

— Понял. Спасибо.

Выйдя из ординаторской, я уверенным шагом направился к лестнице, ведущей в поликлиническое крыло больницы. Фырк, который материализовался у меня на плече, как только мы остались одни, устроился поудобнее, явно озадаченный моим решением.

— Слушай, а я так и не понял, зачем тебе эта первичка? — наконец спросил он, когда мы начали спускаться по гулким ступеням. — Неужели не насмотрелся на сопливых бабушек и чихающих мужиков? В хирургии же вся движуха!

— Именно поэтому, — мысленно ответил я. — Простые пациенты, простые диагнозы. Никаких интриг, никаких подстав. Просто работа. И там я буду намного эффективнее.

— Это ты правду говоришь! Там будешь эффективнее — фыркнул бурундук. — 'Но от интриг не убежишь. В этой больнице даже в морге, наверное, их плетут, кто кого красивее на стол уложит!

Я проигнорировал его ехидство.

Мое решение было продиктовано не эмоциями, а холодной логикой. После арестов и на фоне разгорающейся эпидемии больница трещала по швам. Самым узким и слабым местом сейчас была первичка — воронка, в которую стекались сотни напуганных, кашляющих людей.

Опытных терапевтов не хватало, и молодые ординаторы, которых туда бросили, наверняка уже захлебывались в потоке, пропуская за банальными ОРВИ действительно тяжелые случаи.

А что в хирургии?

Три плановые, рутинные операции, с которыми Шаповалов и остальные справятся с закрытыми глазами. Мое присутствие там сегодня — непозволительная роскошь.

А вот мой диагностический опыт, моя способность за минуту отделить «зерна от плевел», «стекляшку» от микседематозной комы, — именно в первичном приеме сегодня принесет максимальный коэффициент пользы.

В конце концов, я — инструмент. И хороший инструмент должен использоваться там, где он наиболее эффективен. А не простаивать в ожидании интересных случаев.

Заведующая поликлиническим отделением, Мария Павловна, женщина лет пятидесяти с добрыми, но бесконечно уставшими глазами, встретила меня так, словно я был ее родным сыном, вернувшимся с войны.

— Илья Григорьевич! Ангел-хранитель вы наш! Спасибо, что пришли! У нас тут полный аврал, настоящий конец света!

— Рад помочь, Мария Павловна. Какой кабинет свободен?

— Двенадцатый. Медсестра Алина вам поможет, она у нас самая опытная. И еще раз спасибо вам, от всего нашего тонущего коллектива!

Кабинет номер двенадцать встретил меня знакомым запахом медикаментов, хлорки и длинной, страдальческой очередью из десяти человек, тянувшейся по коридору.

— Доктор пришел! — радостно объявила медсестра Алина, пухлая, румяная женщина с добрым лицом, и тут же впустила первого пациента.

И понеслось.

«Стекляшка». Еще одна «стекляшка». Пожилая женщина с гипертоническим кризом на фоне лихорадки. Снова «стекляшка». Молодая, экзальтированная девушка с классической панической атакой, которую она, начитавшись в сети ужасов про осложнения, принимала за «стекляшечный» миокардит. Мужчина средних лет с банальным остеохондрозом, уверенный, что ломота в спине — это верный признак… правильно, «стекляшки».

Рутина. Благословенная, предсказуемая, честная рутина. Где есть только пациент, его простые и понятные симптомы, и четкий, как армейский устав, протокол лечения. Никаких двойных смыслов, никаких подстав, никаких игр.

— Скукотища! — демонстративно зевнул у меня в голове Фырк, который устроился на шкафу и болтал лапками. — Даже нырять никуда не надо. И так все ясно! Этот кашляет, у этой давление, у того спина. Можно я лучше посплю?

Но мне было хорошо.

Мозг, перегруженный сложными решениями и этическими дилеммами последних дней, наконец-то отдыхал. Руки работали на автомате — послушать, посмотреть горло, выписать рецепт. Голова была чистой и ясной, как небо после грозы.

К обеду я принял тридцать семь человек. За мной зашел Славик и позвал на обед. Перерыв бы не помешал, это точно.

Мы со Славиком обедали в шумной, пропахшей щами больничной столовой, обсуждая детали утреннего представления у Шаповалова.

— Я до сих пор поверить не могу, что Шаповалов меня перед всеми похвалил! — Славик сиял как начищенный медный самовар. — Я уже думал, все, конец, обратно в терапию…

— Ты заслужил, — сказал я, без особого интереса ковыряя вилкой вязкие больничные макароны. — Главное теперь — не расслабляться и держать планку.

— О, Илья! Вячеслав! Приветствую! — к нашему столику с подносом в руках подошел Виктор Крылов. На его лице играла широкая, обезоруживающе-дружелюбная улыбка. — Не возражаете, если я присоединюсь? Совершенно нет свободных мест.

Я окинул взглядом полупустую столовую, где было как минимум три свободных стола. Ага, нет. Как же.

— Присаживайтесь, коллега, — ровным тоном кивнул я.

— Осторожнее, двуногий! — тут же предупредил Фырк у меня в голове. — Этот тип слишком уж дружелюбный, аж тошнит! Точно что-то задумал!

Крылов с видимым удовольствием уселся напротив и тут же начал светскую беседу, словно мы были старыми друзьями:

— Ну, как вам работается в хирургии после адреналина скорой помощи, Илья Григорьевич? Не скучаете по сиренам и экстренным вызовам?

— Нормально работается. У всего своя специфика.

— А я вот никак не могу привыкнуть к Мурому после Владимира. Такая, знаете ли, провинция! — он добродушно засмеялся. — Кстати, слышал, у вас тут недавно были некоторые… творческие разногласия с заведующим терапевтическим отделением? С магистром Гогиберидзе?

Откуда он это знает? Этот слух не должен был выйти за пределы терапии и кабинета Кобрук. Значит, у него здесь есть свои «уши». Или он уже успел методично опросить весь персонал, собирая информацию по крупицам.

— Не было никаких разногласий. Обычный рабочий процесс.

— Да ладно вам! — Крылов подмигнул, переходя на заговорщицкий тон. — Все же знают, что он зол на вас за вашу самодеятельность! И ту самую операцию, которую вы без официального разрешения провели… Кстати, ее вам в итоге засчитали для досрочного повышения?

Это не болтовня. Это допрос.

Каждый вопрос — это не праздное любопытство, а точный, выверенный выстрел. Он не просто собирает слухи. Он ищет подтверждение конкретным фактам. Он проверяет, насколько я болтлив, насколько лоялен начальству, насколько боюсь последствий своих нарушений.

— Не знаю. Не интересовался.

— Странно! На вашем месте я бы обязательно выяснил! — Крылов наклонился ближе через стол. — Говорят, главврач Кобрук вас теперь чуть ли не на руках носит. Умеете вы находить подход к начальству! Особенно к женщинам-начальницам.

— Просто хорошо делаю свою работу, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Он собирает на тебя досье! — взвизгнул у меня в голове Фырк. — Вопрос за вопросом! Профессионально работает, гад! Прямо как настоящий шпион!

Крылов доел свой суп, изящно промокнул губы салфеткой и поднялся.

— Ну, приятного аппетита! Рад был поболтать, коллеги!

Когда он ушел, Славик, до этого сидевший тихо, как мышь, и вжавший голову в плечи, наклонился ко мне через стол.

— Илья! Я должен тебе кое-что сказать! — прошептал он, и его усы нервно подрагивали. — Вчера я случайно услышал, как он в коридоре говорил по телефону. Он сказал кому-то, что «все идет по плану» и что его главная задача — «внимательно наблюдать и докладывать»!

Так и думал. Это только подтверждает мою теорию.

Я положил свою руку ему на плечо, заставляя его успокоиться и выпрямиться.

— Я знаю, Славик. Спасибо, что сказал. Теперь и ты знаешь — он не тот, за кого себя выдает. Будь с ним осторожен. При нем — ни одного лишнего слова.

— Понял, — Славик серьезно кивнул. — Что будем делать?

— Пока ничего. Пусть наблюдает. Но ты теперь мои глаза и уши в отделении, когда меня нет рядом. Договорились?

— Конечно! — в его глазах вспыхнул азартный огонек.

Итак.Это не личная инициатива. Есть план, есть заказчик. Скорее всего, Журавлев из Владимира. Крылов собирает информацию, чтобы найти слабое место, повод для удара. Что ж, пусть смотрит.

Я дам ему увидеть ровно то, что нужно мне. Игра началась.

После обеда поток пациентов заметно схлынул. Я успел принять только двоих — пенсионерку с обострением артрита и молодого парня с классическим гастритом на фоне студенческой диеты.

В дверь резко, без предупреждения, постучали.

— Войдите!

В кабинет буквально влетела запыхавшаяся молоденькая медсестра из приемного отделения, которую я видел всего пару раз.

— Господин лекарь! Вы же… вы же из хирургии? — выпалила она, с трудом переводя дух.

— Да, а что случилось?

— Там… там только что привезли тяжелораненого! Весь избитый! Лица нет! А наши хирурги — все на плановых операциях! Посмотрите, пожалуйста!

— Веди! — коротко произнес я поднимаясь из-за стола.

— Ура! — тут же оживился у меня в голове Фырк, который до этого дремал на шкафу. — Наконец-то экшен! Кровь, кишки, сломанные кости! А я уж думал, мы тут до вечера сопли вытирать будем!

— Вот тебе и спокойная смена, — ответил ему я, пока мы почти бегом неслись по гулким коридорам больницы. — Вот тебе и терапевтическая перезагрузка.

Приемный покой гудел, как растревоженный улей. Мы с медсестрой протиснулись сквозь толпу, и я увидел его.

На каталке у смотровой лежал мужчина.

Первое, что бросилось в глаза — лицо. Точнее, то, что от него осталось. Оно превратилось в сплошной, багрово-синий отек, в кровавую маску из синяков и рваных ссадин.

Левый глаз заплыл полностью, превратившись в узкую щель, губы были разбиты в клочья, а на скуле виднелась глубокая, до кости, рана, из которой медленно сочилась темная кровь.

— Ого! Кто-то его знатно отделал! — с неподдельным восхищением присвистнул у меня в голове Фырк.

Я склонился над пациентом, натягивая на ходу перчатки и начиная быстрый, стандартный осмотр. Зрачки… реакция на свет вялая. Дыхание… поверхностное, частое.

Пульс на сонной артерии — нитевидный, едва прощупывается. И вдруг, когда я пальцами нащупывал скуловую дугу, чтобы проверить на перелом, я замер.

Сквозь отеки, кровь и грязь проступили знакомые черты. Характерный орлиный нос с горбинкой, линия густых, сросшихся на переносице бровей…

— Не может быть… — вырвалось у меня сдавленным шепотом.

— Что такое? Вы его знаете? — с тревогой спросила молоденькая медсестра.

Мой Ашот. Веселый, громкий торговец лучшей в городе шаурмой. Отец семерых детей, который безмерно гордился своей красавицей-женой Мариам. Честный, добрый, прямой как скала. Что с тобой сделали?

— Да, знаю, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом ответил я. — Это Ашот Мурадян.

Он был без сознания. Глубокая кома. Кто-то очень основательно над ним поработал. Били не просто сильно. Били профессионально, целясь в голову.

Глава 3

Кто? Кто это с ним сделал?

Но профессионализм, вбитый двадцатью годами практики в самых кровавых операционных, взял верх. Эмоции — потом. Все — потом. Сейчас — работа. Сначала спасти. Потом — разбираться.

Я склонился над Ашотом, и мир сузился до размеров этой каталки.

Все лишнее — шум приемного покоя, испуганные лица персонала, мои собственные эмоции — отступило на задний план. Остался только пациент. И время, которое утекало, как кровь из раны.

Быстрый, отточенный годами практики неврологический осмотр. Первое, главное — зрачки. Я достал из кармана маленький диагностический фонарик, приподнял веко сначала левого глаза, потом правого. Луч света ударил в неподвижную, расширенную черноту.

— Черт! — вырвалось у меня сдавленным шепотом. — Давление? Пульс? — бросил я медсестре, не отрывая взгляда.

— Девяносто на шестьдесят. Пульс сто двадцать, слабый.

Анизокория. Левый зрачок широкий, как пятирублевая монета, и абсолютно не реагирует на свет. Правый — сужен до точки. Классика. Признак дислокации, вклинения ствола мозга. Кровь давит на глазодвигательный нерв, парализуя его.

— Что там, двуногий⁈ Что ты увидел⁈ — встревоженно запищал Фырк, прыгая у меня на плече.

— Гематома. Массивная. Кровь давит на мозг, смещая его, — я приложил ладонь ко лбу Ашота, активируя Сонар.

Внутренняя картина подтвердила худшие опасения. Я видел это так же четко, как на МРТ — огромное, серповидное скопление крови, сдавливающее левое полушарие, смещающее срединные структуры мозга на сантиметр вправо.

— Мне нужна полная картина, — мысленно скомандовал я. — Фырк, ревизия, немедленно! Исключи разрыв селезенки, печени. Проверь почки на ушибы. И посчитай все сломанные ребра. Быстро!

Бурундук мгновенно исчез. Секунды тянулись, как часы. Я продолжал мониторить состояние Ашота.

— Плохо дело, двуногий… очень плохо, — раздался в голове взволнованный голос Фырка. Он говорил быстро, захлебываясь деталями, как будто читал страшный отчет. — Мозг… он как будто сдавлен тисками! Я вижу огромный темный сгусток между мозгом и его внешней оболочкой. Он расплющивает левое полушарие и сдвигает всю конструкцию влево! Я вижу, как ствол мозга буквально вклинивается в отверстие черепа!.

— Это острая субдуральная гематома со сдавлением и дислокацией ствола! — крикнул я медсестре, которая испуганно смотрела на меня. — Он умирает! В операционную, нейрохирургическую, срочно! Каждая секунда на счету!

Медсестра бросилась к телефону, вызывая операционную.

Я продолжал мониторить состояние Ашота.

Его дыхание стало прерывистым — несколько глубоких, судорожных вдохов, а затем — пауза, затишье. Дыхание Чейна-Стокса. Пульс, до этого частый, начал парадоксально замедляться.

Брадикардия. Мозг задыхался.

Классическая триада Кушинга. Высокое внутричерепное давление, нерегулярное дыхание, брадикардия. Еще немного, и наступит декомпенсация. Остановка дыхания. Смерть ствола. Конец.

— Три сломанных ребра справа, еще два слева, — торопливо докладывал Фырк. — Ушиб правой почки с небольшой гематомой. Селезенка вроде цела! Сотрясение мозга тяжелой степени!

— Его профессионально избивали, — пробормотал я, быстро ставя в вену на руке Ашота толстый периферический катетер. — Удары наносились методично, с расчетом на максимальный ущерб.

Я подключил капельницу, пустив раствор на полной скорости, чтобы хоть как-то поддержать падающее давление.

— Медсестра! — позвал я.

— Операционная не готова! — крикнула она от телефона. — Там экстренный аппендицит, будут свободны только через полчаса!

— У нас нет получаса! У нас есть от силы десять минут! — я повернулся к ней. — Тогда срочно в реанимацию! Вызывайте дежурного анестезиолога, готовьте интубационный набор и аппарат ИВЛ! И если вы еще не вызвали полицию — сделайте это немедленно. Это криминальная травма.

Пока санитары готовили каталку для транспортировки в реанимацию, мой мозг, освобожденный от необходимости ставить диагноз, лихорадочно пытался понять, что, черт возьми, произошло.

Ашот — мирный, добродушный торговец шаурмой.

Вечно улыбающийся, окруженный своей многочисленной семьей. У кого с ним могли быть такие конфликты, которые заканчиваются проломленным черепом? Конкуренты? Бред. За место у остановки так не бьют. Это не просто драка, это покушение на убийство.

Может, это связано с той квартирой? Я вспомнил, как помог ему снять жилье для родственников, приехавших из Армении. Но там же все прошло гладко. Хозяин получил свои деньги вперед, армяне тихо заселились…

— А может, кто-то из соседей просто недоволен армянами в доме? — предположил у меня в голове Фырк. — Знаешь, как у вас, двуногих, это бывает… не любят приезжих.

Мысль была неприятной, грязной, но, к сожалению, вполне возможной.

Медсестра, которая бегала к телефону, вернулась. По ее бледному, почти серому лицу я понял — новости плохие.

— Илья Григорьевич, все операционные заняты! Шаповалов и Некрасов на плановых. Нейрохирург, магистр Филатов, оперирует опухоль головного мозга, он освободится в лучшем случае часа через три-четыре. Из свободных хирургов в больнице сейчас только… только Целитель Крылов из Владимира.

— Вот дерьмо! — выругался у меня в голове Фырк. — Крылов? Да он же позер! Он скальпель от десертной ложки не отличит!

Три часа.

Ашоту, судя по динамике, не прожить и тридцати минут. А Крылов… Целитель третьего класса, специализация — плановая абдоминальная хирургия.

Трепанацию черепа он, в лучшем случае, видел на картинке в учебнике. Поставить его сейчас оперировать мозг — это гарантированно убить пациента.

— Зовите Крылова, — приказал я ровным, лишенным эмоций голосом. — И готовьте операционную. Быстро!

План был рискованным. Но другого не было. Мне нужен был не хирург. Мне нужен был его ранг. А головой и руками в этой операционной буду я.

В предоперационной царила лихорадочная суета.

Ашота уже переложили на операционный стол.

На большом светящемся негатоскопе на стене висели снимки экспресс-КТ — гематома выглядела как огромное, зловещее черное пятно, сдавливающее и смещающее левое полушарие мозга.

Виктор Крылов вошел, уже переодетый в стерильный хирургический костюм. Он бросил один взгляд на снимки и побледнел так, что его лицо стало неотличимо от белой маски.

— Я… я не могу это делать, — его всегда уверенный, хорошо поставленный голос дрогнул и превратился в жалкий писк. — Это же… это сложнейшая нейрохирургическая операция! Я абдоминальный хирург! Я оперирую кишки, а не мозги!

Хоть на это у него хватило ума. Признать свою некомпетентность — это тоже поступок. Лучше честный трус, чем самоуверенный убийца, как Некрасов.

— Я не возьму на себя такую ответственность! — продолжал он, почти срываясь в истерику. — Я его убью на столе!

— Оперировать буду я, — спокойно сказал я, заканчивая мыть руки. — Операция пройдет успешно. Тебе нужно будет всего лишь меня прикрыть если будут вопросы.

Крылов уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Что⁈ Ты⁈ — его голос сорвался на визг. — Да ты же всего лишь Подмастерье! Ты даже формально не имеешь права ассистировать на таких операциях, не то что оперировать! Это противозаконно!

Он сделал шаг вперед, загораживая мне проход в операционную.

— Я не допущу этого безумия! Я немедленно доложу в Гильдию!

— О, смотри-ка, храбрец нашелся! — съязвил у меня в голове Фырк. — Оперировать боится, а командовать — нет!

Я медленно вытер руки стерильным полотенцем и подошел к нему вплотную. Мой голос был тихим, почти шепотом, но в наступившей тишине он, казалось, звенел, как натянутая стальная струна.

— Крылов. Уйди с дороги. Сейчас же.

— Ты не имеешь права! Я не позволю! — упорствовал он.

— Послушай меня внимательно, — я понизил голос еще больше, так, что слышать мог только он. — Ты хочешь, чтобы этот человек умер здесь, в предоперационной, пока мы с тобой будем выяснять, кто и на что имеет право?. Если ты сейчас помешаешь мне, и Ашот умрет — я лично позабочусь, чтобы в каждом отчете, в каждом протоколе, в каждой докладной для Гильдии было написано о твоем преступном бездействии, которое привело к смерти пациента. Твоя блестящая карьера закончится здесь и сейчас. А теперь отойди.

Крылов смотрел мне в глаза несколько долгих, звенящих секунд. Я видел в его взгляде борьбу — страх перед ответственностью, страх перед Гильдией и животный страх перед той ледяной, абсолютной уверенностью, которая исходила от меня.

Он медленно, как в замедленной съемке, отступил на шаг в сторону.

Правильное решение.

Крылов отступил, и я, не теряя больше ни секунды, прошел в операционную. Время утекало, как кровь из артерии, каждая секунда приближала Ашота к точке невозврата.

Операционная медсестра, молоденькая девушка с испуганными, но решительными глазами, уже готовила инструменты на столике, понимая, что сейчас начнется битва за жизнь.

И тут со своего места у наркозного аппарата поднялся анестезиолог. Павел Семенович, пожилой, кряжистый мужчина с густыми седыми усами и строгим, въедливым взглядом. Я знал его как одного из самых опытных специалистов старой закалки в этой больнице.

— Стоп! — его голос прозвучал как удар молота по наковальне. — Что вы себе позволяете, молодой человек?

— Готовлюсь к экстренной трепанации черепа, — спокойно ответил я, пока сестра помогала мне облачиться в стерильный халат.

— Я не буду в этом участвовать! — Павел Семенович покраснел от возмущения, его усы гневно топорщились. — Вы хоть понимаете, что вы делаете⁈ Это же криминал чистой воды!

— О, еще один борец за правила! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Прямо эпидемия законопослушности в этой больнице!

— Павел Семенович, у пациента острая субдуральная гематома со сдавлением ствола мозга. Счет идет на минуты.

— Мне плевать, что у него! — старик с силой стукнул кулаком по металлическому столику. — Для проведения такой операции нужен сертифицированный нейрохирург рангом не ниже Мастера-целителя! А вы всего лишь подмастерье! Подмастерье, вы меня слышите⁈

Для него соблюсти формальности, защитить свою лицензию и задницу, было важнее, чем спасти жизнь человека, умирающего в двух метрах от него. Но он следовал протоколу и это разумно.

— Я не дам наркоз для этой самоубийственной авантюры! — продолжал бушевать анестезиолог. — Не собираюсь становиться соучастником убийства! Найдите другого дурака! А я умываю руки!

Он демонстративно скрестил руки на груди и отошел от наркозного аппарата, заняв позицию непреклонного наблюдателя.

— Вот тебе и клятва Гиппократа! — возмутился Фырк. — Бюрократ проклятый!

Я остановился, оценивая ситуацию.

Человек умирает. И даже если бы это был не Ашот, не мой друг, а совершенно незнакомый пациент — я бы все равно поступил точно так же.

У меня есть все необходимые компетенции. В прошлой жизни я провел десятки подобных операций еще во время своей ординатуры по нейрохирургии. Я знаю, что и как нужно делать.

Но без анестезиолога я был бессилен.

Убеждать этого старого, упертого уставника — терять драгоценные секунды. Нужен был кто-то другой. Кто-то, кому я доверяю абсолютно. И кто, в свою очередь, доверяет мне.

Я достал из кармана телефон, быстро нашел в контактах нужный номер.

— Артем? Срочно нужен! Третья реанимация! Экстренная ситуация, нужна твоя помощь!

— Уже бегу! — донеслось из трубки вместе с гулким топотом ног по коридору.

Через три минуты, показавшиеся вечностью, дверь распахнулась, и в операционную буквально влетел запыхавшийся Артем.

Его взгляд мгновенно просканировал сцену — Ашот на столе с уже выбритой и обработанной для трепанации головой, я в полном хирургическом облачении у инструментального столика, Крылов, бледный как смерть, в углу, и непреклонный Павел Семенович у стены.

— Что происходит? — Артем мгновенно оценил обстановку.

— Острая субдуральная гематома, — коротко, как в сводке, объяснил я. — Нейрохирург на сложной операции, освободится через три часа, не раньше. Крылов оперировать отказался — боится. Павел Семенович тоже отказывается давать наркоз.

— Потому что это незаконно! — гневно встрял старый анестезиолог. — Вы все с ума сошли!

Артем перевел взгляд с него на меня, и я увидел в его глазах явную опаску.

— Илья, ты уверен? Это же нейрохирургия! Это не аппендицит вырезать!

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты же меня знаешь.

В этих четырех словах было все.

Все наши спасенные вместе жизни. Он знал, что я не блефую. И никогда не играю с чужими жизнями.

— Давай, дружище! — мысленно подбадривал Фырк. — Не подведи!

Артем тяжело вздохнул, провел рукой по своим растрепанным волосам.

— Эх, опять ввязываться в авантюры вместе с тобой! — он устало покачал головой, но в глазах его уже загорелась знакомая мне решимость. — Ладно, поехали!

Он быстро подошел к наркозному аппарату, начал проверять настройки, выставлять дозировки.

— Я проведу анестезию. На свой страх и риск.

— Вы тоже спятили! — Павел Семенович был в шоке от такого открытого бунта. — Это же конец вашей карьеры! Трибунал Гильдии!

— Это спасение жизни, — отрезал Артем, даже не повернувшись в его сторону. — А вы, Павел Семенович, если боитесь, можете идти. Мы справимся без вас.

Старый анестезиолог еще несколько секунд смотрел на нас, как на безумцев, потом молча развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью.

— Вот это друг! — восхитился у меня в голове Фырк. — Готов рискнуть карьерой и свободой ради тебя! Это дорогого стоит!

Да. Таких людей нужно ценить.

Я быстро вымыл руки, погрузив их в чашу с магическим дезинфектором.

Холодное голубое свечение на мгновение окутало кисти, оставляя после себя ощущение абсолютной, почти звенящей стерильности. Операционная сестра помогла мне надеть стерильный халат и перчатки.

— Готовы? — спросил я у замершей бригады.

Артем, стоявший у изголовья, коротко и уверенно кивнул. Медсестры застыли в напряженном ожидании. Крылов прижался к стене у самого входа, наблюдая за происходящим со смесью ужаса и болезненного восхищения на лице.

— Начинается шоу! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Покажи этим провинциалам настоящую столичную нейрохирургию!

— Скальпель!

Первый разрез — быстрый и точный. Кожа головы обильно кровоснабжается, но мои руки двигались на опережение, и каждый потенциальный источник кровотечения был мгновенно взят под контроль специальными зажимами. Ни одной лишней капли.

— Распатор!

Аккуратно, но быстро я обеспечил доступ к кости черепа.

Теперь самое интересное.

Я взял в руки краниотом. Магически усиленная медицинская дрель. Обороты должны быть стабильнее, вибрация меньше. Неплохо.

— Включайте на среднюю мощность. Орошение!

Медсестра направила тонкую струю физраствора на место работы инструмента. Раздалось высокое, ровное жужжание, и краниотом коснулся кости, начав свою работу — не сверление, а скорее выпиливание аккуратного окна размером примерно шесть на восемь сантиметров, точно над проекцией гематомы.

— Аккуратнее, двуногий! — встревоженно предупредил Фырк. — Под этой твоей скорлупкой — мозг!

— Я в курсе, спасибо за ценное замечание.

Последний пропил. Я аккуратно, специальным элеватором, приподнял костный лоскут. Под ним показалась твердая мозговая оболочка. Она была напряжена, как барабан, и имела иссиня-черный, пугающий цвет от давления гигантской гематомы, распластавшейся под ней.

— Так, сейчас будет кульминация, — предупредил я бригаду. — Аспиратор наготове!

Я взял тонкий скальпель и сделал небольшой, точный надрез на напряженной оболочке…

Именно в этот момент дверь операционной с грохотом распахнулась так, что ударилась о стену.

— Разумовский! Что здесь, черт возьми, происходит⁈

Глава 4

Шаповалов.

Уже в маске и шапочке — видимо, бросил свою операцию, как только ему сообщили. Но кто?

Он окинул быстрым взглядом операционную: я со скальпелем над открытым черепом, мониторы с критическими показателями, бледный, как привидение, Крылов у стены. И похоже все понял.

— Халат! Перчатки! Живо! — рявкнул он на подбежавшую ассистентку.

— О, тяжелая артиллерия подоспела! — обрадовался у меня в голове Фырк. — Теперь точно справитесь!

Шаповалов, которого сестра на ходу облачала в стерильную одежду, быстро вымыл руки и встал напротив меня, с другой стороны операционного стола.

— Докладывай, что видишь, — его голос был абсолютно спокойным и деловым, без тени утренней язвительности. — И командуй. Я ассистирую.

Вот это поворот.

Шаповалов, заведующий отделением, Мастер-целитель, готов выполнять команды Подмастерья.

Значит, он в первую очередь — хирург, а потом уже — начальник.

— Субдуральная гематома, острый период, объем около ста миллилитров, — четко, как на докладе, сообщил я. — Выраженное сдавление левого полушария со смещением срединных структур. Сейчас вскрываю твердую мозговую оболочку и начинаю эвакуацию сгустков.

— Понял. Действуй.

Я расширил разрез.

Темная, густая венозная кровь, похожая на деготь, под давлением хлынула наружу.

— Аспиратор!

Я начал аккуратно, миллиметр за миллиметром, отсасывать сгустки, освобождая мозг.

Шаповалов умело, почти интуитивно, ассистировал — придерживал края раны, подавал влажные тупферы для остановки мелких капиллярных кровотечений. Мы работали молча, понимая друг друга без слов.

— Вижу источник, — сообщил я через несколько минут напряженной работы. — Разрыв одной из мостиковых вен. Сейчас буду коагулировать.

— Биполярный коагулятор наготове, — Шаповалов уже держал в руке нужный инструмент.

Несколько точных, выверенных движений — и кровоточащий сосуд был прижжен. Мозг, освобожденный от смертельного давления, начал медленно, плавно пульсировать в такт сердцу.

— Красота! — с неподдельным восхищением выдохнул Фырк. — Как по учебнику!

— Промываем, — скомандовал я. — Теплый физраствор, много.

Мы тщательно промыли субдуральное пространство, вымывая остатки свернувшейся крови. Убедились, что гемостаз полный, и ни один, даже самый мелкий сосуд, больше не кровит.

— Ставим дренаж? — спросил Шаповалов.

— Обязательно. Силиконовый, через отдельную контрапертуру.

Установили дренажную трубку для оттока возможного раневого отделяемого. Начали закрывать рану.

— Костный лоскут на место, — я взял в руки тонкие титановые пластины для фиксации. — Четыре точки крепления.

Шаповалов помогал идеально сопоставлять края кости, пока я быстро закручивал микровинты.

— Ушиваем оболочку?

— Герметично, непрерывным швом. Не хватало нам еще послеоперационной ликвореи.

Послойное ушивание заняло еще двадцать минут.

Апоневроз, подкожная клетчатка, кожа. На финал — аккуратный, почти невидимый косметический внутрикожный шов.

— Время окончания операции? — спросил я у Артема, снимая перчатки.

— Час тридцать семь минут от начала разреза.

— Неплохо, — кивнул Шаповалов, сбрасывая свой халат в контейнер. — Для экстренной трепанации — очень быстро.

Операция была закончена.

Почти два часа напряженной, ювелирной работы, и Ашот получил свой шанс на жизнь.

Я стянул окровавленные перчатки и бросил их в желтый контейнер для биологических отходов. Руки слегка, почти незаметно, дрожали — адреналин еще не отпустил свою ледяную хватку.

Шаповалов рядом делал то же самое.

На его лице, изрезанном глубокими морщинами, читалась глубокая усталость, смешанная с чем-то еще.

С чем-то, чего я раньше в его взгляде не видел. Уважением? Почти благоговением?

Он смотрел не на меня, а куда-то в пустоту, словно все еще прокручивая в голове то, что только что произошло в операционной. Он видел невозможное. И теперь пытался уложить это в свою привычную картину мира.

— Ну что, герой-нейрохирург? — Фырк спрыгнул с полки, где все это время прятался, и уютно устроился у меня на плече. — Доволен собой?

— Доволен, что Ашот будет жить, — мысленно ответил я.

Мы направились к выходу.

У стены, в той же позе, что и два часа назад, все еще стоял Крылов — бледный, с остекленевшим взглядом. Он увидел нас, открыл рот, словно хотел что-то сказать — извиниться? оправдаться? — но я прошел мимо него, даже не повернув головы, словно тот был просто предметом интерьера.

Шаповалов последовал моему примеру. Пустое место. Трус, который был готов пожертвовать чужой жизнью из-за страха за свою шкуру и карьеру. В моем мире таким не было места в медицине.

— О, как жестоко! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Игнорирование — худшее наказание для такого самовлюбленного карьериста!

Уже у самой двери, ведущей из предоперационной, Шаповалов вдруг остановился и положил мне на плечо свою тяжелую руку. Он ничего не сказал, просто коротко, по-мужски, сжал плечо и вышел.

Я усмехнулся, качнул головой и пошел за ним. Это было признание.

С одной стороны, Крылов своим отказом просто прикрывал собственный зад, не желая брать на себя ответственность. Просто инстинкт самосохранения.

Но, с другой стороны, он не стал мешать, не поднял скандал, что уже было неплохо. Главное — операция прошла успешно, и Ашот будет жить.

Однако теперь Крылов стал невольным свидетелем того, как я, Подмастерье, самостоятельно провел сложнейшую операцию, на которой имел право только ассистировать. Идеальный компромат для его отчета в Гильдию.

Впрочем, я знал, на что иду. Я оценивал все риски с самого начала. Даже если бы Шаповалов не появился, у меня был готов план «Б».

Но раз уж Шаповалов был здесь и, по сути, взял на себя роль моего прикрытия, можно было действовать по более простому сценарию. Хотя он был ничуть не легче.

Осталось только дождаться неизбежного вызова на ковер к Кобрук.

Ординаторская встретила нас гулкой, непривычной тишиной. В это время дня здесь обычно кипела жизнь, но сейчас все были на обходах или в операционных.

Шаповалов молча подошел к кулеру, налил два полных стакана ледяной воды. Один протянул мне. Мы пили молча. Адреналин отступил, и теперь организму требовалась простая вода, чтобы восстановить баланс.

Сейчас начнется. Не похвала. Не благодарность. А разбор полетов. Самая неприятная часть.

— Илья, — наконец заговорил Шаповалов, и его голос был хриплым и усталым. — О чем ты думал?

Я медленно поставил пустой стакан на стол.

— Думал о том, что человек умирает, а я могу его спасти. Ни о чем другом.

— Ты хоть понимаешь, во что ты ввязался? — он устало покачал головой, глядя на меня. — Да, ты спас ему жизнь, я это видел своими глазами. Ты провел блестящую, черт возьми, операцию, какой я не видел за последние лет десять. Но все это — лирика. А есть сухие факты.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— По бумагам, которые сейчас лягут на стол Кобрук, а потом, возможно, и трибуналу Гильдии, ты, Подмастерье, не имеющий соответствующей квалификации, самовольно провел сложнейшую нейрохирургическую операцию высшей категории сложности.

— Я осознавал риски, — ровным тоном ответил я. — Все будет в порядке.

— Риски? — он криво усмехнулся. — Ты не осознаешь последствий. Это не выговор и не отстранение. Это подсудное дело, Илья. Тебя не просто уволят. Тебя из Гильдии вышвырнут с волчьим билетом до конца жизни. Без права когда-либо снова практиковать.

— Вот те раз! — ошарашенно присвистнул у меня в голове Фырк. — А я думал, тебе сейчас медаль дадут!

— Кто именно доложил Кобрук? — спросил я, переходя к сути. — Крылов?

— Вот в том-то и дело, что нет! — Шаповалов с силой стукнул кулаком по столу, отчего стаканы подпрыгнули. — В этом и вся паршивость ситуации! Ко мне в операционную, прямо во время плановой грыжи, ворвалась она сама! Красная как рак! Орала так, что у меня ассистенты чуть в обморок не попадали!

Вот дерьмо. Значит, информация поступила к ней по самому прямому и официальному каналу.

— От кого?

— От того самого анестезиолога, Павла Семеновича. Старый уставник. Как только ты его выставил, он побежал жаловаться не мне, не Киселеву, а напрямую к ней! Она уже была в курсе всего, когда я сломя голову бежал к тебе в операционную!

— Вот же ж старый прихвостень! — возмутился Фырк. — Прямо к главврачу побежал! Вот крыса старая!

— То есть ситуация чуть хуже, чем я думал, — подытожил я.

— Именно!…Стоп! Что? Чуть хуже? — Шаповалов замер и уставился на меня, как на сумасшедшего. — Разумовский, ты меня вообще слышишь? Она в ярости! Нас обоих сейчас под трибунал отдадут! А ты говоришь «чуть хуже»? Почему ты такой… спокойный?

Я поставил стакан на стол.

— Потому что я все это предвидел, Игорь Степанович. Я знал о последствиях с той самой секунды, как взял в руки скальпель. И тот факт, что Кобрук в курсе — это даже хорошо.

— Хорошо⁈ — он, кажется, потерял дар речи.

— Да. Потому что теперь это не просто мое нарушение, которое можно замять, списав на меня всю вину. Теперь это проблема всей больницы. Ее проблема. А значит, она будет вынуждена не наказывать, а искать решение. Подождите. Осталось только дождаться, когда она вызовет нас к себе, и мы все вместе будем решать эту проблему.

Словно в подтверждение моих слов, на столе зазвонил селектор внутренней связи. Шаповалов нажал на кнопку.

— Да, Кристина? — он слушал, и его лицо становилось все мрачнее. — Понял. Уже идем.

Он положил трубку и посмотрел на меня уже совершенно по-другому.

— Она вызывает. Срочно. Тебя, меня и Киселева. К себе.

Я спокойно кивнул. План уже был готов. Главное — правильно его подать. Не как оправдание, а как единственно верное решение в сложившихся обстоятельствах.

Кабинет главврача встретил нас густой, напряженной тишиной.

За массивным дубовым столом восседала Анна Витальевна Кобрук. Она действительно была красной от сдерживаемого гнева, но уже полностью взяла себя в руки.

Рядом, в глубоком кресле для посетителей, сидел Игнат Семенович Киселев, заведующий всей хирургией. Лицо у него было мрачнее грозовой тучи.

— Садитесь, — коротко бросила Кобрук, даже не подняв головы от бумаг.

Мы сели.

Лицо Киселева было лицо было мрачнее грозовой тучи. Он сверлил меня взглядом, в котором читалось откровенное осуждение — для него я был ходячей проблемой, нарушителем всех писаных и неписаных законов.

Шаповалов, севший рядом со мной, перехватил его взгляд и едва заметно, одними глазами, покачал головой, словно говоря: «Успокойся, Игнат. Не кипятись. Дай ему сказать».

Я же сидел абсолютно спокойно, держа спину прямо. Я пришел сюда не оправдываться, а решать проблему.

— Итак, господа, — начала она, и в ее голосе звенела холодная сталь. — Подмастерье Разумовский, — она сделала паузу, впервые поднимая на меня свой тяжелый взгляд, — сколько еще раз мы будем собираться по вашему поводу?

— Столько, сколько потребуется, чтобы спасать пациентов, Анна Витальевна, — спокойно ответил я.

На ее губах мелькнула тень почти незаметной, ледяной усмешки. Мой ответ ей явно понравился. Она повернулась к ошарашенным Киселеву и Шаповалову.

— Господа, давайте начистоту. Меня сейчас меньше всего волнует, что Разумовский формально нарушил какой-то там параграф устава. Меня волнует то, что свидетелем этого «нарушения» был владимирский шпион. Наша задача сейчас — не наказать своего лучшего диагноста, а придумать, как защитить наш самый ценный актив от Гильдии.

Киселев и Шаповалов переглянулись в полном недоумении. Да даже для меня такое заявление стало неожиданностью.

— Анна Витальевна, но… устав… трибунал! — пролепетал Киселев, для которого такой поворот был крушением всей вселенной.

— Постойте… — Шаповалов с недоумением посмотрел на нее. — А зачем вы тогда на меня в операционной орали так, что я чуть грыжу не проткнул?

— Потому что я знала, что только так ты, Игорь, бросишь все и побежишь туда сломя голову, — холодно пояснила Кобрук. — Это был самый быстрый и эффективный способ отправить подмогу. Адреналин — лучший стимулятор.

Я смотрел на нее и впервые за все время нашего знакомства увидел не просто жесткого администратора.

Передо мной сидел гроссмейстер, который просчитывает партию на десять ходов вперед. Она не паниковала, когда ей донес старый анестезиолог. Она не пыталась остановить меня. Она мгновенно оценила ситуацию, поняла, что я — единственный, кто может спасти пациента, и сделала самый сильный, хотя и не совсем очевидный ход.

Кобрук использовала гнев Шаповалова как инструмент чтобы направить его туда, где он был нужнее всего. Не тушила пожар, а управляла им. Да, она действительно была большим молодцом.

— Ничего себе! — ошарашенно присвистнул у меня в голове Фырк. — А я думал, она просто истеричка! А она, оказывается, воротила! Я аж зауважал!

— Крылов уже наверняка строчит подробный отчет магистру Журавлеву, — продолжила Кобрук. — Они используют этот инцидент, чтобы ударить по нам. По мне, как по главврачу, который допустил хаос. По репутации нашей больницы. И, в конечном итоге, по тебе, Разумовский. Я не собираюсь отдавать им свой лучший кадр. Ты нужен здесь, в Муроме. И я найду способ тебя защитить.

Так вот оно что.

Я слушал ее и не испытывал ни благодарности, ни облегчения. Только холодное, ясное понимание. Она защищает не меня, Илью Разумовского.

Она защищает свой самый ценный и эффективный хирургический актив. Свой инструмент, который спасает безнадежных пациентов и поднимает престиж ее больницы.

Ее мотивы были не сентиментальными, а чисто управленческими. Прагматично. Цинично. И, в данных обстоятельствах, абсолютно правильно. Она — хороший руководитель, а хороший руководитель всегда защищает свои лучшие ресурсы.

— Итак, господа. Ваши предложения? Как мы будем защищаться от владимирских гиен? — внимательно обвела она нас взглядом.

Киселев нервно откашлялся.

— Можно… можно написать подробные объяснительные…

— Слабо, Игнат Семенович, — она поморщилась.

— Можно попытаться надавить на анестезиолога Павла Семенович… — начал Шаповалов.

— Еще слабее.

Она устало посмотрела на них, потом снова на меня.

— Разумовский? У вас, я смотрю, на все есть свой, нестандартный план. Что скажете?

Я сидел молча, слушая их слабые, заведомо провальные предложения. Они мыслили как подчиненные, пытающиеся оправдаться. Киселев — зарыться в бумажки. Шаповалов — найти крайнего. Они не видели, что лучшая защита — это нападение. Настало время вступить в игру.

— Анна Витальевна, — заговорил я спокойным, ровным голосом. — Позвольте?

Все трое повернулись ко мне. Кобрук коротко кивнула.

— Проблема не в том, что была проведена незаконная операция. Проблема в том, что вы неверно интерпретируете роли участников этого события.

— О, наш стратег заговорил! — оживился у меня в голове Фырк.

— Продолжайте, Разумовский, — Кобрук подалась вперед, и в ее глазах вспыхнул интерес.

И я начал говорить.

Спокойно, методично, почти как на лекции, я, шаг за шагом, разбирал произошедшее. Я не оправдывался и не искал виновных.

Просто раскладывал перед ними факты, но под совершенно другим углом. Говорил о субординации, об ответственности старшего по рангу, о правах и полномочиях в экстренной ситуации, об уставе Гильдии, который, как оказалось, я знал лучше, чем они.

С каждым моим словом лица Киселева и Шаповалова менялись. Скепсис сменялся недоумением, недоумение — шоком, а шок — медленным, почти благоговейным осознанием. Киселев замер с открытым ртом. Шаповалов снял очки и протирал их, не веря своим ушам.

— Браво! Какая подача! Какая формулировка! — мысленно аплодировал Фырк.

Кобрук медленно откинулась на спинку своего кресла. На ее строгом, до этого гневном, лице появилось совершенно новое, странное выражение — смесь глубочайшего изумления и неприкрытого, почти восторженного восхищения.

— Таким образом, — я завершил свой доклад, — никаких нарушений устава нет. Наоборот — мы имеем дело с образцовыми действиями, которые нужно ставить в пример всей Гильдии.

— Это… это гениально, — выдохнул Киселев, первым придя в себя.

— Это, черт возьми, спасет всех нас, — кивнул Шаповалов, наконец осознав всю иезуитскую красоту этой юридической конструкции.

Кобрук смотрела на меня долгим, тяжелым, оценивающим взглядом.

— Разумовский, вы очень опасный человек, — наконец произнесла она. — Но, черт возьми, вы наш опасный человек. План принят. Киселев, Шаповалов — лично проследите за правильным и абсолютно безупречным оформлением всех документов.

* * *

В курилке на втором этаже, затерянной в лабиринте хозяйственных коридоров, было серо и неуютно. Флуоресцентная лампа под потолком гудела унылую, монотонную ноту, а единственное окно, затянутое многолетней грязью, едва пропускало тусклый вечерний свет.

В этом прокуренном чистилище собрались трое. Виктор Крылов, с лицом цвета старого пергамента, сидел на шатком стуле. Двое его коллег — тоже «засланцы» из Владимира — стояли рядом, источая спокойствие хищников.

— Виктор, да ты весь трясешься! — невролог, коренастый мужчина с лицом боксера, протянул ему зажженную сигарету.

— Вы… вы просто не понимаете, — Крылов затянулся дрожащей рукой, и дым обжег легкие. — Это было… Я никогда в жизни такого не видел. Он не человек. Он машина!

— Расскажи подробнее, — второй, педиатр, худой и высокий, как аист, придвинулся ближе.

— Он вскрыл череп, добрался до мозга, удалил гигантскую гематому… И все это — с абсолютным, нечеловеческим спокойствием! С такой точностью, с такой скоростью, будто тысячу раз это делал! А ведь он всего лишь Подмастерье!

Двое переглянулись.

— Знаешь что, Виктор, — медленно произнес невролог. — Это даже лучше, чем мы предполагали. Он не просто талантлив. Он опасен и непредсказуем. Он нарушает устав Гильдии без малейшего зазрения совести, прямо на глазах у начальства.

— Именно то, что нужно магистру Журавлеву, — кивнул педиатр. — Это не просто компромат на Разумовского. Это прямое, неопровержимое доказательство полной некомпетентности и халатности местного руководства. Кобрук и остальные с ней — они все потворствуют этому беззаконию.

— Для этого нас сюда и послали, — подытожил невролог. — Не лечить. А следить и докладывать. Так что пиши свой отчет, Виктор. Подробно. Ничего не упускай. Каждый нарушенный пункт устава, каждое самовольное решение.

Крылов молча кивнул, но в его глазах, когда он смотрел на тлеющий кончик сигареты, впервые за долгое время мелькнуло сомнение.

Они правы, конечно.

Это идеальный компромат на Кобрук и Разумовского, который позволит Журавлеву укрепить свою власть.

Но… правильно ли это? Тот парень… он ведь спас человеку жизнь. Спас!

А они собираются использовать этот подвиг, чтобы уничтожить его и его начальников. Правильно ли это?

* * *

Я вышел из кабинета Кобрук с чувством сдержанного облегчения. Бюрократическая буря, по крайней мере, пока, миновала.

План был принят, документы будут оформлены так, как нужно мне. Теперь — к главному. К пациенту.

Реанимационное отделение встретило меня своей привычной, гнетущей атмосферой — приглушенный, никогда не гаснущий свет, мерное, гипнотизирующее попискивание мониторов и резкий, стерильный запах дезинфектантов, который, казалось, въелся в сами стены.

Ашот лежал в третьей палате, за прозрачной стеклянной стеной.

Опутанный проводами, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, который с тихим шипением делал вдохи за него.

В глубоком, медикаментозном сне, но стабилен. Я смотрел на него через стекло, отмечая ровные, монотонные кривые на мониторах.

«— Живой, — констатировал у меня в голове Фырк. В его голосе не было привычного ехидства, только сдержанная констатация факта. — Ты молодец, двуногий».

— Господин лекарь?

Я обернулся.

Позади, у самой стены, стояла Мариам — бледная, с опухшими, красными от слез глазами. Рядом с ней, жались двое старших детей лет тринадцати-четырнадцати — сын и дочь, испуганно глядя на меня.

— Господин лекарь, что с ним? — ее голос дрожал. — Он… он будет жить?

Главный, самый страшный вопрос, который родственники задают всегда. И на который никогда нельзя давать прямых гарантий, какими бы успешными ни были твои действия в операционной.

Моя задача сейчас — донести до нее суровую правду, не убив при этом последнюю надежду. Нужна была выверенная, почти хирургическая точность в словах.

— Состояние тяжелое, но стабильное, — выбрал я самую безопасную формулировку. — Операция прошла хорошо. Мы убрали гематому, которая сдавливала мозг. Теперь все зависит от того, как его организм справится с последствиями травмы.

Она закусила губу, сдерживая готовые хлынуть слезы.

— Мариам, — я решил сменить тему. — Его избивали профессионально. Целенаправленно, раз за разом, били по голове. Это не просто пьяная драка в подворотне. Вы знаете, кто мог это сделать? У него были враги?

Она медленно подняла на меня свои огромные, полные страдания глаза. Ее губы задрожали.

— Да… — прошептала она едва слышно. — Знаю…

— Вот это поворот! — встрепенулся у меня в голове Фырк.

Я ждал продолжения, но Мариам молчала, словно собираясь с силами для прыжка в пропасть.

— Кто? — мягко подтолкнул я.

Она набрала побольше воздуха в грудь, но ничего не успела сказать.

— Это из-за мамы! — сжав кулаки, зло перебил её сын.

Глава 5

Старший сын — парень лет четырнадцати с худым, злым лицом и горящими от ненависти глазами.

— Это люди главы диаспоры! — выкрикнул он, и его срывающийся юношеский голос гулко разнесся по тихому коридору. — Они пришли за долгом! Отец не смог вовремя вернуть, и они… они…

— Арам! — резко, почти по-змеиному, прошипела Мариам, хватая его за рукав. — Замолчи! Немедленно!

— О-о-о, семейная драма! — оживился у меня в голове Фырк. — Долги, диаспора, бандитские разборки! Прямо криминальная сага! Становится все интереснее!

Сестра Арама, испуганная выкриком брата и реакцией матери, еще сильнее вцепилась в ее юбку. Обстановка накалялась с каждой секундой.

Мать боится, сын рвется в бой. Сейчас они начнут выяснять отношения прямо здесь, в коридоре реанимации. Не время и не место.

Мне нужна была информация, а не их семейные разборки. Нужно было их разделить.

— Послушайте, — вмешался я, и мой голос, спокойный, ровный, почти убаюкивающий врачебный тон, прозвучал резким диссонансом на фоне их кипящих эмоций. — Давайте так. Дети, я понимаю, очень переживают и хотят увидеть отца. Это нормально и, более того, будет полезно для его восстановления. Он услышит ваши голоса, почувствует, что он не один.

Я обернулся к дежурной медсестре реанимации, которая с тревогой наблюдала за этой сценой. Пригляделся к бейджику…

— Марина Петровна, можно пустить детей к отцу? Буквально на пару минут. Пусть увидят, что он жив, что о нем заботятся.

Медсестра, пожилая женщина с добрыми, понимающими глазами, с облегчением кивнула.

— Конечно, господин лекарь. Но только чур никому ни слова и ненадолго, чтобы никто нас не застукал. Арам, идемте.

Отличный ход. Развести конфликтующие стороны. Пока сын будет у кровати отца, я смогу спокойно, без лишних ушей и эмоций, поговорить с матерью.

Пока старший сын под присмотром медсестры тихо заходил в палату, я отвел Мариам в сторону, в небольшую, безликую комнату для бесед с родственниками. Четыре стула, стол, коробка с бумажными салфетками. Место, пропитанное горем.

Едва за нами закрылась дверь, она сломалась. Плечи ее затряслись в беззвучных рыданиях, слезы ручьями текли по измученному лицу.

— Простите… — всхлипывала она. — Я… я больше не могу…

Я молча достал из коробки несколько салфеток, протянул ей и сел напротив. Опыт подсказывал — иногда людям нужно сначала выплеснуть горе, прежде чем они смогут говорить фактами. Нужно просто дать им время.

— Бедная женщина, — неожиданно сочувственно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Семеро детей, муж при смерти, долги… Не позавидуешь.

Наконец, через несколько минут, Мариам немного взяла себя в руки, вытерла слезы.

— Арам прав, — тихо, почти шепотом, сказала она, глядя на свои сцепленные в замок руки. — Все это… из-за долга. Помните, вы тогда спасли меня… помогли с плазмаферезом? Эта процедура… она стоила огромных денег. У нас их не было.

Я молча кивнул, и неприятный холодок пробежал по спине. Так вот оно что. Получается, я косвенно стал причиной этого долга. Если бы не мое вмешательство тогда… то она была бы мертва. Но чего это стоило этой семье…

— Ашот… он занял у главы нашей диаспоры. У Араика Мкртчяна. Немаленькую сумму.

— Любая сумма будет немаленькой для торговца шаурмой! — присвистнул Фырк.

— Мы договорились о рассрочке, — продолжала Мариам. — По тысяче каждый месяц. Ашот исправно платил. Два раза уже отнес. Но вчера…

Она снова всхлипнула.

— Вчера к нам в лавку пришли его люди. Совсем молодые, наглые. Сказали — условия изменились. Вернуть нужно все и немедленно. Всю оставшуюся сумму. Двадцать тысяч. До вечера. Ашот поехал к нему, в его офис, поговорить, объяснить, что мы не можем так сразу…

— И вернулся в реанимацию, — закончил я за нее.

Жестоко. Но нелогично.

Слишком жестоко даже для обычного ростовщика. Убить или покалечить должника — значит, никогда не получить свои деньги. Зачем так резко и без всякой видимой причины менять условия? Что-то здесь не так.

— Мариам, — осторожно спросил я, чтобы не напугать ее еще больше. — А почему условия изменились? Что-то случилось?

Она беспомощно покачала головой.

— Я не знаю. Ашот ничего не говорил. Может, у самого Мкртчяна какие-то проблемы начались? Или… или на него кто-то надавил?

— Вот это интересный вопрос! — тут же заметил Фырк. — Не «почему избили», а «почему потребовали вернуть долг именно сейчас?». Кому было выгодно, чтобы Ашота избили до полусмерти?'

Дверь в комнату для бесед тихо открылась, и внутрь заглянула дежурная медсестра.

— Илья Григорьевич, прошу прощения. Там полиция приехала. По поводу вашего пациента Мурадяна.

Я кивнул Мариам, давая понять, что разговор придется прервать, и вышел в коридор.

Там меня ждали двое следователей — уставшие мужчины средних лет в помятой форме, с одинаково безразличными, выгоревшими глазами. По их виду было ясно — для них трагедия Ашота была не драмой, а очередным рутинным делом в бесконечной череде таких же бытовых избиений.

— Лейтенант Сидоров, — представился старший, коротко кивнув. — Вы оперировали пострадавшего?

— Да, проводил экстренную трепанацию черепа.

— Расскажите о характере травм. Для протокола.

Я включил профессиональный, лекторский режим, отключая все эмоции.

— Множественные ушибы и гематомы мягких тканей головы и лица. Вдавленный перелом левой теменной кости. Острая субдуральная гематома объемом около ста миллилитров со сдавлением и дислокацией срединных структур головного мозга. Также при осмотре отмечались множественные гематомы на теле, в области грудной клетки и поясницы, сломаны пять ребер с обеих сторон, ушиб правой почки.

— Короче, отделали твоего друга по полной программе, — мрачно резюмировал у меня в голове Фырк. — Хотели убить, но немного не рассчитали.

— То есть избивали целенаправленно? — уточнил второй следователь, который до этого молчал, быстро делая пометки в своем блокноте.

— Безусловно. Удары наносились методично, с расчетом. Особенно по голове — били так, чтобы причинить максимальный внутренний урон, но не убить на месте. Это требует определенных навыков.

Профессиональная работа. Это были не уличные хулиганы и не пьяная драка.

— Понятно, — кивнул Сидоров. — Спасибо, господин лекарь. Нам нужно будет опросить жену, она здесь? Это займет некоторое время.

— Она в комнате для бесед, — я указал им направление. — Но учтите — женщина в состоянии острого стресса. У нее на руках семеро детей, и она понятия не имеет, как будет их кормить завтра, если муж не выкарабкается.

Следователи переглянулись. На их уставших, выгоревших лицах на мгновение мелькнуло что-то похожее на человеческое сочувствие.

— Мы будем деликатны, — пообещал старший.

Я коротко кивнул им и направился к выходу из приемного покоя. День был долгим. Слишком долгим. И он, судя по всему, еще не закончился. Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами. Все —таки я не железный. Нужен отдых. Пора домой.

Вот когда понимаешь, что машина это хорошо!

До дома я добрался быстро. Там меня встретила Морковка — оглушительным, полным праведного негодования мяуканьем и демонстративно пустой миской, которую она толкала лапой по полу.

— Да-да, я ужасный, безответственный хозяин, — пробормотал я, насыпая в ее миску сухой корм. — Целый день тебя не кормил, морил голодом.

— Избалованная животина, — фыркнул у меня в голове Фырк, который материализовался на кухонном шкафу. — У Ашота семеро детей, возможно, уже голодных сидят, а эта из-за опоздания ужина на пару часов вселенскую трагедию устраивает!

Я достал из холодильника остатки вчерашнего супа, молча разогрел в кастрюле. Есть совершенно не хотелось, но я знал, что организму после такого дня нужна энергия.

Телефон тихо пискнул — сообщение от Вероники. «Как дела? Увидимся завтра?»

«Все в порядке. Очень сложный день. Конечно, увидимся,» — отправил я короткий ответ.

Не хочется сейчас никого видеть. Даже ее. Слишком много всего навалилось. Нужно побыть одному. Переварить.

Я сидел за пустым кухонным столом, механически поедая отличные щи, которые отчего-то стали безвкусными, и снова и снова прокручивал в голове события последних часов.

История с Ашотом не давала покоя. Что-то здесь было фундаментально не так.

Слишком жестоко для простого выбивания долгов. Это была не показательная порка. Это была методичная, хладнокровная попытка убийства. Но зачем? Убить должника — значит никогда не вернуть свои деньги.

Нелогично.

— А может, это вообще не из-за долгов? — неожиданно предположил Фырк, спрыгнув со шкафа мне на плечо. — Может, долг — это просто предлог? А на самом деле твой Ашот что-то знал? Или видел то, чего не должен был?

Возможно. Я мысленно согласился с ним. Это объясняло бы и внезапное требование вернуть всю сумму, и такую показательную жестокость.

Но что, черт возьми, мог знать или видеть простой, честный торговец шаурмой, чтобы за это его приговорили к смерти?

* * *

В это самое время на другом конце города, в прокуренном, шумном баре «У Семеныча», Виктор Крылов методично заливал свое унижение дешевым, вонючим виски.

Бар был из тех заведений, куда приличные люди не заходят даже для того, чтобы спросить дорогу. Облупленные стены, липкий от пролитого пива пол, тяжелый запах пота, табака и безнадеги.

Контингент — соответствующий. Но Крылову было плевать. После сегодняшнего дня его тщательно выстроенная самооценка, его карьера, его профессиональная гордость — все это упало ниже плинтуса.

«Опустил меня,» — мысленно скрежетал он, глядя в мутную жидкость в своем стакане. — «Подмастерье! Мальчишка из провинциальной дыры! А я, Целитель третьего класса, стоял как идиот и смотрел, как он творит чудеса!»

Он залпом опрокинул очередную рюмку. Огненная волна обожгла горло, но не принесла облегчения.

«И ведь провел операцию блестяще,» — продолжал терзать себя Крылов. — «С такой скоростью, с такой точностью… Я бы так не смог. Даже близко.»

Животная, испепеляющая злость боролась с холодным, профессиональным восхищением, и от этой борьбы становилось еще противнее.

«Писать донос Журавлеву? Но что писать? Что Подмастерье оказался на голову талантливее и смелее меня? Что я струсил, а он — нет? Что местное начальство теперь молится на него? Журавлев меня же и выпорет за такую 'работу»."

К его столику, виляя бедрами, подсела женщина неопределенного возраста в вызывающе короткой юбке и с толстым слоем дешевой косметики на лице.

— Скучаешь, милый?

Крылов даже не взглянул на нее. Просто молча кивнул. Достал из кармана несколько мятых купюр, бросил на липкий стол.

— Пошли.

Они вышли из бара и растворились в темной, грязной подворотне. Виктор Крылов, подающий надежды Целитель третьего класса из Владимира и никому неизвестная проститутка из Мурома.

* * *

Утренняя пятиминутка в ординаторской хирургии началась для меня как обычно.

Пока я щелкал мышкой компьютера, проверяя пациентов, Шаповалов стоял у белой маркерной доски, методично разбирая план на день.

Ординаторы сидели полукругом. Величко, Фролов и Борисова делали вид, что усердно записывают, хотя Фролов откровенно клевал носом после ночного дежурства.

Славик, наоборот, сидел прямо, как аршин проглотил, и ловил каждое слово.

Крылов демонстративно скучал, давая понять, что вся эта провинциальная рутина ниже его уровня. Выглядел он неважно. Похоже вчерашний вечер у него чересчур удался.

Я поморщился

— Итак, коллеги, — закончив с плановыми операциями, Шаповалов повесил на магнитную доску рентгеновский снимок. — Последний пункт. Мужчина сорока двух лет. Жалобы на периодические, тупые боли в правом подреберье, усиливающиеся после приема жирной пищи. УЗИ показало… что бы вы думали?

Он обвел взглядом аудиторию и, словно давая шанс реабилитироваться, остановился на Крылове.

— Виктор Альбертович? Ваше мнение?

Ага, дает ему спасательный круг. Простой, классический случай, чтобы тот мог блеснуть эрудицией и немного восстановить лицо после вчерашнего унижения.

Крылов встрепенулся. В его глазах, до этого тусклых и безразличных, мелькнула надежда.

— Очевидно, хронический калькулезный холецистит, — уверенно, почти снисходительно, заявил он. — Классическая клиническая картина. На УЗИ — множественные конкременты в желчном пузыре. Показана плановая лапароскопическая холецистэктомия.

— Хм, — Шаповалов сделал долгую, многозначительную паузу. — Кто-то думает иначе? Величко? Борисова?

А вот и ловушка. Это был не спасательный круг. Это была проверка. Он не спрашивал единственно верный ответ. Он хотел увидеть, кто осмелится усомниться в очевидном.

Фролов, Величко и Борисова переглянулись.

И в их взглядах я увидел не страх перед авторитетом Целителя третьего класса Крылова, а азарт. Профессиональный азарт диагноста, который учуял подвох.

Они не пытались угадать правильный ответ, чтобы угодить начальству. Они начали анализировать. Искать несостыковки. Они использовали мой метод.

— Позвольте, Игорь Степанович, — неожиданно для всех, и в первую очередь для самого себя, поднял руку Славик.

— Да, Муравьев? — Шаповалов повернулся к нему.

— Боли в правом подреберье — это верно. Но если посмотреть на снимок УЗИ внимательнее… — он подошел к доске и указал пальцем на снимок. — Желчный пузырь абсолютно нормальных размеров, стенки не утолщены. Никаких признаков воспаления или камней.

— Зато печень явно увеличена, — тут же подхватила его мысль Борисова, подходя с другой стороны. — И если присмотреться, видна диффузная неоднородность паренхимы.

— Молодцы, хомячки! — одобрительно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Учатся! Скоро сами диагнозы ставить будут, а ты, двуногий, на пенсию пойдешь!

— И что же это, по-вашему? — Шаповалов с явным, нескрываемым удовольствием наблюдал за ходом этой неожиданной дискуссии.

— Учитывая возраст пациента и характер болей, которые носят скорее тянущий, а не острый характер… — Славик на секунду задумался, собираясь с мыслями. — Я бы предположил начальную стадию неалкогольного стеатогепатита, возможно, переходящего в цирроз. Нужны дополнительные, более углубленные анализы — полный спектр печеночных проб, маркеры вирусных гепатитов и, возможно, фиброскан.

— Браво! — Шаповалов повернулся к притихшей аудитории. — Вот что, коллеги, значит внимательный клинический анализ, а не бездумное хватание первой попавшейся, самой очевидной версии!

Крылов сидел бледный как полотно, глядя в одну точку. Его снова публично опустили. И на этот раз — даже не я. А мои «ученики».

Ординаторы-недоучки, которых все еще вчера презрительно называл хомяками. Это поражение было для него гораздо больнее и унизительнее.

— На этом все. Можете быть свободны, — закончил Шаповалов.

* * *

Крылов выскочил из ординаторской как ошпаренный.

Его буквально трясло от унижения и бессильной злости. Унизили! Перед всеми!

Эти… эти провинциальные недоучки! Этот мальчишка Разумовский их натравил! А Шаповалов… он подыграл ему!

Они все против меня!

Он метался по больничному коридору, ища укромное, безопасное место, где можно было бы выплеснуть ярость. Наконец он нырнул в пустую процедурную, захлопнул за собой дверь и, прислонившись к холодной стене, достал телефон.

Все его сочувствие и вдохновение от подвига Разумовского испарилось.

— Соедините меня с магистром Журавлевым! — рявкнул он в трубку дежурному секретарю. — Срочно! Это Крылов из Мурома!

Ждать пришлось недолго.

— Виктор? — голос Журавлева на том конце провода был холоден как лед. — Надеюсь, у тебя действительно важные новости.

— Магистр! — выпалил он, едва на том конце ответили. — У них тут полный бардак! Разумовский вчера провел совершенно незаконную операцию! Шаповалов его покрывает! Я собрал всю информацию, это железобетонный компромат, чтобы…

— Заткнись, — раздался на том конце ледяной, спокойный голос Журавлева.

Крылов осекся на полуслове.

— Ты мне звонишь, чтобы доложить новость, о которой я уже целый час читаю в официальном отчете из Мурома? — в голосе Журавлева не было злости, только презрительная усталость. — Чтобы рассказать мне что?

— Н-но… какой отчет? — пролепетал Крылов, ничего не понимая.

— А такой, идиот, — голос Журавлева начал наливаться сталью, — в котором черным по белому написано, что ты, Целитель Виктор Крылов, проявил выдающееся мужество и профессионализм. Что ты, оказавшись в критической ситуации, лично руководил сложнейшей операцией, которую технически выполнял великолепный подмастерье Разумовский под твоим чутким контролем. Мне продолжать цитировать этот панегирик в твою честь?

До Крылова медленно, как в страшном сне, начал доходить весь ужас ситуации. Они не просто его обошли. Они сделали его героем. Героем истории, которая была ложью от первого до последнего слова.

— Но я… я не руководил! Я просто стоял!.. — его голос предательски дрогнул.

— А в протоколе, который ты, безмозглый болван, уже наверняка подписал как старший хирург, написано другое! — взревел Журавлев, и от этого крика, казалось, вибрировали стекла. — Они тебя не просто подставили, идиот! Они тебя использовали! Они превратили тебя в свое юридическое прикрытие! Они вписали твое имя в отчет, и теперь любая проверка из столицы упрется в твой «героический поступок»! К ним юридически не подкопаться! А ты звонишь мне и хочешь донести на самого себя⁈

Крылов медленно осел на холодный стул. Он понял, что его разыграли, как последнего адепта. Вот только он не подписывал никаких журналов. Но Журавлев говорит, что стоит его подпись… Но как?

— Слушай меня внимательно, недоумок, — голос Журавлева снова стал ледяным. — Ты провалил первое задание… Если провалишь второе, я тебя лично в порошок сотру. Работай лучше. Ищи РЕАЛЬНЫЕ проколы. Что-то, что можно доказать документально. Что-то, что нельзя будет вывернуть наизнанку. Иначе я тебя заменю. И поверь — ты очень пожалеешь, что не остался во Владимире чужие гланды ковырять. Ты меня понял?

— Да, магистр… — прошептал Крылов.

— И, Крылов? В следующий раз думай своей пустой головой, прежде чем звонить мне с такой чушью!

Короткие, резкие гудки.

Крылов остался сидеть в оглушительной тишине, раздавленный, униженный, осознавая, что проиграл не только Разумовскому, но и своему собственному начальнику. Он был в ловушке.

Он сидел посреди пустой процедурной, все еще сжимая в руке замолчавший телефон. Лицо было мертвенно-бледным. Полный, сокрушительный крах. Его не просто отчитали. Его использовали, подставили, а теперь еще и унизили, как последнего мальчишку.

— Эх, Виктор Альбертович, — раздался за его спиной насмешливый, полный издевательского сочувствия голос. — Ай-яй-яй. Нехорошо доносы делать. Особенно с таким громким динамиком на телефоне.

Крылов резко, как от удара, обернулся.

В дверях стояли Шаповалов и Разумовский. Игорь Степанович лениво прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди.

Разумовский стоял рядом, чуть позади, и на его лице играла легкая, почти незаметная, но от этого еще более унизительная улыбка.

— Вы… вы все слышали? — прошептал Крылов, и его губы едва шевелились.

— Каждое слово, — с наслаждением кивнул Шаповалов. — Знаете, Виктор Альбертович, мы тут с коллегой Разумовским подумали… Дать вам еще один шанс.

Глава 6

— Смотри-ка, наш шпион получил по шапке от начальства! — радостно прокомментировал у меня в голове Фырк, который материализовался на плече, предвкушая зрелище. — Прямо музыка для моих ушей!

— Это ваших рук дело! — взорвался Крылов, тыча в нас дрожащим пальцем. — Вы меня подставили! Я никогда не подписывал этот протокол! Как вы это сделали⁈

В его голосе звучала ярость, но это была ярость бессилия.

Шаповалов неспешно отлепился от дверного косяка, скрестил руки на груди и с легким, почти отеческим сочувствием посмотрел на мечущегося перед ним хирурга.

— О чем ты, Виктор Альбертович? — его голос был обманчиво спокоен, но в нем звенела сталь. — Ты был старшим по рангу в той операционной. Ты, как ответственный руководитель, принял решение. Ты поставил свою подпись под протоколом. Мы все это видели.

Я молча наблюдал за этим спектаклем.

Классический газлайтинг. Учебный пример. Я наблюдал за этим с холодным интересом, видя перед собой редкое, но идеально протекающее «заболевание».

Шаповалов не просто врал.

Он словно конструировал альтернативную реальность, опираясь на один-единственный, но неопровержимый факт — подпись Крылова в протоколе.

И теперь мозг Крылова бился в агонии, пытаясь совместить две взаимоисключающие картины мира: его собственную память о страхе и бездействии и официальную версию, подтвержденную документом и авторитетом Мастера-целителя.

Именно в этом и заключалась вся суть — заставить человека усомниться не в словах оппонента, а в собственном рассудочном аппарате. Посеять в его голове разрушительную мысль: «А может, я все неправильно помню? Может, я был в шоке и не так все понял?».

Жестоко? Безусловно. Это была вивисекция личности, проводимая без анестезии. Но, черт возьми, невероятно эффективно.

— Но я не… я не мог… — Крылов запнулся, его уверенность начала таять. Он посмотрел на меня, ища поддержки. Я молча смотрел на него — спокойно, нейтрально, с легкой тенью профессионального сочувствия, как смотрят на пациента в состоянии острого психоза.

— Виктор, — Шаповалов сделал шаг вперед, и его голос стал еще мягче, еще убийственнее. — Ты себя хорошо чувствуешь? Может, переутомился? Столько стресса за последние дни… Отдохнул бы. Взял бы отпуск за свой счет.

Крылов переводил взгляд с Шаповалова на меня и обратно.

В лице Шаповалова он искал лжеца, но видел лишь отеческую уверенность. Во мне он искал союзника или хотя бы победителя, но видел лишь спокойное, почти безучастное лицо лекаря, наблюдающего за интересным клиническим случаем.

И я прекрасно понимал, что происходит в его сознании. Момент, когда мозг, не в силах больше бороться с навязанной реальностью, просто сдается.

Последний огонек борьбы в его глазах не просто угас — он лопнул, как перегоревшая лампочка, оставляя после себя лишь отчаяние. Он был раздавлен. Не эмоционально сломлен, а именно раздавлен — как механизм, в котором сломалась главная пружина, отвечающая за сопротивление.

Шаповалов нанес удар молотом. Настал мой черед взять скальпель.

— А какой смысл нам вас подставлять, Виктор Альбертович? — я говорил мягко, почти сочувственно, как говорят с пациентом в остром бреду. — Вы ведь не опасный конкурент, которого нужно убирать с дороги. Вы просто… наблюдатель. Приехали посмотреть на нашу «провинциальную медицину». Вот мы вам ее и показали.

Я сделал короткую паузу, давая тишине в процедурной стать плотной, почти осязаемой. Глядел ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

Он сломлен. Структура рухнула. Теперь — финальное давление на нужную точку.

— Вы ведь за этим сюда приехали, верно? — мой голос прозвучал мягко, почти сочувственно. — Наблюдать и докладывать?

— Ба-бах! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Прямо в яблочко! Контрольный в голову! Смотри, как у него челюсть отвисла!

Крылов побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно. В его глазах мелькнул настоящий, животный ужас — ужас шпиона, чье прикрытие только что сорвали на глазах у всех.

Хищника разоблачили. Игра окончена, и он это понял.

— Да! — вдруг выкрикнул он, и его голос сорвался, превратившись в жалкий фальцет. Он безнадежно махнул рукой, словно сбрасывая с себя остатки достоинства. — Да, наблюдать! А что мне было делать⁈ Мне обещали внеочередной ранг Целителя второго класса! Деньги! У меня семья, кредиты на квартиру, дочь в платный имперский лицей ходит, вы знаете, сколько это стоит⁈

Вот и вся цена. Не великие идеалы, не борьба за чистоту Гильдии. Просто квартира, лицей и лишняя звездочка на погоны. Мелкая, предсказуемая жадность. На этом ломаются девять из десяти.

Он говорил все быстрее, сбивчивее, словно прорвало плотину долго сдерживаемой истерики, выплескивая свое жалкое самооправдание.

— А тут появляетесь вы со своими фокусами! Подмастерье проводит нейрохирургическую операцию! Это же абсурд! Это нарушение всех мыслимых и немыслимых правил!

Правила важнее жизни. Классика. Типичный бюрократ от медицины, для которого безупречно заполненная история болезни важнее живого, дышащего пациента.

— Но я не понимаю! — его голос сорвался окончательно, перейдя в отчаянный шепот. — Как я мог подписать этот чертов протокол? Я читаю абсолютно все, что подписываю! Всегда!

И тут в его глазах, полных ужаса, мелькнуло что-то еще. Не воспоминание. Скорее, тень от него. Ощущение чего-то неправильного, пропущенного. А за ним — новая, еще более страшная волна осознания. Осознания того, что его враг не просто умнее. Он играет в совершенно другую игру, по правилам, которых Крылов даже не знает.

* * *

УТРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ

Виктор Крылов сидел за пустым столом в утренней, гулкой ординаторской хирургического отделения и обхватывал голову руками. Похмелье после вчерашней попойки в грязном баре было чудовищным.

В висках с равными, мучительными интервалами стучали невидимые молотки, а во рту стоял такой мерзкий вкус, словно там всю ночь ночевала стая бродячих кошек.

«Никогда больше не буду пить этот дешевый, вонючий виски,» — в сотый раз пообещал он себе, хотя прекрасно знал, что это ложь.

Дверь тихо скрипнула, и в ординаторскую, неся с собой облако приторно-сладких духов, впорхнула Ниночка — вечно улыбающаяся секретарша главврача.

— Виктор Альбертович! Доброе утро! — защебетала она так громко, что у Крылова в голове будто взорвалась граната. — Вас Анна Витальевна к себе просит зайти. Буквально на минуточку, нужно подписать кое-какие документы по вашему временному переводу. Чистая формальность!

Крылов поморщился так, словно съел лимон.

— Сейчас?

— Да-да, не откладывая! Она вас ждет!

Крылов с тихим стоном поднялся на ноги.

Каждый шаг по пустынным утренним коридорам отдавался в голове ударами колокола. Он старался идти ровно, дышать глубоко, чтобы разогнать тошноту и хоть немного прийти в себя перед встречей с начальством.

С Кобрук он еще не сталкивался тет-а-тет, но слухи о ее жестком, почти мужском стиле руководства дошли даже до Владимира.

Он остановился перед массивной дубовой дверью с идеально начищенной латунной табличкой, на секунду привел в порядок свой халат, провел рукой по волосам, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь презентабельный вид. Потом коротко, неуверенно постучал.

— Войдите! — донесся изнутри властный женский голос.

В кабинете главврача его встретили с подчеркнутым, почти театральным радушием. Кобрук лучезарно улыбалась. Рядом с ней, в кресле для посетителей, сидел Игнат Семенович Киселев.

Крылов внутренне напрягся. Киселев?

Заведующий всей хирургической службой? Что он здесь делает?

Подписание формальных бумаг о переводе — это уровень отдела кадров, в крайнем случае — самой Кобрук. Присутствие Мастера-целителя такого ранга было явно избыточным и не сулило ничего хорошего.

— Виктор Альбертович, проходите, присаживайтесь! — Кобрук указала на кресло напротив. — Как вам спалось? Осваиваетесь потихоньку в нашем скромном Муроме?

Киселев тем временем участливо поднялся из своего кресла.

— Да-да, Виктор Альбертович, как ваше здоровье? — его голос сочился фальшивой заботой. — Слышал, у вас вчера был непростой день. Переживаем за вас.

— Благодарю за заботу, господин Мастер-целитель, — Крылов заставил себя выдавить вежливую улыбку, хотя от этого усилия свело скулы. — Все в порядке. Просто немного… акклиматизируюсь. Вчера был насыщенный день.

«Что им от меня нужно?» — лихорадочно думал он, садясь в предложенное кресло. — «Неужели будут прессовать из-за вчерашней операции Разумовского? Не сдамся. Буду держаться как кремень»

— Кофе? — предложила Кобрук, видя его зеленоватый цвет лица. — Крепкий, горячий? Вы неважно выглядите, Виктор Альбертович.

— Спасибо… не откажусь, — пробормотал он, принимая из рук Ниночки дымящуюся чашку.

Кофе был обжигающе-крепким и сладким. Немного отпустило. Молоточки в висках стали стучать чуть тише, и мир перестал так агрессивно вращаться.

— Виктор Альбертович, тут такая кипа бумаг на вас пришла, — Кобрук с легким вздохом указала на внушительную стопку документов, аккуратно лежавшую на краю ее стола. — Бюрократия нашей Гильдии, сами понимаете. Вот ваш официальный приказ о временном переводе, вот журнал инструктажа по технике безопасности, здесь акт приема-передачи временного рабочего места…

Она начала быстро, почти не глядя, перелистывать страницы, показывая ему места для подписи. Киселев тем временем, участливо улыбаясь, начал рассказывать какую-то длинную, невыносимо скучную историю о том, как они в студенческие годы сдавали экзамен по эфиродинамике.

Голоса сливались в один монотонный, давящий, сверлящий мозг гул. Кофе немного притупил боль, но голова все равно раскалывалась. Скорее бы это все закончилось.

Крылов, измученный похмельем и их нескончаемой болтовней, взял ручку и начал механически, как робот, ставить свою подпись там, где ему показывали. Приказ о переводе — подпись. Инструктаж — подпись. Еще какая-то бессмысленная бумага — подпись.

— И вот здесь, будьте добры, — Кобрук небрежно ткнула изящным пальцем в графу.

Но Крылов, даже не обратил внимания на мелкий, убористый почерк, которым был заполнен протокол, размашисто чиркнул свою подпись.

Его уже начинало подташнивать от круговорота этих бумаг и он больше переживал за то, что сейчас эти двое накинуться на него и начнут уговаривать вступиться за Разумовского.

— Отлично! — Кобрук с молниеносной скоростью закрыла журнал и убрала его в нижний ящик стола. — Ну вот, это формальности и мы с ними справились. Можете быть свободны.

Крылов выдохнул и вышел из кабинета. Не хотят говорить об этой ситуации и это хорошо. А сейчас было бы неплохо выпить минералочки… Холодненькой…

* * *

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Лицо Крылова исказила гримаса такого ужаса и бессилия, словно он только что заглянул в собственную могилу. Он все вспомнил. Кофе. Болтовня Киселева. Стопка рутинных бумаг. Операционный журнал. Его собственная, добровольная подпись.

— Ого, кажется, до него наконец-то дошло! — веселился у меня в голове Фырк. — Посмотри на его физиономию! Выглядит так, будто только что понял, что съел просроченную шаурму!

Я видел по его лицу — он все вспомнил. Каждую унизительную деталь этой идеально разыгранной пьесы. Он понял, с какой хирургической точностью его обвели вокруг пальца.

Он сломлен.

Структура его сопротивления рухнула. Сейчас — финальный, точечный разрез. Не для того, чтобы причинить боль, а чтобы удалить остатки воли к сопротивлению. Превратить сломленного врага в функциональный инструмент.

Самое время было добить.

— Теперь вы понимаете, Виктор Альбертович, — заговорил я тихо, подходя к нему ближе.

Физическая близость усиливает психологическое давление. Он в углу. Теперь нужно спокойно и рационально объяснить ему точные размеры его клетки.

— Вы у нас на крючке. Любая ваша жалоба в Гильдию, любой ваш доклад о «беззаконии» в нашей больнице вернется к вам же бумерангом. Первый же вопрос, который вам задаст следователь, будет звучать так: «Как это вы, Целитель третьего класса, позволили какому-то Подмастерью проводить сложнейшую операцию на мозге под вашим руководством?».

Я остановился в шаге от него, давая словам впитаться.

— Но нам не нужна ваша подпись для трибунала. Нам нужно кое-что другое. Нам нужно, чтобы Владимирская Гильдия, чтобы магистр Журавлев, видели ситуацию так, как выгодно нам. Мы будем давать вам информацию. Правильную, дозированную информацию. А вы будете ее правильно докладывать.

Ключевой поворот. Не просто нейтрализовать угрозу — конвертировать ее. Шпион, который не докладывает, бесполезен. Шпион, который докладывает то, что тебе нужно — это оружие.

Мы не просто затыкаем пробоину в обороне. Мы устанавливаем пушку, нацеленную прямо на штаб Журавлева.

— И тогда, возможно, — я понизил голос еще больше, — вы вернетесь домой не просто с честью, а даже с новым рангом за «блестяще проведенную операцию в экстремальных условиях». А не в тюрьму Гильдии за преступную халатность, повлекшую… ну, вы понимаете. Выбор за вами.

Иллюзия выбора. Важнейший элемент успешной манипуляции. Дать субъекту два пути: один ведет в терпимое будущее, другой — к полному краху. Рациональный разум, даже сломленный, всегда выберет выживание.

Шаповалов молча наблюдал за этой сценой с мрачным, почти хищным удовлетворением. Он понимал всю красоту этой простой, но убийственной комбинации.

Крылову ничего не оставалось. Он был в ловушке, которую сам же помог построить. Он обреченно, как приговоренный к казни, кивнул.

— Я… я понял, — прошептал он, и в его голосе не было ничего, кроме пустоты.

— Отлично, — кивнул я. — Первый отчет для магистра Журавлева напишете завтра утром. Мы подскажем, на каких именно деталях стоит сделать акцент. А сейчас идите. Вам действительно нужно отдохнуть.

Крылов, не говоря ни слова, поплелся прочь по коридору — ссутулившийся, раздавленный, словно из него выпустили не только воздух, но и кости.

Процедура завершена. Враждебный элемент изолирован, нейтрализован и перепрофилирован в симбиотическую функцию внутри нашей системы.

Успешная трансплантация воли.

Прогноз для дальнейшей операционной безопасности — благоприятный.

— Бедняга, — с неожиданным, почти философским сочувствием прокомментировал у меня в голове Фырк. — Хотел играть в шпионские игры со взрослыми дядями, а сам стал разменной пешкой. Классика жанра!

Мы вернулись в кабинет Шаповалова. Он молча закрыл за нами дверь на ключ, повернулся ко мне.

— Илья, — начал он медленно, глядя мне прямо в глаза. — Твоя голова сегодня работала не как у лекаря. А как у опытного стратега из Следственного отдела Инквизиции. Откуда это в тебе?

Из прошлой жизни, где интриги в ординатуре и борьба за место у операционного стола были похлеще гильдейских разборок. Где приходилось просчитывать каждый шаг, чтобы не быть съеденным заживо.

— Приходится адаптироваться к обстоятельствам, Игорь Степанович, — сказал я вслух.

Шаповалов устало покачал головой, не принимая моего уклончивого ответа.

— Я тебе вот что скажу. И это не от хорошей жизни говорю. Гильдия не просто так за тобой этого шпиона прислала. Они почему-то очень серьезно копают под тебя. И я знаю это не только из твоих и моих догадок.

Он сделал паузу, давая своим словам впитаться. Но этого и не требовалось. Я и так прекрасно об этом знал.

— У меня есть свои источники во Владимире. Старые друзья, с которыми мы еще в академии учились. Так вот, там тобой интересуются. Очень серьезно интересуются, на самом высоком уровне. Так что мой тебе совет — будь осторожнее. Не лезь на рожон без крайней нужды.

— Ух ты! — присвистнул у меня в голове Фырк. — А у нашего Шаповалова, оказывается, есть своя маленькая шпионская сеть! Кто бы мог подумать!

— Я и не собираюсь, только когда дело касается жизни и смерти.

— Вот об этом я и говорю. Если уж так приспичит, — продолжил Игорь Степанович, и его голос стал тише. — Если снова будет ситуация, как вчера, где ты решишь, что жизнь одного пациента важнее твоего будущего, моей карьеры и всего устава Гильдии вместе взятого… не действуй в одиночку. Сначала позвони мне.

Я молча смотрел на него.

— Я найду способ, — твердо сказал он. — Я найду нужную лазейку в уставе. Я подтасую документы. Я лично встану рядом и скажу, что это был мой приказ. Я прикрою. Юридически. Ты меня понял?

— Даже не знаю что и сказать, — улыбнулся я. Было чертовски приятно.

— Ничего не говори! — возмутился Шаповалов. — Я не твою шкуру спасаю, а свою. Лучше уж изначально все сделать по правилам, чем потом выкручиваться приплетая Киселева и Кобрук.

Он, конечно, возмущался, но понимал и принимал мои способности.

Это было высшей формой признания и доверия. Он не просто доверял моему скальпелю. Он доверял моему суждению настолько, что был готов поставить на кон свою собственную карьеру и репутацию, чтобы прикрыть меня от удара Гильдии. Это меняло все.

— Понял, Игорь Степанович. Спасибо.

— Иди, — он устало махнул рукой. — Работай. И подумай, как мы будем дальше работать с нашим новым «героем» Крыловым.

Я вышел из ординаторской.

Предложение Шаповалова меняло все. До этого момента я действовал в серой зоне, на свой страх и риск, готовый в любой момент защищаться в одиночку.

Теперь у меня появилось мощное прикрытие на самом высоком уровне в этой больнице. Это не просто развязывало мне руки. Это давало юридический щит, которого мне так не хватало.

Теперь можно было действовать еще смелее, зная, что тыл прикрыт не просто сочувствующим начальником, а активным соучастником, готовым идти до конца.

Реанимация встретила меня своей привычной, гнетущей симфонией — мерным шипением аппаратов ИВЛ, монотонным, гипнотизирующим писком кардиомониторов и резким, стерильным запахом дезинфектантов.

Ашот лежал в третьей палате, за прозрачной стеклянной стеной, опутанный проводами, подключенный к системам жизнеобеспечения. Состояние все еще было стабильно тяжелым, но на мониторах я с удовлетворением отметил положительную динамику — внутричерепное давление медленно, но верно снижалось.

Фырк перелетел от меня и сел прямо на его кровать, у самых ног, и внимательно смотрел на спящего гиганта.

Это меня удивило. Обычно он держался в стороне от пациентов, брезгливо комментируя происходящее с безопасного расстояния. А тут… сидел рядом, как верный пес у постели хозяина.

Значит, Ашот ему действительно был небезразличен.

— Как он? — мысленно спросил я, тихо входя в палату.

— Живой, — буркнул Фырк, не поворачивая головы. — Крепкий мужик. Выкарабкается. Я за ним присматриваю.

Я проверил показатели на мониторах, сверил их с записями в листе наблюдения. Все шло по плану.

— Фырк, — начал я, присаживаясь на стул у кровати. — Нам нужно серьезно поговорить.

— О чем это? — он наконец повернул ко мне свою усатую морду и насторожился.

— О твоих способностях. О границах твоей «привязки». Сначала ты не мог покинуть стены больницы. Потом начал доходить до холла поликлиники. Теперь ты спокойно появляешься в моей квартире. Как это работает?

— А тебе какое дело? — Фырк явно не хотел развивать эту тему. Он нервно дернул ухом.

— Такое, что мне нужна твоя помощь. Настоящая помощь, за пределами этих стен.

Я кивнул на неподвижное тело Ашота.

— Ты же знаешь его. Он тебе симпатичен, я это вижу. Тех, кто это с ним сделал, нужно найти и наказать. Но я не смогу этого сделать, если буду слепым и глухим, как только выйду за ворота этой больницы.

— И что ты предлагаешь? — Фырк недоверчиво покосился на меня.

— Перестань утаивать от меня информацию! — мысленно повысил я голос, и мой тон стал жестким. — Мы с тобой партнеры или нет? Я спас десятки жизней с твоей помощью! Я рискую своей карьерой, своей свободой, своей жизнью, в конце концов! А ты до сих пор что-то скрываешь от меня, как будто я тебе чужой!

Фырк молчал, глядя не на меня, а на неподвижное, бессознательное тело Ашота. В его маленьких, блестящих глазках-бусинках читалась настоящая, глубокая внутренняя борьба.

— Он хороший человек, — наконец тихо, почти виновато, сказал бурундук.

Я удивленно посмотрел на него. Таких ноток в его голосе я еще не слышал.

— С чего такие выводы?

— Я видел, — продолжил Фырк, глядя на неподвижную фигуру за стеклом. — Когда он приходил к жене в больницу, он всегда улыбался медсестрам. Не заигрывал, а именно по-доброму улыбался. Помог санитарке поднять рассыпанные баночки. Дал денег пацану, который плакал у автомата с шоколадками. Я все вижу, ты же знаешь. Не все двуногие такие. Особенно те, у кого есть деньги. А он — хороший.

— Тогда помоги мне! Помоги найти тех, кто это сделал!

Фырк тяжело, совсем по-человечески, вздохнул.

— Ладно, двуногий. Уговорил. Есть один способ…

Он запрыгнул мне на колено, поднял свою усатую мордочку и посмотрел мне прямо в глаза.

— Но он тебе не понравится. Чтобы наша с тобой связь стала абсолютной, чтобы я мог уходить куда угодно, хоть на край света, и при этом оставаться твоим фамильяром… тебе придется…

Он замолчал, явно подбирая слова, чтобы объяснить нечто сложное и страшное.

— Что? Что мне придется сделать? — нетерпеливо спросил я.

Глава 7

— Там все очень сложно. Это древний ритуал связывания. Он необратим. И после него мы будем связаны до самой твоей смерти. И тебе надо будет отдать частичку своей души…

Фырк смотрел на меня своими черными бусинками-глазами, и в них не было ни капли привычного ехидства. Только древняя мудрость и серьезность.

Частичку своей души? Что это значит? Более короткая жизнь? Потеря части «Искры»? Постоянная усталость?

Я открыл рот, чтобы задать тысячу вопросов, которые роились в моей голове, но в этот самый момент дверь реанимации с тихим шипением распахнулась.

— Илья Григорьевич! — в дверном проеме, придерживая массивную дверь, стояла запыхавшаяся Яночка Смирнова из первички. — Простите, что прерываю, я знаю, вы заняты, но вас срочно вызывают! Ваш пациент, тот самый, с микседемой, пришел на контрольный осмотр!

— Вот же невезуха! — взвизгнул у меня в голове Фырк, и вся его серьезность мгновенно испарилась. — Ну надо же! В самый ответственный момент! Только собрались поговорить о вечном, а тут эти ваши смертные со своими болячками!

— Яна, это действительно так срочно? — спросил я, с трудом скрывая волну раздражения. Самый важный разговор в моей новой жизни был прерван самым банальным образом.

— Да! Он говорит, ему стало хуже! Что-то с дозировкой не так, чувствует себя очень странно! — выпалила она.

Микседема и неправильно подобранная дозировка левотироксина.

Моя профессиональная часть мозга мгновенно включилась, отодвигая на задний план все ритуалы и жизненные силы. Слишком мало — и он снова начнет сползать в кому.

Слишком много — и мы получим ятрогенный тиреотоксикоз, который может убить его ослабленное сердце. Терапевтическое окно было узким, как лезвие бритвы, особенно в начале лечения. Это могло быть серьезно.

— Иду, — коротко кивнул я и повернулся к Фырку.

— Потом, двуногий, — буркнул он, спрыгивая с моего колена и растворяясь в воздухе. — Не люблю я говорить о таких серьезных вещах в такой суете. Это дело требует времени и спокойствия.

Он был прав, конечно.

И он только что мастерски сохранил интригу, оставив меня с этим невозможным, тяжелым выбором, который теперь придется обдумывать в одиночку. Я молча последовал за Яной, мысленно проклиная такой отвратительный тайминг.

* * *

Алина Борисова, словно хищница, выжидающая идеальный момент для атаки, стояла в больничном коридоре, наблюдая за Шаповаловым через приоткрытую дверь ординаторской.

Он сидел за своим столом, и его пальцы яростно барабанили по клавиатуре компьютера, время от времени прерываясь, чтобы он мог что-то злобно пробормотать себе под нос.

«Идеальный момент,» — подумала она, инстинктивно поправляя безупречно уложенные светлые волосы. Задание жгло, словно раскаленный уголь.

Найти компромат на Разумовского в закрытых архивных файлах Шаповалова. Для этого ей нужно было остаться в ординаторской ночью. Одной.

Она на мгновение прикрыла глаза, сбрасывая с себя напряжение хищницы, и, когда открыла их снова, на ее лице появилась маска прилежной, слегка робкой ординаторши.

Она тихо постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

— Игорь Степанович, можно вас на минутку?

— Что, Борисова? — прорычал он, не отрываясь от экрана.

— Я хотела попроситься на ночное дежурство сегодня. Мне кажется, мне не хватает практики с экстренными ночными поступлениями.

Шаповалов наконец оторвался от своей работы и поднял на нее тяжелый, раздраженный взгляд.

— Нет, Борисова. Сегодня дежурит Величко. Он вчера опять с анализами накосячил, будет отрабатывать свою невнимательность.

«Величко,» — мысленно поморщилась Алина. Этот пухлый идиот действительно умудрился вчера перепутать анализы двух пациентов с одинаковыми фамилиями. Один — с подозрением на рак, другой — с банальным гастритом. Чуть не назначили курс химиотерапии здоровому человеку.

— Но я готова взять дополнительную смену, без оплаты, — сделала она последнюю попытку.

— Я сказал нет, значит нет, — отрезал он. — Иди работай.

Алина вышла из ординаторской, сохранив на лице маску вежливого разочарования, но внутри у нее все кипело от ярости. Ее пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Прямой путь был закрыт. Значит, нужен был план Б. Более тонкий. И более грязный.

* * *

Первичка встретила меня настоящим, гудящим авралом. В коридоре, на всех стульях и просто у стен, сидело и стояло не меньше пятнадцати человек, и все они, как по команде, повернули головы в мою сторону.

Не на Яну, не на дверь кабинета, а именно на меня. С надеждой.

— Что здесь происходит? — спросил я у Яны, пока она отпирала кабинет.

— Это все к вам, Илья Григорьевич, — она виновато улыбнулась. — После ваших последних успехов, особенно с тем пациентом, с Муромцевым, к вам выстроилась целая очередь. Терапевты из других кабинетов направляют к вам все «непонятные» случаи, с которыми не могут разобраться сами.

Вот оно что. Слава — это палка о двух концах. Я хотел тихой, рутинной работы, а вместо этого превратился в местную достопримечательность, в последнюю инстанцию для диагностических висяков. Мой тихий отдых закончился, так и не начавшись.

Пациент с микседемой действительно требовал внимания. Леонид Павлович сидел на стуле, и его руки, лежавшие на коленях, мелко, почти незаметно, дрожали.

— Когда вы начали принимать новую дозу? — спросил я, быстро просматривая его карту и назначения, которые я дал при выписке.

— Три дня назад, как вы и сказали, господин лекарь. Но со вчерашнего вечера стало как-то нехорошо. Сердце колотится, и руки вот… — он показал мне свои дрожащие пальцы.

Я активировал Сонар.

Мир вокруг растворился.

Я сосредоточил свое внутреннее зрение на его шее, на маленькой железе в форме бабочки. Она светилась.

Не теплым, ровным светом здорового органа, а ярким, почти лихорадочным, пульсирующим огнем. Признак гиперстимуляции.

Она была буквально наводнена синтетическим гормоном, и теперь, очнувшись от долгой спячки, работала на износ, выбрасывая в кровь избыток тироксина. Дозировка оказалась слишком высокой для начала. Классика, которую я поймал вовремя.

— Фырк, глянь-ка, подтверди, — мысленно позвал я.

Бурундук нырнул в пациента и через секунду вынырнул, усаживаясь мне на плечо.

— Передозировка, — авторитетно сообщил он. — Его организм еще не перестроился. Для него слишком большой стартовой доза оказалась.

Да, такое бывает. Назначать меньшую дозу, значит задерживать лечение, но в этом случае похоже придется так делать. Никто не мог предугадать как его организм отреагирует на препарат.

— Мы снизим дозировку на двадцать пять процентов, — сказал я Леониду, делая пометку в его карте. — И через неделю — обязательный контроль крови. Все будет хорошо.

Следующие два часа пролетели в непрерывной работе. Яна активно помогала — подавала карты, измеряла давление, готовила инструменты, работая быстро и слаженно. И я все чаще ловил на себе ее взгляды.

Это были не просто взгляды коллеги. Это были взгляды, полные не просто симпатии, а откровенного, почти щенячьего обожания.

Так не пойдет.

Я выписывал очередной рецепт от гипертонии.

Это становится проблемой. Нечестно по отношению к ней — она тратит эмоции и, возможно, строит какие-то надежды. И по отношению к Веронике это тоже нечестно.

— О, намечается любовный треугольник!' — хихикнул у меня в голове Фырк, который, разумеется, все видел. — Одна брюнетка, одна блондинка! Две красотки сохнут по нашему герою! Да ты просто мачо, двуногий!

— Не нагнетай, — мысленно осадил его я. — Девочка не виновата в том что испытывает чувства.

Тяжелый рабочий день наконец-то подошел к концу.

Последний пациент, довольный полученным рецептом и вниманием, покинул кабинет. Яна бесшумно убирала со стола инструменты, я же методично заполнял журнал приема, подводя итоги этого безумного дня.

— Спасибо за помощь сегодня, — сказал я ей, не поднимая головы от бумаг. — Ваша помощь неоценима, — дежурная фраза, но тем не менее реакция не заставила себя ждать.

— Всегда пожалуйста, Илья Григорьевич! — она буквально просияла, и ее улыбка была такой искренней и светлой, что мне на мгновение стало не по себе. — Если нужна будет любая помощь, вы только скажите! Я всегда рядом!

Когда дверь за ней закрылась, и в кабинете воцарилась тишина, я откинулся на спинку стула и мысленно обратился к фамильяру, который тактично молчал все это время.

— Ну что, теперь-то расскажешь?

— Давай уж теперь дождемся ночи, двуногий, — ответил он, материализовавшись на подоконнике и глядя на то, как за окном сгущаются сумерки. — Когда больница уснет. Когда стихнут все эти дневные шумы и суета. Такие вещи не любят дневного света.

— А до этого ты и днем был готов сказать, — приподнял бровь я.

— А все равно до ночи надо было ждать, — отмахнулся Фырк. — Так что подождешь уж.

Он был прав. Это не тот разговор, который ведут на бегу, в шумном коридоре или в таком вот кабинете.

— Хорошо, — кивнул я пустому кабинету. — Я останусь на ночное дежурство. Скажу Шаповалову, что в реанимации хочу лично проконтролировать динамику внутричерепного давления у Ашота ночью.

— Умно, — одобрительно хмыкнул Фырк. — И причина уважительная, и лишних глаз не будет.

* * *

«Если Величко получил наказание за реальную ошибку,» — размышляла Борисова, шагая по коридору, и в ее глазах загорелся холодный, расчетливый огонек, — «значит, мне нужно совершить ошибку настолько вопиющую, настолько идиотскую, чтобы Шаповалов, не раздумывая, оставил меня на отработку. Пусть даже на несколько ночей подряд».

Алина знала расписание Шаповалова наизусть. Через полчаса, ровно в пять вечера, он должен был лично проверить готовность главной перевязочной к ночному дежурству — его ежедневный, почти священный ритуал.

Она направилась прямиком туда и, убедившись, что никого нет, принялась «работать». Она подошла к большому стерилизационному боксу, в котором хранились одноразовые наборы для сложных перевязок — дорогущие, по несколько сотен рублей за комплект, которые заказывали из самой столицы. С деловым видом она взяла один такой набор и, сорвав пломбу, вскрыла его.

Один, второй, третий… Пять абсолютно стерильных, идеально упакованных наборов полетели в мусорный контейнер для биологических отходов.

«Прости, больница, пару тысяч коту под хвост,» — без малейшего сожаления подумала она, вываливая стерильные инструменты из шестого набора прямо на нестерильный процедурный столик.

Но этого было мало.

Это была просто халатность. Нужна была еще и вопиющая некомпетентность. Она подошла к стойке, где лежала стопка историй болезни пациентов, ожидающих вечерней перевязки.

Взяла их и начала методично, с холодным расчетом, перекладывать страницы из одной папки в другую.

Анализы крови Петрова — в историю болезни Сидорова. Выписка Ивановой из кардиологии — в папку Козлова с гнойной раной. Результат УЗИ Захаровой — к пациенту с переломом. Через пять минут в историях болезни царил полный, абсолютный, убийственный хаос.

Она услышала тяжелые, размеренные шаги в коридоре. Шаповалов. Точно по расписанию.

Алина схватила со столика большой стеклянный флакон с физраствором и, дождавшись, пока шаги приблизятся к двери, «случайно» уронила его. Стекло со звоном разлетелось по кафельному полу, и осколки веером разлетелись во все стороны.

Дверь с грохотом распахнулась.

— Что за чертовщина здесь происходит⁈ — Шаповалов застыл на пороге, обводя взглядом картину разгрома: лужа на полу, вскрытые стерильные наборы, истории болезни в хаосе.

— Я… я просто хотела навести порядок… подготовиться к ночи… — Алина изобразила испуг, глядя на него широко раскрытыми, невинными глазами.

— Порядок⁈ — его лицо мгновенно стало пунцовым. — Ты уничтожила стерильного материала на несколько тысяч! Перепутала все истории болезни так, что теперь до утра разбираться! Это же… Борисова, да ты за пять минут сегодня накосячила больше, чем Величко за всю свою никчемную неделю!

«Отлично,» — внутренне улыбнулась она.

— Все, решено! — рявкнул Шаповалов, указывая на нее дрожащим от ярости пальцем. — На ночное дежурство остаешься ты! Будешь все это приводить в порядок! И чтобы к утру здесь все блестело, как у кота… понятно⁈ Иначе я тебя лично в санитарки переведу!

Он резко развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел, с силой хлопнув дверью.

— Как вы меня все бесите! — донеслось уже из коридора.

Алина позволила себе маленькую, хищную улыбку триумфа. План сработал идеально. Теперь вся ночь и вся ординаторская были в ее полном распоряжении.

* * *

Я нашел Шаповалова в ординаторской. Он уже собирался уходить, накидывая на плечи легкий плащ.

— Игорь Степанович, — окликнул я его. — Я, пожалуй, останусь на ночь. Хочу лично проконтролировать динамику у Мурадяна. Первые дни после такой сложной операции — самые важные.

Он с удивлением посмотрел на меня.

— Остаться? Всю ночь? Разумовский, там же есть дежурный реаниматолог. Вы сговорились все что ли?

— Есть. Но это мой друг. И моя операция. Мне так будет спокойнее, — сказал я, и в моем голосе была та нотка, спорить с которой было бесполезно.

Шаповалов несколько секунд смотрел на меня, потом устало махнул рукой.

— Ладно, твое дело. Только не умотайся тут, понял? Поспи хоть немного. Утром жду на пятиминутке со свежей головой.

Я проводил его взглядом и вернулся в реанимацию.

Время потекло медленно, тягуче. Вечерняя суета постепенно сходила на нет.

Хлопали двери, уходили домой дневные сотрудники, их сменяли немногочисленные, сонные ночные дежурные. Жесткий дневной свет в коридорах сменился мягким, приглушенным светом дежурных ламп, отчего все углы и закоулки погрузились в глубокие, таинственные тени.

Мы с Фырком ждали, а больница словно выдыхала, сбрасывая с себя дневное напряжение.

* * *

Вечер медленно, как вязкий сироп, опустился на больницу. Хирургическое отделение постепенно пустело. Дневная суета сменилась тишиной, нарушаемой лишь далеким гулом вентиляции. Дежурные медсестры заняли свои посты, врачи разошлись по домам.

В ординаторской остались только «хомяки».

— Ну что, Борисова, попалась? — ухмыльнулся Фролов, собирая свои вещи. — Допрыгалась со своей инициативой?

«Странно,» — с холодным любопытством отметила она. — «Раньше он меня боялся, как мышь — кошку. А теперь осмелел. Что-то в нем изменилось. Неужели влияние Разумовского?»

— Я просто хотела помочь отделению, — ледяным тоном ответила она, не удостоив его взглядом.

— Ага, помочь, — хмыкнул Фролов,. — Ладно, удачи с уборкой. А я домой, сегодня стейк пожарю на ужин.

Один за другим ординаторы покидали отделение, бросая на нее сочувственные или злорадные взгляды. Наконец Алина осталась совершенно одна.

Она подождала еще полчаса, прислушиваясь к звукам затихающей больницы. Тишина. Только далекое, монотонное попискивание мониторов из реанимации да шаги ночной санитарки в дальнем конце коридора.

Алина подошла к двери ординаторской и тихонько прикрыла её. Щелчок показался ей в этой тишине оглушительно громким, как выстрел.

«Время охоты,» — подумала она, и на ее губах появилась хищная улыбка. Она направилась прямиком к массивному столу и компьютеру Шаповалова.

Компьютер Шаповалова встретил ее стандартным окном входа, требуя пароль. Алина криво усмехнулась, доставая из кармана халата маленький, гладкий, как речная галька, черный кристалл — подарок от ее покровителя.

«Интересно, где он берет такие полезные игрушки?» — подумала она, прикладывая артефакт к системному блоку компьютера.

Кристалл на мгновение тускло моргнул фиолетовым светом. На экране, в строке ввода пароля, сами собой, словно напечатанные невидимым пальцем, появились символы. Добро пожаловать, Мастер-целитель Шаповалов И. С.

«Магия,» — Алина с удовлетворением покачала головой. — «Иногда она действительно сильно упрощает жизнь.»

Она вспомнила другой артефакт, который ей дал покровитель — тонкое серебряное кольцо, которое она теперь не снимала. Именно оно спасло ее во время допроса у следователя Мышкина, позволив врать, глядя ему прямо в глаза, без малейших колебаний ауры.

Старик определенно знал толк в полезных вещах.

Файловая система Шаповалова, вопреки ее ожиданиям, оказалась на удивление хорошо организованной. Папки, подпапки, все рассортировано по годам и категориям. Она быстро нашла нужный раздел — «Личные дела сотрудников».

«Зашифровано магической печатью Гильдии,» — отметила она, увидев светящийся символ замка на папке. Но черный кристалл, лежавший на системном блоке, снова коротко мигнул, и защита пала, как карточный домик.

«Разумовский И. Г._Академический_архив»

Алина дважды кликнула на файл. Документ открылся, и она, затаив дыхание, начала читать.

С каждой новой строчкой ее глаза расширялись, а брови ползли все выше.

«Не может быть,» — прошептала она, прикрывая рот рукой, чтобы не вскрикнуть. — «Это же… это же…»

В деле действительно были документы из Владимирской имперской академии. Но не только. Были и другие бумаги. Старые. Очень старые.

С печатями и гербами, которых она никогда не видела. И фотография…

«Невозможно,» — выдохнула она, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. — «Как… как такое вообще возможно?»

Тихий, почти неслышный стук в дверь заставил Алину вздрогнуть так, что она едва не выронила мышку.

«Кто там, черт возьми, в такое время?»

Стук нерешительно повторился.

— Войдите! — крикнула она, стараясь придать своему голосу спокойную, деловую интонацию.

Дверь медленно приоткрылась, и в щели показалась растрепанная голова Яны Смирновой — той самой медсестры из первички. Робкая, уставшая, с красными от бессонной ночи глазами.

— Простите, пожалуйста… — начала она виноватым шепотом. — А Илья Григорьевич случайно не здесь? Я хотела ему кое-что сказать…

«Смирнова,» — мысленно процедила Алина, чувствуя, как волна раздражения поднимается изнутри. — «Эта влюбленная дурочка, что вечно крутится вокруг Разумовского, как пчела над медом.»

— Его здесь нет, — резко, почти грубо, ответила она. — Проваливай. Я занята.

Но Яна не ушла. Ее взгляд, полный тревоги, скользнул через плечо Алины и замер на экране монитора. На том самом месте, где было открыто личное дело.

— А что… что вы делаете за компьютером Игоря Степановича? — в голосе Яны, до этого робком, появились совершенно новые, стальные нотки подозрения. — И почему вы смотрите личное дело Ильи Григорьевича?..

Повисла напряженная, густая тишина. Алина чувствовала, как кровь стучит в висках, а пульс учащается. Ее поймали. На горячем.

* * *

Я сидел у палаты Ашота, листая старый медицинский журнал, но мысли были далеко. Я ждал, когда последний звук, последний шаг затихнет в гулких коридорах.

Когда больница окончательно превратится в спящее царство, хранящее в своих стенах сотни чужих снов, болей и надежд.

Глубокая ночь.

Больница, наконец, угомонилась, погрузившись в беспокойную, неглубокую дремоту. Дневная какофония из криков, стонов и суетливых шагов сменилась тихим, почти медитативным гулом — мерным шипением аппаратов ИВЛ, редким писком кардиомониторов и шелестом крахмальных халатов дежурных медсестер, которые бесшумными, призрачными фигурами скользили по полутемным коридорам.

— Пора, — Фырк спрыгнул с подоконника в реанимации, где мы провели последние несколько часов в молчаливом ожидании. — Пойдем. Я покажу тебе место, где все началось.

Он повел меня по пустынным, гулким коридорам, но не к выходу, а вглубь, в старое, давно заброшенное крыло больницы. Здесь почти никто не бывал — помещения использовались как склады для списанной мебели или вовсе стояли запертыми.

Воздух стал холоднее, пахло пылью, старым деревом и едва уловимым, въевшимся в стены запахом формалина.

— Куда мы идем? — спросил я шепотом, и мой голос эхом отразился от высоких, обшарпанных стен.

— На старую кафедру патологической анатомии, — ответил Фырк, и его голос в моей голове звучал иначе — тише, глубже, серьезнее. — Ее закрыли лет двадцать назад, когда построили новый морг в современном корпусе.

Пока мы шли по темному, заваленному всяким хламом коридору, он начал свой рассказ.

— Я давно живу, двуногий. Очень давно. Сотни лет. У меня было много партнеров — так я вас, целителей, называю. Первый был очень сильный маг. Он не нашел меня, он меня пробудил. Дал мне сознание, форму, научил многому из того, что я знаю. Но он был злой человек. Жестокий. И он использовал меня для очень плохих дел, о которых я не хочу вспоминать. Когда он умер, я поклялся себе, что больше никогда не буду чьим-то рабом. Я буду сам выбирать, с кем работать.

Мы спустились по старой, скрипучей лестнице в полуподвальное помещение. Здесь было еще холоднее, а запах формалина стал почти осязаемым.

— Я не всегда угадывал с выбором, — продолжил Фырк, и в его голосе прозвучали нотки горечи. — Были разные люди. Хорошие и плохие, талантливые и бездарные, умные и очень глупыe. А потом, почти сто пятьдесят лет назад, построили эту больницу. И я решил здесь остаться. Стать ее духом.

— Почему? — спросил я с нетерпением, ожидая что тайна Фырка вот-вот раскроется.

Глава 8

— Потому что здесь спасают жизни. Это самое благородное дело, какое только может быть. И самое интересное. За все это время в больнице у меня было трое настоящих партнеров. Последний был очень хорош. Настоящий гений. Профессор Снегирев. Этот кабинет, куда мы идем, был его святилищем.

Мы остановились перед массивной дубовой дверью с потускневшей от времени медной табличкой: «Кафедра патологической анатомии.».

— Он умер двадцать лет назад. Но моя привязка к нему, самая сильная из всех, что была, осталась. Я до сих пор частично связан с его… наследием. С этим местом. Поэтому я не могу уйти далеко. Чтобы наша с тобой связь стала абсолютной, нужно официально отвязать меня от него и полностью, без остатка, привязать к тебе.

Дверь поддалась неохотно, с долгим, протяжным скрипом, словно жалуясь на то, что ее покой потревожили впервые за долгие годы.

Внутри было пыльно и тихо.

Воздух был спертым, но сквозь запах пыли и тлена пробивалось ощущение былого, строгого величия — массивный дубовый письменный стол, высокие, уходящие под самый потолок книжные шкафы, полные толстых, фолиантов, выцветшие анатомические плакаты на стенах.

— Вон там, — Фырк, спрыгнув с моего плеча, подлетел к одному из книжных шкафов и указал своей крошечной лапкой на один из рядов. — Третья полка снизу. Отодвинь самый толстый том, тот, что в красном переплете. Судебная медицина.

Я последовал его указаниям. Книга была тяжелой, как камень. За ней, в стене, обнаружилась небольшая, аккуратно вырезанная ниша. А в ней, на выцветшем от времени бархате, лежала старая, почерневшая от времени шкатулка.

— Что это? — спросил я, осторожно доставая находку.

— Открой.

Внутри, на истлевшем шелке, лежал небольшой, размером с голубиное яйцо, обсидиановый камень — идеально гладкий, отполированный до зеркального блеска, черный, как сама ночь. К нему была прикреплена тонкая серебряная цепочка.

— Это мой предыдущий якорь, — пояснил Фырк, и его голос стал почти благоговейным. — Артефакт привязки. Через него я был связан с профессором Снегиревым. Он — концентратор жизненной силы и фокус нашей связи. Теперь ты должен… перезаписать его. Под себя.

— И как это сделать? — спросил я, вертя холодный, идеально гладкий камень в руках.

— Твоей кровью и твоей Искрой. Древняя магия крови — самая сильная и самая честная.

— А теперь, скажи мне, что значит частичка души?

— Это… — Фырк сделал многозначительную паузу и потом продолжил, — ты будешь делиться со мной своей жизненной энергией.

— То есть? — уточнил я. Мне вдруг стало не по себе.

— Ничего страшного, — заявил Фырк. — Это не так много, да и я уже достаточно опытный дух, чтобы контролировать все это. Но я тебя понимаю. Трудно поверить… но здесь уж извини, — он совсем по человечески пожал плечами, — доверие должно быть обоюдным. Ты доверяешь мне, я доверяю тебе. И ты сам просил, я за язык тебя не тянул.

Я некоторое время смотрел в глаза бурундука, после чего молча достал из бокового кармана халата маленький автоматический ланцет — всегда носил с собой на всякий случай.

Короткий, почти безболезненный прокол, и на подушечке указательного пальца выступила тугая, темная капля крови. Она медленно упала на черную, как беззвездная ночь, поверхность камня и, вместо того чтобы растечься, впиталась в него, не оставив ни следа.

— Теперь положи ладонь на камень и направь в него свою Искру. Всю, какую сможешь.

Я сделал глубокий вдох, положил ладонь на камень, который неожиданно оказался теплым, и начал направлять в него свою внутреннюю энергию. Искра послушно потекла по руке, тонким, едва видимым голубоватым потоком, и вдруг…

Фырк, сидевший на столе, взмыл в воздух.

Его маленькое тело начало стремительно вращаться, окутываясь серебристым, мерцающим вихрем света. Одновременно с этим камень под моей ладонью вспыхнул ослепительно-ярким синим пламенем, которое, однако, не обжигало.

Вся старая, пыльная комната наполнилась густым, потрескивающим озоновым запахом, как после сильной грозы.

— Ого! — мелькнула мысль. — Это серьезнее, чем я думал!

Серебристый вихрь становился все плотнее и ярче, Фырка в этом сиянии уже не было видно. Я чувствовал, как что-то уходит из меня — не Искра, нет. Что-то гораздо более глубокое, фундаментальное. Теплая, живая волна, исходящая откуда-то из самого центра моего существа.

Жизненная сила.

Я понял это с ледяным спокойствием.

Он не шутил. Он говорил правду.

Постепенно серебристый вихрь начал утихать.

Ослепительное синее свечение камня померкло, сменившись ровным, глубоким внутренним пульсированием. Фырк плавно опустился мне на плечо. Но это был уже другой Фырк.

Его серебристая шерстка словно светилась изнутри мягким лунным светом, она казалась более плотной, более… реальной. Он больше не был похож на полупрозрачного призрака.

— Ух ты! — выдохнул он, и в его голосе звучало неподдельное, детское восхищение. — Давно я такого не чувствовал! Ты очень сильный, двуногий! Очень!

— Что именно изменилось? — спросил я, ощущая странную, но не неприятную пустоту внутри, словно из меня откачали немного воздуха.

— Многое! Теперь я могу свободно покидать территорию больницы, но должен оставаться в определенном радиусе от этого амулета. Чем ты сильнее, тем дальше я могу уйти. Я могу взламывать простые магические защиты и сканировать артефакты. И еще кое-что… — он хитро прищурился. — Теперь я могу на время делать тебя пустым. Невидимым для магического зрения и сканирования. Очень полезная штука, если за тобой, например, следят всякие подозрительные типы из Гильдии. Ты не будешь оставлять магический след. Ни один сканер-артефакт не найдет.

Да, это было крайне полезно.

Я взял в руки амулет.

Камень был теплым, почти горячим, и я чувствовал, как он едва заметно пульсирует в такт моему сердцебиению. Я повесил его на шею, спрятав под рубашку.

Мы еще некоторое время сидели в пыльном, тихом кабинете, приходя в себя после пережитого. Я — от странного ощущения пустоты и новой связи. Фырк — от переполнявшей его энергии.

— Фырк, почему ты не рассказал мне об этом раньше? — спросил я, нарушив тишину.

— Это его кабинет. Его святилище, — тихо сказал Фырк. — Мы с ним были очень, очень близки. Тридцать лет работали вместе. Он был гениальным патологоанатомом. Спас тысячи жизней своими исследованиями, находя истинные причины болезней, о которых другие даже не догадывались.

Он тяжело, совсем по-человечески, вздохнул.

— Но вы, двуногие… вы хрупкие. Вы не вечны. Вы все время меня бросаете. Умираете. А я остаюсь. И каждый раз это очень больно. Я сильно привязываюсь, понимаешь? Я боялся снова так сильно привязаться к кому-то. Боялся, что ты тоже… однажды меня бросишь.

В его обычно ехидном голосе звучала такая глубокая, вековая грусть, что у меня сжалось сердце. Я молча протянул руку, и он, помедлив секунду, перебрался на мою ладонь.

— Фырк, я не могу обещать тебе вечность. Никто не может. Но пока я жив, мы будем вместе. Это я тебе обещаю.

— Я знаю, двуногий. Потому и решился. Ты хороший. Как Снегирев. Может быть, даже лучше.

Мы покинули старый, пыльный кабинет и направились обратно в жилую часть больницы. Напряжение спало, и мы уже весело, почти шепотом, болтали о том, как будем использовать мои новые способности.

Проходя мимо ординаторской терапии, где на потертом дерматиновом диване, свернувшись калачиком, спал дежурный врач, я вдруг остановился как вкопанный, не веря своим глазам.

— Ох… Ничего себе!

— Что такое, двуногий? Призрака увидел? — встревоженно пискнул у меня на плече Фырк.

Я видел.

Но не призрака. Я видел не просто спящего человека, а его полную, живую энергетическую картину. Вокруг его тела мерцала аура — тонкий, едва заметный кокон бледно-голубого цвета. Но в области печени это сияние было другим — тусклым, грязноватым, с отчетливыми темными пятнами, похожими на кляксы.

— Начальная стадия алкогольного цирроза, — автоматически, на уровне рефлекса, поставил я диагноз.

— А, так вот оно что! — понял Фырк. — Побочный эффект нашего ритуала. Часть моей силы перешла к тебе. Теперь ты можешь видеть энергетические потоки своими глазами. Как течет Искра, где она блокируется, как выглядит болезнь на энергетическом уровне. Поздравляю, двуногий. Ты только что получил совершенно новый диагностический инструмент'.

— Это… постоянно? Я всегда буду так видеть?

— Нет, конечно, двуногий, — ответил Фырк, и в его голосе прозвучали нотки старого, мудрого наставника. — Это как зажечь мощный прожектор — светит ярко, но и «топлива» жрет немало. Требует твоей полной концентрации и прямого расхода Искры. Ты не сможешь постоянно сканировать мир, иначе очень быстро выгоришь. Но в критических ситуациях, когда нужно увидеть то, что скрыто… это бесценно.

Новый диагностический инструмент.

Я видел не просто болезнь, я видел ее тень, ее энергетический след. Это было то, чего мне не хватало все это время — мост между моими старыми, земными знаниями и магией этого мира. Да. Это определенно было лучше чем Сонар, и стоило потери небольшой части жизненной силы.

Мы шли дальше по гулким коридорам ночной больницы. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тихим гудением аппаратуры. Что-то неуловимо изменилось. Раньше Фырк был моим гениальным, но своенравным помощником. Ценным активом. Но теперь, после ритуала, мы были по-настоящему связаны. Целитель и его фамильяр. Напарники. До конца.

— Знаешь что, двуногий? — сказал Фырк, уютно устраиваясь на моем плече. — Мне кажется, с тобой будет интересно. Очень интересно.

Я усмехнулся. Чувство было абсолютно взаимным. Только вот что-то тревожило меня. Неужели что-то с Ашотом? Надо бы пойти проверить.

* * *

«Свидетель,» — холодно, почти отстраненно, подумала она. — «Лишний, ненужный свидетель. А свидетелей оставлять нельзя.»

Первым, почти животным порывом было применить силу. Удар, короткий вскрик, и эта проблема исчезнет. Придумать объяснение потом — что она сама упала, ударилась головой. Но нет. Слишком грубо. Слишком рискованно. Слишком много следов.

Есть способ гораздо лучше.

Алина медленно поднялась из-за стола, и ее лицо преобразилось. Ледяная маска стервозной карьеристки исчезла, сменившись выражением глубокой, почти сестринской заботы и тревоги.

— Тише, Яночка… — заговорила она ласково, почти заговорщицки, делая шаг навстречу. — Заходи, не бойся. Да, это его личное дело. И у него, девочка, очень большие проблемы.

Яна замерла в нерешительности, ее рука все еще лежала на дверной ручке.

— Смотри, что я здесь случайно нашла… — Алина сделала еще один шаг в сторону, полностью открывая вид на монитор. — Я сама в шоке. Нам нужно как-то его предупредить, что-то срочно с этим делать…

«Любовь,» — цинично думала Алина, наблюдая, как меняется выражение лица медсестры. — «Самая сильная, самая надежная приманка для таких наивных дурочек.»

Тревога за Илью пересилила страх и подозрение. Яна медленно, как завороженная, вошла в ординаторскую и тихо закрыла за собой дверь.

— Что там? Что с ним не так? — она подошла ближе к столу, ее глаза были прикованы к экрану.

— Садись, почитай сама, — Алина мягко указала на кресло Шаповалова. — Боюсь, это очень серьезно.

Яна села, инстинктивно придвинувшись ближе к монитору, словно тот был источником тепла, а не холодной, убийственной информации. Она начала читать, и с каждой новой строчкой ее глаза становились все шире.

«Какая же дура,» — с холодным, отстраненным любопытством думала Алина, становясь за спиной девушки. — «Такая доверчивая. Жаль девчонку… Но она сама виновата. Не нужно было совать свой нос туда, куда не следует.»

Рука Алины плавно, без единого лишнего движения, скользнула в глубокий карман ее безупречно белого халата. Пальцы нащупали и сомкнулись вокруг прохладного, гладкого пластика шприца — подготовленного заранее, на всякий случай. Покровитель научил ее всегда быть готовой к непредвиденным осложнениям.

Яна вчитывалась в текст, ее губы беззвучно шевелились, повторяя слова. Ее глаза округлились. Она была полностью поглощена увиденным.

Она не замечала ничего вокруг. Тихого шелеста халата Алины, едва слышного щелчка, с которым шприц был извлечен из кармана… Ничего.

А Алина стояла прямо за ее спиной с сочувствующей, почти нежной улыбкой. Улыбкой старшей, мудрой подруги, готовой утешить и помочь. И медленно, очень, очень медленно доставала из кармана шприц.

«Один быстрый, незаметный укол,» — холодно, почти академически, размышляла она, большим пальцем беззвучно снимая с иглы защитный колпачок. — «В шею, чуть ниже линии роста волос. Яд, в высокой концентрации. Все спишут на внезапный, геморрагический инсульт на фоне переутомления. Стресс. У нас в больнице такое бывает. Никто ничего не докажет.»

Игла из тончайшей стали тускло блеснула в отраженном свете монитора.

«Она не умрет. Просто станет овощем. Молчаливым, пускающим слюни овощем, которому никто и никогда не поверит, даже если она когда-нибудь очнется. Если вообще очнется.»

Алина медленно, плавно, как танцовщица, подняла руку, прицеливаясь. Яна ничего не замечала, полностью погруженная в чтение.

Игла приблизилась к ее беззащитной, нежной шее…

Глава 9

После всех потрясений этого странного, мистического вечера мне хотелось убедиться, что хотя бы в реальном, материальном мире все идет по плану. Но все равно было как-то неспокойно.

Я направился прямиком в реанимацию, проверить Ашота.

Отделение интенсивной терапии встретило меня своей привычной, почти медитативной симфонией — мерным, успокаивающим попискиванием кардиомониторов, ритмичным шипением аппаратов ИВЛ и тихими, почти бесшумными шагами дежурной медсестры.

Ашот лежал все в той же третьей палате, за стеклянной стеной.

Я вошел, быстро просмотрел лист назначений и сверил его с показателями на мониторах. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Пульс — семьдесят два удара в минуту, ровный, синусовый. Сатурация — девяносто восемь процентов. Все жизненные показатели были в пределах идеальной нормы.

— Крепкий мужик, — с уважением прокомментировал Фырк, который уже успел устроиться на спинке кровати и болтал лапками. — Такой удар по башке выдержал! Выкарабкается, никуда не денется.

— Да, — тихо согласился я, продолжая всматриваться в ровные, монотонные кривые на экране. — Выкарабкается.

Но что-то внутри, на самой границе сознания, не давало мне покоя. Какая-то мелкая, почти неуловимая деталь, которая не вписывалась в эту идеальную картину стабильности.

Странное, иррациональное чувство тревоги нарастало с каждой секундой.

Оно было похоже на то ощущение, которое бывает перед грозой — воздух становится густым, наэлектризованным, и ты почти физически чувствуешь, что вот-вот ударит молния.

— Фырк, — тихо обратился я к своему невидимому напарнику. — У меня очень плохое предчувствие. Что-то не так.

— Знаешь что, двуногий? — бурундук встрепенулся на спинке кровати, его маленькие ушки настороженно приподнялись. — А у меня абсолютно те же ощущения. Как будто что-то происходит прямо сейчас, в эту самую минуту. Что-то очень плохое. И это скажу я тебе, последствия нашей с тобой синхронизации. Теперь мы чувствуем как живет эта больница.

Вот оно что.

За двадцать лет в экстренной хирургии, где решения приходилось принимать за доли секунды, я научился доверять инстинктам. А теперь когда они материализовались через связь с Фырком, можно было им безоговорочно верить.

Иногда шестое чувство спасало жизни надежнее, чем самый современный томограф.

— Но что это может быть? — я снова оглядел спокойную, почти сонную палату. — Ашот в порядке, в отделении тишина…

— Можем попробовать одну штуку, — хитро прищурился Фырк. — После нашего с тобой ритуала у нас появились кое-какие новые, весьма интересные возможности. Помнишь, я говорил?

— Что именно ты имеешь в виду? — заинтересовался я.

— Попробуем дотронуться друг до друга, — Фырк спрыгнул с кровати на холодный кафельный пол. — Не просто сесть на плечо, а установить прямой, осознанный контакт. Наша связь после ритуала стала гораздо сильнее. Это должно… расширить твой Сонар. Временно, конечно, но значительно.

— Разве это возможно? Ты же… нематериален.

— После ритуала связывания — возможно. Мы теперь на одной энергетической волне, так сказать. Часть тебя во мне, часть меня — в тебе.

Я присел на корточки. Фырк устроился напротив, его маленькие, серьезные глазки-бусинки смотрели прямо на меня.

— Давай попробуем, — решился я и медленно, чтобы не спугнуть это хрупкое ощущение, протянул руку, раскрывая ладонь.

Фырк так же медленно вытянул свою крошечную, почти игрушечную лапку. Момент контакта…

И…

…мир взорвался!

Мой Сонар, обычно ограниченный радиусом в несколько метров, словно сорвался с цепи.

Я ощутил, как мое сознание стремительно расширяется, проходя сквозь стены, этажи, перекрытия.

Я видел энергетические потоки каждого живого существа в этом огромном здании — спящих в палатах пациентов, их ауры, окрашенные болезнью, дремавших на постах дежурных медсестер, их спокойное, ровное свечение, скучающего охранника у центрального входа…

— Ого! — с восхищением выдохнул у меня в голове Фырк. — Вот это размах! Мы только что всю больницу накрыли!

Но я его уже не слушал. Мое расширенное, усиленное сознание, словно локатор, прочесывало здание, и вдруг зацепилось за что-то неправильное. Тревожное.

Хирургическое отделение. Ординаторская. Две ауры.

Одна — бледно-голубая, хрупкая, трепещущая от животного, первобытного страха. А вторая… вторая была другой.

Темно-красная, почти черная, густая, пульсирующая с холодной, расчетливой агрессией и твердой, ледяной решимостью на что-то ужасное.

— Черт! — я вскочил на ноги так резко, что стул за моей спиной с грохотом упал. — Фырк, в ординаторскую хирургии! Немедленно!

— Видел, уже лечу! — бурундук сорвался с места и бесшумной серой молнией метнулся прямо сквозь стену.

Я побежал по ночному, гулкому коридору, проклиная бесконечные лестницы и переходы. Три этажа вниз, потом через весь центральный корпус…

Что толку от Фырка?

Он же нематериален! Как он сможет помочь⁈ Как он ее остановит⁈ Но останавливаться и думать было некогда. Кто-то был в смертельной опасности. И я должен был успеть.

* * *

Алина Борисова держала тонкий шприц над беззащитной, нежной шеей Яны Смирновой. Игла из закаленной стали тускло блестела в свете лампы.

Еще секунда, одно короткое, точное движение — и все будет кончено. Почему же она колеблется?

«Жаль девчонку,» — мелькнула неожиданная, предательская мысль, и Алина поморщилась от этой неуместной сентиментальности.

Яна сидела, уткнувшись в монитор, и ее плечи подрагивали. Она читала шокирующую, невозможную правду о человеке, которого боготворила.

«Она ни в чем не виновата. Просто оказалась не в том месте, не в то время. И именно поэтому с ней нужно кончать,» — с холодной жестокостью заставила себя сосредоточиться Алина. Лишние свидетели — это лишние проблемы. Покровитель учил ее не оставлять следов.

— Неужели… неужели это все правда? Про Илью Григорьевича? — прошептала Яна, медленно отстраняясь от компьютера и начиная поворачиваться.

«Конечно, правда, милая,» — мысленно ответила Алина, и ее пальцы крепче сжали шприц. — «Только ты сейчас все это забудешь. Ты вообще все забудешь».

Надо действовать. Быстрее. Сейчас она повернется и увидит шприц.

«Нелегко калечить невинных людей,» — снова, как игла, кольнула непрошеная совесть.

Но тут же, отодвигая эту глупую слабость, вспомнилось образ покровителя. Его холодные, ничего не выражающие глаза.

Его обещания. И его едва уловимые, но от этого еще более страшные угрозы.

«Нужно… Ради будущего… Ради… НУЖНО!»

Одно резкое, почти рефлекторное движение — и тонкая стальная игла вонзилась в нежную кожу на шее Яны.

БАХ!

Нажать на поршень Алина не успела.

В следующую секунду упругий вихрь сбил ее с ног.

Ощущение было такое, словно кто-то невидимый, но очень тяжелый с разбегу врезался ей прямо в грудь. Алина отлетела назад, больно ударившись затылком о стену.

— Ты что, с ума сошла⁈ — Яна, наконец очнувшись от шока, вскочила на ноги, и из ее шеи, как чудовищное украшение, торчал шприц.

«Нет!» — Алина, игнорируя боль, кинулась вперед. Нужно было дотянуться до шприца, нажать на поршень. Всего одно короткое движение…

Она схватила Яну за плечи, пытаясь развернуть ее, прижать к себе. Та отчаянно сопротивлялась, била ее по рукам, но Алина была сильнее, злее. Еще чуть-чуть, ее пальцы уже почти коснулись гладкого пластика поршня…

И…

…тут чьи-то невероятно сильные руки подхватили ее сзади, под мышки, и с легкостью, словно она была тряпичной куклой, оторвали от жертвы.

— Отпусти меня! Пусти! — Алина брыкалась, извивалась, не понимая, что происходит. — Откуда ты здесь взялся⁈

Руки послушно, почти мгновенно, разжались. Алина, потеряв равновесие, едва не упала, но успела развернуться и застыла.

Перед ней, тяжело дыша после бешеного бега по лестницам, стоял он…

Илья Разумовский.

* * *

Я отпустил ее так же резко, как и схватил, отступая на шаг назад.

Действовал максимально аккуратно, без лишней грубости. Все-таки она девушка. Хоть и девушка, которая только что пыталась хладнокровно покалечить другого человека.

Я смотрел на Борисову сурово, не спуская с нее глаз, всем своим видом показывая — не вздумай даже дернуться. Она застыла, тяжело дыша, и я видел, как в ее глазах лихорадочно мечутся мысли, просчитывая варианты.

— Яна, — обратился я к медсестре, которая все еще стояла в шоке, прижимая руку к шее, откуда торчал шприц. — Не двигайся. Не трогай ничего. Сейчас я тебе помогу.

— Ну как я выступил? А? Как я ее снес? — раздался в моей голове самодовольный, почти ликующий голос Фырка.

— Отлично! — мысленно ответил я, не переставая следить за Алиной. — Как тебе вообще удалось ее толкнуть?

— Так мы же с тобой только что когда синхронизировались, тоже дотрагивались друг до друга! — с восторгом пояснил бурундук. — Я теперь временно могу взаимодействовать с вашим миром! Держать скальпель я, конечно, не смогу, но вот сбить с ног наглую блондинку или, например, поиграться с прической Величко — это сколько угодно!

— Молодец, — искренне похвалил я. — Очень вовремя.

Вслух же я сказал:

— Яна, я сейчас подойду к тебе. Только очень аккуратно, хорошо? Не делай резких движений.

Она испуганно кивнула, все еще не до конца понимая, что происходит. Шок и адреналин блокировали боль — классическая защитная реакция организма на стресс.

Я медленно, держа Алину в поле зрения, подошел к Яне, достал из кармана халата стерильную спиртовую салфетку. Одним коротким, точным движением я выдернул шприц за поршень из ее шеи и тут же прижал к ранке салфетку.

Профессиональная работа. Я невольно отметил про себя технику Борисовой. Точно в наружную яремную вену. Быстрый, почти мгновенный эффект был бы гарантирован.

Я активировал свое новое, энергетическое зрение. Аура Яны была чистой, ровной, без темных пятен, характерных для отравления. Я поднес кончик иглы к носу. Едва уловимый, сладковатый, с легким металлическим привкусом, он был мне знаком.

Я мгновенно определил тетродотоксин. Яд рыбы фугу. Модифицированный с помощью магии, чтобы усилить нейротоксический эффект. Блокирует натриевые каналы, полностью отключает нервные импульсы. Превращает человека в живой овощ.

Я медленно повернулся к Борисовой.

— Сначала пациентов убивала, — мой голос был холоден как лед. — Хотя, помнится, клялась мне что не делала этого. Но то, что я вижу, говорит об обратном. Теперь на медперсонал перешла?

Борисова молчала, но в ее глазах, сузившихся до узких щелочек, плясали злые, нехорошие огоньки.

— Теперь тебе точно не отвертеться, — заключил я. — Покушение на убийство при свидетеле. Это уже не просто врачебная ошибка, которую можно списать на невнимательность.

— Да она вообще обнаглела! — возмутился у меня в голове Фырк. — В ординаторской, посреди ночи, шприцами с ядом размахивать! Совсем страх потеряла!

— Яна, — обратился я к медсестре, которая, придя в себя, начала мелко дрожать от осознания того, что только что произошло. — Вызывай охрану. И дежурного администратора. У нас здесь очень серьезное происшествие.

Яна, дрожа, кивнула и потянулась к стационарному телефону на столе. А я не сводил глаз с Борисовой. В ее взгляде я видел не раскаяние и не страх.

Я видел холодный, звериный расчет. Она просчитывала варианты. Оценивала расстояние до двери, до окна. Обдумывала пути к отступлению.

— Даже не думай, — предупредил я ее. — После того, что ты пыталась сделать, я тебя до самой тюрьмы Гильдии довезу. Лично.

Борисова, поняв, что путь к отступлению отрезан, с отчаянием загнанного в угол зверя перешла в атаку.

— Это не я! — ее голос дрожал, но в нем уже слышались истерические, обвиняющие нотки. — Меня заставили! Я не хотела! Вы ничего не понимаете!

Классика жанра. Сначала пытаются хладнокровно убить, а потом, когда их ловят за руку, изображают невинную жертву обстоятельств.

— На этом шприце твои отпечатки, Алина, — спокойно парировал я. — Я все видел. Я — свидетель. Я своими собственными руками достал этот шприц из шеи Яны, а Яна — пострадавшая, которая тоже все видела.

— Да она просто жалкая! — с презрением прокомментировал у меня в голове Фырк. — Сначала такая крутая и безжалостная была, а теперь скулит, как побитая шавка!

Истерика внезапно прекратилась. Борисова выпрямилась, и в ее глазах снова появился знакомый мне холодный, стальной блеск.

— Ничего у вас не выйдет, — процедила она сквозь зубы. — Вы ничего не докажете.

А вот это уже интереснее.

Страх прошел, и она переходит в контратаку. Значит, у нее в рукаве есть какой-то козырь. Или она думает, что он есть.

— Поверь мне, Алина, — мой голос, до этого спокойный, приобрел ту ледяную, твердость, которую я использовал в операционной, когда ситуация становилась критической. — Теперь уже я сделаю все, чтобы сжить тебя не только из этой больницы, но и из медицины в целом. И ты получишь свое наказание. У меня для этого теперь есть и связи, и ресурсы.

Я сделал короткую паузу, глядя ей прямо в глаза, в которых медленно разгорался ужас.

— В этой больнице ты работать точно больше не будешь. Это вопрос времени. А что касается наказания… за покушение на убийство ты сядешь. Это я тебе гарантирую.

Борисова сорвалась на крик, и ее самообладание, наконец, треснуло.

— Да у меня такие покровители, что тебе и не снилось! Ты ничего не докажешь! Они меня в любом случае отмажут!

— О, пошла конкретика! Важная информация пошла! — оживился у меня в голове Фырк. — Давай, блондиночка, выкладывай, кто твои кукловоды! Не стесняйся!

— Покровители? — я изобразил на лице искреннее, почти детское удивление. — И кто же они, если не секрет?

— Да тебе до них расти и расти! — выплюнула она, и в ее голосе смешались страх и злобное торжество. — Они еще и против тебя игру ведут, так что тебя скоро так же переиграют! Ты сам здесь долго не проработаешь!

Вот оно что.

Значит, Крылов — это не просто инициатива Журавлева. Это часть чего-то большего. Они не просто наблюдают. Они ведут целенаправленную игру, чтобы убрать меня с доски. И Борисова — одна из их пешек. Или же тут замешан кто-то крупнее.

— Я не знаю, зачем, но ты нужен им, — продолжала Борисова, и в ее голосе появилась нотка безумного торжества, она явно теряла контроль. — А они всегда получают то, что хотят!

— Так кто они? — повторил я свой простой вопрос.

— Мне необязательно знать их имена! — почти выкрикнула она. — Мне достаточно знать, что они слишком могущественны, чтобы какой-то провинциальный подмастерье мог им помешать! Так что мне ничего не будет! Как обычно! Мне никогда ничего не угрожает!

Так-то оно так.

В чем-то она была права. Без прямых доказательств ее связи с покровителями, ее действительно могли отмазать, списав все на временное помешательство.

Но она только что сама подарила мне оружие против себя. Нужно было только, чтобы она произнесла еще несколько нужных слов.

— Да она просто издевается над нами! — возмутился у меня в голове Фырк.

— Да. Но ей недолго осталось, — мысленно успокоил я его. — Поверь мне.

— Как обычно? — я чуть склонил голову набок, и мой голос прозвучал с неподдельным, почти академическим любопытством. — Значит, у тебя уже бывали ситуации, из которых тебя приходилось вытаскивать?

И тут плотину прорвало.

Борисова, опьяненная собственной безнаказанностью и моим, как ей казалось, бессилием, перешла от угроз к откровенному хвастовству.

— Конечно, бывали! — она злобно рассмеялась. — Думаешь, тот случай с пациентом Шевченко просто так замяли? Это же я подменила его анализ на васкулит! Я обвела вокруг пальца этого вашего хваленого следователя Мышкина, заставив его поверить в мою невиновность!

— Вот дура! — с искренним, почти научным восхищением констатировал у меня в голове Фырк. — Сама себя топит! Просто эталонная идиотка!

— И я стерла память у этого ничтожества Стасика, — продолжала она, и ее глаза горели безумным огнем. — Так, что он до сих пор уверен, будто я к нему в тот день даже не заходила! Только ты и эта твоя влюбленная дура, — она презрительно кивнула в сторону Яны, — ничего и никогда не сможете доказать!

Артефакты. Теперь все стало на свои места.

Она использует мощные, запрещенные магические артефакты для сокрытия своих преступлений. Артефакт лжи для допроса. Артефакт забвения для свидетеля. Покровители снабдили ее по полной программе.

— Я просто скажу, что вы любовники и сговорились, чтобы подставить меня! — Борисова уже почти визжала от переполнявших ее эмоций. — Потому что я застукала, как вы здесь занимаетесь грязным сексом прямо в ординаторской! А яд вы набрали в шприц уже после того, как силой отобрали его у меня! Все просто!

Она откинула голову назад и расхохоталась — громко, истерично, торжествующе.

— Ха-ха-ха! Ну что, Разумовский⁈ Переиграла я тебя⁈ Переиграла!

Наступила тишина.

Гнетущая, тяжелая, нарушаемая только ее сбившимся после смеха дыханием. Я смотрел на нее все тем же спокойным, непроницаемым взглядом, не выдавая ни единой эмоции.

— Какая же ты… сука, — прошептала Яна, все еще дрожа от пережитого ужаса и отвращения. — Неужели с тобой действительно ничего нельзя сделать?

— Ну скажи уже ей, двуногий! — нетерпеливо подпрыгивал у меня в голове Фырк. — Не томи! Добивай!

Я медленно, очень медленно, позволил себе легкую, почти незаметную усмешку.

— Молодец, Алиночка. Ты почти во всем права. Доказательств действительно было бы маловато…

Борисова торжествующе, победно выдохнула, но я продолжил, и мой голос прозвучал как щелчок затвора:

— … маловато было бы, если бы не видеозапись всего нашего разговора.

Ее торжествующий смех оборвался так резко, словно его отрезали ножом.

— Какая… какая еще запись? — в ее голосе, до этого полном триумфа, появились первые, панические нотки.

Я медленно кивнул на свой нагрудный карман, из которого аккуратно торчал краешек мобильного телефона.

— «Вас снимает скрытая камера», — торжествующе, почти театрально, произнес я. — Круто, не правда ли?

— Ба-бах! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Нокаут! Чистый нокаут! Посмотри на ее лицо! Оно сейчас треснет!

Борисова побелела. Потом ее лицо залила густая, уродливая краска. Потом она снова стала белой, как ее халат.

— Ты… ты не мог… — заикаясь, прошептала она.

Глава 10

— Мог, Алина. И сделал, — спокойно ответил я. — Всегда делаю, когда имею дело с такими, как ты. Называй это профессиональной паранойей.

Яна, все еще прижимая салфетку к шее, смотрела то на меня, то на Борисову, и в ее глазах медленно разгоралось понимание. Шок сменялся праведным гневом.

В этот момент дверь ординаторской распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял дежурный администратор — бледный и взъерошенный мужчина средних лет, а за его спиной маячили двое охранников больницы, крепкие мужчины в форме.

— Что здесь происходит? — спросил администратор, обводя взглядом странную сцену: меня, стоящего в центре, перепуганную медсестру с окровавленной салфеткой на шее и Алину Борисову, застывшую, как соляной столб.

— Покушение на убийство, — ровным тоном сообщил я, кивнув на Борисову. — Госпожа лекарь Борисова пыталась ввести своей коллеге сильнодействующий нейротоксин. У меня есть полная видеозапись ее признания. Прошу задержать ее до прибытия следователей из Гильдии. И изолировать. Она может быть опасна.

Слова «покушение на убийство» и «следователи Гильдии» подействовали на них как удар дефибриллятора. Сонливость мгновенно улетучилась.

— Взять ее! — скомандовал администратор, и охранники, не церемонясь, ворвались в помещение.

Первый, коренастый детина с бритой головой, схватил Борисову за правую руку, второй — повыше и пожилистее — за левую. Но девушка оказалась на удивление сильной. В ней словно проснулся дикий зверь. Она извивалась как змея, брыкалась, пытаясь укусить державшего ее охранника за руку.

— Да стой же ты, дура! — прорычал бритоголовый, пытаясь заломить ей руку за спину.

Борисова вывернулась каким-то немыслимым, противоестественным образом и, изловчившись, с силой ударила его локтем в солнечное сплетение.

Охранник охнул и на секунду ослабил хватку. Этого хватило. Она почти вырвалась, сделав отчаянный рывок к двери.

— Ну уж нет, милочка! — прошипел у меня в голове Фырк. — Хватит с нас твоих фокусов!

Я увидел, как воздух перед Борисовой едва заметно дрогнул, словно от раскаленного асфальта. Это был Фырк.

В следующее мгновение она согнулась пополам, хватаясь за грудь, как будто получила удар невидимым кулаком. Дыхание со свистом вырвалось из ее легких.

Не упустить момент.

Я шагнул вперед и положил руку ей на плечо, активируя свою усиленную после ритуала целительскую силу. Только не для лечения — для усыпления. Поток успокаивающей энергии хлынул через мою ладонь, окутывая ее взбудораженную нервную систему, как теплый компресс.

— Спи, — тихо произнес я.

Борьба прекратилась. Борисова обмякла в руках ошарашенных охранников, ее взгляд стал пустым и безвольным.

— Вот это да, — присвистнул бритоголовый, потирая ушибленное солнечное сплетение. — Как вы это сделали, господин лекарь?

— Профессиональный секрет, — сухо ответил я. Внутренне я отметил, что применил ровно столько силы, сколько было необходимо. Чистый, точечный нейропаралитический импульс. Хирургическая работа, даже без скальпеля. — Уведите ее в изолятор и держите под усиленным наблюдением. Она опасна.

— Хех, «профессиональный секрет»! — раздался у меня в голове довольный голос Фырка. — Хорошо сказал! Пусть теперь думают, что ты владеешь секретным усыпляющим ударом «Пять пальцев спящего дракона»!

Охранники, все еще с опаской поглядывая на меня, закивали и потащили бессознательное тело Борисовой к выходу. Когда за ними закрылась дверь, и в ординаторской воцарилась относительная тишина, я повернулся к Яне.

Медсестра сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Ее мелко трясло, как в лихорадке. Взгляд был странным — смесь шока, безмерной благодарности и еще чего-то, что я не сразу смог определить. Благоговейного трепета. Почти страха.

— Яна, как ты? — я присел рядом с ней на корточки, профессионально нащупывая пульс на ее запястье. Частый, нитевидный. Классическая реакция на острый стресс.

— Я… я в порядке, — выдавила она сквозь стучащие зубы. — Спасибо, Илья Григорьевич. Если бы не вы…

Она замолчала, явно хотела что-то добавить, но передумала. Просто смотрела на меня этим странным, новым взглядом, будто видела впервые. Не лекаря, не коллегу. А кого-то другого.

Странный взгляд. Не просто благодарность.

Похоже на то, как смотрят на… фокусника, который только что вытащил кролика из шляпы. Она увидела нечто, выходящее за рамки ее понимания.

— Ого, двуногий! — хихикнул Фырк. — А любовь-то продолжается! Скоро будешь твою личную секту основывать «Свидетели Святого Разумовского»!

— Нужно тебя успокоить, — сказал я, уже протягивая руку к ее плечу. — Могу применить ту же технику, что и с Борисовой. Мягко, разумеется.

Яна нервно хихикнула и инстинктивно отстранилась от моей руки, словно боясь обжечься.

— Нет-нет, спасибо! Лучше чаем. Обычным чаем с валерьянкой. Без всяких… техник.

— Как скажешь, — я посадил ее на диван, чувствуя, как она старается избегать моего прикосновения. Боится. Не меня. А того, что я могу. Надо запомнить. Это может стать проблемой. — У нас в ординаторской есть запасы успокоительного чая. Сейчас налью.

Не прошло и десяти минут, как в отделении началась настоящая суматоха. Первыми прибыли полицейские — двое в форме и один в штатском, видимо, следователь.

Они действовали профессионально, но с той долей безразличия, которая свойственна людям, для которых чужая трагедия — ежедневная рутина.

Они сразу принялись опрашивать свидетелей, которыми были только я и Яна, фотографировать место происшествия, аккуратно упаковывать в пластиковый контейнер шприц с остатками яда.

— Ну вот, началось… — с тоской протянул у меня в голове Фырк. — Бумажки, протоколы, вопросы… Скукотища! Сейчас будут три часа выяснять то, что и так всем ясно!

Следователь, представившийся лейтенантом Вороновым, задавал вопросы коротко и по существу.

Я отвечал так же, мысленно выстраивая официальную версию событий, которая выглядела бы убедительно и не вызывала лишних вопросов. Как Борисова потеряла сознание? Яростно сопротивлялась, в ходе борьбы потеряла равновесие, ударилась головой.

Стресс-индуцированный обморок. Медицински безупречно. Лжи, по сути, нет. Лишь небольшое умолчание о деталях.

Дверь в ординаторскую распахнулась без стука. В проеме возник Корнелий Фомич Мышкин. Инквизитор выглядел взъерошенным и запыхавшимся, словно бежал сюда со всех ног с самого другого конца города.

— Разумовский! — он проигнорировал присутствие полиции и быстрым шагом направился прямо ко мне, тяжело дыша. — Цел?

В его голосе слышалось неподдельное беспокойство, и я внутренне это отметил. Значит, он рассматривает меня не просто как источник информации, а как ценный актив, который нужно беречь.

— В полном порядке, господин инквизитор, — спокойно кивнул я. — А вот с лекарем Борисовой все гораздо интереснее. У меня есть для вас кое-что.

Я достал из нагрудного кармана телефон. Вот она, неопровержимая улика. Теперь ей не отвертеться. А заодно и небольшой «привет» Мышкину, который ее так бездарно прошляпил.

Я включил видеозапись.

Мышкин и следователь склонились над экраном, и с каждой секундой их лица становились все мрачнее. Он видел все: как Борисова хвастается подменой анализов Шевченко, как признается в использовании магии забвения на лаборанте Стасике, как, наконец, с безумной ухмылкой выдвигает свою версию о том, что мы с Яной любовники.

Каждое ее слово было отчетливо слышно.

Когда видео закончилось, инквизитор с такой силой хлопнул себя по колену, что звук получился как от выстрела.

— Вот же ж зараза такая! — выругался он сквозь зубы, и его лицо исказилось от досады. — Обвела меня вокруг пальца, значит. Я думал, она просто амбициозная карьеристка, а она…

— Господин инквизитор, — вмешался до этого молчавший следователь Громов, и в его голосе прозвучали стальные нотки. — Меня сейчас больше интересует другой вопрос. Откуда у простой ординаторши запрещенные магические артефакты? Эти штуки же под строжайшим контролем Гильдии должны быть!

Мышкин, раздраженный своим промахом и уязвленный тем, что его тычут носом в провал, мгновенно перешел в контратаку.

— А это уже вопрос к вам, господин следователь, — язвительно парировал он, поворачиваясь к Воронову. — Инквизиция контролирует лицензированных магов. А полиция должна следить за нелегальным оборотом запрещенки на черном рынке. Где ваш хваленый контроль?

— Эй, полегче! — следователь покраснел от возмущения. — Не наглей тут! Мы свою работу делаем!

— Да? И как же хорошо вы ее делаете, если артефакты стирания памяти и подавления воли свободно гуляют по городу и попадают в руки к таким, как она?

— ХОРОШО ЖЕ ТЫ ДЕЛАЛ СВОЮ, МЫШКИН! — злорадно фыркнул у меня в голове Фырк. — ПРОХЛОПАЛ БОРИСОВУ ПОД САМЫМ НОСОМ, А ТЕПЕРЬ НА ДРУГИХ СТРЕЛКИ ПЕРЕВОДИШЬ!

Я молча наблюдал, как два представителя конкурирующих ведомств готовы вцепиться друг другу в глотки. Типичная межведомственная грызня. Каждый пытается спихнуть ответственность на другого, чтобы прикрыть собственный провал. Идеальный момент, чтобы вмешаться и взять контроль.

— Господа, — мой спокойный, ровный голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. — Может, стоит объединить усилия? Дело лекаря Борисовой все равно придется вести совместно. Здесь и магические преступления, подсудные Инквизиции, и покушение на убийство — это уже ваша, господин следователь, юрисдикция.

Мышкин и Воронов осеклись и нехотя переглянулись. Они оба понимали, что я прав. Никто не хотел отдавать такое «жирное» дело конкурентам, но и в одиночку распутать этот клубок они не смогут.

Инквизитор первым нарушил молчание. Он тяжело вздохнул, признавая мою правоту, и протянул руку следователю.

— Корнелий Мышкин, Следственный отдел Инквизиции.

— Следователь Громов, уголовный розыск, — полицейский с явной неохотой пожал протянутую руку. — Ладно, будем работать вместе.

Перемирие было заключено, но оно было хрупким, как первый лед.

Через пару часов, когда наступило утро, Борисову увезли. Она уже пришла в себя, но молчала как рыба, только провожала каждого, кто входил, взглядом, полным холодной, концентрированной ненависти.

Когда полицейская машина наконец скрылась за поворотом, увозя с собой главную проблему этой ночи, Мышкин подошел ко мне. Напряжение спало, и на его лице проступила глубокая усталость.

— Это моя ошибка, — тихо сказал он, глядя в темное окно, словно говорил сам с собой. — Надо было глубже под нее копать после того случая с Шевченко. Я ее недооценил. Думал, максимум на что она способна — это мелкие подлости ради карьеры.

— Все мы ошибаемся, — я пожал плечами. — Главное, что ее поймали до того, как она успела закончить начатое.

— Да, но… — Мышкин помялся, явно не решаясь озвучить главную тревогу. — Она ведь говорила про каких-то покровителей. На видео это отчетливо слышно. Как бы ее не отмазали.

— Вот это уже серьезнее, — согласился я. — Судя по ее уверенности и артефактам, у нее явно есть крыша. Мощная и непробиваемая.

— Постараюсь не допустить, чтобы ее выпустили, — твердо пообещал инквизитор. — Я лично буду вести ее дело. Но эти покровители… Они меня достали. То у Волкова и Сычева были, теперь вот у Борисовой. Такой маленький, в сущности, город, а в местной медицине столько…

Он резко оборвал себя на полуслове.

Мы посмотрели друг на друга, и я увидел в его глазах то же самое озарение, которое в этот момент посетило и меня. Разрозненные точки на карте внезапно соединились в одну уродливую фигуру.

— Думаешь о том же, о чем и я? — почти шепотом спросил Мышкин.

— Да. Это не разные крыши, — сказал я, озвучивая нашу общую мысль. — Это одна и та же. Архивариус прикрывает и тех, и других.

Мышкин медленно, почти торжественно кивнул.

— Именно. Это он и есть. Похоже, он творит в медицине Мурома полный беспредел, расставляя своих людей на ключевые посты и снабжая их артефактами. И Борисова — это не конечная цель. Это всего лишь ниточка. Теперь надо через нее выйти на Архивариуса.

— А Волков и Сычев? — спросил я. — Они что-нибудь говорят?

— Вот в том-то и дело, что нет, — Мышкин нахмурился, и его лицо снова стало озабоченным. — С тех пор, как их перевели в следственный изолятор Гильдии, у них как-то… плохо с головой стало. Многое забывают, путаются в датах, не помнят ключевых событий. Все думают, что они кривляются, симулируют деменцию, чтобы избежать наказания. Но я начинаю сомневаться.

Проблемы с памятью у двух ключевых свидетелей, появившиеся почти одновременно. Слишком удобно, чтобы быть совпадением. Магия? Или фармакология?

— Интересно… — задумчиво произнес я. — Может, можно с ними встретиться? Осмотреть их?

— А что ты хочешь там увидеть? — Мышкин с любопытством посмотрел на меня.

— Проверить, нет ли на них магического или лекарского воздействия. Стирание памяти — это ведь не только магия. Есть и препараты, которые могут вызвать стойкую ретроградную амнезию. Я бы мог это определить.

Мышкин задумался. Я почти видел, как мысли крутятся в его голове, сталкиваясь и порождая новые идеи. Он был хорошим следователем, но мыслил категориями Инквизиции. Мой, чисто медицинский, подход давал ему совершенно новый, неожиданный угол зрения.

— Постараюсь это устроить, — наконец сказал он. — Но не обещаю, что быстро. Доступ в изолятор строго регламентирован.

В этот момент в коридоре появился Шаповалов. Он выглядел собранным, как всегда, но в его глазах читалась тревога. Он явно уже был в курсе всего произошедшего.

— Илья, — он подошел к нам, проигнорировав Мышкина. — Как ты?

— В полном порядке, Игорь Степанович.

— Мышкин, — Шаповалов повернулся к инквизитору, и его тон стал жестким и официальным. — Отпустите моего сотрудника. Ему нужен отдых после всего этого.

— Да я и так уже все выяснил, что нужно, — кивнул Мышкин, не став пререкаться. — Мне пора ехать, нужно лично заняться Борисовой.

Инквизитор коротко пожал мне руку и быстрым шагом направился к выходу. Мы с Шаповаловым остались одни в гулком коридоре.

— Пойдем, — сказал он тише. — Тебе нужно выпить кофе. И рассказать мне все. Без утайки.

В ординаторской уже собрались все — Фролов, Величко, Муравьев и даже Крылов. Судя по их возбужденным, бледным лицам, новости разлетелись по больнице со скоростью лесного пожара.

— Вся больница гудит! — выпалил Пончик, как только мы вошли. — Говорят, Борисова чуть медсестру не убила! Прямо здесь, в ординаторской!

— Так и есть, — коротко подтвердил Шаповалов, проходя к кофеварке. — Илья вовремя вмешался.

— Более того, — добавил я, глядя прямо на притихших ординаторов. — Борисова призналась, что это она подменила анализы пациента Шевченко. И она же стерла память лаборанту Стасику с помощью запрещенного артефакта.

При этих словах Фролов побледнел как полотно. Он схватился за голову и тихо застонал.

— Боже… Это же я! Я привел к ней Стасика!

— Что? — Шаповалов резко повернулся к нему, держа в руках дымящуюся чашку.

— Она попросила меня… сказала, что хочет просто поговорить со Стасиком, убедить его, — затараторил Фролов, и его голос срывался от паники. — Я думал, она просто хочет, чтобы он подтвердил, что она не меняла анализы! Я не знал! Клянусь, не знал, что она собирается сделать! А она его, видимо, обольстила, а потом стерла память! Я должен пойти в полицию! Признаться во всем!

— Да успокойся ты уже, Суслик! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Тоже мне, преступник века нашелся!

— Стоп, — я поднял руку, останавливая его истеричный поток слов. — Фролов, успокойся. Ты знал, зачем она на самом деле зовет Стасика? Знал про артефакт?

— Нет! Нет, не знал! Думал, просто поговорить…

— Значит, ты ни в чем не виноват, — властно отрезал Шаповалов, ставя чашку на стол. — Прекрати панику. Ты стал жертвой ее манипуляции, не более того.

— Но я должен рассказать полиции… Я соучастник!

— Рассказывай, если хочешь, — я пожал плечами. — Но это лишнее. Ты ни в чем не виноват. Борисова использовала тебя втемную. Твое признание ничего не изменит, кроме того, что ты выставишь себя идиотом.

Фролов немного успокоился, хотя все еще выглядел убитым. Его трясло, но уже не так сильно.

— Так, — Шаповалов властно хлопнул в ладоши, прерывая гнетущую тишину. — Всем за работу! Хватит обсуждать. В больнице эпидемия, а вы тут сплетни собираете. А тебя, Илья, — он снова обратился ко мне по-деловому, — положен выходной. Ты пережил достаточно для одного дня.

Я не стал спорить.

Честно говоря, я чувствовал себя выжатым как лимон. Ритуал связывания с Фырком отнял больше сил, чем я ожидал, а схватка с Борисовой, хоть и была короткой, истощила нервную систему до предела.

Выходя из больницы, я глубоко вдохнул прохладный утренний воздух, пахнущий озоном после недавней грозы и легким запахом сырой земли. Чувствовалось облегчение, но оно было горьким.

— Слетай проверь Ашота, — мысленно позвал я Фырка, который до этого момента молча парил рядом со мной. — Как он там?

— Да, капитан! — фамильяр исчез с молниеносной скоростью. Он вернулся через минуту, материализовавшись прямо у меня на плече. Его маленькие глазки-бусинки светились энергией. — Стабилен. Изменений нет. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. Крепкий мужик.

— Хоть что-то, — вздохнул я, продолжая брести по освещенной фонарями улице.

Мы шли в тишине, я — физически, Фырк порхал рядом, невидимый для всех остальных, кроме меня.

— Нужно найти того, кто избил Ашота, — сказал я, озвучивая мысли, которые не давали покоя.

— Вот этим я и займусь! — Фырк буквально подпрыгивал от восторга. — Я теперь могу летать по всему городу! Давно так не делал! Соскучился! И вообще, теперь я не привязан к больнице, а привязан к тебе. Это куда интереснее!

— Хорошо, — я усмехнулся. Его энтузиазм был заразителен. — Начни с того района где он торговал шаурмой, а дальше проследи за местными диаспорами.

— Понял! — Фырк сделал в воздухе мертвую петлю от восторга. — Наконец-то настоящее дело! А не эти ваши скучные диагнозы! Лечу!

Бурундук исчез, превратившись в невидимое пятнышко на фоне неба, а я побрел домой. Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами, угрожая сбить меня с ног. Каждый шаг требовал усилий.

Дома меня встретила Вероника. Она уже не спала, ожидая моего возвращения. Едва я успел войти, как она бросилась ко мне с порога, обнимая крепко, почти до боли.

— Илья! Я уже все знаю! Девочки-медсестры написали! — ее голос дрожал от волнения. Она обняла меня крепче, потом отстранилась, осматривая с ног до головы, словно проверяя целостность. — Ты точно в порядке? Не ранен?

— Все хорошо, — заверил я, чувствуя, как ее тепло разливается по телу, снимая часть напряжения. — Просто устал.

Вероника решительно взяла меня за руку и, не дав возразить, потащила в спальню.

— Спать. Немедленно. Ты еле на ногах стоишь.

Она была права.

В обычной ситуации после такого дежурства я бы терпел до ночи, чтобы не сбить режим сна. Но сейчас… Ритуал с Фырком высосал из меня слишком много энергии.

Да и нервное напряжение от схватки с Борисовой, от пережитого стресса давало о себе знать. Сопротивляться не было ни сил, ни желания.

Я лег на кровать и не заметил, как провалился в глубокий, целительный сон. Последнее, что помню — нежные руки Вероники, укрывающие меня теплым одеялом, и ее тихий вздох у моего виска. Мой личный, абсолютно надежный тыл.

* * *

Алина Борисова сидела на жесткой, холодной койке в камере предварительного заключения. Серые бетонные стены, казалось, медленно сжимались, выталкивая затхлый воздух.

Маленькое зарешеченное окно под самым потолком пропускало лишь узкую, пыльную полоску дневного света, которая бессильно растекалась по грязному полу. К казенной еды — серой, безвкусной каши в алюминиевой миске, — которую ей принесли час назад, она так и не притронулась.

Конец. Это конец. Он меня не вытащит. Он избавится от меня как от сломанного, скомпрометированного инструмента.

Внезапно в коридоре загремели шаги, и тюремный замок лязгнул с противным, режущим слух скрежетом. В дверном проеме появился молодой полицейский — младший сержант, судя по погонам.

Парень лет двадцати пяти, с наглой, самодовольной ухмылкой на небритом лице. Это был не тюремщик. Это был один из них.

— Ну что, красавица, — он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Готова поговорить?

Борисова медленно подняла на него холодный, ничего не выражающий взгляд.

— О чем?

— Не прикидывайся дурочкой, — сержант лениво оттолкнулся от косяка и шагнул в камеру, прикрыв за собой тяжелую дверь. Атмосфера мгновенно стала еще более гнетущей. — Ты сама знаешь, какую информацию от тебя ждут. Старик хочет знать, что именно ты успела раздобыть.

— Ничего я не раздобыла, — Борисова отвернулась к стене, демонстрируя полное безразличие, хотя сердце у нее колотилось, как пойманная в клетку птица.

— Да ладно? — полицейский присел на корточки прямо перед ней, заглядывая в лицо. От него пахло дешевым табаком и властью. — И про Разумовского ничего не нашла? Про все наши дела в больнице?

— Я не дура, чтобы топить себя еще глубже, — процедила она.

— Значит, нашла. Успела, — удовлетворенно кивнул сержант. — Это хорошо. Но старику нужны информация. А она есть теперь только у тебя.

— Передам только лично ему! — отрезала Борисова, пытаясь перехватить инициативу.

Полицейский громко рассмеялся.

— Ты че, совсем охренела? — его голос стал жестким, ухмылка сползла с лица. — Не ты тут устанавливаешь правила игры! А он!

— Пусть вытаскивает меня отсюда! — Борисова вскочила с койки, в глазах ее сверкнула ярость отчаяния. — Я выполняла все его поручения! Он обязан!

— Вряд ли, дорогуша, — сержант медленно поднялся, покачав головой. — Ты облажалась. Попалась. А старик не любит неудачников. Так что тебя ждет только смерть. Несчастный случай в камере. Или самоубийство от глубокого раскаяния. Варианты есть.

Борисова побледнела. Волосы на ее голове буквально встали дыбом от ледяного ужаса. Она знала — это не пустые угрозы. Архивариус действительно мог организовать ее смерть прямо здесь, в следственном изоляторе, и никто бы даже не стал разбираться.

Сержант, выполнив свою миссию, уже направился к выходу, когда она, собрав последние остатки воли, окликнула его.

— Подожди!

Он обернулся, лениво приподняв бровь.

— Что, передумала?

Думай, Алина, думай! У тебя есть только один козырь. Один-единственный. Разумовский.

— А что если… — Борисова облизнула пересохшие губы, и ее голос стал низким, заговорщицким. — Что если есть девочка, которая знает больше положенного?

Глава 11

Весь вчерашний день я проспал, а вечер… вечер провел с Вероникой. Тихий и уютный.

Но все когда-то заканчивается и вот на следующее утро я сидел на кухне, за столом, а девушка хлопотала у плиты, раскладывая по тарелкам румяные, шипящие драники. Запах жареной картошки смешивался с горьковатым ароматом свежесваренного кофе, создавая ту самую простую, почти осязаемую атмосферу домашнего уюта, которой мне так отчаянно не хватало в этой, вечно спешащей жизни.

— Держи, — Вероника поставила передо мной тарелку с аккуратной горкой драников, рядом — маленькую пиалу с густой, деревенской сметаной. — И сырники на десерт. Нужно восстанавливать силы.

— Ты меня балуешь, — искренне улыбнулся я, подцепляя вилкой первый, обжигающе-горячий драник и щедро окуная его в сметану. Вкус был идеальным. Простым и настоящим.

— Она тебя балует! — раздался возмущенный, почти истеричный писк откуда-то сверху. — А где мое печенье⁈ Где моя законная доля за ночные подвиги⁈

Я медленно поднял глаза.

Фырк, материализовавшись в самом неудобном месте, висел вниз головой на дверце навесного кухонного шкафа, отчаянно пытаясь своей крошечной лапкой подцепить и открыть ручку.

— Тут должно быть печенье! Я чувствую запах! Оно там! Я знаю!

Бурундук, поняв тщетность своих усилий, ловко перепрыгнул на соседний шкаф, оттуда — на открытую полку со специями, сбив при этом тяжелую керамическую солонку. Раздался громкий стук.

— Что это упало? — Вероника, стоявшая спиной к нам, обеспокоенно обернулась.

— Солонка, — я встал и, подняв ее с пола, поставил на место. — Наверное, плохо стояла. Морковка ночью, скорее всего, уронила.

Морковка, мирно дремавшая на подоконнике, недовольно дернула ухом, но глаз не открыла.

Фырк тем временем, оставив в покое печенье, обнаружил на столе сахарницу и с восторженным писком нырнул в нее головой, вынырнув через секунду отряхнулся как будто был весь в сахаре и лизнул кусочек.

— Рафинад! Тоже сойдет! Хоть что-то!

Вероника села напротив меня, налила себе кофе и с какой-то новой, задумчивой нежностью посмотрела на меня.

— Слушай, я все думаю… — начала она, медленно помешивая сахар в своей чашке. — Зачем Борисовой вообще понадобилось убивать Яну? Это же безумие какое-то. Я понимаю — карьера, интриги, подставить кого-то… Но убийство? Ради чего?

Я отложил вилку.

Вопрос был абсолютно логичным. Для человека, не знавшего всей подоплеки, поступок Борисовой выглядел как действие сумасшедшей. Нужно было объяснить ей все так, чтобы она поняла логику преступника, не напугав ее при этом еще больше.

— Борисова работала на того же человека, что и Волков с Сычевым, — сказал я осторожно, решив пока не упоминать прозвище «Архивариус». Это слово казалось слишком неприятным, чтобы произносить его здесь, на залитой солнцем кухне. — А это значит только одно — Яна застала ее за каким-то очень грязным делом. Настолько грязным, что проще было убрать свидетеля, чем рисковать разоблачением.

— Но что это могло быть? Что такого можно найти, за что убивают?

— Пока не знаю. Вчера я не стал расспрашивать Яну — на ней лица не было после всего пережитого. К тому же она наверняка все рассказала полицейским и Мышкину. Пусть они занимаются официальным расследованием, собирают формальные показания. А я расспрошу ее сегодня, когда она немного придет в себя, в спокойной обстановке. Иногда в личной беседе человек вспоминает детали, которые упускает на допросе.

Вероника нахмурилась и решительно отставила в сторону свою чашку с кофе. Ее взгляд стал серьезным и полным тревоги.

— Илья, пожалуйста, не лезь в это. Я боюсь за тебя. Эти люди… они же готовы убивать! Они чуть не убили Яну прямо в ординаторской! Что им стоит сделать то же самое с тобой где-нибудь в темном переулке?

— Это мой долг, — твердо сказал я, накрывая ее холодную руку своей. — Они угрожают не только мне. Они угрожают моим коллегам, моим пациентам. И возможно я смогу вывести их на чистую воду.

Она долго смотрела мне в глаза, и я видел в ее взгляде всю ту борьбу, что бушевала у нее внутри — страх за меня и понимание того, что я не отступлюсь. Наконец она тяжело, почти обреченно вздохнула.

— Ладно. Я понимаю. И буду поддерживать тебя в любом случае. Только… будь осторожен, хорошо? Пожалуйста.

— Обещаю.

— Двуногий! — Фырк, наконец, вынырнул из сахарницы с кусочком рафинада, зажатым в зубах, и возмущенно уставился на меня. — Я все проверил! Печенья нет! Это возмутительно! Я требую компенсации! И моральной, и материальной!

Я допил остывший кофе и встал из-за стола. Разговор был тяжелым, но необходимым. Теперь она знала, и мне не придется врать ей или скрываться.

— Спасибо за завтрак. Было очень вкусно.

— Приходи на обед в столовую, если сможешь вырваться, — Вероника поднялась следом и, подойдя, коротко, но крепко обняла меня, а потом легонько чмокнула в щеку. В этом простом жесте было больше поддержки, чем в сотне слов.

Я кивнул и направился к выходу. Веронике нужно было на работу, но позже.

День обещал быть долгим. И начинать его нужно было с разговора с Яной.

По дороге на работу, когда я свернул на тихую, безлюдную улочку вдоль которой выстроились старые липы, я начал разговор с Фырком.

— Ну что, дорогой друг, — начал я, понизив голос. — За завтраком с Вероникой не удалось обсудить. Рассказывай сейчас! Что удалось выяснить?

Фырк, который до этого дремал у меня в кармане, тут же материализовался и важно уселся мне на плечо, распушив хвост.

— Похоже, за район где шаурмичная идет настоящая война между диаспорами! — доложил он громким шепотом мне в мысли. Ну и заговорщик. Сегодня у него особенно игривое настроение. — Я видел, как вчера вечером там, за углом, встречались какие-то типы. Говорили на разных языках — одни на армянском, как твой Ашот, другие, кажется, на азербайджанском. Ругались, жестикулировали! Явно территорию делили! Имен и фамилий пока не знаю, но обязательно узнаю!

— Война диаспор… — я задумчиво потер подбородок. — Это многое объясняет. Конфликт из-за точки, рэкет… Ашот мог просто оказаться между молотом и наковальней. Отказался платить новым «хозяевам», и его решили показательно наказать.

— Готов продолжить слежку! — Фырк вскочил и принял на моем плече настоящую боевую стойку. — Я им всем надеру хвосты! Выведу на чистую воду!

— Возможно, ты будешь нужен в больнице, — охладил я его пыл. — У нас там тоже неспокойно.

— Ты всегда можешь меня вызвать, и я прилечу! — гордо заявил бурундук, выпятив грудь. — У нас же теперь связь! Я почувствую твой зов, даже если буду на другом конце города выслеживать какого-нибудь бандита!

Я усмехнулся.

— Классная функция. Жаль, что ты сразу о ней не сказал. Сколько времени и нервов могли бы сэкономить.

Фырк обиженно фыркнул и отвернулся, демонстративно разглядывая пролетавшего мимо воробья.

— Я долго учился доверять тебе, двуногий! — пробурчал он. — Ты бы мог использовать это, чтобы гонять меня по каждому чиху! «Фырк, принеси кофе!», «Фырк, найди мои носки!». Так что не надо ля-ля!

— Ладно, не обижайся, — примирительно сказал я. — Как будешь нужен, я тебя вызову. А пока продолжай следить за ситуацией вокруг шаурмичной. Собери как можно больше информации.

— ЕСТЬ! — Фырк радостно взмыл в воздух, сделал прощальный круг над моей головой и невидимой молнией умчался в сторону злополучной закусочной.

Я проводил его взглядом, думая о том, что бедолага действительно засиделся в четырех стенах больницы. Теперь, когда он мог свободно летать по городу, бурундук буквально светился от счастья и предвкушения приключений.

У стойки регистрации на входе в больницу меня, словно поджидая, встретил растрепанный Семен Величко. Волосы у Пончика торчали во все стороны, под глазами залегли темные круги, а белоснежный халат был накинут как попало, поверх вчерашней мятой рубашки.

Видимо, ночное дежурство выдалось не из легких.

— Илья! — он схватил меня за рукав, и в его глазах, несмотря на усталость, горел огонек возбуждения. — Твой Ашот… он пришел в себя!

Я замер на полуслове.

— Минут двадцать назад! Начал реагировать на голоса, пытается дышать сам!

* * *

В это же время, в дорогом, залитом утренним светом ресторане «Золотой фазан» в городе Владимир, за уединенным столиком у панорамного окна сидели двое солидных, безупречно одетых мужчин.

Магистр второго класса Аркадий Платонович Журавлев, глава Владимирской Гильдии Целителей, с преувеличенной, почти хирургической аккуратностью разрезал на своей тарелке стейк, отправляя в рот маленькие сочные кусочки.

Напротив него Магистр третьего класса Алексей Петрович Воронцов, худощавый мужчина с острыми, хищными чертами лица, лениво потягивал из пузатого бокала дорогой утренний коньяк.

— Удалось узнать, что там за история с полицией в Муроме? — спросил Журавлев, не поднимая глаз от тарелки и промокнув идеально выбритые губы накрахмаленной салфеткой. — Мои люди говорят, вчера ночью там был какой-то переполох. Кажется, снова в хирургическом отделении.

— Нет, — Воронцов медленно покачал головой, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые следы на стенках бокала. — Полиция не дает официальной информации. Следователь, который ведет дело, говорит крайне расплывчато — якобы лекарь-ординатор и медсестра что-то не поделили. Бытовая ссора. Дрались так, что чуть не поубивали друг друга.

Журавлев нахмурился, его идеальные манеры дали трещину. Он с легким раздражением отложил вилку.

— Меня все больше напрягает такое положение дел в Муроме. Слишком много инцидентов за последнее время. Аресты, скандалы… Теперь вот драки медперсонала. Это бросает тень на всю Гильдию. Нужно брать ситуацию на особый контроль. И начать с главврача. Кобрук, кажется? Она явно не справляется.

— Давай дадим Крылову еще один шанс, — примирительно предложил Воронцов. — Перед тем как приступать к крайним мерам. Он только начал работать, пусть освоится, соберет больше информации. Или тебе так охота самому ехать в эту муромскую глушь и лично разбираться?

Журавлев брезгливо поморщился, словно ему предложили съесть что-то несвежее.

— Нет, не охота. Хотя, признаться, у меня есть один проверенный человек, которого можно было бы отправить туда в случае чего. Жесткий, исполнительный. Навел бы там порядок за пару недель.

— Оставь это на крайний случай. Пусть пока Крылов проявит себя. Дадим ему неделю.

— Он уже проявил, — со значением посмотрел на Воронцова Журавлев. — И ничего не получилось. Обвели как лоха вокруг пальца.

— Это был пробный раз. Нужно уметь давать людям второй шанс.

— Согласен, — кивнул Журавлев, возвращаясь к своему прерванному завтраку. — Но нужно усугубить ситуацию, подтолкнуть их к ошибке. Заведующий этот… Шаповалов, кажется? Начальник хирургии. Похоже, он, вместе с Кобрук, хочет инициировать процедуру внеочередного присвоения ранга Разумовскому. Этого на данный момент допустить никак нельзя.

— Да, — Воронцов сделал небольшой глоток коньяка, и его глаза холодно блеснули. — Иначе все пойдет по одному очень неприятному месту. Совершенно неизвестно, что будет делать барон фон Штальберг, когда узнает, что его протеже Разумовскому официально разрешено оперировать на уровне Целителя. Лишнее внимание из столицы нам сейчас совершенно ни к чему. А оно точно будет, когда Разумовский развернется в полную силу и начнет привлекать к себе влиятельных пациентов. И это внимание неминуемо нарушит все наши планы.

Журавлев поднял свой бокал с апельсиновым соком.

— За то, чтобы все шло по плану.

— За план, — тихо откликнулся Воронцов, приподнимая свой бокал с коньяком.

Они чокнулись. Легкий, мелодичный звон хрусталя на мгновение нарушил респектабельную тишину дорогого ресторана, но никто из присутствующих не обратил на это внимания.

Никто и не догадывался, что в этот самый момент решалась судьба не только одного талантливого лекаря, но и всей медицинской системы целого города.

* * *

Я стоял у кровати Ашота, и мой взгляд был прикован к мониторам над его головой. Реанимация жила своей собственной, размеренной жизнью под аккомпанемент тихого писка и шипения аппаратуры.

Частота сердечных сокращений — семьдесят два удара в минуту, ровный, синусовый ритм. Сатурация — девяносто четыре процента. Артериальное давление — сто десять на семьдесят. Не идеально, конечно, сатурация на нижней границе нормы, но это был не просто прогресс. Это была вселенная, отделявшая его от того состояния, в котором он поступил вчера — на самой грани смерти.

Ашот лежал неподвижно, опутанный проводами и трубками. Но глаза его были открыты. Взгляд блуждающий, неосознанный, скользящий по белому потолку, но это уже было что-то. Это была не глубокая, беспросветная кома. Это был выход.

— Как же так, дружище, — тихо сказал я, беря его большую, сильную руку в свою. Кожа была теплой, пульс на запястье прощупывался четко, уверенно. — Как до такого дошло? Эх…

Ашот моргнул. Один раз. Медленно. Возможно, это было простое совпадение, рефлекторное движение. А может — реакция на мой голос, на знакомое прикосновение. Этого было достаточно.

— Ничего, я тебя вытащу, — сказал я тверже, сжимая его пальцы. — Обещаю, я тебя вытащу.

Профессионализм взял свое.

Я отпустил его руку и начал осторожно проверять рефлексы. Достал из кармана диагностический фонарик. Зрачки сузились, реагируя на яркий свет — хороший, очень хороший знак.

Ствол мозга жив, он борется.

Роговичный рефлекс, когда я коснулся края его роговицы кончиком стерильной салфетки, был сохранен. Глубокие сухожильные рефлексы на руках и ногах были заметно снижены, но они присутствовали.

Нервная система отвечала.

Я взял из процедурного лотка стерильный шприц и сделал забор крови из центрального венозного катетера. Нужно было проверить все: уровень токсинов, функцию печени и почек. Если они начали восстанавливаться после шока, то его шансы на полное восстановление резко возрастают.

— Держись, друг, — прошептал я, выходя из палаты и осторожно прикрывая за собой стеклянную дверь. — По текущим показателям надежда есть. И я сделаю все, чтобы ее оправдать.

Я вышел в коридор реанимации и отдал последние указания дежурной медсестре — контроль витальных функций каждый час, анализы с пометкой CITO немедленно в лабораторию, и при малейших негативных изменениях в неврологическом статусе пациента звонить мне лично, в любое время дня и ночи.

Удовлетворенный хотя бы тем, что Ашот пошел на поправку, я направился в кабинет заведующего. Нужно было узнать про Яну. Ее показания были сейчас ключевыми.

Шаповалов сидел за своим массивным столом, уткнувшись в какую-то толстую папку с отчетами. Когда я вошел, он медленно поднял голову.

— Разумовский, как там твой друг?

— Пришел в себя. Есть положительная динамика.

— Хорошие новости, — сухо кивнул Шаповалов, но тут же посерьезнел, отложив ручку в сторону. — Есть какие-то вопросы ко мне?

— Да. Я насчет медсестры Смирновой.

Шаповалов откинулся в своем скрипучем кресле, сцепив пальцы в замок на животе. Он смотрел на меня долго, изучающе.

— У нее сегодня выходной. Официальный. После вчерашнего… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я и сам не понимаю, как так получилось. Точнее, у меня есть догадки, но…

Он замолчал, явно не желая озвучивать свои подозрения вслух. Он знает больше, чем говорит. Или, по крайней мере, догадывается.

— Но о них вы не можете говорить, — закончил я за него, давая понять, что не собираюсь лезть ему в душу.

— Именно, — в его голосе прозвучало облегчение. — Когда у нее будет следующий рабочий день, я и сам не прочь узнать, что там на самом деле происходило. Может, вместе её и расспросим.

— Договорились.

Шаповалов снова взял в руки ручку и полистал бумаги на столе, возвращаясь к роли строгого начальника. Сегодня он был именно в этом настроении.

— А пока у нас полно текущей работы. Вот список пациентов, которых нужно осмотреть в первую очередь. И еще…

— Я возьму всех пациентов Борисовой, — закончил я за него.

Шаповалов удивленно поднял брови, его начальнический тон на мгновение сменился искренним изумлением.

— Всех? Это же двадцать три человека.

— Я считаю это своим долгом, — спокойно ответил я. Эти люди, проходившие у нее лечение, сейчас фактически оказались брошены. Они не виноваты, что их лечащий лекарь оказалась… такой. Они заслуживают нормального отношения, а не того, чтобы стать жертвами административного хаоса. Я справлюсь.

— Как скажешь, — Шаповалов протянул мне толстую стопку историй болезни. — Но не перерабатывай. Ты нам еще живым нужен.

Следующие два часа я с головой погрузился в спасительную рутину.

Обход за обходом, палата за палатой. Шум в голове постепенно стихал, уступая место привычному ритму работы: анализ симптомов, изучение историй болезни, короткие, деловые разговоры с пациентами.

Большинство подопечных, оставшихся после Борисовой, были со стандартными, не требующими особого внимания диагнозами — вялотекущие пневмонии, обострения гастритов, остеохондрозы.

Я быстро корректировал назначения, отвечал на вопросы, двигаясь по списку с механической эффективностью. Но один случай заставил меня остановиться.

Рустам Шахназаров, сорок два года.

Поступил неделю назад с жалобами на неопределенные боли в животе. Борисова, судя по записям, поставила ему дежурный и очень удобный диагноз: «синдром раздраженного кишечника» и назначила стандартный набор спазмолитиков и успокоительных.

Но что-то в его анализах меня насторожило. Лейкоциты были на самой верхней границе нормы, СОЭ слегка повышена.

— Ну-ка, ну-ка, — пробормотал я себе под нос, листая страницы с результатами. — Это не похоже на СРК. При «раздраженном кишечнике» воспалительных изменений в крови быть не должно.

Я зашел в палату. Шахназаров, крепкий мужчина с густыми черными усами, лежал на кровати, с интересом читая какую-то потрепанную книгу.

— Здравствуйте, Рустам. Я подмастерье Разумовский, буду вести вас вместо госпожи лекаря Борисовой.

— А где она? — спросил мужчина с легким, певучим акцентом, откладывая книгу.

— У нее возникли… непредвиденные личные обстоятельства, — я выбрал самую нейтральную формулировку. — Расскажите, как вы себя чувствуете? Лечение помогает?

— Боли стали поменьше, это правда. Но все равно есть. Особенно вот здесь, — он показал рукой на правую подвздошную область.

Тревожный звоночек. Очень тревожный. Просканировал его «Сонаром», но ничего не увидел. Новое зрение попробовал включить, только он не включилось. Странно. Возможно, на него требуется присутствие Фырка. Надо будет с этим еще разбираться.

Я попросил его лечь на спину и согнуть ноги в коленях. Начал пальпацию. Живот был мягким, безболезненным, но когда мои пальцы надавили на точку Мак-Берни, он поморщился. Симптом Щеткина-Блюмберга, указывающий на раздражение брюшины, был отрицательным, но это ни о чем не говорило.

— Рустам, я назначу вам дополнительные анализы. Кровь, мочу. И УЗИ брюшной полости. Сегодня же.

— Что-то серьезное, господин лекарь? — он встревоженно посмотрел на меня.

— Просто хочу перепроверить диагноз. Для надежности, — успокоил его я.

Я вышел из палаты и, отойдя в сторону, сделал размашистую пометку в его истории болезни.

Если мои подозрения подтвердятся, у него не СРК, а хронический, вялотекущий аппендицит. Опасная, коварная штука, которая в любой момент может рвануть, вызвав перитонит.

Борисова могла просто пропустить это из-за невнимательности. А могла и намеренно проигнорировать, не желая возиться со сложным случаем. В любом случае, это нужно было проверить.

И как можно скорее.

Мелкая бытовая проблема — закончились бланки направлений на ультразвук, которая, однако, вырвала меня из диагностических размышлений и заставила спуститься на первый этаж.

Я шел по лестнице, мысленно прокручивая в голове симптомы Шахназарова, когда гул приемного покоя ударил по ушам. Там царила какая-то нездоровая суета — топот множества ног, возбужденные, обрывающиеся на полуслове голоса, хлопанье дверей.

Я выглянул в коридор. Мимо, едва не сбив меня с ног, пробежала запыхавшаяся медсестра из нашего отделения.

— Что там? — окликнул я ее.

— «Скорая» привезла кого-то! Тяжелый случай! Говорят, прямо с колес в операционную!

Медперсонал, до этого дремавший на постах, оживился и потоком устремился вниз, к лестнице. Любопытство — профессиональная болезнь медиков.

Все хотят посмотреть на что-то необычное, поучиться, просто быть в курсе. Я тоже спустился, больше из профессионального интереса, чем из реальной необходимости.

Я ускорил шаг, потом побежал, расталкивая любопытных санитарок и зевак в больничных пижамах.

— Дайте пройти! Расступитесь!

Я буквально распихал плотную толпу у приемного покоя и замер, как вкопанный.

Вероника, бледная, вела каталку. На каталке…

— Нет, — вырвалось у меня сдавленным шепотом.

На каталке, похожая на сломанную куклу, лежала Яна Смирнова.

Ее лицо было залито кровью, светлые волосы спутались в грязный, бордовый колтун. Одежда была порвана и испачкана грязью, а правая нога вывернута под совершенно неестественным углом.

Монитор, прикрепленный к каталке, надрывно пищал, показывая критические значения — давление восемьдесят на пятьдесят, пульс сто сорок, сатурация — восемьдесят шесть.

— Сбил автомобиль, — четко, без единой лишней эмоции, доложила Вероника, профессионально маневрируя каталкой в сторону операционного блока. — Политравма. Подозрение на внутреннее кровотечение. Состояние критическое.

В одну секунду мир для меня щелкнул, переключившись в другой режим. Шок, ужас, личная привязанность — все это было безжалостно скомкано и отодвинуто в самый дальний ящик сознания.

Там не было Яны, испуганной медсестры. Был пациент, девушка, приблизительно двадцати пяти лет. Политравма. Геморрагический шок. Угроза жизни. Время пошло на секунды.

— В травматологическую операционную, быстро! — скомандовал я, и мой голос прозвучал чужим — громким, резким, звенящим абсолютной властью. Я подхватил каталку с другой стороны, помогая Веронике. — Кровь на группу и совместимость! Готовьте четыре дозы эритроцитарной массы! Вызывайте дежурного травматолога и анестезиолога! Живо!

Глава 12

Дежурный хирург, молодой Целитель третьего класса Максимов, которого я мельком видел на пятиминутках, шагнул вперед, преграждая нам путь.

Он стоял посреди коридора, расставив руки, словно вратарь перед воротами. Вид у него был решительный — челюсть выдвинута вперед, в глазах горела профессиональная обида.

— Разумовский, это мой пациент, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Я дежурный по травме. По протоколу все экстренные случаи — моя ответственность.

Вот и славно.

Я не сбавлял скорости, с которой мы везли каталку. Сейчас мы посмотрим, кто тут главный по протоколам.

— Все вопросы к Мастеру-целителю Шаповалову, — бросил я, пытаясь обойти его справа. — Вызывайте его, главврача, если считаете нужным. Кого хотите… У нас нет на это времени.

Максимов сделал шаг в сторону, снова загораживая проход. Яна на каталке уже приближалась к лифтовому холлу, каждая секунда была на счету, а этот индюк решил устроить территориальные разборки прямо над умирающим человеком.

— Никаких Шаповаловых! — рявкнул он, и его голос эхом разнесся по коридору. — Есть регламент! Дежурный хирург имеет приоритет при…

Я резко остановил каталку и медленно повернулся к нему. Вероника и санитары замерли позади, и в наступившей тишине стало слышно только надрывное пищание кардиомонитора.

В моих глазах, наверное, было что-то такое — холодное, тяжелое, абсолютно безжалостное, — что он невольно отступил на шаг, словно наткнулся на невидимую стену.

— Я сам, — произнес я тихо, но мой голос прозвучал в гулкой тишине приемного покоя как удар хлыста.

— Но устав… протокол…

— Я. Сам.

Максимов посмотрел на меня, потом на искалеченное, залитое кровью тело Яны на каталке, потом снова на меня. И отступил, поднимая руки в примирительном жесте. Он все понял.

— Я… я буду ассистировать, — выдавил он, отступая в сторону и опуская руки.

— Вот это я понимаю, воспитательная работа! — усмехнулась за моей спиной Вероника. — Без криков, без угроз! Просто старый добрый испепеляющий взгляд!

— Благодарю за понимание, — холодно кивнул я Максимову и, не удостоив его больше взглядом, рванул к лифту.

Двери операционной распахнулись передо мной.

Яркий, безжалостный свет ударил в глаза. У наркозного аппарата уже стоял Артем Воронов — высокий, собранный, лучший анестезиолог этой больницы.

Повезло. Невероятно повезло, что сегодня дежурит именно он.

Но когда Артем увидел пациентку, которую мы вкатили на операционный стол, его профессиональное самообладание дало трещину.

— Яна⁈ — выдохнул он, и его лицо вытянулось. — Черт возьми, Илья, это же Яна!

— Так точно, — я уже натягивал стерильные перчатки, и мой голос прозвучал жестко, обрубая все лишние эмоции. — И у нас нет времени на сантименты. Готовь к операции, быстро!

Артем встряхнулся, словно сбрасывая с себя оцепенение, и мгновенно включился в работу. Личное исчезло, остался только лекарь.

Его руки двигались с привычной, отточенной скоростью — интубация трахеи, подключение к аппарату ИВЛ, установка датчиков на грудь и палец. Профессионализм взял верх над шоком.

Дверь снова распахнулась. В операционную буквально ворвался Шаповалов. Волосы растрепаны, на лбу блестит испарина — видимо, бежал со всех ног с пятого этажа.

— Что у нас? — коротко бросил он, пока сестра на ходу помогала ему облачиться в стерильный халат.

— Политравма. Сбил автомобиль, — доложил я, не отрывая взгляда от раны на голове Яны. — Буду оперировать. Нужен ассистент.

— Я с тобой, — Шаповалов без лишних слов, уже натягивая перчатки, занял место второго хирурга напротив меня.

— Статус? — обратился я к Артему.

— Шок третьей степени, — тот не отрывал напряженного взгляда от мониторов. — Давление шестьдесят на сорок и продолжает падать. Пульс сто пятьдесят. Массивная кровопотеря. Если мы не найдем источник в ближайшие минуты… она умрет прямо здесь.

Он не договорил, но в наступившей звенящей тишине его слова повисли, как приговор. Все и так понимали — легкой прогулки не будет.

Я положил ладонь на живот Яны, закрывая глаза и полностью концентрируясь.

Активировал Сонар.

Способность, усиленная после ритуала с Фырком, дала мне мгновенную, хоть и размытую, но пугающе информативную картину. Это было похоже на просмотр рентгеновского снимка через запотевшее стекло — детали смазаны, контуры нечеткие, но основные, катастрофические повреждения видны.

Селезенка… Темное, разорванное, пропитанное кровью месиво.

Она была разорвана практически пополам. Кровь свободным потоком заливала всю брюшную полость. Но это было не все. Мое внутреннее зрение скользнуло глубже, левее.

Забрюшинное пространство. Там, позади всех органов, пульсировал еще один темный, разрастающийся сгусток. Почка. Она тоже была повреждена.

— Разрыв селезенки, — я выпрямился и обвел взглядом застывшую бригаду. — И забрюшинная гематома слева. Повреждение почки. Два источника массивного кровотечения. Готовьте лапаротомный набор и сосудистые зажимы. Максимов, скальпель!

Дежурный хирург, который все-таки остался в операционной и теперь стоял на месте третьего ассистента, вздрогнул, но рефлекторно подал инструмент.

В его глазах читалось чистое, незамутненное изумление — как, черт возьми, я мог поставить такой точный и подробный диагноз без УЗИ, без КТ, просто прикоснувшись к животу?

А ты думал, я тут для красоты стою? Годы операций за спиной.

Разрез. Лезвие скальпеля сверкнуло под яркими лампами. Один быстрый, уверенный, глубокий разрез по средней линии живота, от мечевидного отростка до самого лобка. И брюшная полость взорвалась.

Кровь хлынула не ручьем, а настоящим фонтаном — литр, не меньше. Темная, густая венозная кровь, смешанная с алой, артериальной.

Электроотсос, который Артем тут же сунул в рану, захлебнулся, издав жалобный, булькающий звук. Воздух в операционной мгновенно наполнился густым, металлическим запахом.

— Тампоны! Больше тампонов! Сейчас! — скомандовал я, погружая обе руки прямо в горячую, липкую брюшную полость, наощупь пытаясь найти и пережать хоть что-нибудь.

На ощупь селезенка была как мокрая губка — пропитанная кровью каша, вся в разрывах, державшаяся на одном честном слове и тонкой сосудистой ножке. Никаких сомнений. Только работа.

— Сосудистый зажим! Быстро!

Я наощупь нашел и быстро пережал селезеночную артерию, главный источник этого кровавого потопа.

— Лигатуры!

Шаповалов подавал прочные шелковые нити с какой-то нечеловеческой, идеальной синхронизацией.

Мы работали как единый, отлаженный механизм: я оперировал, он ассистировал, предугадывая каждое мое движение, каждый поворот инструмента. Вот что значит настоящий Мастер-целитель у тебя на ассистенции.

Спленэктомия — удаление селезенки — заняла семь минут.

Рекордное время даже для плановой операции, не говоря уже об этой кровавой бане. Орган отправился в металлический лоток — темно-багровая, разорванная масса, больше похожая на кусок сырого мяса, чем на орган.

— Кровотечение не останавливается, — сквозь сжатые зубы констатировал Шаповалов, продолжая осушать операционное поле большими марлевыми тампонами, которые мгновенно пропитывались кровью.

— Я знаю. Это почка, — мой голос был абсолютно спокоен. — Держите петли кишечника.

Я аккуратно сдвинул их в сторону и широким разрезом вскрыл забрюшинное пространство.

Картина была именно такой, какой ее показал Сонар. Левая почка превратилась в кровавую кашу. Это был не просто разрыв — это было полное размозжение нижнего полюса. Восстановить такое было невозможно.

— Почку не спасти, — констатировал я. — Нефрэктомия.

— Черт, — выругался Шаповалов. — Двадцать пять лет девчонке, и уже без почки.

— Зато живая, — отрезал я, уже начав выделять почечную артерию из окружающих тканей. — Лучше с одной почкой, чем с двумя на кладбище.

Удаление почки — процедура деликатная, почти ювелирная. Одно неверное движение и можно повредить мочеточник или надпочечник, превратив спасательную операцию в инвалидизирующую.

Я работал методично, без суеты, клипс за клипсом, стежок за стежком, перевязывая каждый сосуд, каждый проток. Кровавый хаос в забрюшинном пространстве постепенно уступал место чистому, анатомически правильному операционному полю. Кровотечение остановилось.

— Давление растет! — вдруг почти радостно воскликнул Артем. — Восемьдесят на пятьдесят… девяносто на пятьдесят пять… сто на шестьдесят! Стабилизировалась! Ты сделал это, Илья!

По операционной пронесся коллективный, слитный выдох облегчения.

Даже Максимов, который все это время молча стоял у стены, подавая инструменты, смотрел на меня с нескрываемым благоговением. Он только что, в первом ряду, видел работу хирурга совершенно иного, недостижимого для него уровня быструю, точную, без единого лишнего движения.

Я осматривал брюшную полость на предмет других, пропущенных повреждений. Печень цела, кишечник в порядке, мочевой пузырь интактен. Можно зашивать.

Внимательно осмотрел тело девушки и тут мой взгляд, зацепился за голову Яны. За правым ухом виднелась гематома — небольшая, почти незаметная на фоне остальных травм, но тревожная.

Я подошел ближе, отстранив анестезиологическую простыню, и внимательно осмотрел зрачки. Левый был заметно расширен больше правого. Анизокория.

Черт. Черт, черт, черт!

Мы спасли ее от смерти от кровопотери, только чтобы она умерла от отека мозга. Это была не просто неудача. Это было издевательство.

— Артем, показатели! — рявкнул я, и мой голос сорвался от внезапно нахлынувшего ужаса.

— Давление сто десять на семьдесят, пульс… постойте, — в голосе анестезиолога прозвучало недоумение, быстро сменившееся тревогой. — Пульс падает. Был восемьдесят, теперь шестьдесят… пятьдесят пять…

Классическая триада Кушинга. Гипертензия, брадикардия и аритмичное, затухающее дыхание. Безошибочный признак резкого повышения внутричерепного давления. Пока я спасал ее живот, в голове нарастала тихая, незаметная катастрофа.

— Мы ее теряем! — закричал Артем, и его обычное хладнокровие испарилось. — Снова теряем!

Времени на КТ не было. На поиски нейрохирурга тоже. Оставался только я, трепанационная дрель и проклятая необходимость угадать, где именно сверлить.

— Фырк! — мысленно заорал я, вкладывая в этот беззвучный зов всю свою волю, все отчаяние. — Сюда! Немедленно!

Я схватил тяжелую трепанационную дрель, но медлил.

Эпидуральная гематома от разрыва артерии? Или острая субдуральная от разрыва вены? Локализация разная, подход разный. Ошибка в сантиметр будет фатальной.

Мой Сонар не мог просветить кость черепа с достаточной четкостью — слишком плотная, инертная ткань, которая глушила все мои способности. Я был слеп.

— Илья, пульс сорок! — голос Артема сорвался на крик. — Решайся! Делай что-нибудь!

Внезапно по операционной, где не было ни единого окна, пронесся резкий, упругий порыв ветра.

Стерильные салфетки на инструментальном столике взлетели вверх, закружившись в воздухе, а тяжелая лампа над столом качнулась, отбрасывая по стенам мечущиеся тени.

— Откуда здесь сквозняк⁈ — крикнул кто-то из сестер, пытаясь поймать разлетающиеся простыни.

Прямо из этого невидимого вихря, как ракета, вынырнул Фырк. Он приземлился мне на плечо, взъерошенный, запыхавшийся, и его маленькое тельце мелко дрожало от скорости.

— Я здесь, двуногий! Что случилось⁈ Почувствовал твою панику через полгорода!

— Голова! Гематома! Где источник⁈ Быстро! — мысленно заорал я в ответ.

Фырк не тратил время на вопросы. Он буквально нырнул в голову Яны, исчезнув из виду. Секунда, две, три… Каждая тянулась, как мучительная вечность, под аккомпанемент замедляющегося писка кардиомонитора.

— Есть! — его голос прозвучал в моей голове с оглушительным триумфом. — Разрыв средней менингеальной артерии! Височная область справа, четыре сантиметра выше скуловой дуги!

Теперь я знал все. Слепая паника отступила, сменившись ледяной, хирургической точностью.

Я включил дрель. Раздалось высокое, ровное жужжание.

Сделал быстрый, дугообразный разрез кожи в указанном месте. Фрезевое отверстие. Кость поддалась с характерным, ни с чем не сравнимым хрустом. И тут же — фонтан темной, густой крови, ударивший под давлением прямо в потолок.

— Отсос! — скомандовал я.

Гематома была эвакуирована. Мозг, освобожденный от смертельного сдавления, начал медленно, плавно пульсировать в такт сердцебиению. Источник кровотечения — разорванная, пульсирующая артерия — был мгновенно коагулирован.

— Пульс растет! — Артем не верил своим глазам, глядя на монитор. — Пятьдесят… шестьдесят… семьдесят! Давление стабильно! Она возвращается!

Но радоваться было рано. Я смотрел на безжизненное тело на столе, на показатели мониторов, на лотки, полные окровавленных тампонов.

Организм Яны прошел через тяжелейший геморрагический и травматический шок, через две критические, калечащие операции. Ее системы сейчас балансировали на тонкой, как лезвие бритвы, грани срыва.

Мы выиграли битву. Но война за ее жизнь только начиналась.

— Она жива, но на пределе, — предупредил Артем, и его голос был напряженным, как натянутая струна. — Любой сбой сейчас — отказ почек, аритмия, отек легких — и мы ее потеряем окончательно.

Я молча кивнул.

Положил ладонь на холодный, влажный лоб Яны и осторожно активировал свою Искру. Не потоком, не волной — тончайшей, едва ощутимой нитью.

Я погрузил свое сознание в хаос ее борющегося за жизнь организма. Как настройщик старинного пианино, я осторожно, клавиша за клавишей, «подстраивал» ее сбитую с толку нервную систему, снимая посттравматический стресс на клеточном уровне, гармонизируя потоки энергии, помогая организму найти новую, хрупкую точку равновесия.

Для окружающих это выглядело просто — я положил руку на лоб пациентки, постоял так секунд тридцать, и хаотичные, мечущиеся кривые на мониторах стали более ровными, спокойными, ритмичными.

Никакой показной магии, никаких световых эффектов. Просто результат. Но моих сил не хватало. Это явно увидел Шаповалов по медленно растущим показателям. Он положил свою руку на живот Яне.

Вдвоем мы смогли вытащить её.

— Готово, — я отступил от операционного стола, чувствуя легкую, но неприятную пустоту внутри. — Зашиваем и в реанимацию, — Шаповалов кивнул мне в ответ.

Следующие полчаса прошли в напряженной, сосредоточенной тишине. Я методично, стежок за стежком, зашивал огромную рану на ее животе, Шаповалов молча ассистировал, Артем неотрывно следил за показателями.

Максимов так и стоял у стены, молча, широко раскрытыми глазами, переваривая увиденное.

Когда Яну наконец увезли в реанимацию, он подошел ко мне. Его руки слегка дрожали от пережитого волнения.

— Илья Григорьевич… — его голос тоже дрожал. — Как… как вы узнали, где именно сверлить? Без КТ, без ангиографии… Это же шанс один на миллион!

Я стянул окровавленные перчатки и посмотрел на него усталым, тяжелым взглядом.

— Опыт, коллега. Когда видишь сотни таких травм, начинаешь чувствовать, где именно будет разрыв. Называйте это интуицией.

Интуицией по имени Фырк.

— Эй! — тут же возмутился бурундук у меня в голове. — Я не интуиция! Я высококвалифицированный духовный диагност с многовековым стажем!

Я вышел из операционной, оставив Максимова переваривать информацию в компании звенящей тишины и запаха антисептиков.

В коридоре меня ждала Вероника. Она бросилась ко мне, но резко затормозила в шаге, увидев мой хирургический костюм, сплошь забрызганный кровью Яны.

— Как она? — тихо спросила Вероника, и в ее голосе дрожала отчаянная надежда.

Я молча прошел в комнату отдыха, она последовали за мной. Не снимая халата, я тяжело опустился на первый попавшийся стул, потер виски. Усталость, до этого сдерживаемая адреналином, навалилась как бетонная плита.

— Жива. Но… — я мучительно подбирал слова, пытаясь облечь жестокую правду в наименее травмирующую форму. — Удар был слишком сильным. Я убрал гематомы, остановил внутреннее кровотечение, но мозг… мозг получил тяжелейшее повреждение. Проще говоря — множественные микроразрывы нейронных связей по всему объему.

— И что это значит? — Вероника нахмурилась, сразу не поняв всю серьезность диагноза.

— Это значит, что ее мозг фактически отключился, чтобы выжить. Она в коме. И прогноз… крайне неопределенный. Она может очнуться через день, через месяц, через год. А может…

Я не договорил. Это было бы слишком жестоко. Вероника беззвучно закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись. Шаповалов, вошедший следом, глухо выругался сквозь зубы.

— Да, жопа какая-то не иначе…

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Холодная, звенящая ярость поднималась откуда-то из глубины. Это не был несчастный случай. Сначала покушение с ядом, теперь этот «случайный» наезд. Кто-то очень, очень хотел, чтобы Яна молчала. Навсегда.

— Найдем этих ублюдков, — пообещал у меня в голове Фырк, и в его голосе не было ни капли обычной ехидности, только ледяная, животная ярость. — И я лично выцарапаю им глаза!

В дверь ворвался запыхавшийся Пончик. Лицо красное, на лбу бисеринки пота.

— Илья! — выпалил он. — Там Ашоту хуже стало! Срочно!

Я устало поднялся. День явно не собирался становиться легче.

— Да что ж такое… — пробормотал я, направляясь к выходу.

Глава 13

Шаповалов, услышав новость, мгновенно посерьезнел.

— Что именно случилось? — рявкнул он на Величко, пока я уже шел к двери.

— Судороги! — на бегу бросил Пончик. — Всем телом трясется!

Я вздрогнул. Судороги после такой травмы — это либо отек мозга, либо новое кровоизлияние. И то, и другое — смертельно опасно. Я ускорил шаг, почти переходя на бег.

— Артем, с нами! — скомандовал Шаповалов, и анестезиолог, который только что вошел в ординаторскую, чтобы забрать какие-то бумаги, без лишних слов развернулся и рванул за нами. Вероника испуганно смотрела нам вслед.

Мы втроем — я, Шаповалов и Артем — неслись по гулким больничным коридорам.

Вот и отдохнул пять минут.

Медицина — это когда ты думаешь, что хуже уже не будет, а потом приходит Пончик с новостями.

Реанимация встретила нас какофонией тревожных сигналов…

— Опять тревога! — восторженно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Наш сериал продолжается! Не переключайтесь!

Все мониторы над кроватью Ашота пищали, мигали красным, требовали немедленного внимания. А в центре этого технологического хаоса — он.

Картина была страшная.

Его могучее тело выгибалось дугой в жестоком тоническом спазме, мышцы были сведены так, что казалось, вот-вот порвутся. Челюсти стиснуты с такой силой, что я боялся, как бы он не раскрошил себе зубы.

Лицо приобрело синюшный, мертвенный оттенок, а на губах пузырилась розовая пена с примесью крови — прикусил язык.

— Генерализованный эпилептический статус! — Артем уже был у постели, его руки двигались с молниеносной скоростью, набирая в шприц диазепам. — Это не похоже на отек мозга! Причина в другом! Мне нужно купировать приступ, но если не найдем причину, мозг просто сгорит! Десять миллиграммов диазепама внутривенно!

Судороги начали ослабевать, переходя в хаотичные, подергивающиеся конвульсии, но не прекратились полностью. Артем, не дожидаясь, добавил в капельницу фенобарбитал. Наконец, тело Ашота обмякло, мышцы расслабились, дыхание стало более ровным, хриплым. Приступ был купирован. Пока.

— Что за чертовщина⁈ — Шаповалов схватил со столика историю болезни и начал лихорадочно ее листать. — Послеоперационное КТ было идеально чистым! Никаких остаточных гематом, отека, ничего, что могло бы вызвать такую реакцию!

— Значит, мы что-то пропустили, — сказал я, подходя к широкой стеклянной стене палаты, которая отделяла нас от Ашота. — Или это что-то новое. В любом случае, времени у нас очень мало. Причина не устранена, а значит, приступ повторится.

Я взял черный маркер со столика медсестры и начал писать прямо на стекле. Старый трюк из прошлой жизни — визуализация помогает думать, структурирует хаос.

— Так, команда, — я обвел взглядом собравшихся — Шаповалова, Артема и бледного, но внимательного Пончика. — Работаем по методу исключения. Причина припадка номер один?

— Повторная гематома, — тут же предложил Шаповапов, не отрываясь от снимков КТ.

— Исключено, — я крупно написал «ГЕМАТОМА» и перечеркнул жирной линией. — Дренаж чистый, КТ вчера было идеальным. Нет признаков нового кровоизлияния. Второе?

— Инфекция, — подал голос Артем. — Менингит, энцефалит как послеоперационное осложнение.

— Тоже исключено, — Я написал «ИНФЕКЦИЯ» и зачеркнул. — Лихорадки нет. В анализах крови и ликвора, которые брали сегодня утром — полная стерильность. Третье?

— Электролитные нарушения, — Пончик, видя, что его не прогоняют, осмелел и решил поучаствовать. — Гипонатриемия, гипокальциемия.

Артем быстро проверил последние показания экспресс-анализатора газов и электролитов крови.

— Исключено. Ионы в идеальном порядке. Натрий сто тридцать восемь, калий четыре и две десятых, кальций в норме.

Я продолжал писать и зачеркивать.

Токсические причины? Нет, мы контролировали все препараты, которые ему вводили. Гипогликемия? Сахар в норме. Гипоксия? Сатурация девяносто шесть процентов. Все стандартные, очевидные причины отпадали одна за другой, оставляя нас в тупике.

— Значит, мы что-то упускаем! — Шаповалов с силой ударил кулаком по стене, отчего стекло тихо звякнуло. — Что-то нетипичное! Редкое!

— Эй, двуногий! — раздался в голове голос Фырка. — А может, дело не в голове? Ты же сам говорил — били его везде, не только по черепушке! Вы все так уставились на его мозг, что про остальное тело забыли!

Фырк был прав. Я слишком зациклился на очевидном — на черепно-мозговой травме. Это была ловушка, в которую попадают даже самые опытные лекари — туннельное зрение.

Закрыв глаза, я приложил ладонь к холодному телу и активировал Сонар, но направил его не на голову, а на все тело Ашота. Медленно, методично, как сканер томографа, я начал просвечивать каждый сантиметр его истерзанного тела, от кончиков пальцев до макушки.

Грудная клетка. Пять сломанных ребер, это мы знали. Но постойте… Седьмое ребро справа. Там не просто перелом. Острый, как игла, костный осколок был направлен внутрь, в сторону позвоночника.

— Черт, — я открыл глаза. — Фырк, ныряй! Седьмое ребро справа, срочно! Мне нужны детали!

Бурундук, который до этого сидел у меня на плече, тут же исчез, бесшумно «нырнув» в грудную клетку Ашота. Для всех остальных я просто замер на несколько секунд, уставившись в пустое пространство.

— Ого! — голос Фырка в моей голове звучал взволнованно и озадаченно. — Тут целая каша! Оскольчатый перелом, острый край проткнул надкостницу и… ой-ой-ой! Межреберная артерия! Она кровит!

— Ребра, — произнес я вслух, и мой голос прозвучал глухо. — Одно из них, седьмое справа. Там не просто перелом. Там оскольчатый перелом с повреждением надкостницы.

— И что с того? — Шаповалов нахмурился, не понимая, к чему я веду. — Сломанное ребро не объясняет судороги!

— Объясняет, — я резко повернулся к ошарашенной команде. — Если осколок повредил межреберную артерию, могло начаться медленное, капельное кровотечение. Гематома. Не в плевральную полость, а…

Озарение ударило так сильно, что у меня перехватило дыхание. Все разрозненные куски головоломки мгновенно сложились в одну ясную, чудовищную картину.

— Черт! Конечно! Артерия Адамкевича! Артем, срочно готовь ангиографический набор и операционную! Нам нужна экстренная ангиография грудного отдела аорты!

— Ты думаешь… спинальная ишемия⁈ — Шаповалов побледнел. Даже для него, Мастера-целителя с сорокалетним стажем, этот диагноз звучал как приговор из редчайшего учебника по казуистике.

— Именно! — я снова повернулся к стеклу и начал быстро, отрывистыми линиями рисовать схему. — Смотрите. Это не мозг! Точнее, не первично мозг! Осколок седьмого ребра повредил межреберную артерию. Из нее сформировалась медленно растущая гематома, которая сдавила артерию Адамкевича — ключевой сосуд, кровоснабжающий нижние две трети спинного мозга.

Я рисовал стрелки, наглядно показывая всю дьявольскую патологическую цепочку.

— Началась ишемия, гипоксия спинного мозга. А это, в свою очередь, вызвало рефлекторный спазм сосудов головного мозга и эпилептический статус! Мы купировали приступ, но не убрали причину! Мы лечили следствие, а причина — в грудной клетке!

— Умница! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Хотя я бы и сам догадался. Рано или поздно. Лет через пять.

Команда молча смотрела то на меня, то на мою импровизированную лекцию на стекле. В их глазах читалось изумление. Это был редчайший, почти казуистический диагноз.

Такие случаи описывают в медицинских журналах раз в десятилетие, сопровождая заголовками «Уникальный клинический случай».

— Но что мы можем сделать? — Шаповалов первым пришел в себя и в отчаянии развел руками. — Нейрохирургов, способных оперировать на спинном мозге, у нас в городе нет! Ближайший — во Владимире, и пока он доедет…

— Нам и не нужно оперировать на спинном мозге, — я уже составлял план операции в голове, стирая старые записи и рисуя новые. — Нам нужно убрать гематому и освободить артерию. Это работа для сосудистого хирурга. Торакотомия, доступ к заднему средостению, клипирование кровоточащего сосуда и эвакуация гематомы.

— Которого у нас тоже нет, — мрачно добавил Артем, обрубая последнюю надежду.

— Который сейчас перед вами, — я опустил маркер и спокойно посмотрел на них. — Во время учебы во Владимире я ассистировал на десятках подобных операций. Артем, готовь операционную. Игорь Степанович, вы мне ассистируете. Нам понадобится торакотомный доступ и микрохирургический инструментарий.

— Илья, это безумие, — Шаповалов покачал головой. — Если что-то пойдет не так…

— Если мы ничего не сделаем, он умрет в течение часа от повторного приступа, — отрезал я тоном, не терпящим возражений. — У нас нет выбора.

Через пятнадцать минут мы снова были в операционной. Та же команда, тот же пациент, но совершенно другая операция. Если утром это была экстренная нейрохирургия, то сейчас — сложнейшая торакальная и сосудистая хирургия на стыке нескольких дисциплин.

— Знаешь, двуногий, — философски заметил Фырк, который материализовался на полке с инструментами, подальше от кровавой суеты. — Ты сегодня провел больше разноплановых операций, чем иной хирург за целый месяц. Может, тебе в цирк податься? Жонглер скальпелями!

— Следи за артерией, шутник, — мысленно сказал я строгим тоном, делая разрез.

Правосторонняя торакотомия по седьмому межреберью. Ребра разведены ранорасширителем — вид открылся неприглядный. Гематома размером с крупный кулак, темная, напряженная, пульсирующая, сдавливающая все вокруг.

— Вот она, наша проблема, — я указал Шаповапову кончиком зажима. — Видите? Прямо под ней должна проходить артерия Адамкевича.

— Вижу, — он уже держал наготове отсос. — Как будем действовать?

— Осторожно. Очень, очень осторожно.

Я начал эвакуацию гематомы. Кровь, как свернувшаяся, так и жидкая, с жадным хлюпаньем заполнила прозрачную трубку отсоса. Постепенно, слой за слоем, словно археолог, расчищающий бесценную реликвию, я добирался до источника проблемы.

— Микроскоп, — скомандовал я.

Тяжелый, шарнирный кронштейн операционного микроскопа был придвинут над раной. Я прильнул к окулярам, и мир преобразился. Теперь операционное поле выглядело как поверхность чужой, враждебной планеты — пейзаж из красных, пульсирующих каньонов и живой, блестящей ткани.

И вот она — артерия Адамкевича. Бледно-розовый, почти полупрозрачный сосуд, сдавленный почти до полной непроходимости, едва-едва пульсирующий. Еще немного — и наступила бы необратимая ишемия спинного мозга.

— Микрососудистые инструменты, — я протянул руку, не отрывая взгляда от окуляров.

Следующие сорок минут растворились в состоянии чистой, вневременной концентрации.

Мой мир сузился до десятисантиметрового круга света под объективом микроскопа. Каждое движение моих рук, увеличенное в десять раз, должно было быть безупречным.

Я осторожно освобождал тонкую артерию от давления, удалял последние прилипшие остатки гематомы, миллиметр за миллиметром проверял целостность сосудистой стенки. Один неверный порез, одно неловкое движение — и Ашот останется парализованным на всю жизнь.

— Левее! — внезапно раздался в голове голос Фырка. — Там еще сгусток, маленький, но противный! Прячется за складкой фасции!

Не раздумывая, я сместил инструмент на миллиметр влево и действительно обнаружил крошечный, темный тромб, прилипший к стенке сосуда, как пиявка. Я аккуратно удалил его.

— Кровоток восстанавливается! — почти восторженно воскликнул Артем, не отрываясь от своих мониторов. — Показатели спинальной перфузии растут!

Я медленно выпрямился, чувствуя, как затекла спина и шея. Самое сложное было позади. Осталось проверить гемостаз и закрыть рану.

— Проверяем на кровотечение, — сказал я, снимая временные зажимы с мелких сосудов.

Сухо. Идеально сухо. Артерия Адамкевича, освобожденная от смертельного давления, теперь пульсировала ровно и мощно, наполняя спинной мозг живительной кровью.

— Дренаж и ушиваем, — скомандовал я.

Еще тридцать минут на скрупулезное, послойное ушивание. Плевра, мышцы, подкожная клетчатка, кожа. Когда последний косметический шов был наложен, я отступил от операционного стола.

— Готово, — выдохнул я.

— Невероятно, — Шаповалов смотрел на меня с нескрываемым, почти благоговейным восхищением. — Илья, это была работа уровня столичной имперской клиники. Как ты…

— Везение и хорошие учителя, — я стянул окровавленные перчатки. — И немного интуиции.

— Ага, снова интуиция по имени Фырк! — возмутился бурундук у меня в голове. — Это я тебе показал, где тромб был! Я!'

— Ты молодец, — мысленно похвалил я его, чувствуя искреннюю благодарность. — Настоящий герой. Невидимый, но герой.

«То-то же! Я тут, между прочим, хвостом рискую, в чужих телах копаясь!»

Мы вывезли Ашота из операционной. Судорог больше не было, все показатели на мониторах стабилизировались. Он был все еще без сознания, но теперь это была контролируемая, лечебная кома, а не смертельная агония. Мы дали ему шанс.

— Два пациента за день, — Артем, выходя из операционной, устало покачал головой. — Обе операции из разряда невозможных. Илья, ты сегодня превзошел сам себя.

— День еще не закончился, — мрачно заметил я, вспоминая Яну, лежащую в соседней палате, и всю ту грязную историю, которая привела ее туда.

* * *

Московская Гильдия Целителей. кабинет Магистра первого класса Кагановича.

Кабинет Магистра первого класса был огромен. Он занимал весь верхний этаж восточного крыла. Это была Московская гильдия целителей.

Панорамные окна шли от пола до самого потолка. Они были вырезаны из цельных листов зачарованного хрусталя. Окна открывали захватывающий вид на столицу.

Христофор Наильевич Каганович сидел в массивном кожаном кресле. Он наблюдал за экраном телевизора. Это было последнее слово техномагической мысли Империи. Изображение на нем было живым. Не пиксельным. Оно было соткано из мириадов световых частиц.

Экран транслировал главные новости дня.

Император Александр Четвертый выходил из роскошного экипажа. Он был в идеально отутюженном парадном мундире. Его окружала блестящая свита. Экипаж, покрытый гербами, остановился перед скромным зданием. Это был детский дом в Ростове.

Камеры фиксировали каждую деталь. Благородная, выверенная осанка монарха. Его теплая, отеческая улыбка. Рука, протянутая к детям. Они робко выглядывали из-за дверей. Все были одеты в одинаковые чистенькие платьица.

— Его Императорское Величество лично вручил подарки каждому воспитаннику, — вещал диктор елейным, почти приторным голосом. — Дети были в восторге от визита августейшей особы…

Каганович брезгливо поморщился и, не отрывая взгляда от экрана, потянулся к пульту, убавляя звук. Шестьдесят два года, из них сорок — на службе Гильдии. Достаточно, чтобы видеть подобные спектакли насквозь.

Хорошо поставленное представление.

Правильные эмоции, идеальный фон, трогательная музыка. Император играет роль милосердного отца нации, дети — роль благодарных сирот. И миллионы подданных по всей Империи сейчас умильно вздыхают, глядя в свои визоры. Дешево, но эффективно. Все как всегда. Менялись императоры, менялись города и декорации, но суть оставалась прежней.

«Кто бы знал, — с холодной усмешкой размышлял он, наблюдая, как Император с идеально отрепетированной нежностью гладит по голове какого-то замухрышку, — что наш обожаемый монарх терпеть не может детей. Особенно сирот. Называет их „балластом империи“ и „генетическим мусором“ на закрытых совещаниях Совета Безопасности».

На экране Император что-то говорил пухлой, испуганной директрисе детского дома, та кланялась так низко, что рисковала упасть. Все для камер. Все для народа. Завтра все газеты Империи запестрят заголовками о небывалом милосердии и щедрости монарха.

В дверь постучали — три коротких, четких удара, пауза, еще два. Условный сигнал.

— Войдите, — произнес Каганович, не оборачиваясь.

В кабинет бесшумно, как тень, вошел Михаил Степанович Бурцев — личный помощник, человек настолько серый и незаметный, что даже в пустой комнате умудрялся сливаться с обоями. В руках он держал тонкую кожаную папку с документами.

— Христофор Наильевич, бумаги на подпись, — он положил папку на массивный дубовый стол.

Каганович нехотя оторвался от созерцания императорского фарса и взял папку.

Рутинные документы — назначения новых магистров в дальние губернии, переводы целителей между клиниками, бюджетные ассигнования на закупку новых артефактов. Он машинально подписывал бумагу за бумагой своим каллиграфическим почерком, но мысли его были далеко.

— Так, — он поднял свой тяжелый взгляд на помощника. — А в Муром информацию спустили?

— Да, Христофор Наильевич, — Бурцев коротко кивнул. — Еще неделю назад, как вы и приказывали. По защищенному каналу.

— И как там отреагировали?

— В шоке, разумеется, — помощник едва заметно поправил свои старомодные очки в роговой оправе. — Но мы передали четкие инструкции — вести себя как ни в чем не бывало. Никакой паники, никаких резких движений. Ждать.

Каганович откинулся в своем массивном кресле, барабаня кончиками холеных пальцев по резному подлокотнику из черного дерева.

— Кто там сейчас главврач?

— Кобрук Анна Витальевна, — без запинки ответил Бурцев. — Мастер-целитель. Опытный администратор, двадцать лет в должности. Она посвятила в информацию двух своих ключевых заведующих отделениями. Хирургии.

Лицо Кагановича мгновенно потемнело. Он резко подался вперед, и его до этого расслабленная поза сменилась позой хищника, готового к прыжку. Бурцев невольно отступил на шаг.

— Что⁈ — рявкнул Магистр, и его голос, до этого спокойный, наполнился сталью. — Я же ясно сказал — минимум людей должно знать! Минимум! Один человек!

— Так было необходимо, Христофор Наильевич, — помощник нервно сглотнул, но выдержал тяжелый взгляд начальника. — Кобрук заверила, что оба — абсолютно надежные люди, проверенные годами. Без их помощи она не смогла бы обеспечить должный уровень… охраны.

Каганович медленно поднялся из кресла. Несмотря на возраст, двигался он с плавной, хищной грацией. Подошел к панорамному окну.

— Михаил Степанович, — его голос стал тихим, почти вкрадчивым, что было гораздо страшнее крика. — Чем больше людей посвящено в тайну, тем менее надежным становится все предприятие. Это аксиома. А нам категорически нельзя, чтобы эта информация всплыла раньше времени.

— Я понимаю, но тогда… — начал было Бурцев.

— И не рассказать ей тоже было нельзя, — перебил Каганович, резко разворачиваясь к помощнику. — Я знаю. Нужно, чтобы объект контролировали и прикрывали. Ты же знаешь этих провинциальных выскочек. Особенно сейчас, когда над этим несчастным Муромом сгущается слишком много туч.

Глава 14

Комната отдыха хирургического отделения больше напоминала чулан, в который наспех запихнули старый, продавленный дерматиновый диван, шаткое кресло и вечно урчащую кофеварку.

Но после трех сложнейших операций подряд даже этот тесный, пропахший кофе закуток казался настоящим раем. Я рухнул на диван, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет и требует отдыха.

Артем устроился в кресле напротив, вытянув длинные ноги. Шаповалов, отказавшись садиться, прислонился к стене у дверного косяка, задумчиво потирая переносицу.

Некоторое время мы молчали, слушая лишь мерное гудение кофеварки и пытаясь переварить события последних, бесконечных часов.

— Знаешь, Илья, — наконец подал голос Артем, нарушив тишину. Его голос звучал хрипло и устало. — Я все прокручиваю в голове операцию Яны. Спленэктомия. Семь минут. В условиях практически нулевой видимости и массивной кровопотери. Я не понимаю, как ты нашел ножку селезенки. Наощупь, вслепую.

Он медленно покачал головой, глядя на меня с искренним, профессиональным недоумением.

— Это не просто «хорошие навыки». Это какой-то совершенно другой уровень пространственного мышления. Анатомический атлас в голове, который работает в трехмерном режиме. Откуда это у тебя?

«Из прошлой жизни, приятель, где не было „Сонара“, а были только руки, знания и сотни вскрытых животов», — пронеслась в голове мысль.

— Повезло с учителями во время практики, — сказал я вслух. — Нас заставляли препарировать на трупах до тех пор, пока топография органов не начинала сниться по ночам. Плюс много читал.

— И гениальный фамильяр! — тут же встрял у меня в голове Фырк. — Про фамильяра-то забыл! Я же тебе подсвечивал, куда зажим ставить! Вся слава тебе, а я тут в тени, понимаешь ли!

— Дело даже не в руках, — вмешался Шаповалов. Он отлепился от стены и подошел к столу, наливая себе чашку черного, как нефть, кофе. — Руки можно натренировать. А вот голову — нет. Я про Ашота. Про артерию Адамкевича.

Он сделал глоток и посмотрел на меня уже без тени сарказма.

— Понимаешь, в чем проблема… Мы все попали в ловушку очевидного. Черепно-мозговая травма, судороги — наш мозг тут же пошел по ложному следу: отек, повторная гематома, инфекция. Это называется туннельное мышление, профессиональная деформация. Мы лечили голову. А ты… ты сумел отбросить очевидное и посмотреть на всю систему целиком. Связать несвязуемое: сломанное ребро и эпилептический статус. Чтобы построить такую цепочку, нужен не просто опыт. Нужно совершенно иное качество мышления. Аналитическое, а не шаблонное.

Искренность в его голосе была абсолютной, неподдельной. Без тени сарказма, без привычной язвительности. Он говорил прямо, как мужчина говорит с мужчиной, признавая его превосходство.

И знаете что? Это было в тысячу раз приятнее.

Теперь и в другом мире, в другом теле, это было мое признание. Заслуженное. Выстраданное. И оттого — особенно ценное. И это было только началом.

— Ого! Старый ворчун рассыпается в комплиментах! — присвистнул Фырк. — Двуногий, запиши этот день в календаре! Кажется, лед тронулся!

«Да он уже давно тронулся, пушистый», — мысленно усмехнулся я. Настроение хотя бы немного поднялось. Но мысли о том, что Яна и Ашот в коме так и не покидали.

— Проверить бы пациентов, — сказал я, с усилием поднимаясь с дивана. — Хочу лично убедиться, что все стабильно.

— Идем вместе, — Шаповалов, допив свой кофе, решительно поставил чашку на стол. — Работа проделана великолепная, нужно её закрепить.

Реанимация встретила нас своей привычной, гнетущей симфонией — мерным шипением аппаратов ИВЛ и монотонным писком кардиомониторов.

Ашот лежал в первой палате, опутанный проводами и трубками. Его лицо так и оставалось синюшным, могучая грудная клетка поднималась и опускалась в такт ровному, глубокому дыханию.

Я проверил дренажи — и в грудной клетке, и в голове было чисто, без примесей свежей крови. Показатели на мониторах радовали глаз: давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят два удара в минуту, сатурация девяносто семь процентов. Идеально.

— Положительная динамика очевидна, — констатировал Шаповалов, заглядывая мне через плечо. На его лице было выражение глубокого профессионального удовлетворения. — Думаю, дня через три можно будет выводить его из медикаментозной комы и переводить в обычную палату.

Яна находилась через две палаты от него. Здесь картина была сложнее — она все еще была в глубокой коме, ее лицо было бледным и безмятежным, как у спящего ребенка. Но витальные функции, вопреки всему, стабилизировались. Внутричерепное давление в норме, признаков повторного кровотечения нет, все системы организма, пережив чудовищный стресс, держались.

— С ней дольше возиться придется, — вздохнул я, глядя на ровные кривые на мониторе. — Диффузное аксональное повреждение — это не шутки. Мозг — самая хрупкая и непредсказуемая вещь во вселенной. Но шанс есть. Она молодая, сильная. Она будет бороться.

Мы вернулись в ординаторскую. Шаповалов, сославшись на дела, ушел к себе в кабинет, а я, не чувствуя ног, завалился на диван, предвкушая хотя бы пятнадцать минут блаженного, тупого покоя.

— Ну что, герой дня? — Фырк материализовался и уютно уселся мне на грудь. — Неплохо сегодня сработали! Ты оперировал, я диагностировал. Идеальная команда!

— Согласен, — я усмехнулся и решил подбодрить его. — Вовремя ты успел. Без тебя с артерией Адамкевича я бы не разобрался. Ты был моими глазами. Кстати, что там с войной диаспор? Узнал что-нибудь новое?

— О, это целая криминальная сага! Оказывается, там…

Дверь в ординаторскую распахнулась без стука, и внутрь ввалилась шумная троица — Величко, Фролов и новенький Славик Муравьев. Фырк с раздраженным писком спрыгнул с меня и невидимой молнией метнулся на вершину высокого шкафа с документами.

— О, Илья! — Пончик с размаху плюхнулся в кресло. — А мы думали, ты еще в операционной, рекорды ставишь!

— Закончил уже, — я усмехнулся и сел прямо. — Вы чего такие веселые? Переработали?

— Да Славик тут анекдот рассказал, — Суслик утирал слезы, выступившие от смеха. — Про пациента, который жаловался на боли в животе, а оказалось, что он просто переел на поминках тещи!

Все трое снова дружно загоготали.

Я невольно улыбнулся — странное дело, но без Борисовой атмосфера в ординаторской действительно изменилась. Раньше эти трое едва перебрасывались словами, вечно конкурируя и косясь друг на друга. А теперь — хохочут, как старые приятели.

Удивительно. Как один токсичный человек может отравить целый коллектив, и как быстро заживают раны, когда яд убран.

— Кстати, Илья, — Славик, осмелев, устроился на подлокотнике дивана. — Ты сегодня сколько операций провел? Три? Четыре? Может, пора и нам, молодым, дать попробовать? Хотя бы на аппендиците каком-нибудь?

Я покачал головой.

— Славик, ты вообще только неделю как официально в отделении. Об этом и думать забудь первый месяц. А ребята уже ассистировали и не раз.

— Правила! Ха! — фыркнул у меня в голове Фырк. — Сказал тот, кто плюет на них с высоты, когда на кону жизнь!

— Разве неправильно делаю? — весомо спросил я у него.

— Правильно-правильно, — подтвердил Фырк. — Но кто тебе об этом лишний раз напомнит, кроме меня!

— Это несправедливо! — искренне возмутился Пончик. — Славик, молодец! Он очень головастый и подает большие надежды. А диагнозы он еще в терапии научился ставить.

— Справедливо-несправедливо, а правила есть правила, — я пожал плечами. — Вот вас двоих действительно пора натаскивать на самостоятельных операциях. Но пока, как назло, попадаются только критические случаи, где учиться некогда. Нужно спасать.

— Мы слышали про Яну, — притих Суслик. — И про армянина того… Ашота. Это правда, что у него артерия какая-то редкая пострадала?

— Адамкевича, — раздался голос. — Да, редкий случай.

Все обернулись.

В дверях ординаторской появился Шаповалов. В руках у него была тонкая папка с документами. Он обвел взглядом нашу компанию, и на его губах появилась привычная язвительная ухмылка.

— О, все в сборе! Отлично. Не нужно будет повторять дважды. А то я как раз собирался рассказать вам, что ваш скромный коллега сегодня сотворил. Так вот, слушайте и запоминайте. Господин лекарь Разумовский за один день вытащил с того света двух критических, практически безнадежных пациентов. Первая — политравма с разрывом селезенки, размозжением почки и острой эпидуральной гематомой. Второй — редчайший случай спинальной ишемии на фоне перелома ребра, осложненный эпилептическим статусом.

Он сделал театральную паузу, обводя ординаторов тяжелым, многозначительным взглядом. Пончик, Суслик и Славик сидели с открытыми ртами, забыв, как дышать.

— Так что берите пример. И да, Илья, поздравляю — с сегодняшнего дня ты старший ординатор. Я подписал приказ.

— Что⁈ — я подскочил с дивана.

— То, — Шаповалов усмехнулся, явно наслаждаясь моим изумлением. — И это не все. Госпожа главврач Кобрук лично работает над вашим внеочередным повышением до Целителя третьего класса. Документы уже отправлены в Гильдию во Владимир.

Я мгновенно насторожился.

Кобрук? Не Шаповалов, мой прямой начальник, который видел все своими глазами, а именно Кобрук, холодный администратор?

Интересно. Очень интересно. Это уже не просто признание заслуг. Это политическая игра. Хотя кто знает, может действовать и искренне. Но факт, что ценный инструмент для нее пока еще сохраняется. Нужно становится независимым от них всех и тогда можно будет понять кто настоящий друг, а кто враг.

— Ура! — Пончик вскочил со своего места с такой радостью, будто повышение получил он сам. — Значит, теперь в ординатуре три штатных места! И все достанутся нам!

— Не гоните лошадей, — Шаповалов тут же окатил его холодным душем сарказма. — Вы еще ординатуру не закончили. Три места — не значит, что все трое их и получат. Может, вообще никто не получит, если не будете стараться и продолжите путать истории болезни.

— Игорь Степанович, не будьте так строги, — неожиданно для самого себя вступился я за парней. — Они делают большие успехи. Особенно после ухода Борисовой. Атмосфера в коллективе стала здоровее.

— Согласен, — на удивление легко кивнул Шаповалов. — Но если дать раннюю надежду, расслабятся. А мне нужны лучшие из лучших.

— Я их натаскаю, — пообещал я, чувствуя на себе благодарные взгляды троицы.

— Тогда и меня заодно натаскай! — совершенно серьезно, но с усмешкой в глазах, сказал Шаповалов. — Потому что такого, как ты сегодня показал с артерией Адамкевича, я точно не умею.

Следующий час пролетел незаметно. Напряжение спало, и мы, уставшие, но довольные, просто сидели и травили байки. Пончик рассказал, как на прошлой неделе опрашивал пожилую пациентку с жалобами на боли в груди, а та полчаса в красках расписывала похождения своего неверного мужа.

— Я ей про сердце, про одышку, а она мне про то, как застукала его с секретаршей в кладовке! — Пончик картинно размахивал руками. — Говорю: где именно болит? А она мне: в душе болит, господин лекарь! В самой душе.

— А у меня была бабуля, — подхватил Суслик, который уже окончательно пришел в себя после утренней истерики. — Пришла с жалобами на жуткие головные боли. Оказалось, она новые очки купила, но стеснялась их носить, потому что муж сказал, что она в них на сову похожа! Неделю мучилась, но мужу не перечила!

— Любители вы легких случаев, — усмехнулся Славик. — Вот у меня на скорой был мужик. Вызвал, говорит — умираю, сердце. Приезжаем — а он икает уже три часа без остановки и думает, что это предынфарктное состояние!

— Двуногие, — философски заметил Фырк с высоты своего шкафа. — Удивительные создания. Могут умереть от страха перед икотой, но спокойно ходить с хроническим аппендицитом неделями, списывая все на несварение.

Постепенно все разошлись. Пончик и Суслик, отсмеявшись, ушли на вечерний обход, Славик побежал в приемный покой помогать с поступлением новых пациентов, Шаповалов, допив кофе, вернулся в свой кабинет.

Ординаторская опустела. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь мерным гудением старой кофеварки.

— Ну, рассказывай, — обратился я к Фырку, когда шаги последнего ушедшего затихли в коридоре. — Что там с твоими диаспорами?

Бурундук спрыгнул со шкафа на стол и важно уселся, скрестив лапки на груди, словно докладчик на важном совещании.

— Короче, я все разузнал! Никакой войны диаспор нет. Вернее, она есть, но твоего Ашота избили не из-за нее. Это чисто экономический вопрос. Ашот задолжал крупную сумму. Не кому-нибудь, а главе местной армянской общины, некоему Артуру Мкртчяну.

— На операцию. Это я знаю, — кивнул я. — Но там же было время чтобы их отдать. Почему потребовали сразу?

— Не только операцию. Там были еще долги. За «защиту» и хорошее место для этой самой шаурмичной. Стандартная «крыша». Но тут случилось самое интересное — этому Мкртчяну срочно понадобились деньги. Прямо очень срочно. И он потребовал вернуть весь долг немедленно, одним платежом. Ашот, естественно, попросил отсрочку хотя бы на месяц, но Мкртчян решил выбить деньги силой.

— То есть это избиение было не уличной дракой, а целенаправленной акцией?

— Именно! Отправили натренированных отморозков. Я подслушал разговор двух его шестерок — Мкртчян нанял каких-то упырей со стороны, велел «тряхнуть как следует, чтобы понял». Но те, видимо, перестарались.

Я откинулся на спинку дивана, обдумывая полученную информацию. Глава диаспоры, который выбивает долги через наемных головорезов. Интересно.

— Знаешь что, Фырк? У меня есть план, как наказать этого Мкртчяна. И помочь семье Ашота.

— О! Будем подсыпать ему яд в кофе? — фамильяр оживился, его глаза загорелись азартным огоньком. — Или магически кастрируем? Я могу!

— Нет. Мы поступим изящнее. Мы заставим его оплатить лечение Ашота. Полностью. До последней копейки.

— И как ты это сделаешь? — в голосе Фырка прозвучал скепсис. — Придешь и скажешь: «Господин бандит, не будете ли вы так любезны оплатить счет за черепно-мозговую травму, которую нанесли ваши сотрудники?».

— У меня есть идеи, — я усмехнулся. — И для их реализации мне понадобится твоя помощь. И, возможно, помощь одного нашего общего знакомого из Инквизиции.

* * *

Камера номер восемнадцать в муромском следственном изоляторе была сырой.

Алина Борисова сидела на жесткой, холодной койке, бездумно разглядывая облупившуюся серую краску на стене. Прошло уже второй день с момента ареста, и с каждым мучительно долгим часом надежда таяла, как снег на весеннем солнце.

Он не придет. Он ее бросил.

Лязгнул замок. В дверном проеме появился уже знакомый младший сержант полиции — тот самый, с наглой ухмылкой и бегающими глазками.

— Привет, красавица, — он прошел в камеру, прикрыв за собой тяжелую дверь. — Есть новости.

— Какие? — Борисова не пошевелилась, даже не повернула головы. Голос ее был тусклым и безжизненным.

— Спасибо за наводку на медсестру. Организовали все по высшему разряду. Чисто, красиво, несчастный случай. Вот только твой дружок Разумовский опять все испортил. Спас ее. Девка жива, хотя и в коме.

Борисова медленно повернула голову. В ее до этого пустых глазах вспыхнул злой, нехороший огонек. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Разумовский… Он и мне постоянно мешал. С самого первого дня. Путался под ногами, совал свой нос куда не просят, строил из себя великого.

— Да, неприятный тип, — лениво согласился полицейский, присаживаясь на край койки. — Упертый. Из-за него вся операция под хвост пошла.

Борисова медленно повернула к нему голову, и на ее губах появилась слабая, хищная улыбка.

— Так может, стоит закончить начатое? Пока девка в коме, самое время.

Сержант на мгновение замер, удивленный ее хладнокровием.

— А ты безжалостная сука…

— А почему нет? — безразлично пожала плечами Борисова. — Подушка на лицо, и дело с концом. Никто ничего не докажет. Спишут на осложнения после тяжелой травмы, отек мозга. Идеально. И свидетель исчезнет навсегда.

— Без тебя разберемся, как ее добить, — отмахнулся сержант, хотя в его глазах промелькнуло уважение к ее жестокости. — Ты лучше информацию давай. Старик ждет. Что там у тебя на Разумовского?

— Я же сказала — расскажу только Архивариусу лично! В обмен на свободу!

— Это исключено, — категорично покачал головой полицейский. — Он не станет светиться в СИЗО ради встречи с проштрафившейся сукой. Ты в своем уме?

— Тогда… — Борисова сделала вид, что на мгновение задумалась, просчитывая свой следующий, самый рискованный ход. — Тогда я расскажу все следователю. Или инквизитору Мышкину. Все расскажу. И про старика, и про его планы, и про тебя.

Сержант побледнел. Наглая ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись выражением плохо скрытого страха.

— Ты что, совсем сдурела? — прошипел он. — Это же… это очень опасный путь. Для тебя в первую очередь.

— Мне терять нечего, — Борисова пожала плечами, и в ее голосе звенел холодный, отчаянный металл. — Либо старик вытаскивает меня отсюда в течение суток, либо я топлю всех. Передай ему это дословно.

Полицейский некоторое время молчал, обдумывая ситуацию. Он смотрел на нее уже не как на сломленную жертву, а как на опасную, непредсказуемую змею.

— Я… я подумаю, что можно сделать. Узнаю у него, — наконец выдавил он. — Но ты играешь с огнем, детка.

— Я уже обгорела, — криво усмехнулась Борисова. — Так что мне бояться пепла?

Сержант, не сказав больше ни слова, вышел, с силой хлопнув дверью. Борисова откинулась на жесткую подушку, чувствуя, как по венам разливается ледяной прилив адреналина.

Она набивала себе цену, и пока, кажется, это работало. Архивариус не мог позволить, чтобы она заговорила. Он был вынужден играть по ее правилам. Хотя бы на время.

«Я еще вернусь, Разумовский, — подумала она, глядя в серый потолок. — И тогда мы с тобой посчитаемся за все».

Глава 15

Утреннее солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые занавески, расчерчивая кухонный стол золотистыми полосами. Я сидел за завтраком, наблюдая, как Вероника колдует у плиты.

Сырники шипели на сковородке, источая сладкий аромат ванили и теплого творога, который смешивался с горьковатым запахом свежесваренного кофе.

Я, намазывая масло на хрустящий тост, гонял мысли в голове.

Странно. Даже не помню, когда мы последний раз завтракали с Вероникой отдельно друг от друга. И знаете что? Меня это полностью устраивает.

Мы не обсуждали это. Не было никаких пафосных разговоров о совместной жизни, планах на будущее или «серьезности наших намерений». Просто в какой-то момент Вероника стала приходить с дорожной сумкой, потом в стаканчике у раковины появилась ее зубная щетка, потом половина моего одинокого шкафа незаметно заполнилась ее одеждой.

Все произошло естественно, без лишних слов и надуманной драмы. И это было идеально. Потому что она была идеальный партнером.

— Знаешь, я тут подумала, — Вероника аккуратно переложила последнюю партию сырников на тарелку и поставила ее передо мной. — Давай на выходные выберемся на природу? На речку, порыбачить.

— Отличная идея, — кивнул я, с удовольствием вдыхая аромат. — Надоело торчать в четырех стенах.

— У моей подруги со скорой — Ленки Соколовой — у ее мужа есть лодка. Моторка небольшая, но на двоих с удочками вполне хватит. Могли бы по Оке поплавать, найти какое-нибудь тихое место.

— Договаривайся, — я отпил горячий, крепкий кофе. — Если разрешит, я заберу и все организую.

Идеально.

Лодку и снасти искать времени нет, а тут готовый вариант. Можно будет отдохнуть, перезагрузить голову и заодно, в спокойной обстановке сложить мысли в кучу.

План с Мкртчяном к тому времени уже должен быть реализован. Мозг, даже в атмосфере домашнего уюта, продолжал работать, раскладывая все по полочкам.

— РЫБАЛКА! — Фырк материализовался прямо посреди стола, едва не угодив лапой в сметану, и принялся танцевать какой-то дикий, восторженный джиг. — Я обожаю рыбалку! Знаю все клевые места на Оке! Там где сомы по два метра водятся!

Я скептически хмыкнул.

— Два метра? Не загибаешь? Сейчас похож на того самого рыбака, который все время ловит больших рыб, но никому их не может показать.

— Ну, может метр восемьдесят, — ничуть не смутившись, поправился он. — Но все равно огромные! Настоящие речные монстры! И я знаю, где раки зимуют! В буквальном смысле!

— Ладно! С тобой никакой сонар не нужен. Сможешь действительно все клевые места указать.

Мы с Вероникой доели завтрак, и я, попрощавшись, вышел из дома. Воздух был свежим и прохладным, город только-только просыпался, и на улицах было почти безлюдно. Идеальное время.

По дороге на работу, когда я свернул в тихий, пустынный переулок, то начал отдавать указания Фырку.

— Фырк, задание, — сказал я мысленно. — Отправляйся в логово армянской диаспоры. Их офис, рестораны, места, где они собираются. Нужно все разузнать про их расклад сил, привычки Мкртчяна, его слабые места. Кто его боится, кто ненавидит, у кого на него есть зуб. Ищи все.

Идти на Мкртчяна в лоб — глупость, граничащая с самоубийством.

Он — не просто бандит, он — центр целой социальной структуры. У него есть деньги, связи, люди, готовые выполнить любой приказ. Местная полиция, скорее всего, либо куплена, либо просто не хочет связываться с такой силой.

Значит, действовать нужно асимметрично. Как в хирургии — если опухоль нельзя вырезать напрямую из-за риска повредить жизненно важные органы, нужно найти обходной путь.

Перекрыть сосуды, питающие ее, лишить ее ресурсов, ослабить, и только потом нанести точный, выверенный удар. Мне нужна была информация. Детальная, проверенная информация, чтобы найти его ахиллесову пяту. Рычаг, на который можно надавить.

— Операция «Возмездие» начинается? — бурундук азартно потер свои крошечные передние лапки. — Будем мстить за Ашота?

— Будем восстанавливать справедливость, — поправил я. — Но аккуратно и изящно. Никакого лобового столкновения. Мы ударим там, где он не ждет. Это будет не драка, а хирургическая операция.

— Понял! Разведка боем! То есть без боя. То есть тайная разведка! — Фырк сделал в воздухе сальто. — Есть, командир!

Бурундук с радостным гиканьем умчался, превратившись в невидимую точку. Я остался один.

Но информации от Фырка было недостаточно. Это была бы лишь тактическая разведка. Для самой операции нужен был силовой и, что важнее, юридический ресурс.

Инструмент, который не побоится ни денег, ни влияния Мкртчяна. И такой инструмент у меня был только один. Инквизиция.

Я достал из кармана телефон и набрал номер Мышкина. Пошли длинные, упрямые гудки. Один, второй, третий… Никто не отвечал. Звонок сорвался.

Странно. Обычно он отвечал сразу или, по крайней мере, быстро перезванивал. Я нахмурился, глядя на темный экран телефона. Может, на совещании. Или на важном задании. Вполне возможно.

Но неприятное, холодное предчувствие, обостренное событиями последних дней, шевельнулось где-то внутри. А может… его тоже «убрали» из игры? За то, что слишком близко подобрался к «Архивариусу»?

Я тряхнул головой, отгоняя параноидальные мысли. Слишком рано делать выводы. Нужно просто подождать. Но осадок остался. План был запущен, но мой ключевой союзник внезапно стал недоступен. А это означало, что проблемы могли быть гораздо серьезнее, чем я думал.

В больнице у поста регистрации меня встретили старые знакомые Леночка и Машенька. Обе, увидев меня, радостно заулыбались и замахали руками.

— Доброе утро, Илья Григорьевич! — пропели они хором.

— И вам доброго, — кивнул я.

Но отличились не только они. Все кто мне встретился приветствовали с каким-то особенным радушием. Слухи о ночных событиях, очевидно, разлетелись по больнице, и теперь я в глазах персонала был не просто новым лекарем, а кем-то вроде местного героя-мстителя. Не самая удобная роль, но выбирать не приходилось.

В коридоре хирургического отделения меня перехватила Кристина. Выглядела она неважно — бледная, с темными кругами под глазами. Видимо, новость об аресте дяди и последующие допросы дались ей нелегко.

— Илья, можно поговорить? — спросила она тихо, почти шепотом, нервно теребя край своего халата.

— Что-то срочное? — я внутренне напрягся.

После истории с ее дядей и Борисовой любая просьба о «разговоре наедине» вызывала автоматическую настороженность. Я уже был готов к тому, что она начнет просить за дядю или, наоборот, попытается выведать какие-то детали расследования.

— Нет, не срочное. Но важное. Для меня. В обед можно? В столовой?

— Хорошо, — согласился я, мысленно отмечая ее странную нервозность. Это было не похоже на просьбу. Скорее на какое-то предложение, которое она долго обдумывала и наконец решилась озвучить.

В ординаторской уже собрались все. Шаповалов, как всегда, стоял у белой маркерной доски, на которой был расчерчен новый график дежурств.

— Так, господа — начал он, когда я вошел. — Хорошие новости. Эпидемия пошла на спад, можем вернуться к нормальному режиму работы. Величко, Фролов, Муравьев — сегодня в вашем распоряжении старший ординатор Разумовский. Будете ассистировать ему на обходах и в перевязочной. Учитесь, пока есть возможность.

— Есть! — хором, почти по-военному, ответили хомяки, с энтузиазмом глядя в мою сторону. Еще одно последствие моего нового статуса. Из конкурента я превратился в наставника, и, судя по их лицам, они были этому только рады.

— Крылов, — Шаповалов повернулся к нашему столичному гостю, который сидел с демонстративно скучающим видом. — Вы сегодня свободны. Можете заняться своими делами. Или, если будет желание, помочь коллегам с бумажной работой.

Тонкий, почти незаметный укол. Шаповалов предлагал ему не ассистировать на операциях, а заниматься самой унизительной для любого хирурга работой — заполнением историй болезни. Мастер сарказма, как всегда, в своем репертуаре.

Но Крылов как будто и не обратил внимание на этот подкол. Странно. А когда все уже начали расходиться, Крылов неожиданно остановил меня за руку.

— Игорь Степанович, Илья Григорьевич, можно вас на пару слов?

Мы с Шаповаловым переглянулись. Это было неожиданно. После нашего разговора в процедурной я ожидал, что он будет избегать меня, как огня. А он сам проявляет инициативу. Интересно, что задумал наш сломленный, но, видимо, не до конца раздавленный шпион?

* * *

В камере номер восемнадцать муромского следственного изолятора Алина Борисова доедала роллы. Одноразовые деревянные палочки неуклюже держались в ее тонких пальцах — в тюрьме не часто подают японскую кухню.

Напротив, на шатком табурете, сидел уже знакомый младший сержант полиции с широкой, самодовольной улыбкой. На полу стоял фирменный бумажный пакет из лучшего в городе ресторана.

— … и вот после этого-то я и поняла, что эта медсестра, Яна, теперь наша главная помеха, — заканчивала Борисова свой рассказ, тщательно макая ролл «Филадельфия» в соевый соус. — Потому что она все знает, так же как и я. Ну вот эта информация про Разумовского, которую я тебе только что рассказала… Ой!

Она замерла с палочками на полпути ко рту, осознав, что только что сказала лишнее. Сержант улыбнулся еще шире, обнажив неровные, прокуренные зубы.

— Нравится мне именно этот момент, — произнес он с неподдельным, садистским наслаждением. — Когда жертва, болтавшая без умолку, вдруг понимает, что попалась.

— О чем ты? — Борисова побледнела, ролл выпал из палочек и шлепнулся обратно в пластиковый контейнер.

— Сульбирохмия, — сержант лениво откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Удивительное магическое растение, растет только в восточных болотах Империи. Его нектар обладает поразительным эффектом сыворотки правды. Причем жертва до поры до времени совершенно не понимает, что рассказывает то, чего никогда бы не сказала в здравом уме. Я добавил пару капель в твой васаби и соевый соус.

Борисова в ужасе уставилась на маленький зеленый комочек рядом с имбирем, потом на него, потом снова на васаби. Она сидела в полном шоке, лихорадочно прокручивая в голове последние полчаса и с ледяным ужасом осознавая, что выложила этому ублюдку абсолютно все, что знала. Все свои козыри. Включая самую главную тайну. А он так просто подкупил ее шикарным обедом. Она и повелась. Дура самонадеянная. Думала всех переиграла. Черт!

— Да-да, ты мне все рассказала, — его голос сочился фальшивым медом, под которым скрывался яд. — Про планы. Про схемы. Про твой маленький склад артефактов. И, конечно, про нашего дорогого господина лекаря Разумовского, который всем так нужен. Про его настоящее и прошлое. Ты была очень, очень откровенна. Не понадобилось даже звать старика, как ты просила. Все что нужно, у меня теперь есть.

— Ты… ты меня обманул! — Борисова вскочила так резко, что пластиковый контейнер с недоеденными роллами полетел на пол.

— Садись, — холодно, без малейшего намека на улыбку, приказал сержант. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — И доедай. Это твой последний ужин.

— Что⁈

— У Сульбирохмии есть побочный эффект, — он говорил так, словно читал лекцию по фармакологии. — Небольшой, но неприятный. Через полчаса после того, как основной эффект сыворотки правды перестает действовать, нектар начинает разрушать высшие нервные центры. Жертва начинает терять рассудок. Мысли становятся вязкими, как смола. Воспоминания стираются. Сначала только мычит, потом перестает говорить, а потом и думать. Превращается в бледную тень, пустую куклу. Ходячий овощ.

— Нет! — первобытный, животный ужас вытеснил из ее глаз все остальные эмоции. Она бросилась на него, раскинув руки, словно хищница, пытаясь вцепиться ему в лицо, в горло. — Ты меня обманул! Сволочь! Гад!

Сержант ловко, с отточенным движением профессионала, выскользнул из камеры, захлопнув тяжелую металлическую дверь прямо перед ее носом. Раздался оглушительный лязг. Борисова в ярости колотила по холодному металлу кулаками, выкрикивая бессвязные проклятия, ее голос срывался на отчаянный, полный боли и ненависти визг.

— Ничего личного, — сказал он спокойно через смотровое окошко в двери. — Просто бизнес. «Архивариус» не любит свидетелей. Особенно тех, кто слишком много знает и слишком громко требует. И да, не пробуй засовывать два пальца в рот. Это не поможет. Яд уже давно впитался.

Он достал из кармана небольшой, гладкий черный амулет и приложил его к двери. Камень тускло вспыхнул фиолетовым светом, и вокруг камеры, словно мыльный пузырь, возник невидимый магический купол, поглощающий все звуки. Крики Борисовой мгновенно стихли, сменившись абсолютной, неестественной тишиной.

— Эй, — окликнул он тюремного охранника, сидевшего за столом в конце коридора. — Заключенная в восемнадцатой снова буянит. Не трогай ее часа полтора. Лучше два. Потом сама успокоится.

— Понял, — равнодушно кивнул охранник, не отрываясь от чтения дешевой газеты.

Сержант, удовлетворенно кивнув, ушел по гулкому коридору, насвистывая какую-то веселую, легкомысленную мелодию.

Алина Борисова осталась одна. Одна в звуконепроницаемом коконе своего собственного ужаса. Она перестала кричать, поняв, что это бессмысленно. Прислонившись лбом к холодной двери, она пыталась думать, пыталась составить план, найти выход…

* * *

— Я слышал о ваших вчерашних операциях, — Крылов смотрел на меня с нескрываемым, почти жадным интересом, в котором восхищение боролось со страхом. — Артерия Адамкевича — это же казуистика чистой воды. В учебниках такой случай единичным описывают.

Что ему нужно? Новый способ сбора информации? Или вчерашняя демонстрация силы и последующий разбор полетов действительно что-то изменили в его столичной голове?

— Повезло с диагностикой, — пожал плечами я, не давая ему никакой зацепки.

— Я доложил магистру Журавлеву, — продолжил Крылов, и его голос стал тише, почти заговорщицки. — Как мы и договаривались. Сказал, что обе операции блестяще провел Игорь Степанович, а вы блестяще ему ассистировали.

Значит, урок он усвоил. Угроза трибунала и полного краха карьеры действует лучше любого словесного аргумента. Он держится сценария. Пока.

— Молодец, — коротко кивнул я, давая понять, что разговор окончен.

— У тебя какой-то перебор со словом «блестяще», — проворчал Шаповалов, не отрываясь от графика. — Звучит фальшиво.

— Илья Григорьевич, — Крылов проигнорировал выпад Шаповалова и повернулся ко мне. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом. — Я буду с вами честен. Я хотел бы поработать с вами. Ассистировать, наблюдать, учиться. Хотя бы немного. То, что вы делаете… Я такого не видел и даже не слышал никогда. Ни в столичной клинике, ни на стажировках за границей. Это была бы честь для меня.

Интересный поворот.

Владимирская штучка, присланная шпионить, вдруг просится в ученики. Что это? Искреннее прозрение профессионала, который увидел уровень на порядок выше своего и захотел до него дотянуться? Или это более тонкая игра?

Попытка втереться в доверие, подобраться поближе, чтобы выведать мои секреты для своих хозяев во Владимире… Все может быть. Второй вариант казался куда более вероятным.

Но, с другой стороны, какая разница, каковы его истинные мотивы? Сломленный и контролируемый шпион, который думает, что он ученик, — это даже полезнее, чем просто сломленный шпион. Он будет предсказуем.

— Для этого вы должны сначала доказать свою верность, — сказал я прямо, глядя ему в глаза.

— Готов доказывать, — без малейшего колебания ответил Крылов. — Буду ждать столько, сколько потребуется.

Мы вышли из ординаторской. Шаповалов выждал, пока Крылов, ссутулившись, скроется за поворотом коридора.

— Веришь ему? — спросил он тихо, без своей обычной язвительности.

— Пока нет, — честно ответил я. — Но он подает надежды. Сломленный враг, мечтающий стать учеником, — это предсказуемый враг. Его можно контролировать. И использовать.

— Согласен, — кивнул Шаповалов. — Будем наблюдать. Пусть пока бумажки перебирает, пользу приносит.

Следующие два часа я гонял хомяков по палатам. Они ходили за мной гуськом, с блокнотами наперевес, ловя каждое слово. Для них это была не просто рутина, а настоящий мастер-класс.

Я же, в свою очередь, получал странное, почти забытое удовольствие от наставничества. В прошлой жизни я любил возиться с толковыми ординаторами, делиться знаниями. И эти трое, лишившись токсичного влияния Борисовой, оказались на удивление способными.

— Фролов, почему антибиотик широкого спектра? У пациента же четкая клиника стрептококковой ангины, подтвержденная мазком! Ты собираешься палить из пушки по воробьям, рискуя вызвать резистентность и побочные эффекты? Прицельный удар, Максим, всегда лучше ковровой бомбардировки.

Фролов кивал и записывал.

— Величко, СОЭ пятьдесят при абсолютно нормальных лейкоцитах. О чем думаем в первую очередь? Не спеши с воспалением. Подумай о том, что еще может так сильно влиять на скорость оседания эритроцитов. Например, белки. Аномальные белки. Какое обследование назначим?

Величко шкрябал ручкой в блокноте, высунув язык.

— Муравьев, пациентка жалуется на «голодные» боли в эпигастрии. Что назначаем в первую очередь, не дожидаясь анализов? Нет, не спазмолитик. Это лечение симптома, а не причины. Мы должны защитить слизистую. Ингибиторы протонной помпы. Просто, дешево и эффективно. Сначала защищаем, потом разбираемся.

Наконец, мы дошли до палаты Рустама Шахназарова. Я взял его историю болезни, еще раз пробежался по результатам обследований. УЗИ, которое ему успели сделать, показывало «умеренные диффузные изменения в стенке слепой кишки».

Классическая отписка узиста, который что-то увидел, но не смог понять, что именно, и решил не брать на себя ответственность. Бесполезная бумажка.

— Рустам, как самочувствие? — я зашел в палату. Хомяки остались в коридоре.

— Боли стали меньше, господин лекарь, но все равно тянет, — Шахназаров показал на правую подвздошную область.

Я положил ладонь ему на живот и активировал Сонар, сканируя брюшную полость. Картинка была размытой, мешали газы в кишечнике, но что-то там определенно было не так.

Стенка слепой кишки действительно выглядела утолщенной, отечной, а аппендикс… он был странным. Не воспаленным в классическом смысле, а каким-то плотным, ригидным. И что-то было вокруг него. Какая-то инфильтрация, которую я не мог четко дифференцировать.

— КТ брюшной полости с контрастированием, — сказал я, повернувшись к троице в коридоре. — Срочно. Фролов, Величко, подготовьте пациента и сопроводите в радиологию.

— Что-то серьезное? — забеспокоился Шахназаров, услышав команду.

— Нужно уточнить диагноз, — я ободряюще улыбнулся ему. — Не волнуйтесь, все под контролем. Просто хочу быть уверен на сто процентов.

Я вышел из палаты Шахназарова, оставив его на попечение Фролова и Величко, которые тут же принялись объяснять пациенту суть предстоящей процедуры КТ. Нужно было найти Шаповалова и согласовать срочное обследование, выбив для него «окно» в плотном графике работы томографа.

Я направился в сторону ординаторской, мысленно прокручивая в голове дифференциальный диагноз. Хронический аппендицит, болезнь Крона, опухоль слепой кишки… Вариантов было немного, но каждый требовал своего, особого подхода.

Едва я завернул в полупустой коридор, ведущий к хирургическому блоку, как буквально нос к носу столкнулся с инквизитором Мышкиным. Он шел мне навстречу быстрым, почти бегущим шагом, и выглядел крайне встревоженным.

Он был без своего обычного плаща, в строгом сером костюме, который был слегка помят, словно он провел бессонную ночь.

— Илья, привет! Срочно нужна твоя помощь, — сказал он без лишних прелюдий, протягивая мне руку.

— Что случилось? — я сразу понял, что дело не терпит отлагательств. У Мышкина было такое лицо, тревожное. И рукопожатие было вялым

— Я организовал встречу с Волковым и Сычевым. Тебе нужно их проверить. То о чем мы с тобой говорили. Но нужно именно сегодня, сейчас. В следственном изоляторе Гильдии.

— Почему такая срочность? — я нахмурился, пытаясь уловить скрытый смысл в его словах.

Мышкин оглянулся по пустому коридору, словно переживая, что нас могут подслушать, хотя вокруг не было ни души. Он помолчал секунду, потом тяжело выдохнул:

— Ты еще не знаешь? Алина Борисова повесилась в своей камере. Два часа назад.

Я замер. Воздух в легких будто превратился в лед. Все звуки больницы — далекие голоса, шаги, гул вентиляции — мгновенно стихли, сменившись оглушительной тишиной в моей голове.

Повесилась. Сама? Или ей «помогли»? Второй вариант был куда более вероятным. Это меняло все.

Если Борисова мертва, значит, «Архивариус» не просто заметает следы. Он устраняет свидетелей. Быстро, жестоко и эффективно, даже в стенах следственного изолятора.

И теперь Волков с Сычевым могут быть следующие в списке. Их молчание больше не гарантирует им жизнь. Наоборот, оно делает их следующей мишенью.

— Едем, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо и незнакомо. — Немедленно.

Глава 16

Черный седан несся по улицам Мурома, игнорируя редкие сигналы светофоров. Мышкин вел машину сам — сосредоточенно, жестко, с той уверенностью, которая говорит о том, что он не доверяет водителям в таких деликатных делах.

Я смотрел в окно на мелькающие серые дома, но не видел их. В голове я снова и снова прокручивал события, пытаясь сложить их в единую, логичную картину.

— Как это произошло? С Борисовой⁈ — спросил я, наконец поворачиваясь к инквизитору.

— Зашли проверить утром, а она висит, — Мышкин сжал руль так, что побелели костяшки. — Уже мертвая. Часа два как минимум.

Повесилась? Вряд ли. Мой врачебный опыт из прошлой жизни кричал, что это слишком просто, слишком удобно. Самоубийство через повешение — это не просто акт отчаяния, это сложный физиологический процесс, который оставляет на теле совершенно определенные, четкие следы. И эти следы очень легко подделать, если знаешь как… но так же легко и разоблачить, если знаешь, куда смотреть.

Во-первых, петля. Она оставляет на шее след — странгуляционную борозду. Если человек действительно висел, то под тяжестью тела борозда будет идти косо вверх, к точке крепления веревки. Если же его сначала задушили, а потом повесили, чтобы инсценировать суицид, борозда будет горизонтальной, ровной. Это первое, что бросится в глаза любому грамотному патологоанатому. Направление борозды — это улика.

Во-вторых, признаки борьбы. Борисова была бойцом. Она не сдалась бы без сопротивления. Если на нее напали, она бы отбивалась, царапалась. А значит, под ее ногтями могли остаться микрочастицы кожи или волокон одежды убийцы. Если их нет — это еще не доказывает самоубийство, но если они есть — это стопроцентное доказательство убийства.

В-третьих, признаки асфиксии. При удушении от недостатка кислорода лопаются мелкие сосуды. В глазах появляются крошечные красные точки — петехии. А в шее есть маленькая, хрупкая подъязычная кость. При повешении она ломается редко. Но при ручном удушении, когда давят на горло, — почти всегда. Сломана эта кость или нет? Это еще одна улика, которую нельзя подделать.

Направление следа от петли, содержимое под ногтями, состояние сосудов в глазах и одна маленькая кость в шее… Слишком много «переменных» в этом уравнении. Слишком много деталей, в которых убийца мог допустить ошибку. И я не поверю в версию «самоубийство», пока лично не проверю каждую из них.

— Требую вскрытия, — отрезал я, как хирург, принимающий решение в операционной.

Мышкин удивленно покосился на меня.

— Зачем? Все же очевидно — самоубийство. Не выдержала давления, осознания того, что ее карьера разрушена. Классика.

— Это на нее не похоже, — я покачал головой. — Борисова была слишком самовлюбленной и амбициозной, чтобы так просто сдаться.

Нарциссы ее типа не убивают себя. Они обвиняют мир, строят планы мести, пытаются уничтожить тех, кто их унизил. Самоубийство — это признание полного, абсолютного поражения. Она бы на это не пошла. Это казнь, замаскированная под суицид.

— Ладно, — после долгой паузы согласился Мышкин. — Убедил. Вскрытие провести можно. Для очистки совести.

Я снова повернулся к окну. Они ее убрали. Быстро и тихо. В следственном изоляторе.

Значит, у Архивариуса есть свои люди везде — и в полиции, и в тюремной системе. А это значит, что Волков и Сычев… они не просто следующие в списке. Они уже, скорее всего, в процессе «ликвидации».

Их странная амнезия, о которой говорил Мышкин… Это оно и есть. Тот же метод. «Архивариус» не стал ждать, пока они заговорят. Он начал их «стирать» заранее. Медленно и методично.

А смерть Борисовой просто ускорила процесс. Теперь их могут убрать окончательно и в любой момент, инсценировав несчастный случай или внезапную остановку сердца.

Но в моих силах это остановить.

Мышкин мчится в изолятор не просто так. Он тоже это понял.

Смерть Борисовой стала для него сигналом, что его единственные оставшиеся свидетели — в смертельной опасности. Мы не просто едем на осмотр. Мы едем наперегонки со смертью, пытаясь успеть получить хоть крупицу информации, пока их не «стерли» окончательно.

— И когда местный патологоанатом ничего не найдет в теле Борисовой, дайте доступ к мне, — задумчиво произнес я.

Местный лекарь может быть некомпетентен. Или подкуплен. Или просто не станет искать следы тонкого яда или магического воздействия, которые не оставляют явных следов. Только я смогу увидеть то, что они попытаются скрыть.

— Ты чересчур самоуверен, Разумовский, — усмехнулся Мышкин. — Но если они действительно ничего не найдут — позову.

Машина свернула в узкий проулок и подъехала к мрачному, серому зданию следственного изолятора Гильдии. Я смотрел на решетки на окнах и понимал, что сейчас мне предстоит не просто медицинский осмотр, а гонка со временем, где на кону стояли жизни моих единственных свидетелей.

— Ну вот, приехали, — воклинкул Фырк. — Тюрьма, трупы, допросы… Обожаю твою работу, двуногий. Ни одного спокойного дня.

Следственный изолятор Гильдии встретил нас холодом и сыростью.

Серые каменные стены, пропитанные магическими барьерами подавления воли, давили на психику, вызывая неприятное, гнетущее ощущение. Тусклые магические светильники, вмонтированные прямо в потолок, бросали длинные, пляшущие тени, делая сводчатые коридоры еще более зловещими.

Интересно, какой спектр подавления? Только воля или эфирные потоки тоже? Долгое нахождение здесь может вызывать депрессивные состояния даже у здорового, психически стабильного человека.

— Веселенькое местечко, — мысленно прокомментировал Фырк, который материализовался на моем плече и ежился, словно от холода. — Прямо курорт для депрессивных. Интересно, у них есть спа-процедуры с пиявками?

Мышкин явно нервничал. Здесь он был на чужой территории, где его полномочия инквизитора имели ограниченную силу, уступая власти тюремной администрации.

— У нас не больше часа, — предупредил он тихо, когда мы шли за молчаливым охранником. — Тюремный лекарь, Мастер-целитель Рубин, считает меня идиотом. Уверен, что заключенные симулируют, чтобы избежать наказания. И он будет присутствовать при осмотре.

Мастер-целитель Рубин… «Мастер» — значит, опытный и уверенный в своей непогрешимости. Считать всех симулянтами — классическая профессиональная деформация для тюремного лекаря, который каждый день сталкивается с ложью и уловками. Он будет мешать.

— Пусть присутствует, — пожал плечами я. — Даже интересно посмотреть на местного эксперта.

Нас провели в стерильную, безликую комнату для допросов, в центре которой стоял тяжелый металлический стол. За ним сидели двое — Волков и Сычев. Вернее, то, что от них осталось.

Они выглядели ужасно. Не просто плохо — пусто. Кожа тусклая, сероватого оттенка. Глаза, раньше живые и хитрые, теперь были как два мутных стекла. Взгляды блуждали по комнате, не фокусируясь ни на чем, скользили по стенам, по нашим лицам, не узнавая и не проявляя ни малейшего интереса.

Это не симуляция. Я видел сотни симулянтов. Они переигрывают, давят на жалость, их реакции театральны. А это… это другое. Это органическое поражение. Глубокое.

Мышкин сел напротив них.

— Федор Максимович? Григорий? — он попытался говорить мягко, но в его голосе сквозило напряжение. — Вы меня помните?

Ноль реакции. Сычев продолжал раскачиваться на стуле, что-то бормоча себе под нос, а Волков смотрел в одну точку на стене.

— Федор Максимович, — повторил Мышкин громче. — Как вас зовут?

На простой вопрос «как вас зовут» Волков думал секунд десять, медленно поворачивая голову в сторону инквизитора. Потом его губы беззвучно зашевелились, и он, наконец, выдавил:

— Максим… Петрович…

Мышкин бросил на меня непонимающий взгляд.

— Это имя его отца, — констатировал он.

Я смотрел на своих бывших коллег, превратившихся в пустые сосуды, и понимал, что столкнулся с чем-то новым и зловещим.

Это не просто магия. Это полное, методичное разрушение личности. И мне нужно было понять, как это было сделано, пока то же самое не случилось с кем-то из моих союзников.

— Ну вот, смотрите, — раздался за спиной самодовольный, скрипучий голос. — Классическая симуляция с элементами истерии.

В комнату для допросов, не постучав, вошел тюремный лекарь Мастер-целитель Рубин —пузатый мужчина лет пятидесяти с редкими, неопрятными усиками и таким высокомерным выражением лица, будто он был по меньшей мере личным целителем Императора.

Его засаленный халат, некогда белый, приобрел желтоватый оттенок.

— Я таких сотнями видел. Прикидываются сумасшедшими, чтобы избежать наказания. Пара недель в карцере с ледяной водой — и вся дурь из головы вылетает.

Вот и местный «эксперт».

Самонадеянный, не способный допустить, что он может чего-то не знать. Спорить с таким бесполезно. Нужно давить авторитетом и формальностями.

Я молча достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги с гербовой печатью Инквизиции — официальное предписание от Мышкина — и, медленно, демонстративно развернув его, протянул Рубину.

Бумага. В мире бюрократии нет ничего сильнее правильно оформленной бумаги с нужной печатью. Для таких, как Рубин, это как крест для вампира.

— Независимая экспертиза по приказу Следственного отдела Инквизиции. Любое противодействие, устное или физическое, будет расценено как прямое препятствование следствию со всеми вытекающими последствиями.

Рубин побагровел, пробежав глазами по тексту.

Его маленькие глазки злобно сверкнули из-под набрякших век, но спорить с высшими чинами Инквизиции он не посмел. Скрипнув зубами, он отошел к стене, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что считает происходящее фарсом и ждет моего провала.

Я подошел к Волкову. Начнем с базовых тестов. Мне не нужно чудо. Мне нужны факты. Мелкие, неопровержимые факты, которые этот «Мастер» пропустил.

— Господин Волков, сожмите мою руку.

Он медленно, с заметной задержкой, перевел на меня свой пустой взгляд и выполнил просьбу. Хватка была слабой, вялой, как у ребенка.

Задержка реакции — около трех секунд. Снижение мышечной силы — примерно до двух баллов по пятибалльной шкале. Это уже не симуляция. Симулянт либо не сжал бы вообще, либо сжал бы нормально, чтобы показать, что он здоров. Такая «вялость» характерна для органического поражения.

— Теперь поднимите левую ногу.

Волков, после долгой паузы, неуклюже поднял правую.

Агнозия. Нарушение распознавания команд. Лево-право путает. Это уже корковые нарушения. Рубин, ты слепой или идиот?

— Покажите руки, — попросил я.

Когда он вытянул руки вперед, я заметил то, что, очевидно, ускользнуло от внимания «эксперта». Мелкий, высокочастотный тремор пальцев.

Не паркинсонический, не мозжечковый. Больше похоже на токсическое или метаболическое поражение. Уже теплее.

— Откройте рот, я посмотрю горло.

Главное — подобраться ближе, не вызывая подозрений. Мне нужно то, что не фиксируют приборы. Запах.

Волков послушно открыл рот. Я достал диагностический фонарик, делая вид, что осматриваю миндалины, и наклонился ближе. Именно в этот момент я уловил его.

— Эй, двуногий, понюхай-ка его получше! — мысленно предложил Фырк. — Пахнет как прогорклый марципан!

Вот оно. Слабый, но безошибочный. Горький миндаль… но не совсем. С какой-то затхлой, плесневой ноткой. Цианиды? Нет, клиника не та. Но что-то из этой группы. Какой-то растительный алкалоид со схожей химической структурой…

Я молча выпрямился, и мое лицо оставалось абсолютно невозмутимым. Но внутри у меня уже была рабочая гипотеза. Я посмотрел на Рубина, который все еще стоял у стены с презрительной ухмылкой, и понял, что сейчас начнется самое интересное. Интеллектуальное уничтожение.

Взяв руку Волкова якобы для проверки пульса, я внимательно осмотрел ногти. Легкая синюшность ногтевых лож — цианоз. Признак тканевой гипоксии. Еще один кусочек пазла. Тремор, спутанность сознания, атаксия, цианоз, специфический запах изо рта… Картина складывалась.

— Подмастерье, вы собираетесь весь день их щупать? — раздраженно бросил Рубин со своего места у стены. — Я не вижу здесь ничего, кроме плохой актерской игры.

Я полностью его проигнорировал. Он не видит. Или не хочет видеть. Его проблема.

В этот момент в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось «Фролов».

— Извините, это срочно, — сказал я, принимая вызов и прижимая трубку плечом к уху.

— Илья! — голос Фролова в трубке дрожал от плохо сдерживаемой паники. — Мы сделали КТ Шахназарову! Там… там что-то огромное в животе! Похоже на опухоль! Что нам делать⁈

Так, спокойно. Паника — худший помощник диагноста. «Опухоль» — это первое, что приходит в голову неопытному ординатору при виде любого непонятного образования. Нужно заставить его описывать факты, а не ставить диагноз.

— Без паники, Максим, — сказал я ровным, спокойным тоном, продолжая одновременно осматривать Сычева. — Диктуй, что видишь на срезах. Послойно. Начиная с купола диафрагмы.

— Червеобразный отросток… он… он очень сильно увеличен, сантиметров десять в длину, может, даже больше… стенки тонкие, не воспаленные… а внутри какая-то жидкость, однородная…

Параллельно с этим разговором я положил руку на лоб Сычева, активируя Сонар. Картина была такой же, как и у Волкова. Никаких следов магического воздействия, никаких печатей или проклятий. Но его нервная система…

Она словно была покрыта слоем мелкого песка. Импульсы проходили, но с чудовищными помехами, теряя силу и четкость на пути от мозга к периферии.

— Двуногий, тут нет ни капли магии! — подтвердил Фырк, который уже успел нырнуть внутрь пациента и вынырнуть обратно. — Но его нейроны… Они как провода со сгоревшей изоляцией! Сигнал просто рассеивается!

Я стоял посреди тюремной комнаты, держа телефон у уха. Мышкин и Рубин смотрели на меня с полным недоумением. В одно мгновение я разгадал две сложнейшие загадки.

— Плотность жидкости по Хаунсфилду? — спросил я в трубку, продолжая механически проверять рефлексы у безучастного Сычева.

— Эээ… — в трубке послышалось шуршание и щелканье мышки. — Секунду… от минус десяти до плюс двадцати единиц.

Такая плотность… Это муцин, слизь. Не гной, не кровь, не содержимое злокачественной опухоли. Пункт первый.

— Есть кальцинаты у основания отростка? Мелкие, плотные включения?

— Да! Есть! Несколько мелких! Как ты?..

Кальцинаты у основания… Это фекалиты, старые каловые камни, которые закупорили просвет аппендикса много лет назад. Причина хронического воспаления. Пункт второй.

— Стенки гладкие или бугристые? Контур ровный?

— Гладкие, ровные. Очень тонкие, прямо светятся…

Стенки гладкие, ровные… Значит, это не злокачественный процесс.

Рак дает бугристый, инфильтративный рост. Пункт третий. Картина ясна. Хроническая обструкция аппендикса фекалитом привела к скоплению слизи. Отросток растянулся, как воздушный шарик, превратившись в тонкостенный мешок, готовый лопнуть в любой момент. Мукоцеле.

— Максим, слушай внимательно, — четко произнес я, и мой голос прозвучал в тишине комнаты для допросов как удар хлыста. — Это не опухоль. Это мукоцеле червеобразного отростка. Редкое осложнение хронического аппендицита. И это очень опасно. Если лопнет — пациент погибнет от псевдомиксомы брюшины.

— Что делать⁈ — Фролов в трубке явно был на грани истерики.

— Немедленно изолировать пациента. Прекратить любую пальпацию живота. Повесить на дверь палаты табличку «Не кантовать!». Готовьте к экстренной операции. Скажи Шаповалову два слова: «тикающая бомба». Он поймет. Выполняйте.

Я завершил вызов и опустил телефон. Мышкин и Рубин смотрели на меня с открытыми ртами. Они только что стали свидетелями того, как я, находясь в тюремной камере, по телефону поставил редчайший диагноз и организовал экстренную операцию в больнице.

— Браво, двуногий! Вот это шоу! — самодовольно прокомментировал Фырк. — Эти двое сейчас, наверное, думают, что ты гений медицины. Хотя… так оно, в общем-то, и есть, когда я рядом!

Я, полностью проигнорировав ошеломленных зрителей, повернулся обратно к Волкову и Сычеву. Одна проблема решена. Теперь пора было заняться второй.

Я отключил телефон и повернулся к Мышкину и Рубину, которые с полным недоумением взирали на меня.

— Это не симуляция. Это отравление.

Рубин расхохотался. Громко, пренебрежительно, всем своим пухлым телом.

— Отравление? Чем? Скучной тюремной кашей? Молодой человек, не смешите меня! Мы проводили полные токсикологические тесты! Кровь, моча — все чисто, как слеза младенца!

Он даже не рассматривает такую возможность. Его разум закрыт. Но мы сейчас проведем небольшую образовательную процедуру.

— Потому что вы искали не то, — спокойно ответил я. — Стандартные тесты, даже с магическим усилением, рассчитаны на известные яды. Они не покажут алкалоиды Лепрариа Инкана. В просторечии — «Пепельная Плесень».

Тишина в комнате стала оглушительной. Рубин перестал смеяться и уставился на меня, его маленькие глазки сузились. Мышкин подался вперед, не пропуская ни слова.

— Это редкий лишайник, произрастающий только в магически аномальных зонах, в местах разломов эфирных планов, — продолжил я свою импровизированную лекцию. — Его споры содержат сложный нейротоксин, который при длительном, систематическом приеме в микродозах вызывает необратимое разрушение миелиновых оболочек нейронов. Внешне клиническая картина очень похожа на сенильную деменцию или болезнь Альцгеймера, но с характерными маркерами, которые вы, очевидно, пропустили. Например, периферический цианоз и специфический горьковато-миндальный запах метаболитов при выдохе.

Я смотрел прямо на Рубина, когда говорил это, подчеркивая, что он пропустил очевидные, классические симптомы, которые должен был заметить любой компетентный диагност.

— Это… это теория! — Рубин побледнел, его самоуверенность испарилась. — У вас нет доказательств!

А вот и финальный аккорд. Мало поставить диагноз, нужно указать точный метод его верификации.

— Токсин имеет свойство накапливаться в кератине. Нужен анализ образцов волос и ногтей. Не простой, а со спектральным магическим усилением по методике Гросса. Уверен, он покажет запредельные, несовместимые с нормальной функцией ЦНС концентрации.

— Красиво уделал, двуногий! — восхищенно прокомментировал Фырк. — Смотри, у него аж усики дергаются от злости! Полное интеллектуальное уничтожение!

— Мастер-целитель Рубин, — Мышкин, который до этого молча и внимательно слушал, повернулся к тюремному лекарю. Его голос был холоден как сталь. — Немедленно возьмите образцы волос и ногтей у обоих заключенных. Отправьте в центральную лабораторию Инквизиции с пометкой «Цито-Экстра». И с этой минуты обеспечьте заключенным Волкову и Сычеву полностью изолированное питание и питье. Лично.

Рубин молча, с лицом каменного изваяния, кивнул и, не проронив больше ни слова, вышел, с силой хлопнув дверью. Его поражение было полным и унизительным.

Мы с Мышкиным остались одни с 'овощами"-заключенными. Диагноз был поставлен, но главные вопросы оставались. Кто и, главное, как умудрялся травить их в стенах строго охраняемого изолятора? Расследование только начиналось.

— Можно их вылечить? — спросил он после долгой паузы, и в его голосе прозвучала нотка надежды.

Миелиновые оболочки — это изоляция для нервных волокон. Без них сигнал рассеивается. Мозг превращается в хаотичный набор коротких замыканий. Это структурное, необратимое повреждение. Это не лечится. Никогда.

Я медленно покачал головой.

— Повреждения миелиновых оболочек необратимы. Мы можем остановить дальнейшее отравление, но память, навыки, личность… им уже не вернуть. Архивариус не просто заставил их замолчать. Он стер их. Навсегда.

Мышкин с силой ударил кулаком по столу.

— Сволочь…

Я молчал. Это не работа импульсивного убийцы. Это действие холодного, расчетливого стратега. Он не убивает, потому что трупы оставляют следы и вызывают расследования.

Он «стирает». Превращает людей в пустые оболочки. Это чище.

И, пожалуй, гораздо страшнее. Он не просто преступник. Он системный игрок, который видит в людях лишь фигуры на доске, которые можно убрать, когда они выполнили свою функцию.

Человек, способный на такое, не остановится ни перед чем.

— Знаешь, двуногий, — мысленно заметил Фырк, и в его голосе не было ни капли привычного ехидства. — Этот Архивариус — настоящий монстр. Даже я, циничный бурундук с многовековым опытом, в шоке от такой методичной жестокости.

— Согласен. И нам нужно быть очень осторожными. Он играет на несколько ходов вперед.

Мы с Мышкиным покинули следственный изолятор и молча сели в машину. Гнетущая атмосфера тюрьмы, казалось, прилипла к одежде, и даже свежий воздух на улице не мог ее развеять.

— Ты гений, Илья, — инквизитор покачал головой, когда седан тронулся с места. Он был явно воодушевлен прорывом. — Теперь я знаю, что искать. Не мага-боевика, а тихого алхимика или травника. И утечку в системе тюремного снабжения.

Он радовался новой зацепке. А я думал о том, что только что видел две смерти, которые еще не наступили физически.

Глава 17

Серые стены следственного изолятора остались позади.

Я вышел на улицу постарайся выглядеть спокойным, но внутри все кипело. Прохладный утренний воздух, пахнущий озоном, не принес облегчения, не смог развеять тот могильный холод, что я унес с собой из камеры допросов.

Волков и Сычев — два человека, превращенные в пустые, мычащие оболочки. Борисова — мертва при крайне подозрительных обстоятельствах. Архивариус не просто заметал следы. Он методично, с хирургической точностью, расчищал игровое поле, убирая скомпрометированные фигуры.

— Какие будут мысли, Илья? — спросил Мышкин, заводя двигатель черного седана. Его голос был тихим, лишенным обычной официальности.

Он больше не обращался ко мне как следователь к свидетелю. Он обращался как один профессионал, зашедший в тупик, к другому, который только что показал ему выход.

Он спрашивал не о планах на вечер. Он спрашивал о войне. О следующем шаге против невидимого врага, который только что продемонстрировал свою безжалостность и всепроникающую власть.

Но я устал от хаоса интриг, от лжи и недомолвок. Мне нужно было вернуться туда, где правила были ясны, где результат зависел только от моих знаний и твердости рук. В операционную.

Я посмотрел в сторону больницы, видневшейся в конце улицы.

— Пока никаких. Я буду делать то, что и всегда. Спасать людей. И один из них сейчас лежит и ждет моей помощи. Сначала я обезврежу бомбу.

— Может, домой? — в голосе инквизитора прозвучало неподдельное беспокойство. — Отдохнешь хоть час? Ты выглядишь так, будто сам только что из камеры пыток вышел.

— В больницу, — отрезал я. — У Шахназарова мукоцеле. Если не прооперировать сегодня, завтра может быть поздно.

— Лукавишь, двуногий, — мысленно прокомментировал Фырк, который до этого молча сидел у меня на плече, впитывая мрачную атмосферу. — Ты просто хочешь резать, чтобы пока не думать о том, что творится вокруг. Хочешь отправиться в свою операционную, где все понятно и все под твоим контролем.

Он был прав, конечно. Абсолютно прав. Хирургия была моим убежищем. Моим наркотиком. Способом навести порядок хотя бы в одном, отдельно взятом организме, когда весь мир вокруг погружался в хаос.

Это не плохо. Всем нужна своя отдушина. У меня она вот такая. Пациентам от этого только польза.

В конечном итоге поимкой Архивариуса должен заниматься Мышкин и полиция, а не я. Мои ресурсы ограничены. Только вот именно эта мысль и не давала мне покоя. Нужно было привести в порядок голову, чтобы понять дальнеший ход событий.

Бой с невидимым врагом не на своем поле, требует определенной подготовки.

Мышкин молча развернул машину и повез меня в больницу. Он ничего больше не спрашивал.

Кажется, он понимал — для меня сейчас операционная была единственным способом вернуть контроль. В мире, где невидимые враги стирают память и убивают свидетелей в тюремных камерах, хирургия оставалась моим островком порядка. Местом, где действовали законы анатомии, а не подковерных интриг. Где была ясная цель, четкий план и результат, который зависел только от меня.

В предоперационной уже собрались все.

Шаповалов, одетый в стерильный костюм, проверял инструменты. Фролов и Величко, бледные от волнения, нервно переминались с ноги на ногу у стены. На операционном столе лежал Рустам Шахназаров, уже под наркозом, и его грудь мерно вздымалась в такт шипению аппарата ИВЛ.

Я быстро переоделся, вымыл руки, погрузив их под струи с холодным магическим дезинфектором. Ледяное голубое свечение на мгновение окутало кисти, смывая не только микробов, но и часть той грязи, что прилипла ко мне в следственном изоляторе.

— Так, хомяки, ко мне! — рявкнул Шаповалов, стоя у светящегося негатоскопа. Фролов и Величко, вздрогнув, тут же подскочили к нему. — Сегодня у нас не просто операция. Сегодня у нас экзамен. На профпригодность. Я хочу посмотреть, чему вы научились и как будете взаимодействовать с нашим новым старшим ординатором. Илья, — он повернулся ко мне, — прошу. Проведи предоперационный инструктаж. А я постою в сторонке, послушаю. Хочу проверить, все ли у вас под контролем и можно ли вам доверять команду.

Я молча кивнул, принимая вызов. Это была не просто передача полномочий. Это была проверка. И для меня, и для них.

— Подойдите сюда, оба, — сказал я уже в роли ведущего.

Хомяки послушно приблизились. Я видел их волнение. Для них это была первая по-настоящему сложная плановая операция, на которой они будут не просто стоять и смотреть, а участвовать.

Время теории закончилось. Начиналась практика.

— Смотрите, — я указал кончиком зажима на раздутый, похожий на сардельку червеобразный отросток. — Это не просто воспаление. Это мукоцеле. Думайте об этом не как об органе, а как о воздушном шарике, наполненном вязкой, агрессивной слизью. Или как о бомбе с очень, очень чувствительным взрывателем. Одно неверное движение, один слишком грубый захват инструментом — и эта штука лопнет.

Фролов нервно сглотнул. Величко, и без того бледный, кажется, стал еще белее.

— Содержимое выльется в брюшную полость, и мы получим псевдомиксому, — продолжил я свою лекцию, глядя не на них, а на снимок. — Это состояние, при котором вся брюшина покрывается слоем желеобразной слизи. Вылечить это практически невозможно. Пациент будет медленно и мучительно умирать в течение нескольких лет. Поэтому наша задача сегодня — не просто удалить аппендикс. Наша задача — провести ювелирную работу. Извлечь эту бомбу, не повредив ее. Вы меня поняли?

Они молча, с каким-то священным ужасом, кивнули. Отлично. Страх — лучший стимул для концентрации. Сегодня они научатся большему, чем за весь предыдущий год ординатуры.

— Одно неверное движение зажимом, один слишком грубый захват — и эта штука лопнет. Если внутри просто слизь — получим химический перитонит. Если же это муцинозная цистаденокарцинома, а мы не можем этого исключить до гистологии…

Я сделал паузу, давая своим словам повиснуть в стерильном воздухе предоперационной.

— Мы засеем всю брюшную полость раковыми клетками. Пациент умрет мучительной смертью в течение года от диссеминированного канцероматоза.

— Нагнетаешь, двуногий! — хихикнул у меня в голове Фырк, который материализовался на плече Шаповалова и болтал лапками. — Смотри, Пончик сейчас в обморок грохнется!

Я не нагнетал. Я просто называл вещи своими именами.

В хирургии нет места для оптимизма. Есть только холодный расчет и готовность к худшему сценарию. Эти двое должны были понять, что сегодня на кону не просто оценка в их зачетке.

На кону — человеческая жизнь.

— Ваша задача сегодня — не просто помогать. Ваша задача — не дышать слишком громко. Никаких резких движений. Полная, абсолютная концентрация. Вы меня поняли?

Оба синхронно, почти по-военному, кивнули, бросая взгляды на Шаповалова, который молча, скрестив руки на груди, наблюдал за этой сценой.

— Ну что ж, — Шаповалов наконец нарушил молчание, и в его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. — Инструктаж проведен блестяще. Даже я испугался. А теперь, Илья Григорьевич, покажите, как вы умеете обезвреживать бомбы. Операционная сестра, скальпель — старшему ординатору.

— Начинаем, — сказал я.

Разрез. Не маленький косметический, как любят делать молодые хирурги, чтобы потом хвастаться перед пациентками. А широкий, уверенный срединный доступ — от мечевидного отростка до самого лобка.

— Зачем такой большой? — не удержался Фролов, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение.

— Мне нужен полный контроль над операционным полем, Максим, а не красота шрама, — ответил я, не отрываясь от работы и раздвигая ткани. — Когда имеешь дело с бомбой, нужно обеспечить себе пространство для маневра, а не пытаться обезвредить ее через замочную скважину. Запомни: хороший хирург — это в первую очередь безопасный хирург. Эстетика — на втором месте.

Картина в животе оказалась хуже, чем на КТ.

Мукоцеле — блестящее, белесое, размером с хороший детский кулак — было плотно, намертво спаяно с окружающими тканями. Слепая кишка, конечный отдел подвздошной кишки, даже прядь большого сальника — все это слиплось в единый, воспаленный, неподвижный конгломерат.

Это был не просто воздушный шарик. Это была мина, вмурованная в бетон.

— Ого! — присвистнул Фырк, который, разумеется, уже нырнул внутрь и теперь парил над операционным полем. — Тут такая каша! Как будто кто-то все суперклеем залил! Борисова точно что-то пропустила.

Конечно, пропустила.

Она видела на УЗИ «умеренные диффузные изменения» и списала все на синдром раздраженного кишечника. Не захотела возиться. А процесс тем временем шел, хроническое воспаление делало свое дело, превращая брюшную полость в клубок рубцовой ткани.

— Зажимы, — коротко бросил я.

Нужно было начинать острую диссекцию. Микрохирургические ножницы с изогнутыми концами, скальпель с тончайшим лезвием номер пятнадцать. Никаких грубых движений, никакого тупого разделения. Только точный, выверенный разрез. Миллиметр за миллиметром я начал разделять спайки, отделяя мукоцеле от здоровых тканей.

— Фролов, крючок Фарабефа левее, создай мне экспозицию. Величко, держи петлю кишки ровнее, без натяжения.

Я чувствовал, как дрожат их руки.

Не видел, но чувствовал по тому, как подрагивают инструменты, как меняется натяжение тканей. Понятно — первый раз на такой сложной операции. Страх парализует, заставляет мышцы деревенеть. Если сейчас на них наорать, станет только хуже.

— Дышите, — сказал я спокойно, не повышая голоса, не отрывая взгляда от операционного поля. — Вы — мои глаза и руки. От вашей работы сейчас зависит половина успеха. Полная концентрация.

Я не врал. Без адекватной ассистенции, без хорошего обзора, даже самый гениальный хирург будет работать вслепую. Они должны были почувствовать свою ответственность, свою важность.

Это сработало. Дрожь постепенно прошла. Они начали работать синхронно, предугадывая мои движения, создавая идеальное, сухое и хорошо видимое операционное поле.

— Осторожнее! — вдруг раздался в голове тревожный голос Фырка. — Слева, у самого основания! Там, где оно припаяно к куполу слепой кишки! Стенка истончилась, она тонкая как папиросная бумага! Еще чуть-чуть надавишь — и прорвется!

Я немедленно изменил направление диссекции, прекратив тянуть за этот участок.

Начал обходить опасную зону с другой, более безопасной стороны, постепенно освобождая «бомбу» по периметру. Еще двадцать минут кропотливой, ювелирной работы под аккомпанемент мерного писка кардиомонитора.

Осталась последняя спайка.

Самая толстая, самая плотная, у самого основания червеобразного отростка. И, черт возьми, прямо рядом с ней, пульсируя в такт сердцу, проходила артерия, питающая всю слепую кишку. Повредить ее — значит обречь пациента на обширную резекцию кишечника.

Не смертельно, но крайне неприятно.

Вот она, финальная проверка. Самый сложный этап всегда оставляют напоследок. Как в компьютерной игре — битва с главным боссом.

— Осторожно, Илья, — голос Шаповалова, который до этого молча наблюдал, прозвучал тихо, но напряженно. — Там артерия.

— Вижу.

Я запросил самый тонкий, самый деликатный зажим. «Москит» изогнутый. В операционной воцарилась абсолютная тишина. Слышно было только мерное, гипнотизирующее попискивание кардиомонитора и тихое шипение аспиратора. Величко и Фролов, кажется, вообще перестали дышать.

Одно движение. Точное, выверенное. Кончики микрохирургических ножниц скользнули между стенкой мукоцеле и пульсирующей артерией, разрезая последнюю плотную спайку. Мукоцеле освободилось, став полностью мобильным.

— Мешок для препарата! — скомандовал я.

Прямо в брюшной полости, не поднимая опасный шарик наверх, я осторожно поместил его в специальный стерильный пластиковый мешок, туго завязал горловину и только потом извлек наружу. Никакого риска контаминации, даже если бы стенка лопнула в момент извлечения.

В операционной раздался коллективный, слитный выдох облегчения.

— Вот так, господа, обезвреживают бомбы, — сказал я, снимая окровавленные перчатки и бросая их в лоток. Я посмотрел на бледные, но счастливые лица Фролова и Величко. — Запомните этот день. Сегодня вы не просто ассистировали. Сегодня вы спасли человеку жизнь.

Фролов и Величко смотрели на меня с благоговением, словно я только что не аппендикс удалил, а воскресил мертвого. Страх в их глазах сменился озарением — они увидели, какой может и должна быть настоящая хирургия. В этом было что-то глубоко правильное.

Шаповалов с силой стянул перчатки и бросил их в контейнер.

— Слышали, хомяки? — рявкнул он на застывших ординаторов. — Вот это называется хирургия! А не то ковыряние, которым вы занимаетесь. Чтобы к завтрашнему утру у меня на столе лежало два реферата по мукоцеле аппендикса! И чтобы от зубов отскакивало!

Он повернулся ко мне, и его взгляд смягчился.

— Хорошая работа, Илья Григорьевич. Очень хорошая.

Это было признание. Простое, прямое, без всякой иронии. И оттого — еще более ценное.

— На срочную гистологию, — передал я мешок с препаратом медсестре. — Хочу знать, с чем именно мы имели дело.

Выйдя из больницы, я медленно шел домой по остывающим улицам. День выдался не просто тяжелым — он был рваным, изматывающим. Но усталость была не главной проблемой.

Главной проблемой был хаос. Я ненавижу хаос. В операционной все подчинено строгой логике. А здесь… здесь логики не было.

— Эй, двуногий, ты чего такой мрачный? — Фырк материализовался на моем плече. — Операция же прошла отлично! Твои хомяки чуть не плакали от восторга!

— Операция — это просто, — мысленно ответил я. — Там есть правила. Разрезал, удалил, зашил. Все логично. А здесь правил нет. Или я их пока не вижу.

Нужно было отбросить эмоции и применить единственный работающий метод. Дифференциальный диагноз. Разложить действия противника на симптомы и найти первопричину.

— Так, давай по порядку, — начал я мысленный анализ. — Симптом номер один: Волков и Сычев. Скомпрометированы, пойманы. Итог: не убиты, а стерты. Превращены в бесполезных для следствия овощей. Метод — тихий, не привлекающий внимания, замаскированный под деменцию. Симптом номер два: Борисова. Поймана, стала прямой угрозой, способной дать показания. Итог: быстрая и окончательная ликвидация, замаскированная под суицид. Метод — грубый, но эффективный, рассчитанный на то, что никто не будет копать глубже.

— Логика есть? — подхватил мою мысль Фырк. — Очень даже есть! Он действует как хирург, удаляющий метастазы. Разными методами, в зависимости от их расположения и опасности. Тех, кто далеко и не опасен, можно лечить «химиотерапией» — медленным ядом. А тех, кто близко к жизненно важным органам, — вырезать скальпелем. Быстро и радикально.

— Отличное сравнение. Он не просто заметает следы. Он планомерно санирует свою организацию, минимизируя риски. Это объясняет методы. Но не объясняет цель. Какую опухоль он защищает с такой безжалостной эффективностью?

— А может, сама больница и есть опухоль? — предположил Фырк. — Или то, что в ней спрятано? Подумай — из-за чего чуть не погибла Яна? Она что-то увидела. В больнице. Из-за чего убили Борисову? Она что-то знала. И работала она тоже в больнице.

Я остановился посреди темной, пустой улицы. Вот оно.

Я все это время смотрел на ситуацию неправильно. Я видел больницу как сцену, на которой разворачиваются события. А что, если она не сцена? Что, если она — приз?

Или источник? Все эти схемы, подставы, убийства — это лишь симптомы. А сама болезнь, ее источник, находится где-то внутри стен больницы.

Нужно найти, что именно, — мысль была холодной и ясной, как лезвие скальпеля. У меня появилась рабочая гипотеза. А значит, появился и план.

— Могу пошпионить! — обрадовался Фырк. — Полетаю по больнице, послушаю разговоры! Залезу в кабинет главврача, почитаю секретные бумажки!

— Нет. Пока рано. Сначала разберемся с Мкртчяном. У меня есть план.

Я должен был действовать. Но атаковать Архивариуса в лоб — все равно что пытаться вырезать опухоль мозга кухонным ножом. Он — тень, фантом.

У меня нет ни одной зацепки, кроме туманного прозвища.

Но Мкртчян… Мкртчян был реален. Он был осязаемой, понятной целью. И он совершил ошибку. Он оставил след — моего избитого до полусмерти друга.

— Да, двуногий. Там все в ажуре, — заверил меня Фырк. — Завтра ты увидишь результат проделанной мной работы.

Глава 18

— Точно завтра будет? Ничего не сорвется? — мысленно спросил я.

— Конечно! — Фырк важно расправил невидимые для всех усики, сидя на моем плече. — Я же профессионал!

Просто и гениально. Не яд, не магия. Обычная, но очень сильная, почти казуистическая аллергия на редкое растение. Никто ничего не докажет. Идеальное преступление без следов.

— Тогда надо вызвать кавалерию, — решил я.

План хорош, но без официального прикрытия он может обернуться против меня. Нужен свидетель. Честный, неподкупный и, что важно, с официальными полномочиями. Я вспомнил про того самого сержанта из Владимира, который проявил себя в истории с фон Штальбергом.

Я достал из кармана телефон.

— Кого будем звать? Спецназ? Омон? Армию бурундуков-ниндзя? — с азартом прокомментировал Фырк.

Я набрал номер, который сохранил тогда в Владимире. Я ставлю на этого человека. Надеюсь, интуиция меня не подведет. Пошли длинные гудки, потом знакомый, чуть уставший голос:

— Сержант Лисовский слушает.

— Добрый вечер, сержант. Это лекарь Разумовский из Мурома. Помните меня?

— Господин лекарь! — голос на том конце провода мгновенно потеплел. — Конечно помню. Вы же помогли проучить этого малолетнего ублюдка, сына барона фон Штальберга. Чем могу помочь?

— У меня тут намечается одно интересное дело. И мне может понадобиться помощь честного полицейского.

Я сделал особый акцент на последнем слове.

— Слушаю внимательно, — ответил он после короткой паузы, и я понял, что он принял правила игры.

Я не стал излагать ему весь план. Это было бы глупо и опасно.

— Завтра утром, ориентировочно между девятью и десятью часами, в приемный покой нашей больницы, скорее всего, поступит экстренный пациент. Очень влиятельный человек из нашего города. Артур Мкртчян.

Лисовский на том конце провода молчал, но я почти слышал, как скрипят шестеренки в его голове.

Я дал Лисовскому точные инструкции. Он не задавал лишних вопросов. Просто слушал и запоминал. Когда я положил трубку, то почувствовал, что последний элемент плана встал на место. Теперь остается только ждать. Завтрашний день обещает быть очень интересным.

Я посмотрел на темные окна домов и подумал о том, что иногда для спасения одной жизни нужно устроить небольшой, хорошо срежиссированный ад для другой.

Дома меня встретил густой, сводящий с ума запах жареной картошки с грибами и луком. Вероника колдовала у плиты, напевая что-то веселое себе под нос. На мгновение вся тяжесть дня — интриги, угрозы, кровь и смерть — отступила, вытесненная этой простой, почти осязаемой атмосферой домашнего уюта.

— Как день прошел? — спросила она, не оборачиваясь.

— Стандартно. Спас пару жизней, поставил пару редких диагнозов, спланировал одну спецоперацию, — я подошел и обнял ее сзади, утыкаясь носом в ее пахнущие ванилью волосы. — А у тебя?

— Привезли бабушку с геморрагическим инсультом. Еле стабилизировали. Но вроде выкарабкается, — она ловко перевернула на сковороде золотистую картошку. — Садись, почти готово.

Мы поужинали, обсуждая всякую ерунду — соседскую кошку, которая повадилась воровать вяленую рыбу, что мужики сушили на балконе, новый магазин на углу, дурацкую погоду. Обычная жизнь обычных людей.

Если не считать, что один из нас — переселенец из другого мира с говорящим бурундуком-фамильяром, а другая — его верная боевая подруга, которая принимает его как данность, но не знает всей правды.

Потом мы устроились на диване смотреть какую-то старую имперскую комедию про двух незадачливых воров, пытающихся украсть магический артефакт из музея.

Вероника от души хохотала над их нелепыми выходками, уютно устроившись у меня под боком. Я тоже улыбался, смотрел на экран, но не видел фильма.

Все мои мысли были о завтрашнем дне. План был рискованным. Лисовский — честный, но кого он пришлет?

Если что-то пойдет не так, если Мкртчян не клюнет на наживку или его охрана среагирует слишком быстро… Последствия могут быть катастрофическими. Но другого способа прижать его не было. Законными методами его не взять, а оставлять избиение Ашота безнаказанным я не собирался.

Плюс Архивариус… Но с ним пока дело на паузе, нужно разобраться с текущим, раз уж завтра придет главный зачинщик.

Когда по экрану поползли финальные титры, она повернулась ко мне. Смех исчез с ее лица, сменившись выражением глубокой нежности и тревоги.

— Ты весь на взводе, — прошептала она, проводя кончиками пальцев по напряженным мышцам моей шеи. — Я чувствую.

Она придвинулась ближе, и ее губы нашли мои. Это был не дежурный поцелуй. Это был поцелуй, полный желания забыться, сбросить напряжение прожитого дня и найти утешение друг в друге.

Я ответил ей с той же силой, притягивая ее к себе, чувствуя, как холодный узел тревоги внутри начинает таять под напором ее тепла.

— Пойдем, — прошептала она, отрываясь от моих губ.

Вместо ответа я просто поднял ее на руки и понес в спальню.

Ночь была долгой и страстной. Это была не просто близость. Это был способ доказать друг другу, что, несмотря на весь хаос и ужас снаружи, здесь, в этом маленьком мире, ограниченном стенами нашей спальни, мы в безопасности. Что мы есть друг у друга.

Позже, когда мы лежали в темноте, обессиленные и умиротворенные, Вероника уже спала, положив голову мне на грудь. Я слушал ее ровное, спокойное дыхание и чувствовал, как напряжение окончательно отпускает меня.

Фырк, который весь вечер тактично не отсвечивал, материализовался на подоконнике, свернувшись в пушистый комочек. Он не спал. Он, как и я, сторожил наш покой.

Утро в больнице началось с экстренной летучки. Шаповалов стоял у белой маркерной доски и выглядел мрачнее грозовой тучи.

— Господа, у меня плохие новости, — начал он без всяких предисловий, и его голос прозвучал как удар молота по наковальне. — Только что пришла аналитическая сводка из Владимирской Гильдии. Эпидемиологи прогнозируют новую волну «стекляшки». И, судя по всему, она будет самой жесткой за все время.

— Опять? — простонал Фролов, хватаясь за голову. — Мы же только от прошлой оправились!

— Будет только хуже, — отрезал Шаповалов, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Новый штамм, более контагиозный, с большим процентом осложнений. Так что готовьтесь все. С сегодняшнего дня отделение переходит на усиленный режим. Отпуска отменяются, выходные сокращаются.

Хомяки дружно загундели, выражая коллективное недовольство. Я их понимал. Последние недели были настоящим адом, и перспектива снова окунуться в этот хаос не радовала никого. В наступившей тишине Виктор Крылов спокойно поднял руку.

Все головы, как по команде, повернулись в его сторону.

— Я готов первым идти в первичку, — сказал он спокойно и уверенно.

В ординаторской повисла изумленная тишина.

Владимирский Целитель, который еще вчера брезгливо морщился от слова «Муром», добровольно вызывается в самое пекло, на самую неблагодарную работу по разгребанию потока кашляющих и температурящих пациентов?

Очень интересный ход.

Либо он действительно сломался после нашего разговора и теперь пытается искупить вину, доказать свою ценность честным, каторжным трудом. Превратиться из шпиона в настоящего лекаря.

Либо это более тонкая и опасная игра. Он хочет втереться в доверие, показать себя командным игроком, чтобы усыпить нашу бдительность. Первичка — идеальное место, чтобы быть в курсе всех поступлений, иметь доступ к максимальному числу историй болезни. Идеальная позиция для сбора информации.

— Либо он просто понял, что в первичке проще всего воровать казенный спирт! — цинично прокомментировал у меня в голове Фырк. — Не верю я в этих Владимирских хлыщей!

Он либо раскаявшийся грешник, либо более хитрый игрок. В любом случае, его поступок тактически выгоден для отделения. Мы получаем квалифицированного лекаря на самый сложный участок. А я получаю возможность наблюдать за ним вблизи. Посмотрим.

Шаповалов долго, изучающе смотрел на Крылова, потом на меня, словно сверяя свои мысли с моими.

— Похвально, Крылов. Не ожидал, — наконец произнес он. — Хорошо. Готовься принять первый поток.

Он бросил на меня многозначительный взгляд, как бы говоря: «Я тоже это вижу. Игра продолжается».

Хомяки ошарашенно переглядывались, не понимая, что происходит.

Я вышел из ординаторской, направившись в сторону отделения, чтобы начать обход. Голова была занята предстоящей операцией с Мкртчяном и мрачными мыслями об Архивариусе.

Едва я завернул за угол, как буквально нос к носу столкнулся с Кристиной. Она, видимо, поджидала меня здесь.

— Илья! — в ее голосе прозвучало нескрываемое облегчение. — Наконец-то я тебя нашла! Я везде тебя ищу!

— Кристина? — я на мгновение напрягся, выныривая из своих мыслей. И тут же вспомнил. — Ах да. Мы же договаривались поговорить. Совсем из головы вылетело.

— Я понимаю, — она виновато потупила взгляд, нервно теребя край своего идеально выглаженного халата. — После всего, что случилось… с Борисовой… Наверное, было не до того.

— Да, были другие дела, — ровно ответил я, не вдаваясь в подробности. Весь больничный персонал уже гудел о ночном происшествии, и Кристина, разумеется, была в курсе.

— Я все понимаю, — быстро закивала она. — Но… разговор действительно важный. Пожалуйста, найди для меня время. Может, сегодня? После смены?

Она смотрела на меня с такой отчаянной надеждой, что отказать было невозможно. Да и мое собственное любопытство брало верх. Что такого важного она могла узнать, что заставило ее так настойчиво меня искать?

— Хорошо, — кивнул я. — После смены. Возле больницы.

— Спасибо! — она просияла, и на ее уставшем лице появилась тень улыбки. — Я буду ждать.

Кристина быстро развернулась и почти бегом скрылась в сестринской. Я проводил ее взглядом, мысленно добавляя еще один пункт в свой и без того перегруженный список дел на сегодня.

После встречи с ней я с головой погрузился в спасительную рутину — обход, перевязки, выписки. Спокойная, понятная работа, где все подчинялось логике и протоколам, была лучшим лекарством после хаоса последних дней.

Я как раз заканчивал заполнять историю болезни пациента, которого готовил к выписке, когда в голове буквально взорвался громкий, восторженный мысленный крик Фырка:

— ДВУНОГИЙ! Бросай свои скучные бумажки! Наш клиент созрел! Сидит в холле приемного покоя, весь красный, чешется и задыхается! Иди принимай!

Я замер, ручка остановилась на полуслове. Внешне я остался абсолютно спокоен, но внутри словно щелкнул тумблер. Адреналин. Началось.

— Уверен, что это он? И что это наш план сработал?

— Конечно! Я же гений диверсии! Слушай, как все было: я заметил, что у него скрытая, но сильная аллергия на пыльцу Царской лилии — редкий цветок из имперских оранжерей. Увидел, как он чихнул в прошлую среду, когда его любовница принесла ему в офис букет. Я выследил закономерность его визитов к этой дамочке — каждую среду, как по часам. Изучил его офис. И вчера вечером, когда все ушли, я уговорил кота местного завхоза «случайно» опрокинуть кадку с этим цветком прямо под решетку забора воздуха для его личной вентиляции!

— И? — мысленно поторопил я его.

— Он пришел сегодня с утра, включил кондиционер — и вуаля! Концентрированная пыльца по всему кабинету! Идеальный, нелетальный, но очень эффектный аллергический шторм! Никакой магии, никакого яда! Чистая ботаника и бытовая смекалка!

Черт возьми. Это не просто диверсия. Это искусство. Он использовал слабость цели, изучил ее привычки и нанес удар чужими руками (точнее, лапами), не оставив никаких следов. Я спокойно закончил писать, аккуратно закрыл историю болезни и встал.

— Меня в приемный покой вызвали, посмотрю сложный случай, — нейтральным тоном сказал я хомякам, которые сидели рядом и корпели над своими бумагами.

Я спустился в холл приемного покоя и увидел картину маслом.

Артур Мкртчян — грузный мужчина лет пятидесяти с золотой цепью толщиной с палец — был красный как рак. Его лицо опухло так, что глаза превратились в узкие щелочки, из которых текли слезы, дыхание вырывалось из груди с громким, паническим свистом.

Он стоял у стойки регистрации, опираясь на нее одной рукой, а другой размахивал перед лицом бледной, как полотно, Машеньки.

— Где лекарь⁈ Мне нужен нормальный лекарь, а не эти ваши студенты! Я умираю! Вы слышите⁈

Паникует. Отлично.

У него никогда не было такой острой реакции, он не понимает, что происходит. Думает, что это инфаркт или инсульт. Его клановый лекарь — обычный терапевт, тут не поможет. А ближайшая больница — наша. Все идет по плану. Идеально.

— Мария, все в порядке, — я спокойно подошел к регистратуре, положив руку на плечо дрожащей девушке. — Я займусь пациентом.

Затем я повернулся к Мкртчяну. Сейчас главное — сбить с него спесь. Сломать его волю. Перехватить инициативу. Он привык быть хозяином. Нужно показать ему, что здесь хозяин — я.

Мой голос стал холодным и властным, как у хирурга в операционной.

— Меня зовут господин лекарь Разумовский. В моем отделении есть два варианта: либо вы ведете себя тихо и беспрекословно выполняете мои указания, либо ищете помощь в другом месте. У вас острая анафилактическая реакция, переходящая в отек Квинке. Если продолжите орать и нагнетать давление, через пять минут получите ларингоспазм и просто задохнетесь. Выбор за вами.

— Браво, двуногий! — раздался в моей голове восторженный голос Фырка. — Прямо в десятку! Запугал до икоты! Смотри, как он сдулся!

Мкртчян захлопнул рот. Его багровое лицо на мгновение стало еще темнее, но паника в глазах перевесила привычную властность. В них мелькнул первобытный, животный страх смерти.

— Помогите, — прохрипел он.

Попался. Теперь ты мой. И мы будем говорить на моих условиях.

Я отвел его в смотровую. Стандартный протокол — адреналин внутримышечно, преднизолон внутривенно, антигистаминные. Сейчас он мой пациент. Сначала спасти, потом — допрашивать. Это правило. Но спасение — это лишь прелюдия. Через десять минут отек начал спадать, дыхание выровнялось.

Мкртчян, все еще бледный, но уже не задыхающийся, с видимым облегчением откинулся на кушетку.

— Спасибо, господин лекарь, — прохрипел он, глядя на меня с неподдельным, почти щенячьим благоговением. — Вы спасли мне жизнь! Сколько я вам должен? Назовите любую сумму.

— Рано благодарить, — мой тон был холоден и деловит. — Мы лишь купировали острый приступ. Но не устранили причину. Вам необходима госпитализация на пару дней для наблюдения. Такие реакции могут повториться, и следующий приступ может оказаться фатальным.

— Госпитализация? — Мкртчян тут же нахмурился, и в его голосе снова появились властные нотки. — Исключено. У меня дела, встречи. Я позвоню своему личному лекарю, он приедет и будет наблюдать за мной дома.

Вот он. Настоящий Мкртчян. Страх смерти прошел, и он снова пытается командовать.

— Ваш личный лекарь — терапевт, — спокойно парировал я. — Он не справится с ларингоспазмом, когда ваше горло за несколько секунд сожмется так, что вы не сможете вздохнуть. Для этого нужна экстренная интубация или трахеостомия, которую может провести только хирург в условиях стационара.

— Но я не могу оставаться в больнице! — он почти перешел на крик, пытаясь сесть. — Я заплачу! Я оплачу вам выезд, привезу любое оборудование!

Я молча смотрел на него несколько секунд, давая ему выговориться. Потом подошел к столику, взял бланк отказа от госпитализации и ручку.

— Хорошо. Ваше право, — я протянул ему бланк. — Подпишите здесь. Официальный отказ от медицинской помощи. Он снимает с меня и с больницы любую ответственность за вашу дальнейшую судьбу.

Мкртчян уставился на бумагу, потом на меня.

— Что… что это значит?

— Это значит, что вы можете уходить. И если через час, два или завтра утром у вас начнется повторный приступ, и вы умрете от удушья в своем шикарном кабинете, это будут исключительно ваши проблемы. Я сделал все, что мог. Выбор за вами: либо вы ложитесь в палату и выполняете все мои указания, либо подписываете эту бумагу и умираете где-нибудь в другом месте.

Повисла тяжелая тишина. Мкртчян смотрел на меня, и в его глазах снова появился тот самый животный страх. Он понял, что я не шучу. Что я абсолютно серьезно предлагаю ему умереть.

— Я… я останусь, — наконец выдавил он.

— Отличное решение, — кивнул я. — Пройдемте. Я лично провожу вас в палату.

Я повел его по коридору в отдельную, самую дальнюю палату на этаже. Ту самую. Очень удобно.

— Сейчас я введу вам препарат пролонгированного действия, — сказал я, набирая в шприц прозрачную жидкость из ампулы без опознавательных знаков. Сыворотка правды, любезно подготовленная для этой спецоперации. — Новейшая имперская разработка, предотвратит повторный приступ.

— Ну-с, поехали! — раздался в моей голове полный предвкушения голос Фырка. — Сеанс откровенности объявляется открытым!

Я присел на стул у кровати, принимая вид озабоченного лекаря.

— Знаете, Артур Арамович, — начал я мягко, используя его полное имя, чтобы создать атмосферу доверия. — Такие острые аллергические реакции часто провоцируются сильным стрессом. Ваш организм, очевидно, на пределе. В последнее время сильно нервничали?

— Да есть немного, господин лекарь, — Мкртчян благодушно кивнул. Сыворотка начала действовать, размягчая его защитные барьеры. — Дела, конкуренты… Сами понимаете.

— Что-нибудь серьезное случалось с вами в последнее время? Может быть какой-то особенный случай? — я пытался плавно подвести его к разговору об Ашоте.

— Все как обычно — все наглеют, а я их воспитываю….

Он говорил отстраненно. И ничего из этого мне не могло помочь с Ашотом. Нужно было задать ему пару точных вопросов в лоб.

Мои размышления прервал полный агонии крик.

Мкртчян выгнуло дугой на кровати, держась обеими руками за живот. Его лицо было искажено гримасой такой боли, что на него было страшно смотреть. И самое страшное — белоснежная простыня под ним стремительно окрашивалась в ярко-красный цвет. Кровь в моче. Массивная, тотальная гематурия.

— А-а-а! Что со мной, лекарь⁈ — завопил он.

— Двуногий! — раздался в моей голове панический визг Фырка. — Я не понимаю! Аллергия такого не дает! Это не моя работа! Я что-то упустил⁈ Я ошибся⁈

— Нет. Это не ты. Это что-то другое. Что-то новое. Все планы, все схемы испарились. Остался только пациент в критическом состоянии. Сначала — спасти. Потом — разбираться.

Я подскочил к пациенту, положил руку ему на живот и активировал Сонар.

Сонар показывает хаос… но вот оно. Одна из почек… разрыв. И огромная, пульсирующая гематома в забрюшинном пространстве. Аллергический шок вызвал резкий скачок давления, и старая, скрытая патология… рванула. Киста? Или опухоль?

— Быстро! Каталку сюда! — заорал я на ошеломленных полицейских и медсестер, которые сбежались на крик. — Срочно в операционную! У него внутреннее кровотечение!

Глава 19

— Срочно в операционную! — заорал я, и мой голос эхом разнесся по тихой палате.

Медсестры, до этого стоявшие в оцепенении, среагировали мгновенно. Каталка с корчащимся Мкртчяном понеслась по коридору. Я бежал рядом, одной рукой придерживая стойку с капельницей. За мной, тяжело дыша и спотыкаясь, неслись капитан Громов и его сержант.

— Лекарь, что происходит⁈ — Громов задыхался, пытаясь не отстать. — Мы ждали чистосердечного признания!

— Происходит то, что ваш главный подозреваемый сейчас истечет кровью и умрет! — бросил я через плечо. — Признание придется отложить!

Я мысленно выругался, пока мы сворачивали к операционному блоку.

План был прост как три копейки. Лисовский, которому я доверял после истории с бароном, свел меня со своим, как он сказал, «надежным» товарищем — капитаном Громовым. Они установили аппаратуру в палате, я должен был разговорить Мкртчяна под сывороткой правды, получить официальное, записанное признание.

Но аллергический шок вызвал резкий скачок давления, и какая-то старая, скрытая болячка внутри него лопнула. Мерфи со своим проклятым законом просто отдыхает.

— Эй, двуногий! — Фырк летел рядом, невидимый для всех остальных. — Может, оставим его подыхать? Все равно гад! Сэкономим время и ресурсы больницы.

— Не могу. Я лекарь. Клятва Гильдии Целителей, помнишь?

— Тот кто придумал эту клятву был наивным дураком! Этот Мкртчян твоего друга чуть не убил!

Мы ворвались в предоперационную. Я начал отдавать команды направо и налево, полностью игнорируя полицейских, которые замерли у входа, не понимая, что происходит.

— Готовьте экстренную! Лапаротомный набор! Кровь на группу и совместимость, четыре дозы эритроцитарной массы, живо! Вызывайте дежурного анестезиолога!

Громов, наконец, осознал, что происходит что-то выходящее за рамки его понимания.

— Капитан, — я резко обернулся к нему, и мой голос стал ледяным. — Вы либо помогаете — катите эту каталку в операционную, либо не мешаете. Третьего не дано.

Сейчас не до юридических тонкостей. Сейчас — война с кровотечением. И в этой войне я — главнокомандующий.

— Двигай, сержант! — Громов, пораженный моей решимостью, наконец опомнился и сам подхватил каталку.

Двери операционной с шипением распахнулись и тут же захлопнулись, отрезая нас от растерянных полицейских. Я остался один на один со своим пациентом-врагом. Ирония судьбы во всей ее красе.

В операционной уже ждали. Шаповалов, вызванный как дежурный Мастер-целитель, заканчивал мыть руки. У наркозного аппарата стоял Артем, быстро проверяя показатели. Повезло. Лучшая команда, которую только можно желать в такой ситуации.

— Что у нас? — спросил Шаповалов, пока сестра на ходу натягивала на него стерильные перчатки.

— Внутреннее кровотечение после анафилактического шока, — коротко ответил я. Едва дождавшись как подействует наркоз, сделал разрез.

Брюшная полость была залита кровью. Литр, не меньше. Электроотсос захлебнулся, издав жалобный, булькающий звук.

Главное — найти источник. Быстро. Давление падает, каждая секунда на счету.

— Черт, забрюшинная гематома, — Шаповалов направил широкий ретрактор, создавая мне доступ. — Почка?

— Хуже, — я работал отсосом, пытаясь расчистить операционное поле. Не просто почка. Слишком много жировой ткани в гематоме. Это не похоже на простой разрыв паренхимы. — Разрыв опухоли.

И вот она — ангиомиолипома левой почки, разорванная практически пополам. Доброкачественная опухоль из сосудов, жировой и мышечной ткани, которая не выдержала резкого скачка артериального давления. Идеальный кандидат на спонтанный разрыв.

— Ну надо же! — раздался в моей голове голос Фырка, полный черного юмора. — У нашего бандита внутри была своя собственная бомба замедленного действия! Активировалась в самый нужный момент!

— Классика жанра, — пробормотал я. — Сидела себе тихо годами, а тут бах — и привет, массивное кровотечение.

Шаповалов, услышав диагноз, не задавал лишних вопросов. Он уже готовил длинные сосудистые зажимы. Мы понимали друг друга без слов. Теперь план ясен. Выделить почку, пережать сосудистую ножку, нефрэктомия. Быстро, чисто, без лишних движений. Он преступник, но сейчас он — мой пациент. И я спасу ему жизнь.

— Все ясно. Будем убирать почку. Готовьте сосудистые клеммы на ножку, —сказал Игорь Степанович.

— Нет, — я остановил его движение, и мое слово прозвучало в напряженной тишине операционной неожиданно резко.

— Илья, ты с ума сошел? — Шаповалов уставился на меня. — Она вся в крови! Мы его потеряем, пока ты будешь тут ковыряться!

Он прав, с точки зрения классической гильдейской хирургии. Ампутация — самый надежный способ остановить гангрену. Но Мкртчян — не просто пациент. Он — ключ. И мне нужен этот ключ целым и невредимым.

— Мне нужен живой и функциональный свидетель, а не инвалид на пожизненном диализе, — холодно ответил я. — Готовьте микрососудистый инструментарий. Будем делать резекцию почки.

Шаповалов посмотрел на меня как на сумасшедшего, потом на истекающего кровью Мкртчяна, потом снова на меня. В его глазах боролись здравый смысл и тень того восхищения, что он испытал вчера. Восхищение победило. Он молча кивнул операционной сестре, и та бросилась готовить нужные инструменты.

Следующий час я проводил сложнейшую органосохраняющую операцию. Это был хирургический балет на краю пропасти. Я удалял только разорванную опухоль, миллиметр за миллиметром отделяя ее от здоровой ткани почки.

Главное — не повредить чашечно-лоханочную систему. И сохранить как можно больше функционирующей паренхимы. Это не просто удаление, это реконструкция. Потом — кропотливое ушивание глубокого дефекта специальными швами, восстановление нормального кровотока.

— Красиво работаешь, двуногий! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Спасаешь жизнь ублюдку, который чуть не убил Ашота. Ирония судьбы!

— Невероятно, — выдохнул Шаповалов, когда я накладывал последний шов на капсулу почки. Кровотечение было полностью остановлено, а орган — спасен. — Илья, это уровень столичной имперской клиники. Я бы почку удалил без раздумий.

— У каждого свои методы, — я стянул окровавленные перчатки.

Он видит только технику. Но он не знает главного. Я сохранил ему не просто почку. Я сохранил себе инструмент для дальнейшего расследования.

В комнате отдыха меня ждали Громов и его сержант. Лица у обоих были мрачнее грозовой тучи. По их позам, по тому, как капитан барабанил пальцами по столу, было понятно — разговор будет тяжелым. Провал. Полный провал.

— Вы его спасли. Поздравляю, господин лекарь, — голос капитана сочился едким, неприкрытым сарказмом. — А мы, тем временем, потеряли единственную реальную возможность его прижать. Признания нет. Как только он очнется, его лучшие адвокаты все замнут. Представят его жертвой, а нас с вами — идиотами.

Я тяжело опустился на диван и потер виски. Ярость была, но она была холодной, направленной не на них, а на саму абсурдность ситуации.

— Я сделал все, что мог, капитан. Привел его сюда. Разговорил. Но я не мог предвидеть, что у него внутри тикала бомба.

— Мы понимаем, — кивнул Громов. — Форс-мажор. Но факт остается фактом. У нас на руках запись, на которой нет признания. То, что он наговорил, нам ничего не даст. Любой адвокат развалит это дело за пять минут. Скажет, что он бредил, что мы его пытали. Финальный диагноз спутал нам все карты.

Он был прав. Юридически наш главный козырь превратился в мусор.

— Насколько все серьезно? — спросил он уже другим, чисто деловым тоном. — С медицинской точки зрения. Когда можно будет провести официальный допрос?

— В ближайшее время — никогда, — отрезал я. — Он в медикаментозной коме. И я пока не знаю что с ним.

Громов глухо выругался и ударил кулаком по своей ладони. Не со злости на меня, а от бессилия.

План провалился. Блестящий, хитроумный план, который должен был восстановить справедливость. А в итоге? Я спас жизнь ублюдку, который покалечил Ашота.

Пока он жертва обстоятельств с ним невозможно что-то сделать. Да и неизвестно выживет ли он вообще. А Ашот так и останется лежать в реанимации. Справедливости нужно время чтобы она восторжествовала. Но я бы не хотел, чтобы она работала через смерть. Тем более, что Мкртчян теперь мой пациент.

— Не парься, двуногий, — Фырк, который до этого молчал, попытался меня подбодрить, материализовавшись на спинке дивана. — Ты сделал все, что мог. Придумаем что-нибудь еще! Мы же команда!

Полицейские, поняв, что разговор окончен и ловить здесь больше нечего, молча встали.

— Если его состояние изменится, дайте знать, — бросил Громов на прощание.

Они ушли, оставив за собой лишь тяжесть непонимания.

Спустя час, когда Мкртчяна стабилизировали и перевели в отдельную палату интенсивной терапии, мы собрались в небольшом кабинете заведующего реанимацией.

Сам заведующий тактично оставил нас одних, понимая, что разбор полетов будет неформальным. Через большое стеклянное окно, выходящее в коридор реанимации, была видна палата Мкртчяна — опутанный проводами, он лежал в медикаментозной коме. Усталость висела в воздухе, смешиваясь с запахом кофе и антисептиков.

— Ладно, с операцией разобрались, — начал Шаповалов, устало потирая глаза. — Но что это было изначально? Что, черт возьми, спровоцировало это?

— Классическая анафилаксия, — Артем пролистывал толстую папку с протоколом анестезии. — Отек Квинке, бронхоспазм… Все признаки тяжелейшей аллергической реакции. Но при чем здесь почки? Аллергия не вызывает такое массивное кровотечение.

— Вот именно, — подхватил Шаповалов, хмуро глядя на меня. — Разрыв опухоли мы ушили, он был небольшим. А гематурия была тотальной. Что-то здесь не сходится.

Отлично. Они сами обозначили проблему. Теперь нужно дать им решение. Красивое, логичное и абсолютно ложное.

— А что, если аллерген и был причиной? — я сделал вид, что на мгновение задумался, как бы собирая разрозненные факты воедино. — Капитан Громов сказал, что приступ у Мкртчяна начался в его офисе. А там, по словам его секретаря, сегодня утром появился новый цветок в кадке — Царская лилия.

— Мне кстати до сих пор интересно, что делал капитан полиции в нашей больнице, — с прищуром посмотрел на меня Шаповалов, будто бы сканируя.

Я лишь качнул головой, давая понять, что потом объясню ему. Рассказывать сейчас, что это связано с Ашотом, желания не было. Но по лицу Шаповалова было видно, что он и сам догадывался.

— Царская лилия? — переспросил Артем. — Да, это сильнейший аллерген. Многие на него реагируют. Но опять же, это не объясняет состояние почек.

Время вспомнить пару малоизвестных фактов из старого учебника по токсикологии…

— Объясняет, — сказал я уверенно, привлекая их полное внимание. — Пыльца Царской лилии — это известный и очень агрессивный аллерген. Но в старых имперских трактатах по ядам, еще времен Императора Павла, упоминается ее второе, менее известное свойство. Она еще и сильный нефротоксин.

Шаповалов и Артем переглянулись. На их лицах было откровенное изумление.

— Нефротоксин? — недоверчиво переспросил Шаповалов. — Впервые слышу. Почему об этом не пишут в современных справочниках?

— Потому что в чистом виде токсин действует медленно и в малых дозах почти незаметен, — я начал свою импровизированную лекцию. — Но в сочетании с анафилактическим шоком происходит синергетический эффект. Она действует в два этапа: сначала — острый аллергический шок со скачком давления, который и вызвал надрыв капсулы опухоли. А потом — прямое токсическое поражение почечной ткани, острый токсический нефрит. Это и объясняет такую массивную гематурию, которая не соответствовала объему самого разрыва.

Я замолчал, давая им переварить информацию.

Они кивали. Конечно, они кивали. Это было логично, элегантно и объясняло абсолютно все симптомы. Идеальная ложь — та, что на девяносто процентов состоит из правды.

— Черт, — выдохнул Артем. — Двойной удар. Аллергия плюс яд.

— Логично, — неохотно, но с явным уважением в голосе, согласился Шаповалов. — Картина выглядит стройной. План лечения?

— Гемодиализ для быстрой очистки крови от токсинов. Высокие дозы преднизолона, чтобы подавить токсическое воспаление в почке. И, разумеется, массивная инфузионная детоксикация.

— Браво, двуногий! — раздался в моей голове восторженный голос Фырка. — Ты не только обманул их, ты еще и назначил совершенно ненужное, но очень дорогое и наукообразное лечение! Ты рожден быть главврачом!

Все согласились.

Рабочий диагноз выглядел безупречным и объяснял все. Моя упрощенная гипотеза стала официальной версией событий. Я смотрел на своих коллег, которые восхищались моим умом, и чувствовал холодное, профессиональное удовлетворение.

Шаповалов и Артем ушли, а я остался в комнате, следя за мониторами.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был тихим и на удивление виноватым. — Я тут еще раз просканировал его. Тщательно. От и до.

— И?

— Я не вижу следов токсина. Совсем. Почки воспалены, да, но это не похоже на токсическое поражение. Нет того характерного «грязного» энергетического свечения, которое оставляет яд. Это что-то другое.

— Тогда от чего?

— Как будто… Его кровь… она неправильная. Я вижу, как его лейкоциты — те самые, что должны защищать, буквально атакуют стенки его же собственных мелких сосудов. Прилипают к ним, пытаются прогрызть, вызывая воспаление. Я такого никогда не видел в таком масштабе. Может, я ошибся с цветком? Может, аллергия была просто спусковым крючком для этого бедствия внутри него.

Я смотрел на спящего Мкртчяна при холодном, безжизненном свете мониторов. Спас врага — раз. План мести провалился — два. Поставил блестящий, но, возможно, ложный диагноз — три.

Идеальный день. Но интуиция и слова Фырка кричали, что я смотрю не туда.

— Если это не токсин… то что? Аутоиммунное поражение, спровоцированное аллергией? Или что-то совершенно иное, выходящее за рамки известной мне медицины?

— Не знаю, двуногий. Но это что-то связанное с его собственной иммунной системой. И, судя по тому, как нарастает воспалительная реакция в сосудах по всему телу, оно еще не закончилось. Это только начало.

Я откинулся в жестком кресле реанимационной комнаты, устало глядя на холодный свет мониторов. День начался с простого и понятного плана отмщения, а закончился сложнейшей медицинской загадкой, у которой не было ответа в моих старых учебниках.

Это вдохновляло. Я всегда чувствовал прилив сил, когда сталкивался с чем-то неизвестным мне. И вот сейчас, все чувства во мне были погашены. Работал только холодный разум.

В этот момент дверь тихо, но решительно открылась. На пороге стояла Кристина Волкова. Она была бледной, взволнованной, но в ее глазах горела стальная решимость.

— Илья, прости. Я решила не ждать вечера. Не могу больше терпеть. Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.

Я мгновенно напрягся. Ее состояние… это не просто желание поделиться сплетнями. Это что-то серьезное. Я оглядел пустую ординаторскую, затем коридор за ее спиной. Тишина.

— Хорошо. Говори, — мой голос прозвучал тихо, но властно. — Здесь нас никто не услышит.

Кристина сделала глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду.

Глава 20

В тишине ординаторской реанимации, нарушаемой лишь далеким, мерным писком мониторов, ее голос прозвучал неожиданно тихо и напряженно.

— Это… это не про дядю, — начала она, не поднимая глаз. — Точнее, не совсем про него. Это про Артема.

— Артема? — я нахмурился, пытаясь понять, куда она клонит. — При чем здесь Воронов?

— Он… в общем, он за мной ухаживает, — выпалила она на одном дыхании, словно боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — Приглашает в кино, дарит цветы. И знаешь что? Он мне нравится. Очень нравится.

Она замолчала, явно ожидая моей реакции. Я молчал, окончательно сбитый с толку. Я готовился услышать о заговорах, угрозах, «Архивариусе», а вместо этого получил… признание в девичьих терзаниях.

Я испытал искреннее облегчение.

Так вот в чем дело. Всего лишь амурные дела. А я уже готовился к худшему. Артем — хороший парень. Надежный, умный, с отличным чувством юмора. Они были бы прекрасной парой.

— Так это же замечательно, — ободряюще улыбнулся я. — Артем — отличный мужик. Я рад за вас обоих.

Я думал, что на этом разговор исчерпан, но Кристина молчала, явно ожидая от меня какой-то другой реакции.

Почему она молчит? Я же все сказал. Что еще она от меня хочет?

— Но я не знаю, как поступить, — продолжила она, наконец набравшись храбрости и подняв на меня свои большие, серьезные глаза. — Потому что… я думала, между мной и тобой что-то было. Или могло быть.

Я как раз просматривал лист назначений Мкртчяна. На ее словах моя рука замерла, ручка остановилась на полуслове.

Опять?

В голове начали носиться уставшие мысли.

Я думал, мы закрыли эту тему еще тогда. Неужели она приняла наше вынужденное сотрудничество против ее дяди за что-то большее? Я ведь четко дал понять, что между нами ничего быть не может.

Я лихорадочно начал перебирать в уме все наши последние встречи. Да, я поддерживал ее. Да, я защищал ее. Но это была поддержка союзника, партнера по рискованной операции, а не ухаживания. Неужели она не видит разницы?

— ВОТ ТЕ РАЗ! — раздался в моей голове полный дикого восторга мысленный визг Фырка. — Она снова за свое! Девчонка не сдается! Наконец-то! Я этого ждал! Попкорн в студию!

— Кристина, — я осторожно положил ручку и историю болезни на стол, подбирая слова с аккуратностью сапера. — При чем здесь я вообще?

Так, спокойно. Главное — не сказать глупость. Она помогла мне. Рисковала. Нельзя ее просто отшить. Нужно быть… деликатным. Черт, я лучше бы еще одну трепанацию черепа провел, чем вести эти разговоры.

— Я очень ценю твою помощь, — начал я мягко, но твердо. — Ты поступила как очень смелый и порядочный человек. И я считаю тебя своим другом, своим союзником.

На ее лице промелькнуло разочарование, но тут же сменилось облегчением. Неопределенность закончилась.

— Ну как же! Ты меня всегда защищал, всегда поддерживал. Я думала, это… особое отношение.

Ах, вот оно что. Синдром спасателя, переходящий в эротический перенос. Или, как это называли в моем мире, «синдром белого халата». Классика.

Пациентка, ну или в данном случае союзница, принимает профессиональную заботу и участие за личный, романтический интерес. Симптомы налицо.

Прогноз — благоприятный при правильной терапии. Я почувствовал себя снова на своей территории. Теперь это были не непонятные чувства, а понятный медицинский «синдром».

— Кристина, если тебе нравится Артем — иди с ним на свидание. Не вижу никаких медицинских… то есть, никаких препятствий.

— И ты… ты не будешь ревновать? — она посмотрела на меня с таким искренним, детским удивлением, что я едва сдержал улыбку.

— О, да! — ехидно прокомментировал Фырк. — Он будет рыдать в подушку ночами напролет! Как же он без тебя, своей единственной и неповторимой!

— Переживу как-нибудь, — улыбнулся я. — Артем мой друг и коллега. Отличный анестезиолог и хороший человек. Он достоин такой прекрасной девушки, как ты.

Кристина просияла от комплимента, но тут же ее взгляд стал подозрительным. Она хитро прищурилась.

— Так я и знала! У тебя есть девушка! Я же говорила! И ты просто морочил мне голову все это время, да?

Я замер, пытаясь осознать этот логический кульбит. Так, стоп. Сначала она думала, что я в нее влюблен. Теперь, когда я сказал, что не влюблен, она обвиняет меня в том, что я морочил ей голову? Где здесь логическая связь?

Женская логика — восьмое чудо света.

Неизлечимое и не поддающееся классификации заболевание. Даже Сонар бессилен. Я молча смотрел на возмущенную, но уже явно повеселевшую Кристину и понимал, что проиграл эту битву окончательно.

Я могу спасти жизнь, но понять женщину — это для меня задача посложнее.

— Раз ты не против, я приму приглашение Артема! — решительно продолжила она так, будто я только что дал ей официальное разрешение.

А я должен был быть против? Кажется, я пропустил какой-то важный этап в этом разговоре.

Она придвинулась ближе, ее тон стал серьезным и заговорщицким.

— Но расскажи, какой он? Ну, как парень, а не как лекарь? Что любит? Что ненавидит? Есть какие-нибудь странные привычки? А девушки у него были? Почему расстались? Он вообще романтик или больше прагматик? Как он относится к детям? А к животным? А к родителям девушки?

Так, сбор анамнеза на Воронова Артема. Жалобы: неизвестны. Интересующие области: диета, вредные привычки, хобби, социальные связи, семейный анамнез… Поехали.

Следующие десять минут я методично, как на консилиуме, отвечал на непрерывный поток ее вопросов. Любимая еда Артема (стейк средней прожарки), хобби (коллекционирует старинные медицинские инструменты и читает дешевые детективы), музыкальные предпочтения (классический имперский рок), отношение к алкоголю (пьет крайне редко, предпочитает хорошее вино или водку), спорт (плавание по утрам в городском бассейне).

Все это я узнал, когда мы с ним были вместе во Владимире.

— Давай, двуногий, выкладывай все! — ехидничал Фырк. — А про тот случай, когда он на корпоративе пытался танцевать на столе, расскажешь? А про его дурацкую привычку разговаривать со скальпелями перед операцией?

— Такое похоже только ты помнишь, — мысленно усмехнулся я. — Я такого не видел.

— А ну да, — заржал Фырк. — Тебя тогда еще не было.

А Кристина продолжала:

— А кошек он любит? — это был явно самый важный вопрос из всех.

— Обожает. У него в детстве было три кота одновременно.

— Отлично! — Кристина буквально расцвела. — У меня всегда были кошки. Если бы он не любил кошек, у нас бы точно ничего не вышло.

Значит, вот он, ключевой критерий отбора. Не интеллект, не надежность, не чувство юмора. А отношение к кошачьим. Учту на будущее.

Она еще минут десять расспрашивала о всяких мелочах, вроде любимого цвета и отношения к ранним подъемам, потом резко вскочила, взглянув на часы.

— Спасибо, Илья! Ты настоящий друг!

И, не сказав больше ни слова, она убежала, оставив меня наедине с забавным ощущением полной растерянности.

Настоящий друг… Кажется, меня только что «френдзонили», даже не пытаясь завязать отношения. И, честно говоря, это лучшее, что могло случиться.

— Поздравляю, двуногий! — раздался в голове голос Фырка. — Ты только что прошел экспресс-курс «Как стать лучшей подружкой за 40 минут»! Может, тебе колонку советов в женском журнале вести?

— Отстань, — мысленно отмахнулся я, но не смог сдержать усмешки.

— Но знаешь, — продолжил фамильяр уже серьезнее. — Они с Артемом реально подходят друг другу. Оба немного того… с причудами. В хорошем смысле.

— Согласен. Артему давно пора завести серьезные отношения. А Кристине после истории с дядей нужен кто-то надежный. Может, и правда что-то получится.

— Может, тебе колонку советов в женском журнале вести? — не унимался Фырк.

— Угомонись, — я посмотрел на часы. — Пожалуй, откажусь. Хирургия как-то проще.

Пора было возвращаться к работе.

Я чувствовал удовлетворение от того, что помог, пусть и таким странным образом. Эта странная, неловкая ситуация окончательно закрыла для меня «романтическую» линию с Кристиной, превратив ее из потенциальной проблемы в надежного союзника.

Вечером дома меня встретил густой, сводящий с ума запах жареного судака с картошкой. Вероника явно постаралась. Мы поужинали, обсуждая бытовые мелочи — у одной из бригад сломалась карета скорой помощи прямо на вызове, а в магазине за углом наконец-то завезли тот самый вкусный, зерновой хлеб. Обычная жизнь, наполненная простыми, понятными заботами.

Потом пошли гулять по набережной. Ока неспешно несла свои темные воды, в которых длинными, дрожащими змейками отражались огни редких фонарей. Воздух был прохладным и свежим.

— Знаешь, о чем я мечтаю? — Вероника взяла меня под руку и прижалась к моему плечу. — Купить нашу квартиру.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Но у тебя же есть квартира. От мамы.

— Да, — тихо сказала она, глядя на темную воду. — И я ее очень люблю. Но… это мамина квартира. Там все напоминает о ней, о ее болезни, о последних годах. Это… место из прошлого. А я хочу место для будущего. Нашего будущего. Маленькую, но свою. Где не будет чужих воспоминаний. Где все будет только наше.

Я замолчал, пораженный глубиной ее слов. Это была не просто мечта о недвижимости. Это было желание построить новый, чистый, свободный от теней прошлого мир для нас двоих.

— Для этого мне нужно стать Целителем третьего класса, — сказал я уже совсем другим тоном. Это перестало быть просто прагматичным расчетом. Теперь это был ответ на ее мечту. — Там зарплата в три раза выше, плюс премиальные, плюс появляется возможность частной практики.

Она мечтает о нашем общем доме. А я — о возможности ей этот дом дать. Цели разные, но путь к ним один. Это… правильно. Это то, что называется семьей.

— Ты скоро им станешь, — она прижалась теснее, и в ее голосе звучала абсолютная, непоколебимая уверенность. — Я в тебя верю. Ты же гений.

— Не гений, просто много знаю, — с легкой усмешкой поправил ее я.

— Скромничаешь. Шаповалов как-то сказал, что ты делаешь операции, которые в столице не каждый Мастер-целитель возьмется делать.

Мы еще немного погуляли, наслаждаясь тишиной и прохладой ночной реки, потом вернулись домой. Ночь прошла спокойно и приятно, смывая усталость и напряжение последних дней.

Утро встретило неприятным сюрпризом.

Подходя к больнице, я издалека увидел то, чего здесь быть не должно. Черные, блестящие на утреннем солнце джипы — четыре штуки, перегородившие все подъезды к главному корпусу. Пятым был большой микроавтобус. Мигалок нет, значит, не полиция и не Инквизиция. Это были неофициальные структуры. Это было вторжение.

Интересно. Кто-то решил поиграть в блокаду. Полиция? Гильдия? Нет, слишком топорно. Слишком демонстративно.

— Люди Мкртчяна, — мысленно прокомментировал Фырк, который материализовался у меня на плече. — Узнаю почерк. Дорогие тачки, кожаные куртки, понты.

У главного входа, расставив ноги и скрестив на груди мощные руки, стояли два амбала. Классические громилы — бычьи шеи, квадратные челюсти, маленькие, ничего не выражающие глазки.

Типичные «быки». Мышц много, мозгов мало. С такими главное — говорить с позиции силы.

Увидев меня, они перегородили дорогу.

— Стоять! — рявкнул первый. — Больница закрыта для посещений!

— Я здесь работаю, — сказал я спокойно, с легким нажимом. — Господин лекарь Разумовский.

— А нас главврач к боссу не пускает! — второй ухмыльнулся, демонстрируя ряд золотых зубов. — Раз нас не пускают, и мы никого не пустим. Справедливо же?

Значит, Кобрук их не пустила. Молодец, держит оборону. Но эти двое — не просто охранники. Это демонстрация силы. Они переживают за своего босса, к которому пока нельзя. Или делают вид, что переживают.

— А ты лекарь пойдешь с нами… — продолжил второй, но видимо что-то прочитав в моем взгляде, нахмурился.

Медленно, выверяя каждое слово, как хирург вымеряет линию разреза, я произнес:

— Если вы не отойдете в сторону в течение десяти секунд, с вашим здоровьем произойдут необратимые изменения. Это не угроза. Это медицинский прогноз.

Амбалы заржали. Громко, пренебрежительно, упиваясь своей силой и безнаказанностью.

— Ты че, лекарь, совсем охренел? Нас в этом городе никто напугать не может! Даже полиция к нам с уважением относится!

Я уже собирался сделать шаг вперед, когда почувствовал легкое, едва заметное покалывание в воздухе, словно от статического электричества. В тот же миг в моей голове раздался панический мысленный крик Фырка.

— Двуногий, стоп! Осторожно! Они маги! Слабенькие, но маги! Чувствую Искру!

— Маги? — я замер. — Но простолюдины не владеют магией. Это привилегия аристократии.

— Значит, чьи-то бастарды. Или праправнуки по боковой линии. Силенок мало, но навредить могут. Могут поджечь одежду или заморозить конечность.

— Значит, простой дракой тут не обойтись, — мгновенно проанализировал я. — Они ждут, что я полезу в бой, и тогда применят магию. Нужно действовать на опережение. И нестандартно. Сможешь их нейтрализовать?

— Никогда такого не делал… — в голосе Фырка слышалась неуверенность. — Но попробую! Ты их чем-нибудь отвлеки!

— Отвлечь… Отлично. У меня есть идея получше, чем просто разговор.

Мой взгляд стал еще более холодным и сфокусированным. Я сделал шаг не назад, а вперед. Амбалы, видя это, ухмыльнулись, ожидая драки. Они не подозревали, что сейчас произойдет нечто, выходящее за рамки их понимания.

— Я лечащий лекарь Артура Мкртчяна, — сказал я спокойно и авторитетно. — Если он умрет из-за того, что вы не пустили меня к нему, отвечать перед его семьей и… партнерами… будете лично вы.

Первый ход: апелляция к их животному страху. Они не меня боятся. Они боятся своего босса. Нужно надавить на эту точку.

Амбалы на секунду растерялись, переглянувшись, но тут же нашли, как им показалось, блестящий контраргумент.

— А мы с тобой пойдем! — первый шагнул ближе, его лицо расплылось в хитрой ухмылке. — Проведешь нас к боссу!

Предсказуемо. Они думают, что могут превратить мою угрозу в свой рычаг. Время для плана Б: наукообразная чушь, чтобы занять их примитивный мозг.

— Госпожа главврач вас не пускает по строгим медицинским показаниям, — ответил я менторским тоном, словно объяснял что-то первокурсникам. — У вашего босса сейчас острое постоперационное состояние. Любой стресс, любой посторонний раздражитель, даже просто громкий голос, может вызвать рецидив кровотечения. Вы хотите взять на себя ответственность за его смерть?

— Плевать мы хотели на главврача! Мы хотим видеть босса!

Отлично. Мозги отключены, работают только эмоции. Идеальный момент.

— Фырк, действуй. Быстро.

Пока они продолжали возмущаться, я внимательно слушал, кивал, поддерживал зрительный контакт — делал все, чтобы отвлечь их внимание от всего остального мира.

— Давай, пушистый, давай.

— Готово! — мысленный доклад Фырка был быстрым и запыхавшимся. — Я их источники Искры узлом завязал! Как шнурки на ботинках! Но это ненадолго, магия у них слабая, но грязная! Минут на пять максимум!

Есть. Ловушка захлопнулась. Теперь — финальная провокация.

— Последний раз предупреждаю, — мой голос стал ледяным. — Отойдите.

— А то что? — первый амбал с самодовольной ухмылкой взмахнул рукой, явно собираясь сотворить небольшой, но эффектный огненный шар для острастки.

Ничего не произошло. Вообще ничего. Он с идиотским выражением лица уставился на свою ладонь, словно та его предала.

Второй, видя это, тоже попытался призвать магию — судя по жесту, хотел меня заморозить. Тоже пшик. Пустота.

— Что за?.. — начал первый, в панике глядя на свои бесполезные руки.

— Я предупреждал, — холодно сказал я, проходя мимо них. — У вас временная магическая дисфункция. Вероятно, побочный эффект от высокой концентрации целительных эманаций вблизи больницы. Редкий, но описанный в литературе случай. Рекомендую покой и обильное питье. Пройдет через пару часов.

Я не удостоил их больше взглядом, оставив стоять посреди двора — двух ошеломленных, полностью деморализованных магов, с ужасом разглядывающих свои бесполезные руки. Я не просто победил их. Я унизил их интеллектуально.

— И если попытаетесь применить магию еще раз, — я остановился рядом с ними и понизил голос до угрожающего шепота, — дисфункция станет постоянной. Навсегда. Можете проверить, если не верите.

Полный блеф, конечно. Фырк продержит их блокировку еще пару минут, не больше. Но они этого не знают. Для них я — лекарь, который только что поставил им «диагноз». Страх перед неизвестным — лучшее оружие.

Амбалы побледнели. Для мага, даже такого слабого, потерять свой дар — худший из возможных кошмаров. Это страшнее смерти.

— Браво, двуногий! — раздался в моей голове полный восторга мысленный визг Фырка. — Какой блеф! Какая подача! Они сейчас в штаны наложат от страха!

Я прошел между ними. Они даже не попытались остановить меня физически — слишком напуганы и деморализованы.

В холле больницы царил переполох. Персонал сбился в кучки у стен, испуганно перешептываясь и бросая тревожные взгляды на заблокированный вход. Паника. Худший враг в любой кризисной ситуации.

У поста регистрации стояли сразу двое Мастеров-целителей — Игорь Степанович Шаповалов и, к моему удивлению, Анна Витальевна Кобрук. Они выглядели как генералы в осажденном штабе.

— Разумовский⁈ — Кобрук уставилась на меня так, словно увидела призрака. — Как ты прошел? Они же блокируют все входы!

— У меня свои методы, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Что здесь происходит?

— Час назад сюда пришла делегация от Мкртчяна, — с отвращением сказала Кобрук. — Требовали допустить их к боссу, устроить тут штаб, «обеспечить охрану». Я прекрасно понимаю, что это значит — больница превратится в проходной двор для бандитов. А потом они потребовали немедленно забрать своего босса. Сказал, что перевезут его в частную столичную клинику.

— Но он же нетранспортабелен! — я был не в восторге от такой дикости. — После такой операции, в медикаментозной коме… любая перевозка его убьет!

— Вот именно это я ему и сказал, — кивнул Шаповалов. — Я категорически запретил любую транспортировку как минимум на неделю. Объяснил все риски. К тому же его родственников нет, чтобы решать такие вещи. Это подсудное дело! Но меня слушать не стал, начал угрожать. Пришлось вызвать охрану и выставить его из кабинета. А через полчаса они вернулись и просто заблокировали больницу.

— Полицию вызвали?

Я сразу перешел к делу, демонстрируя, что пришел решать проблему. Кобрук и Шаповалов переглянулись. В их взглядах читалось не просто удивление, а нечто новое.

Они только что стали свидетелями того, как я в одиночку решил проблему, которую они, два руководителя высшего звена, решить не могли. Расстановка сил снова менялась.

— Вызвали, — мрачно ответил Шаповалов. — Сказали выехали… только что-то мне подсказывает что сильно они торопиться не будут. Зашевелились только когда я сказал про заложников!

— Сволочи продажные, — выругалась Кобрук. — Небось Мкртчян им всем платит. А они тем временем удерживают лекарей моей больницы. Как заложников.

— Да, — покачал головой Шаповалов. — Пришлось обзванивать остальной персонал, который должен был заступить на смену, чтобы пока не заходили на территорию.

Полиция куплена. Официальные методы не работают. Значит, рассчитывать можно только на себя. Так, что у нас по фактам?

— И много заложников? — спросил я. — как они их вообще взяли?

— Ну они стали останавливать всех кто шел на работу, пока мы не успели предупредить остальных.

— Всего человек пятнадцать. Пятеро. Величко, Воронов, медсестра Кристина и двое из терапевтического — Соколов и Мельникова. Остальные из разных отделений… Они пришли раньше всех, до оцепления.

Я сжал кулаки. Внешне я остался спокоен, но внутри все похолодело. Черт! Артем, Кристина и Пончик! Они не просто заложники. Они — мои люди. Это становится личным.

— Нужно снять блокаду. Сколько будет полиция ехать неизвестно! — В голосе Кобрук мне послышались панические нотки. — У нас пациенты! Реанимация без смены осталась! Плановые операции сорваны!

Паника — плохой советчик. Нужно оценить силы противника. К тому же…

— А Мышкин? Он же по идее отвечает за порядок…

— Его телефон недоступен, — процедила Кобрук, — он во Владимире. Вызвали в Владимирское управление! А без него в муромском отделении никто ничего решить не может. Бардак!

— Сколько всего бандитов? — я прикидывал варианты.

— Человек пятнадцать, — ответил Шаповалов. — Двое у главного входа, я видел, еще двое у черного. Остальные, видимо, по периметру. Пятнадцать человек. Не так уж много, но достаточно, чтобы контролировать ключевые точки. И у некоторых из них есть магия. Прямое столкновение исключено. Нужен другой план. План, который не потребует грубой силы.

Я молчал, обдумывая полученную информацию.

— У меня есть план, — сказал я, направляясь обратно к выходу.

— Стой! — Шаповалов схватил меня за рукав. — Ты с ума сошел⁈

Он боится за меня. Понимаю. Но он мыслит как лекарь, а сейчас нужно мыслить как… диверсант.

— Нет, — я мягко, но решительно высвободил руку. — Я должен это сделать. Доверьтесь мне.

И, не сказав больше ни слова, я вышел из больницы, оставив за спиной ошеломленных Кобрук и Шаповалова.

План был рискованный, почти безумный. Но другого я не видел.

Полиция «едет». Инквизиция недоступна. Руководство в панике. Прямое столкновение — самоубийство. Значит, нужно ударить по их самому слабому месту. По их страху.

И у меня была одна козырная карта, о которой они не догадывались.

— Эй, двуногий! — Фырк догнал меня уже на улице, невидимо пролетев сквозь стену. — Ты что удумал⁈ Собираешься в одиночку против пятнадцати мужиков?

— Сейчас увидишь.

Глава 21

Я развернулся и направился обратно к выходу, к бандитам. Каждый шаг отдавался в голове четким стуком — не страха, а холодного расчета.

План формировался на ходу, как экстренная хирургическая операция: сначала — доступ к «операционному полю», то есть к их главарю. Потом — основное действие, точный и неожиданный «разрез».

И затем — «ушивание», закрепление результата. Без лишней крови, без шума. Чистая работа.

— Эй, двуногий! — Фырк материализовался на моем плече, его усики подрагивали от возбуждения. — Ты что задумал? Сдаваться? Или у тебя есть план покруче, чем «давайте жить дружно»?

— Я же сказал — сейчас увидишь! Главное, будь готов сканировать всех подряд, когда мы окажемся внутри. Мне нужна информация об их главаре. Болезни, слабости, страхи. Все.

У главного входа разворачивалась неприятная сцена.

Двое громил держали за шиворот целителя первого класса Шишкина. Филипп Борисович, семидесятилетний терапевт старой закалки, в старомодных очках и с интеллигентным, испуганным лицом, пытался вырваться, но куда ему против молодых бычков.

— Я же сказал, мне нужно к пациентам! — надрывался старик. — У меня диабетик в коме!

— А мы сказали — никого не пускаем! — рявкнул первый амбал, встряхивая лекаря как тряпичную куклу.

Я почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость.

Ублюдки!

Издеваться над стариком. Это уже не просто блокада. Это демонстрация власти над слабыми. И это их главная ошибка. Они недооценивают, на что способен лекарь, когда на его глазах обижают коллегу.

Я, не меняя выражения лица, сделал шаг вперед, прямо к бандитам. Я не кричал, не угрожал. Я просто шел. Мое спокойствие на фоне их агрессии создавало почти осязаемое напряжение.

— Ведите меня к вашему старшему, — громко и четко произнес я, подходя ближе. — Срочно.

Оба быка синхронно повернулись ко мне.

Первый — тот, у которого Фырк час назад заблокировал магию — побледнел, узнав меня. Его рука инстинктивно дернулась к ладони, словно проверяя, не вернулась ли способность.

— Это тот самый… — пробормотал он напарнику, отпуская воротник халата Шишкина. — С этим лучше не шутить и не спорить. Пойдем, отведем к Арсену.

Меня такой ответ устроил.

Отлично работает. Страх перед неизвестным — лучший мотиватор. Они не знают, как я это сделал, и именно поэтому боятся еще больше.

— Смотри-ка! — раздался в моей голове восторженный голос Фырка. — Они тебя за какого-то темного мага приняли! Боятся, как огня! Красота!

Второй амбал, глядя на испуганного напарника, неуверенно кивнул. Они расступились.

Шишкин, освободившись, не бросился бежать. Вместо этого он подбежал ко мне и вцепился в рукав халата дрожащими пальцами.

— Илья Григорьевич, вы уверены в том, что хотите сделать? — его голос срывался от волнения. — Эти… эти люди опасны!

Я почувствовал не раздражение, а искреннее сочувствие к старику

Бедняга. Он из другого поколения. Из мира, где слово лекаря было законом, а уважение к сединам — нормой. Он не понимает, как можно разговаривать с такими людьми на их языке.

Я мягко отцепил его руку, глядя старому лекарю прямо в глаза.

— Спокойно, Филипп Борисович. Я знаю, что делаю. Идите в больницу, ваш диабетик вас ждет.

— Но как же вы…

— Идите, — повторил я твердо, но без грубости. — Доверьтесь мне.

Старый лекарь еще секунду колебался, переводя испуганный взгляд с меня на мрачные фигуры громил, потом, тяжело вздохнув, развернулся и заковылял к больнице, то и дело оглядываясь через плечо.

В его глазах читалась смесь благодарности и неподдельного страха — за себя и, кажется, еще больше, за меня.

Меня повели через парковку к черному микроавтобусу типа «Марафонец». Классическая машина для криминальных разборок. Неприметная, но вместительная.

Тонированные стекла, усиленная подвеска… Мой мозг автоматически анализировал детали. Нет, это не просто фургон. Это крепость на колесах. Двери, скорее всего, бронированные. Эти ребята — не уличная шпана. Они организованы.

— Понтуются, — мысленно прокомментировал Фырк. — Такая тачка стоит как целое отделение реанимации со всем оборудованием. Можно было бы пару десятков жизней спасти за эти деньги.

Один из громил с металлическим скрежетом сдвинул тяжелую боковую дверь.

Черт. Артем, Кристина, Фролов… Они не просто заложники. Они — мои люди. Это уже давно стало личным.

Внутри картина была предсказуемой и печальной одновременно. На задних сиденьях, прижавшись друг к другу, сидели они. Кристина — бледная, с размазанной по щекам тушью, испуганно прижималась к холодному стеклу.

Артем сидел рядом с ней, внешне спокойный, но я видел, как подрагивают его сжатые в кулаки руки. Он пытался успокоить Кристину, что-то тихо нашептывая ей на ухо.

А вот это интересно. Фролов. Не боится. Злится.

Максим сидел чуть поодаль, весь красный от сдерживаемой ярости, сверлящий ненавидящим взглядом спину одного из бандитов. Похоже, мои уроки не прошли даром. В нем просыпается характер.

Еще двое — Соколов и Мельникова из терапии вместе с остальными — жались в самом дальнем углу, представляя собой живое воплощение ужаса.

Я, оценив обстановку, сделал шаг внутрь.

Дверь за моей спиной с глухим стуком закрылась, отрезая меня от внешнего мира. Я оказался в ловушке вместе с остальными. В полумраке салона, на переднем пассажирском сиденье, сидела фигура их главаря, Арсена, который до этого молча наблюдал за сценой. Напряжение достигло пика.

Арсен, раскинувшись на широком сиденье как на троне, буровил меня взглядом.

Типичный «авторитет», каким я их помнил по старому миру. Человек, застрявший в своем времени.

Лет тридцать пять, коренастый, с начинающим пивным животом, который он безуспешно пытался скрыть под дорогой кожаной курткой.

Золотая цепь толщиной с мизинец, перстни почти на каждом пальце, включая большой. Лицо квадратное, с тяжелой челюстью.

Взгляд наглый, но в глубине маленьких, близко посаженных глаз читалась плохо скрываемая растерянность — как у сторожевого пса, которого внезапно назначили вожаком стаи и который теперь не знает, лаять ему или вилять хвостом.

Я мгновенно его продиагностировал.

Классический случай. Правая рука босса, которая без головы не знает, что делать. Исполнитель, внезапно оказавшийся у руля. Не стратег, а тактик. Привык выполнять приказы, а не отдавать их. Опасен своей непредсказуемостью и глупостью.

— Ого, какой павлин! — мысленно прокомментировал Фырк. — Весь в золоте, как новогодняя елка! Только мишуры не хватает!

Я, не говоря ни слова, сел напротив него на свободное место. И замолчал. Просто сел и уставился в одну точку на тонированном стекле за его плечом.

Сейчас главное — перехватить инициативу. Он ждет, что я буду просить, умолять, угрожать. Он ждет реакции. А я не дам ему ничего. Пусть нервничает.

В психологической дуэли побеждает тот, кто первым заставит противника заговорить.

Напряжение в салоне стало почти осязаемым. Заложники боялись дышать. Двое бандитов, стоявших в проходе, нервно переглядывались. Арсен не выдержал первым. Он кашлянул, поерзал на своем «троне».

— Ну что, лекарь? — его голос прозвучал с напускной бравадой. — Язык проглотил?

Я медленно перевел на него свой взгляд и молчал. Дуэль началась.

Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Бандиты, стоявшие в проходе, начали беспокойно переглядываться. Один нервно кашлянул. Второй пошевелился, и его кожаная куртка издала громкий, неприятный скрип.

Отлично, Они начинают нервничать. Они ждали криков, угроз, мольбы. А получили тишину. Для людей действия нет ничего страшнее бездействия. Это ломает их шаблон.

Минута.

Арсен заерзал на своем «троне». Его лоб покрылся тонкой пленкой испарины.

Полторы минуты.

— Двуногий, ты чего? — Фырк, которому явно надоело это молчание, запрыгнул мне на колено. — Решил в гляделки поиграть? Или это у тебя медитация такая? Может, мантру про себя читаешь? Ом мани падме хум?

— Тихо, — мысленно ответил я. — Не мешай. Идет сложная операция.

Две минуты.

— Может… может, расскажешь, что ты тут делаешь? — наконец не выдержал Арсен. Голос прозвучал не так уверенно и властно, как он, несомненно, рассчитывал.

Он сломался. Заговорил первым. Теперь инициатива полностью у меня.

— Ничего, — ровно ответил я, не меняя позы и даже не глядя на него. — Сижу.

— Что за спектакль ты устраиваешь⁈ — он начал закипать, его лицо побагровело. — Думаешь, я не понимаю твоих фокусов? Хочешь нас измором взять⁈

— Никакого спектакля, — я наконец повернулся к нему, и на моем лице было выражение легкого, искреннего недоумения. — Я сам пришел в заложники. Добровольно. Вот и все.

А теперь — полный разрыв шаблона. Пусть думают, что я сумасшедший. С сумасшедшими опасно связываться.

Арсен и его люди уставились на меня с полным, абсолютным непониманием. Они захватили больницу, взяли заложников, а тут приходит какой-то лекарь и добровольно записывается к ним в плен.

Их мир, построенный на силе и угрозах, только что столкнулся с чем-то абсолютно иррациональным. Они были в тупике.

Арсен растерянно посмотрел на своих людей, стоявших в проходе, потом на тех двоих, кто меня привел. Те в ответ лишь беспомощно пожали плечами.

— Это тот самый, — пробормотал первый бык, которого я вылечил у входа. — Который магию отключил. Одним взглядом.

В глазах Арсена мелькнула тень суеверного страха. Он облизнул внезапно пересохшие губы.

— Ага! Боится! — мысленно прокомментировал Фырк. — Услышал про отключенную магию и сразу штанишки намочил! Дави его, двуногий, дави!

— Ты кто такой ваще? — спросил Арсен, и в его голосе уже не было прежней властности, только плохо скрытое подозрение. — Что тебе здесь нужно?

Он не знает, кто я. Он видит простого лекаря, который каким-то образом нейтрализовал его людей. Отлично. Неопределенность — мой лучший союзник.

— Я тот, кто решает проблемы, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — И, судя по всему, у тебя сейчас очень большая проблема.

— У меня нет проблем! — огрызнулся Арсен, но его неуверенность была почти осязаемой.

— Есть, — я позволил себе легкую, холодную усмешку. — Ты сидишь здесь и не знаешь, что делать. Это называется проблемы. И я могу их решить. Или усугубить.

Арсен молчал, лихорадочно обдумывая мои слова. Он смотрел на меня, пытаясь понять — кто я?

Мой спокойный, ровный ответ повис в густой тишине салона. Он пытается вернуть ситуацию в привычное для него русло: он — начальник, я — подчиненный. Не выйдет. Я не играю по его правилам.

— Слушай, умник, — Арсен наклонился вперед, пытаясь выглядеть угрожающе, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ты цирк тут устраиваешь? Думаешь, я не понимаю? Ты хочешь выторговать что-то? Освобождение своих дружков?

Отлично. Он перешел от угроз к попытке переговоров. Он ищет логику в моих действиях. Значит, я полностью контролирую его мыслительный процесс.

Я молча смотрел на него, не подтверждая и не опровергая его догадку, давая ему еще немного повариться в собственном недоумении. На лице Арсена была написана вся гамма эмоций: злость, страх, растерянность. Он ждал ответа.

— Это вы тут цирк устраиваете, — спокойно парировал я, наконец посмотрев ему прямо в глаза. — А я вам просто подыгрываю. Вы как малые дети — обиделись, что вас не пустили к боссу, и решили показать силу. Взяли заложников, заблокировали больницу. Что дальше? Будете требовать мороженого и качели?

— Мороженого и качели! А-ха-ха! — мысленно хохотнул Фырк. — Двуногий, ты гений! Он его сейчас просто в порошок сотрет!

— Мы дети⁈ — Арсена затрясло от ярости. Он вскочил, ударив кулаком по спинке сиденья. — Мы цирк творим⁈ Да я на уши всю эту больницу поставлю! Я вашу главврачиху заставлю на коленях ползать! Если через двадцать минут она не пустит меня к боссу, я… я…

Он запнулся, не зная, чем именно угрожать. Вот оно. Он пуст. У него нет плана «Б». Он действует на эмоциях, как подросток. Ну а с полицией скорей всего договорисля на определенное время опоздания.

— Мне пациентов жалко, — продолжил он, сев обратно и пытаясь говорить спокойнее. — Они ни в чем не виноваты. Но еще немного, и мое терпение лопнет! И тогда…

А вот это интересно. Он не просто тупой «бык». Он пытается манипулировать, играть в хорошего парня, чтобы сохранить лицо. Горячий, импульсивный, но не совсем потерянный. Можно работать.

Я молча смотрел на него. Я получил всю необходимую информацию о его психологическом состоянии. Я знал его слабые места. Теперь можно было переходить к основной части моего плана.

— Делай что хочешь, — я пожал плечами, демонстрируя полное безразличие к его угрозам. — Можешь хоть штурмом брать больницу. Наши охранники — два пенсионера и студент — тебе точно не помеха, — я, конечно, утрировал, но далеко от истины не был. — Но ты ничего не добьешься. И боссу своему не поможешь. А себе проблем доставишь знатных!

— Почему это? — Арсен сел обратно, прищурившись. Он был заинтригован и напуган.

— Во-первых, полиция все-таки приедет., а потом и Инквизиция. Ты думаешь у господина Мышкина управы на вас не найдется? Тем более в момент эпидемии «стекляшки»? С Владимира приедет уже другая полиция с инквизиторами и вот тогда ты не откупишься… Во-вторых, прямо сейчас ваш главарь умирает, — мой тон был будничным, как у лекаря, констатирующего печальный, но рядовой факт. — А его единственный лечащий лекарь сидит здесь, в твоем фургоне, и спорит с его… заместителем.

Я сделал уничижительный акцент на последнем слове.

Арсен побледнел. Его руки, лежавшие на коленях, мелко задрожали, и тяжелые золотые перстни зазвенели друг о друга. Первый мой аргумент он пропустил мимо ушей. Удивительно! Не мог же он не понимать то что я сказал. Ну или он полный идиот! Тем не менее больше его волновал именно второй…

— Что⁈ Как… как ты смеешь⁈ Босс не может… Он же вчера был…

— Был. А сегодня нет. Осложнения. Бывает.

— Ты врешь!

— Зачем мне врать? — я развел руками. — Мне, по большому счету, все равно, выживет твой босс или нет.

Полная ложь, конечно. Я вложил слишком много сил в эту операцию, чтобы дать ему умереть. Но Арсен этого не знает. Для него я — чужой, холодный лекарь.

— Но в больнице кроме него есть еще триста пациентов. И ты не пускаешь к ним лекарей. Для меня жизнь большинства важнее жизни одного бандита.

— Жестко, двуногий! — присвистнул Фырк. — Прямо в лоб! Он сейчас обделается!

Арсен сидел, полностью раздавленный. Его мир рухнул. Он не только провалил задание, но и мог стать виновником смерти своего босса. Он смотрел на меня с ужасом и растерянностью, не зная, что делать. Я молчал, ожидая его капитуляции.

— Да плевать мне на всё! — Арсен снова вскочил, его лицо исказилось от смеси страха и ярости. — Мы заберем босса! Отвезем в частную клинику! Там его вылечат лучшие лекари!

Частная клиника. Предсказуемо.

Богатые дилетанты всегда думают, что за деньги можно купить здоровье. Они не понимают, что экстренная хирургия — это не гостиничный сервис. Это война. А лучшие солдаты — здесь.

— Во-первых, от транспортировки в его состоянии он умрет еще в машине, — я говорил холодно, методично, как на консилиуме. — Разрыв швов на почке, массивное внутреннее кровотечение, остановка сердца — выбирай, что больше нравится. Он в медикаментозной коме, на вазопрессорах. Любая тряска — и его нестабильная гемодинамика рухнет. Давление упадет до нуля за пять минут.

— Во-вторых, — продолжил я, — знаю я этих лучших лекарей в ваших частных клиниках. Недавно барона фон Штальберга от таких спасал. Чуть не залечили до смерти.

Упоминание аристократической фамилии должно сработать. Для таких, как он, имя барона — это символ власти и денег, которому они верят больше, чем любому лекарю.

— Ты… ты блефуешь! — его голос дрогнул.

— Проверь, — я откинулся на спинку сиденья, демонстрируя полное расслабление. — Забирай его. Вези. Через час будешь организовывать похороны. А я потом лично позабочусь, чтобы вся ваша… организация… знала, что это ты убил своего босса. Потому что не послушал лекаря.

— Нокаут! — мысленно взвыл от восторга Фырк. — Чистый нокаут! Он его не просто победил, он его в асфальт закатал!

Арсен рухнул обратно на сиденье.

Он заметался. В его маленьких глазках боролись эмоции — злость на собственное бессилие, животный страх, растерянность, остатки преданности боссу.

— Что… что ты предлагаешь? — наконец выдавил он. Голос прозвучал сдавленно. Он полностью отдал инициативу.

Сейчас нужно не просто получить то, что мне нужно. Нужно полностью изменить его роль в этой ситуации. Из главаря банды он должен превратиться в напуганного родственника в приемном покое.

— Снимаешь оцепление с больницы. Полностью. Отпускаешь всех заложников. Сам — один, без оружия — идешь в комнату ожидания реанимации. Садишься на стул и ждешь новостей о состоянии босса.

Я не просто нейтрализую его. Я лишаю его всех атрибутов власти — его людей, его оружия. Я вырываю его из его крепости и помещаю в мою. В комнату ожидания, где он будет таким же, как все — беспомошным и зависимым от моего слова.

— Что⁈ Я⁈ Один⁈ — он снова взорвался. Это была агония его эго. — Да ты совсем охренел! Я не…

— Ого, пациент еще дергается! — мысленно прокомментировал Фырк. — Надо добавить анестезии!

— Если уж ты не боишься ни Инквизиции, ни полиции, подумай что в разгар эпидемии «Стекляшки» больнице требуются лекари! — перебил я его, и мой голос резал, как скальпель. — А ты их блокируешь! Люди прямо сейчас умирают в палатах, потому что к ним не может попасть смена! Пока мы тут с тобой меряемся, у кого длиннее!

А теперь — финальный удар. Я сделаю его не просто слабым, а морально ничтожным. Препятствием на пути спасения невинных.

— Я не могу просто так… — его голос сдулся, превратившись в жалкий лепет. — Мои люди… они не поймут…

Он цепляется за последнее. За свой образ босса перед подчиненными. Жалкое зрелище.

Я молча смотрел на него холодным, непроницаемым взглядом. Я не собирался помогать ему сохранить лицо. Я ждал полного и безоговорочного подчинения.

Друзья, спасибо за то что остаетесь с нами! История нашего лекаря продолжается во многом благодаря вам!

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21